Крепко, благодарно прижаливали русского крестьянина, кто ещё помнил Христовы заветы; откусывая от края ржанинки, непременно поминал кормильца, хозяина земли Русской, дивуясь его нравственной крепости. Даже «сердитый» неуступчивый Салтыков-Щедрин помнил о мужике, подарившем жизнь, поклончиво вспоминал кормильца: «Трудно идет его работа, горек добытый кусок, но слова “В поте лица снискивай свой хлеб”, слова никогда ему не читанные, ни от кого не слышанные, по какому-то обидному насильству судьбы так естественно слились со всем его существом, что стали в нем плотью и кровью, стали исходною точкой, средством и целью всего его существования».

Хоть назидание и туманно, написано вразброд, с оттенком превосходства, вразумительный смысл, которому хочется возразить, двоится, куда-то обманчиво ускользает, но излита барином мысль в минуты сердечной смуты, разладицы с чиновным миром, и хотя особенно притягливо жальливой интонацией, но вместе с тем и поверхностно, не выказывает всей сложности крестьянской души, которую барин так и не смог понять; коли невозможно влиться в крестьянскую судьбу всей природою, то и приходится стоять осторонь, как незваный гость. Господни слова о «хлебе насущном» и не надо мужику читать и слышать, ибо они не приправа к жизни его, не назидание, которое надо толковать или носить на шее в ладонке, но само существо бытия, коренные «стулци» его, держащие нацию в самостоянии и в самые тяжкие, невыносимые времена, ибо он, «хрестьянин», оказывается, и был наместником Бога на земле, держателем Его воли: да, «хлеб насущный» есть средство существования, порою и породненный смысл его, но никак не цель, ибо при всей тягости быта русский крестьянин никогда (в отличие от благородного сиятельства) не забывал о Христе, ибо носил Бога в душе, даже во сне не разлучаясь с ним, вот и жило в мужичке неусыпное желание воли. При внешней кротости во взгляде и кажущемся смирении в копорюжнике неукротимо ворочались надежды не только о небесном сладком покое, но и о рае на земле. Два мысленных рая не вносили в душу пахаря никакой разладицы, но давали натуре той крепости, при которой никакие «дьяволи напуски» не страшны. Перемелем, перетрём черта в ступе.

Наезжий служивый и не догадывался, придирчиво примеряясь к облику помора, теребящего шапенку из собачьего меха, какие бури живут в мезенском походнике, вынужденном смирять норов, какие неспокойные чувства толкутся на сердце, навеянные древним церковным уставом, выработанным за века суровой жизни у Ледяного Скифского океана в досюльные времена, куда не может воткнуться и самый изощренный ум. Много пошатались по землям поморяне, много таинственных мест приклонили под московский стяг, и, казалось бы, можно приуспокоиться, погрузиться в тихую размеренную мещанскую жизнь, но рая-то не сыскали, того чуда, которое мерещит перед глазами, а в руки-то не дается. Вот и запели, освобождая душу от гнетеи, слезящимися глазами всматриваясь с крутогорья Малых Бурунов в сторону Матки, где под Полярной звездою крохотной скорлупкою вздымается из Ледяного океана Соловецкая земля, «закладной камень» былого рая.

Эпические строки духовного стиха, выпетые мезенской старухой у младенческой зыбки в запечье, или стариком-помором, потерявшим зубы в зимовку на арктических островах, однажды появились в самом глухом засторонке Руси, где властная рука государства с трудом могла дотянуться до непокорников и призвать к ответу. Это крохотное евангелие, напоминание о путях житейских, и вынянчить и выносить его в груди могло только талантливое сердце простеца-человека, которые вчастую рождалось у Студеного моря. И ничего тут удивительного, что в Беломорье до недавнего времени хранился гигантский эпос русского народного сочинительства – былины, старины, сказания и духовные стихи, молитовки, сказки, наговоры и запуки, предания и легенды…

Ведь выпевал народ свою историю, хранил в памяти многие сотни лет, но в наше дикое безвременье вдруг умолк, даже в застолье за рюмкою хмельного перестал петь, словно ужищем перетянули горло, оглох и онемел и, наверное, навсегда… Так случилось по господней воле, что Мезень и Пинежка – это изначальная русская земля, голос её и дух полузабытых лет, это скромная ладейка, приплавившая русское племя из Арктиды к сиротским берегам нашего обезумевшего времени, это и хранилище древнего правоверия, но это и гроб повапленный, в котором скрылись от равнодушных глаз начала нашего бесконечного кочевья по материкам.

Староверец с младенчества не раз за день слышал и повторял «Отче наш», и эта молитовка впитывалась в каждую волоть мужающего тела и становилась неистребимой отраслью его. Просьба о «хлебе насущном» переливалась в дух и сердце, становилась крепостью души. Но не только ради хлеба насущного (как полагал Салтыков-Щедрин) бился мезенский помор ежедень в смертных морских путях и таёжных путиках, но он видел в этой битве за хлеб насущный продолжение рода своего и будущее русского племени; в житенный каравашек невольно поселялась душа русского скифа, и потому столько почтения и благодарности к «хлебу насущному».

Кормясь от моря, промышленник носил в сердце бесконечную благодарную тягу к земле, отдавая Ледяному океану тело, он душу свою оставлял на родном угоре, в Окладниковой слободке. Для поморского сословия хлеб был не только ествою, но таил в себе религиозные черты, ибо как и человек, хлеб оставался созданием Бога и берег помора для грядущей вечной жизни… Помор с досюльных времен носил в себе знание «Не хлебом единым жив человек». И хотя пластался в изнурительных трудах до гробовой доски, но этого великого смысла не вытрясал из души. Ибо помор был не только великим тружеником, но и мечтательной поэтической натурою. Ведь именно в Помезенье и на Пинежке родина русской былины и сказки… Каждой даже пустяковой вещицы касалась художная рука помора.

При внешней кротости голубенького незамутненного взгляда вдовеющей поморской женки откуда только в трудных обстоятельствах бралась в ней необоримая сила: жилы наливались железом, а сердце упрямым духом жизни; именно северные «казачихи» и взращивали будущих походников, покорителей дальних Сибирей… Наше смирение инородники принимали за покорность; созерцательность – за воловью тупость скотинки, с готовностью подставляющей шею под нож мясника; доброжелательность и гостеприимство – за угодливость. Русские же блюли время как бесконечность, не признавая его границ; вот и ходили легенды, что русские не чувствуют боли и равнодушны к смерти.

Любопытных иноземцев, угодивших к Скифскому океану, удивляла русская натура, этих людей особой выделки и закалки, словно бы явившихся на землю из иных миров, где обычным смертным не живать. Иные, раздумчивые, уже в раннем Средневековье понимали влияние среды на человека, в каких условиях выпекается этот божий «хлебец», можно ли его приручить и поставить в «стойло», или лучше гоститься с ним и взять в соседство. Племена столетиями притирались друг к другу, входили в дружество, брали в свою семью или истирали в труху на самой жесткой терке. Много было в Европе славян, носили они всякие самоназвания, порою с чужого плеча, гордились иль презирали, но сгорели на огне столетий, ушли в дым. А русские славяне– скифы пережили десятки тысяч лет, чтобы на исходе бурных времен создать империю, когда многие народы, неразумно величась, заблудились и иссякли в кочевьях, никому не принеся блага.

Это о поморах писали: «Природа требует от них выносливости без меры, предписывает житейскую мудрость. Русский дает в себе целый заряд напряженности, своеобычную мощь бытия и существования, пламенное сердце, порыв к свободе и независимости».

М. Уоллес отмечал, что «русский крестьянин обладает такой силой выносливости, которая бы сделала честь любому мученику; его способность к продолжительному упорному сопротивлению не имеет ничего подобного среди других классов европейского населения…»

Сама природа ваяет человека, в ней много качеств художника, и если у скульптора почти всё зависит от его таланта и души, глубины замысла, любовного проникновения в существо героя (почтения, уважения, проницательности), то «резец» природы обычно безжалостен, грубо отсекает всё лишнее, а если творческий промысел неуспешен, то отправляет своего неудачливого героя на жальник и скоро забывает в земле сырой у себя за пазухой. Но чтобы создать в помощь жертвенного соработника, требуются годы и века. Мать сыра земля не жалеет усилий, чтобы вырастить сына по своей натуре. «Кто в море не бывал, тот Богу не маливался», «Море строит человека, оно не отпускает, но забирает к себе». Отчитают «упокойника» в зимовьюшке, если смерть от цинги обратала в суровую зиму, прикопают в снегу до весны, а после, чтобы не долбить ямку в граните, отвозят усопшего на карбасе в море и «срывают в воду».

Конечно, сам уклад северян, заповеди не дают промышленнику суетиться, размахивать руками в океане и убиваться по артельщику, стонать и уливаться слезьми, а велят кормщику делать то, что постановлено предками за минувшие века. Порядок на судне и в становье почти военный, все покрутчики во власти кормщика, иначе недалеко и до греха: артель живёт по неписаному уставу; станешь пушить хвост, вздорить, кобениться – товарищи живо обратают, пообрывают «перья». Суровая Арктика не дозволяет выхваляться и форсить на пустом месте… (Всякое, конечно бывало, попадались на промысле и отпетые головушки, кому всё трын-трава, а жизнь-полушка: но подобные разбойники и горлохваты случались в редкость и им не давали круто разгуляться.)

Об особенностях поморской натуры, вглядываясь в образ мезенца и пинежанина, поклончиво и почестно рассуждал путешественник А.Ф. Миддендорф, повязавший свою судьбу с Ледяным океаном: «Чтобы проложить себе путь в глубину Севера, при условиях его природы, пускаясь в путешествие для открытий, надобно иметь на всё готовую сноровку, неистощимую изобретательность на всякие извороты, не только быть в одном лице всем: и знатоком всякой сухопутной езды и всякого рода плавания, и зверобоем, и рыболовом, портным, сапожником, плотником, кузнецом, но и во всех этих ремеслах должно уметь тот час, по первому требованию минуты, взяться за выполнение дела самыми простыми орудиями полудикаря времен первобытных…» Само собой все эти качества с полной силой проявились и в полярных плаваниях русских мореходов.

Русские полярные мореплаватели во многом практически опередили западноевропейских моряков XVI–XVII веков и «достигли выдающихся результатов…».

Сколько жизней было отдано пылким мечтаниям мореходов, потоплено кораблей, сколько страданий перенесли, сколько неизживаемых мук испытали, превозмогая Ледяной океан, сколько мужественных судеб пало жертвою океанской волны, сколько мореходцев уплыли в голомень, не оставя родным и малой весточки, и никто достоверно не может представить, а что же двигало христовенького на страдания, что понуждало отправляться в неизвестность, могильный мрак, в ледяную пустынь с такой обреченностью, похожей на очарованность, на колдовской напуск царицы Арктики, и жить на море с такой неумолимой жертвенностью, – что, братцы мои, только руками разведешь, дивуясь, и жалостливо вздохнешь, переживая за смельчаков, от которых не осталось в миру даже крохотной памятки, благодарного отпечатка, за который бы можно уцепиться.

Сколько ни кричи в Ледяной океан, в эту студеную мрачную мозглеть, как ни взывай, увы… никто из голомени не подаст голоса, из морской пучины никто из ушедших не отзовётся… Океан не возвращает никого, кто доверился ему с потаённым страхом и любовью; на кон ставились не просто зажиток, хлеб насущный, гобина и промысел, но в отчаянье вознося к Господу последние просьбы о спасении души, главного бесценного достояния поморца, он никогда не отказывался от своего намерения, чтобы изменить жизненные пути даже в те мгновения, когда разыгрывалась человеческая трагедия и на кон в тяжких трудах на ледовой пашенке ставилась своя жизнь и судьба домашних, и это соперничество нам невозможно представить.

Действительно в Поморье на Зимнем берегу обитало редкое, героического покроя русское сословие, и ученые, занимаясь происхождением жителей Приполярья, вдруг споткнулись на геноме помора Зимнего Берега, который оказался, наверное, наследником русского скифа, о котором мы только слыхали, но не знали, даже не предполагали его натуры. Но я не собираюсь никого вводить в заблуждение, дескать, жители Зимнего Берега особенный «малый» народ: это безусловно русские люди одного замеса, но какая-то тайная неповторимая особенность затверждена, укоренена в его свойствах, поведенческих качествах и задатках, которые в сущности и отличают эту беспримесную ветвь северян от прочих русских поморов, живших на двенадцати берегах Белого моря. Арктида выносила, вынянчила своё неповторимое дитя, но заронила «подозрение», что в далеком прошлом все русские, что жили под Полярной звездою, были подобной выделки и того образа, каким вспоминают помора Зимней стороны арабские путешественники.

Об этом сословии уважливо писал великий шведский мореходец Норденшельд: «В 16 и 17 столетиях на берегах Белого моря жило много отважных мореплавателей, но среди русских не было своего историка Гаклюйта, и поэтому имена этих моряков и предания об их путешествиях давно уже забыты».

Бытует расхожее мнение, что якобы пришли русские на восток и заняли пустующую Сибирь. Как бы случайно забрели в продуктовую лавку и набили походный сидор за бесценок мясной обрезью. Дескать, встретили «дикари» незваных гостей с распростертыми объятьями, будто ждали пришельцев тысячи лет, и вот, наконец, слава богу Нуме, явились… Так заждались самодины белого человека: мол, гостеньки дорогие, берите в руки тоскующую сибирскую землицу и владейте ею.

Вроде бы сущая правда, ибо такое впечатление создавалось в народе при полной исторической немоте: вот лениво тешился мужик на русской печи в обнимку с чугунком гречишной каши, потом по нужде сполз с лежанки, вылез на заулок, побрел неведомо куда по Канинским болотным сырям, обогнул Колгуев и, нечаянно, сглупа, угодил на Ямал, в неведомую бескрайнюю сибирскую землю, наткнулся на самоедов, жадно порасхватал что плохо лежит и побрел на край света, и вовсе пропал, оставив по себе как туманное напоминание о былых кочевьях лишь странное название «русский». (Это мнение историка Льва Гумилева, сына поэтессы Анны Ахматовой.) Не стоит, наверное, объяснять, сколько тут коварно прикопано скверны и неправды, и под видом ароматной приправы подливают её нам в либеральное кушанье уже сотни лет, чтобы мы, неучи, бродили в потемни… И этот глум мы потчуем, под него «пляшем и поём», строим свою душу и празднуем беса, и всякую искру света из доброго сердца стараемся задуть и заплевать… (Оказывается, братцы мои, русские – крохотное племя – в давние поры сошли на нет. А откуда тогда взялось Русское море, какими чудесами содеялось? Нас уверяют, что у русских варваров до царя Петра не было своего флота, а с каких шишей появилась великая Русская равнина, охватившая половину Европы? И как смотрели британы на эту нечаянную радость? На эти вопросы великие филозопы-искусники, поклонники «золотой куклы», не отвечают.

Не пять месяцев поморы забирались на восток от Груманта до мыса Табин (пролива Аниан, отделяющего Азию от Америки), как уверяют нас слепые и глухие ученые господа, что кормятся из «государевой кухни», а не менее тысячи лет, может быть и куда больше (ведь по-хозяйски не освоились и поныне), и те путики многажды зарастали нежить-травою, чтобы однажды снова всплыть из небытия под сапогом нового землепроходца. Падали угрюмые елинники, изживая свой век в чащиннике, тонули в комариных воргах полузабытые волока, скрывая старинные тропы и засеки, вроде бы навсегда исчезало в суземах былое присутствие человека, навечно пропадали племена и народы на лукоморье Ледяного океана; в своё время и в свой срок прибирала мать сыра земля беспокойных неуживчивых детей. И белокурый голубоглазый народ лукоморцы («сыртя»), что занимал берега северных морей от Колы до Индигирки, чудь белоглазая и черноглазая, скифы, печёра, инды и ганги, те оседлые ремесленники и мореходцы, что ковали бронзу и серебро, ваяли мелкую пластику, звериный мир и своих кумиров, ходили по Ледяному океану за зверем на лодках из рыбьей кожи и китовых рёбер, плавали за морским зверем, сами ростом мелкие, как подростки: может быть, лукоморцы ещё застали мамонтов, пасли на заливных соленых наволоках стада этих послушных гигантов, ибо исполинские существа тогда во множестве обитали на северах, пока-то горы мяса погрузились в матерую землю, но бивни со временем выперли из сказочного забвения на белый свет и невольно обнаружились нам свидетельством их прошлого обитания у Ледяного океана. Когда самодины, чукчи и юкагиры, ханты и манси спустились с Алтая к Великому Ледяному океану, – на Ямале и Таймыре уже многие века обитали лукоморцы, скифы и чудь, и когда русские в начале Христовых времен направились в страну гангов – это был не пустой дикий край, а земля, уставленная городами и селитьбами, заселенная близкою роднею, пришедшей под Полярную звезду на тысячи лет ранее наших предков…

«Сапоги дорогу знают», – отвечают отчаянные русские ходоки, если их спрашивают о грядущих путях.

Пантелей Пянда, уроженец Подвинья, в 1618 году прибыл в Мангазею; через год редкой отваги поморец отправился в Норильские горы, куда до него никто не хаживал, отыскал там серебро, организовал поход на дальнюю реку Емеэнэ (Лену), чтобы обложить чужеземцев ясаком. О Пянде никаких сообщений не осталось, кроме этих кратких записей. Но для семнадцатого века это был человек выдающийся, страстной, волевой натуры, кряжистый, дородний видом, истинный груманланин, хотя и родился не у Белого моря, а в глухой тайболе на крохотной речушке Пянде, притоке Вычегды. Какой душевный распах и очарованную душу надо было иметь человеку, чтобы наслушавшись калик перехожих и стариков из Соли Вычегодской, вдруг из умирающей деревнюшки в пять «дымов» скинуться в неведомую даль. Таким отчаюгам, презирающим смерть, Господь частенько мостит дороги. О серебре в горах за Енисеем он, наверное, знал не понаслышке. Такое впечатление, что к этим открытым залежам привел Пянду какой-то знаткой промышленник из чуди белоглазой иль лукоморцев, уже исчезающего племени (сирте). Нам сложно гадать. Но серебра Пянда накопал изрядно и на эту дороговь, продав в Туруханском остроге, сшил несколько кочей, собрал сорок «гулящих» поморских ребятишек и в 1620 году покинул острог вверх по Нижней Тунгуске. Землеходец каких поискать затолкался на шестах и лямках в те земли, куда до него из русских никто не хаживал, – так сообщают историки. Может, и молчат архивы, и минувшие деяния навсегда схоронились от нашего любопытства. Но тут сразу возникает множество неясностей, которые в этом материале коротко не объяснить. Открыв кратчайший переход, через Чечуйский волок вышли на Лену, срубили становье, сшили легкие лодки и, перезимовав, после ледохода поднялись вверх по великой реке на 2400 верст и, оставив суда, отправились бурятскими степями на запад до Ангары. Здесь снова сшили лодки и по Ангаре сплыли 1400 верст по течению, доказав в том походе, что Ангара и Верхняя Тунгуска – это одна река. Только в 1624 году ватага Пянды вернулась на Енисей, преодолев дорогу в восемь тысяч вёрст. (В посёлке Витим Пантелею Пянде стоит бронзовый памятник.)

Годами ранее по Южному Таймыру бродил с ватагою «гулящих» великий мезенский помор прозвищем Волк; не имея ни карт, ни наставлений, ни продовольственных магазей, ни зимовий, ни становий, но лишь воодушевление, веру в Бога и тайное наущение, какими-то чудными путями насланное ему для удачного предприятия, он не только собрал с самодинов ясак, но и зарубил на реке Кете, притоке Енисея, первый острожек, оставил за стенами часть ватаги и побрел встречь солнцу, открыл волока на Яну и Лену и за три года пути в три тысячи верст средь диких племен чухчей и юкагиров, энцев и якутов принял огромную землю под московского царя. Но я думаю, что поход мезенского Волка в тамошнюю глушь – это не начало истории Таймыра, но лишь до сих пор не прописанная страница русской судьбы, у которой мы так и не отыскали первых, изначальных глав, так глубоко затерялась и, увы, наверное, навсегда пропала сибирская драматическая глава русской истории…

Конечно, мои рассуждения можно принимать за мифологию, ведь этих фактов не обнаружить в летописях, древних списках; но так же, как мы не можем прочитать ни одного послания из уст самого Господа, но каждое слово Его, запечатленное апостолами, звучит и поныне, как громовое отражение из райских палестин во все окраины мира, и православное сознание верит им, принимает божьи откровения за неопровержимую истину…

Я уже сообщал в первой книге «Груманланы» о невообразимых тягостях, что терпели «гулящие люди» в сибирских походах, ведь в казачьих отрядах, открывающих новую землицу, на каждые пятьдесят военных приходилось полторы сотни отчаянной деревенской вольницы с Мезенской волости, привыкшей с четырнадцати лет плавать в Ледяном Скифском Океане. Это пространство (Ледовитый океан, тайга-тайбола, тундры и реки) и выделывало особого сорта людей: мужественных, отчаянных, порою бесшабашных, переносящих нужу и стужу, цингу, безвременную смерть, подстерегавшую в каждое мгновение. Это было племя воинов. Многие из них в семнадцатом веке поверстались в казаки, но родина-то их осталась на Мезени.

Семен Иванович Дежнев, уроженец из деревушки Осиновской Волокопинежской волости, что в шестидесяти верстах от Мезени, жаловался государю Алексею Михайловичу в челобитье, написанном дьячком, на свою тяжкую несносимую жизнь: «Встречь солнцу идучи, я пошед из Енисейского острогу служить тебе, великому государю, всякие твои государевы службы и твой государев ясак збирал на великой реке Лене и по иным дальним сторонним рекам в новых местах – на Яне, и на Оемоконе, и на Индигирке, и на Алазейке, и на Ковыме, и на Анадыре реках без твоего государева денежного и хлебного жалования, свои подьёмы. И будучи на твоих государевых службах в те многие годы всякую нужу и бедность терпел, и сосновую и лиственную кору ел, и всякую скверну принимал двадцать один год, тринадцать раз был ранен на боях и три раза тяжело…»

Сухие строки отписок не передают всю отчаянность походной жизни вдалеке от отчего дома. Кто-то, наскитавшись, вернулся под родную крышу с пустыми руками, так и не нажив живота: и чтобы завести семью, надо было заново идти в покрут на зверобойку за жалкой копейкою; кто-то сгинул в чужих краях не вем где, и родные уже отчаялись когда-нибудь увидеть сына и мужа. Иные обсемеились по берегам великих сибирских рек, сменив парусный коч на соху: открылась им жирная земля, неохватная взгляду, а воли – как в Студеном океане, и Сибирь стала новой родиной. По Индигирке, Колыме, Енисею, Оби в Забайкалье выросли мезенские деревни…

Бесхлебица гнала поморцев на восток, но неистовый царь Петр заворачивал их обратно, не слыша жалостных молений на несносимую нужду. Над Россией вспыхивали первые гари, неистовый русский император загонял своих подданных в костер…

Крестьянка из Соли Вычегодской шлет писёмко в Якутию Константину Красильникову, чудом сохранившееся, из семнадцатого века дошедшее до нас:

«От матери твоей Настасьи к сыну моему Константину Ивановичу благословение и поклон, – пишет неведомый дьячок в съезжей избе. – Буди на тебя, сын мой, моё материнское благословение до века в сем веке и в будущем. Я божией милостью у Соли Вычегодской у зятя своего Ивана и дочери Огрофены на подворье до воли божьей жива, а впереди тою же Спасова воля.

А жена твоя Марья, дал Бог здоровья, живет у Соли Вычегодской со мною вместе да сын твой Петруша. Да Бог тебя судит, что ты меня, матерь, позабыл и кинул на старость, ко мне по сё время не приедешь.

И ныне, чадо моё, помилуй меня, утоли мои материны по тебе слёзы, беспрестанно по тебе горькими слезами на старость плачу, на жену твою и на сына твоего смотря.

Послушай, Константин Иванович, меня, матерь свою, и не презри моего моления. И буде меня не послушаешь и материно моление презришь и сам не будешь, и меня, и жену свою покинешь, и тебя, сын мой, за твои ко мне непослушания не будет милость божия и моё материнское благословение.

А сын твой полумужик, бог дал ему разум, а промыслу никакому учить некому».

Волею случая «гулящий» парень Семейко Дежнев вдруг оказался в казачьем войске и вписался в героическую русскую историю. В 1630 году из вольных людей Тотьмы, Великого Устюга, Вологды, Соли Вычегодской, Пинеги, Печоры и Мезени набрали для службы в казаках 500 молодых парней, кто не тянул на земле тягло, не имел пашни и семьи, но был сам себе хозяин. 150 «отбойных ребятишек – самому черту ровня» (среди них и был Дежнев) отправили через мезенский волок на реку Обь в Мангазею, через три года на кочах отвезли в Тобольск, а оттуда в Енисейск. В 1636 году они оказались в отряде енисейских казаков под началом мезенца Посника Иванова (Губаря). Так десятки поморов-покрутчиков отвязались от Скифского океана и, сунув голову в служебную лямку, стали тянуть трудную долю свою до конца жизни, где каждого в свой черед и нашла героическая смерть: были они вольные груманланы, а стали царскими служивыми за клятвою и крестным целованием… А мы, не зная народной жизни Средневековья, думаем, что Сибирь забирали за себя донские и кубанские казаки, те самые, что норовили поднять Русь на дыбы при Алексее Михайловиче, Петре Первом и Екатерине Второй.

Но то были казаки южных, пылких кровей, а Сибирь воевали под московский трон горячие, но не менее отважные их братья, – рассудительные русские казаки-скифы Ледяного океана… И пели они не боевые песни, а величальные, духовные, былины и притчи, сказы и сказания в зимовьях и на зверином разбое, на охотничьих путях и промысловых станах на берегу океана, когда глухая ночь на шесть месяцев плотно обнимала Грумант и Матку. Вот в эти грустные темные часы, когда в двери зимовейки скреблись, приступая к мужикам, двенадцать иродовых девок-цинготниц, и раздавалась протягливая песнь старого певуна-былинщика, ждущего на промысле подобной минуты, чтобы сердце артельщика отпустила внезапная гнетея. Да что там, братцы мои, вести пустяшные байки, коли уже, никогда не представить и на мгновение, как живали наши предки. И даже моя художная рука тут вздрогнула и застыла. А то ли пишу?

…А былинщик вдруг зачастит мезенскую ходовую песню и невольно возвеселит становье, и покрутчики подхватят, подбивая в пол кожаными отопками:

Дурно чадит сальница день-деньской, на улицу не сунуть носа, унесёт в гранитные щельи, сдует в океан, забьет с головою в снег; уже неделю сотрясает стену зимовья пурга, заметая охотничью избу под самую дымницу, в печуре вспыхивает под порывом ветра тщедушный лоскуток пламени (прижаливают артельщики дровишек), и так истошно плачет в трубе унывный голос злой вопленницы старухи-цинги, вестницы смерть. А надо парням шевелиться, упорно вести заделье, ведь только через два месяца приподымется над океаном первое «солнушко» и на всё лето уйдет тьма… Слава, братцы, баюнку-былинщику с Мезени и Кулоя, доброго ему здоровья на многие леты, что тешит, милосердный, замрелую поморскую душу покрутчика и не дает пасть бедному зверобою в кручину.

По рассказам зверобоев Зимней Золотицы, писала поэму о соседях-зверобоях бобылка с Зимней стороны сказительница Марфа Крюкова, которую я уже не застал в живых, когда приехал в её деревню:

Вот такой бедовый народец с Мезени и Пинеги и собирала Москва в казачье войско, с этими «гулящими» и воевал Сибирь атаман Ермак Тимофеевич.

Мезенец Волк, наверное, не случайно носил такое грозное прозвище. Фамилию унесло временем, а прозвище в народе осталось и угодило в русскую историю, ибо много героических дел совершил отважный поморец, «гуляя» по Сибирям. Он был, наверное, из той породы русских скифов, что ни дьявола, ни старухи-цинги не боялись, такой отважной закваски человек, что самой смерти мог плюнуть в лицо. Осталось тайной в каких дебрях он встретил последние дни…

Русский писатель, замечательный историк Сергей Марков с восторгом вспоминал Волка и предлагал включить его имя в помянник самых выдающихся землепроходцев, рядом с Дежнёвым, и очень сожалел, что имя мезенца Волка выпало из национального всеобщего почитания. Мезенец Волк, наверное в Бырранг, землю злых духов, необитаемую страну мертвых, не забродил с ватагою, а нарыл серебра с южного краю гор – это циклопическое нагромождение черного камня, посреди красно-рыжей тундры длиною в тысячу сто верст. Краски восхитительные при всей напряженной драматичности пейзажа, в котором, несмотря на красоту природы, любая жизнь была невозможна. Тут не только безлюдно на тысячу вёрст от Енисейского залива до моря Лаптевых на востоке, но и на сто пятьдесят вёрст к югу царствуют злые духи, и сам Господь отступил к Туруханску, где мезенские охотники заложили становье в 1600 году в одно время с Обской Мангазеей. Первую избу будущего Туруханска заложил мезенец Волк, когда шел с Енисея на Лену через Оленёк и Яну. На Бырранге не обитают звери, не летают птицы, не гнездятся чайки, лишь столетиями воскуряет дыхание бездна, не гаснут залежи каменного угля, и в долгую полярную ночь эти вспыхивающие языки злого пламени напоминают багровые глаза бессонных демонов; смешиваясь со свинцом, оловом, медью и серебром, работники ада создают смертельно ядовитую смесь. Если возжигая церковный ладан, человек получает сладкое томление души, то «благовония» гор Бырранга, возносящиеся в небеса, несут гибельный дух.

В глубь Таймыра никто не заходил, старались миновать стороною, чтобы не будить «страну мертвых». Так и жил замкнуто и полузабыто самый край русской державы тысячи лет со времен вулканических бурь, когда со дна Мирового океана поднимались грозные идолы, не в силах разомкнуть взгляда. В одно время с Таймыром вспучились аспидно-черные горные отроги Груманта, Матки (Новой Земли) и Урала: сам вид каменных круч, эта враждебная неласковость и угроза постоянно напоминали, что они дети одного материнского лона, и несут общее содержание пород, богатых рудами, словно бы Господь и создавал их для русского скифа, одаренного талантами, склонного к промыслам и ремеслам. Чудины и лукоморцы, наверное, испугались Бырранга и утешились богатой медью Усть-Цильмы и Печоры, добыли в тамошних раскопах миллионы пудов медной руды и олова и отвезли художникам Греции и Венеции.

Сам вид Бырранга, прекрасный и трагический, повергал пришлого человека в ужас, клонил к земле, напоминал ему, сколь мал он и ничтожен, жалкий червь, даже энци и юкагиры, пришедшие на полуостров с Алтая, так и не осмелились пройти через Бырранг к Ледяному океану, словно бы утопили ключи от сундука с сокровищами в бурных водах скифского океана. Сотни лет остерегались самодины навещать дикие угодья, напоминавшие им давно усопших предков, вдруг восставшх из адовых теснин. Даже порожистые прозрачные реки и богатые травою наволоки и рыбное озеро Таймыр не могли соблазнить кочующих самодинов. Легенды уверяют, что вдоль берега океана стояли монгольские почтовые станы, где держали громадных ездовых собак величиною с теленка и восемнадцать псов, запряженных цугом, везли на нартах служивых и послов, попадающих на реку Лену, а оттуда на Байкал и в Монголию к великому отцу народов Чингисхану.

В 1735 году через Таймыр проходил отряд Великой Северной экспедиции, которую возглавлял Василий Прончищев. Под его командою было много мезенцев. Прончищев исследовал побережье океана от устья Лены до устья Енисея. Этими путями хаживали мезенские и пинежские поморы более двухсот лет, а если заглянуть в сумерки истории, то можно погрузиться в далекую древность, в те времена, когда к Ледяному океану прикочевали русские скифы: по лайдам бродили стада мамонтов и промышляли оленей саблезубые тигры. В моих рассуждениях нет ни капли фантастики; просто наш убогий скособочившийся ум никак не может залучить и пленить за жилистый хвостик убийственные факты из того времени и оживить их. Ах… эта заморная мамонтова кость, будь она неладна, сидела бы в ледяной мгле и не лезла наружу. Ухватила русских поселенцев пятнадцатого века прямо за пяту и заставила течь историческое время по другим часам. Теперь из бивней мамонтов точат биллиардные шары, а матерые леса, что стояли по лукоморью, превратились в нефть, из которой гонят бензин. Но стоит вернуться к Василию Прончищеву. 30 августа 1736 года у зимовья на реке Оленёк он сломал большую берцовую кость, и так неудачно, что вскоре скончался. В походе служила его жена Татьяна, и по смерти мужа она возглавила экспедицию. Но пережила Василия всего на 14 дней. Их похоронили рядом в устье реки Оленёк. В 1914 году члены экспедиции Вилькицкого назвали эту бухту в честь Татьяны Прончищевой… Гранитная какафония Бырранга, этот каменный хаос, не манил к себе поморов-промышленников: сунув нос в первый же распадок, они спешили прочь из ужасной земли, вставшей на дыбы, как уросливая лошадь: но таких непослушных жеребцов вздернулись тысячи, и каждый вздыбленный конь не слушался пришлеца, но пытался сронить с седла к подножию горы. Такая, наверное, мысль невольно путала дорогу охотнику. И если какая-то беда случалась со зверобоем в море и его выкидывало на берег, то редкий путник пытался спрямить дорогу через Таймыр, и потому затерявшуюся ватагу никто и не искал на Бырранге у сатаны в гостях.

В конце семнадцатого века из устья Енисея вышел с отрядом служивых людей на Восток промышленник Толстоухов по прозвищу Толстое Ухо, выходец из древних дворянских родов. На свои деньги сшил три коча и решил спрямить путь, плыть на Лену морем, вдоль берега Таймыра, хотя этой дорогой никто не хаживал до Толстоухова и о том не толковали. В последние двести лет в Скифском океане резко похолодало, и на мезенскую сторону навалилась стужа. (Морозные зимы я ещё застал в детстве: перепадало под минус сорок и ниже, да ветер хиус, да завальные снега… Такая погода нынче уже не прижимает.) Полуостров Таймыр, казалось бы, вечно пустующая земля, на которую самим Господом наложена таинственная печать ужаса, некая забытая страна, терра Инкогнита, зачурованная, заколдованная, сказочная, стихия, навевающая страхи, «владения мертвых». И к ней близко не подходи, и все старания русских мореходцев обогнуть Ледяной нос кончались крушением: вдруг налетит разбойный ветер и корабль выкинет на берег, иль зажмет льдами, а экипаж вместе с обломками судна затянет в ледяную прорву. Подойдут мореходы к Таймыру, и если нет ветра-противняка, ветра в зубы, то иль льды зажмут, иль попадет под днище невесть откуда взявшаяся каменная корожка и заберет в плен, и если есть возможность, то мужики вагами вздымают судёнко на торосящийся лёд и спешно разгружают походное артельное хозяйство на берег, тянут в сухое место и обреченно смотрят с «костяного» угора на свой коч, как обреченно погружается он в пучину вместе с нажитком.

Может, три столетия назад при великом князе Иване Калите, иль ранее того, ещё при Андрее Первозванном, жили по берегам Скифского океана те счастливчики, что в одно лето ходили водою от реки Мезени до Лены… Но, увы, даже слухов от них не осталось, и всякий след стерся.

Многие ученые и поныне отчего-то полагают, что лихими морскими волками в древности якобы были новгородцы… Да нет, кишка тонка; они, воинственные кочевники, бродили сухопутьем в Запечерье и в Двинские земли, а плавать по океану не решались. Только дважды владыка новгородский Василий снаряжал людей плыть до Печоры мимо норвегов. Суда дошли до огромного неведомого острова (Матки) и, не зная, что это за таинственная скалистая земля, с шапками снега на вершинах, один раз высадились с сомы, попытались взобраться на гору, но, напуганные полярным сиянием, скорее вернулись на корабль и с великими бедами вернулись в свой Новгород, рассказав архиепископу о виденном ими необыкновенном свете, льющемся цветными потоками с неба. Так новгородский владыка Василий в тринадцатом веке впервые узнал о северном сиянии и поведал об этом чуде всему миру, описав путешествие новгородцев в книге. Из этого похода вернулась лишь одна сома, другая утонула от разбойного ветра.

В семнадцатом веке мезенские и пинежские поморы часто ходили на Лену средним путём от Енисея до Нижней Тунгуски, дорогою груманланина Пянды через волока и каменные гольцы. От её истоков переваливались вместе с грузами на реку Лену, перетаскивали кочи, а спустившись до океана, иные мезенские смельчаки сворачивали к востоку, до Индигирки и Колымы, другие правили за ясаком на запад, к Оленьке и Анабаре, и, обложив податью ламутов, самоядь и юкагиров, возвращались морем обратно к воеводской избе, что стояла вверх по Лене за тысячу вёрст. А вот лукоморье от Анабары до Енисея, где гранитной стеною встречала Барраига – «страна мертвых», было безнадзорным, неуступчивым для торговцев, промышленников и государевых слуг.

В 1878 году швед Норденшельд под норвежским флагом впервые в полярной истории обогнул полуостров Таймыр. Знаменитый мореплаватель представлял трудность похода, готовился к нему, сознавая важность предприятия, изучал русские карты, встречался с поморами, брал у них свидетельства о нравах океана, как готовиться к зимовке, читал труды Ломоносова, путевые записки морских экспедиций, много лет посвятивших Арктике, свидетельства доносчиков и шпионов, во множестве болтающихся по северам после Смутного времени, плутовски проникающих в каждую прорешку русской нескладицы, чтобы улучить легкого прибытку. Ведь вся окаянная дорога от Канина до мыса Табина (Семена Дежнева) к тому времени уже была выложена русскими мореходами на географические карты.

И когда шведу Норденшельду удалось обогнуть Таймыр без зимовки, он испытал неведомое до сей поры счастие и небывалую сердечную радость. Норденшельд писал: «Вся обширная часть океана, простиравшаяся на девяносто градусов долготы от устья Енисея мимо Челюскина мыса, за исключением береговых объездов, никогда ещё не была проходима ни одним кораблем, не носила на своих волнах ни одного корабля». Дойдя до залива Челюскина, он взволнованно воскликнул: «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий! Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света».

Понятна радость знаменитого европейца, но Норденшельд ничего нового не открыл, ничего не добавил к истории Арктики, ничего дельного не совершил, диких берегов не осваивал, острогов, выселок и слобод не ставил, кормные – охотничьи угодья не искал, к землице для пахоты не приценивался, к будущему житью племени не приглядывался, каково будет народу, если захочет тут бытовать, но лишь достиг зачурованного места, куда не ступала нога человека (так полагал путешественник), о котором много лет мечтал, но куда русские руки не доходили, знать время ещё не пришло. Но похвальной славы Норденшельд добавил для своей достойной фамилии изрядно и, к своей чести, на русское племя ни одного облыжного дурного слова не кинул, ибо со своей практики представлял, сколько мучительных трудов пришлось положить русскому человеку, чтобы достичь востока Сибири и водрузить над ним своё православное знамя.

К тому 1878 году, великому для шведского вездеходца, поморы, не имея особой обслуги, снаряжения, баз снабжения, станов и становищ, школ, больниц, денежных сундуков, банковского капиталу, вездесущих евреев – менял-процентщиков и поддержки властей, на утлых кочах, сшитых вересовым вичьем и деревянными гвоздями-нагелями, с ровдужными парусами из оленьей кожи, за пятьсот лет освоили и покорили в труднейших испытаниях огромный азиатский материк и заставили его служить России верой и правдой. И в этих трудах есть громадный, замечательно исполненный урок мезенских груманланов: и пусть былые успехи поморов ныне преданы забвению, и редко кто помянет их заслуги и героическую службу в казачьих ратях, а их подвигами пользуются зачастую мошенники и выжиги, мелкие меркантильные подельники, складывая уворованную казенную деньгу в свою зепь; но что нам, русским, похваляться и считаться поклонами, если мы родовою памятью знаем, что в московский денежный скоп приложены, может, главные (для того смутного времени) спасительные поморские рубли. Мезень изрядно потрудилась в Средние века, не жалея своей горбины; приклонив под Москву Сибирь, тем самым помогла осилить немецкого изверга в 1941… Хорошо, если Москва будет помнить и почитать заслуги поморов: но и поныне черпая богатств из мезенских угодий, она не спешит облегчить несносимую жизнь северян.

Какими путями поморы двигались на восток, тех следов уже нет, тех путиков и волоков, засек, троп через гольцы, тайболы, диких урочищ, гатей и переправ, зимовий и кушных изобок: переброды и перетяги, зимовья и сиротские хижи, всё погрязло в чищере и нежить-траве, пропало всякое напоминание о русских кочевьях.

Но когда Норденшельд, гордый своей удалью и удачей, проплывал мимо Таймыра к Лене, он ещё не представлял, что по всему лукоморью от Анабары до Индигирки уже столетия вольно обитают русские «пионеры», и не только гулящие московиты, сезонные промышленники и рыбаки, но оседлые, предприимчивые мезенцы и пинежане, печоряне и пермяки, – самая соль Русской земли, хозяева тамошних угодий с женами и детишками. Проживают свой круг жизни в заимках и зимовьюшках, вдали от мирской суеты, «и никто им не указ». У каждой виски, у истока речушки, и озерца, спряталась от лихого постороннего взгляда, схоронилась пригорблая невзрачная серая изобка в три окна, без всякой украсы-басы, похожая на морской валун-одинец, срубленная из плавника; тут же, под угором, морской карбасишко, всегда готовый к походу: если был на задах травяной наволочек с заливной соленой травою, то бродит скотинешка – лошадь и корова; свернувшись калачом у уреза реки, стережет дворище чутьистая зверная лайка, поглядывая «в один глаз» на заворот порожистой реки – не попадает ли мимо водою к морю кто чужой; над крышей вьётся печной дымок; полощет белье жёнка, заткнув подол косоклинного сарафана за поясок; седой дед-хозяин перетряхивает сети, развешивает на вешала; старая большуха перебирает морошку из пестеря в берестяный туес; в угоре сутулится кудлатый кургузый мужичонка в бахилах с долгими голенищами по рассохи, с поясной бородою вехтем, с коричневым заветренным лицом, одной рукою равнодушно отмахивается от злого гнуса, всматриваясь в излучину (не несёт ли кого сверху леший, вроде бы оттуда послышались голоса), другой прижимая к себе сынишку, размышляя, браться ли за оружие или споро пускаться в бега, в тундру за обмысок, принакрытый березовой ерою, если беда уже рядом. Ведь многие на дальних сибирских зимовьях были из староверов, в давние лета бежали от столичного гнета и антихриста, засевшего в православной церкви, через которого в семнадцатом веке случилась беда, и пришлось бить новые дороги на восток. Вот так и текла веками русская жизнь близ Таймыра от реки Анабары до Анадыри, а Нордельшельд её и не заметил… Да что там великий швед, если московская власть столетиями не подозревала о русских таинственных сидельцах на востоке и не могла обложить их налогою. Поморам, потерянным и забытым в столице, не надо было искать рая, они жили в раю (как им казалось), но он – этот благословенный рай – доставался через вековечный тяжкий труд от рождения до смерти.

Острова Фаддея были названы в честь святого – доброго хранителя всех плавающих по морям-океанам. Это крохотная безнадзорная покинутая Богом забытая земля к востоку от пролива Вилькицкого, куда из веку никто не хаживал, и даже местные кочевые самодины, ламуты и юкагиры говорили шепотом о каменных горах Таймыра – владениях сатаны. Терпящие беду неизвестные путешественники, случайно угодившие на Фаддея, в надежде спастись, выбраться из ледяного капкана, так и не сумели «перетереть беду», пропали в темени веков, не оставив по себе никакой весточки. Три крохотных островка, скалистых, едва принакрытых тощеватой тундрой, ни зверя на них, ни птицы, лишь камень-плитняк и сугробы из гальки, которые раскидывает по островам Фаддея злой ветер-полуночник, да перекатываются по «няше» солёные морские волны, отороченные белыми водяными воротниками.

…Кто были эти люди, из каких краев? Что за нужда погнала их в гибельные углы? Иль бежали от погони, боясь враждебных людей, иль натворили зла «на Матёрой земле», и от суда и страшной мести пришлось прятаться? Иль то были поморы-староверы, убежавшие от московского антихриста, искавшие скрытню, чтобы в глухом углу поставить кельи? Иль плыли прожиточные торговцы, скупщики черного соболя и голубого песца? Но одно верно, тобольский воевода Головин команды на этот поход не давал, и целовальника, и казачьего атамана не спосылывал, и воинскому начальнику наказа не давал, – если действительно при Головине уходили с Оби эти промышленники; никаких записей в таможенных книгах Тобольска, Мангазеи, Пустозерска и Мезени не нашлось. А может, плохо искали в московских архивах?

…Появились за Таймыром христовенькие из ниоткуда, обогнули ледяной мыс Челюскина на коче, самую северную точку в Арктике – и пропали в никуда… Но трагедия настигла, наверное, в августе, когда ещё не стемнилось и до полярной ночи оставался месяц. Неожиданно повернул ветер в зубы с полуночи, кочи не стало пути, его сбило в берег, судно омелилось, село на каменную корожку и его стало запрокидывать штормовой волною на бок, мачта лопнула, и ровдужный парус опрокинулся на воду, креня кочу. Мачту срубили, команда стала шеститься к островам. Кормщик был «знаткой», изестный на Мезени морской бывалец, иначе бы не поперся вокруг Таймыра, где понатыкано в океане корг и корожек, сувоев, мелей, бакланов и песчаных перемелий. Наверное, известного поморского колена старикан, ходил на Грумант и Матку, плавал по Оби и Енисею, подымался до Иртыша, имел лоцию и еще дедовы записи морских ловушек, ветров и течений от Енисейской губы до Анабары, человек не робкого десятка: «тюха и байбак» не подался бы в чужую, нехоженую сторону, на гиблый промысел на Лену, прямоходкой мимо Таймыра, «земли мертвых», куда, по рассказам бывалых старых поморов, редко кто насмеливался плыть в последние времена, когда шибко засуровила, закрутила погода, не давая спуска… Много поморов ушло на восток, записались в казаки, чтобы спроворить на семью хоть какую-то копейку; но по разговорам, все промышленники от Мангазеи поднимались по Оби, на Нижнюю Тунгуску, а оттуда волоками на великую Лену, по ней спускались до Ледяного океана…

Прежние пути вдоль морей за двести лет подзабылись, многое сменилось в природе, да и вешки, и затеси, обетные кресты поиструхли, погрузились в землю, не на что стало опираться кормщику в дороге. Почитай, на два века напустились на Поморье жуткие холода, природа печально сникла и пожухла; круглое лето то зябели, то замоки, паморока, гибельные туманы, солнце пропало за горизонтом и не «кажет» глаз – одна тоска: зимою морозы под пятьдесят, по океану плавают гигантские торосы, «ледяные дворцы и соборы» не дают ходу морякам. Затонули сотни кочей и лодий, погибли тысячи покрутчиков-зверобоев и рыбаков, деревни запустошились, погрузились во мрак и ужас голодный смерти…

Главный остров Фаддея (один из трёх) чуть больше четырех квадратных верст. Прибегища команда не выбирала. Пристали там, куда приневолила судьба, прижал порыв ветра. Сейчас нам трудно что-нибудь обьяснить в трагедии, понять замысел хозяина и поведение кормщика, от которого зависела судьба покрута. Наверное, как полагалось на зверобойке, на коче было два морских карбаса, а может, и пять, и когда коч сбило на перемелье, посудину стало резко кренить. Якорь потеряли, видимо оборвали «шейму» (якорный трос), когда лавировали у Ледяного носа (мыс Челюскина), пытаясь его обойти, зацепиться в шторм за каменистую коргу, и с того часа отдались воле ветровой «боры». Побережник резко сменил на полуночник, затрещали нашвы, покатились бочки с морошкой и молоком-ставкой, подводной гранитной перемелью пробило днище. бортовые тесины, сшитые вересовой вицей и деревянными нагелями (гвоздями), разошлись, и в эту прореху, которую уже ничем не заткнуть, поплыли в море рогозные кули с солью и житней мукою… стёгна соленой говядины, ушаты с рыбою, связки юколы – всё пропитаньице и походный скарб, что взяла артель в дальний путь, на что можно было опереться в крайнюю минуту.

Из снаряжения и менового товара, наверное, было на судне многое, что обычно берут поморы-промышленники с собою, отправляясь в Сибирь. (Я уже перечислял сборы на промысел в первой книге о груманланах.) Мужики, что успели, «варзаясь» по пояс в студеной воде, вытаскали на неведомый островок, скидали в промысловые карбаса.

Лишь кто бывал в подобных обстоятельствах, поймет немилостивую беду, в которой оказались промышленные люди в Ледяном океане, когда на тысячи верст лукоморья ни одной живой души. Хотя сердцем и были готовы к испытаниям, но смерть обычно поджидает, когда её не ждут.

На следы древнего крушения на островах Фаддея и на становье в заливе Симса гидрографы наткнулись в 1940 году совсем случайно и начались гадания на кофейной гуще, откуда и куда шли несчастные, оказавшись в самом сердце Арктики у полуострова Таймыр в какие годы случилась беда и какая нелегкая занесла их на каменный пуп, покрытый чахлой тундрой; на восток попадали христовенькие, или в запад? Откуда взялось столько денег и пушнины, всякой дорогови, украшений, одежды, мехов, богатого платья, иностранных портищ, английских сукон, которые на востоке в подъясачных землях юкагиров, ламутов и якутов некому было бы сбыть, – вещи ценные, видимо, людей прожиточных, а может, и знатного роду? Все ученые, что разбирались в редкой находке, сошлись на том, что походники плыли вдоль Таймыра в начале семнадцатого века, на триста лет раньше шведа Норденшельда, – для исторической науки открытие ошеломляющее.

Неразрешимых вопросов возникло множество, и объяснить их так и не смогли. Если двигались на восток промышленники Мангазеи, откуда столько пушнины оказалось на коче? Сами промыслили иль взяли ясаком у самодинов Енисея? Песец в ту пору ещё мало занимал поморов-охотников и купцов, а соболь водился южнее диких отрогов Быррагана и спускаться к берегам океана, где бродили лишь стада диких оленей и семьи ошкуев, не было нужды. Но если попадали на запад от Лены мимо Таймыра, зачем тащиться с риском потерять в океане не только свою голову, но и меховую казну от якутских подъясачных. В Мангазее соболей огромные сборы в государевы кладовые от березовских самодинов и остяков, а в Восточной Сибири по заимкам и зимовьям сидят под казачьей охраною приёмщики– целовальники, куда служилые везут пушной ясак с Индигирки, Олекмы и Анадыри.

В находке на одном из островов Фаддея и в становье на заливе Симса были обнаружены более трёх тысяч серебряных монет времен матери государя Иоанна Грозного Елены Глинской, первого царя Иоанна Васильевича, сына его Феодора Ивановича, Бориса Годунова, компасы, солнечные часы, морской кортик с костяной ручкой, в оправленных медью ножнах из кожи, старинные нательные серебряные кресты эпохи великого князя Ивана Третьего, изящной ювелирной ковки с финифтью и драгоценными каменьями, медные котлы и ещё многое из тех жалких останков сопревшего походного скарба, что сохранились под сугробами окатной морской гальки и плитами донной лещади, не вытлело окончательно от дождей, снегов, студеных ветров-заморозников и солёной океанской волны, и, к счастью для науки, клад был пограблен частично азартными людьми, угодившими на место крушения раньше гидрографической экспедиции.

Академик А.П. Окладников с первого взгляда оценил бесценную находку как благословенный дар судьбы редкостного исторического значения, единственно сохранившийся осколок русской истории народного быта, который дожидался новых людей, его можно пощупать, подержать в руках. Что-то знали ученые-толковники по архивным спискам и редким рисункам арабских путешественников, а тут как бы по мановению Христовой длани и волшебству вдруг всплыло из земли свидетельство в нетленном виде, как явленная живописная страница навсегда минувшей арктической жизни.

Особенную ценность представляли два ножа, найденных в заливе Симса, в крохотной хиже, рубленной из плавника. Рукояти были покрыты тончайшим резным узором и надписями славянской вязью. За триста лет письмо поистерлось, древние слова так и не могли разобрать ученые, как ни бились над разгадкою имён владельцев: то ли путники с Мурмана, то ли уроженцы Мурома из села Карачарова, принадлежащего тобольскому воеводе Сулешову. Были найдены на островах Фаддея компасы, солнечные часы и шахматы, искусно сработанные из мамонтовой (заморной) кости. Стоит упомянуть, что поморы на зверобойке, коротая полярную ночь в четыре месяца, увлекались шахматами. Их находили на станах Груманта, Матки, в зимовьях Мангазеи, Березова, полуострова Ямал, где в глубокой древности жил народ сиртя.

Ученые никак не могли взять в толк странного поведения неведомых путешественников, которые, не торгуя и не промышляя, добыли много соболей и везут украдкою с востока на запад, чтобы миновать таможни Мангазеи и Пустозерска, Окладниковой слободки и Холмогор, и весь меновой товар, который взят был в путь для торговли с юкагирами и якутами, отчего-то везут обратно в свои чуланы и лари. Но куда-то делось судно – или в разбой попало и затонуло, или двинулось дальше, оставив на крохотном островке деньги и прибыльную гобину, которую можно обменять с кочевыми самодинами, избежавшими царских служивых. И вот всё небрежно кинуто, сопнуто ногою чуженина иль спрятано по расселинам, пригружено сверху окатной галькой и каменными плитами.

Но привлекла особенное внимание ученых круглая бляха – литое бронзовое зеркало с изображением Кентавра (Китовраса). Об этом, наверное, стоит поразмышлять подробнее, ибо эта медаль вскрывает целые пласты мировой (и русской) истории. Подобная бляха с разным качеством литья в девятнадцатом веке встречалась в низовьях Оби, в раскопах захоронений хантов, остяков, самоедов, тунгусов, эвенков, ламутов, юкагиров, якутов, бурят, в могилах тех народов, которые не занимались литьём, они не знали долгое время меди, олова и железа. Олово привозили русские торговцы в обмен на пушнину. Но не находилось подобных зеркал у чукчей, коряков и амурских племен. Ковку по бронзе работали древняя чудь, скифы и сиртя, народы позднее куда-то пропавшие, оставившие в память по себе лишь «звериное» литьё и мелкую пластику. Столетия они копали медь по рекам Усть-Цильме, Пёзе, Печоре, Оби, на Урале, на Матке и на Канине, всю свою жизнь посвящали искусству, художественному (религиозному) образу, небесным божествам, сохраняя и охраняя духовный сосуд свой…

Кентавр на бронзовой медали, каким-то образом оказавшийся на островах Фаддея в семнадцатом веке, – это мифологическое, легендарное существо Древней Греции и Рима, перекочевавшее в культуру России и ставшее своим «парнем» в северной стране, погрузившейся в непролазные таёжные дебри. Особенно мифический зверь полюбился в Поморье, на моей родине. Его вышивали на полотенцах, скатертях, вязали на рукавицах и носках рядом с матерью-роженицей и свастикой, называли его Китоврасом. Каргопольская старушка Ульяна Бабкина лепила Китовраса из глины, обжигала в печи и вместе со свистульками продавала на ярмарках – и этим кормилась; никто из крестьян и архангельских мещан Китоврасу не дивился, а принимали за своего мужика. «Подумаешь, – говорили они, – каких только людей в миру не бывает… С такими-то ногами ему дивья бегать куда хошь». Я знавал Ульяну Бабкину, но не хватило тогда у меня ума спросить, откуда она переняла сказочного чудного зверя. Её игрушки живут в музеях страны до сих пор, есть и новые рукодельницы, стряпают, вроде бы, тех же самых «китоврасов», но по чувству уже другие, с холодком сляпаны. Ульяна Бабкина мне напоминала видом и складом былинщицу-распевщицу Марьюшку Кривополенову, маленькую пригорблую певунью с Пинеги из-под Кевролы. Вот как бы две сестры, из одного помола, одного теста. Только Ульяна жила на сорок лет позже Марьюшки, которую так высоко чтил за певческие таланты и великую национальную память словотворец из Нёноксы Борис Викторович Шергин, хранитель национального духа…

Помню тёмную изобку в три окна. Топится, потрескивая, русская печь, выскакивают на шесток березовые угольки, как зверушки, взлетают на бревенчатые стены блики багрового пламени, лисьими хвостами подметают темень по-за углы, а старушка в белом повойничке на крохотной головенке кудесит над куском глины… и хриплым голосом подгуживает сама себе: «Когда девчонке лет шашнадцать, то всяк старается обнять…»

Откуда кентавр оказался в глухой деревушке под Каргополем? Пути Господни неисповедимы. Но мы ведь тоже не знали, что тысячи лет тому назад на моей родине у моря Студеного паслись огромные стада мамонтов и их скрадывали саблезубые тигры. Выходит, что вся история человечества проходит мимо как волшебный сон, и она порою является к нам в сновидениях чарующими картинами.

В тринадцатом веке святитель Василий Новгородец навесил в Софийском соборе медные вызолоченные Васильевские ворота. На них были изображены сказочные полузвери-китоврасы. (Днем на свету это обычные люди и живут по-людски, а ночью – странные животные с телом жеребца, но головою человека.) Подобные китоврасы были и на паникадилах Софийского собора. Китоврас поселился в красном углу под православными образами как русский национальный герой, противник царя Соломона. Об извечной борьбе рассказывает легендарная история:

«…Мудрый царь Соломон, желая отстроить вечный храм так, чтобы гранитного камня не касались железные орудия, посылает своего мудрого боярина к своему брату Китоврасу. Доставленный Китоврас удивляет царя Соломона мудрыми прозорливыми речами. Соломон молвил прибывшим гостям: “Ныне видел, яко сила наша человеческа и ваша сила боле нашей силы, яка аз яхт я”. Китоврас отвечает царю: “Аще хощеши видети силу мою, да соими с меня оружье сие и дажде ми жюковину (перстень) свою с рукы, да видиши силу мою”». Когда просьба Китовраса была исполнена, «он простер крило своё, ударил Соломона и заверже на конец земли обетованная» (в ад).

В другой повести семнадцатого века царь Китоврас похищает жену Соломона.

«Бысть во Иерусалиме царь Соломон и во граде Лукоморье царствуе царь Китоврас; во дни царствует над людьми, а в нощи обращается зверем Китоврасом и царствует над зверьми, а по родству брат царю Соломону.

Посланец Китовраса некий волхв похищает жену Соломона, когда же Соломон является за нею в царство Китовраса, тот велит повесить своего брата. Повесть кончается победой Соломона над нечестивцем. Соломон приказывает повесить Китовраса в красную петлю, его жену в желтую, а волхва в лычную, людей Китоврасовых побить, а царство его огнем выпалить».

Бородатый кентавр на воротах Софийского собора, вскинувший одной рукою человечка с короною на голове – и есть царь Китоврас, готовый забросить своего брата Соломона за край земли (в ад).

Нет братцы, той картины не передать, «талану» не хватит. Того небрежного удара кистью, отчего весь текст взволнуется и обворожит самую немую душу.

Становище в заливе Симса нашли не сразу, наткнулись на зимовьё случайно, когда гидрологи с транспорта «Якутия», потерпевшего крушение, собирали на берегу океана плавник на грядущее зимование, ещё не догадываясь, что их ждет впереди. В безлесной тундре эти изглоданные, измочаленные древесные трупья, единственные спасительные будущие дровишки, сплывшие в море по рекам и речушкам из диких суземков. Зимовьё походило на бугорок из морской обкатанной гальки, и, лишь когда вплотную подошли, собирая по заплеску дрова, вдруг увидели торчащие из камней трухлявые бревешки. Избенка изрядно истлела, сохранились лишь нижние окладные венцы, рубленые в угол, и останки каменной печуры. Это оказалось древнее охотничье зимовьё, ставленное второпях, из сырого плавника, и даже по виду хижины можно было представить в какую трагедию угодили неведомые путники. Сруб был не мошон, хотя болото рядом и мха полно: значит, зимовать не думали, а для лета и такой избенки достанет, чтобы спастись от ветра и дождя.

В житье за три века изрядно и, наверное, многажды хозяйничали белые медведи, любители пошариться в чужом поместье в поисках еды, песцы-крестоватики, тундряные мыши; но видно, что хижа срублена людьми «знаткими», рукастыми морскими ходоками, наверное, плававшими на Грумант, Матку и Ямал: стояла избёнка на высокой галечной косе, чтобы не заметало снегами, отвернувшись входом от океана на северо-восток, спасаясь от студеных шквалистых ветров, дувших в зиму чаще всего с юго– запада. И поближе к плавнику, тлевшему по краю моря уже сотни лет. Крохотное охотничье становье, где в зимний сезон обычно обитали охотники и зверобои, топилось по-черному, дым выходил в душник в стене и в распахнутую дверь; самое обычное промысловое житьишко в шесть квадратов, где можно привычному к походной нужде человеку растянуть ноги; одни нары на двоих, в углу каменица, сложенная из тяжелых гранитных плит, снаружи по нижнему венцу избенка засыпана мелкой серой галькой, занесенной на хрящеватый берег высокой прибойной волною, чтобы зимою не задувало от земли и напрасно не выносило тепло. В стороне от зимовья обломки нарт – полозья и копылья, медные котлы, резные кресты с древними титлами. Печура была без трубы, топилась по-черному (кушная), как и все избы в деревнях Помезенья того времени, ибо хранили тепло, берегли дровишки (каждое полено) и потому закрывали вьюшку рано, оттого часто угорали, хватив «смертельного винца». Помню, что с такой же экономией топили баню по-черному, щелястым полом и закопченным низким потолком. Подобная баенка была и в нашем огороде. Истопка на северах давалась очень тяжело, но каждую субботу обязательно мылись. Мезенки были «чистюли», это южнее (начиная от Вологды) своих баенок не имели, а мылись в русской печи, гольем забираясь в жаркое нутро, а после, вылезши на белый свет, сидели в бочке-сельдянке, иль тресковке, и отмокали бабы, вытурив мужиков вон из избы…

Возле лавки, на которой спали, видимо, двое путников, гидрографы в 1945 году нашли множество сопревших обрывков одежды, окуток, лоскутьев от рубах и утиральников, лучковое сверло-коловорот, православные нагрудные кресты с резьбою по дереву, бусы. По тому, как всё было просто и экономно построено, понятно, что рубили хижу знатоки, бывальцы поморы-промышленники, знавшие топор и долото, не раз зимовавшие на островах и умевшие приготовиться, пострадать в долгую полярную ночь, но чтобы не околеть. Но, видимо, старуха-цинга подобрала хватких походников и с помощью сестер-навадниц уволокла в ямку…

Избенка поставлена с таким расчетом, чтобы и подальше от «матеры», и не шибко закидало обвальными снегами, и поближе к плавнику на заплесках – спасительному в обжорную зиму. Значит, нацелились коротать до весны, не убоявшись хватких морозов.

Михайло Ломоносов с отрочества ходил с батькою по Гандвику (Белому морю), порой сам набирал артель и плавал за звериным промыслом к ближним островам (Медвежьему, Колгуеву, Соловецкому), не убоясь своенравного Скифского океана, – небольшого опыта прикопил, который после и пригодился, когда сбивал Большую арктическую экспедицию адмирала Чичагова. Ломоносов был видом детина ражий, «важливый», просторный в плечах, настоящий груманланин с пудовыми кулаками. Ломоносов писал о земляках: дескать, если помор попадает в трудные обстоятельства, а обратный путь в родные домы далёк и уже заосенело, зима близко, то промышленник выбирал заблаговременно гавань для зимовки, но если нет близко становища или занято место другими ходоками, то «старался устроить зимовьюшку из стоячего лесу, или плавнику, в ином годном заливчике, а буде нет глины, чтобы стяпать печь, то сложить камелек из дикого камня или устроить очаг посреди жила…»

Если представить, что промысловая артель шла из Мезени или Подвинья, то они достигли Таймыра в ту позднюю пору, когда на воле уже правила арктическая ночь и в ранней темени легко было налететь судном на каменистую коргу, или песчаный отмелок, угодить в крутой сувой, на шквал или вихорь, – да мало ли внезапных опасностей подстерегает охотника в океане. Тут, братцы мои, глаза да глазки нужны, чтобы не угодить впросак. Потому поморы всегда старались забежать в становище в светлую пору по осени, пока море ещё свободно ото льда, не спешит тороситься, нещадно зажимая судно в стамухах.

Вся провизия «утопла», довольствовались зимовщики мясом песцов, хотя русские православные груманлане белыми лисами брезговали, считали едой поганой, нечистой, а печень ядовитой. Старинный поморский устав подсказывал морякам, что мясо песцов – еда запретная. Но, голод не тетка, и, когда прижимает, уже невмочь терпеть, силы иссякают, и жизнь кончается, и ничего другого промыслить невозможно, нет ни снастей, ни сетей, ни невода, чтобы добыть моржа и наловить рыбы, тут уже не до поста, ешь, дорогой, что бог послал, да и глаза рыскают, чего бы на зуб положить. Кулемок, пастей (ловчего снаряда) у промышленников не было, да и своры собак с нартами негде взять, чтобы ездить и проверять ловушки на путике в тридцать-сорок вёрст; единственное ружьё с погнутым стволом осталось на острове Фаддея, и, наверное, пока была на заплесках поедь (остатки пиршества ошкуя) песцы-крестоватики шатались возле моря, не пугаясь людей, которых прежде не видали, и мужики стреляли проходного песца «томарами» из луков, чтобы сберечь стрелы. В октябре зверь откочевал в тайгу, занорился до февраля по лесистым долинам рек, и тут к несчастным сиротам пришел голод. Пришла долгая полярная ночь, и к избенке с песнями и плясками прибыли на морском карбасе незваные гости, – старуха-цинга и её двенадцать красавиц сестер, прислужниц страшной смерти. Зимовщики, наверное, залегли в памороке, скоро теряя силы, когда мир полонила глухая арктическая ночь, закрутили метели, затосковали, скоро занедужели походники и один за другим отплыли в мир иной. Смерть настигла жестокая, безжалостная и похоронить покойника, хотя бы присыпать снегом, у второго страдальца уже не нашлось сил. Он так и лежал под порогом.

…Внутри избёнки валялось множество песцовых мослов. Среди пожухлых от древности желтых звериных костей гидрологи с транспорта «Якутия», севшего на каменистой корге возле островов Фаддея, нашли два выеденных изнутри человеческих черепа, а у поварни рядом с медным котлом обглоданную человечью ногу. Одному из членов экспедиции вдруг «помстилось», что это нога якутки – «погромной» бабы, захваченной в плен с бою, которую сварил и съел спутник.

Около избёнки лежали присыпанные галькой, полуистлевшие походные чунки (или керёжа?), такие санки с кожаной заплечной вязкою у нас на Мезени водились в каждом подворье: на них возили с родника ушат с водою, дрова в баню, ребенка в детсад, захворавшего в больницу; охотники тащили в тайгу промысловый скарб, доставляли харч, снасти и одежонку, когда брели пеши на Мурман шестьсот вёрст о край Белого моря по треску, на Канин за навагой; такие чунки (а не «керёжа», как на Пинеге и Олонце) и догнивали на Таймыре. Мезенцы, коих во множестве в семнадцатом веке съехало в Сибирь (ибо Ледяной океан уставился торосами и подводными стамухами, а берега осадили частые ропаки и много поморов ушло на дно), и пользовались на таёжных кулёмниках подобным свычным и легким транспортом. Охотничьи широкие лыжи-кунды, подбитые камусами, содранными с лосиных иль оленьих ног, походная деревянная лопатка с длинным ратовищем (чтобы бороться со снегом) нож на опояске, замшевый мешочек с огнивом и трутоношей за пазухой, кожаная киса с харчом, пищаль с огневым зельем, да вот эти саночонки – вся охотничья «стряпня» на таёжном путике в пятьдесят-сто вёрст, в обеих концах которого поджидали хозяина настуженные зимовейки, чтобы мозглая ночь не застала в дороге, чтобы не околевать на «сендухе» (под елкой у костра).

У самого входа валялись кем-то небрежно брошенные, но ценные по тем временам большие медные котлы, главный меновой товар торговцев с чукчами, якутами, юкагирами, самодинами. Тут же ученые нашли и десять ножей, для помора самую необходимую вещь, без которой на охоте нет жизни, с ними промысловики никогда не расставались (я по себе знаю, ибо когда поступил слесарем технадзора на завод, то первейшая забота – выковать себе нож, закалить его и сделать черен: гордостью была наборная, из плексиглаза, рукоять. Помню, что нож в ножнах постоянно висел у меня на опояске, это была необходимая часть моей профессии, и когда шел с работы и по пути приворачивал в замасленной спецовке на танцы в поселковый парк, то ножа не прятал, но постоянно держал при себе… как бы гордясь своим мужицким видом).

«Нож, как ноготь, – внушали старшие мужики-работяги, – всегда помни, что друг при тебе, но никогда за него без крайней нужды не хватайся. Будет больно».

Ходить без ножа считалось зазорным, стыдным. Кто ходит без ножа, – помню присловье, – того соседские девки засмеют, любить не будут. Эти нравы на Севере из семнадцатого века перекочевали уже в наши годы. Церквей не было, попов не видали, лба не осеняли щепотью, но бесхитростная душа была спокойной, трезвой, православной.

А тут, братцы мои, на краю света ножи валялись в зимовейке как мусор. Это разве не диво? Подобное даже представить трудно, что случилось с ходоками, какая беда вдруг настигла? И если сиротскую изобку шерстили пришедшие варнаки из местных племен, то почему они-то не подобрали ножи, не прихватили на собачьи нарты трубы английского сукна, кафтаны и шубы, резные нательные кресты, цветной бисер на девичью шею и мелкое серебро на женскую грудь, но что особенно необычно, что не прихватили валявшиеся по тундре медные котлы, имевшие у юкагиров и ламутов огромную ценность в быту. За них отдавали, даже не торгуясь, столько соболей, сколько влезало в котел. За эти меновые меха на материке можно было приобрести большое имение, дом с землей и скотиною… Тогда соболь на мировом рынке был дороже золота…

Вполне возможно, что плыли на морском коче мезенские гулящие парни, норовистые, удалые, по молодости лет бесшабашные, бежавшие из Якутска, и вот возле Таймыра угодили в беду. А награбленного добра не жалко, это дело наживное, тут как бы шкуру свою спасти. Северянину с Помезенья подобную картину представить легко, ибо за тысячу лет поморский быт, да и русская «говоря» мало в чем переменились.

Но ученые (географы, гидрографы, филологи и археологи) сразу сошлись в мотивах трагедии: дескать, поморский коч направлялся на восток в семнадцатом веке, когда Россия бурно расширялась; наискивая границы государства, Москва подбирала под свою власть всё, что безнадзорно, и выставляла свой флаг. Шел мировой передел земли, и каждое племя торопилось устроить своё будущее, чтобы не затеряться и не засохнуть среди других народов; кто не успел ухватить своё, тот пропал безвозвратно. Тёплые благодатные края Новой Америки, Китая, Индии скоро захватили атлантисты, пользуясь грубой силой, попирая человеческие добрые чувства.

С протестантами, верящими в «золотую куклу», спорить было бесполезно, и северянам оставались лишь те суровые, забытые Господом земли, которые нам были родными, а для изнеженных католиков – хуже дикой каторги. И пока европейцы подсчитывали барыши от торговли рабами, русские крестьяне самовольно, спасая свою православную веру, невзирая на столичный окрик, двинулись суземками и реками к Тихому океану на свои нищие гроши, на кочмарах и шняках, сшитых из досок вересовым вичьем, не ожидая, когда проснётся кремлевский двор, опережая десятки варварских племен, которые уже спускались с Саян и Алтая, гонимые с гор китайцами, скифами и монголами… Поморы успели и героическими усилиями подверстали Сибирь и Дальний Восток под русского царя. Это был выдающийся подвиг поморов (моих земляков), севших у Ледяного океана в доме своих родичей – скифов, чуди, сарматов и лукоморцев. Вот почему так однообразно размышляли русские географы, ибо им тогда (в 1940 году, когда случайно натолкнулись на древнюю стоянку) очень хотелось, чтобы первыми прошли вдоль берегов Таймыра не голландцы Норденшельда, а русские мореходцы.

Но, увы, изучавшие историю по летописям и архивным запискам, они не могли (не желали) прозорливо, с долею фантазии и простой логики всматриваться в туманную даль позади и оттуда добывать просверки истины, но переписывали друг у друга докучливый бред: дескать, великий народ – чудь белоглазая – разом ушел в землю, а следом за ним и лукоморцы: но история, как оказалось, вывязывается не гусиным пером вязкой слюною крючкотворов, но замыслами Господа, которому простому смертному не возразить. И потому, сколько ни выстраивай свою мысленную конструкцию, но факты упираются, ершатся и восстают всеми острыми углами против ученых схем. Ну, предположим, кочмара шла на Восток торговать с племенами на Лене и Индигирке, налетела на каменистую корожку и с пробитым днищем медленно опустилась на галечный отмелок или увязла в ранних ледяных стамухах, зажатая со всех сторон у островов Фаддея; иль толкнуло кочу порывом заморозника на песчаную косу и затем штормовой волною положило боком на костогор, дозволив морякам выгрузиться на неведомом острове.

В семнадцатом веке денежное жалованье казакам и стрельцам было незавидное – пять рублей в год, но и этих-то денег служивому трудно было получить, и казаки постоянно слали слезницы к московскому царю Алексею Михайловичу, чтобы тобольский воевода Головин выплатил жалованье: дескать, совсем обездолились, будучи в походах, обнищали и обремкались одеждою и сапожонки поистрепались. Но и этих положенных рублей не выдавали годами, кроме жалованья хлебом и солью: Семен Иванович Дежнев не получал денег двадцать пять лет, и те походы к инородцам за ясаком надо было поднимать на свои копейки, беря кабальный заем у знакомых промышленников, обязуясь выплатить сполна по уговору к сроку. Собирая команду на Анадырь-реку Дежнев занял по кабальной записи пятнадцать рублей, но в смертельном походе на Тихий океан через пролив Аниан едва не погиб, в срок отдать не смог, и ему грозила тюрьма…

Часто случалось, что, войдя в кабалу к торговцу, в походе поджимала недоля, иль забирало к себе море, иль разбивало судно в щепы штормовой волною и льдами. А сроки отдачи долга поджимали, и дело грозило судом и тюрьмою. Хотя на Руси процента с займа не признавали, деньги в рост для выгоды не отдавали, – сколько занял в долг у человека, столько и верни; но зачастую отдать по кабальной записи никак не выходило, и тогда казак иль попадал в долговую яму, или под расправу кнутовьем в съезжую избу…

Деньги, каждый грошик, были в старые времена в большой цене, и деревенское хозяйство на материке вместе с избой, землей и скотиной стоило пять-восемь рублей. А тут в зимовье на краю света в заливе Симса и на острове Фаддея в россыпях окатной гальки и под гранитными плитами валялись четыре тысячи безнадзорных серебряных монет разного достоинства – жалованье казака-десятника за двадцать лет. Но кроме того выдавали хлебное жалованье мукою и солью, чтобы служивый вовсе не запомирал с голода.

До знаменитого похода на Анадырь, когда был открыт пролив Аниан (проход из Ледяного океана в Тихий), Семен Иванович Дежнев состоял в браке с якуткой Абакаядой Сичю. Жену крестили в церкви Якутска и дали имя Абакан. У них родился сын Любим, который, выросши и заматерев, тоже поверстался в казаки на царскую службу по Тихому океану. Имел Дежнев и небольшое хозяйство: корову с теленком, которых оставлял на попечение якута Манякуя. (Нынче в Якутске поставлен памятник жене Дежнева Абакане и её сыну Любиму.)

Когда служивый надолго покидал дом, уходя с командою за ясаком, хлебное жалованье обычно получала его семья. Дежнев ушел на Анадырь, в больших лишениях потеряв семь кочей и 78 казаков из девяноста походников, поставил острожек в неприятельском окружении и три года собирал ясак с иноземцев, рискуя жизнью, вынужден несколько лет прослужить, пока-то сменил его мезенец родом, десятник-картограф Курбат Афанасьевич Иванов, уже знаменитый к тому времени землепроходец. Но Дежнев к якутке Абакан не вернулся, сошелся с Капитолиной Архиповой. Уже будучи казачьим атаманом, дома Семен Иванович бывал редко, чаще всего в походах по северам. Сохранилось челобитье его супруги Капитолины к царю Алексею Михайловичу, где «…женинка Дежнева просит в оклад её мужа дать соляное жалованье…».

Гидрографы, изучая клад, уперлись на мысли, что судно шло из Мангазеи на восток в те годы, когда на воеводстве в Тобольске сидел князь Сулешов, уроженец Крыма, достойно проявивший себя в годы смут в битвах с ляхами. Он не только управлял гигантской землею, равной Европе, но и вел торговлю в Сибири и мог снарядить судно на восток.

Но если коч двигался на восток и в 13 верстах от Ледяного мыса (Челюскина) попал в разбой, так почему спасшиеся промышленники потянулись с кережкой, груженной скарбом, на запад, остановились у залива Симса в пятнадцати верстах от места крушения и решили зимовать. Срубили хижину, в углу поставили печуру из морской лещади, навесили входную дверь в сторону северо-запада. Но на морском коче команда от десяти до пятнадцати артельщиков, или покрутчиков, всё зависит от того, кому принадлежит посудина. Если коча с ровдужным парусом кормщика из местных, то он сам набирает мужиков в артель и на промысел идут в равных паях. Если же у кочи или лодьи хозяином купец на свои деньги снаряжает поход, то в команде идут наемные покрутчики и каждому работнику богатыня платит из положенной доли.

Если поморы скрылись из Якутска в неизвестную сторону, захватив морское торговое судно и стрелебное оружие, наверное, направились из чужбинки на родину, то потерпев недолю у островов Фаддея, они могли завздорить, каждый запросил свою часть добычи, полагаясь лишь на себя и свой «талан». И как порою случалось на промыслах, «гулящие» взбунтовались (или опились норвежского рому из запасов хозяина судна), принялись булгачить, тут нашелся закоперщик, всю вину за крушение коча, наверное, положили на кормщика и подкормщика, свезли на карбасе в залив Симса и оставили там бедолаг, уверенные, что несчастные скоро отдадут богу душу. И чтобы ускорить их конец, не оставили им пищаль, луки и боевые стрелы, кулёмок и пастей для охоты на песцов, сетей для ловли белорыбицы; а прочие смутьяны, или часть ухорезов, двинулись сухопутьем к Хатанге мимо каменных нагромождений Бырранга, обходя стороною «землю мертвых».

Трудно объяснить, почему они бежали с острова в такой панике, словно за ними гналась нечистая сила с гранитного Бырранга, пыталась насильно залучить к себе и пожрать, с ещё живых содравши кожу? Покинули острова Фаддея, даже не взяв с собою самое необходимое, хотя впереди ждали четыре месяца изнурительной полярной ночи до половины февраля и жаркие встречи с двенадцатью цинготными красавицами, очень жадными до молодого мужика. Может, молодеческое сознание снова проснулось в покрутчиках и захотелось побузить на Анабаре-реке, откуда царь не достанет к палачу и боярские дети не ожгут кнутовьем? А может, опились белым вином до горячки, изгнав на матёрую землю кормщика, ограбив хозяина кочи, иль купец обещал с оплатою, когда они тащили насаду с солью вверх по Лене, и обманул, сучий потрох? Иль сбесились с досады, что воевода Мусин– Пушкин отнял прибыльный ясак соболями и присвоил себе? Иль сыскался атаманец, имевший связи с Волгой, посуливший помочь Степану Разину вольными людьми, и вот сманил парней, а они, захмелев от речей коновода, запросились на казачье гульбище, где можно возвеселиться, помахать кривой сабелюкой.

Но странно и неподвластно уму, что двое отверженных зимовщиков потянули на кережке огромные медные котлы за пятнадцать вёрст, но оставили на острове серебряные деньги, ради которых двинулись в Сибирь на добровольное страдание. Пораскидали пушнину, ружье, бочонок пороха, свинец, пулелейку, пули, сырой свинец, промышленные снасти – сети и невод, меновой товар – сукна, бусы, гвозди, скобы, полукафтанье, шубы, бабьи ухорошки, православные кресты искусной работы с финифтью и драгоценными камнями, компасы и солнечные часы, домашнюю утварь, охотничьи ножи, с которыми обычно помор не разлучался и ночью, ибо на промысле в океане на ледяных островах ошкуй выставлял оконце и выламывал дверь в зимовье, когда оголодает… Хотя серебряные деньги были поделены поровну. На островах Фаддея гидрографы нашли 1353 монеты, а в заливе Симса 1971 монету. Были оставлены на острове боевые стрелы, луки и налучия, зимний сряд. Земля на Матёре была мерзлая, лопаты не брали, а потому гидрологи, сыскивая для науки неожиданный клад, рубили глину, мшаник и гальку топорами и невольно повредили много артефактов небывалого по ценности исторического схрона. Много тут было необъяснимых странностей. Невольно рисуется в воображении трагическая картина достойная пера Шекспира, как покрутчики взбунтовались в преддверии ада и, не желая убивать соплеменников, вывезли на карбасе на матерый берег и оставили там умирать, обрекая на долгие мучения, только снабдив топорами, напарьей, котлами и сковородкой, чтобы кормщик с подкормщиком собрали на скорую руку уже впотемни для зимовки жалкую избёнку… А что случилось с теми сибирскими походниками, кто по Лене и Индигирке грабил кочмары и лодьи, никто нам никогда не расскажет. Конечно, бурлачили на Лене и Индигирке парни закоренелые, на своей шкуре испытавшие лихо на Матке и Груманте, на Шараповых кошках; слабых наивных отроков с тощей куриной шеей, ещё не нюхавших пороха, мать с отцом не отпустили бы от родного порога; это были растущие молодые рыцари из новой казачьей отрасли Ивана Васильевича Грозного, о ком на скифских берегах Ледяного океана никогда не потухали песни и сказы. Если мезенских мальчишек батьки брали уже с двенадцати лет на зимовки на Грумант и Матку, на их глазах погибали зверобои под жестокой лапой ошкуя, при них срывали из морского карбаска в океан ледяное тело погибшего промышленника, то можно из этих картин уже представить натуру помора-казачка, воевавшего огромные земли Востока под шапку московского царя. Это были русские скифы, чей характер ставили Грумант, Матка и ледяные глубины Скифского океана, не имеющего пределов.

Марфа Крюкова, былинщица из Зимней Золотицы, в своём сказании «О Груманте» пела и об этих парнишонках, что с зыбки, качаясь на очепе, уже венчались с достославным Белым морем и грядущей судьбою.

…«Обручев не исключал, что какая-то часть людей из залива Симса добралась до самодинского табора и спаслась, если не перебили её энцы и юкагиры». «Историк Михаил Белов отодвинул экспедицию на 67 лет вперед (1686 г.) и предложил считать найденное становище остатками зимовья Ивана Толстоухова, пропавшего в Арктике в эти же годы».

Голландский географ Николаас Витсен в своей книге «Северная и Восточная Тартария», вышедшей в 1692 году, сообщает, что шесть лет назад вышли из Туруханска вниз по Енисею шестьдесят человек на трёх кочах, под началом дворянина Ивана Толстоухова с намерением обогнуть Ледяной Нос (Таймыр) и выйти к Лене, но больше никто пропавших не видел. Хотя следы зимовок Толстоухова известный путешественник Федор Минин нашел на берегу Пясинского залива и доложил о находке в Петербург в Адмирал-коллегию.

Гидролог Бурылин сделал вывод, что в семнадцатом веке плавать мимо Таймыра было за обыкновение. Он предположил, что три коча вышли из устья Оби с меновым товаром (медные котлы, украшения, серебро), чтобы торговать соболей у якутов, эвенов, юкагиров, но у Таймыра судно омелилось, часть команды, видимо, осталась на островах Фаддея доставать изо льдов коч, иные из команды перешли по льду к заливу Симса, построили зимовьё и стали жить. Для мезенского помора, пожалуй, эта оказия за обыкновение и к ней поморы всегда внутренне готовы, ибо все ходят с Богом в душе; оветными крестами уставлено всё лукоморье Ледяного Океана от Груманта до Табина (мыса Дежнева); безымянными русскими костьми за многие столетья умощено дно арктических морей океана, на месте которых был когда-то неведомый рай. Можно предположить, что много мезенских мужественных зверобоев по смерти живут в раю… И на сотнях, тысячах полярных островов сокрыты в гранитах жальники безвременно усопших молодых мужиков. И только случай помогает наткнуться на потаённые останки. Так на острове Котельном Ново-Сибирского архипелага на северо-западном берегу были обнаружены ветхие останки зимовья, могила, возле лежали копьё и две железные стрелы, нарты с лямками и крест с надписью, которую гидрологи не могли прочесть. Кости неизвестного человека были беспорядочно разбросаны, видимо, хозяевал ошкуй, вырыв тело из ямки, а остатки человечины выскабливали лемминги и песцы.

…В семнадцатом веке, когда вся Россия упала в разор и голод, много гулящего молодого народу, полного сил, подалось в Сибирь. Бежали от удавки, накинутой Алексеем Михайловичем на шею крестьянина, от церковных реформ Никона, от двойных-тройных налогов императора Петра – первого антихриста, скинувшегося под протестантство, сбросившего церковные колокола и нарушившего исторически сложившийся быт русского человека. Петр Первый – человек-миф, сочиненный придворными, человек-легенда, притащенный раболепными людьми в наше время, та самая сказка, в которой, кроме намёка, нет ни слова правды, удивительный тип беззастенчивого царя-деспота, поправшего всё национальное, среди чего, казалось бы, вырос; стоптавшего под ноги совесть, веру и честь, те главнейшие качества натуры, чему из веку было предано русское сердце. Вот съездил ретивый молодец в протестантский запад, попил в таверне тамошнего пива, прельстился кощунами и бесстыдными вольностями, возлюбил вино, гулящих женщин и, вернувшись на родину, стал крушить всё, как пьяный медведь в посудной лавке, – такой его охватил душевный недуг. Вроде бы после опамятовался, спохватился напоследях, но ничего уже не мог поправить; помирать, грешному, пора…

Невольно пришлось вернуться к характеру императора, ибо большего зла, чем Петр Первый, не принес государству ни один русский царь…

Ну как, братцы мои, раскопать истинную историю, случившуюся триста лет назад, когда мимо её промахнулись все летописи, бывальщины и слухи, и если бы случайно не наткнулись гидрографы с судна «Норд» в 1940 году на раскиданные по одному из островов Фаддея пожитки, так бы этой трагедии никто бы и не знал. «А чего не знаешь, о том не жалеешь», – говорит крестьянская притча. Но тут совпали драматический эпос покорения Ледяного Океана, полузабытая жизнь древних русских поморов, героический подвиг Норденшельда, восславивший шведов, норвегов и датчан, – и страницы былого, легендарного, как бы приподнялись из праха и заявили о себе…

Повторюсь: всякого гулящего и охочего до поживы русского народу кинулось в семнадцатом веке в Сибирь, даже не сотни, а десятки тысяч норовистых, часто непокорных кочующих крестьян. Народная стихия вскипела и пролилась через край. Побежали на Восток, сломя голову, безрассудные казачата, та молодяжка, кому в дымной поморской избе под гнетом отца-матери жизнь хуже горькой редьки; дюжие мужики, что метили в бурлаки, зная, что в Сибири понадобится лешевая сила, чтобы волочить по рекам через перекаты, пороги и каменистые переборы купеческие и государевы барки, баржи, насады, шняки, кочи и лодьи со всяким съестным и шмудочным товаром; нужны плотники, кузнецы, умельцы шить кочи, всякую мелкую речную посуду, без которой на Востоке край, охотники и рыбаки, крестьяне-копорюжники семьями побежали от бесхлебья. Их вдруг оказалось так много, домогающихся воли и простора, богатой земли, что Север и Центральная Россия вполовину обезлюдели, и царь Петр приказал со всей строгостью отлавливать бегунков и под страхом сурового наказания ворачивать в родные деревнюшки, ибо некому стало платить подати и царская казна запустошилась. А тут ещё строительство Петербурга и нового флота просило капиталу, да и народ повымер на тех тяжких работах вчетверо, крестьянская пашенка запустошилась вконец и пришла в полную негодность. Несчастный народ восплакал, просил царя польготить, подождать чуток, дать опериться на новом житье, ибо старое имение полностью захирело, клюнуло носом, да и земля заросла чащинником и нет тех денег, чтобы покрыть дорогу и вернуться на родину, где никто не ждёт, и привести житьишко в порядок. Но Пётр, черствый сердцем, не видел и не слышал русского мужика, презирая его даже за убогий внешний вид, за смиренность, кудлатую бороду и стихийную скрытность натуры, от которой никогда не знаешь чего ждать…

От горестного плача, что выплеснулся по Руси, у кого хочешь голова пойдет кругом, – всеобщие протори и истери, которые нечем покрыть, анархист Никон, как листвяжный пень, водрузился в церкви и похерил тысячелетнюю православную веру времен Андрея Первозванного. И возникла перед взором картина, будто вся Русь кинулась наперегонки незнамо куда; вот и господа побежали в запад по примеру императора, вроде бы питаться науками, а на самом-то деле, покинув имения на волю приказчика и старосты, прожигали присланное золотишко самым шальным образом, и не только вскоре позабыли отечество, но и отказались от родного языка, на котором тысячи лет говорили их предки.

…Были, конечно, средь пришлых покорителей Сибири и любознательные мужики, с пылающим романтическим сердцем, и предприимчивые, готовые разбогатеть на новой хлебной ниве, и государственные люди, пошедшие на Восток, чтобы послужить отечеству и царю-батюшке; проходимцы, сутяги, ловкачи и барышники, кто ржавый «барошный» гвоздь выдадут за чудную дорогую находку: простые бродяги-псаломщики, калики перехожие, прошаки и натуристые разбойники, всегда готовые подобрать всё, что плохо лежит. А тем более, когда нужда заела ленских казаков, жалованья давно не видали, – иль царь зажимал, иль подданный его, якутский воевода Мусин– Пушкин, «схитил» себе под подушку.

И загорячились служивые, вышли из-под власти, подогретые слухами, что на Руси неспокойно и донские мужики плавают за дуваном «к поганым» и на том грабеже весело прожигают жизнь. Вот и на Лене завелись свои охотники «покудесить», пограбить ясачный народишко, купцов и вольных промышленников, кто, обходя законы, прибирают пушнину в свою кошулю, избегая целовальников и таможни.

…Вот пинежанин Герасим Анкудинов повадился зорить чужие кочи, привязался к Дежневу, суля всяких пакостей, стал сбивать Семена Ивановича с места целовальника, пошел наперебой, покушаясь на его почетную должность, и если Дежнев сулил воеводе собрать двести пятьдесят соболей с ясачных, то Герасим Анкудинов пообещал взять ясак на двадцать соболей больше. Начался торг, Дежневу пришлось повышать сбор ещё на тридцать мехов. Целовальник послал в съезжую избу жалобу: дескать, Анкудинова с собою в поход не возьмет, ибо он заведомый вор и разбойник, шалует на путях, грабит проходящих купцов и промышленников, отбирает у них товар. Но эту ябеду воевода Мусин-Пушкин оставил без внимания, ибо ему было выгодно, чтобы казаки старались на государеву казну, а если вздорят меж собою, атаманят, то воеводам от этого спора свычно и доходно, ибо такой порядок ведется в Сибири из веку, и в этих стычках сам Господь стоит где-то осторонь и не протягивает жалостную руку правды…

Анкудинов, которого Дежнев так и не взял в экспедицию через пролив Аниан, всё-таки увязался следом, и его морской коч пошел позади семи судов земляка из Мезенской волости, но был разбит в большом шторме, а команду Анкудинова выбросило на костогор. Дежнев отказался принимать к себе терпящих бедствие, их подобрал холмогорский приказчик Федот Алексеевич Попов… Проливом Аниан мимо легендарного мыса Табин казаки прошли, но попали под очередной заряд ветра-заморозника, паруса схлопнулись от «противняка», кочи потеряли управление, стало крутить в железных воротах пролива, мореходцы, теряя суда и казаков, едва протиснулись в Тихий океан. Кочи раскидало, и не поймешь толком, где Америка с зубатыми эскимосами, а где Азия с чухчами. Коч Анкудинова и Попова разбойный ветер выкинул на Камчатке, где и погибли от цинги выдающиеся груманлане через два года.

Московский купец Усов, собиравший экспедицию Попова из Нижнеколымского острожка дальше на восток в поисках соболя и моржового зуба, не имея от него вестей, подал на приказчика в суд, чтобы тот вернул кабальные потраты в тысячу рублей. Промышленника из Холмогор Федота Алексеева сына Попова, вместе с Семеном Дежневым открывшим пролив Аниан, искали московские власти на Востоке Сибири как беглого преступника. В это время холмогорец Попов умирал с пинежанином Анкудиновым от цинги на северном берегу Камчатки, куда выкинуло их кочу ураганом «борой». Донесения целовальника Дежнева, написанные рукою походного писаря, плесневели в архивах Якутска сто лет, пока-то на них случайно наткнулся питерский немец академик Миллер, лютый враг Ломоносова, доложил о подвиге Дежнева императрице Елизавете Петровне и опубликовал в академических ведомостях как часть научной работы о Сибири. Так для России открылась правда о великих деяниях крестьянина Мезенской волости Семена Ивановича Дежнева с речки Пинежки.

В конце семнадцатого века воеводой в Мезенской волости (в Кевроле и Окладниковой слободе) служил Афанасий Пашков, решительный мужественный русский боярин, воевавший бурят, монголов и китайцев, от верховьев Енисея грозно приближаясь к Амуру, перенося неимоверные житейские напасти. Войско редело от голода, стужи и нужи и негде было добыть горсть мучицы, чтобы состряпать на костре житенный колобок. А многие стрельцы и казаки, как было принято у кочевников во всём мире, брели, куда глаза глядят, и следом, увязавшись за благоверными, с муками и плачем попадали их супружницы с малыми детьми, чтобы на жирных пустынных землях Сибири вспахать пашенку и зажить в своей избе во спокое.

…В обозе воеводы Пашкова ехала в возке с кожаным фартуком и его супруга с маленьким сыном, мужественная религиозная полячка, искренне принявшая православие; следом месили снег розвальни с семьёй Аввакума. Сам протопоп брел из последних сил, как в забытьи, уцепясь рукою за обледенелый наклесток саней, проклиная в заиндевелые усы этого «диавола» Пашкова, которого никакая усталь не берёт. Уже много похоронили стрельцов, отряд таял, могилами отмечая путь московской команды, но суровый Пашков никакою жалостью не отогревал сердце, не брал в расчёт милость, гнал военный отряд бездорожицей вперёд через сузёмки и гранитные гольцы, обледенелые переграды, чтобы исполнить царёв наказ, не бередил напрасной жалостью сердце, видя, как его воям тяжело, их последние силы угасают, а этот уросливый вредный попишко точит и кусает за лядвии, идет впоперечку и нет с ним никакого согласия. Пашков понимал: Москва далеко, помощи не дозваться, но дай войску слабины, останови в полпути, чтобы затеять острожек и остаться в пустом месте до весны, и его отряд, окруженный бурятами, монголами и китайцами, скоро обезволится, обессилеет перед неуступчивой стаей черных вранов, источится в землю, как вешний снег, и пропадет от бесхлебья и жалости по себе родному. Пашков, не прискакивая на лошадку, которую следом вел стремянный, показывал пищальникам пример; боярин не устраивал богатых столов в своём шатре, а жил той же скудной поститвой, как и его солдаты, десятники, пятидесятники, сотники и боярские дети… И ухоронясь, не поваживал сытной едою себя и свою семью. А супруга Пашкова делилась с женою Аввакума последним окрайком хлебины.

Но Аввакум-то, увы, не знал про урок, заданный Пашкову царём, и принимал поведение служивого за боярскую дурь, за Никонов беспощадный наказ струнить и не давать потачки своевольному попу: он пытался умягчить Афанасия евангельскими наставлениями и пророческими окриками, и тем только больший вызывал на себя гнев; Аввакум упорно спасал душу Пашкова, донимал воеводу в неимоверно тяжком сибирском походе: дескать, смирись, окаянный, пока не пришел за тобою дьяволей слуга. Вот там, безмозглый пёс, – кричал протопоп и вздымал корявый перст в небеса, – сыщется и на тебя грозная управа..! Кричал, вызывая у воеводы Пашкова, отвечающего за жизнь воинского отряда, невольный гнев и такую сердечную жесточь, что боярин приказывал сутыристого, вздорного попишку немедленно тащить в студеную темничку и ковать в железа…

«Гордоус» Аввакум не понимал и не мог знать, что его судьба неразлучно повязана с Пашковым до последних земных дней, но и Афанасий Пашков тоже не мог проникнуть взглядом в темень грядущих лет, что по божьему уроку окажется воеводой в Мезенской волости, построит церковь в деревушке Верколе в память отроку Артемию, нетленные мощи которого будут признаны святыми и спасут от неминучей смерти тяжело больного сына Афанасия Пашкова. В то время, когда бунташный Аввакум воевал с царём Алексеем Михайловичем, рассылал подметные письма по Руси, Пашков, словно повязанный с протопопом неразрывной вервью, строил храм над могилою отрока Артемия, пораженного молоньей на берегу реки Пинежки, напротив деревеньки Веркола.

Удивительно, но даже огромные пространства Востока не смогли раскидать людей, таких вроде бы крохотных в безмерных сибирских землях, которые ещё лишь предстояло разглядеть в подробностях и назвать Русью.

В то время когда боярин Афанасий Пашков торил с войском дорогу по верховьям великих рек (Лены и Амура), пинежанин Мезенской волости Михаил Стадухин, что верстался в казаки в Тобольске ранее Дежнева, уже считался неуступчивым, жестоким ясачником отчаянной храбрости, вступал в бесконечные стычки не только с туземцами, но и со своими мезенскими земляками, искал путей по Ледяному океану, собирал лукоморье под державную руку, – это было царство Кончи, потомка Чингисхана. Народ, которым правил Кончи, жил на просторных равнинах в долинах алтайских (скифских) гор. Как писал путешественник Марко Поло, во владениях чингизида было много коней, быков, верблюдов и овец. Эти люди не знали хлеба, ели только мясо, во владениях Кончи водились белые медведи, черные лисицы, соболи, горностаи и дикие ослы. «Но в царстве Кончи была земля, – пишет Сергей Марков, – где нельзя было коню пройти по льду и гиблым трясинам, в тех местах на тысячу верст устроили тринадцать стоянок и на каждой держали по сорок рослых сильных собак величиной с теленка. Запрягали шестерку таких псов в сани, и собаки мчали до следующего яма, где ждет следующая свора для царского гонца. Эту гиблую страну одолевали за две недели. На север от царства Кончи лежит страна Тьмы. “Тут живут рослые белокожие люди, добытчики драгоценных мехов, – писали арабские путешественники. – Россия примыкает одной стороной к стране Тьмы”». Это и был неприступный Таймыр, самое северное зловещее место на всей земле, возле которого и потерпел крушение в семнадцатом веке, зажатый торосами, неведомый коч…

У всех мезенских парней морская жизнь началась с морских путей с 12–14 лет. Дежнев родился ближе к океану, чем Стадухин и Анкудинов, наверное потому раньше запоходил по морям, но поверстался на казацкую службу позднее. Когда Стадухин уже плавал на Яну и Алазейку, Дежнев был ещё отроком и на малом коче ходил с отцом на зверобойку, потом отправились с отцом на Соловки с ежегодными дарами от поморов. Наверное, семья Дежневых была молитвенная, и та кротость и спокойствие, которые приносят русское правоверие, были укоренены в душе Дежнева, и позднее эти качества не раз отмечались в послужных отписках в воеводскую канцелярию – надежность, честность, миролюбие, покладистость, умение самые спорные дела решать без крови. В семнадцать лет Семейко Дежнев поступил матросом на судно богатого купца Воскобойникова и стал плавать с грузами в Мангазею, обстрогавшую его натуру. Ведь море байбаков и растяпистых людей, кто жует собственные сопли, не любит, и там, в спрятанном от людей новом острожке в Обской губе, Дежнев, наверное, задружился с Михайлой Стадухиным, который был лет на пять постарше и плавал по Лене; а может, по его совету и поверстался в казаки под государеву руку. Парни-то всё лихие, «оторви да брось», в заветерье не прячутся, считая на уме выгоду. Но когда Стадухин уже был пятидесятником, Дежнев служил простым казаком в команде Петра Бекетова. Собственно, с этого 38 года и до самой смерти продолжалась неуступчивая дружба двух пинежан-мезенцев, больше напоминающая раздорицу, где никоторый не хотел уступить. Дежнев получил назначение в Якутск и следующим годом впервые отправлен на Вилюй для сбора ясака, где примирил два якутских рода и склонил к уплате ясака на речках Татта и Амча воинственного князя племени кангалесов Сахея… Это лишь в официальной истории пишется, как с любовью и превеликой охотою сибирские племена склонились под кремлевского властелина. На самом-то деле покорение земель, населенных сотнями племен, мечтающих о воле и свободе, конечно же с превеликой неохотою прощались с ускользающей природной жизнью, где прежде правила десница бога Нумы…

В том же году Семен Иванович взял в жены якутку Абакаяду, дочь тойона Онакая, которая, по легенде, принесла могутному русаку сына Любима…

Среди тысяч гулящего народу, что трудился, воевал, не жалея сил, озоровал на просторах Сибири, Семен Иванович Дежнев не потерялся за спинами дерзких поморцев, но показал свою сметку, промышленную удачу и умение ладить с людьми разного достоинства и дикого племени, которое возникало вроде бы ниоткуда и вдруг мгновенно сбивалось в решительное войско. Они не отдавали главу рода в аманаты, но цепко держались за своего главного мужика, любили и почитали, не жалея даже собственной жизни ради бесценного здоровья своего князьца. Зарубали свой острожек напротив казачьего, куда хоронились в засаду сотни якутов, навастривали против «урусов» свои ножи, выцеливали стрелы, десять-двадцать якутских мужиков на одного казака, и надо было затаивать глубоко в груди даже малейшую человеческую слабость, чтобы не выдать взглядом свою малость. В бою с тунгусами Дежнев был впервые ранен, отряд Стадухина потерял лошадей; на реке Оймякон срубили острожек, против пятидесяти казаков пятьсот тунгусов, юкагиров. Стадухин покинул острожек с ясаком, чтобы сдать собольи сорочки якутскому воеводе, а горстка казаков осталась оборонять зимовьё против огромного войска «иноземцев». Дежнев был тяжело ранен стрелою в грудь. После зимовки, когда сошел лёд, пеши спустились вниз по Оймякону, стали шить малые кочи, но службу царскую не бросали даже в гибельных обстоятельствах, всюду искали племена «туземцев» в низовьях Индигирки, чтобы обложить ясаком. Но их опередил другой якутский отряд сборщиков и обложил «иноземцев» данью: пришлось идти дальше, на реку Алазею.

…Стадухин был энергичен и чрезвычайно удачлив и скоро дорос до атамана. Куда бы ни двинулся азартный пинежанин, везде его как бы поджидали открытия. Так летом 1643 года отряд казачьего атамана Михаила Стадухина, в котором простым казаком служил Семен Дежнев, открыл реку Колыму и заложил зимовьё, а на этом месте братья Коткины, родом из Мезени, поставили Средне-Колымский острог. Начальный человек по всей Колыме мезенец Кирилл Коткин зарубил Нижне-Колымский острог, откуда через четыре года он же на свои средства собрал с приказчиком из Холмогор Федотом Поповым поход на Восток, тогда в отряд и попросился целовальником рядовой казак Семейко Дежнёв, обещая собрать для царской казны 200 соболей. Наперебой пошел Анкудинов, посулился собрать с ясачных 230 соболей; Дежнев не собирался уступать власть в команде и дал слово собрать ясаку 250 соболей, но, зная дикую натуру земляка, послал на него «ябеду» якутскому воеводе Мусину-Пушкину и не взял Анкудинова с собою, чем нажил себе лютого врага.

Таким же супротивником Дежнева стал и атаман Михайла Стадухин, полагавший, что это он по всем правам казачьего войска должен быть начальником всей экспедиции к Анадыри-реке, а не этот выскочка с Кулоя, которого Стадухин ещё в Енисейске забрал в свой отряд как земляка, почти родника-пособника в этой гиблой сибирской стороне, где каждый решительный воинственный человек дороже золотого слитка. И до последнего случая дружба меж земляками не нарушалась.

Ещё на выходе из устья Колымы экспедиция потеряла три коча из семи, их сбило «борой», и крутой сувой закрутил к неведомым островам, где жили зубатые люди (алеуты) …В августе выкинуло на гранитные утёсы коч Анкудинова. Сам Дежнев потерял судно южнее Олюторского залива… (Поход Дежнева описан в книге «Груманланы. Венчание с океаном»).

Уже будучи казачьим атаманом, Стадухин беззастенчиво грабил спутных людей, его и с властями не брал мир; идя на Анадырь прямиком через гольцы на выручку Дежневу, обещал прикончить пермского казака Мотору со всей его командою, отобрать пожитки, хлебы и пушной ясак. Мотора пожаловался Дежневу, что Стадухин преследует его и угрожает ограбить и убить. Дежнев, зная норов атамана, заступился за Мотору, не дал в обиду, и Стадухин, видя, что у земляка из деревни Есиповская, что спряталась от реки за таежной гривкой возле Кулойского волока, власть над Анадырем не отобрать, в остроге не остановился, а миновал зимовьё стороною. Дерзкий атаман Михайло Стадухин, наверное, не терпел соперников, и, понимая, что целовальника Дежнева ему в этот раз не одолеть, отступился от Моторы и круто повернул в северные пустынные леса Приамурья, перевалил через каменные гольцы и бродил два года невдали от Байкала, объясачивая чукчей и бурят, якутов и юкагиров, племена тех князьцов, что укрылись в тайге от настойчивых московитов, избежав податей. Атаман-поморец Михайло Стадухин сделал в те годы много выдающихся открытий во славу русского отечества и значительно пополнил московскую казну, которая остро нуждалась в серебре. Так получилось, что боевое мужественное поморское племя, освоившее Сибирь, в основном вышло из Мезенской волости, с Мезени, Пинежки, Кулоя, Печоры, Северной Двины, Онеги, Великого Устюга, с Моря Студеного, Колы и Печенги, где прежде обитали сарматы, словены, чудь, лукоморцы и скифы, – из самой-то глубины Русского царства, и не только сохранило его, но и приумножило, придало особенных национальных черт, отличающих от лукавого протестантского запада.

Тут самое время ещё раз напомнить имена Пантелея Пянды, Волка, Курбата Иванова, Стадухина, Анкудинова, Федота Алексеева, Семена Дежнева, Мотору, братьев Ружниковых, братьев Коткиных, Посника Иванова, Перфильевых, Алексея Чикачева, Откупщиковых (отца и сына), Рогачева, Савву Фофанова, Савву Лошкина и сотни других мезенских промышленников (всех не упомнишь), которые ходили на зверобойку на Матку и Грумант, Колгуев и Обь, а после обходными путями подались на Таймыр, на Пясину, Хатангу, Анабару, Лену, на Камчатку, Амур и Байкал, где много потрудился мезенец-картограф Курбат Иванов.

Их охота за соболями и новыми землями начиналась с Мангазеи, с потаённой зимовьюшки мезенских промысловиков, которые запохаживали на Восток в древние от нашего взора и памяти чудные долетописные времена, когда подле Скифского океана жили совсем иные люди с иными нравами и обычаями, но с нашим обличьем, и мезенцы лишь наследовали их нажитой опыт, становья и земли. А мы с легкостью скинули с сердца своё детство и юность, начав биографию с минувших дней Великого князя Ивана Калиты, приняли их за начало русской истории. Наконец, настало время встряхнуть минувшее, сдуть пыль с пожелтевших её страниц и наполнить русским ветром новые паруса. Чтобы воскликнуть: «Братцы… Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!.. Быть русским, какой восторг!»

Наверное, все походники, кто плавал в Ледяном океане, спотыкались о полуостров Таймыр, о «землю мертвых» Быррангу: людьми овладевал панический ужас, когда мрак гранитных склонов тесно обступал их, как бы запирал воздух в груди: из этой преисподней, так искусно скроенной из вечного материала, гранита, самим диаволом, хотелось скорее выскочить на волю, где, хоть и на короткое время, но встаёт над головою солнце, и в соседстве с ним кочуют в аере радостные ангелы, выпевая божественные стихиры… Ведь и Норденшельд, пройдя вдоль берегов Таймыра и весьма гордясь своим героическим действом, в глубь Бырранги не решился войти, наверное, сознавал свою малость пред полчищами каменных идолов…

Но эти таинственные тягостные ущелья под пятою исполинских гранитных нагромождений, увенчанных папахами снега и льда, летом пестрые от цветов наволочки и не знавшие косы высокие жирные травы уступистых бережин, витые излучины искрящихся бурных вод исследовал русский капитан Прончищев со своей супругой и помощницей, отважной спутницей в арктическом походе. Сначала сломал ногу и неожиданно скончался начальник русской экспедиции Прончищев; его жена взяла команду над гидрологами, но через четырнадцать дней злой рок подобрал и её в свою смертную ладью; вдруг почувствовала себя дурно и умерла одним днём мужественная груманланша, именем которой позднее назовут залив… «Земля мертвых» Бырранга, былая родина мамонтов, носорогов и саблезубых тигров, под свой покров на жертвенный алтарь приняла и упокоила молодую семью Прончищевых… Там они и погребены рядком на берегу Ледяного Скифского океана…

Швед Норденшельд миновал «землю мрака» много позже, в конце девятнадцатого века. И прежде чем плыть нам по русской истории далее на Восток, к Лене и Индигирке, Колыме и Анадыри к проливу Аниан, наверное, самое время вспомнить имена многочисленных народов, которые мы так легкомысленно выкинули из родовой памяти, населявших сказочное Лукоморье ещё до нашествия с Алтая и Саян самодинов, юкагиров, якутов, ламутов, энцев, бурят, чукчей, эвенов, монголов, корейцев, японцев и китайцев. Под Полярной Звездою у Ледяного Скифского океана жили самые древние в мире белокурые голубоглазые племена.

Эти земли, от златокипящей Мангазеи до Большого Камня Табина (мыс Дежнёва), овеяны лазоревым туманом легенд, мифов, крестьянских преданий и слухов о таинственных народах, что прежде обитали в Сибирях, кого притащила на Верх государева Дворца излюбленная великими князьями нищета; юроды Христа ради, бродячие калики перехожие, скоморохи, скитальцы по Ледяным морям, видевшие русский рай, деревенские колдуны и колдовки, бабки-шепчушки из Олонецких пределов, вещуны, гадалки, былинщики – хранители русской древности, сказители и народные поэты из самой-то глубины, словесной «пашенки», поднимавшие русских скифов из беспамятной немоты молитвенной чистой душою, за многие столетия до великих дворянских поэтов, переложивших наследные фольклорные песни и страдания на свой поэтический строй.

Известный путешественник и географ Николай Витсен перенес к нам из семнадцатого века прелюбопытное свидетельство, напоминающее ту самую легендарную сказку, которыми и наполнено русское историческое бытие. Археологи и гидрологи в Якутии достали из вечной мерзлоты настоящего мамонтенка, и мы увидели его в Московском музее, теперь я верю всему, что утвердили из сказки в жизнь поморы (мои далекие предки), жившие на берегу Скифского океана.

Николай Витсен пишет: «Один московский воевода сказал мне, что 30 милями ниже Олонца видел, как около берегов этой реки, которая там протекает между высокими горами, в подмытом слое обнаружили кости людей и животных. Тогда начали по приказу воеводы рыть и на расстоянии двух миль в ширину и длину нашли под землей на глубине 8–10 футов тысячи костей человеческих и слоновых, человеческие головы, бедренные кости, руки, ноги. Местами скелеты слонов были кое-где, как бы упавшие и скорченные. В мире нет такого кладбища, содержащего столько костей. Они лежали как бы сложенные в кучу. Это несомненно, как считает воевода, остатки сражения Александра Македонского со скифами, о котором сообщается в преданиях. Два слона были найдены упавшими набок, рядом нашли две серебряные чаши. Подобных костей нашли много на дне реки Танаис.

Воевода рассказал, что он видел перед воротами казацкого города Черкасский в нижнем течении реки Танаис, выставленную большую кость, как человеческое бедро. Считают, что это была кость великана. Говорят, что в древние времена в этих краях жили великаны».

Тогда вести о великанах-волотах стекались в Московский Двор отовсюду, их видели, с ними общались, каждый народ и племя имели своего великана-долгожителя, необыкновенного силача и воина, на которого опирались в жизни; обычно это заступники с доброй душою, именно с тех дальних лет на Руси и живет понятие, что большой человек (великан) обязательно добрый, великодушный, жальливый, заступленник за малых, сирых, слабых людей; этот особенный славный человек уходил на небо Богом, а возвращался на землю уже героем народного эпоса. …Слухи, принесенные в царский дворец каликами перехожими со всех углов мира и старухами-шепчушками, принимали порою сказочный характер. Когда Инды и Ганги откочевали из Гипербореи на юг, на их место под Полярную Звезду (всем матерям Мати) пришли неутомимые, с художной душою Причерноморские скифы. Это было за три тысячи лет до новой эры. Здесь уже обитали кочевники первого потока: скифы – чудь и лукоморцы. Следом к океану пришли русские скифы-пеласги. Когда с Алтая спустились самодины, вытесненные из Саянского нагорья алтайскими скифами в сибирскую тайгу (дичь и глушь), земли Зауралья, Перми и Приобья, Мезени и Подвинья, оказывается, были уже плотно заселены, и пришлым племенам не нашлось земли и им, не знавшим океана, суждено было долго и жестоко перепираться за арктическое побережье, прибирать враждебную тундру к рукам, и только с помощью скандинавов и бриттов одолели и отобрали у лукоморцев (сихиртя) родовые палестины вдоль Райского океана от Печенги до Индигирки.

Скифы – великий мировой народ раннего Средневековья, имевший множество самоназваний; владычили во всех уголках Европы и Азии несколько тысячелетий, разделившись на множество белолицых голубоглазых племен. Это пришло на смену новое человечество, дети Богородицы, и сходящие со сцены прежние народы, не желая добровольно вернуться в угрюмые сумерки прошлого, объявили светлым пришельцам из космоса, детям Христа, нескончаемую войну, которая длится по всякому поводу и в наши дни.

Ещё за три тысячи лет до Христа потоки многочисленных племен, уставших растить мясо по склонам хребтов, прослышали о рае на далёком Севере и двинулись с южных гор под Полярную Звезду; а в это время навстречу от Таймыра и Индигирки поднимались вдоль Каменного Пояса народы Инды и Ганги, навсегда покидающие свою древнюю остывающую родину под Маткой-Полярной Звездою, ещё не зная своей грядущей участи. Несколько столетий, наверное, пробыли на Аркаиме в подбрюшье Урала, но что-то, знать, не заладилось у Индов, тяжелый отравный дух струил из подземелий Каменного Пояса, и они потянулись к верховьям Иртыша, теплым водам Черноморья и пальмам Сирии, к Аравийским степям, где тоже паслись стада слонов, так напоминающих волосатых мамонтов и шерстистых носорогов.

…Грустинцы и серпоновцы ведут с лукоморцами (народ Сихиртя) торговлю до 27 ноября, когда пора умирать (эти слухи разносили самодины). Лукоморцы складывают товары в специально отведенные места, грустинцы и серпоновцы оставляют свои товары на обмен, а товары лукоморцев уносят с собою (так прежде проходила меновая немая торговля меж племенами). Если лукоморцы, очнувшись весною, увидят, что обмен случился слишком несправедливый, то требуют свой товар назад (моржовые клыки, кожи, песцовые и соболиные меха, красная рыба, искусные поделки из мамонтова бивня и рыбьего зуба, мелкая пластика, бронзовое литьё). Лукоморцы (близкие родичи скифам, чудинам и русским) были с художной душою, в своём развитии опередившие пришельцев на добрую тысячу лет и, казалось, пропали навсегда. Но археолог Чернецов совершенно случайно наткнулся на их погосты на полуострове Ямал в тридцатые годы двадцатого столетия. Народ, занимавший лукоморье от Колы до Индигирки пропал из русских летописей и ученых записок, словно бы и не существовал вовсе. И ученые географы, гидрологи, филологи и антропологи как-то и не всколыхнулись от выдающегося открытия Чернецова.

Восточнее Печоры о край Ледовитого океана обитало (по преданию) малорослое племя, напоминающее детей, белокурое, голубоглазое, живущее в буграх-полуземлянках. На белый свет они показывались редко, только когда выходили на кожаных лодках в море за моржом и белухою, с проезжим народом общались знаками, неохотно, а обменявшись товарами, снова возвращались под землю. Это были рудознатцы, по Усть-Цильме, на Печоре и Оби копали сотни тысяч пудов меди, олова, а из бронзы отливали малую скульптуру, искусно ковали зверей и своих Богов. Культура «сихортэ» была близка с чудскою, хотя чудь жила в пермской тайге, а племя сыртя по студеному берегу океана, на Канине, Соловках, на Матке и на Ямале, занимая побережье до Тймыра. Наверное, сыртя – это первые копальщики медных руд в горах Быррогана на тысячу сто вёрст. Видимо, лукоморцы и поставили Золотую Бабу в Устье Оби, русскую Богородицу с младенцем на руках.

Ненцы жутко боялись Ледяного океана и не ходили зимой по льду дальше острова Вайгач, где у них было главное языческое капище, стояли деревянные божки, ублаженные самоедскими дарами, – кусочками сырой оленины с кровью и лоскутками цветных тканей. Первый ненец остался зимовать на Матке лишь в 1859 году. Для этого ему построили избу и привезли оленье стадо для поездок по Матке и для еды. Поклонялись они богу Нуме, пасли оленей в лесах по Мезени, кочевали по малоземельской тундре, но пастбищ постоянно недоставало, оленьи стада вытаптывали мхи и еру и приходилось невольно прижимать (теснить) лукоморцев, отнимая у племени литейщиков и зверобоев их жизненное пространство. Так исчез белокурый голубоглазый народ, напоминающий детей, одетый искусно в песцовые и собольи меха, в золотые височные кольца и серебряные гривны на груди. Жили лукоморцы по Мезени, Мегре, Печоре, до Таймыра; а в Пермской земле до Чудского озера, обитали племена чуди белоглазой, сероглазой, голубоглазой, обычаями напоминающей русских поморов, скифов-сарматов, русов-пеласгов и сварожичей Варяжского моря. Когда-то эти племена чуди и русских скифов, поставив крепости Изборск и Словенск, по реке Онеге спустились к Молочному (Белому) морю и приняли суровую землю как свою родину.

Лукоморцы были мелкие росточком, неказистые, и рядом с ними поморы выглядели бородатыми великанами, по глаза заросшими русой кудрею. Отсюда, наверное, и легенды о белокурых поморах-великанах, живших у Ледяного Скифского Океана и по Оби, на Таймыре и по великой реке Лене…

Никому не ведомо, куда делись русские скифы-сарматы-кожемяки: или выродились, или срослись со сварожичами, только сохранились о них легенды как о народе героического склада, воспитанном Ледяным океаном, чья древняя родина называлась Арктидой. Со слов самодинов ученые финны пустили слух по миру: дескать, чудь белоглазая и народ сиртя (лукоморцы) ушли под землю и больше под солнце не появились. И эту смехотворную чепуховину, глупую побасенку подхватили советские ученые и до сей поры тиражируют в своих наивных работах. Да, народы– рудознатцы, художники, оригинальные мастера мелкой скульптуры много времени проводили за ковкой, выплавкой руды, жили в полуземлянках. В тяжелом воздухе, наполненном испарениями свинца, олова, варили бронзу, отчего рано теряли зубы, не ели (как самоеды) сырого оленьего мяса, брезговали горячей оленьей кровью, и потому умирали от скорбута (цинги). А ненцы, которые большую часть жизни проводили в движении, гоняя по тундре оленей, краснощекие, с сияющими карими глазами, были полной противоположностью лукоморцам. Сыртя своим болезненным видом, серым беззубым лицом вызывали чувство ужаса и страха, как жители тьмы, страшные колдуны, носители зла и предсказатели смерти. Потому самодины старались не встречаться с лукоморцами, обходили их стороною и, как люди по природе воинственные, старались при случае согнать с земли, уничтожить «сихиртя», накинуть на его шею тынзей (аркан) и удавить, или утопить в ближнем болотце, помазав губы деревянному божку (тадебцию) оленьей кровью, когда навещали своё священное место на острове Вайгач. Лукоморцы пропали примерно в середине четырнадцатого века второго тысячелетия (как пишет археолог Чернецов), но нет упоминания их ни в русских былинах, ни в рассказах мезенских мужиков, ни в сказках досужих мезенских старух, ни в народных преданиях. Хотя ходили легенды, что на Матке в смрадных пещерах жили мелкие люди-«шарашуты» с железными носами и железными зубами.

Сами ненцы рассказывали археологу Чернецову, как чистую правду, что их предки в четвертом поколении ещё помнили голубоглазых белокурых мелкорослых мужиков, живших возле океана, и отдавали за них замуж своих девок. Иные ненцы с гордостью заявляли о своём родстве с сиртя: дескать, если какая девица была мила сердцу, той ненке сиртя щедро дарили золотые и серебряные украсы, подвески, кольца и бусы. Русские промышленники двигались по следам древних скифов, наследуя их морской опыт и образ жизни на лукоморье. Они шли встречь солнцу тремя путями, наискивая полузабытые, стершиеся вехи заросших дорог больше по наитию, наваждению, пророчеству и сказкам новых насельщиков с Алтая, видевших белых голубоглазых людей, и былая явь, ставшая легендой и мифом, едва проступала сквозь непрозрачную темень веков. Казалось, что глухая полярная ночь уже навсегда овладела бесконечной ледяной пустыней.

Один путик был через суземки – непроходимую тайболу, от верховий к низовьям незнакомых рек, по волокам и наволочкам, таща в лямках кочмары и коломенки, шитики и прогонистые лодки, переваливаясь с реки на реку, через горные хребты, строя гати и переброды через болотные ворги и тысячи ручьев, мелких проточин, висок, озерин и безымянных речек; одолевая новые земли где на собаках, верхом на олене иль лошади, где и пеши, бредя сотни заснеженных верст под безжалостным засиверком-заморозником, таща за собою чунки, или керёжу, или нарты с убогим скарбом, ранней весною хлюпая в долгих броднях-бахилах по бесконечным юкагирским болотам, по тундровым трясинам-павнам, по няше морских заплесков, с трудом выдирая ноги, порою в «тлящий» мороз под пятьдесят, отдавали Богу душу ни за понюшку табаку, превращаясь в заледенелую корчужку, перемогая ночь на «сендухе» под елью, тащились обозами, оленьими аргишами, где водою, «шестясь» на карбасах, истирая ладони до кости, на кочах и лодьях, бурлача судёнки по бревенчатым кладям через нужу и стужу… Досталось, однако, русскому помору горей, пока-то занял пустынные сибирские черноземы, не знавшие копорюги, куда ещё не ступала нога крестьянина; и вот наконец-то заимел, христовенький, крышу над головою и клин пахотной земли.

И только освоился поморянин, обжился, вспахал пашенку, вырастил первое обильное зернецо, испек пшеничный каравашек, и тут, в самую благословенную минуту, как проклятый черт из ладонки, появляется посыльный с бумагою от императора Петра и давай гнать бедолагу с семьею и с детишками назад убродистым путём в нищий покинутый дом. С великими трудами, через кровь и пот, добился русский крестьянин желанной воли, выстрадал крохотный рай – и на тебе, всё посыпалось прахом. И лишь тот, кто на себе испытал коварный поворот судьбы, поймет, что творилось на душе мужика и как возненавидел он государеву власть с его наймитами и вместе с нею всю архирейскую черную сутану, пожравшую божью правду и жалость, без которой не бывает сострадания. Вот и казенный суд на их стороне и слать слезницы некому, и нет того праведника, который бы унял твою сиротскую слезу. И царь Петр невольно вырос в глазах страдника в гигантского Сатану, занимающего всё небо до самых окрайков Божьего рая…

И куда деваться, кому жаловаться в эти минуты, когда нет вокруг христорадной души, кто бы пожалел тебя и твою жену-страдницу с детишками, что приплелась с Помезенья к благоверному, чтобы разделить с ним тяжкую судьбу? Или сиди пнём придорожным в своей изобке, или, перемогая натуру, через последнюю силушку, тащитесь, бажоные, в новый страдный обратный путь на Мезень, Пинегу, Печору, на Двину …Или перемогая крутые вязки, кнутовье и батожье, беги новым кругом… на Обь, Тобольск, Иртыш, Нижнюю Тунгуску, а оттуда на Лену, Индигирку, Колыму, на Заворот через Большой Камень… Иль прячься в заснеженных каменных гольцах, кедровниках, скрывайся в глухом суземке от «чужеземцев», пока в твоей скрытне не достанет воинская команда и не погонит в кандалах обратно на Мезень на новые тесноты. Пока-то дети подрастут и уйдут в «гулящие» по отцовым следам…

В семнадцатом веке все пути упирались в Мангазею, и когда Борис Годунов в 1601 году подписал указ ставить там острожек с таможнею и бить чеснок, в тех суземках уже не одно столетие бродили наследными путями мезенца Волка по кулемникам, как привидения, мезенские старожильцы, таёжные люди, обросшие звериной шерстью, и топтали тропы в дебрях на Енисей, на Хатангу, на речку Мамонта, на Пясину, обходя гранитную стену Бырранга стороною; оттуда спускались в Скифский океан, шли под парусом на Анабару и Лену, поднимались до Якутска и Байкала, собирая ясак соболями, чернобурой лисицей, почасту схватываясь с юкагирами, якутами, «чухчами» и бурятами… (Много мезенских груманлан легли в землю в Забайкалье от беспощадной «братской» стрелы и ножа.)

По весне, когда отходили в голомень от Матёры ледяные поля, русские скифы, обогнув Таймыр сухопутьем, плыли на морских кочах по чистой воде на Лену, Яну, Индигирку, Колыму. Потом и Анадырь приспели отважные разведчики. Тут тоже чаще всего отличались мезенские отважные ходоки и «гулящие» ребята с Помезенья, которым не было равных на всем Востоке…

Средним путем через Камень из Соли Вычегодской двинулись двинские, олонецкие, устюжские и мезенские казачата под командою Ермака, нанятые купчиной Строгановым, которому шибко надоели разбойники Кучума, грабившие промыслы, убивавшие работных людей, мечтавшие вернуть под своё владение богатый Урал. Правнуки Чингисхана, кусая локти, наконец – то запоздало поняли, что кто владеет гранитной Стеною меж Европой и Азией, тот управляет миром. Но, увы, прежних сил, «талана» и воли хозяевать в великой Скифии у юных царевичей, погрязших в дрязгах за власть, уже не было. Пермяк старообрядец Строганов понял величие Урала на триста лет раньше, чем отпрыски Чингизидов, потерявших скипетр и державу, и уже не могущие величиться, держать за собою наследные закрома владык мира, отчетливо не представляя всех несметных богатств Урала, спрятанных Господом от завистливых глаз…

В войске Ермака в начале похода было пятьсот «гулящих» поморов, через два года осталось сотня русских скифов, записавшихся в казачье братство, созданное за клятвою государем Иваном IV Васильевичем. Это на письме всё просто: де, пошли и заложили Тобольский острожек после Мангазеи. И обзавелась Сибирь своей столицею, и стала славною на всю Азию и Европу, и как-то скоро забылось, кто величил, кто поднимал с топора крохотный острожек, бил чеснок, рубил избы, воеводские службы, храмы, амбары и скотиньи хлевы, весь новый удел в устье реки Тоболки, куда и сел на службу государев воевода Головин, а вместе с ним Пушкин: тогда как-то скоро менялись царевы подручники, чтобы не захмелели от пространства и воли, богатых посул и подарков, от которых легко было потерять голову; и пока была она трезвой на плечах служивого, и чтобы не зависла она в петельке, боярина с Оби перекидывали на Якутск, оттуда на Енисейск, Архангельск, на Мезень и Вологду, в Ярославль и Владимир, и в какие-то веки ещё вернется стольник под Кремлевские башни, на своё поместьице.,

Это хорошо, с одной стороны, иметь пространные земли и отовсюду сбирать гобину в Московские скрыни, что пусть текут и не рекою, но звонким ручейком, не промахиваясь мимо казны, иль частым волшебным дождичком, переходящим в шумную небесную потоку; но как трудно управить теми людьми, что стоят у сундука, чтобы при виде серебряного прибытка не рухнула навзничь слабая душа православная, за которую, бывало, так страдал Исус Христос.

А что наш русский скиф, как перемогался он на ратной службе, перебираясь с реки на реку волоками и разволочками, таща на бурлацкой лямке речную насаду, груженую мукой и солью, хрипя словно загнанная скотинка, не успевая толком ни водички хватить воспаленными губами из случайного родника, ни глотнуть таёжного соснового духа полной грудью, не ведая умом, достанется ли ему ржаная горбуха, щедро присыпанная сольцою, и удастся-нет на привале разговеться корчиком белого винца, ведь уже сколькое лето не получивано из казны денежного жалованья. И с кого тут спросить свой пятиалтынный, ибо в какую приказную избу ни ткнись с жалобой, везде сидит воевода Пушкин: развелось их, как лохматых пушков на болотной палестине (отсюда и фамилия). И, минуя царева слугу, шлет наш несчастный казачок, обзавевшийся в военных походах «погромной» бабой Палагой и детишками от этой крещеной якутки, которым тоже надо положить житнюю корочку на зубок: дескать, царь-государь, сжалуйся, прости и помилуй, век буду молить, отец родимый, помоги христовенькому, что верой и правдой служит своему государю: весь испробит на боях стрелами, испротыкан ножем, доставая ясак от «иноземцев». А уж сколькой год не получивано жалованья, весь обремкался и пропал в этой нужде, и сапожонок не могу справить, хожу наг и бос… И засылает наш поморский казачок слезницу, дожидаясь ответа, но сам меж тем собирается с новыми силами и безотказно готовится в новый поход…

Велики ли, братцы, были те деревнюшки, выселки и погосты, но когда посунулись от невзгоды прочь от домашнего порога, призамглив очи, сразу осиротел, обнищил скифский Север, считай вполовину припотух, повыгарывал, утратив прежнее достоинство и пригожий вид: оказались с заколоченными ставенками тысячи изобок по угрюмому русскому поморью, осиротилась пашенка, заросли улицы сел и посадов нежить-травою. Все мужички – мастера топорной работы, умельцы шить речную и морскую посуду: лодки, каюки, коломенки, карбасы, шитики, кочмары, насады, лодьи и кочи, соймы и баржи – подались на восток, где ремесленные руки вдруг оказались в великой цене.

Зря полагают, что русский моряк появился на Ледяном Скифском Океане только после царя Петра; да нет же, ещё во времена ранних Рюриковичей, а может, и за тысячу лет до великого воина Святослава, плававшего на стругах по Дону и Днепру, прибрели голубоглазые, русобородые мужики с Русской равнины, зарубили острожки Изборск и Словенск и подались далее, к Скифскому океану, на Онегу, Двину, Мезень и Печору, осваиваясь на берегах тысяч островов Груманта и Матки: и когда причалили к скалистым берегам свеи, даны, британы и норвеги, то перед их глазами открылись многочисленные потемневшие становья русских зверобоев.

Но в Европе жило утвержденное протестантами правило торговца, маклака и процентщика, что каждая незнакомая землица, случайно встреченная в пути, должна обязательно быть записана в «гроссбухи» того владыки иль торговца, чьи суда вошли в залив и бросили якорь, – и только тогда обретала право быть вечной принадлежностью «нового флага». Ибо на экспедицию купец тратил деньги и потраченное в морском походе надо оправдать и обязательно остаться в выгоде. Подобное присвоение всего чужого, «варварского», и «бесхозного» стало считаться за мировое правило владения чужой землею, что в русских обычаях ещё не было принято государственным законом «первого владения». Потому исторические находки, не занесенные в монашеские летописи и в сказки приказных писарчуков, не объявлялись на публику и не приобретали первого права за русским царем. О чем не написано в газетах и книгах, в архивных документах, того как бы и не случилось.

Так древние русские острова Груманта и воды Скифского моря объявились на мировых торгах за именем Вильяма Баренца, однажды случайно приплывшего к Матке и погибшего от Старухи-Цинги в просторах Ледяного океана: хотя мезенские и пинежские промышленники уже столетиями плавали в те угодья за промыслом и жили от морских даров и по всем губам и загубьям стояли их фактории. Но коли о гибели Баренца было объявлено по всем газетам Европы, то и «открытие» датчанина осталось за его именем. Россия истиха теряла право первооткрывателя и владельца, а когда очнулась, Грумант был уже утрачен на наших глазах… Совесть и божья правда колыбнулись в растерянности перед денежной кошулей и уступили острова Мамоне и «золотой кукле» европейского банкира. А подвиги мезенских поморов с годами попритухли, поувяли и без особого шума погрузились в сумерки забвения. Но, слава богу, не источились, не пропали совсем.

Семен Иванович Дежнев – непреходящая слава Мезени (России), и вот коли начал я труды о Груманланах, прощаться на этих страницах с мезенским пинежанином душа тормозит, так велико перед земляком моё почтение. Давно бы надо всем нам наслаждаться такой неизбывной радостью, да вот подпенные черви изгрызли «стулци» русской истории, и застряли мы, наивные дети, в растерянности, едва живы, на поклонении своему брюху (этому черному врану и несытой свинье, и всякой чертовщине, что пасется возле уже пятое столетие). Только нынче, пускай и запоздало, в эти тревожные для России дни, приспело для добрых памятей мое сердце. И неизбежно, с какими-то повторами и истерями продолжу размышления о своих земляках, повенчанных когда-то с Ледяным Скифским Океаном… Но, братцы мои, лучше поздно, чем никогда…

В 1640 году из Якутского острога казак Семейко Дежнев был послан целовальником на Вилюй для сбора ясака на тундровые речки Татта и Амча, где и склонил к уплате ясака воинственного князя Сахея из племени кангалесов. Всё кончилось миром, не пришлось силою захватывать аманата, племянника Сахея, отбивать его от орды, прятать за строгим караулом в темный чулан в потайной схорон от родичей, рубить острожек, чтобы пересидеть до весны и держать малым отрядом оборону, полагаясь на Господа. Дежнев делал только первый шаг к грядущей славе, когда его земляки Стадухин и Анкудинов уже известны были своими похождениями на всю Сибирь, не чинясь перед властями.

Кочевая жизнь русского скифа Дежнева приняла новый оборот: он вроде бы оставался груманланином, скитаясь на коче вдоль сибирского лукоморья, так же ставил кулемки и пасти на соболя по сузёмкам, брал на рогатину ошкуя, доставал по рекам муксуна, осетра и нельму, скитался по тайге, промороженный насквозь каждым мосоликом, а летом изъеденный ордами гнуса, почерневший и опухший от скитаний по рекам, заморозных ветров и дорожной грязи, аки тунгус, от ночевок на «сендухе» под елью, или в случайной кушной изобке, или под снежным забоем, закутавшись наглухо в совик и малицу; но в новой бродячей жизни над Семейкой теперь стоял воинский начальник, диктующий свою волю, которого и на кривой кобыле не объехать, вот и московский царь оказался совсем рядом, за ближней горной грядою, он вдруг заменил батюшку родимого, которому можно было послать слезницу, или ябеду, чтобы «пожалиться» на неправды.

Дежнев не был умильно-кротким человеком, трусоватым или покорным, как половой вехоть, но он считался в воеводской избе благоразумным помором, которых большинство в мезенской стороне; если бы груманлане были уросливыми, строптивыми, вздорными, с высоко вскинутой головою, то команда, зимуя на Груманте, скоро бы протянула ноги, ибо каждый артельщик тянул бы правду в свою сторону, не уступая и в малом, забыв Господа, загрублялись бы на кормщика, не внимали ему, нарушали заведенный поморский устав; зимуя на стану, далеко от Матеры, свой норов мужику полагалось смирять, слушаться не только главу артели, который в океане для покрутчиков выше самого Господа, но и каждого зверобоя, кто поверстался в артель. На зимовке выживала только слитная «общая душа». Семен Иванович отличался скромностью и незлобивостью, носил в груди христианское сердце – эту особенность натуры отмечали все, и Дежнев вошел в доверие не только в казачьем войске, но и в среде «чужеземных» племен, особенно в дни сбора ясака, когда смерть «торкала» в спину не только от Старухи-Цинги и её проклятущих двенадцати развратных сестер, но и от стрелы «чухчи», от ножа самоеда, когда бились царские служивые с ордою «иноземцев» один против десяти, отбирая у племени «аманата-князьца».

Дежнев был воистину русский скиф, в отличие от южных, алтайских, уральских скифов; Ледяной океан накладывал свой отпечаток светлости, необычности во внешности, тут вырастал со временем особенный образ русского сословия, вошедший в мировую историю: по характеру, религиозности, Господь лепил под Полярной звездою тип нравственного соработника, помощника себе, с художною душою, того кочевника, который расстался с мечом и в поисках дувана, хлеба насущного, теперь не проливал чужую кровь, как южные казаки, но добровольно расставался на просторах Ледяного Скифского Океана со своей жизнью, преодолевая невзгоды морского пути, беззаветно преданный Господу, и потому здесь, на Зимнем берегу, для помора Христос стал русским Богом, героически, с необыкновенным упорством блюдя древлюю веру. Но её исповедников, поклонников русского правоверия, обозвали раскольниками, язычниками, нравственными ничтожествами, убогими людьми и ублюдками, которых едва носит на себе русская земля; преследуют с Петровской поры, загоняют в огонь, на «гари», в темень сибирских суземков, изгаляются над чистыми душами и насылают всеобщее презрение. Церковь в угрюмом порыве новин, переделке её устоев, в перелицовке национального прекрасного образа, упорно кропает новую русскую душу, не боясь на этой росстани исторического пути подпасть под протестанта… и ересь жидовствующих.

В шестнадцатом веке русский скиф повенчался с океаном, а боярская Москва в это же время украдкою сметывалась в запад под католика и протестанта, заигрывала с «ляхом», готовая пойти под венец с «золотою куклою».

Да вот староверцы – поморы Зимнего Берега помешали, затеяв Соловецкий бунт, стрелецкие брани и гари от Мезени до Тобольска и Томска, – сосмутили Русь от Дона до Тихого океана.

Поэты, по мирочувствию ближе всех стоящие к подножию русского рая, особенно чутко, чувственно воспринимают своего небесного Отца. Поэт Жуковский, приятель Пушкина, однажды воскликнул, что Исус Христос был русским человеком; а поэт Блок приветствовал Русь: «Да, скифы мы!» Но на эти мистические мессианские признание мало кто откликнулся, уже приотстраняясь не только от Бога, но и от своего национального духовного содержания, а питерский поэт призывал снова к кочевьям и мечу, – в такой изнуряющей сердечной драме доживал Блок свой век под покровом Богородицы.

Особенно трудно приходилось, наверное, помору, который жил в правоверии, а его снова толкали к мечу проливать кровь брата своего.

Снова возвращаюсь к Дежневу, как полузабытой легенде, почти исчезнувшей из своей родины. Хорошо, что враждебный Руси немец Миллер случайно возвратил его на Зимний Берег, превратил увядший миф в правду… Хотя там-то, на Востоке, всегда сквозь туман якутской истории вглядывались в тускнеющий образ русского мужика с речки Пинежки, который стал национальным героем Ленских кочевников. В 1641 году Дежнев взял в жены якутку Абакаяду – дочь тойона Борогонского улуса Онокая, завел своё хозяйство, скотину – корову и лошадь, нанял пастуха. Абакаяда родила ему сына Любима. Видел ли Дежнев своего смуглого раскосого мальчишку – осталось в предании. Обычно мужики брали себе в хозяйки с бою «погромных жёнок». Таков заведенный в мире порядок всех войн с древних веков. «Погромная баба» – наложница и дуван с полоненного племени – это награда за риск, доблесть, это особенный заработок воина за годы скитаний по кочевьям, за пролитую кровь, за тяжкие страдания и муки в годы военных столкновений, когда не вем, чья сторона возьмет верх. И люди, испачканные городом, фарисеи и начетчики, религиозные «спекулаторы» и корчемники, кабацкое отродье самого подлого ума, начинают сочинять в сторону служивых побасёнки и громоздить грязные наветы, вдруг позабыв, чьими страданиями они спасены, упрекают в мародерстве тех, кто живым вернулся с войны с возом завоеванного добра. Прежде других-то материальных выгод и не существовало, кроме той, что взятый у противника город отдавался на три дня на разграбление. Что наскреб по чужим сусекам в эти трое суток, то и твоё: женщины-полонянки, рабы, золото, ткани. Испуганные бабы, насильно взятые в постель угорелым от войны солдатом, готовно плодились, чем и возмещали утраченный в боях народ. Увы, такова суровая правда войны. …Но, чтобы войско не рассыпалось, идя на поводу своих животных стихий, не пошло в распыл и разгул, держали его в ежовых рукавицах, под страхом беспощадного наказания, чтобы солдат не зарился на первую же попавшуюся ордынку, вот и приходилось силою усмирять вольницу, гнать её в строй… Орденов в семнадцатом веке ещё не навешивали на фуфайку, и царь награждал героя золотой монетою, или золотой пуговицей, портищем английского сукна на кафтан или шубой со своего плеча.

А Дежнев привел в походный шатер не полонянку, «погромную жёнку», а девушку-якутку, дочь князьца, повенчался с нею в храме, и сын Любим, когда вырос, тоже поверстался в казаки на Тихий океан, так и не повидав русского батьку, навечно ушедшего в поход по северам. Значит, Дежнев был суровых древлеотеческих правил и не желал умножать грехи, но шел правоверным путем русского скифа, и даже суровая кровавая стихия кочевий не могла сломать его нравственных правил.

Сейчас трудно расставить вехи на путях многих «языцев», ибо они столетиями кружились по миру, отыскивая себе прислон, но как звериные следы (падёж) выступают из-под снега под вешним солнцем, так и минувшее народа внезапно дает напоминание, что они тоже были когда-то до нас и не стоит их забывать. История человечества (племени) и зиждется на этих нравственных заповедях, а всё остальное от лукавого. Чтобы выключить из исторической летописи народ, достаточно лишить его национальной биографии, не вспоминать о его присутствии, укоротить его путь, или так исказить, опошлить прошлое, чтобы мы в испуге и растерянности сами бы отвернулись от себя. Ведь до сей поры внушают нам со всех сторон, что русские – народ ленивый, распьянцовский и нелюбопытный, пустой мусор человечества, занимающий чужое место, дескать, стоит лишь взять веник и замести его в дальний угол, в забвение. У протестантов в подобной науке большой опыт. Сочинили же когда-то самоеды нелепицу, что пермская чудь и лукоморцы ушли навсегда в землю, а «писарчуки» и ученые мужи поверили этой напраслине и по сей день утверждают побасенку в своих трудах, чтобы не нарушить ход изустной молвы, приобретшей право истины.

Когда самодины побежали с Саянского нагорья под напором алтайских скифов и заблудились в пермских суземках, они встретили в лесном затулье странных белолицых голубоглазых людей (пермских скифов); они показались видом своим настолько чужими, что были прозваны «чудью», чудным, странным народом, обитающим под землею, ибо оттуда, из мрачных ущелий и пещериц на речных костогорах, явственно доносился перестук молотков, возгласы, смех, выпархивали наружу языки пламени и клубы ядовитого пара, от которого кружилась голова и роняло с ног. В этих скрытнях чудь как бы погружалась в ночь с октября по февраль, не выказывая наружу носа, но без устали выбивала по гранитам странную музыку. Но всё глуше доносился из горной кручи железный гул, всё реже по вёснам вылезали из бугров чудные люди, выкладывая для меновой торговли в условленном месте изделия из бронзы и серебра, пока однажды совсем не умолкло в горах… И кузнецы пропали навсегда, но остались в памяти как «старые люди». О них стали сочиняться легенды, их жизнь на земле погрузилась в мифологию и сказки, и благодаря археологам они превратились в чудесные картины, живым светом и чувственным образом обнаруживая померкший быт давно скрывшегося из наших глаз чудного народа. Но сохранялось постоянное ощущение, что чудины не пропали, они где-то рядом и скоро вернутся.

Мифы повествуют, что в Уральских горах в 40 километрах от Екатеринбурга, где работал один из первых уральских приисков «Гулишевский», было найдено огромное месторождение малахита. Здесь были древние чудские копи. (Все заводы старовера– промышленника Демидова строились на старинных выработках меди, серебра, олова.) В восьми верстах от карьера вздымается гранитная Азов-гора. А в пещерах многие сотни лет жили таинственные рудознатцы, рудокопы, плавильщики и кузнецы, чудесные ваятели художественной скульптуры, искусные поклонники мистической живой природы, окружавшей уральских скифов, пленившихся её красотою. К ним пристало самоназвание чудь, чудины, и с этим прозвищем и закрепилась скифская ветвь в мировой истории. В 1939 году школьники нашли на Азов-горе клад из множества бронзового литья птице-людей и таинственных зверей из зазеркалья, живущих возле нас в мире невидимом, в том скрытом сказочном мире, куда никак не можем попасть. И когда открыли клад, тогда сказка вдруг ожила, и выстроился драгоценный мост из малахита между навью и явью, обрела действительно рукодельные черты, чтобы поразить наше убогое воображение; а пермская история сразу продлилась на три тысячи лет, связалась нерушимой вервью с греческими преданиями, с Ледяным Скифским Океаном и былинами Поморья.

«Стары люди» не ходили на кочах в Ледяной океан, не плавали на дальние острова за рыбой и зверем, не зимовали в становьях и не скитались по путикам за соболем и песцом на тысячи верст, не шили морских карбасов и лодий, но отливали скульптуру, работали с металлом; художники погрузились в глубины земли и там, во мраке недр, возлюбили переливистый небесный свет, струящийся через невидимые духопроводы малахита, лазурита, аспида и камня ясписа в молитвенную душу пещерного затворника… Были записаны от уральцев немеркнущие сказания, дескать, эти люди были «не русськи и не татара, а какой веры-обычая и как прозывались – про то никто не знает. По лесам жили. Одним словом, “стары люди”. В горах жили. В Думной горе пещера есть. С реки ход-от был. Теперь его не видно-завалило, поди, сажен на десять. А пещера подо всю Азов– гору шла. Однако новые насельники прознали о несметных драгоценностях, стали “старых людей” теснить. Разошлась повсюду слава о золотых самородках. К “старым людям” прибился один раненый казак, который научал обращаться с оружием и дал совет запрятать золото подальше, иначе житья не дадут. Между ним и дочерью местного старшины вспыхнуло чувство, а она смелая такая, расторопная, хоть штаны на такую надевай…» Известный русский литератор Мамин-Сибиряк извещает, что чудь существовала задолго до русской истории и можно только удивляться высокой металлической культуре племени. Все уральские горные заводы богатынь Демидовых были поставлены на местах бывшей чудской работы. Руду искали именно в этих местах.

По берегу Ледяного океана, благодаря археологу Чернецову, были обнаружены на Ямале в 1929 году рудные выработки неизвестного древнего народа, жившего от Колы до Чукотки (о них я рассказывал в первом томе «Груманланов»). Оказалось, что «сказочные лукоморцы», торговавшие с жителями города Грустина, свое новое имя («сихиртя», «сиртя») получили от саянских самодинов, прибежавших на Ямал под напором алтайских скифов. Пришельцы были крайне поражены необычным обличьем старожилов – белолицых, голубоглазых, кудреватых и беззубых, смахивающих на детей; бог Нума и принудил ненцев коротать с ними близ грозного океана будущие века кочевий… И вот вернулось из сказки в человеческую историю ещё одно племя необычных людей, вроде бы навсегда скрывшихся от воинственных самоедов под землею. Странно, что ученые не занялись судьбою чуди и сыртя, но ещё пуще прикопали их и накатили поверх огромный валун, чтобы никогда не вспоминать больше сказочный народ.

Эти неожиданные находки заставляют задуматься о свойствах ума и разума, какая непреодолимая стена зачем-то воздвигнута Господом в последние времена между чревом и душою, и это препятствие, как сообщают прошедшие века, неодолимо. Единство и борьба противоположностей якобы заложены во всех частях бренной жизни, и зачастую конфликт этот для простеца-человека невидим и как бы является пустой игрою интеллигентского ума, позволяющей закабалять божьего человека. Отсюда владетели мира и богатыни в своих мистических дьявольских молельнях создают мрачные обстоятельства, ядовитым духом испускают на соработника своего и неумолимо заставляют своею жизнью расплачиваться за чужие грехи, разрешать беды, задуманные в безбожных скрытнях дьявольскими умами. Так и возникает единство и борьба противоположностей, затеянная процентщиками за шахматной доскою. Но в живой природе этой распри нет, всё вершится в гармонии и непреходящей истине. Увы, божьи увещевания и заклинания пастырей незаметно утратили свою силу, уступили свою власть… цифре. Вот и духовники в какой-то миг позабыли разум и полностью положились на ум…

Если знания не использовать во благо работнику, они укладываются в мозгу под спудом, мертвеют и становятся безнадежной памятью. Когда-то она ещё очнется, эта память, и отпустит не остывшие ростки знаний из-под гнета.

У каждого человека есть дух, порода и природа, с их помощью узнается его принадлежность племени, эти качества соблюдались прежде неукоснительно житейским уставом, впитывались в его кровь, обличье и поведение на людях. Из природы возникает порода и его отличительные черты в физиономии, повадках, привычках; чтобы не потерялся в стаде среди множества подобных. Они имеют и духовные отлички, поведенческие. Почему-то люди внешние, без внутреннего содержания, лжеидеологи, с намерением погубить племя, постоянно уверяют, что у преступника нет национальности. Да наоборот: именно преступник особенно подвержен племенным отличкам; в роде и природе и заложен весь набор печатей внешних (нос, губы, глаза, уши, пальцы, волосы, походка) и внутренних, поведенческих (характерных способностей, «говоря», образность речи, его дух, манеры) и конечно те из племени, кто исторически не расставался с ножиком, носил неразлучно на опояске, за пазухой, за голенищем сапога, гордился им – легко пускал своего «друга» в дело: пастух, охотник, солдат, кочевник. Их не пугал, не отвращал вид крови, он видел в человеке лишь ту скотину (барана, свинью, лошадь, корову), которая шла на прокорм ему, как завещал Господь, их надо резать, не напрягая душу, колоть, если пришла пора. Род и природа ставят свои печати на каждом из нас, чтобы не потерялись, не выбились из своего стада. Еврейские пастыри не уставали научать: «Да не едим чужой еды, да не носим чужого платья, да не берём в жены женщину из чужого племени». В минувших веках эти заповеди были коренным (неукоснительным) правилом поведения деревенского мира, и там, где ныне нарушается оно, призатухает, сочится гнильцою, племя неизбежно хиреет, скоро рушится прямо на глазах и навсегда покидает историю… Чужая еда, одежда и женщина оставляют на человеке особые памятки до конца жизни, которые ничем не удалить… Нельзя в свой заповедный мир внедрять чужие картины, как бы ни прекрасно они выглядели, ибо они уже наполнены древним скорбутом, хворью, насланной девкой-огневицею, десятой иродовой дочери, – пожар, который не избыть, не потушить.

Вот явился однажды ещё при Иване Третьем в Великий Новгород иудей Схария, чувственный книжник и начетчик, изнасеял в русской церкви сладкую «ересь жидовствующих», и эти плевелы не могут удалить из православной пашни и кремлевской власти более пятисот лет, так буйно они плодятся и вновь набрасывают сети.

Я плохо и скверно знаю историю, да, наверное, и все, кто окружал меня со школьных лет, знали ещё хуже, ибо советская власть бессознательно воспитывала из нас космополитов, загоняла родное национальное чувство под асфальтовый каток чуженина, не сознавая затхлым партийным умом своим, какие непреходящие беды насылает протестантский запад на Русь, созданную великими предками. А нынешняя, капиталистическая власть бессердечных вурдалаков лишь усугубляет прошлые беды, при всём её слововерчении и глуме над нашим прошлым. Я-то, вроде бы, очнулся, вошел в ум, принял в сердце духовные заповеди отцов, а миллионы русских так и почивают глубоким интернациональным сном по сей буржуазный день и черное наивно полагают за белое, и, пожалуй, уже ничто не вызволит их из болотной трясины и сладкой дрёмы, ибо бессонные «диаволи слуги» вывязывают из забыть-травы вокруг нас свою липкую паутину, окутывают грёзами чужебесия. Однажды, выплыв чудом из прозябания и беспечного увядания, я поразился внезапно вспыхнувшей мысли о великом русском мире, который жил на островах Ледяного океана и пестовал особенный русокудрый голубоглазый народ десятки тысяч лет. Братцы мои, да это разве не диво?

И внезапное изумление, словно луч света в темном царстве, меня ошеломило, лишило покоя. Я обнаружил себя темным неудачником, кинутым бессердечными пиратами с захваченного парусника на необитаемом острове Гипербореи. Что-то послужило моему духовному преображению, – я не уверен; какой скифской стрелою прободило мою жалкую головенку и оставило невидимый чувственный след, – честное слово, не вспомнить! Может и пронзил неслышимый и невидимый удар небесной молоньи от макушки до пят в тихий безмятежный день… Иль седая бабка-шепчушка из Сюзьмы наговорила «запуку» в глубоком избяном мраке мне на ухо, спящему на душных полатях; иль мезенская колдовка Параскева Осиповна из деревни Сояны опоила крещенской водою из семи родников, подбросила в постные «шти» щепотку четверговой соли. Но отчего-то ведь неожиданно случилось со мною странное перемененье: я как бы прозрел мир окружающий духовными очьми, и многое тайное вдруг стало явным. Подобное частенько случается с теми, кто обручен с живой природою и неразлучен с русским словом, и тут нет особого чуда…

Этой минуты ждет, наверное, каждый правоверный, очарованный книгой, отыскивая в её мистической глубине божественных истин. Не из этого ли ознобного чувства вдруг воскликнул древний православный монах, выскребывая изморось на паюсном оконце своей келеицы, вглядываясь во вселенский мрак русской Арктиды: «Книги – это реки, напояющие вселенную». Этими словами мог уведомить пашенную Русь и монах в миру, великий государь Иоанн Васильевич Грозный, человек, живший, чудится мне, во все исторические эпохи русской Скифии.

Гениальному царю-книгочею Иоанну Васильевичу нравилось вывязывать длинную цепь родства от пеласгов, прилетевших из Гипербореи к Средиземному морю в «доноевы времена», ещё до императора Августа, чья кровь текла в жилах московита; от Августа до Чингисхана и от Чингисхана до Владимира Вандала; от короля Вандала до Рюрика, от Рюрика до Владимира Мономаха! И вот мы на пороге удивительных служений Иоанна Четвертого, подведшего под кровлю Великий дом русских скифов, зовомый Русью.

Воистину: человек предполагает, а Бог располагает.

Искал потерянные очки по всему житью, и вдруг под диваном нашлись четыре страницы много раз читанного письма о происхождении русского народа. За делами зашился, автору Александру Ушакову по беспечности своей сразу не ответил, хотя, видит Бог, много раз собирался, перечитывал содержание послания от неведомого почитателя, думы которого удивительно совпадали с моими (нынче такая редкость): он, как и я, доставал из забвения по крупицам давно и вроде бы навсегда утраченные приметы минувшей русской жизни, отделяя из нетей самую материальную сторону исторической легенды «О происхождении русского народа». Он распечатал очевидную изнанку русского мира и его развития во времени, до чего не доходила моя бестолковая головенка, хотя я чувствовал, что истина о величии русского народа, его трудного кочевья в десятки тысяч лет, таится в драгоценной скрыне где-то рядом. Добытые из глубины преданий мысли Ушакова, его взгляды на «круги вечности», найденные в Аркаиме, на Соловках, на Зимнем берегу Белого (Скифского моря) на Груманте и Матке, на Колгуеве и Канской Земле вздернули мою душу восторгом, удивлением и радостью от присутствия где-то, в тысяче верст от меня, родного человека, – но мне тогда ещё трудно было принять послание умом. Душе близки и разуму сокровенны, но от ума отталкивались несхожестью с вавилонами академических трудов о русском национальном древе, превращающемся в сухостоину, годную лишь на истопку, вокруг которого плодится червие, ложатся на зимовку гадюки, змеи-медянки и всякие гады, засыхает у подножия великана листва, поливаемая дождем-сеногноем, то спадают шелухою прекрасные одежды великой русской истории. Боже мой, поразился я тогда, ведь жив русский тип на земле-матери, исполненный смирения и терпения, и не надо впадать в отчаяние, если в зимовейках и таёжных скрытнях по окрайкам великой Руси трудятся святые подвижники, живущие душою, а не брюхом; а может, и в самом деле сыскался родич, пославший весть о себе, что мы не одиноки в этом оглашенном мире, где национальная судьба не стоит и медной полушки в глазах ростовщика-чужебеса.

Помню, что поместил ученые записки прямо под локоть, на самое видное место на письменном столе, и этим же локтем, наверное, такой неблагодарный негодяй, срыл со стопою деловых бумаг сначала на пол, а после письмо откочевало под диван, там надолго затаилось, как в пучине океана, и вдруг под порывом ветра-заморозника – «боры» всплыло пред мои очи в тот самый день, когда понадобилось для второго тома исторических записок о поморах-груманланах.

В том послании было двенадцать страниц, а обнаружились четыре. Пока…

«Уважаемый Владимир Владимирович! Часто покупаю газету “Завтра”. В ней иногда встречаются ваши статьи. Для меня они один из источников информации о Русском Севере. Замечательные красочные дополнения общей картины моего представления о людях мне неизвестных, но родственных. По рождению и всей природе своей я терский казак из станицы Ермоловской. Чтобы было понятней, вспомните первое известное произведение Льва Толстого “Казаки”. Моя бабушка, которая умерла ещё в 1924 году, была родом из станицы Червленой, что рядом с описываемой в повести Старогладовской. По дедовой линии все ермоловские. Это уже ближе к горам, на границе с Малой Чечней. Первоначальное название станицы Злобный Окоп. Потом переименовали в честь знаменитого генерала Ермолова.

Я с детства слышал рассказы о том, что корни наши идут от Белого моря и от поморов. Но никогда не мог уловить в чем суть этого? Знал, что наши казаки и обитатели беломорского побережья по всем характеристикам совершенно разные люди. И только с возрастом, накопив знаний, открыл мир, который под спудом не только для меня, но и для огромного количества людей. Оказывается, мы связаны довольно близкими узами.

Никогда не жил на Севере, изучал его по книгам. Только недавно провел две недели на Кольском полуострове. Оказалось, что большинство северян сами не очень-то знают свою историю. Не говоря уже о происхождении собственных родов и причин, отчего глаза или волосы того или иного цвета. Мы часто не знаем настолько элементарных вещей, что становится грустно. В статье вы приводите цитату арабского путешественника X века. С описанием неких русов, которых он встретил в столице Хазарии Итиле, находившемся в низовьях Волги. Этот текст часто встречается в исторической литературе, и его уже как только не обсуждали на все лады. Но тем не менее какая-то часть информации об этих людях, содержащаяся в тексте, упускается из вида. Вроде бы незначительные детали. Вы тоже не заметили. (Я и не знал, и не догадывался. – В.Л.) Ради этих деталей я и перепечатываю текст письма.

“Русы не носят ни курток, ни кафтанов, но у них мужчины носят кису(кусок ткани, обернутый вокруг тела, наподобие римской тоги, которой он обхватывает один бок, причем одна рука выходит наружу. И при каждом из них имеется топор, меч и нож, причем с оружием этим он никогда не расстается… Нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками, куницами и прочими мехами”. Далее араб рассказывает, что главным товаром в их торговле были девушки-рабыни.

Араб говорит, что эти русы высокие и стройные, как пальмы, и что он никогда не видел более красивых людей. Фадлан внимательно наблюдал за сложным обрядом погребения знатного руса, труп которого сожгли на костре вместе с рабынями. Руководствуясь этим описанием, историки, нисколько не смущаясь, относят этих людей к русским. И что поражает, огромное число специалистов многие десятилетия не могут внимательно прочитать текст. Ведь ясно написано, что нет у них имущества и деревень. Они не пашут и не сеют, а живут только торговлей наиболее ценными товарами. Ходят вооруженные до зубов и легко одеты, несмотря на суровость климата в их стране. Явно говорится о людях некоего анклава с особенной культурой, который находился на русском Севере и до сих пор не выявлен историками и археологами. Но он был, и это настолько очевидно, что, прочитав только один рассказ Фадлана, отрицать это совершенно невозможно. И, судя по отработанному до мельчайших деталей обряду погребения, в этом анклаве была очень высокая культура. Смешивать этих людей с предками киевских русов или новгородцев просто смешно. Ни в одной древнеславянской летописи не встречается описания подобных людей. А небольшие куски информации о них просто проходят мимо внимания специалистов. Правда, иногда кажется, что они это делают намеренно.

К сожалению, в рассказе нет более подробных описаний внешнего вида. Остается лишь добавить то, что известно о них из других источников. Не надо удивляться тому, что эти люди были так легко одеты. Вид одежды, которую они носили зимой и летом, был ими распространен по всему Древнему миру. Киса – это кусок ткани, плащаница. Назван киса по шнурку, которым его подвязывали… Вы сами говорите: На русском Севере – это дорожный мешок для харча, сшитый из нерпичьей шкуры. Горловина мешка завязывалась специально для этого предназначенным шнурком. Точно так же по этому шнурку был назван кисет для махорки и кожаный мешочек для серебряных и медных денег. Кисет дословно означает “шнурком связанный”. В Средние века вор срезал ножом шнурок кошелька, сшитого из кожи мешочком. Кожаные мешочки для металлических денег на шнурках просуществовали до двадцатого века. Выражение “срезать кошелек” дошло в воровском жаргоне до наших дней.

(Через Мезень зимою шли долгие обозы за навагою в Семжу, Койду, на Канин, оставаясь с ночевкою в Большой Слободе. Деревенские мужики в кожаных мешках брали с собою походный харч, чтобы с этими хлебами жить в дороге долгий месяц, или два, пока попадали угрюмой заснеженной тайболой, бездорожицей, по раскатам и тягунам, не однажды опруживаясь в пути, пока-то добирались до Москвы и Питера, чтобы рогозные кули с навагою и корехами сдать в столицах оптовикам-перекупщикам. Труден, тягостен был этот немилосердный зимний путь, которым много лет хаживал с обозом мой дедушко Семён Житов из Жерди и братан ему Илья Ермаков. А «наяноватые» парни из Окладниковой слободы темной морозной ночью срезали кисы и воровски тащили из саней-розвальней подорожники, чтобы после загнать их на вино. Оттого мезенских баловных гулящих парней-казачат и звали «кисерезами».)

Причина “морозостойкости” этих воинственных красавцев в том, что они действительно были закаленными людьми. И это не результат какой-то специальной методики закаливания, а физиологическое свойство породы этих людей. Они были и остаются одним из немногих природных народов на планете. Именно их пытались выявить немцы во время ВОВ, испытывая пленных с характерной внешностью на способность переносить холод. Немцы знали, что подавляющее большинство народов были выведены вождями этих природных людей точно так же, как были приручены и выведены породы домашних животных. И их не стоит смешивать с русскими или украинцами, или вообще с другими славянами. Хотя они и живут до сих пор среди нас. Во времена Фадлана они обретались в своих кисах на вольном воздухе только с весны до конца осени, но не в лютые морозы. На зиму, заранее сделав запасы, они прятались в своих жилищах до весны. О чем есть редкие свидетельства немца Герберштейна, посетившего в начале шестнадцатого века Россию. Он рассказал о неких лукоморцах, которые в полярную зиму на полгода впадают в спячку. Так что в холода им киса была не нужна.

(Эти сказки, наверное, немцу сочинили самодины, рассказав о малорослом народе сихиртя, найденного в 1928 году археологами около устья Оби, но автор письма этого свидетельства, видимо, не знал и поверил легенде самоедов. Сихиртя в спячку не впадали, и когда замерзало море, трудились всю зиму в «буграх», занимались металлом, ковали изделия для торговли с грустинцами.)

Изредка в древних летописях попадаются короткие свидетельства о неких русах Арсы, живших на неизвестном острове в Окружающем море, как в Средние века называли Ледовитый океан. Оно же называлось морем Мрака по своим долгим полярным ночам. Эти русы никогда никого не пускали на свой остров, убивая любого, кто осмелился нарушить запрет. Их было два племени, которые включали около дюжины родов. Главным Богом русов было зодиакальное созвездие Стрельца, изображавшееся в виде известного Зодиакального знака. Одним из многих синонимов, которым в их родах называли стрелу, было слово “рус”. Что дословно означает «с каменным наконечником». Главным тотемом племени, которым они «столбили» подконтрольные территории, был так называемый поморский крест, обозначавший этот зодиакальный знак. И сейчас эти знаки можно увидеть на Севере и в глухих местах Сибири. Столб также был известен под названием «Гиперборей» – «Огромная стрела». Вы спросите о ветре Борее, дувшем с Севера в так называемой Гиперборее. Селение их было расположено в узкой долине, идущей под наклоном с севера на юг. Внизу, в долине, закрытой горами с трех сторон, находится озеро. На вершинах окружающих гор даже летом и в наше время лежит снег. Тяжелый холодный ветер сверху постоянно дует вниз в долину, где воздух более прогрет солнцем. Весной, летом и осенью эта ветровая труба работает постоянно. Ветер получил название по горе, возвышающейся на северном гребне этого ущелья. Она настолько похожа на громадный наконечник стрелы, что при её созерцании это сравнение первым приходит в голову.

Вырезанную из твердой породы дерева стрелку вешали ребенку на шейный шнурок в 12 лет после того, как пройдет инициации. Зодиакальный знак Стрельца изображали в виде деревянной скульптуры человека. В одной руке он держал серебряную стрелу. Стрела всегда изображалась белой. Это так называемая «молния Перуна». Перун обязательно должен быть с пышными усами, но без бороды. Его имя так и переводится: «одна стрела». И заметьте, что Стрелец – северный зодиакальный знак. Он был, есть и всегда будет символом Севера и полуночи. Потому и обитатели Севера назывались гиперборейцами. Эти люди приветствовали друг друга издалека вытянутой рукой под углом вверх, изображая тотем племени. И вообще слово «рука» в переводе с их языка означает «вместе с наконечником». Не стоит думать, что приветствие это выдумали немецкие фашисты… Оно было известно в Древнем Египте, Этрурии – предшественнице Рима, в самом Древнем Риме и у многих других народов планеты. И распространили его по свету вожди племени русов.

Русы Арсы были круглоголовы, подобно украинскому генотипу. Но голубоглазы и беловолосы. Их инициации назывались «постриг». Двенадцатилетнему мальчишке обривали голову, оставляя клок волос, хохол, в подражание озерной птице гоголю-чомге. Проколов уши, вдевали тяжелые серьги, добавляя сходства с этой птицей. В знак совершеннолетия повязывали кушак на пояс. Вещий Олег в «Повести временных лет», посадивший на киевский престол младенца Рюрика, именно так и выглядел. Именно так византийский император Цхимисий описал внука Рюрика Святослава. Русы Арсы сжигали своих покойников и эту традицию передали славянам. Потому бессмысленно искать могилу вещего Олега, надеясь прибрать к рукам груду золота. Если и найдется когда, то это будет курган с урной и горсткой пепла.

Два племени не были коренными островитянами. Они появились на острове не позднее 14 тысяч лет до н. э. До этого жили на Восточно-Европейской равнине. Русы предпочитали озера, где рыбачили и охотились на птицу. Это и определило тотемом знак стрелы.

Второе племя в палеолите (2 млн 12 тысяч лет до н. э.) было охотниками на быков. Великое множество этих животных делало сезонные кочевки от Предкавказья, междуречья Волги и Дона до севера Восточно-Европейской равнины. В честь быка бизона у них тотемом был зодиакальный знак Тельца. Дикий бык имел бороду, идущую от нижней челюсти до пышной гривы на загривке. Мужчины этого племени носили подвязанные ремешком длинные волосы и длинные бороды. Они были долихокранны, покойников не сжигали, а хоронили. Поэтому их история известна более подробно. Изображения их вождей с длинными курчавыми бородами, относящиеся ко 2–3 т. л. до н. э. можно увидеть на барельефах и скульптурах древнейших государств Месопотамии. Другие народы называли их славянами. От слова “с-лава”, что значит «с быками». Чтобы не было сомнения, можно пояснить. До 20 века в казачьих войсках просуществовал тип атаки, называемый лава. Это когда масса конницы, не организованная в строй, обрушивается на противника. Это древнейший боевой приём, подхваченный казаками у живой природы, когда стада испуганных быков мчат обезумело и остановить их уже невозможно.

Крик, которым выражают восторг к победителю в турнире, сражении «Слава», тоже взят от этих быков. Когда мужские ладейные команды подплывали к селению после удачной охоты, они кричали ожидавшим их семьям: «Слава!» Это означало, что мяса везут много и голодать не придется в долгую зиму.

Племя Тельца своим знаком избрали Т-образный крест. Его деревянное изображение люди племени носили на шейных шнурках, свои территории они узаконивали огромными буквами «Т» из стволов деревьев. Возможно, в Ваших краях старики ещё могут рассказать о подобных пограничных столбах.

Люди этого племени во время инициации делали обрезание крайней плоти 12-летним мальчикам.

Ещё 500–300 лет назад эти два племени были главными хозяевами русского Севера. В «Мазуринском летописце» говорится, что Славен и Рус обладали «…землями по всему Поморью до великой Оби и до устья Беловодской воды, и эта вода бела, как молоко». Беловодская вода – речка на Чукотке. Ими контролировалось всё побережье Окружающего моря.

В древности имя Арсак часто принадлежало царским фамилиям. На Кавказе этих людей в ХХ веке уважительно называли арсаками. Люди Арсы – древнейший народ планеты, который существует целую вечность в отличие от всех других народов, которые были ими созданы на протяжении последних десяти тысяч лет. До середины 12-го тысячелетия до н. э. этот народ назывался кроманьонцами. Но наука всех убедила, что к этому времени (конец верхнего палеолита) кроманьонцы все вымерли. В книгах царских историков еще встречаются скупые описания неких ариев, или арийцев, живших долгое время на Севере. Но и их при Советской власти переселили в Индию.

Далее я попытаюсь рассказать Вам, отчего Ваших предков называли ратманами? Арии по своим законам должны были покидать племя в 42 года. Если в 12 лет проходили инициации, прибавить 30 лет – получается 42 года. Тридцатка – один цикл Сатурна. Простых родичей отправляли в специальные закрытые воспитательные дома – прообраз современных монастырей. Проходили эти проводы в августе, в Преображение и на Спасы, вместе с отлетом ласточек. “С-пас” значит “с отлетом”. Поэтому монастыри до сих пор называются Спасо-Преображенскими. Переименовать их уже тысячу лет православные попы не решаются. Поэтому до сих пор пользуются чужим праздничным календарем, который был до Христа за пять тысяч лет. Думают, что все на свете забыли русскую историю.

Так вот, простых родичей помещали в монастыри, а вождям выделяли земли по выбору. Там они заводили новые семьи, имели не одну жену, а несколько. На местах постепенно вырастали роды от этих апостолов. Нам они известны как староверческие общины, которые при царе Петре жгли себя, не желая подчиняться никонианству. У этих вождей было множество разных названий. Одно из них – ратман. Рать – это круг наконечников в колесе дымового отверстия арийского жилища. Ратманом, видимо, называлось всё дымовое колесо в арийском жилище, с которым этот вождь имел дело. Когда ратман умирал, его место занимал родич. Он женил, лечил, обучал трудовым навыкам, нравственным нормам и родовым обычаям, как верно воспитывать детей. И многому другому, что необходимо арию для строительства семьи. Первый ратман и так называемый «старец градский» суть одно и то же. Это отставной арийский вождь. Потомки его – это уже другие люди, – это мы все нынешние…

Чем занимался арийский родовой вождь у себя дома, я Вам очень коротко расскажу. Может быть, Вам это будет интересно? Возьмите ручку и лист бумаги и рисуйте то, о чём я рассказываю. А потом скажете, придумал я это всё, или это надежные знания?

КОЛО СВАРОГА…

Неолит (новокаменный век) закончился примерно в 5 т.л. до н. э. с появлением меди. И как-то исподволь утвердилось, что всё это время люди были дикарями, и только с появлением металлов начался полный восторг и прогресс. Если изучить каменный век более внимательно и подробно, то вдруг окажется, что мы во многом более невежественны, чем люди палеолита с того таинственного острова в Ледяном океане, знавшие Коло Сварога и пуповину мира…» (конец четвертой страницы. Остальные восемь страниц пока утрачены. Пока…)

…Статья Александра Ушакова большая, много в ней было любопытного, и это ощущение чего-то необычного, видение, образ какой-то фантастической картины, которая близко касается меня, не пропадало, но порою вдруг вспыхивало с чувством невосполнимой потери, и я принимался её искать, шарить по чуланам и комнатам. Подобное, наверное, случается с каждым из нас, все по-разному переживают утрату, которая самым неожиданным образом превратилась в легенду, но не утратив свою ценность, лишь завернув её в новую, не менее драгоценную, обертку.

В письме Ушакова притягивает романтика, необычность минувшего, но досель искусительного мира, от которого мы отшатнулись по чужому принуждению, чтобы напрасно не блазнило нам, и эта сказовая волна, мистика, с которой мы разлучились, вдруг припав к «Золотой Кукле» и дав ей клятву верности, посунулись рылом к окаянной горсти ростовщика-процентщика, и тут же забыли мы тысячелетнюю волю, в которой обитал русский скиф.

Вроде бы и вернулся к родному порогу, поклонился божнице (тяблу) в красном углу, но сниматься из дома, начинать новый поход в мир неизведанный, уже нет прежних сил…

Братцы мои, вот из таких-то внезапных мыслей, порою одолевающих тоскливую жизнь, и рождается в нас, русских жильцах, новый «гулящий» человек, жадный до странствий, которому всё трын-трава… Именно здесь, в Помезеньи, в теснотах суровой тайболы и топких чарусов, откуда пузырит стоглавая немочь и лезет неутомимая лешачья пропадина к нам в избу, чтобы окончательно пригнетить долу нашу выю. В этом-то постоянном сопротивлении всякой житейской скверне и духовной невзгодице, наперекор судьбе и рождалась музыкальная истинно русская похвалебная душа, омытая песней…

Я вот толкую сейчас невидимому невере, который плюется и чванится от каждого необычного слова: «Ах ты, сукин сын, свинская твоя душа, зачумленная от вороньего грая, напряги подвздошье, где едва ворошится охаделая твоя душа и, наплевав на всю свою книжность, похожую на хворь-сухотку, от которой быстро сгорал в девятнадцатом веке московский интеллигент; оттеплись, поверь неожиданной сказке, возрадуйся сердцем, и всё твоё окаянное существо вдруг вскинется очами в небо и обрадеет новым, милым тебе, делом… И тут увидишь, сколько всего родного мы стоптали под ноги, обзарясь на чужое…»

Ведь не в подворотнях Москвы, не в кабаках и театрах лукавых искусителей, не в роскошных церквях и соборах, а на студеных моховинах, на утопистом лукоморье, на костогорах Ледяного Океана, где тысячами лет угрюмо вздыхает море, и устраивалась поэтическая душа русского скифа: былины, старины, сказы и сказки, песни и плачи, гадания и запуки, те предания старины глубокой, которые, вдруг вспыхивая, обжигают до слезы в очах. Боже мой! – внезапно восклицаем мы, уже ничего вроде бы не понимая в угасшей музыке, так глубоко уснула память, и уже ни одна сердечная струна не отзывается вовне, в потерянный рай, в котором обитали предки, и уже не понимаем, отчего плачем, – иль от радости, что нашли утраченное счастье, иль от тоски, что сжимает грудь, отлучившую из себя песни неба. И хочется обернуться, всмотреться во все глаза в уходящее за горизонт, но язва гордыни, и внутренний скепсис превосходства над старостью глушат малейшие всплески миролюбия. Как далеко отодвинулись мы, отгородились каменной душою от песенного мира, от тех тысяч песен, с которыми не разлучались наши предки, а мы посчитали их чужими; куда девалось, братцы мои, желание петь, какими сургучными нашлепками опечатали чужебесы наши оскопленные губы… Братцы мои, никогда не оборачивайтесь в чужое, никто там вас не приветит… Жизнь-обыденка, несуразная, гнетущая, однообразно нудит, как осенний обложник, дождь-ситничек, из той самой небесной палестинки, райской обители, куда с непонятной неизбежностью устремлен наш взгляд; но как бы вступая с ней в бесконечную прю, в которой никогда не будет победителя, сквозь каждую телесную волоть, непонятно откуда подгуживает таинственная музычка и заставляет жить, ворочать возы «кажнодённой» работы принудиловки и притужаловки, как бы вступать с нею в новую схватку:

Поэтический, «богувдохновенный» мир в груди человека может рождаться лишь в природе необычной, притягливой взгляду, окрыляющей душу, позывающей на чудные, удивительные поступки, вызывающей в душе долгий музыкальный протяг. Эта музыка из моего сердца вдруг вспыхивает в груди, протяжная, исполненная сладкой грусти, от которой хочется восплакать: живой, немеркнущий хрустальный ручей-студенец вдруг прорывает все запруды нажитых горечей и отворяет истоки изначальной Руси… Пожалуй, это самый точный метафорический образ; поморская песня – это «хрустальный ручей-студенец, текущий из горы Меру».

Мы не можем никого уведомить нынче и толково объяснить, какова была окружающая природа и чем отлична от нынешней, ставшая для старожильца раем, где человек мог жить столько, сколько хотело его сердце и мечтало сознание; но доподлинно теперь известно, что обитали в Гиперборее необыкновенные животные, которые сопровождали гиперборейца тысячи лет, да и люди по внутренней наполненности были совсем иными, чем мы; может, внешне и неотличимы – руки, ноги, брюхо, голова, – но внутренне, где нынче у многих глухота и пустота, и проливался, ничуть не мелея, тот хрустальный ручей-студенец, омывающий правоверную душу.

Мощей древнего русского скифа так и не сыскали, но «на заморные кости» (бивни) мамонтов уже в семнадцатом веке были открыты доходные поиски: «шерстнатый гигант» не пожелал покоиться в ледяных пещерах Бырранга и сам полез наружу взглянуть на мир, а помор, поначалу из простого любопытства, ухватился за необыкновенную гигантскую кость, вытянул тяжелый бивень наружу, и тут открылся глазам сибиряка огромный погост «земляного оленя». Таился «покойник» тысячи лет, и вдруг объявился, незваный.

«Земляной олень» (мамонт), по преданиям коми-зырян, ненцев, хантов, манси, жил во времена творения мира и был настолько грузен, что проваливался под землю. В пробитых мамонтом тропах возникали ручьи и реки. Воспоминания о мамонтах сохранились в преданиях и легендах.

Появились мамонты в Европе, Азии, Африке и Северной Америке около двух миллионов лет назад. Было более десяти видов травоядных исполинов с густой шерстью и небольшим горбом на спине, где скапливался небольшой запас бурого жира.

Мамонты начали вымирать двенадцать тысяч лет назад из-за коренных изменений климата. Наступило оледенение, животные потянулись к югу. Пихтовые и кедровые леса погибли, их сменили мелколесье, дикоросль и тундра. Мамонтам, наверное, не хватало еды и воды на питьё. Постепенно великаны измельчали, их потомство выродилось в карликов. Последний свой срок мамонты и саблезубые тигры доживали на островах Врангеля и Святого Павла три тысячи лет до н. э., прежде чем окончательно сгинуть, но остаться в легенде. Разнообразный животный мир в бескормицу и долгую стужу оскудел, вымер, а вместе с ним, недолго продержавшись под небесами, сошли в землю многие неведомые нам народы, унося с собою долгую жизнь Арктиды. И какие-то чужестранцы-сквалыжники до сей поры изощряются в ереси, разносят по миру сплетенки и побасенки, дескать, русские – молодой народ из семнадцатого века, что у них нет своей истории, своей родины. И науськивают на нас пришлые племена с Алтая, дескать, это они истинные хозяева Арктиды, а те, соблазненные новыми сказками антлантистов, лутеров и папёжников, со всех сторон наседают на русских скифов, кто спас их от вымирания и в новых духовных одеждах ввел в современный мир…

История Арктиды – долгий сказочный миф, сокрытый от наших глаз и ждущий, наверное, нового сотворения мира, чтобы повториться через сотни тысяч лет в каком-то ином образе. Именно здесь, в Арктиде, жили русские великаны, сюда наезжал святорусский богатырь Илья Муромец, воспетый в былинах, когда сполз с печи на лавку, отправился к Скифскому океану, соблазнил у Святогора жену, а потом обманом завлек и заклепал хозяина Гипербореи в гробу, и тот испустил дух.

В горах Бырранга на Таймыре есть река Мамонта. Кто и когда дал затерянной в черных мрачных горах речушке такое название, я не знаю… Эти места мало кто посещал. Может, и наведывался сюда мезенский землепроходец по прозвищу Волк, но он даже своей фамилии не оставил на память; дескать, жил такой груманланин Волк и копал на Таймыре серебро…

Мистические черные зубастые горы Бырранга посреди красно-рыжей тундры случайного пришельца ударяют своим трагическим видом в самое сердце и отвергают от себя. Кочевники-нганасаны считали эти каменные стены царством злых духов, за которым и начинается потусторонний мир. Пугаясь стихии, нганасаны обходили стороною горы Бырранга, простирающиеся до Енисея на 1200 верст.

От Лены до Оленька и Анабары, почитай лет двести ходили мезенские промышленники морем, перевозили на кочах грузы, казачьи отряды для сбора ясака, спотыкались о Таймыр, густо обставленный гранитными мелями и перемельями, и, боясь затонуть, угодить в зубы разбойному ветру, тут же поворачивали обратно. «Знатких» мезенских кормщиков, что плавали океаном меж рек, десятка два, едва ли более на всю Восточную Сибирь, кто пользовался добрым славным именем, но и они, бывалые мореходцы, скоро изнашивались от тягот иль погибали в схватках с местными князьцами; мало кто выживал из промышленников, гулящих покрутчиков и артельщиков в те давние поры освоения гигантского материка и благополучно возвращался под родную крышу. На смену им отправлялись в сибирские пути их заматеревшие сыновья; грудастые поморские девки на выросте, обзаведясь семьёю, тоже съезжали в Сибири. А девки на лукоморье росли под стать мужикам, хваткие, бесстрашные, на карбасах не редко пускались в открытое море, заменяя отцов, ушедших с зимовкою на Грумант, или Матку.

Семнадцатый век вырастил героическое, мужественное племя русских скифов из Мезени, Каргополя, Вологды, Выга, Онеги и Печоры; но позднее землями Сибири уже вплотную занялась торговая Москва, близко узнавшая, на каких редких товарах покоится столичная казна и какой высокий денежный процент можно снять с сибирского промысла, несмотря на большие потраты и разорительные бедствия, настигающие купца; выгоды с лихвою покрывали неизбежные убытки. Примером были Рябушинские, Демидовы, Строгановы, Сибиряковы. Тот же архангельский купец третьей гильдии Сидоров заплатил в царскую казну налогами несколько миллионов золотых рублей… Но «самовольники» староверы-мезенцы и пинежане, когда-то на свои крохотные капиталы собиравшие экспедиции по открытию Сибирских земель, были отлучены от государственных забот (как бы за ненадобностью, а Сибирь приватизировали маклаки, процентщики и трактирщики), «зарезав» последние остатки воли, вычеркнув русских скифов из национальных исторических святцев; (когда совершилось преступление, и кто повелел уже в наши дни присвоить недра, лишить русских национальной биографической печати, этот проступок (преступление) тщательно скрывается. В паспорте – главном документе, в главе «национальность», стоит ныне прочерк, как первое свидетельство небытия русского племени. А преступное вопиющее событие даже нельзя упоминать. Есть самодины, эвенки, якуты, ханты, манси и множество других народов, но русских уже давно нет возле Ледяного океана, да никогда и не было. Случилось то, о чем мстительно писал в тюремке «татарский мурза и заштатный философ», сын поэтессы Анны Ахматовой Лев Гумилёв. Дескать, в Европе в раннее Средневековье существовало крохотное племя русских, но оно окончательно вымерло, оставив по себе лишь своё название…

…С восемнадцатого века Мезенская волость быстро покатилась в забвение: тундры, каменистые корги, дикая тайбола, заморозные ветры-бореи и береговые утопистые няши поглотили замечательное имя удивительного сословия, и в каких-то три десятка лет позабылись их рачения и деяния (нынче население Зимнего Берега лишили промыслов под страхом сурового наказания). Интернациональная столица оказалась неблагодарной к Поморью, где, по свидетельствам ученых-генетиков, жили люди необыкновенные, та отрасль русского племени, коей не сыскать подобия во всей Руси, ни к кому не примерить и не подогнать «по форме и содержанию». Если из двенадцати берегов Белого моря у одиннадцати нашли оттенки родства с близко живущими народами (шведы, финны, лопь, даны, норвеги, поляки, немцы, евреи, самодины), то поморы Зимнего Берега ни с кем не смешивались, словно бы обитали в особом мире, и ученые не могли сыскать в этой породе (генах) никаких примесей: это оказались чисто русские люди особой природной выделки, воспитанные Ледяным океаном, может быть, единственные прямые наследники русских скифов, когда – то пришедших на севера с Русской Равнины. И даже близкое соседство с самодинами никак не повлияло на историческую природную суть жителя Зимнего Берега. Ибо запрещалось заводить с ними семью. И старожильческие люди Поморья, подавшись в казаки в семнадцатом веке под царскую руку, разнесли признаки исторического родства и православной веры по дальним украйнам Сибири от Оби, Амура и Сахалина до Северной Америки, открытой поморами ещё в шестнадцатом веке, а быть может, на столетия ранее того, ещё первым кочевьем скифов. Потомки славных мезенских мореходов и «гулящих» людей разнесли по землям Зауралья и Востока не только мезенский язык, составивший главный свод сибирских говоров (двухтомный «Словарь сибирских говоров» издан в Омске в семидесятые годы прошлого столетия, и множество слов попали в него от Мезенских жителей), но и былины, обычаи, природные воззрения, сказовую культуру, суровую верность древнему правоверию и русскому предку Исусу Христу. А теперь стараются «чужебесы и кобыльники» истереть на частой тёрке из драгоценного русского предания малейшие упоминания и особенные черты старожильцев Ледяного Океана, навсегда выселяя их из Лукоморья, лишая малейших приличных условий для прожития в наследных исторических землях, на которых русские скифы осели ещё триста лет до новой эры, создавали свою культуру за тысячу лет до самодинских племен, спустившихся по Оби из Саянского нагорья…

Зимний Берег быстро лишается коренного населения; мезенцев, как племенную скотину, вывозят для размножения в западные области страны, о чем так мечтал немецкий фюрер; жизнь потускнела, утратила былое очарование; скукожились и вовсе пропали органические характерные, бытовые и промышленные признаки поморского сословия; народ мелеет и мельчает, увы, теряет прежние мужественные черты, воспетые былинщиками Мезени, Кулоя, Пинеги и Печеры.

У русских много самоназваний, их трудно перечислить, сквозь пространство и время они прошли, не теряя внешнего очарования и духовной глубины. В глубокой древности русских звали пеласгами: люди-птицы, жители вселенной, кочевали от Гипербореи и Арктиды в Грецию к прошлой родине; когда на Севере похолодало и море заторосилось, одевалось льдами, ставило по берегам ропаки и стамухи, а оплодившись на северных островах, торопились обратно, превозмогая долгий путь к шафранным водам, чтобы весною снова вернуться к родным болотам, бескрайним водам и гранитным склонам.

Русские скифы – народ двух родин, двух отчин, двух вер и одного природного начала, которому верны уже десятки тысяч лет. Наивные кабинетные «личинки», с умыслом, или без оного, лишь по духовной немоте никак не могут очнуться, принять национальное сознание как единственную необходимость, вместить свои сквалыжные заморочки в истоки природного мира. Так нравится им по-щенячьи елозить брюхом на прибрежных «отмёлках», и уже, отдавая Богу душу, хвалиться своей образованностью, не соображая, что этот сомнительный подарок больше от Дьявола, чем от Христа…

Даже летописец Пимен, наивный православный монах, проведший всю жизнь в мире придуманной сказки, принесенной в сумерки кельи каликами перехожими, с этой убогой нивы и собирал историю русского народа, лишенный полета, как бы прикованный к дубовой лавке железными цепями. Весь «мир», окружающий монастырские стены, притулился однажды, да так и примерз к его закуржавленному паюсному келейному оконцу, а душа Пимена, догоняя мысленно последнюю лебединую стаю с острова Колгуева, не могла поспешить следом, ибо волею великого князя была обязана исполнить послушание, тросткою начертать на пергаменте очередную весть, доставленную скитальцем с берегов Ледяного Скифского Океана.

Неизвестно, где у русских скифов стоял отчий дом, откуда текли родные молочные реки, тянули спутние тревожные ветры, призывающие в дорогу: русские скифы – странное племя обманчивой сказки, вечного похода в неведомые миры, в небесный ирий, где живут голуби и святые старцы… Пожалуй, только русские и заблудились в сладком мире грёз, сновидений, мечты о воле и земле Любви; дух незамутненной чистоты никогда не покидал их души, в какие бы гибельные объятия ни попадал народ, окруженный обезумевшими врагами, с пеной у рта кричащими голубоглазым белокурым пеласгам-скифам: «Распни его!», указывая на Христа.

Лебедей на арктические острова слеталось множество, белые станицы этих божьих посланцев, заслоняли собою небеса; лебедушек, как и гусынь и журавлих, охотники не трогали, оставляли на расплод. Брали на еству только гуменников в линную пору, когда птица теряла перо, садилась на гнездо, не могла встать на крыло и улететь; загоняли в сети, били тяжелыми черемховыми дубинами, ощипывали, солили в бочки и везли добычу на продажу в Архангельск и обе столицы. Заготавливали впрок сотни тысяч голов. Сбирали тысячи пудов гусиного и лебяжьего пера, которое шло на подушки, одеяла и перины господам средней руки, ибо самые важные пользовались только гагачьим пухом с Груманта и Матки, который снимали поморы из птичьих гнезд по студеным скалистым кручам… Эти же бедные помытчики, кто ползал за гагачим пухом по гибельным гранитным карнизам, набивали домашние подушки и одеяла грубой оленьей шерстью, а постели – соломой… Лебеди издревле были у русских скифов тотемной птицей, божьим гостинцем ещё в те времена, когда богами были бык и небесная корова, а их следы отметились по всей Русской земле. На царских трапезах, где порою созывались сотни гостей, почестной торжественной едою считался белый лебедь. По славе и народной любви ему уступал только Хлебенный каравай. И если кто из сановных бояр, особенно именитых по роду своему, не смог явиться на званый обед по здоровью своему или близкой родни, то, блюдя древний обычай, царь жаловал («спосылывал») лебедя на дом; серебряное блюдо с жареной птицею несли на руках захворавшему боярину в его палаты как великую заслуженную награду за верные труды, тащили пеши по площади вдоль Кремлевской стены стряпчие и стольники, и этим древним обычаем царь кланялся не только придворному и дворецким, кто сопровождал священную птицу, но и самому Царь-Лебедю, но не как съестному гостинцу, а как посланнику и любимцу самого Бога, великой его Жертве на почестный русский Алтарь. Но лебедей и гусей в Арктике становилось всё больше, ибо лебедух и гусынь не убивали; об этом говорит статистика… Под весну с юга текли на Север огромные станицы Лебедей, заслоняющих собою небо…

Никак не могу отвязаться от Таймыра, сидит полуостров в голове шилом и сверлит одну мысль; отчего именно эта таинственная земля длиною в тысячу триста верст стала таким неодолимым препятствием для мезенского морехода; хочется думать, что, наверное, не однажды мимо Ледяного Носа плавали коломенки, шняки и кочи мезенских отчаянных ребят, ибо все исторические сведения толкают к такому убеждению: быть того не может, чтобы не гуляли в горах Бырранга и по множеству прозрачных рыбных речушек русские кочевники, не ставили зимовьюшки, не разводили полднища, не хоронили спутников, не продирались с последним отчаянием через горные перевалы, не протаскивались рекою через каменные завалы, чтобы пробиться к океану; время так тщательно смыло их следы, что не сохранилось никаких памяток. Правда, Михайло Ломоносов напоминает, как бы между прочим, что поморы издавна плавали от Печоры и Мезени до Чу котки в одно лето…

Скифы (чудь) и лукоморцы не могли обойти стороною горы Бырранга, даже из любопытства; наверное, заглянули в ущелья стремительных порожистых рек и в пещеры гранитных круч, ибо они занимались недрами, литьём и ковкою металлов, добыли миллионы пудов медной руды по берегам Усть-Цильмы, Печоры, Пёзы, на Ямале и Канине и эти раскопы сохранились до нашего века, а на древних приисках Урала продолжали добычу руды купцы Демидовы.

…И вот неожиданная находка на островах Фаддея, и никто так и не разобрался до сих пор, кто были эти люди и куда шли, отчего везли столько богатого имения обратно в Русь, которое бы сгодилось при немом обмене с чукчами и самоядью… В семнадцатом веке много шаталось по Сибирям ухарей-находальников с ножиками, разбойников с большой дороги, грабящих прохожего и проезжего. Тысячи гулящих скитались тайными тропами по гольцам и таежным путикам, проникая всё дальше на восток, чтобы нажиться скорым временем, а не рвать пуп бурлачеством и на таёжных путиках, промышляя соболя. Это была дикая, норовистая, никем не управляемая жадная до жизни кочевая орда поморян, сбитая с родного пепелища нуждою, бескормицей, досужими сказками и сплетенками о Сибирских угодьях, где можно скоро разбогатеть.

На десяток царских казаков-служивых приходилась сотня «гулящих» парней, кто и тянул главную тягловую лямку, осваивая новые земли: строили острожки, бурлачили по великим сибирским рекам, волоча насады и барки с хлебом и солью, шили кочи и карбасы на скорую руку, промышляли по суземкам зверя, ловили рыбу. А кто-то жил разбоем, гулял с ножиками и пищалями на росстанях дорог, а иные вспахивали копорюгою первые борозды на свободной жирной землице, оседали хутором на заимк, иль починком возле зимовья, ставили церкву, сбивались деревнею в три избы, чтобы жить гуртом; таились в скрытнях и по таёжным кельям… Русская Сибирь строилась не одним днем, а веками, почитай триста лет. Сначала, не думая «о завтра», делали распашки, чтобы иметь свой хлеб на прокорм, а обзаведясь детишками, уже невольно брались за житейский ум. Так, исподовольки, мезенские «гулящие» стали старожильцами, кержаками, – оплотом староверия, основали крепкие сибирские роды на полтысячи лет, и только по фамилии и можно угадать, что Кокоулины, Распутины, Пуляевы, братья Коткины, отец и сыновья Откупщиковы, Байбородины, Ермаковы, Мезенцевы, Дежневы, Перфильевы, Курбат Иванов, братья Ружниковы, Анкудиновы, Иньковы, Шараповы, братья Стадухины и многие другие походники вышли с Помезенья, – коренные русские скифы с бунтарской, неуступчивой кровью в жилах, потомки груманланов…

Нынче любят пугать простаков концом истории, не задумываясь даже, что из себя представляет история, иль существует она лишь в нашем воображении как поэтическое художественное полотно, не стершееся с небосвода. А по мне история мира – это стихия до конца не изжитых страстей, духовных преображений, история Богов, их битва за наши души с тех самых времен, когда царевали на небе Бык и Небесная Корова, а дождь-молоко поливало землю родящим семенем (малафьею), и потому так много было на Руси молочных (белых) рек.

Беда ученых в том, что они считают историю неким сводом происшествий, где-то что-то приключилось, запечатлелось в умах иль сохранилось в воспоминаниях о бесконечной суете жизни. Да нет же, история, как и наше сознание, ведет кочевой образ, блуждает кругами, порою тысячи лет, чтобы когда-то вернуться к своему исходу, под свою крышу. Вот в этих круговых кочевьях по матери сырой земле и совершается творение, духовное взросление народа: если нация устает, теряет смыслы блуждания по миру, то она пропадает совсем, гаснет в ней запал долгой жизни, хотя, вроде бы, есть запас самотворения и ещё не пришло время потухнуть окончательно.

Долгота и длина кочевья – тот самый коренной вопрос, который и должны бы изучать историки, ибо на него опирается жизнь нации, её запросы и исполнение божеских задач. История – это не только чересполосица бесконечных войн и даже не восстания низов за кусок хлеба насущного, и не подвиги верхов, подавляющих волю низов: сколько было убито, посажено на кол и вздернуто на виселицы. Это лишь печальный итог убиения в себе Бога, чем и занималось семейство Романовых в продолжение трехсот лет. А эти псевдоученые отняли у простеца-человека его биографию и, лишив жизненных идеалов, посадили на «духовный кол», отсюда и череда бесконечных возмущений от Бориса Годунова, обманом схитившего власть, до слабовольного Николая Второго, бросившего своих подданных в раскаленную печь революции, когда «ересь жидовствующих» окончательно взяла верх в сознании православной страны.

Живет расхожее мнение, что в Гиперборее 30 тысяч лет назад был рай. Иные, сомневаясь, утверждают, что это сказка. Сказка – это побрехонька, перешедшая в скоморошину, в небывальщину-неслыхальщину, над чем народ потешается, доволит в смехе душу свою. Но я не видал, чтобы над воспоминаниями о былом рае в Арктиде кто-нибудь при мне скалил зубы, ибо над мечтою великий грех смеяться. Вполне возможно, что предания о рае в Арктиде – легенда и миф, а это более чем правда, воскрешенная мечтою о счастье на земле. Ведь был же рай-то, братцы мои, под Полярной звездою, «что всем звездам мати»; был, да и совсем рядом, за окном, не надо было искать его на краю света и почему бы ему не повториться?

Русские скифы пришли к Ледяному океану, когда былой рай уже остыл, погрузился в ледяную пучину, и алмазная гора Меру осыпалась к островам Груманта, и уже ничто вокруг, даже угрюмые осколки минувшей жизни не напоминали прежнюю Мать сыру землю, охранительницу русского племени. Это вполне возможно, ибо хребты Бырранга на Таймыре, каменная стена Урала и горы Матки и Больших Бурунов (Груманта) и острова в Скифском океане появились примерно в одно время, 540 миллионов лет назад… Почему я вдруг заговорил о рае, когда мои размышления о мезенских груманланах, а не вообще о Руси. Да всё потому, что ежли глубоко заняться Зимним Берегом Белого (Молочного) моря, а не копошиться по верхам (как домовая мыша), то много всего любопытного может обнаружиться. Уроженцы Зимнего Берега – люди воли, и они, как люди воли, конечно же мечтали о воле, ею жили, и скитания по океану, хождения в Сибири – есть победа духа над плотию – этим черным враном и жирной свиньёю, что постоянно глумятся над душою. Мне могут возразить, дескать, вон куда загнул, парнишка, в какие небесные выси увлек своих земляков, уже давно потускневших, порастерявших прежний скифский облик, забывших Исуса и родовое предание. Беспощадно Укатали Сивку крутые горки…

Так были ли хождения моих земляков на поиски райских земель, в глухие углы, куда сдобным колобком, замешанным на маслице и сметане, и укатилась русская свобода от жестокой, палаческой руки императора Петра. Иль утешились воспоминаниями о старине глубокой, а после и последнюю утеху засунули в печурку, чтобы окончательно забыть. От протестантской руки Петра Первого и заскорузлой его души трудно было спрятаться в лесных чащобах, и когда поморы шли на Восток, чтобы через невзгоды, жертвуя жизнью, поклонить богатую сибирскую землицу под Московскую руку, и не только прибрать её калачом и кнутом, но и заселиться, наполнить пашенку русским духом; то Петр, придя к власти, повелел вернуть поморцев из Сибири назад, во свои избы, чтобы закрепостить их, накинуть железную узду (крепостное право). Значит, царь не особенно и желал, а может и противился, чтобы Сибирская земля пополнила русскую казну, а на эти украйны села бы поганая «англичанка», которую Петр шибко залюбил, посетив однажды Запад, и даже тайно склонялся передать православную церковь под папскую туфлю… Отсюда столь неутоленное желание предать староверов огню, и если при Алексее Михайловиче был сожжен в срубце на Москве-реке лишь епископ Павел Коломенский, то дочерью царя Софьей Алексеевной и её братцем Петрушей ввержены в огонь первые тысячи вольного крестьянского люду, сразу почуявшего неоскудным умом своим, куда силою, через казни, загоняет их венчанный на царствие «еретик» и «богоборец» (об этом-то официальная история и умалчивает).

Живуче мнение, что самый деятельный народ – новгородцы, всюду поспели, такой успешный: дескать, и океаном-то они плавали, и Сибирь прошли сквозь, претерпев стужу и нужу. А если всерьёз, вдумчиво глянуть на древний русский посад, исподтишка пригретый процентщиками и торговцами: ведь не случайно же в Новгород въехал еврей Схария, создал секту «ересь жидовствующих», совратил священников, соблазнил красноречием, мягким обхождением и глубиною книжного ума Ивана Третьего. А когда великий московский князь пришел в ум, то повелел заточить коварного искусителя в темничку, но того уже и след простыл. Незаметно пропала птичка залетная, как бы растворилась в воздусях, но плевелы среди новгородской знати Схария изнасеял обильные, и скоро с помощью великого князя новгородские попы перебрались в Москву в кремлевские храмы и там насадили во Дворе подлой заразы. И затеяли бояре заговор, решив заложиться за ляхов, и всё уже было спроворено, чтобы Великий Новгород ушел под Польшу. Хорошо Иван Третий повёл войско на дерзких жителей, а те уже собрали кованую рать в десять тысяч воев и встали на реке Шелони, приготовились к сражению. Пришел Иван III Васильевич и всю новгородскую дружину положил под меч, и пустил город на разорение на три дня за непокорство, вывез оттуда победитель сотни возов золота, серебра и монастырской святости, чем изрядно поддержал свою казну. Но новгородские торговцы не смирили гордыни, не отбросили неверных замыслов, а стали ждать удобного случая, чтобы снова исполнить задуманное. Решили заманить в плен Ивана IV Васильевича Грозного, сдать в руки польскому королю… И опять «дырка от бублика». Явился великий внук Иван IV Васильевич, полонил торговый город, охваченный чумою, заковал в железа триста зачинщиков и отвез в Москву на дознание. Была устроена показательная казнь, но почти всех государь в последнюю минуту помиловал, вернул им имения и жизнь.

И вот прошли от битвы на реке Шелони многие сотни лет, и на Руси исподтишка уже в который раз стало вспухать нестроение, московским либералам-диссидентам до ужаса хотелось дать русскому народу глоток свободы, которую они так якобы и не получили в семнадцатом году из-за злодея и кровопийцы Сталина; со всех углов они принялись трубить, что в Новгороде было короткое время истинной народной воли, которую крепостная Русь прозевала, проворонила, пропустила мимо носа, – это конец пятнадцатого века, время, которое Господь давал в нравственное научение, а темные русские нечесаные рабы и не заметили… И когда замечательный русский писатель Балашов сочинял роман о Марфе Посаднице, затейщице коварного заговора, он писал о ней как победительной удивительной Новгородской боярыне, затеявшей великое смущение в народе ради обретения свободы от Московитов, но она лишь замутила головы простецам, устроила шумную голку, а на восстание не решилась, да и «большие головы» не поддержали, и новгородский заговор закончился впустую.

И либералы через сотни лет вспоминают эту сумятню против Москвы с прежним чувством сожаления, как неудавшийся новгородский заговор против Москвы, неудачное восстание новгородской вольницы, а не тайные затеи продажного купечества. В год создания романа «Марфа Посадница» Балашов много беседовал со Львом Гумилевым (скрытым либералом), и как сын ленинградских артистов, склонных к игре чувственного душевного огня, Дмитрий Михайлович и сам был полон подобным настроением, скрытой неприязнью к России, в которой всё плохо, всё скверно и некуда любовного взгляда приложить.

Теперь о сути, о чем затеялся этот монолог. Новгородцы плавали в Ледяной океан на трёх соймах лишь дважды в тринадцатом веке, обогнув Скандинавию, посланные Новгородским Отцом Василием, и больше в Скифский океан не совались и промыслами там не занимались, ибо с мезенскими староверами у них были натянутые отношения из-за «ереси жидовствующих».

Лишь на Выге жил кормщик Амос Корнилов, который лет двадцать ходил в океан на промыслы, а новгородцы-ушкуйники, пока не потеряли москвичам Великую Пермь, плавали на соймах по Волге и грабили купцов… (Эти заметки о Новгороде понадобятся позднее, когда подойдет срок вспомнить Русское Устье (Русское Жило)… Вот и к моей реке Мезени новгородские купцы имели некоторое притязание, якобы дальняя волость на Зимнем Берегу имела с ними какие-то исторические связи – и это тоже игра ума. Ибо их промысловое дело велось лишь на соляных варницах, где послушники из Соловецкого и Сийского монастырей валили на борах лес, возили к морю, разделывали на чураки, в цренах варили соль, сушили и в рогозных кулях на насадах и шняках поднимали с перевалками до Москвы. Были у них несколько рыбацких станов по Летнему берегу, где ловили семгу мужики из монастырских деревень. Но в сторону востока по лукоморью новгородцы не хаживали.

Правда, был из Новгорода мореходец Старостин, о котором я уже вспоминал выше в книге «Груманланы». Он вроде бы имел жалованную грамоту за 1463 год, в которой говорилось, что Старостины уже тогда имели становье на западном берегу Больших Бурунов. Но в покорении Сибири, где бы особенно заявили себя новгородцы в открытии новых земель, – отнюдь не отмечены; были на высоком счету мезенцы, пинежане, двиняне, устюжане, онежане и печеряне; если кто и записался в казачье войско из новгородцев, вологжан и ярославцев, – те шли южными путями сухопутьем вдоль Алтая по царской дороге.

В восемнадцатом веке кочевья русских пахарей двинулись на восток в поисках Беловодья: крепостное право и немка Екатерина так натерли выю крестьянину, что терпеть гнёт далее уже не оставалось сил. Это было воистину новое великое кочевье, побег из неволи, изъедающей православную душу. По приблизительным подсчетам, двинулись в Сибирь более двухсот тысяч крестьян. Я не знаю, шли ли православные на север Чукотки, где течет река Беловодье (Молочная): откуда взялось это название; или первый поток скифов принес с собою, уходя от заморозных ветров с леденеющего океана, или поморы-промышленники, кочуя по лукоморью, достигли восточной оконечности земли, где не было властей, но безграничная воля и царственная, обвораживающая сердце вселенская красота; или в океан стекали белые воды, так напоминающие коровье молоко. Молочных рек было много по всей русской равнине, где поклонялись тысячи лет Богине-корове и царственному Быку. Об этом поверяют Валдай, Вологда, священная река Молога, Белое море (Молочное).

Индусы, сошедшие с Арктиды от реки Кары и Карского моря в досюльные времена, и поныне поклоняются священной корове, что подсказывает нам о несомненном дальнем родстве двух великих народов. Корова в русском подворье была кормилицей, родницей, спасительницей, заботницей, почетным незабытным членом семьи, по внезапной смерти которой хозяйка убивалась, оплакивая и причитывая, как по родному ребенку, любимым душевным существом, поднимающим русскую родову с самого рождения и сряжающим помора в Ледяной океан на рисковую зимовку. Корова была не просто скотиной, дающей молоко, сметану, сливки, творог, сыр, обрат и т. д. – живой продуктовой кладовкой на четырех ногах, но и замечательным по красоте художественным полотном, тем чувственным живописным образом, который глубоко вмещается в самую душу крестьянина, находя себе место возле самого Бога. Потому Небесная Корова и была тысячи лет русскому скифу Богиней. От коровы всё идёт в дело, и даже сама родящая Мать сыра земля зиждется на корове, от неё веками зависел Хлеб на столе. Если хлебенный каравай почитался по крестьянской иерархии (чину) как ровня батюшке царю и самому Богу Солнцу: «Хлеб на стол, так и стол – престол». Значит, корова была на крестьянской почётной доске даже выше каравая, ибо урожай зависел только от неё… (от назёма).

Когда рай в Гиперборее закатился, осыпалась священная гора Меру, глухая темень накатила на Севера, и племенам, жившим по лукоморью, пришлось туго. Особенно тяжело досталось народу «сыртя», населявшему берег океана от Колы до Колымы. Он погрузился в пещеры гранитных островов, в полуземлянки по лукоморью, со временем измельчился, вылинял, порастерял здоровье, лишь сохранил голубые глаза и густую русую волосню. К середине второго тысячелетия лукоморцы вымерли и… вроде бы совсем выпали из истории. Но в 1927 году археолог Голубцов обнаружил случайно их захоронения на полуострове Ямал. В те же годы (примерно) были найдены кузницы и плавильни народа «чудь», который архангельские историки, следуя за самоедами, зачем-то скоренько загнали в землю…

По реке Оби, Печоре, Мезени, Кулою, Двине и Онеге «побежали» будущие индусы на юга, стали шеститься на лодках, бурлачить к истокам великих рек, плохо представляя, куда выведет незнакомая вода. И тот странный выселок-табор Аркаим, случайно обнаруженный с самолёта в Зауралье, невольно выстроил картину кочевья неизвестного народа в сторону Карачаев, Суры Поганой, Саянского нагорья, Алтая, Гималаев, где примерно в те же годы кочевали из Палестины на восток через Крым и Кавказ по Алтайским хребтам будущие племена Уральских, Пермских и Алтайских скифов. Я дурно знаю географию и здесь не претендую на ученость, но по некоторым артефактам Мезенского края (моей родины) и мистическим соображениям, не зная археологию и историческое бытие кочевников, уходящих от остывающего океана, с некоторой осторожностью к исторической интриге, предполагаю, что эти народы, так схожие по душевному ладу и сердечному складу, близкие обличьем, натурою и «говорею», лишь случайно не пересеклись, видно, так было угодно Богу; но если бы столкнулись и слились в единое тело, то мир получил бы один великий, допреж невиданный народ, которому нет имени.

О Беловодье, обетованной земле, много размышлял выдающийся русский поэт и мыслитель Николай Клюев: ещё в начале двадцатого века, когда питерская образованная публика занималась «чувственной стихеей», позабыв вечную душу и Христа, бродящего по нищим деревенькам Олонецкого края с зобенькой по кусочки, а питерская богема в эти же предвоенные годы сбивала русский народ с религиозной почвы в потёмки сатаны, поэт-монах с Онеги сдвигал закаменевшие исторические пласты, чтобы в этих залежах времени разглядеть удивительную судьбу жителей Арктиды. Большой поклонник книги, Клюев приобретенные знания переливал в материальные формы, мистическим взором обнажая минувшее в мельчайших подробностях, к чему русские ученые приблизятся лишь лет через сто. Клюев – монах-староверец в миру был воистину «счастливый несчастливец», ведь более незавидной судьбы, выпавшей уроженцу Олонца, трудно представить и невозможно обнаружить при всем усердии хотя бы капельку житейского счастия. Клюев воистину нес на раменах Христов крест судьбы и, изнемогая от недоли, пел, как жаворонок, свою зоревую прельстительную песнь, славя отечество. Может, сама скорбная жизнь и понуждала размышлять о Беловодье, стране земного счастия, где бы человек полностью раскупорил свой мятежный дух и, освободившись от житейской гнетеи, успокоился в радости земного бытия, как счастливые дети Арктического рая. Николай Клюев, проживая в онежской глуши, в бедной северной деревенюшке, между тем удивительно много чего знал о судьбе русского племени, куда больше, чем знаменитый летописец Пимен, не имевший той бесконечной нужды в естве, чтобы укрепить плоть, ведь монастырская трапеза в десятом веке была сытой и богатой дарами, ибо изобильна была в те времена русская земля. Потому в русских сказках, сочиненных в середине второго тысячелетия, когда стали иссякать на Руси божьи дары, и потекли сказочные молочные реки в кисельных берегах на вечном празднике земного Беловодья.

Сергей Куняев в своей выдающейся книге о поморском поэте Николае Клюеве изымает не только угасающую память о полузабытом груманланине, но и обнаруживает через его судьбу особенные черты русского скифа, так отличающие от западного протестанта с его верою в «золотую куклу». В годы Серебряного века, когда чужебесы Петербурга поклонялись западному строю жизни, уже изникающему в порче и гнили, деревенский поэт Клюев выстраивает грядущий путь русского кочевника: «С Соловков до жгучего Каира протянулась тропка – Божьи четки, Проторил её Спаситель Мира…»

Сергей Куняев размышляет о стихотворении Клюева «Красный конь», о связи с дальним и прекрасным Востоком, об «Индеюшке богатой», о таинственном Беловодье, где нет власти, людьми поставленной, где правой вере (правоверию) простор, где свободен дух человеческий, где обретает волю и покой тот, кто войти туда достоин, – повествовалось в староверческих апокрифах, многие из которых могли и не дойти до нас, ибо не подлежали лицезрению праздных глаз, оставались глубоко под спудом, передавались лишь в руки верных и гибли в исторических катаклизмах, а то и вовсе не записывались, передавались из уст в уста… Речь идет не о доселе неизвестной – о забытой земле.

Тайные списки легенды о Беловодье в девятнадцатом веке изымались у староверов-начетчиков и хранились в секретных полицейских архивах. Это были пути в легендарные места:

«Маршрут, сиречь путешественник: от Москвы на Казань, от Казани до Екатеринбурга и на Тюмень, на Каменогорск, на Выбернум деревню (Барнаул), на Избенск (Бийск), вверх по реке Катуни на деревню Устьюбу, по оной спросить странноприимца Петра Кириллова. Около их пещер множество тайных и мало подале от них снеговые горы распространяются на 300 верст, и снег никогда на оных горах не тает. За оными горами деревня Умоменская и в ней часовня; инок схимник Иосиф. От них есть проход Китайским государством, 44 дня ходу через Губань, потом в Опоньское государство. Там жители имеют пребывание в пределах окияна-моря, называемое Беловодие. Там жители на островах семидесяти, некоторые из них и на 500 верстах расстоянием, а малых островов исчислить невозможно…

Бог наполняет сие место… В том месте приходящих из России принимают первым чином: крестят совершенно в три погружения желающих там пребыть до скончания жизни. В тамошних местах татьбы и воровства и прочих противных закону проступков не бывает. Светского суда не имеют; управляют народы и всех людей духовные власти. Тамо древа равны с высочайшими древами. Во время зимы морозы бывают необычайные с расселинами земными. И громы с землетрясением немалые бывают. И всякие земные плоды бывают: родится виноград и сорочинское пшено. И у них злата и серебра несть числа, драгоценного камения и бисера драгого весьма много. А оные опоньцы в землю свою никого не пущают и войны ни с кем не имеют: отдалённая их страна…»

Беловодье – это древнерусский идеал чистой жизни, который никогда не достичь, но стоит ему служить хотя бы в мечтах. Это сон золотой, который провидится особенно совершенным людям, «сияющим паче солнца, просвечивающим насквозь, настолько дух побеждает плоть».

Как возникла легенда о рае под Полярной Звездою, на Белом острове в Ледяном океане, возле Земли Франца-Иосифа, а скорее всего на Соловецком архипелаге, где сохранились крохотные оследья от былой Святой Земли – необъяснимо, как бывает молчаливо и скрытно мировое чудо. Ведь не случайно же был поставлен монастырь в пятнадцатом веке именно на этом острове. Когда поднялась из пучины Белая Земля, подобный останкам северного Китежа, то колокольные звоны не всплыли из глубины, как на Светлояре от затонувшего Китежа, ибо в те достопамятные времена за многие тысячи лет до Спасителя Русь ещё не знала храмов, но пела духовные гимны, обратясь к востоку, откуда всплывало солнце. Может, и не миф это и не легенда о Беловодье в Ледяном океане, но воображение и сказка, когда вдруг высадились на острова первые насельники Зимнего Берега Белого (Молочного) моря и вошли в пряные сосновые и кедровые боры, где вольно гуляли стада зверей, летали стаи соколов, бродили, подьедая чищеру и жирные травы исполины животные (мамонты), гудящие в хобот, как в отлитую из бронзы музыкальную трубу. Но ведь в этой моей картинке нет ни доли сказки, ибо как бивни мамонтов до сих пор прорастают в Сибири сквозь ледяные пласты, чтобы сообщить о себе, так же и богатая природа Соловков будоражит наши чувства своим необъяснимым присутствием (восемь лет назад в Якутии из вечной мерзлоты откопали мамонтенка). Это сотворенная сказка, причудливо вписанная божественной рукою в царство льдов… Прежние народы (ганги и гинги) покинули Арктиду, на их место пришли новые, с незамутненной памятью, иные (лукоморцы, грустинцы и чудь) и, поживши в Арктиде, тоже куда-то незаметно делись; но прикочевали русские скифы, явившиеся на пересменку, и перед их взором встали необычные картины природы, новые образы, новые смыслы и переживания толкутся на сердце, а прежнего, угасшего мира так и не постигли. И Рай под Полярной Звездою превратился из легенды в сказку бабок-шепчушек.

В какой-то исторической немоте воспитывались мы, ничего из прошлого родного края не знали, да и никто не тянул за уши, пробуждая национальные чувства; до сей поры русский националист – «отвратительный богомерзкий человек, разрушитель». Потом и в море запретили ходить, перекрыли, обнулили прежний образ жизни, стали лепить нового человека, а ему, «подпятнику, пьянице и убежденному ленивцу», всякие намеки на великое прошлое русского народа невольно разрушают безмятежное прозябание, делают проточины и ковыряют дырья в сонной душе, подвигают головенку к невольным раздумьям. А думающий человек (как полагают власти) – это недобрый человек, враждебный самому себе. Чем меньше знаешь, тем крепче спишь: наши прежние ревнители партийного сознания давно в земле сырой, с них не спросишь за скверное умысленное воспитание, результатом которого – никчемное содержание безнациональной русской души. Если что и вкинули с умыслом из прошлого России с густой порцией мерзкой лжи, то обязательно тухловатое и с пошлецой, чтобы крепче втемяшилось в голову…

Да и сам послевоенный суровый быт отодвигал нас от романтики, душа невольно сникла, отдалась под власть плоти, надо было хоть из последних сил, но как-то промышлять, миловать утробушку. И в том отстранении миновали детство, отрочество, юность, пока-то мир, скрытый за околицей городишка, придвинулся, прояснился и захотелось узнать его поближе. Нам неведомо, какими путями начинается в человеке открытие отечества, не плотского, а в духовных мистических образах; боже мой, можно всю жизнь посвятить себя этой «планиде», но так и не подступиться, не открыть её. И эта хворь, конечно же, настигла многих на послевоенной Руси; три поколения отдали все силы добытку «хлеба насущного», той горбушки житенной, что подкрепит такое хилое послевоенное поколение. Нам было не до сантиментов, ведь война страшна не только жертвами, не только колебнувшимся и растерявшимся от великого мирового убойства внутренним миром человека, но и тем, что эта бойня пустила в грядущую дорогу хилого и хворого, на корню порченого несчастного безотнего человечка, кому ой как трудно доживать положенный век и выплодить здоровое поколение …И опять я отвлекся от размышлений.

Главный свод былинного эпоса обитал в Мезенской волости, веками передавался из уст в уста, но почему-то Беловодье никак не запечатлелось в божественных исторических напевах, и Рай из-под Полярной Звезды так и не поселился в ветхой изобке великой распевщицы Марьюшки Кривополеновой. Наверное, легенды и мифы были так глубоко спрятаны от неверных, что так и дотлевали в драгоценной скрыне где-то на подволоке под охапкой сена. А может, для лукоморцев, грустинцев, Гингов и Гангов, населявших этот край за тысячи лет до Спасителя, свободная сытая, обильная жизнь и не казалась раем, но божьим подарком; может, им думалось, что все народы мира обитают в подобном довольстве.

Ведь жизнь на Северах после оледенения была особенно тяжка и немилостива, и потому в суровых обстоятельствах на краю земли ковалась такая необычная сильная и страстная натура помора.

В легендах северных народов девятого века говорится о священном храме, стоящем на горе, окруженной морским рукавом (шаром). Богатств, подобных тем, что там собраны, нельзя найти даже в Арабии. Этот храм Бога Ямала находится на полуострове Ямал близ устья Оби и является образом Беловодья. Землей Беловодья был остров Буян, который находился на Восточном море, на месте нынешней Восточной Сибири. В. И. Демин, занимавшийся древней историей Севера, считает, что Шамбала могла быть на Севере, как прародина мудрости, универсального знания и счастья.

«В древнеиндийских пуранах есть рассказ о Швета-Двипа, Белом острове, что был под Полярной Звездой и на самом Севере. Миф о Беловодье возник на семь веков позже легенды о Шамбале. Северорусская легенда помещала Беловодье в Ледовитом океане. В “Мазуринском летописце” есть сведения, что легендарные русские князья Словен и Рус, правившие задолго до Рюрика, обладали северными землями по всему Поморью до реки Великой Оби и до устья Беловодной воды и эта вода бела, как молоко».

Миф, легенду иной мечтатель принимает как сказку, кудреватый вымысел, скоморошину, побрехоньку, побасенку; кто-то без тени сомнения, как чистую правду: а можно внедряться в донесшийся слух через умственный мелкоскоп, и пустив в помощь догадку. выискивая мельчайшие факты, их связи между собою и всей человеческой историей, и тогда сквозь завесу времени, как сквозь туманную кисею, и начнут прояснивать, проступать минувшие события во всей природной красоте. Вот так же страннику, заплутавшему в мрачной тайге, внезапно ударит в глаза просверк солнца и в глубине чащобы, сквозь путаницу ветвей, вдруг проступят маковица церковки, пониклая кровля деревенской избы, глухо, с протягом заревет испуганная коровенка, и, очнувшись от дрёмы, взлает дворняга, запутавшись в цепи… Переживания похожи, одного ряда, но всё зависит от того, как вы вскинетесь сердцем от случившегося с вами. У мифа, легенды и сказки общая черта: у них нет времени события и места, где оно произошло. Сказывают, одна женщина, Зиновья Харитоновна Бочкарева, ушла из деревни Верхний Уймон, что на Алтае, искать Беловодье и, по слухам, вроде бы нашла, написала домашним письмо, но адрес счастливого места не указала…

«Россияне во время изменения церковного чина Никоном бежали из Соловецкой обители и прочих мест России немалым числом. Отправились по Ледовитому океану на кораблях всякого звания людей, а другие и сухопутным путём и оттого наполнились те места…»

Когда кинулись искать Беловодье, три тысячи лет до Христа, иль в семнадцатом веке, когда случился великий раскол и жизнь под гнетом царя Петра стала невыносима? И если кинулись опрометью после Соловецкого восстания, то многие были казнены, вморожены в лёд, а те, кто не сумел сбежать, были расселены по монастырям. И если кто и подался на Русь, то Ледовитым океаном с большими тяготами, волоками и истерями могли уплыть до Тобольска, а уйти на Алтай, куда ведут тропки в счастливую землю – редкий человек мог исполнить лучезарную мечту. Да и навряд ли кто из соловецких сидельцев «навострил лыжи» в Китайскую землю. Тут слух наложился на сказку, события смешались и предание запуталось, захоронив Белую Воду в Тьмутаракани… Где только не искали Богоданный счастливый угол, – и в Лукоморье, на Ямале, на Чукотке и в Северной Америке у зубастых эскимосов, и в стране мохнатых великанов Джуджи и Маджуджи, в Китае, в Монголии и Тибете, в Опоньском царстве.

«Сказывают: поселенцы живут в глубине окияна-моря, место, называемое Беловодие, и озер много, и семьдесят островов. Острова есть на 600 верст и между их горы. А проход был от Зосима и Савватия соловецкими кораблями через Ледское море».

«Один из мудрецов сказал, что далеко на Востоке существует страна Беловодье, что туда и нужно обращаться за советом. Но эту страну не каждый может найти, только избранный – кто назван. По легенде, записанной Н. Рерихом, дорога в Беловодье лежит через Алтай. Отсюда пойдешь между Иртышом и Аргунью. Коли не затеряешься, то придешь к Соляным озерам. И дойдешь ты до гор Богогорши, а от них пойдет ещё трудней дорога. Коли осилишь её, придешь в Кокуши. А потом возьми путь через самый Ергор, к самой снежной стране, а за самыми высокими горами будет священная долина. Там оно и есть самое Беловодье, где процветает справедливость. Там живет высшее знание и Высшая мудрость на спасение всего будущего человечества».

«…Много народу шло в Беловодье. Наши деды тоже ходили. Пропадали три года и дошли до святого места. Больше не дозволено было остаться и они вернулись обратно. Много чудесного говорили о том месте, а ещё больше не позволено было сказать».

«Великий русский путешественник П.М. Пржевальский упоминает, что около 1860 года 130 старообрядцев с Алтая дошли до озера Лобнор. Они поселились около развалин города Лоб, засыпанного песками».

«Самым дальним оказался поход братьев Бобровых Семена и Хрисанфа. Староверы вышли из Бухтарминской равнины с семьями. Ехали верхом на лошадях, были вооружены, имели товары для обмена. Перейдя Нарымский хребет, взяли дорогу на Черный Иртыш (1860 год). Участников того похода от 50 до 200 человек». «Первые староверы 130 человек пришли на Лобнор в 1860 г. Построили деревню, сделали распашки, стали жить. Местные жители объяснялись на казахском языке».

Подробный рассказ о поисках Беловодья в книге Мельникова-Печерского «В лесах»: «Есть на земле места сокровенные, Богом спасаемы грады и обители, где твердо и нерушимо соблюдается древнее благочестие, и епископы правоверные сияют, как солнце. Шли мы через широкую степь Китайским государством 44 дня сряду. Много было бед, много напастей. Но дошли-таки мы до Беловодья. Стоит там глубокое озеро большое, как море какое. А зовут то озеро Лопонским и течет в него от запада река Беловодье. На том озере большие острова есть, и на тех островах живут русские люди старой веры».

…Меня удивляет, что легенды обошли Мезень стороною, хотя эти места были родиной староверчества, здесь блюли древний сокровенный обычай, отсюда текли в русские шири, почитай во все концы скифской земли, былина и старина, досюльные русские песни, сказы, сказки и сказания, ещё в моей юности «вопели» женоченки «Виноградье красно-зеленое». Да и я, пострел, подтягивал в застолье вослед захмелевшим мужикам «Со вчерашнего похмелья болит буйная голова…» А было мне лет восемь, едва ли больше. Всякого закорелого народу случалось за гостеприимным бабушкиным столом, но моя угарная головенка ничего из хмельных разговоров и побасенок не захватила в будущую жизнь. Народ поморский как бы обитал вне истории, и что случалось в мезенском предании, быстро тускнело, не передавалось тропами завещанной памяти дальше, по потомкам. Да и власти придавливали налогою поморское согласие, вязало опутенками забвения.

И нынче несколько странно и наивно размышлять о забывчивости поморца, который беззатейно создавал истинно русскую историю, хранил русскую веру и Старый обычай, через великое терпение доставал «со своих ногтей» хлеб насущный, безмятежно унося страницы судьбы с собою в могилу. Но старую-то веру, но песенную и молитвенную реку хранил, вроде бы притаенно, но верно среди своих близких по Богу. Увы, наше племя росло вне церкви и вне старых православных воззрений, потому и кочевали предания мимо нас, куда-то в необъяснимые потёмки былого, где нашим родникам и родницам было спокойно, уютно и ничего не раздражало.

В 60-е годы прошлого века археологи нашли на Ямале древнее городище «бухта Находка» – становье сихиртя (лукоморцев). Это племя скифов-чуди медленно пропадало под землею, неизвестно откуда появившись (наверное, с арктических островов, когда будущий Ледяной океан был ещё тёплым и камень гранит занимал куда большую площадь, чем вода). Селище поставлено лукоморцами где-то в середине тринадцатого века, когда в ямальские солёные «сырты» пришли самодины, пригнали оленные стада и принялись коренной голубоглазый народ с железными зубами теснить к океану и загонять в «бугры» (полуземлянки). Печоряне ещё в середине двадцатого века на рыбацких промыслах жили в таких «буграх», переняв их строительство у древнего оседлого народа, заселившего берег океана от Колы до Чукотки тысячу лет до Христа. На Таймыре нашли поселение Сыртя VII–VIII веков в устье реки Гольчихи. Среди находок чаша из серебра и белой бронзы, кольчуга, плетением напоминавшая русские кольчуги XI века. Человеческих останков в том схроне не оказалось.

В середине двадцатого века (а может, и ранее) в Сибири, как часть тайного духовного немирия, возникла легенда, что в устье Лены есть подземный город, который нынче пуст. Вход известен не многим, улицы этого города якобы освещаются «вечными светильниками» не одну тысячу лет. Некоторые люди там побывали, – рассказывает биолог Г. Сидоров. – Проникли через верхние лазы. Несколько якутов там были, они потом вымерли. И русские геологи были, но тоже вымерли. Они скончались ещё до войны, но их имена известны. Попав под землю, они были изумлены, что внутри всё светилось. Какие-то огромные светильники стояли, они освещали улицы огромного города. Куда улицы вели – неизвестно. Сверху лёд, а под землей климат такой, что можно жить. Но людей – никого. Спецслужбы хорошо знают про подземные лабиринты устья Лены, но сейчас туда никого не пускают. Это всё сделано для того, чтобы людей туда не пускать… Я там не был, но был в устье Колымы, Индигирки, Хрома. Там примерно то же самое. Очевидцы рассказывают шепотом, на ухо, с опаской. Гигантские подземные города якобы стоят по периметру Ледовитого океана».

Будто бы «…в горных системах, начиная от Енисея и кончая Чукоткой, тысячи пещер и гигантских штолен, переходов, убежищ, улиц и закоулков, и уходят они в неописуемые глубины, но этим никто не занимается», – рассказывает биолог, незаметно для себя превращая обыкновенные сказки в легенду, исторический занимательный миф из советских лет с подспудной политической закладкой; дескать, живет тайна, созданная партийной системой, и только ждёт своего часа, чтобы из мифа перейти в реальность…

Я охотно верю, что могут быть подобные скрытни, вырубленные проходчиками в глубинах Матёры, и вообще живет множество пока не разгаданных чудес, со временем превратившихся в сказку, народную побрехоньку и побасёнку, но сквозь нагромождения льдов и гранитов когда-нибудь выступят наружу сокровенные, опечатанные Господом замыслы наших пращуров, которые нельзя выпускать на белый свет раньше времени.

Палеэтнограф В. Дегтярёв уверен, что отступающие льды Русского Севера неизбежно откроют развалины городов предыдущих цивилизаций, уже готовых представиться нам; ведь однажды (и совсем недавно) выступили из тьмы преданий мамонты, саблезубые тигры и бегемоты, чтобы своим появлением на белый свет подсказать, – история непрерывна и творится кругами, как ходит по земле кочевье, своим старанием продлевая живое время своей родовы. Приуныло, припотухло, погасло кочевье – и племя, устав рожать, погружается в потёмки…

В руслах бывших сибирских рек до сих пор находят исковерканные, нагроможденные в груды замороженные туши гигантов: волосатых мамонтов, саблезубых тигров, бегемотов, буйволов, оленей, диких лошадей и искрученные деревья. И потоп тут не виноват. Видимо, животные, спасаясь от высокой воды, взбирались на гранитные кручи, горные плато и стены плоскогорий, – но не было им спасения, а их на высоте, куда устремились от беды, вдруг словно бы ударил карающий ужасный космический луч и провернул, искрутил и смешал обреченных, словно бы пропустил через мясорубку.

Мезенские промышленники столетиями кочевали от Ямала до Анадыри, от Ленской губы до Байкала, бродили по бурятским степям, вступая в бои с десятками иноземных племен, ложась в чужую землю под монгольское и китайское небо, и лишь редкие упоминания можно сыскать придирчивым взглядом в монбланах записок иноземных бродяг, словно бы все разговоры о великих поморцах с Мезенской волости лишь игра досужего ума, сказки и побрехоньки беззубых плешивых стариканов, нашедших себе убежище на душных полатях избы, и ветхих бабок-шепчушек, байкающих в запечье своих правнуков… Батюшки мои, хоть бы одна затеска угодила в добрую память русской истории о моих предках.

Но целая орда европейских борзописцев уже больше столетия неутомимо батрачит, создавая эпос о каком-то необыкновенном, якобы всюду успевшем корневом племени самодинов (ненцев), о их «великой» культуре, легендах и сказаниях, святилищах на Вайгаче и под Мезенью, хотя азбуку и письменность самоеды получили от русского учителя Синицина (псевдоним Пэля Пунух) лишь в тридцать девятом году прошлого столетия. Да, русские поморы сохранили кочевников с Алтая от вымирания, но сами по воле безнациональных русофобов оказались в полном молчании, отторгнутыми от своей родовы – Ледяного Скифского Океана… Продолжается передел мира, идет подковерная битва, война капиталов, тайный захват земель, когда обеспечивается будущее племени, кланов, владычных семей, и в этих интригах все средства хороши, в публичном пространстве каждый союз сил поддерживает чей-то, пока не явный, интерес. Теперь всё лукоморье от Колы до Анадыря якобы наследственная земля самодинов, а русским и клочка земли не принадлежит: дескать, они в Арктике люди временные, не годящие для упорных трудов: и когда холодная война качнется в суровую схватку, то обогретые, оприюченные, прикормленные ненцы не окажут прежнего сопротивления в защиту своего нового дома, как в семнадцатом веке, но уйдут с наивными мыслями о мире в ямальскую тундру и поставят чум с надеждою миновать новую коренную перетряску жизни… Потому так решительно отжимают русских поморов от Ледяного Океана, чтобы не пахло русским духом, отнимают всякую охоту к сопротивлению? Хотя русских скифов-груманланов на Зимнем берегу почти не осталось: повыбиты в войнах, ушли в мир иной иль поразъехались. Олигархи, владельцы награбленных сокровищ, не желают делиться даже грошиком из арктических кладовых… Посмотрите только на лица этих закормленных супостатов: печати негде ставить…

В 1932 году была обнаружена на Ямале и Енисее Усть-Полуйская культура народа «сихиртя», жившего в четвертом веке до нашей эры. Нашли 12 тысяч артефактов и самую северную бронзолитейную мастерскую. Много находок раскопали на Антальском мысе. На Ямале отыскали в труднейших поисках 70 археологических памятников, – работы из железа, меди, серебра, золота… – ювелирные изделия и мелкую «звериную» пластику.

Плато Путорана на Таймыре, река Дубческ – древнее тайное укрывище русских староверов, где они живут триста лет, убежав от неслыханной жестокости царских властей, обложивших поморов-беспоповцев податями с непременными угрозами забить кнутовьем до смерти, если не откажутся от «своей ереси», наложить печати. Отрезая уши и нос, выкалывая глаза, вздергивая на дыбу, особенно упорных мореходцев, испытавших немилосердные муки, ковали в железа, гнали на Колыму, Индигирку, на Лену, за тысячи верст на вечную каторгу. Нынче уцелевшие скрытни, монастыри, кельи и скиты, зимовья, погосты и выселки по берегам порожистых, уросливых рек Таймыра сиротливо пустынны, а «мирскому» человеку попасть в этот некогда живой православный мир лукоморья, практически невозможно.

Печально, что ничтожно мало событий запечатлелось в летописях, не оследилось в людской памяти о мезенских мореходцах, обживавших Таймыр, и сказок о нём не сказано, и песен не спето, нет ни легенд, ни мифов, ни тех порою жутких побасенок-страшилок «о тамошней дьволей земле», оживляющих любую летописную окраину, возвращающих в наше время чудные картины ушедшего сибирского мира. Где подо льдами стоят молчаливые безлюдные города, а по рекам, как пишут очевидцы, водились огромные рыбы видом как человеки, с головами, руками и ногами, но с очень вкусным жирным мясом… А ведь случается порою сказочное, что и камни вдруг заговорят.

Вот и я пытаюсь слабым моим воображением и куцыми способностями вообразить тот угасающий мир, мерцающий из-под спуда с крохотными просверками ещё живого пламени. Укрепляя свою волю любыми весточками «оттуда».

«В Таймырском музее хранится чучело и скелет Сопкаргинского мамонтенка по прозвищу «Мамонт Женя». Найден восемь лет назад, убил его древний человек» (находка относится к 2012 году).

18 апреля 1646 года служилые люди Якутского острога пятидесятник Курбат Афанасьевич Иванов (мезенец) с командою в четыреста казаков писали тобольскому воеводе, что в 1639 году их послали на Лену из Березова и Енисейского острога на службу вместе с воеводами Петром Петровичем Головиным, Матвеем Богдановичем Глебовым и дьяком Ефимом Филлиповым. Челобитчики сообщали о своей службе на Лене и по «иным сторонним рекам», в острожках и по ясачным зимовьям. Службы эти зимние и летние, конные и струговые, нартные и лыжные. Лошадей, лыжи и нарты приходилось покупать по дорогой цене, входя в долги. Служилые жаловались, что им приходится голодать и есть траву, сосновую кору и всякую скверну принимать. За нехваткой пищи казаки во время поста иной раз ели скоромное «на погибель своей души ради государевой службы». А другой раз им и помирать приходилось голодной смертию. Челобитчики писали, что они собирали ясак с большой прибылью, чем раньше, поставили новый Якутский острог и съезжую избу, сделали новые башни, построили церковь, хлебные и соболиные амбары.

И хотя деньгами платили полностью, но из хлебного жалованья треть «выворачивали» – 4 рубля за пуд хлеба, т. к. место бесхлебное. Лошади, которых на Руси покупали за 2–3 рубля, в Якутске стоили 29–30 руб., лыжи 2 руб., нарты 1 руб., а шубы 4 руб. Воеводы же приказали делать кочи, лодьи и дощаники для царской службы, что и выполнялось, а если кто сам строить не умел, то нанимал за себя людей и платил по 3–4 руб.

Казаки возбудились, требуя правды, протестовали против удержаний трети хлебного жалованья у семейных, заявили, что служба на Лене не идет ни в какое сравнение со службою в других местах: посылки дальние, служилые терпят голод и нужду и подписывают кабалы, и что хлеб на Лене и русские товары стоят дороже вдвое и втрое.

Подав челобитную, служилые Якутского острога пришли к воеводам в съезжую избу с большим «шумом». Зачинщики – пятидесятник Шалам Иванов, десятники Василий Бугор (мезенец), Семен Головачев, Евсевий Павлов и рядовые казаки Ярофей Киселев, Филипп Мартынов, Павел Кокоулин (мезенец), Иван Пуляев (мезенец), Федот Солдат и Иван Микитин. Служилые оказали неповиновение, заявили, что пока не дадут полного жалованья и не только мукою, крупою и толокном, собирать ясак пойдет только половина, а другие останутся в остроге, дожидаясь царского указа.

1 июля 1647 года челобитная была подана. Часть служилых во главе с Реткиным и Бугром и ссыльный человек Семенов, забрав ружья, бежали вниз по Лене. Следом была выслана погоня: два сына боярских, пятидесятник, два десятника и 20 служилых в легких стругах, другая половина погони пошла берегом на конях, чтобы уговорить беглецов вернуться в острог. Но бежавшие не пожелали вернуться, вместе с казаками замутились более пятидесяти промышленников и «гулящих», кому надоела Сибирь, безжалостно съедающая молодость. Среди оставшихся в Якутске началось бесчиние великое, они не хотели и дня ждать, когда придет от государя ответ на челобитье, требовали от воеводы отпустить их без царского указу в новую землю Анадырю, которую проведал письменный голова Василий Поярков и в новую же землю на Колыму и Погычу.

Шестеро обиженных казаков пустились в бега из Верхоленского острожка, с Ленского и Илимского волока в Енисейский острог. Замиряя казачье волнение, воеводы пошли на уступки, выдали полное жалованье «без вывороту».

Но 22 служилых сбежались с промышленными работниками, захватили у торговых людей хлебные запасы, кочи, карбасы, лодки, забрали ружья и побежали на море. Два пятидесятника Иван Реткин, Шалам Иванов, два десятника Василий Бугор и Семен Головачев и 16 рядовых ушли на Новую Погычу-реку и там присоединились к Дежневу, Стадухину и Моторе. С ними были казаки: Ярофей Киселев, Иван Пуляев, Павел Кокоулин, Евсевий Павлов, Григорий Онтонов, Филипп Мартынов, Гавриил Фролов, Ортемий Федотов (Солдат), Василий Щукин, Иван Пушкарев, Иван Южак, Иван Яковлев, Григорий Вахромеев, Иван Пенега, Архип Аршин, Василий Вилюй, Парфен Григорьев, Максим Тотменин и ссыльный человек Мокей Семенов, которого по царскому указу велено было устроить на Лене на пашню.

Постоянно мутили воду Василий Бугор и Михайло Стадухин. Перед тем как заволноваться и кинуться в бунт, казаки были уже крепко ущемлены властями, испытывая постоянную нужу и стужу, по воле воевод многие годы не получали жалованья, невольно входили в кабалу, чтобы на заемные деньги собрать хоть небольшой поход в глубь сибирской землицы, сыскать затерянное племя и взять с него ясак пушниною и рыбьим зубом. Ещё в Якутском остроге казаки «на свою нужду заготовляли сено на коровенка и на лошаденка и плавали рыбу про свой обиход». Воевода Головин приказал брать десятую пошлину с сена и рыбы…

Вот эта притужаловка, с какой обращались царские власти, та бесконечная нужда, которую терпели казаки и их семьи, требовали от мужиков особого терпения в дальней стороне, чтобы не впасть в немилость от грозного воеводы. Но смирение кончалось, сердце не выдерживало лиха, и казак срывался с вязки в гнев, и никто ему «уже был не указ, гори всё синим пламенем», когда натура слетала со стопора, требовала воли и справедливости.

Василий Бугор был заводилой, он постоянно участвовал в волнениях. Ещё в 1640 году Бугор был выслан в Енисейский острог вместе с другими казаками. Он и в «Заносье» продолжал волновать служивых, не подчинялся властям. Даже атаман Михайло Стадухин не мог унять Ваську Бугра, но долго пытался заманить под своё начало, жаловался на дерзкого казака воеводе Головину, хотя сам-то был известный на всю Сибирь разбойник и неслух: «И те беглые служилые люди Васька Бугор с товарищи на нас холопей и сирот твоих приметывается всякими мерами бездельно и подает торговым и промышленным людям на нас челобитные известные…»

Василий Ермолаевич Бугор был в Сибирях человеком знатким и знаменитым, на него многие точили зуб, но боялись резкого отпора. Если Пянда открыл Лену, то десятник Бугор зарубил Якутский острожек. Вместе с ним в основании государева дела были Андрюшка Дубина, Мелентьев, Васька Колесников, Семейка Чукарис, Елеска Юрьев, Бренка Коляга. Когда Бугор подал челобитную на воеводу, то был бит «батоги до полусмерти». С 1628 года ходил по Лене, Чаре, Киренеге, собирал ясак с сибирских племенных князьков. Василий Бугор, первооткрыватель Лены. Послал в Москву челобитье: «Того же 159 г. февраля в 9 день Михайло Стадухин пошел на новые реки на Пенжин, а мы, холопи твои государевы, по нуже ради остались, потому что нам подъёмы становились великой, дорогой ценой. Подняться нечем, и мы, Васька Бугор и Евсейко Павлов, остались на Анадыре-реке и пристали мы к Семену Иванову Моторе и стали с ним делать кочи…»

Голова Колымский Василий Пушкин беззастенчиво грабил якутских казаков, не выдавал жалованья и за то челобитье Василий Пушкин служилого человека Васку Бугра бил батоги до полусмерти и батоги у него были в длину в полтора аршина, а в толщину ручной палец. При этом голова грозил: Я не Петр Головин, всех исподтиха выведу, а на кого руку положу, ему от меня свету не видать и из тюрьмы не бывать.

В 1645 году Василий Ермолаевич Бугор был переведен в Якутск. Здесь он много терпел из-за своего независимого характера от воеводы Петра Головина, позднее от Василия Пушкина. Бугор жаловался в челобитье на якутские власти: «Терпел напрасно кнут и огонь, и всякий позор». Не стерпев унижений, в 1647 году покинул службу в Якутске и ночью бежал, отняв у портового работника Василия Щукина морской коч, пограбя у промышленных людей хлебные запасы и лодки. С Бугром пошли в побег 23 казака и многие промышленные люди. В 1650 году Бугор соединился на Лене с пятидесятником Иваном Реткиным и на двух кочах вышли в море. Перебрались на Колыму, где присоединились к отряду Михаила Стадухина. Казачья вольница замутилась, хотя у неё не было намерений уйти в разбой. Но наслушавшись о богатых землях Анадыря, где уже хозяйничал Семейко Дежнев. Судя по якутским архивам, где осели дела о казачей смуте, Бугор в устье Колымы оставил кочи и с отрядом вольницы ушел на Анадырь и стал на коргах близ устья богатой зверем и рыбой реки собирать моржовый зуб. Последнее сведение о Бугре: дескать, в 1655 году в Омолоевой губе он столкнулся с торговым человеком Прокофием Аменевым и запродал тому 40 пудов «кости рыбья зубу».

…Если Пянда с речки Пянды (притока Северной Двины) открыл путь с Енисея на Лену, а Василий Бугор ставил Якутский острожек, то мезенские груманлане Стадухин, Анкудинов, Дежнев, братья Коткины, братья Ружниковы и другие промышленники поклоняли под Русское царство Великий Сибирский Восток. Десятки мореходцев два столетия искали во льдах Скифского океана на утлых кочах, лодьях, шняках, карбасах и раньшинах надежные пути, доставляя в сибирские реки хлеб и промышленные товары, отмечая на поморских памятках (лоциях) все коварные особенности и тайные злоумышления арктических морей: ветры, течения, льды, корги и корожки, мели и перемелья, банки, заливы, мысы, носы, становища, виски, шары, сулои, характер и поведение приливной воды во всякое погодье и в любое время года – и в этом тоже великая заслуга мезенцев в открытии и освоении таинственного арктического мира, когда-то знакомого старожильцу, но со временем полузабытого…

Когда сын боярский Василий Власьев (мезенец) потребовал выдачи Ерофея Киселева и Ивана Пуляева, а Павел Кокоулин и Артемий Филатов связали Киселева, то беглые, как указывает пермяк Мотора, вместе с Михаилом Стадухиным помогли Киселеву убежать и укрыли его в своём зимовье. Дежнев уговаривал земляка, что он, Стадухин, «делает негораздо, побивает иноземцев без разбору, но Михайло (бывый старший товарищ) его не слышал и не видел».

Из девяноста человек экспедиции Дежнева – Попова осталось в живых 12 казаков, а остальные сгинули не вем где и в каких обстоятельствах, – иль взял океан, иль замерзли в тайге, иль заселились в бесчисленных губах и загубьях хрустальных речушек, сбегающих в океан со скалистых сибирских круч.

Много было на Востоке укрывищ, где можно бы затаиться и начать новую жизнь, была бы охота вернуться к мирному труду… Но кочевья, скитанья и странствия завлекают, меняют человечье нутро и убивают всяческое желание заводить семью, любить жену и заводить детишек; все эти труды, как бы из-под палки, напоминают царское крепостное право и труд раба-невольника. Человек невольно угорает от воли, порою даже глубоко православный даёт послабки и потачки своей далеко спрятанной в душе дурнине, пока-то, нахлебавшись лиха, вернется в прежний ум. И бездельные парни, что без царя в голове, кто на разбойном коче с награбленным добром уплыл океаном на запад, были именно из той породы «гулящих», кто рожден вольничать и жить разбоем из своей охоты. И редко кто из этой породы шатунов когда-то захочет вернуться к тяжкому крестьянскому труду на своей пашенке. Хотя каждый из них ещё с детства помнил материно наставление: «Своя земля и в горсти мила…»

А служилые казаки, кто вместе с Михайлой Стадухиным рванулись через гольцы на реку Анадырь, где Семейко Дежнев, претерпевая лютые невзгоды, выставил за зиму острожек, – они были твердого ума и хваткой натуры из той людской породы, какую никакими невзгодами не причесать под чужой гребень, ибо они страдатели и старатели успеха, и в поисках его готовы, подобно каликам перехожим, преодолеть тысячи скорбных верст, только бы впереди, за горизонтом поджидал, благославляя к успеху, сам Исус Христос. И тот же Василий Бугор, казачий десятник, не переступил крайнюю черту, когда уже не будет возврата к домашнему порогу и не отправился к Байкалу за атаманом Стадухиным, а остался своевольничать и бузить в остроге у Дежнева.

Я не раз перечислял те немыслимые для нас невзгоды, что терпели наши предки, и никакие терния не могли остановить их пути: только смерть обрывала жизнь, что часто и случалось с отважными покорителями Арктики.

В те века по-иному складывалась народная доля, и нам издалека кажется странной та охота казенного служивого к написанию жалоб, челобитий, отписок и вестей, когда из-за хлебного и соляного жалованья казаки годами кланялись в столицу в царские приказы, чтобы выдали на руки голодной семье пуд мучицы, да пуд крупы на кашу, да пуд соли, чтобы было чем засолить рыбы и мяса, чтобы не испрокисло оно, не испротухло. А денежного довольствия иные казаки не получали лет по десяти и более. Казаки, преодолевая нужу и стужу, тысячи верст неимоверного пути в сорокаградусные морозы да с ветром-заморозником добывали прокорму сами себе в тайге и на реке, хотя доставали ясаком основную казну в царский сундук.

Но приходилось терпеть, ибо на Русь, особенно на Поморье, навалилось лютое лихолетье: недороды, замоки, зябели, хлеб изгнивал на корню, даже скошенная зеленой рожь не вызревала, развешанная на пряслах, скотина дохла от бескормицы. Мор напал на православную землю… Русь на триста лет погрузилась в лютый мрак и стынь. В четырнадцатом веке вернулось в Арктику оледенение, середка лета плавали по Скифскому океану торосы, а по лукоморью выставились стамухи и несяки, в лесах пропала лешева еда – ягоды и гриб, зверь скатился в среднюю полосу, ближе к Алтаю, птица перестала вить гнезда, налетел жук-прожора, доедая на полях последние былки, в деревенских заколоченных избах лежали неотпетые покойники. Мертвые крестьяне валялись по лесам и дорогам, не выдержав голод и чуму, и некому было их похоронить…

Из нашей истории как-то выпало это зловещее время, сатанинские последние сроки, когда дьявол возжелал окончательно выморить русских скифов, насылая на северную сторону стужу, бесхлебицу, войны, пожары и орды нечестивых, спешащих на Московию с юга и запада, чтобы поклонить под меч русских непокорников. Как говорили православные: «Наступило перемененье света». И это снова случилось в былой райской земле.

Так куда и к чему было возвращаться? Только чтобы отпеть родных и самому себе сколачивать гробишко? Вот и пластались казаки, из последних сил вымаливая житенную горбуху из воеводской горсти, просили, чтобы не дрогнула рука Господа, но сжалилась, хоть и в последний раз…

Да, гулящие молодые мезенцы были парни сложного разбору, люди нешутейные, каждый сам себе голова и жил по своему сердцу, хотя твердо держались староверческого толка и неукоснительно блюли правило. Когда были «постяные» дни, но голод понуждал принимать ту еду, какая приключалась на тот день, но принимали её как мерзкую скверну и после отмаливали этот грех. Во мне растет убеждение, что первые казачьи команды, воевавшие великие сибирские реки, были набраны в основном из Мезенской волости, ибо тут жили груманланы, хорошо знавшие суровый норов Ледяного океана.

Дежнев избежал Ленской сумятни, ибо в то время после неудачного похода на Восток в 1647 году, жил с женою в Нижнеколымском остроге, поставленном мезенским промышленником и целовальником всей Колымы Кириллом Коткиным (позднее членом «Гостиной Сотни»). Стадухин к тому времени стал казачьим атаманом и никто ему «был не указ». Он пропадал в поисках новых землиц в окрестностях Колымы и Индигирки, брал в плен аманатов, собирал царю ясак, но внезапно появлялся в Ленске, наводил с Бугром шуму и вновь исчезал, успевая в смертных путях прибрать к рукам всё, что плохо лежит, не гнушался и разбоем, и даже воеводы не могли призвать самовластника к порядку. Жалоб в адрес Стадухина, наверное, было преизлиха, но пропадали в залежах Ленского архива, да там, наверное, истлели в труху… Но великие труды отчаянного мезенца прочно вписались в русскую историю… Это Стадухин летом 1643 года открыл реку Колыму, вышел в океан и дошел на коче до Лены, так был открыт великий ход от восточного угла до Таймыра. Стадухин своими нечеловеческими трудами и неимоверными страстями, ежедень рискуя жизнью, испробитый стрелами и пулями, истерзанный чукотскими и якутскими ножами, поклонил под Москву земли, равные половине Западной Европы, и внёс в царскую казну пушнины и «рыбьего зуба» на сотни тысяч рублей…

Стадухин тоже умело отстранился от Ленской заварушки, и, мечтая возглавить большой Поход на Восток, который перехватил у него Семейко Дежнев, атаман не погнался следом на коче, как Анкудинов, но переждал год в Ленске и в 1649 году ушел сухопутьем на Анадырь-реку, перевалив через гольцы, но в острожек Дежнева запопутьем не привернул (так незалюбил земляка, возревновав к его успехам), но миновал зимовьё стороною, и сманив у Дежнева шесть лучших бойцов, насулив им золотые горы, укрепил свой казачий отряд и на несколько лет затерялся, кочуя в верховьях Индигирки.

А куда пропали, в какую сторону подались океаном тридцать повольников-находальников, что не последовали с Михайлой Стадухиным через перевал на Анадырь к Дежневу, куда делся от устья Лены захваченный у торговцев большой морской коч со всем добром, о том вестей как бы не осталось, – вот сгинули гулящие, что не числились по войску казачьему, то и слава Богу, властям меньше хлопот, не надо тратить сил на поиски бродяг, заводить расспросы и суды, затеивать расправы, терять напрасно время: пропали с возу – кобыле легче.

А мне думается, что им, отчаюгам, пустившимся в Сибири на разбой, ничего доброго в будущем не обещалось; только угоди воеводской съезжей избе на дознание, то доживать бы им на каторге до конца дней своих. С клеймом на лбу: «Вор». Вот и кинулись соблазненные Васькой Бугром, сломя голову, обратно на Русь, а там сыщется место, где притулиться и начать новую жизнь. И если удачно снялись с Фаддеевых островов на Матёру и двинулись вдоль плато Путорана на Енисей, то выбравшись тропою мезенца Волка в людные места, как раз поспели на казацкую сумятню Степана Разина… А неизвестный купчина с женою и кормщик с Пур-наволока скончались в зимовейке, не дожив и до мартовского солнца…

Русь тогда ещё оставалась вольной землею, тем крестьянским уделом, которым до первого царя Ивана Грозного управлял сам Господь, а Иван Васильевич считал себя холопом Христа… Это уже с Петра Первого Русь превратилась в огромную каторгу, и мужик-кормилец стал крепостным, дешевле охотничьего пса… Огромная земля полнилась вестями всякого толка, но мало что попадало в «летописчики»: что занесли дьячки в берестяные грамоты по сибирским уделам, то истлело, – в московских архивах бумаги усердно выскребались приказной и боярской рукою, чтобы упаси господи не просочилось поклёпа иль дурного толкования о земной жизни великого князя и его времени: монастырские печальники по большей части ухватывали лишь слухи со стороны, побрехоньки и побасёнки дорожных скитальцев, а сама мирская жизнь по-за окна не доходила до кельи, или казалась монаху пустяшной, не стоящей записи..

Да и всех человеческих лишений не занесешь в летопись, тех страданий никакие листы не стерпят. Да и что за жизнь, братцы мои, без скорбей? Бог терпел и нам велел – никогда не забывал этого присловья русский крестьянин; с утра сползая с жесткого ложа, осенял себя крестом, и после захода солнца, укладываясь на лавку почивать, измаянный повседневными трудами поминал Господа. Но если вся жизнь человечества – это бесконечные страсти, то и в летописях главного-то о русском народе и нет. Но в Сибири семнадцатого века все беды и лишения перевешивала воля, она и украшала жизнь, делала её приманчивой, как бы спосыланной самим русским Христом.

Сибирские земли неспешно обживались, жизнь кипела не остывая, каша, однажды заваренная мезенскими груманланами, оказалась сытной, и к этому огромному котлу с новой вытью, считай, привалилась вся Московская Русь. А мезенские кормщики уже четвертый десяток лет продолжали бороздить кочами Ледяной Океан от Колымы до Лены, от Лены до Анабары – и тем же путём обратно, те самые опытные мореходцы и их сыновья (о которых я не раз вспоминал), что в конце шестнадцатого века плавали на Грумант и Матку, зарубали Мангазейский острожек, прокладывали новые пути на Восток…

Но ничто, казалось бы, не менялось в их житейском порядке, и также челобитьями, прошениями, слезницами «ставился новый казачий быт». Семен Иванович Дежнев, уже заматеревший в походах за «ясаком», обросший окладистой бородою «жалился» царю Алексею Михайловичу через походного писаря (сам грамоты не знал):

«…А в челобитье ево, Сенькине, написано – государева де жалованья ему не дано в Якутском остроге, потому что был он в те годы на государевой службе на Яне и на Индигирке, на Ковыме… И с Ковыми реки поднялся я, холоп твой, морем проведывать новых рек, и приискал …новую реку Анадырь. И на той реке зимовье и острог поставил и аманатов поймал, и ясаку тебе, великий государь 6 сороков 39 соболей, и пластин собольих 7 сороков, 4 пупка собольих, 15 пуд 36 фунтов кости рыбьей моржового зуба… А поднимался я своими деньгами и своими подъёмы, а жалованья денежного и хлебного и соляного со 151 году по 170 год ничего не дано.

Будучи на твоей В.Г. службе, поднимаючись собою и служа тебе многое время без жалованья, имаючи иноземцев в аманаты голову свою складывал, раны великие принимал и кровь свою проливал, холод и голод великий терпел и помирал голодною смертию… И на той службе будучи от морского разбою обнищал и обдолжал великими неокупными долгами и в тех долгах в конец погибаю… Милосердый государь, пожалуй меня за моё службишко тебе… заслуженный оклад сполна, чтобы мне в кабальных долгах на правеже убиту не быть и вконец не погинуть…

Царь-государь, смилуйся, пожалуй!

(1664 сентябрь 23 го – 1665 г. Фефраль 17)»

С похода на Восток Большой Экспедиции Федота Попова – Семена Дежнева, когда был обнаружен легендарный пролив Аниан между Сибирью и Америкой, прошло 16 лет, а Москва ещё сто лет не знала о великом открытии мезенского походника. А тем более в 1648 году. Когда бедный казачий десятник Семейко Дежнев выпрашивал у Якутского воеводы Пушкина хлебного и соляного жалованья… Команда была собрана на деньги купца Усова, холмогорского промышленника Федота Алексеева Попова и Колымского целовальника Кирилла Коткина (мезенца), и сразу началась драматично; ещё в устье Колымы суда встретил разбойный ветер, и два коча из восьми взяло море. У мыса Табина затонуло судно Анкудинова. В Тихом океане последние шесть кочей раскидало по разным островам, и вместе с морской посудою пропали в неизвестности 65 служилых, ещё двенадцать погибнут, когда Дежнев поведет свою команду в ту сторону, где, по его размышлениям, течет сказочная река Ковыча (Анадыря). Снег, ветер-падера и хиус с Арктики, полярная ночь, ночевки «на сендухе» под открытым небом, загородившись от снежного бурана походными чунками (санками) и зарывшись в снег: голодные, насквозь иззябшие груманланы страдали неведомый путь восемь недель, не зная, доведется ли проснуться наутро или нет. Половина отряда (двенадцать казаков), не выдержав страшной дороги, отделились от Дежнева и направились прямо через заснеженные гольцы с надеждою наткнуться на чукотское стойбище, якутское, юкагирское или самодинское житье, где бы пережить невзгодицу. Но прислона не нашли, повернули обратно, заблудились и все погибли «ввиду отряда Дежнева», не дойдя до спутников с версту.

Коч холмогорца Федота Попова закинет штормом на Сахалин, и вся команда погибнет от цинги. Так доставались груманланам новые земли на Востоке и редко кто вспомнит ныне исторические подвиги русских поморов.

Конечно, погибших моряков не вернуть, они сложили голову на освоении Сибири. Но для Семена Дежнева поход оказался и славным, и прибыльным.

Сохранилась записка в съезжую избу Якутска: «Сенька Дежнев с товарищи на устье Анадыря– реки упромышляли моржового зубу 289 пуд и для образца прислали той кости пуд во шти зубах, а якуцкая цена тому пуду 60 рублев».

В Москве Дежнев получил жалованье за 19 лет (126 руб.) Да продал добытый моржовый зуб весом в 289 пудов за 17 340 руб. И получил свой процент 500 руб. И наконец-то выбился из нужды, стал зажиточным человеком; царским указом Дежнев был поставлен якутским атаманом с годовым жалованьем в 9 руб. деньгами, да хлеба 4 чети ржи, да 4 чети овса, 2 пуда с четью соли. В 1665 году Дежнев вернулся в Якутию, где и продолжил службу, собирая ясак по рекам Оленёк, Яна и Вилюй. В том же году он женился на якутке Кантеминке Архиповой, родившей ему сына.

Волна резкого похолодания с ледяного арктического океана на четыре века затопила Россию (1300–1700), но особенно безжалостно обошлась с поморами, русскими скифами, живущими с морской пашенки. Мужики ударились в Сибири не только от петровского кровавого топора (Константин Аксаков) и от безжалостных податей, убивающих на корню северную деревню, но и от бесхлебицы, терзающей вольного мужика, хуже барской «крепости». Скифский океан словно погрузился в долгую тяжелую дрёму, изредка раздвигая торосы, как бы распахивая тяжелый оленный совик, чтобы продышаться, хватить «солнушка», чтобы деревенские женки обрадели, вылезли на угор, и с гляденя, узревши проблески солнышка меж туч, поклонились ему и воскликнули: «Здравствуй, батюшко, слава тебе Господи, тепло-то увидели, теперь и жить можно»… И сколько сразу воодушевления во всём теле… да что там суесловить, братцы мои, кто из русских старожильцев не знает, с каким сердечным восторгом встречает Северная Русь первый солнечный луч.

А тут Русь как бы оцепенела, и многим недобрым соседям показалось, что погрузился чудный народ не просто в глубокое забытье, но в смертный сон, и огромная земля от «ледяного мрака» до алтайских хребтов освободилась от русской власти, стала ничьей: вот и налетело вороньё, приползла всякая сыроядь от червочки до мышонка, и давай терзать по крохом ржаной огромный каравай, окрайки которого (ароматные хрустящие горбухи) скрывались во мраке ночи, где восседал владыка мира… Много всяких гонимых племен понабежали с Алтая, Саян, Гималаев, с маньчжурской, Японской, Монгольской, Корейской стороны, и все тут, в Сибирях, завозились, затеивая себе новый домашний очаг в застывшей, потерявшей исторические очертания былой великой скифской империи: ненцы и энцы, чуванцы, чукчи, коряки, юкагиры, ламуты, монголы, корейцы, японцы и китайцы, казахи и уйгуры и др. – раскосый желтый народ. Куда делись белые, голубоглазые, ещё допотопные люди, – никто не знает, но лишь нынче, несколько лет назад (в XXI веке), на Алтай приехали английские археологи и обнаружили в могильных курганах «сухояловые косточки» скифских амазонок времен греческой Трои…

Не удивительно ли, народ сочиняет сказки для вразумления и удивления и сам же их перечеркивает, как бы тем самым доказывая, что времени-то, братцы, оказывается, нет, а есть лишь измышления о нём, есть лишь сказка о сказке. Чтобы вовсе разувериться в человеческой истории; да, она, кажись, была, о ней столько преданий и летописей, сказаний и переживаний. Она поминутно у всех на устах и плотно сомкнулась с человеческим бытием, с обрядней скотиной в хлеву, русской печью, под которой живет доможирко с доможирихой, и полатями, где хозяин-старичонко рассказывал внукам житейские истории, сливающиеся со сказкой; были страсти и страдания, жуткие концы света, в которых всё перечеркивалось, вроде бы взаправду и навсегда: но вот проходило время, и всё возвращалось в игру, забаву, былину и предание, и вот сейчас, когда я вспоминаю о груманланах, своих предках, о Поморье, о Ледяном Скифском Океане, то все мои раздумья и горячие чувства вдруг невольно превращаются в сказку…

Но Грозный считал себя русским скифом и полагал искренне, что скифские земли по праву наследства принадлежат русскому народу. Он направил военные отряды на Восток, чтобы описать рубежи империи, и удивительно, но пределы России, узаконенные Иваном Васильевичем, совпали с границами будущего Советского Союза. «Это древняя земля русских скифов, завещанная нам предками и Господом Богом, – настаивал царь, – и другой земли нам не надо». Потому и облагали ясаком (податью) пришлые племена, как «иноземцев», явившихся в чужую землю, под русскую власть. Племена никто не воевал, они добровольно поклонились царю, встали под русское знамя, и потому, уважая чужие народы, коли они согласно приняли белую Сибирь, Грозный повелел никого из «иноземцев» не устрашать понапрасну, не теснить налогами под страхом сурового наказания.

Хотя, по легенде, у Ивана Васильевича якобы была завещательная грамота от великого полководца Александра Македонского, где говорилось, что земли от Средиземного моря до Ледяного Океана и от моря Варяжского (Сварожского) до Тихого океана во всю глубь принадлежат России на вечные времена… И когда Грозный воевал с ливонцами (немцами) за Балтику, он был уверен, что возвращает родовое Варяжское море, которое ещё в допотопные времена было частью великой Руси, и потому Грозный не бахвалился и не кичился величием, когда с гордостью внушал послам, де «нам чужой земли не надо, у нас своей хватает».

Но, увы, за землю и волю вершится бесконечное стяжание всех народов мира, и оно будет продолжаться до скончания веков… Ведь до сих пор живут сомнения о планете Земля: одни разумеют ее круглой, другие фасолиной, хотя, казалось бы, люди уже давно летают в космос, откуда, уверяют нас, наивных, – всё видать. Но однажды проросло в умах смущение, что Земля не может быть круглой, и это чувство невозможно обороть.

Ведь есть на свете необъяснимые вещи, как возникновение Земли и происхождение человека, и никакой глубокий ум и поныне не может внятно рассудить. Да и за бесконечной борьбой за кусок хлеба насущного подобные мысли редко кому встревожат голову, ибо невнятные терзания сбивают с панталыку душевное спокойствие, нарушают устойчивость, вызывают разноголосицу чувств, таких далеких своей внешней бесполезностью в бесконечном мире простых человеческих дел.

Но прежде каждый крестьянин знал, что земля Божья – его творение, никому не принадлежит и отдана копорюжнику лишь на временное пользование, её нельзя ни продать, ни купить, это понимание превратилось в народную заповедь, в букву Господнего закона, выправляющего всеобщую мирную жизнь, которую грех нарушить. Мир был сотворен всесильным Богом по его разумению, то ничьи лукавые мысли не могли развеять благодатную мысль о первенстве Верховного, который и создал всё живое и, сидя на престоле, правит и судит по справедливости. Чего думать о том, что неколебимо на веки вечные, а на мужика ежедень с раннего утра наваливается воз забот, которые надо непременно исполнить на свету; вот и крутись, сердешный… Потому чувства о земле не оставляют крестьянина до последнего часа. «А какая она там, круглая, плоская? От своего польца до ближнего чернолесья, кабыть, плоская, а там кто его знает? Досужие люди хаживали до края, куда скатывается солнце, и сказывали, что мать сыра земля покоится на хребтинах мамонтов, а те стоят на китах, а великаньи мясные туши плавают в Ледяном Скифском Океане, по которому вечно, не утихая, кочуют волны и скитаются торосы в сотни саженей высотою, с жутким грохотом и скрипом притираясь алмазными боками… У каждого народа живет свое предание, с которым живёт племя, во всем на него полагаясь. На Индигирке есть своё предание о возникновении Земли, на него и опираются юкагиры, советуясь с шаманом, который общается с богом Нумой и тадебциями, его идолами. Помнится, мне послал якутский ученый Габышев легенду о происхождении Земли, которую со дна океана принес Господу чирок, а Бог тот клоч размутовил во все стороны океана. И так появилась Земля. А тут мне неожиданно попала на глаза очень похожая побасенка из Русского Устья, что на Индигирке, легендарного самого северного зимовья, поставленного русскими «бродягами» (вездеходцами) в незапамятные времена. В своей работе (как и в жизни) я долго плыл с груманланами к этому становью Русское Устье (Русское Жило) и наконец-то все препятствия одолел и сейчас стою на околице села, едва находя в рыжей глинистой тундре-сендухе редкие невзрачные изобки, мокнущие под сиротским дождем-обложником в канун долгой арктической ночи. Скоро сменит ветер-заморозник с океана, потом всё лукоморье закопается в снега по самые крыши, и весь божий мир накроется белым саваном. У этих русских скитальцев, осевших на житьё в соседях у Джуджи и Маджуджи, заросших шерстью злобных великанов, охраняющих арктические границы от злых подземных чудовищ, эта болотная кочковатая равнина, утекающая в Скифский океан, – их родная распрекрасная сторона, и с этим, братцы, не поспоришь. И сразу на ум придет мезенское присловье: своя земля и в горсти мила.

«Первое время нихто не был, ни людей, никого, бул только дух на небесах и от этого духа основался человек, и он там жил на небесах. Он думает, этот человек: должна ведь быть земля. Он посмотрел вниз, а там море и увидел, что-то чернеет в одном месте. Вот он приблизился к этому месту и увидел, что гагара на море плавает. Стал он с ней баять (он тоже этот гагара, как святой)».

«А ты знаешь, где земля лежит?»

«Я думаю, внутри есть, очень далеко», – отвечает гагара.

«Как ли не могем достать земли? – человек спрашивает.

Старик Шахов (старожилец Русского Устья) обмакнул юколу в соль, глотнул чаю, прикурил потухший «Беломор» и просто посмотрел на меня.

«Понимаешь хоть, о чем я говорю?»

«Со слуха как-то не очень. Может, на русский перейдете?»

Старик рассмеялся.

«А я и говорю на русском. Если я баять начну по досельному, вообще иностранцем стану».

Потихоньку Иннокентий Иванович все-таки подстроился под мою речь и заговорил почти без акцента:

«Гагара нырнул и долго его не было, наконец выплыл пустой. «Есть, – говорит, земля, но достать сил не хватило… Тогда дух прибавил ему силы и вынес гагара землю на себе. А Дух взял ту землю, размутовил и дунул по всему свету. Где упало больше, там стали горы, курганы, где меньше – суша, а море морем осталось».

Это священное писание по-русскоустьински. Четыреста лет его передавали из уст в уста, что-то забыли, что-то добавили.

Ещё рассказывал Шахов, как гагара стал строить престол выше, чем у Духа, и пришли к гагаре апостолы с предупреждением. Гагара их не послушал. И тогда сдунул Дух гагарин престол в море и сказал: «Будь ты Сатанаил!»

Шахов живет в Лабазном – это самая дальняя русская землица на Индигирке. От неё 30 километров до океана. Шахов поселился в Лабазном в 1940 году, когда было ему 15 лет. И с тех пор проживает там один.

…Всего в протоках Индигирки (Собачьей реки) 29 заимок и на каждой свой философ. Если заменить моторку на лодку-ветку, то заимка Шахова будет выглядеть древней (досюльной), как в давние века: юрта, лабаз для хранения сетей и грузил из мамонтовых бивней и несколько шалашей из бревен. Дрова на вес золота. Река приносит плавник с верховьев Индигирки и её притоков. Если заболеешь вдруг, то ложись и помирай от стужи.

Юрта (балаган) – жилище русских. Это полуземлянка, тесная и душная, окна не открываются, топится по-черному, и дым от каменки, что стоит в углу, уходит в продух в крыше. Изба срублена из бревен, поставленных вертикально по-юкагирски, сверху покрыта дерном, а щели в стенах обмазаны глиной. Вместо стекол на лето вставляют налимью кожу, а в зиму – толстую пластину льда. За день лед подтаивает и накипь сдирают скребком.

«Иннокентий Иванович, а вам тишина не мешает?»

«А здесь не тихо. Здесь ветер с океана дует».

«А тоска?»

«Тоска – это смерть. Если затоскуешь, тут же помрешь. Сейчас промысловый сезон прошел, а то баял бы я тут с вами. У нас пословица есть: «При худе худо, а без худа гаже того».

Каким-то чудом эта окраинная земля на Индигирке для горстки пришлых людей с Мезенской волости в семнадцатом веке стала родиной. Какими путями двигались они в устье Собачьей реки, – этого, пожалуй, никогда не открыть даже самому проницательному уму.

В эти же годы юкагиры, сошедшие с Алтая, уже освоились на Собачьей реке, посчитали эту привольную землю своею, а бывшие хозяева, оставившие в память по себе лишь названия великих рек и подземные города, ушли неведомо куда, как бы пропали, растворились в воздухе. Племен было множество и над каждым родом стояли свой «князец» и шаман, и когда заявились первые русские и потребовали подать (от соболя до пяти с каждого «иноземца»), князьцам выслушивать эти требования «белолицых» было невыносимо, и юкагиры скоро сплотились в конфедерацию, чтобы сохранить за собою Индигирку. И принялись строить остроги по примеру русских. Те и другие считали себе старожильцами, коренными жителями этих мест, которые даровал им Бог. Подать была невеликой (ничтожной), ибо «слабый в носке» соболий мех у юкагиров не шел в цене, его использовали женщины на «подтирку», шили детям тапочки, и не стоял ни в какое сравнение с собачьей шкурой, оленьей и лосиной. Потому за соболем не охотились, брали того зверька, что случайно попадал в западню… Соболя не стоили того, чтобы затеивать войны и проливать кровь. Но шаманы понимали, что поступись хотя бы малой долей свободы – и «белолицые» скоро превратят вольный народ в своих работников, как то и случилось на Алтае, отчего юкагиры пустились от скифов искать свободных земель… И пришлось казакам ясачить множество непокорного народу и забирать под цареву руку. Угодили под подать юкагиры: коромои, онойди, омобенцы, алайи, янга, шоромба, омока, когимцы, тунгусы-ламутки, годниканы, западные чукчи, якуты ленские и якуты ланские.

Первым пришел на Собачью реку с Нижней Лены служилый Иван Ребров в 1638 году. Был он крестьянского роду с Печеры и деревня его значилась за Мезенской волостью. Будучи на Яне, Ребров в начале 1638 года подал челобитье для похода на новую землицу: «Иттить по морю на новую стороннюю Индигирскую реку к Собачья тож, для прииску новых землиц и для приводу под государеву высокую руку новых неясачных иноземцев и получил от Перфильева утверждение. Со служилыми и вольными промышленными людьми в том же году отправился из устья Яны на Индигирку».

Замысел был рисковый; поставить зимовье с острожком в самом центре земли юкагиров. Ребров срубил острожек на землях Олюбенцев (в будущем из него выросло Русское Устье), оттуда двинулся вверх по реке в угодья Янгинцев, потом на приток Юнгонду, где кочевал верховный вождь Янга Уенда и там поставил Уендинское зимовье. Захватили у янгов аманатов и стали собирать дань. Уендинское зимовье Ребров зарубил основательно: поставил жилую избу с комнатой для аманата, пленного князьца, и отдельно амбар для ясака. Обнес зимовье бревенчатой стеною и по внутренней стороне пристроил примост для воинской стражи, если юкагиры полезут на штурм (что позднее и случилось). Ребров потерпел от юкагиров тяжелое поражение и был вынужден отступить из земли Янга, уничтожив стену Уиндинского зимовья, чтобы юкагиры не воспользовались ею в будущем. Но в устье Индигирки Ребров удержал острожек. В это время и явился пятидесятник Посник Иванов по прозвищу Губарь (мезенец) в землю шоромба с конным отрядом в 30 казаков. Проводниками были юкагиры Клемен и Онойды.

Посник Иванов Губарь – первооткрыватель Индигирки и народа «чухча» (мезенец), он по всей Сибири оставил вечные исторические следы. В 1634 году основал Вилюйск, позднее Верхоянск и Зашиверск. В 1637 году первым перевалил через хребты Верхоянский и Черского, открыл Индигирку.

Он пришел с Яны сухим путем через горы, дорога заняла четыре недели. Сначала от Тоустаха через неясычных ламутов на Верхнюю Индигирку, потом спустился до народа «Шоромба» и стал станом на берегу Собачьей реки, где его юкагиры и не ждали.

«В 1637 году он, Постничко с товарищи с 27 человеки пошел коньми с Янги реки вверх по Толстаку реке в Юкагирскую землицу на Индигирскую реку. И шол, государь, по Толстаку реке в Юкагирскую землицу через хребты до Индигирские вершины многими неясачными тунгускими ламутками до Индигирской реки, а потом вниз до Юкагирской землицы четыре недели».

И если неясачные шоромба ждали Посника с западной стороны, то он неожиданно появился с юга, избежал засады и соединился с Ребровым. Юкагиры запросили помощи у Янга, верховного главы конфедерации. Уенда уже сбросил власть Реброва и выступил на помощь коромбоям. Ополчение конфедерации вышло против Посника Иванова. Русские потеряли почти всех лошадей. Но долгий бой закончился поражением юкагиров, были взяты в полон и обращены в аманаты шоромба князец Полева и янгинец шаман Пискун.

16 августа 1639 года «шоромбойские и янгенские пешие и оленные мужики» атаковали стан Посника Губаря (бой шел на суше и на воде) с переменным успехом весь день, и юкагиры отбили захваченного в аманаты князьца Пелеву, но казаки Посника Иванова взяли в плен «лутчего шоромбойского мужика» шамана Уледу, и юкагиры отступили от стана. В начале сентября 1639 года Посник Иванов основал Подшиверское зимовье и до 1667 года оно называлось в приказных отписках как Индигирское Верхнее зимовье для сбора ясака с янгинцев и шоромба. Зимовье было зарублено в двух днях пути выше устья Юнгонды, где находилось брошенное Ребровым Уляндинское зимовье, захваченное князьцом Улендой.

13 сентября Посник, наскоро построив струг, двинулся из Подшиверского зимовья на юг, вверх по Индигирке на южных янгинцев, которых возглавлял вождь Чича, его брата захватили с бою в аманаты. Ясачная книга Посника указываает, что его казачья команда с мая 1639 года до возвращения в Якутск внесла в казну 140 соболей. Иван Ребров в челобитье пишет, что поставил по Собачьей реке два острожка – Ундейское зимовье и на Нижней Индигирке: «Допрежь меня холопа твоего на тех тяжелых государевых службах на Яне и Индигирке никто не бывал, твоим, государь, счастием под твою государеву высокую руку привел».

На Колыме и Индигирке в 1649–1700 годах побывали кроме Реброва и Посника Иванова (мезенца) служилые, торговые и промысловые люди: Фёдор Чурка, Иван Беляна, Андрей Горелой, Юрий Селиверстов (мезенец), Василий Катаев, Никифор Малетин, Тарас Стадухин, Семен Сорокоумов, Никифор Малыгин (мезенец), Яков Вятка, Тимофей Булдаков.

Вот что пишет Тимофей Булдаков, попавший в 1650 году в морскую оказию (зажало во льдах): «…на нартах и веревками перетаскивали друг друга и, идучи по льду, корм и одежду дорогой пометали, а лодок не взяли с кочей, потому что, идучи морем, оцинжали, волочь не мочь. А от кочей шли по льду девять дней, и вышед на землю, наделали нартишек и лыжишка и шли в устье Индигирки с великой нуждой и холодны, и голодны, наги и босы».

Ясак тяжело доставался военной команде, и собольи меха, ластящиеся к женским плечам француженки и англичанки, отсвечивали сквозь подпушек невыразимым розовым цветом той крови русского промышленника, что и придавала особый оттенок шелковой глубине черного соболя… Те же юкагиры, что использовали мех для женского тела вместо воды и выкидывали из юрты на морозный искрящийся снег, были воинственны и дерзки от страха потерять волю; и стояли за тайгу не от скупости и жадности, что жалко было отдавать неверным белым соболя, но от того, что с каждым уловленным соболем исчезал из природы дух свободы. (Может, мне и кажется, ибо трудно передать душевные чувства иного племени с другим составом крови: это невыразимо, как невозможно представить переливы чувств красавца иноходца, скачущего под разрывы снарядов.)

Вот что сообщает государю Иван Ребров с Колымы: «…И вот колымский князец Олай отказался давать ясак, а старший военной команды стал настаивать. И вот Олай со своими братьями улусными людьми засели в острожке, а казаки того Олая из острожка выбили и сына его схватили жива… Пришел к нам тот князец Олай и стал говорить: не убейте вы моего сына, а я де стану государевым ясаком промышляти, стану де я государю ясак платити по все годы. И мы на ево Олаевых житьях поставили острожек: Олава сына посадили в комнаты за охраной…»

(Иван Ребров был семь раз ранен. Одна рана стрельная в голову и кость спинная перерублена… Иван Ерастов и Фёдор Чюкичев стали собирать ясак с юкагиров, те ответили «невежливо», произошел бой. Дрались с ними съемным боем с утра до вечера. В боях с юкагирами был много раз ранен Иван Беляев, Михаил Стадухин ранен стрелою в грудь, Федот Попов потерпел от чукчей, Семен Дежнев был ранен тринадцать раз в руку, ногу, плечо, грудь, голову.)

История каждого мореходца не менее интересна и загадочна, чем путешествия Скотта и Магеллана, но более трудна по страстям и страданиям, если учесть, что те путешественники кочевали по теплым морям, а русские мореходцы в стуже и нуже, окруженные льдами, когда неоткуда было ждать спасения и могли вызволить из недоли лишь собственное мужество, сердечность и вера в Христа. Их вера и любовь к Господу были безусловны и ни на мгновение не подвергались сомнению.

Десятки мезенских кочей и лодей плавали от Анадыри до Лены, и если на каждом суденышке было не менее десяти-двадцати мореходцев и «гулящих», промышленников и торговых людей, то можно представить сколько людей хлопотали о будущем Сибири, кочуя в дальнем закоулке вновь обживаемых земель… А это дело всегда требует многих невероятных усилий от каждого «человеченки», волею судьбы угодившего в государственную службу созидания…

Протестанты Запада, внедряясь в новые земли, первым делом старались прикопить капиталу для своего рода, и когда все, кто крутился возле, жили этой же мыслью, то иного мечтания и не могло возникнуть в голове попадающего к берегам Нового Света испанца, британца, португальца… Но в уме русского кочевника сидело одно: «Только бы пережить до утра, а там, как Бог даст». Сами суровые зимние просторы не могли впустить в душу служилого каких-то иных мечтаний: лишь у бывалого казачины-поморца, кто десятки лет уже истратил на дикое прозябание на Колыме, приспособившись к характеру сибирской земли, поняв её характер, вспыхивало вдруг что-то затейливое, далекое от службы, напоминающее грёзы, когда слышал в становье побаски о служилом, с которым недавно кочевал за ясаком, а ему вдруг пофартило.

Всего вероятнее, что Русское Устье появилось на Индигирке не ранее 1640 года, ибо ни Посник Иванов, ни Ребров о русских зимовьях в Якутск не доносили, но пишут якутскому воеводе: дескать, русских жильцов в тех краях не встречали, но отчего-то жители Устья гнут своё, что, по слухам, зимовьё поставили беглые новгородцы, попавшие морским ходом из Архангельска на Индигирку, уходя из Новгорода от лютых козней Ивана Грозного и его сатрапов. Но десять поколений старожильцев, никуда не выезжая из дикого угла в большой мир, даже забывших «тележное колесо», не могли знать о невыносимом иге «того сатрапа и кровопийцы» московского царя и уж совсем худо представляли житийный устав современного русского государства, законы и порядки столичного быта; ибо даже прежний деревенский порядок семнадцатого века с времен Ивана Васильевича окончательно изветрился из строгих правил и привычек Руси. Русское Устье укоренилось в своём придуманном мире, вне столетий и царей, вне законов, выпав из-под власти. Начальником уже триста лет был «устьинский» староста, голова, батюшка, духовный распорядитель и главный ответчик перед Спасителем. Это и был, наверное, истинный русский рай, который искали крестьяне триста лет. А он спрятался в устье Индигирки.

Наверное, питерские слухи о Грозном доставил на Индигирку анархист Зензинов, сосланный на Лену в начале двадцатого века. А позднее, уже в советское время, повторил эту побасенку в своей книге Сергей Чикачев: «Русские на Индигирке», предок которого пришел из «Златокипящей Мангазеи» (об этом знаменитом городке-остроге я писал в первой книге).

Они не могли знать, что новгородские ушкуйники плавали на малых кочах, соймах и карбасах лишь по рекам, перетаскиваясь по волокам. И архиепископ новгородский Василий дважды посылал соймы с командами в Ледяной океан в конце тринадцатого века, и оба неудачных плавания вокруг «Кандинеса» мало принесли знаний о северных морях и старожильцах Арктиды. Новгородцы не кочевали в Зауралье через Камень, не страдали по тундрам, не ловили кулемками песца и соболя, но таскались по суземкам пеши таежными путиками или спускались по рекам за дуваном в жаркие края, грабя купеческие караваны: так и прибрали к рукам (опередив Москву) Пермь, Печору, Кольский берег, Онегу и Двину, составив по себе мнение, будто они, дескать, и есть истинные морские походники и божьи дети, поднявшиеся против московского душегуба. Но московский Великий князь Иван Калита уже перенял Запечерье и Приуралье под себя.

Зимний Берег худо привечал Новгородскую республику, с её торговыми замашками, за алчность к серебру, давно зная, как купеческое сословие рвется под польского короля, мечтая порвать все связи с русским Христом. В Новгороде жили ремесленники и купцы-процентщики, а на Зимнем Берегу зверобои и торговцы-промышленники, занимавшиеся не только скупкой промысла у рыбаков, но и сами промышлявшие по суземкам в сибирской тайге и на океанских островах, переживая стужу и нужу, наживая своё имение не с процентов, но охотою за пушным зверем, отыскивая в походах «новых землиц», и тем самым соперничая с царскими казачьими командами или включаясь в них. Таким торговым промышленником и был Федот Попов из Холмогор, собравший на деньги купца Гусельникова и на свои средства военную экспедицию на Восток, открывший вместе с целовальником Дежневым легендарный пролив Аниан и мыс Табин в 1648 году и погибший на Сахалине.

Видимо, о новгородских предках повлияла на жителей расхожая молва, привезенная в Русское Устье кем-то из бесцельно странствующих, наверное, в конце девятнадцатого века, когда особенно усердно порочили имя первого русского царя, и совершенно утвердилось в дворянском собрании масонское мнение, порочащее Ивана Васильевича как мерзкого кровопийцу и отвратительного тирана, исполненного самых гнусных пороков. Один из злобных наветов, в создании которых участвовал и питерский историк масон Карамзин, доставили в забытый всеми сибирский угол. Якобы во времена Грозного из Новгорода вышли несколько кочей поморов, спасаясь от опричников. Они устремились на восток, туда, куда летят птицы. После долгих лет скитаний они вышли к устью Индигирки, места им понравились. Первым делом срубили из плавника церковь, баню и кабак и стали жить.

Наверное, нечто подобное рассказывал и анархист Зензинов, отбывавший ссылку в Якутии… И никто из «толковников мудрейших» даже не задумался, что опричнина была за сто лет до основания Якутска, а в Средние века нового оледенения Арктиды никто даже из мезенцев и печерцев восточнее Оби не плавал, но разведывали землицы для охоты сухопутьем, сквозь дикие леса, кочуя по диким звериным путикам. И ни один, пожалуй, коч и лодья не смогли бы тогда обогнуть океаном «Страну мрака», Таймыр.

Летом 1646 года на поиски «соболиной реки» вышла из Нижнеколымского острожка на восток партия промышленников под началом известного кормщика Исая Игнатьевича Мезенца. Мезенец открыл Чаунскую губу, населенную «чухчами», торговал с ними «немым» образом. В эти же годы проходил Индигирку на Лену и Яну молодой казак Семейко Дежнев. Военные казачьи команды были малочисленные, в 20–30 мушкетов, и каждый служилый был на дорогом счету, ибо прошел уже огонь и воды, был натурою храбрый, волевой, порою и бесшабашной, в пути довольствовался малым, что Господь послал, ибо робкие и унывные приносили лишь тоску и погибель. А «гулящими», что зачастую прибивались к войску на год-полтора службы, командовать было сложно да и бесполезно. Потому они и звались «гулящими», ибо скитались по Сибирям без руля и ветрил в голове, жили своей охотою. Но кто-то из них верстался в царские слуги и становился с годами атаманом, известным на весь Восток; вот они-то, мезенцы, не помышляя о будущем, живя тяжкими трудами, и вошли в русскую историю: Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Рогачевы, Стадухины, Дежнев, Анкудинов, Курбат Иванов и др., зачастую отбивались от казачьей команды на Анадыри, Колыме, Индигирке, Яне, Лене, ставили заимку и начинали новую жизнь. И когда служилые казаки ясачили юкагиров и чукчей и уходили дальше морем или через горы, «гулящие», рискуя головою, оставались на новом месте и со временем приживались, наводили мосты мира и доброго соседства с иноземными племенами, но всегда готовые оборониться «огненным боем». Потому и усадьбы старожильцев, окруженные глухой тайгою, как бы взяты ею под защиту, глубоко спрятаны за высокой городьбою и называются заимками… Прежние распахнутые для всех божьих людей «зимовья», становья, кушные охотничьи изобки и таёжные станы превратились в острожки на одну семью, в которых хозяева долгое время жили скрыто, как бы в обороне от грозного мира, придерживаясь деревенского старого церковного уклада, ибо много шлялось в той стороне разбойного, лешего, беглого, каторжного и «иноземного» народу, любившего входить в чужую избу не спросясь.

Только по Анадыри, Колыме, Индигирке, Яне, Лене, Анабаре, Хатанге выросли сотни зимовьюшек, спрятался русский народ, верный заветам предков, от злобных царских и церковных властей. В устье Собачьей реки вырос целый куст заимок под названием Русское Жило. А кто первые застройщики хуторов – «досюльные», тех старожильцев имена за триста лет забылись окончательно: откуда взялись первые люди, из «гулящих» они, или царские служилые, уже выскочило из общей памяти, но тех людей, по ком память ещё тлела в народе, а их имена были на слуху, звали «досюльными», корневыми: Струковы, Воронцовы, Чикачевы, Шелоховские, Голызинские, Киселевы, Котовщиковы, Щелкановы.

Кто поселился в Устье позднее, тех звали «разночинцами»; они были выходцы из казаков, что по здоровью иль по старости оказались за штатом, выбыли из царского войска, уже не могли тянуть военную лямку, им приходилось поскорее заводить семью и выправлять новую жизнь. Первые поселенцы в Устье – Чикачевы. Их предок в двадцатых годах семнадцатом века прибыл из Мангазеи с казачьей командой служилых на Енисей, наверное, вместе с Михайлой Стадухиным, а дальний потомок уже в двадцатом веке, через триста лет, написал родословие Русского Устья. Я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что Фёдор Чикачев родом тоже из Мезенской волости, которая в середине семнадцатого века площадью равнялась Франции. Потому что Чикачев пришел из Мангазеи в команде деревенских ребят в пятьсот человек, набранных Тобольским воеводою, позднее отправленных в команде Федора Зыряна на Енисей в Новую Мангазею. А туда, в казачье войско, верстались «гулящие» в основном из Поморья.

Много желающих укореняться на житьё в Русское Устье, наверное, не было. Кому охота пехаться на комариные болота, на край света, где и солнышко-то в редкой день, где четыре месяца в году стоит ночь, темь беспросветная и царствует всю зиму «чиньга» (цинга).

Только и радости, что раз в году съездить на собаках в город Зашиверск за пятьсот верст и сходить в храм, «на ярмонку», чтобы продать что-то из рыбы и мяса: беремце юколы да сорочек песцовых мехов, волчьи и собачьи шкуры, бочку топленого моржового сала, тинки («рыбий зуб»), ушат морошки да пехтерь брусеницы, да туес черники, пару оленьих шкур на совик, пуд куропачьего пера на сголовьице, да пару пудов гусиного пера на постелю, да несколько лебяжьих хребтин, да фунтов десять «заморной» кости «подземного оленя» (бивней мамонта), да выделанные кожи нерп и морских зайцев, да бочку тюленьего жира для светильни. Богатая земля: всего и не счесть. Если не лениться, много всякого добра можно добыть со своих рук от тундры, реки и моря: было бы здоровье да желание к трудам праведным. Трудись, христовенький, и возблагодарится, тогда и на краю света не сгинешь, как бабка-липка.

А на вырученные деньжата прикупить муки и соли. Да детишкам сладких жамок и заедок, два фунта кедровых орехов деткам для забавы, да бутылочку горького винца, да посудинку сладенькой наливки для хозяйки, что сбивала товар на продажу, а сама осталась дома с детишками… Господи, помоги добраться хозяину до Зашиверска, путь неторный, по рассоху снегов, а в затылок скулят голодные волки, чуя сладкое запашистое мясо собачьей своры…

Приходится мужику заглянуть и в съезжую избу к земскому старосте и дьячку-писарю, у которого забирал кабальных денег, да вот пришла пора ворачивать должок. Веселья от этой дороги мало, но всё-таки хоть накоротко, но разбавится новизною такая монотонная жизнь. Тут ведь главное – не затосковать от однообразия дней. Редко кто из «верховьских» спустились на житье к Скифскому океану, но большинство поднялись на Яну, Енисейск, Якутск. Казачий город Зашиверск не дожил до двадцатого столетия; там триста лет ещё крепился старинный шатровый храм, древнего топорного мастерства. Но сохранились средневековые фамилии землепроходцев, многие с мезенского Поморья: Антипин, Атласов, Белоголов, Бережной, Березкин, Бессонов, Брусенин, Вологдин, Воронцов, Голоженский, Дауров, Дериглазов, Дьячков, Жирков, Киселев, Кондаков, Карякин, Котельников, Кривогорницын, Лебедев, Монастырщиков, Неустроев, Никулин, Пенегин, Посников, Олесов, Попов, Русанов, Синицын, Стрижев, Суздалов, Стадухин, Струков, Тарабукин, Третьяков, Орлов, Хабаров, Хаимов, Харитонов, Чиншев, Чухарев, Шкулёв, Швецов, Щелканов, Шелоховский.

Увы… Тело заплывчиво, а память забывчива. Триста лет в уме пересчитать – это несколько минут; десять человеческих поколений, тысячи невероятных судеб и море страстей невероятной глубины, которые под гусиным пером летописца превращаются в несколько сухих невыразительных строчек. «Югра же есть язык нем и сидят с самоядью на полуночных странах» – Говорит Нестор-Летописец. В 1187 году Печора и Югра уже были волостями, откуда Новгород собирал ясак. Но в четырнадцатом веке Москва отобрала земли у Новгорода, Мезенская волость площадью обошла Францию, в её уделы приписали земли от Ямала до Двины и все острова Арктиды…

Плавая по океану, Баренц, Най и Тангалес в 1595 году узнали от русских поморов, что жители Зимнего Берега уже давно ходят через Югорский Шар на Мангазею, Обь и Енисей. Сам острожек был основан как таможня в 1601 году (а на самом деле возник на сотни лет раньше), но в 1619 году этот путь был перекрыт, ибо на северные земли зарились иноземцы: «Немцам в Мангазею торговать ездить не мошно, да не только им ездити, но и русским людям в Мангазею от Архангельского города ездить не велеть. Учнут торговать с немцы, утаясь в Югорском Шару, на Колгуеве, на Канином Носу и Государеве Казне в пошлинах истеря будет».

«…Та дорога по государеву указу от дальних лет в крепкой заповеди с смертною казнью належит, чтобы никакой человек тем заповедным путем из большого моря-окиана в Мангазейское море никто не ходил».

Но охочие, знаткие мезенские мореходцы, не слушаясь того указу, конечно бегали кочами старыми изведанными путями, не страшась обложных льдов, торосов, стамух и ропаков, плотно обсадивших всё лукоморье. Гнетея стужей, ветром-заморозником пригибало к земле человека не только в зиму, но и во всё лето; несносимые холода из сатанинской прорвы вновь полонили русское Поморье, привыкавшее к теплу, и в союзе с океаном без жалости корёжили несчастную русскую судьбу. И на земле не прокормиться: то зябели, то замоки, то половодья, то сухмень, воробью из лужи не напиться: опять же «дожжинушка-обложник» привалит на две недели без роздыха; по дорогам бурные реки текут, без бахил с долгими голяшками не пробраться даже во двор по нужде… Не, милые братцы. При такой жизни богатыней не станешь, как ни горбаться…

…Да …казаки, что вышли из поморов – редкое сословие, самой жизнью приготовленное для судьбы суровой, но удивительной: люди особенного духовного склада, терпеливые, с религиозной душою, исповедующей Христа и его заповеди, порою резкие, бесшабашные, но и жальливые, не проливающие напрасно чужую кровь, хотя нож охотничий всегда на опояске, но забирающие жизнь звериную, постоянно жертвуя своей головою. В этом скифы-поморы особенно отличаются от новгородских скифов, подпавших со временем под окаянного ростовщика и шибко возлюбивших деньги; а некоторые, особенно охочие до денег, приняв «ересь жидовствующих», однажды поклонились под «золотую куклу». Подобное трудно, почти невозможно представить, пристально разглядывая торговца-промышленника Поморья, так и не ставшего мироедом, поправшим заповеди Христовы, и сумевшего переступить мрачную границу, за которой неизбежна гибель православной души. Помор возлюбил душу пуще, чем бренную плоть свою, утекающую из сказочного тысячелетнего предания во тьму и «геену огняную…».

Северный скиф-помор (казак) в главном никак не вписывается в судьбу лихого черноморского казака, которому в диком набеге было не скушно, но самозабвенно пролить кровушку бесермена и басурмана: сронить поганую голову с плеч, как выпить «чарку зелена вина», выдернуть презревшую кудрявую репку из земли, – сабелькой снял с плеч польскую «тыковку» и забыл. Вот этот взмах сабелюкой над несчастной головою, ради рублевого прибытка, помор и не сделает, какой бы отчаюгой ни был. Конечно, всякое случалось в Поморье, но если и выпадало событие из ряда вон, то оно попадало в деревенскую летопись как дурное предание. Ведь не случайно же однажды пошли в огонь за Христову веру именно православные старообрядцы Поморского согласия, и пыл своего сердца, тоскующего по вечной жизни и пропавшему земному раю, «филлиповцы» разнесли далеко по Сибирям, куда ходили их предки за «новыми землицами».

Если черноморский казак – воплощенный образ «левого плотского типа», то казак из поморов, воевавших Сибири, это воин «правого» склада. Он не отбирал чужую жизнь ради добычи, дувана, гобины, для скорого прибытка батюшке-царю, выгребая добро из чума самодина без остатка, но жалость не покидала его сердца, но совесть не оставляла душу, постоянно остерегала от дурнины, «хватала за полу походного кафтана» и удерживала сердце в чести. Но вообще-то философы, столичные грамотеи, представляли казачество как единое тело, особенный русский образ, не замечая резких отличительных черт. Да, северные «гулящие» удалые тоже бывали бесшабно дерзки и буйны, но их даже безудержный плотский порыв был иного свойства, ибо Христос даже в такие минуты пребывал где-то возле. Но во многом эта вольница была очень близка по буйности норава характеру кочевой жизни. Мезенский помор (из Мезенской волости) – это скиталец-кочевник, искатель приключений, но не изменяющий своим небесным Учителям, не меняющий образ своего Духа и нравственных смыслов, даже переплывая огненную реку в новую жизнь, из правоверия в православие, и, «крещаясь огнем», не почерпнул бортом лодки ни капли смрада из сатанинской купели. Потому и стал старообрядцем, хранителем истинной Веры.

Помору из четырех стихий ближе всего огонь и всего дальше земля, потому что огонь-царь, он Бог, создатель и покровитель всего живого, огнем исполнено и наполнено всё сущее на свете, невидимо живя, и, восставая как бы из небытия, Огонь, как и Господь Бог. «Разруби дерево – и там Бог», – говорит святое Евангелие. Но, заменив Землю на Ледяной океан, казак-помор хранил в крови Землю как родную мать и возвращался с зимовки на Матеру, на дорогую его сердцу землю, откуда вылупился на белый свет.

На Индигирке (на конце света) каким-то чудом сохранилось зимовье Русское Устье (Русское Жило, – так называли это селение ещё в начале XX века). Говорит народ на старорусском языке, который на Руси уже изрядно подзабыли, но в моей юности на Мезени этот говор был ещё на слуху. Русские мужики порою брали в жены на Колыме в Походске и на Анадыри девок-юкагирок, и дети у них рождались скуластые, круглолицые, с малиновыми толстыми щеками и слегка раскосые. У нас на северах старики истово огню, наверное, не поклонялись (я не видал), не молились на костер, не знаю, чего выпрашивали у пламени, глядя в устье на прыгучие языки огня в русской печи, мезенские старухи-шепчушки; но я с малых лет, «карзая» топоришком корявые, сырые дровишки в заснеженной калтусине, наверное, тоже пришептывал им, чтобы сжалились надо мною, поскорее взялись жаром, ибо ивняк и ольшаник, притащенный на санках-чунках в сиротский безотний угол, был нашим спасением; но, оказывается, в Русском Устье женщины молились «Сар-огню»; когда на воле долго прижимали морозы за минус сорок, тогда бабы собирали обрывки шерсти (мохнашки), тряпошное лоскутье, всякий домашний мусор с пола (сметьё), кидали в огонь и упрашивали: «Батюшка Сар (царь) – огонь, дай морок (облака), дай тепло моему дитятке». В Мезени жонки тоже «кудесили» над огнём, окуривали сети и невода, читали «запуки» и колдовали, ворожили у невидимых святых помощи рыбачку, чтобы Никола Поморский помирволил староверу и выправил путь в море безо всякой кривизны, заплутаев и коварных заплеток от девок-навадниц и иродовых сестер…

Батюшка «Сар-огонь» почитался на Русском Устье не меньше Ледяного океана. Запрещалось трогать огонь острым железом, чтобы не причинять ему боли. Рыбаки бросали в огонь остатки еды, плескали чай, чтобы промысел завершился удачно. Говорили заклинания: «Матушка Сендуха, Матушка Индигирка, помоги и помилуй!» И совершив обряд, добавляли, глядя на восток, откуда вставало из хмари пылающее солнце: «Только бы дал Господь какую едишку, а то чего ещё нам нать…» В это время у русского рыбака спутывались образы Исуса Христа и Матушки Стихеи, сливались в единое лицо неведомого великого мирового Бога.

Глядя в костер, брызжущее искрами горячее пламя, просили: «Батюшка Сар-огонь, погоду укрути!.. Батюшка Сар-огонь, гуси дай!»

Огонь своими возможностями сливался с Николой Поморским, которого в понизовьях почти забыли: уже не было в хиже ни божницы, ни образа Николы, святого помощника промысловика-помора. В райских небесах правила Матушка Стихея, а на земле его замещали «Сар-огонь» и Матушка Сендуха).

«Сендушник, сендушный хозяин» – это в Колымском понизовье управитель «зазеркалья», мира невидимого со всеми его лешими, что управляют насельщиками «потьмы и мрака», который царюет на болотах и близ моря, мешает, вредит «стихее, если сендушного хозяина не уважить», ибо море, реки и песцовые угодья и тайга – это дом зверовщика, его владения, дарованные Господом (Стихеей), со всеми путиками, лазами-перелазами, таёжными дебрями, волоками с переволочками, место добычи, дающее хлеб насущный, а значит, жизнь семье и роду.

У мезенских охотников слово «сендуха» тоже живет; ночевать на сендухе – это коротать до утра под елью, может, и на дожде, наладив из сухостоины нодью на всю ночь (костер до утра), сунув под бок угол сукманины, а под голову кулак, если прижала ночь вдруг, неожиданно, когда охотник в запарке гнал соболя, иль куницу, или лося, а темень внезапно застала, ночлег рядить поздно, вот и приходится мужику-охотнику «занориваться», где принудили обстоятельства. Да и собаку жалко терять, без неё нет охотнику справного житья… В лесу для промышленника нет ничего дороже лайки-верхочуйки, что если возьмет след, то не отступится…

Жил и такой обычай, неведомо откуда взявшийся у русских на Индигирке. Если человек родился в тихую, ясную погоду, то в свой день рождения раздевался догола, бегал по тундре (сендухе), где на сотни верст ни одной живой души, и кричал: «Будь ясно! Будь тихо! Будь такой день, в какой я родился!» Это кричал русский человек, давно не бывавший на своей родине. Юкагир, эвенк, чукча и самоед такими словами не выражали своих восторженных чувств. Подобное настроение прилюдно проявлял лишь шаман, который был слугою языческого бога Нумы, а все члены племени свои настроения доверяли шаману, – духовнику, прорицателю и спутнику в кочевьях. Русский же считал себя братом Господа, сыном Бога, он ежедень, вставая утром и уходя в ночь, просил у Отца «хлеба насущного», милости, помощи в малом и великом, что самому исполнить не по силам, жаловался ему, плакал и умолял простить нажитые грехи.

Помню, как в детстве бегал я босиком по колючему морозному снегу, проседая в сугробах по колени, как от восторга пылало моё сердце, и жар от сыпучего февральского снега проливался от подошв к груди, разжигая первобытный восторг. Это чувство походило на незнакомое прежде упоение от невидимой победы, которой вроде бы и не было, но душа моя чувствовала незнакомое волнение, как бы освобождаясь от плоти, как глоток воли, от которой я и захлебывался, и ошалело вопил, пробегая по заметеленной Чупровской улице от Первомайского проспекта, где стоял на углу возле болота наш дом, до центрального, Советского, где были настланы широкие плахи городских пешеходных мостков. Самодины же, как малые дети, не обладали художественным сознанием, виденные картины природы не обрастали метафорами, цветными и сказочными образами… Об этом же писал и художник Борисов, друживший на Матке с самоедами-колонистами в начале двадцатого века. Общаясь, он заметил, что у самоедов детское, наивное представление о мире, у них нет ни сказок, ни песен, ни родовых преданий, ни летописей, ни фольклора, они не знают книг и письма и центр их мироздания – олень: все их познания опираются лишь на те впечатления природы и возможности окружающей среды, которые помогают выжить племени, не отнимают внимания, времени и сил на постороннее. Весь их природный ум и смекалка заострены на выживание. Ямальский и Канинский ненец поют безотчетно и заунывно лишь то, что проплывает, не задерживаясь, мимо глаз, или мечтает его плоть; вот вернется он в чум, жена наварит мяса, и он будет есть, но наступит веселье, если зайдет сосед Явтысый, принесет водки, и они вдвоём, возблагодарив русского бога Ису за милости, хорошенько выпьют. Этой плотской картины самоеду, наверное, хватает, чтобы в добром настроении добраться до чума; ему становится уютно посреди заснеженной родной тундры, по которой длинными колючими языками лениво ползет метель-поносуха, выстраивая снежные заструги, прихватывая полозья нарт. Ненец мурлычет свою бесконечную песню, порою задремывает, олени переходят на шаг, чтобы не потревожить хозяина: олень-хор, вожак упряжки, знает дорогу к чуму, ему указывать не надо.

Исследователь Сибири В.Г. Богораз писал: «Колымчанин (где жители Северного Устья сватали себе в жены юкагирок) с давних времен являлся создателем особого рода напевов, запечатленных особой прелестью, которой вполне соответствует наивная, безыскусственная поэзия».

Основатель рода Фёдор Чикачев пришел в семнадцатом веке с Печоры, из Мезенской волости с отрядом пятидесятника Фёдора Зыряна, оттуда же (с Кулоя, Пинежки, Канина, с Мезени) принесли с собою в груди народную поэзию неведомые ходоки, с годами поседевшие, изнемогшие от ран в походах груманланы-казаки, что по выслуге были списаны из войска, осели в понизовьях Индигирки и Колымы, в десятках заимок, где и сохранялась изустно крестьянская поэзия почти триста лет. К ним прислонились и «гулящие слетыши из мезенского соколиного гнезда» – отчаянные молодые парни, которым надоело кочевать, да и кровь в жилах позывала обзаводиться семьею; а на соседней Колыме сидело много свободных «иноземных» девок, которых не надо брать с бою, как «погромных жонок», но мирно сватать и строить свою семью, залучить совсем юных девиц с упругой, крутой грудью, охотно цеплявшихся за русских голубоглазых походников, хотя по молодости ещё грубоватых, в любви злых, но хватких и рукодельных, в чьих жилах ярилась горячая кровь скифа, а не стылая заморозная вода… Вот и на Колыме тоже полно было казаков-поморов с Помезенья; те же братья Коткины, уроженцы Окладниковой Слободы с Зимнего Берега (моей родины) по Колыме поставили в 1647 году три острожка для сбора ясака, а старший из братовьев Кирилл, собравший экспедицию Дежнева на Восток, числился главным царским целовальником Колымы, отвечавшим за богатые соболиные сборы…

Это в Русском Устье пели о взятии Казани войском Ивана Грозного:

Сохранился любопытный разговор о взятии Казани русским войском, записанный в Русском Устье: «Дак я, чай, и не вспомяну… Этту-то песню я ишшо в девках слыхивала. Стара песня, шибко стара. Досельная. Уговариват парень девку с им поехать и расхваливат гордок-от свой. Городок де тот на красе стоит, на реченьке, что медом протекла. А девка ему и отвечат: врешь ты, врешь, мальчишечка, еня омманываешь, Казань-городочек на костях стоит, Казанска реченька кровью протекла», – поёт старая тётка из Русского Устья Аграфена Николаевна Щелканова…

Я уже сообщал в первой книге «Груманланы», что Мезенская волость славна была былинщиками – старинщиками, и столичные ученые Пушкинского Дома до сих пор ездят на Архангельский Север и записывают от поморов – исполнителей устного русского творчества жалкие крохи – остатки великого былинного и сказового свода, что ещё можно чудом отыскать в глубинах русского Поморья. (Я записывал песни Летнего Берега в 1973 году.) Свод крестьянского творчества – тысячи страниц былин, глубина неизведанная, но известны великие певцы мирового уровня, хранители творческого наследия, которым мы вроде бы и удивляемся по сей день, но неискренне, ибо фольклорная поэзия «позабыта-позаброшена» и редко кем вспоминается, кроме тех ученых, кто по-настоящему заражен крестьянским словом и певческим голосом. А былая песенная стихия при общем нашем небрежении, увы, быстро мелеет, неизбежно тускнеет под пластами бытового словесного мусора и уже навсегда выпадает из памяти (по себе чувствую). Нет прежнего любования и того восхищения, с каким слушал ещё в начале двадцатого столетия образованный народ убогую старушонку из Пинежской глубинки Марью Дмитриевну Кривополенову, редкого таланта русскую былинщицу. Это, быть может, и есть главное богатство Руси, что тысячу лет хранилось под спудом в драгоценных скрынях простонародья; потускнело, покрылось патиной, уже окончательно погрузилось в забвение, унося с собою образ и характер великого народа.

Ещё наши прадеды, уходя на зимовку на Грумант и Матку на кочах и лодьях, брали с собою на острова «былинщиков», чтобы в долгую зиму не замереть от тоски и цинги, ибо древнее сказание крепило натуру походника-зверобоя, скрашивало и продлевало его героическую жизнь. Староверы-поморы из уст в уста передавали не только века русской истории, но и красоту духовной жизни, при внешне, казалось бы, таком убогом крестьянском быте «ради хлеба насущного», как уверяет православная молитовка «Отче наш».

Историческая песня «из низов» есть чудо из чудес, что случается порою в земной жизни, когда сказитель напоминает русскому племени о его героическом прошлом, о его утраченных «вроде бы» навсегда страницах национального бытия, и вот мезенская песенница с Зимней Золотицы Марфа Крюкова подставляет подпорки для шаткой народной души, выпевая длинные сказания о досюльной жизни: это ли не чудо из чудес, когда изжитая годами бобылка с Зимнего Берега невольно возвращает нам для духовной полноты заповеди угаснувшего «правоверия», с которым и жили миром, общиною, братски, артельно русские скифы в Арктиде под Полярной Звездой. А следом явился сказитель Борис Шергин, и на этом сыне Беломорья и закончился, пожалуй, строй словесных русских воинов за национальный дух…

Лишь мезенцы, что плавали полтора века Ледяным Скифским Океаном между Колымою, Индигиркой, Яной, Леной и Хатангой и могли для долгих промышленных зимовок брать с собою сказителей былин, певцов, знатоков эпоса, которых манили на Восток сказочные слухи о дивном сибирском мире, именно в те годы, когда раскалился от новой стужи Великий Ледяной Океан и закрылся льдами. А на Московский престол взошел антихрист – Пётр Первый. Они (сивобородые певуны), или скончались в острожках, зимовьях и заимках или нашли последние жизненные дни в низовьях Колымы, Индигирки, Анадыри, где их слушали ещё молодые казаки-походники с Печоры и Мезени, перенявшие сказовую манеру пения от мезенских поморов, будущие старожильцы Русского Устья Чикачев, Киселев, Соковнин и Кривогорницын…

Мне сложно заниматься анализом былинных текстов, чтобы определить схожесть старин Зимнего Берега Мезени и погудок Русского Устья. В 1973 году я побывал в Томске, в государственном университете мне подарили двухтомный словарь старожильческих говоров, и оказалось, что основной словесный ряд Сибири (и это надо особо подчеркнуть) состоит из образной метафорики Мезени, об этом же мне говорили и филологи Томска. Самое удивительное, что о схожести языка русских старожильцев Колымы и Индигирки с Мезенским говором указывает и выпись, которую составил Алексей Чикачев, потомок Федора Чикачева, пришедшего с Печоры в острожек Ивана Реброва в 1647 году, когда об оседлых русских на Колыме дотоле и не упоминалось, но долго тлело, вдруг порою вспыхивая до боевой схватки, жестокое немирие меж юкагирскими племенными вождями и командами Реброва, Стадухина, Посника Иванова и Курбата Иванова, мезенского парня, вступившего на казачью службу в семнадцать лет. Немирие (угрюмое сопротивление) тянулось на подступах к Камчатке и Сахалину с переменным успехом почти двести лет, но отряды конфедерации «иноземцев», корейцев, китайцев и японцев, спорящих за Сахалин и Курильские острова, не могли пересилить опытных казаков Поморья, проникающих в глухие улусы за соболиным ясаком. Подать была не столь непосильная для юкагиров, но вызывало гнев князьцов иное: неожиданно угодья – тайга, реки, озера и горные перевалы, богатые зверем – окончательно уходили в чужие руки, а лишаться таких огромных владений не хотелось. И эта неотвратимость «истери» (утрат) угнетала пуще всего. Хотя и сами-то «иноземцы» явились из Забайкалья на Индигирку, Колыму и Лену почти в одно время с русскими, но скоро притерлись к богатой стороне, сроднились душою, привязались к безлюдной тайге, посчитав её своею. Они не задумывались об истории новой родины, не отыскивали в летописях и архивах знаний о тех народах, кто обитал тут до чукчей и якутов, эвенков и юкагиров, чьи безымянные наследники и потомки растворились в земле, иль сошли в иные края, или были биты на боях. Пришельцы не возвышали голоса, чтобы их расслышал мир, не поднимали стяги за свою верховную власть. «Иноземцы» прятались в лесах и тундрах, за гольцами и в излучинах рек и появлялись лишь для меновой торговли или устроения засады.

Русские пришли в Сибирь почти в одно время с якутами, бурятами и чухчами, но как-то неожиданно «легко» за сто лет подпятили дикие Севера под русского царя, побеждая не числом, а умением, когда тридцать казаков успешно стояли, заслонившись тыном, против пятисот юкагиров и брали над ними верх. Голубоглазые, русобородые, плечистые, рослые казаки с Ледяного океана удивляли «иноземцев» выносливостью и долготерпением, с каким-то бесстрашием, изнемогая от стужи и нужи, упорно проникали в самые гибельные медвежьи углы, куда боялся войти даже сам «сендушный хозяин».

Триста лет особного житья Русского Устья, конечно, поистерли не только язык Беломорья, оскоблили, опростили историческую русскую внешность, которая через былинные метафоры вошла в историю русского мира, обозначила русского скифа как необычного человека. И сама жизнь подле Ледяного океана, сам суровый труд, исполненный верности морю, невольно ваяли, как чудную скульптуру из мрамора, скитальца из необычной жизни, отличного от прочих народов Европы обличьем, характером и совестной душой. И когда Москва попустилась на истинную веру, которую сотни лет исповедывал русский скиф, то помор, почуяв грубое покушение на своего Небесного Отца и земного Брата Исуса Христа, принимая за основу бытия артельность, общинность жизни, поднялся на защиту Спасителя… Восемьдесят процентов населения Зимнего Берега отказались от государственной церкви, признав её антихристовой, и создали свой самобытный институт беспоповщины – Поморское Филлиповское согласие.

Человек создает в природе метафорическое слово, а диалектный язык, как некий таинственный скульптор, ваяет образ человека. И потому житель Зимнего Берега отличался богатством «говори» от всех одиннадцати берегов, а помор «зимнегорский» даже внешностью был особенным от насельщика Летнего, Терского и Кольского берегов. Потому словарь Русско-устьинский, почти на сто процентов (кроме словообразований от соседства с «иноземцами») – это мезенский язык семнадцатого века, который почти не изменился до моей послевоенной юности и лишь в пятидесятые годы быстро скукожился, усох и зачужел, когда изменилась природная жизнь мезенца и всё вокруг его избы стало запретным, чужим. Лукавое бесцеремонное государство ещё с царя Петра Первого, вогнав Россию в крепостное иго, взялось ретиво кроить из русского скифа покорного обывателя, мещанина, бесправного работника себе, и помор Зимнего Берега невольно померк с годами, утратился душою, забыл веру предков и изменился в образе, как линный арктический гусь, потерявший перо; ибо мезенец, не задумываясь о кочевом пути племени, с наивным прекраснодушием призабыл былинную историю, себя прежнего, сына Арктиды, которого Скифский океан выкраивал под стать себе.

И вдруг нашелся затерянный в пространстве Сибири мезенец – наш предок, который живет обычаями забытых дедов, потерявший не только родину, но и свои корни, придумавший свой жизненный путь, заветы, богов и предков, и только язык невольно выдает его родову.

Даже «плотяные» загадки, придуманные мужиками Мезенской волости на зимовьях в Ледяном океане на Матке и на Груманте скабрезно-скоморошьего характера, которые я знавал в Мезени ещё в детские годы, и записанные в Русском Устье фольклористами в середине двадцатого века – это народные приговорки из одного поэтического сундучка:

«Росло-повыросло, из мошка повылезло, красно залупилось, всем девушкам полюбилось» (ягода морошка); «Стоит баба на юру, расщеперила дыру» (пасть, ловушка на песца, западня); «Сунул голыш в мохнатку – и тепло» (рукавица и ладонь); «Шерсть на шерсть, тело на тело – будет дело» (глаза).

Юмор мезенского промышленника фольклористы записали на Индигирке в зимовье Русское Жило. Это сама старина заявляет о себе, пугаясь навсегда погрузиться в нети, говорит о древности русского народа, о незыблемости корневого языка, его метафоричности и пластичной сложности и многозначности образа, когда, например, одних природных характеристик снега и льда больше шестидесяти, – таков огромный образный строй необычных для средней полосы России метафор, созданных летучим воображением помора-промышленника и бывалого кочевника.

Хотя внешне уже ничто не напоминает родства помора с жителем из устья Индигирки. Восемь поколений безжалостно, до неузнавемости, обстрогали мезенского мужика, лишили тех сказочных черт, с какими русский скиф-помор вошел в мировую историю. Через женщину «иноземку» в белолицее поморское племя Арктиды влилась смуглая кровь алтайских кочевников, и открытый взор широко распахнутых голубых глаз сменился хитроватым косеньким азиатским прищуром забайкальского охотника за горными козлами, оленщика-сыроядца, а борода «лопатою» – реденькими усишками над тонкими обкуренными губами.

Лишь поморская «говоря» и через триста лет не попритухла, не угасла совсем и верно подсказывает нам те путики, какими двигался на восток груманланин с реки Мезени. И мне странно было узнать, что археологи и фольклористы не разглядели явно отпечатанных следов, упрямо выпирающих из половодья чужеземной речи; или слабо гнездится национальное чувство у этих ученых «ловцов» преданий, или боялись они усвоить выпуклые очертания минувшего, что именно русские (мезенские) поморы и есть извечные хозяева сибирской стороны, а до них, пожалуй, что и тысячи лет сидели на этих гольцах и таёжных суземках их праотичи – средиземноморские скифы первого похода, когда-то угодившие сюда с Палестины.

Хоть бы прислушались к этим нежным строкам старинной плясовой попевки в Русском Устье:

Это лишь мои робкие догадки; они не раскрывают секретов быстротекущего времени, не распечатывают крепко запрятанных истин, не рисуют красочных картин минувшей жизни, но дают любителям истории крохотной теплинки для потревоженных чувств и размышлений, до которых мало кому, наверное, есть интерес, ибо большинство христовеньких упорно заняты добычею «хлеба насущного».

Родители покидают Русское Устье вслед за детьми, запустошились десятки русских выселков и зимовий по Анадыри, Колыме и Индигирке, рухнул древний город Зашиверск (былая столица восточного края). Уже не осталось на лукоморье сказителей «анадыльщин» и бывальщин, на «досюльном» языке разговаривают лишь старики.

Казалось бы, чего страдать по русской Индигирке, если за короткое время сгубили деревенскую Русь от Твери до Печеры, запустел Мезенский край – родина русских скифов, заросла нежить-травою богатая преданием Пинежка, стоят по Руси, накренясь в печальном прощальном поклоне, сотни тысяч (миллионы) крестьянских дворов, а город по-прежнему пожирает чужой труд, надменно сгоняет мужика с земли, ставит отверженной деревне засеки и препоны, чтобы она не очнулась, но скорее бы сошла на погост… Господи, сколь немилостивы мы к своей родительнице…

Хочется повторить догадку: коли Русское Устье говорит на мезенском языке, то откуда слетелись старожильцы? Зачем-то вдруг прислонили к Индигирке и Колыме купеческий Новгород, у которого была совсем иная стезя, глубоко пораженная «ересью жидовствующих», которую приняли за новгородскую волю. С какого перепугу вдруг подтянули к Индигирке, что у черта на куличиках, русского царя Ивана Грозного, создавшего великую империю; какой недотыкомка приволок эту чертову бухтину на русские севера; ведь от кончины московского государя Ивана Васильевича до атамана Ивана Реброва и Посника Иванова (мезенцев), ставивших на Индигирке и Колыме первые ясачные зимовья, минуло около ста лет. Куда и кого гнал великий царь, уже давно почивая в могиле? – хоть бы над этим задумались московские борзописцы от науки, усердно подгуживая своим верховным кормильцам, давно пораженным новгородской чумою… Какими морскими путями скитались по северам несчастные новгородские купцы, спасаясь от инквизиторских жестоких лап «московского вурдалака», пока-то чудом угодили на Колыму. Хоть бы на карту взглянули Питерские чернильные души и тощими бескровными мясами представили невежи этот ледяной угол – дом Джуджи и Маджуджи…

Путь по Ледяному океану с десятого века был прочно забыт, кочи и лодьи мезенцев добегали лишь до устья Оби, где в Тазовской губе стояло охотничье мезенское становье на речке Мангазее. А оттуда промышленники двигались на восток сухопутьем, таинственными охотничьими тропами и волоками через сотни речек, висок и курий, пока-то помор Пантелей Пянда с речки Пянды и мезенский промышленник Волк «выстроили» к 1633 году дорогу через Янский хребет, Камень, рассекающий сибирскую равнину на тысячу верст, – через гольцы, горные перевалы, через волока на великую Лену, куда из «новых» русских никто не хаживал… На этот путик Пянде с командою «гулящих» из мезенской волости понадобилось три года…

Если Посник Иванов с братьями Коткиными (мезенцы) ставили Нижнеколымский Острог в 1640 году, а через пять лет Федот Попов (Холмогорец) с целовальником Семейкой Дежневым уже пошли военным походом на Анадырь– реку для сыска новых землиц, значит, на Индигирке и Колыме стояло (пусть и временное) доброе перетишье, юкагиры и ламутки, якуты и чукчи смирились с ясаком, пережидая удобных времен, а казачьи войска окончательно закрепились за «чесноком» на Колыме. Шаг за шагом, через страсти и неимоверные страдания русские скифы с Зимнего Берега Ледяного океана сто лет двигались на восток, преодолевая лихолетье XVI–XVII веков, когда от стужи и голода умерли на северах десятки тысяч поморян, кто не сошел в Сибири… там мезенские поселенцы вместо годового жалованья в пять рублей получили для распашки даровую жирную землицу, и те зимовья и заимки, срубленные в таёжной глухомани, спрятавшись от царских властей, разрослись в деревни, стоят и поныне. Из Мезени съехали в Сибири Распутины, Кокоулины, Пуляевы, Мезенцевы, Кунецовы, Масловы и ещё сотни поморских фамилий и прозвищ-приговорищ.

А в это же время в Мезенской волости у Ледяного океана от Ямала до Двины злобствовали лютые стужи, постоянные недороды и бесхлебье сгоняли людей с родных пепелищ, возвращаться домой ничто не позывало, да и никто не ждал многих. Север обнищился и окончательно запустошился. И зимовьюшек в один-два двора от Анадыри до Анабары появились сотни в руслах мелких речушек. Только в устье Индигирки зарубили избы не менее сорока (иль того более) хуторян. Сибирь притягивала к себе кочевой народ, мечтавший о воле. И наверняка об устье Индигирки уже просочились тайные слухи, как о новом Русском Рае. Русское Жило – это три десятка заимок, сбившихся на протоках Индигирки в близкое соседство, чтобы надежнее обороняться от «иноземцев»…

И вот минули три века…

Появление Русского Устья на всеобщем слуху – это безусловное чудо, это как бы всплыл со дна Светлояра Китеж-град и звоном колоколов возвестил о себе на весь белый свет: «Русский скиф жив!» Хотя Китеж-град, как духовная свеча, никогда и не угасал, не превращался в восковой огарыш, не скрывался за ореолом мечтаний русских раскольниц, чередою шествующих по молитвенной тропе вокруг озера. Вот и Русское Устье – селище, которое все триста лет было живым, не погружалось во тьму, но слишком далеко заселились мезенские сородичи, чтобы добраться до них и посидеть за корчиком доброго вина. Если Колыма была в семнадцатом веке краем терпения и казачьего, поморского подвига на конце света, то нынче, наглухо запертая новая «Потьма» на Магадане, превратилась в край лагерей, несчастья, горестных воспоминаний и духовной скорби.

В семнадцатом веке мои предки пробивались к восточному океану, чтобы в промороженной Якутии под толстым слоем льда отыскать рай, взамен угаснувшего рая Арктиды. И те, кто обжился в устье Индигирки, обрели свой рай, который искали триста тысяч русских крестьян на закрайках Сибири, на Алтае, в Гималаях, Индии, на Опоньском озере; пусть и суровый, но сыскали крестьянский рай, без царя, без податей, без жандармов и солдатской муштры, без выжиг, спекулянтов и процентщиков, свою волю, своего Исуса Христа – самое дорогое счастие в подлунном мире. Но они и не догадывались, что их рай в пятидесяти верстах от Ледяного Скифского Океана – это бесконечное страдание «о хлебе насущном», стирающее всё счастие от райского плотского наслаждения неизбежными духовными страстями и несносимыми трудами; в этом заполярном рае цена хлебенной горбушки возросла в сто раз, таковой оказалась ценность воли, о которой мечтал и молился старообрядец, измордованный суровой властью венценосца Петра Первого и немки Екатерины Второй, лишенных и капли добродетели и жалости к своему кормильцу… И всё-таки «рай» Индигирки и Колымы в то время казался слаже кремлевской каторги, крепостного права и барской житенной пайки…

…Журналисты писали: «Археолог полагал бы для себя великим счастием, если бы, раскопав могилу XVII века, сумел бы хоть сколько-нибудь правдиво облечь вырытый им древний скелет в надлежащую тому времени одежду, дать ему душу, услышать его речь».

В Русском Устье археологу не пришлось откапывать древних людей; они появились из небесной бухтармы, как небесные посланники рая, светлые призраки, а вдохнув земного воздуха, вдруг оживели и заговорили.

Русскоустьинцы называли себя «досюльными людьми», а тех, кто живет в большом мире, считали «тамошними». В Мезени слова «досюльные» и «тамошние» живут и поныне.

Ручьи пришлого народа постепенно стекались к Ледяному океану и навсегда застревали у порогов Лены, Яны, Индигирки, Колымы и Анадыри.

Череда поколений не проходит без каких-то житейских национальных утрат. В Русском Устье забыли, что такое хлеб на столе, что такое мука и как из неё стряпать пироги с рыбой. Если на Мезени сидеть без хлеба, значит, без еды. «Без хлеба – худа беседа». «Хлеба край и под елью рай; хлеба ни куска – берет и в горнице тоска», «Хлеб на столе, и стол – престол».

Я помню, как мезенские вдовы причитывали после войны: «Господи, приведется ли когда хлеба наестись досыта».

А в Русском Устье жители забыли, что есть на белом свете белый хлеб и мука, пшеничные перепечи и житние наливные шаньги. Хлеб им оказался не нужен. Но если не уловилось рыбы, – хотя на столе мясо, икра, грибы, ягоды и ещё много чего из съестного, – значит, народ сидит голодом. Без рыбы значит без еды; такова великая сила привычки и обычая. Ездят по «сендухе» (тундре) на собаках, их тоже кормят юколой. Главная еда чир, нельма, муксун, голец, сиг, – рыбы жирные, вкусные, из них парят, жарят, запекают, крутят, солят и квасят, морозят в ледниках, запасая впрок бочки наловленной рыбы, в обжорную долгую зиму уходит на семью более ста пудов, варят уху (щербу), готовят кашу из икры (икряницу), строгают из нельмы юколу, стряпают пироги, где вместо теста идут та же самая нельма или чир. Щуку за рыбу не считают. Значит, в зимовье Русское Устье жили староверы. А о серой рыбе (окунь, елец, плотва, язь) и вообще речь не идет – это сорная рыба, одно постное «косьё», от нее и собаки нос воротят…

Прежде на Мезени старообрядцы поморского согласия щуку тоже за рыбу не считали, ибо в голове у щуки есть кость, напоминающая православный крест. Есть щуку считалось за большой грех. Я долго не мог понять, в чем тут секрет, ибо сам рыбак и большой любитель ходить по щуки с блесною. Сколько помнится, главной едою на Мезени были трещочка, кислая камбалка-«помаковка», а на жареху и в засолку шла щука; когда позабылись вера и предание, то на мезенский стол «вспрыгнула» ествяная щучка – после трески вторая «сытенная еда», ушел в прошлое и дедовский приговор зубастой хищнице с Варшинских озер, куда плавали рыбаки. Нынче хорошей мурманской трещочки и доброй «пёсськой» щучонки днём с огнем не сыскать.

У меня в этой работе нет замысла дать жизнь Русского Устья в этнографических подробных и красочных картинах, но лишь мимоходом касаюсь перемен, которые случились с мезенцами в добровольном затворе в тяжелейших условиях выживания. Насколько русский скиф-помор способен нести на горбине крест Христов, терпеть бесконечные невзгодицы, которые годами взваливались на плечи помора и вынудили сменить за триста лет обличье, но не обрушили «мезенское слово» и православную душу. Люди укоренились в том краю, где другие земля и небо, и по иному течет время…

Если зимовка мезенского груманланина на арктических островах длилась год, редко – два, из этого срока собирался на промысел харч, огневой припас, оружие, одежда, снасти, да и сам промышленник сряжался всем сердцем натурой и душою на подобное плавание; с таким же чувством неизбежности оставалась дома семья, детишки; все нравственные силы впрягались в домашний порядок с расчетом пересилить долгое отсутствие хозяина, умоляя Господа пособить родным в столь трудные дни, когда кормилец страдает где-то там, в Ледяном Океане, и неизвестно, вернется ли домой живым-здоровым. Он каждый год уходил на промысел, как на войну, и всегда с риском для жизни. Но этой мыслью себя не изводил, но снова и снова верстался на промыслы в покрутчики. Потому и был мужик с Белого моря так религиозен, даже пуще дружился с Господом, чем монастырский монах. С Зимнего Берега Белого моря двинулись по всей Руси древлеотеческое предание и истинная Христова вера поморского чувствия. Долготерпение, выносливость, мужество, созерцательность и торжество духа – вот сокровенные черты старообрядца, позволяющие победу духа над плотью.

Но здесь, в устье Индигирки, надо настраиваться на все грядущие долгие годы сурового сиротства в окружении «иноземцев», сколько Господь пожалует лет в милость христовенькому в его юдоли… А будущего не дано знать смертному, ибо вся его судьба в руках Бога… На сотни верст «голимая» однообразная тундра, зимой погрязшая в снегах, и лишь выкуркивает из забоя на кровле дымник печуры, а вход в изобку, занесенный метелями, скрылся где-то далеко внизу, под забоем, и в том ущельице скрипучая дверь, обсаженная оленьей шкурою, настуженные сени, погруженные во мрак до половины февраля, когда наконец-то милостиво взойдет над пещерой благословенное солнце; полыхнет игриво и скорее отступит назад, за океан, в угретую постелю, пока не ухватили лапы злобных великанов Джуджи и Маджуджи, стерегущих врата ада.

Индигирку звали «Собачья река», ибо ездили на озера и к морю только на сворных собаках, для них-то, почитай всю весну и лето, убивались мужики, чтобы заготовить корму в дорогу. Тронулся в «сендуху», бери на собачек беремя-другое юколы; псишка тянет кережу (нарточки), пока в брюхе тлеет еда. А пройденный путь измерялся «кёсами» – это время между раскуриванием охотником двух трубок. Пришло настроение мужичку закурить трубку, заметил он, как замглились, затосковали собаки, цепляясь лапами за наст и часто озираясь на хозяина, путаясь в постромках и сварливо загрызаясь, начинают подвывать, значит, оголодали, просят корму – это прошел один «кёс», пора отдохнуть собакам, поесть и самому, закурить. Охотник бросает псишкам по рыбине юколы, из другого мешка достает мороженого чира и давай ловко строгать острым ножом мясо тонкими лепестками возле самой губы, под тощим усишком; «понизовщику» хорошо, по жилам скоро заструился жар, несмотря на «заморозник», ему тепло, поел мороженой жирной рыбы сырком, обмакивая в соль, затем раскуривает трубочку, взглядывая на небо, где может родиться вдруг крохотное, ничем не примечательное облачко, как вестник пурги…

У русского жильца из Устья – одежда из оленьих шкур мезенского глухого покроя, мешком, тяжелая, натягивается через голову, с широким подолом раструбом по голени, шерстью к телу, шапка (куколем, откидная) кроится заодно с совиком, который в Устье зовется «дундук». А на Колыме в русских зимовках такой же промысловый прикид – «кукашка». Поверх совика в сильный мороз мезенские поморы натягивают малицу мехом наружу, и натягивают, чтобы не продувало, маличную рубаху из толстой сукманины. На островах в океане дуют сильные ветра-заморозники, потому зверобои так надежно покрываются, чтобы не оставить арктической стуже ни малейшей пролазы. На ноги мезенцы натягивают липты-чулки из молодой оленьей шкурки, а поверх тобоки, пимы, или, смотря по погоде, валенки с долгими пришивными голяшками, которые подвязываются под коленями цветными шерстяными кушаками, связанными женою. Эту верхнюю зимнюю одежду я помню с детства, в ней мой дедушко Семен Житов ходил обозами с Канина до Питера и Москвы, возил на лошади мерзлую навагу. И когда, приезжая к нам в гости, стаскивал через голову совик, то весь «спинджак» был облеплен оленьей шерстью. Я пару раз в командировках по Северу, чтобы не окоченеть в санях-розвальнях, натягивал этот тяжеленный совик, то потом долго не мог отплеваться от оленьего меха, угодившего в глотку…

А каково казаку-помору, списанному из воинской команды по возрасту или болезни? Он – старообрядец, курить ему грех и, пока юкагир сосёт трубочку, помор отворачивается с тоскою от вонючего дыма, и размышляет, наверное, что пришла пора кочевать на соседнюю реку Колыму, за пятьсот верст от Русского Жила, и сватать молодую «иноземку» и строить хозяйство; возле моря и по берегу Индигирки собирать плавник, сушить его, обдирать шкуренку с наводяневшей до заболони деревины… Сколько трудов потребуется, чтобы поднять бедную хижу в два паюсных оконца на краю земли. Нет, братцы, без бабы тут никуда. Нужна девка разовая, трудовая, ещё не трухлявая, не траченая, чтоб в самом соку. Да хорошенько взнуздать её, чтобы не ерестилась, не шла впоперечку, усердно тянула с первых дней домашний воз, не ныла и не жалилась родителям, что муж уже стар и никуда по возрасту не гож, не поставить его, ни положить… Надо собирать собачью свору в 12–13 собак, чтобы заняться зверем и рыбой, а собаки требуют много «едишки», попробуй прокорми такую прорву «скота». Сто пудов клади им на зиму, да песцам на приваду и себе на прокорм…

Собаки тянут груз до тридцати пудов с частыми кормёжками. Низовики зовут собак «собачки, скот», знают норов каждой скотинки, ее способности и нрав, чтобы зря не переводить харч и сразу пускать псишку в расход на шкуру, пимки иль шапку, если плохо работает. Собака особенно ценится на Индигирке за более «ноский» мех, чем у белой лисы (песца) и соболя. Уходя от дома на сотни вёрст в глубь заснеженной «сендухи», покидая семью на два месяца и более того, удачный промысел, да и сама жизнь охотника, полностью зависит от «скота», особенно если задует штормяга, буран, снегопад, завируха иль поносуха с ветром-заморозником, и концы тебе, если застанет в дороге. В такую погоду и носа не кажи из зимовейки: рабочий путик в каждую сторону по пятьдесят вёрст, неделя нужна, чтобы проверить пасти, и только мужество понизовщика помогает выдержать окаянную погоду и вернуться домой живым…

Были попытки в Устье завести лошадей, но все усилия кончились прахом. Сена не хватало до весны, овса негде достать, в марте от коня оставались от бескормицы одни ребра, и, чтобы не пала скотинешка, не протянула ноги, её сводили на мясо.

В тундре полоротому не житьё. «Сендушный» раззяву терпеть не будет, нашлет своих подручных: «чучуна» и «чундала» – и невольно взмолишься: «Матушка-сендуха, кормилица наша, помилуй меня грешнаго!» Так же на арктических островах кланялись груманланы соловецким предстоятелям Зосиме и Савватию, чтобы святые отцы заступились перед Господом, не дали погинуть в океане преж времен, вдали от родного дома. Вот и дальние потомки тех груманлан, живучи по рекам Индигирке, Колыме и Анадыри, молитвенно просят «сендушных» «чучуну» и «чундалу», чтобы те искали защиты и заботы у великой матушки всемогущей Стихеи. Как получилось у русских скифов Зимнего Берега, что, придя в новые вотчины с православным Христом в груди, они сменили неразлучный образ Спасителя; не войдя в языческий духовный мир чукчей и якутов, вдруг в какие-то годы обрели себе нового бога, великого и всемогущего Стихея (это самоназвание Бога). «Сендуха – это и Стихея», – говорят русские понизовцы, – единый Дух, владеющий землей и водой, тьмой и светом.

Но на могилах-то ставят тот самый тяжкий крест, который тащил на своих раменах всесильный Спаситель…

Но коли церковь повалилась, батюшка навещает с Колымы раза два в году, «понизовец» не исповедуется, не причащается, то невольно поклоняется матушке Стихее, матушке Сендухе, что правит тундрою и побережьем, сопками и гранитными кручами, зверьми и рыбами; батюшке сине-морю, матушке Индигирке и матушке Колыме, батюшке «Сар-огню»… Прибудет священник, чтобы повенчать молодых, а у девки пузо уже на нос ползет…

Когда заселялись в новое необжитое место, то говорили: «Садиться на снег. На травушку упасть», – радовались, когда рождался ребенок.

Вся окружающая природа была одушевлена и носила человеческие черты, как и мезенский зазеркальный мир, только называлась по-иному. «Стихея» окружала человека, поглощала его, творила душу и, вмешиваясь в быт индигирца, в его мир, столетиями создавала на Чукотке нового русского человека. Нам не узнать теперь, насколько удачным было это творение: смуглый, скуластый русский с раскосыми глазами монгола. Наверное, подобного обличья были первые русские скифы-кочевники, что шли из Сирии и Палестины, минуя Кавказские отроги, а вместе с ними попадали в Гиперборею «сендушный» хозяин и водяная хозяйка, суседущко, чудинко, пужалка, еретики и шулюканы. Только на Мезени они уже назывались доможирко с доможирихой, баенник, дворовый хозяин, в лесу – леший с лешачихой, в море гигантский рак с клешнею, на островах – иродовы дочки-цинготницы, на таёжных озерах – шулюканы…

Но таёжный хозяин на Мезени и на Колыме – медведко, которого кличут дедушкой, стариком, барином, батькой: он всё слышит, всё чует, только что не разговаривает, но людские речи понимает. Медведко сильнее «сендушного», потому что русские-скифы помнят те запредельные времена, когда медведь – лесной хозяин, был богом не только в таёжных суземках, но и на небесах; и вся лешева рать не шла ни в какое сравнение с Михайлой Ивановичем Топтыгиным, ещё в те времена, когда медведь был небесным отцом, а корова – матушкой бога…

«Сендушного», как и простого человека, при большом желании можно облукавить, обвести вокруг пальца, что-то посулить и не исполнить. «Сендушный» живет среди людей, носит такую же одежду, даже видом своим походит на православного; он рослый, высокий, как елина в лесу, сухой на тело, рукастый. У него есть жена, сын и старуха-няня: только застегивает одежду на левую сторону, на женский лад, ездит в нарте, запряженной волками, песцами, лисицами, – это леший из русских сказок, и как бы ни был он удал, силен и ухватист, но с медведем ему вровню не стоять, владычного лесного архирея не заломать, он управитель всего лешачьего мира, властитель и судия. Медведь видом своим от рождения, как человек, а медведица – как деревенская тельная баба…

У нас в Мезени ночевка зимою на охоте у костра-нодьи называлась ночевкой «на сендухе», когда гнал промысловик лося или куницу и не успевал добежать до стана в другом конце путика, как застигала ночь, и уже в сумерках валил мужик сухостоину, заряжал на всю ночь костер-нодью, нарубал елового лапника, выстилал постелю, и старался хотя бы подремать часок, чтобы с утра преследовать подранка. Конечно, ночевка «на сендухе» была крайне тяжела и отзывалась на здоровье охотника. Старались дойти на лыжах – кундах, подбитых камусом – шкурой, снятой с ног лося, до темени ко второй зимовушке, что в конце путика, и больше не повторять подобных промашек, ибо одна такая ночь на снегу в мороз могла лишить лесовика здоровья до конца дней… И когда охотник задремывает, скорчившись корчужкой, подбираясь к самому жару, рискуя сгореть, спалить легкую одежонку и валенки-пришивные голяшки; ибо когда гонят на кундах зверя, то скидывают с плеч всё, ибо днем-то на бегу жарко и пальтюха на вате сбивает ход, охотник обливается потом, не теряя надежды настигнуть зверя, ошкерить его, и нажарить, вернувшись в избенку, лосиной или оленьей печенки; а до зимовья-то, братцы, три десятка вёрст, а коли достанешь лося, надо брести в ближайшую деревню да просить лошадь, чтобы «леший» промысел вывезти домой. Трудно представить, сколько здоровья требует неудачная охота, когда подранок ушел, собаки устали, искровянили лапы о наст, не взяли зверя, не остановили, сбились со следа, а ты в угаре бежишь и бежишь из последних надежд, в азарте подстегивая себя. А тут бац – и темень вдруг, и мороз раскалился под тридцать, глухое раменье, ни зги не видать, о ближайшую лесину лоб расшибешь; трудный этот нажиток – зверовой и пушной промысел. Он требует особого, с детства зараженного на охоту выносливого, закаленного человека, для кого весь смысл жизни в погоне за зверем, для кого семья впридачу, на втором плане, и дети не гнетут, не виснут на плечах, а растут не в тягость, а как бы сами по себе.

Настоящие промысловики в тайге ни дьявола не боятся, ни лохматого черта. В каждой деревне на Руси свои лешие и кикиморы изнасажены, их не пашут и не сеют, они сами родятся, и не только тешат народ своим присутствием в мире, но и вносят в затрапезный церковный быт, в саму православную веру особую живинку, которой так чураются попы, полагая её за поганое язычество; с ними даже как-то веселее. Если бы промышленник-груманланин в Поморье боялся всякой чертовщинки, то его и силком не затянуть бы в тайболу; охотник заходит в суземки, на болотины, в чернолесье и рады, как в свой дом, и влажный туман от ельников волнами напускается ему в лицо, дышит как живой: проступают из него девки-полудницы и девки-русальницы, и баенники, и овинники, и ведьмаки, и колдуньи, и старухи-шепчушки, беззубые, с проваленным ртом и ржавым от старости лицом. Молодые бабы – те пугаются подобной встречи, видно, берегут рожалку, чтобы случаем дикий лешак не оприкосил, не испортил плодильню, вот и жмут душу в кулак, каждый случай сохраняют в памяти, чтобы, состарясь, сказывать байки своим внукам, возбуждая в детской душе счастливый ужас.

В Русском Устье тоже есть свои «пужалки» и «чудинки», они живут обычно в пустых «урасах», в покинутых на зиму рыбацких станах, откуда ещё не выветрился человечий дух. В святочные дни народ особенно боится «шулюканов» – водяных демонов, которые вылезают из иордана, одетые в расшитую меховую одежду. «Шулюканы на Индигирке это враженки, а не настоящие враги, – рассказывал дядя Гриня из досюльных жителей Русского Жило. – Два года тому назад у нас на реке шулюканы одну девку утопили, заманили в прорубь и утопили…» «Шулюканы» разводят на дне реки скот и в канун Нового Года выходят из воды.

Шиликуны, шуликаны, шулюканы – черти, навадники, водяные, окрутники, святочные ряженые, водяные демоны. Они перебрались с Печоры и Мезени (с Поморья) вместе с промышленниками-казаками лукоморья в Сибирь и ужились в Русском Устье. Эти «окрутники», по мнению русских насельников Понизовья, – та нечистая сила, что живет неотлучно и неразрывно в крестьянском мире и сопровождает помора от рождения до кончины и на матером берегу, но особенно в Белом море и Ледяном океане, оживляя мировые пучины и тем забирая над моряками верх. «Шулюканы» невольно придают постной будничной жизни не только «страшилок», но и жгучего интереса и поэтического очарования, и, хотя поселяне Русского Устья перестали ходить в океан, плохо зная угрюмые архипелаги, торчащие на горизонте, перебрались плавать на протоки Индигирки и озера, но рыбный промысел стал основным занятием старожильца, а «шулюканы» переселились на «сендуху» и стали служить матушке Стихее.

Ведь Мезень была не только миром морской и океанской пашенки, но и уделом бесконечных тундр, которые начинались прямо под окнами нашей избы.

Мы в детстве как-то не приняли в нашу память из уст стариков и бабеней невидимых шишиг и леших, навадников и чертей – своеносых и сутырливых хозяев «сендухи», не брали их всерьёз, ибо тогда сами были непослушными детьми «матери-сендухи», и святочные ряженые каждый год вершили древнее зрелище с плясками, харями, приговорками, переодеваниями в козлищ, медведей при свете свечного огарыша, лучины иль керосиновой коптилки, но уже смутно помнится этот зимний сумрак в деревенской избе под низким потолком, нависающим над головою, огромной русской печью в половину избы, полатями, скрипучими дверями, обложенными от сквозняков понизу меховыми скрутками и соломенными хомутами. Вздрагивает изба от морозной пальбы, переваливается с боку на бок от хмельной топотухи, девичьего визга и счастливого смеха десятка парней и девок, хохот и гогот, святочные куражливые выкрики, льется брага под «виноградье красно-зеленое», тут же у стола вьются малые прошаки, собирая житние калачи и «картовные» шаньги в берестяные зобеньки, выпрашивают праздничную хлебенную милость; кому-то порою перепадает пятак, иль гривенник, – каждая праздничная мелочь придает шутейной игре особое сказочное, дремучее очарование, отчего сами собою отвисают губы, и рот не может захлопнуться от удивления. А где тут Господь наш, куда схоронился от нашего восторженного взгляда, куда подевался его остерег и праведные наставления? – да Он тут, русский Христос, возле рукомойника в углу за ситцевой занавеской, греет руки, прижав ладони к горячему огромному глиняному пузу печи…

Мы, дети войны, сироты, кочующие из беды в несчастье, не знали тогда спасительного Христа, не видели игривых святочных «шиликунов», завлекающих православный народишко в свои водяные владения… Весь мир ещё под белым саваном, и святочная земля живёт в ожидании родин и звонких вешних ручьёв.

Этот тайный мир, несмотря на всю религиозность поморской души, был чрезвычайно привлекателен своей поэтической нотой и таинственным невидимым соседом, с кем уже много столетий разлучилась церковь, принимая мир незримый за глупое суеверие, не видя в нем никакой прелести и душевной поэзии. Хотя русский Бог Исус был скитальцем, много побродил по жарким землям среди чужих народов, любил поговорит «за жизнь», посмеяться и побалагурить, испить бутылочку-другую крестьянского винца, закусить рыбкою, какая приведется, значит, был своим среди рыбаков, а иначе не сумел бы пылкими речами перетянуть людские потоки от фарисеев и лжецов на свою праведную сторону. А проповедники церкви, незаметно усохнув сердцем, утратив доверчивое обхождение с прихожанином, незаметно превратились в сухих резонеров, утратили мистику – главное содержание и очарование православной церкви. А без неё (мистики) весь людской океан тускнеет, скукоживается, мельчает и сходит на нет, ибо непознаваемое содержание веры хорошо уживается с непонятным домом нашей души, и тогда и вера, и душа, как жилище Бога, становятся необходимы.

«Шулюкана» в руки не визьмешь, как обычную вещь, к стенке не приставишь, не приголубишь сердцем эту «языческую излишнюю скользкую тварь» (как уверяет церковь), но ведь и без этого «шулюканчика», без этого доможирчика с его бабой доможирихой православный человек вдруг умаляется до пошлой африканской обезьянки, становится бесцветной и беспесенной вся плотская природная жизнь, когда человек вроде бы только для того и появляется на свет, чтобы горбатить до последних дней и работать себе на еду. Это всемирное чавканье «протестантов-троглодитов, детей процента и выгоды» заглушило сладость бесценной поэтической души, лунное сияние и пение соловья.

Если в Мезени весь фантастический полусказочный мир домовых и баенников, русалок и прочей нечистой силы спрятался в дальние суземки, куда обычному православному не стало ходу, некоторые «нечистые» подались по городам вслед за хозяевами и прилично прижились в распутном обжорном мире, скрашивая тоску прозябания, где всякая природная жизнь разменена на праздные пустяки; для пустоговорения о заботах понадобились не служители Христа, а «не наши». Гнали-гнали от притвора церкви «вражинок» и вдруг обнаружилось, что все эти луканьки и пугачки, уже давно живут приживальщиками – дармоедами возле под куполами церкви, а в городах оказалось превеликое множество уютных кормных червилищ.

Почуяв в себе нужду, нечистая сила скоро перекочевала в тоскующие души горожан и стала править свой бал в союзе с ростовщиками и голубым экраном, откуда денно и нощно льются нескончаемым потоком помои на русских людей: и весь этот безобразный сатанинский глум и «барабанный гром о проценте и выгоде» – этой гнусной подворотне души – садистски корежит русского человека до глухой тоски и уныния, чего и добиваются процентщики.

Были ли мезенцы в устье Индигирки «робинзонами», людьми, угодившими по воле рока в беду? И да и нет… Казачий отряд в 20–30 мужиков, поклонив «иноземцев» под царя, потеряв в стычках часть служивых, возвращался на Лену готовиться к новому походу, но кто-то по всяким обстоятельствам оставался в зимовье, вбивал чеснок – глухую стену с воротами, садился в оборону, под запоры и заворы; но с годами жизнь заставляла врастать в незнакомый быт, заводить соседство, невольно перенимать нравы и обычаи, а к концу службы окончательно переходить из полукочевого военного устава на оседлый распорядок, когда пригождалась каждая житейская мелочь раскосого соседа, живущего на отшибе. Со временем исчезала подозрительность, сердечная жесткость, отмякала поморская душа, привыкшая за годы бродяжничества в каждом лесовом жителе видеть себе врага и должника государю. Помор-казак был исполнителем высшей воли и за свою службу получал денежный оклад два-три рубля в год и хлебное жалованье (муку и соль). В новом прозябании служилый как бы вступал в какой-то незнакомый уклад, становился сам себе начальником, головою, старшинкой, атаманом, отдавал сам себе указания и сам же исполнял их – значит, получал ту самую волю, которую искали его предки, уходя на поиски сказочного Беловодья. И вот потихоньку растворялись ворота заимки, новый поселенец отыскивал в юкагирах и якутах близкого по нраву, легкого соседа, заводил с ним приятельство, раскуривали трубочку, если не был поселенец старовером, испивали по корчику вина иль браги, и, отыскивая верные слова, заключали мир, призабывая вражду, уже не испытывая ненависти. А хороший сосед, как говорит русская поговорка, ближе отца-матери. Притерлись, притерпелись, обменялись кровью, некоторые сменили цвет кожи и разрез глаз, лишь оставили при себе, как приданое, Бога, старинную русскую речь, ту старинную «говорю» русского скифа, с которой кочевник перебрался к Ледяному океану из жарких степей Причерноморья и Русской Равнины, сменившись натурой, обликом и душою, пересев с коня на морской коч. Пожив в Арктиде лет пятьсот, отправился русский скиталец по Лукоморью, где стояли в небо дубовые и кедровые боры, на восток. По их невидимым, заплывшим со временем следам и двигались медленной ступью военные отряды казаков Поморья с Мезени, Пинеги, Онеги, Вычегды, Выга и Печоры, унося в груди заветы Аввакума.

Если русские имели рабочую одежду и домашний прикид, то эвенки, юкагиры, эвены и якуты носили постоянный распашной кафтан из «оленной» выделанной шкуры с завязками на груди и кожаные штаны и сутками не снимали их и в день, и в ночь, в походе и в чуме, ибо к этому приучила суровая таёжная жизнь и тесный быт, когда вся, порою многочисленная, семья ютилась около огнища, с трудом вытапливая крохотное нутро чума или яранги, юрты, – кроме тех походных дней, когда юкагиры и самодины проводили на «нартишках», в бесконечном кочевье по тундре вместе с семьею и нажитым скудным добром, вслед за оленьим стадом, охраняя его от волков, чтобы иметь пропитание (а значит, и жизнь). Если у русского промышленника главной едою была рыба, то у самодина и эвенка мясо оленя, тюленя и моржа. И юкола из чира и нельмы, которую ловили в запас, вялили и морозили для «скотины» и себя. Из мезенских промышленников редко кто мог прожевать даже ничтожную волоть дурно пахнущего ворванью тюленя, а сало моржа шло на светильни, в долгую зимнюю ночь угарно коптившие с утра до отбоя, и на смазку кожаных ловецких бахил (сапог). Но в понизовьях вместе с жилищем быт заставил изменить и вкусы, обряды, а смуглая скуластая алтайка с годами переменила и облик русского ингидирщика.

Ижемский казак из Мезенской волости Федор Чикачев, основатель зимовья Русское Жило, сохранил поморский тип печерской и мезенской промысловой верхней одежды (совик, малицу и маличную рубаху), спасающей от стужи. Одежду старожилы шили из оленьих и песцовых шкур, из тканей и портищ, закупленных в Усть-Яне, Нижнеколымске, Походске и Зашиверске. Отделывали опушья и подклад, вороты и оборы праздничных шуб и шубеек песцовыми, лисьими, бобровыми, собольими мехами, а нитки делали из оленьих жил…

Но обувь пришлось решительно сменить на более легкую; ведь за собачьей упряжкой в долгих мезенских катанках (пришивные голяшки до рассох) далеко не убежишь на «сендухе» и на полоз нарточки не прискочишь, потому долгие «тобоки» из шкуры морского зайца, что таскали на ногах мезенские промышленники, сменили «плеки» и «шеткари», заимствованные у чукчей, шитые оленьими жилами костяной иглою из оленьего камуса. А весной и летом в озерном промысле бахилы, пропитанные ворванью, заменили юкагирские бродни – легкие мягкие сапоги из дымленой ровдуги (оленьей кожи), подвязанные, как и бахилы, под лодыжкой и у щиколотки, кожаными ремнями.

«Иноземцы» по океану не приучились плавать, не строили карбасов, кочей и лодий, шняк и раньшин, рыбача на вертких душегубках-ветках в пять досок, с которых ставили сети по заводям озер, а с неводами плавали на карбасах по речным плесам женщины (как и на Зимнем берегу), спускаясь к порогам и шестясь обратно: добывали неводом и сетками муксуна, нельму, чира, тайменя, осетра – рыбу жирную, «сладкую» в строганине, греющую кровь. Рыбы водилось много, хватало на всех, и за уловистые места, за «тони и становья» на берегах, за охотничьи путики в тайге, дрязги и схваток до крови и убийства до смерти случались всё реже. Былое жестокое немирие постепенно сошло на нет. И русские из прибылых поморских казаков с годами привыкли к обильной рыбе, отступились от Ледяного океана, уже редко плавали в голомень, но ходили вдоль берега до Яны и Лены, (хотя путь и не близкий, рисковый, в несколько тысяч верст, но кормщикам-груманланам с кочей и лодий хорошо памятный до каждого сулоя, баклыша и отмелка… Но когда ушли из жизни бывалые мезенские мореходы, их потомки превратились в оседлых зашиверских мещан; перестали шить кочи, морские карбаса и лодьи даже по анадырским зимовьям, и былое «топорное» рукоделье, которым славились мезенские бродники-староверы, постепенно сошло на нет. И многие старожильцы постепенно с годами снялись к Иркутску, Хабаровску, перешли обратно на Лену, Обь и Енисей, где пустовала жирная землица и можно было вернуться к пашенке…

Каждый земной удел, где поселяется человек, почитая и принимая его за родное гнездо, требует своего платья, своей еды и своего занятия. По этому случаю на корневой Руси, бывало, ходило в народе присловье: «Со своим самоваром в Тулу не ездят». А в досюльные времена на Мезени была приговорка святых келейщиков: «Да не едим чужой ествы, да не носим чужого платья».

Старообрядцы твердо блюли это вековечное правило, хотя если вглядеться в его глубину, то действительно найдешь Божий остерег; человек создан по образу Христа, но живет в природе, добывая хлеб насущный «со своих ногтей», как её дитя, то в ней для своего ребенка матушка-природа взрастила и приготовила всё своё, вековечное, только не соблазняйся, не зарься на чужое, не вороти в презрении рыло от близкого и родного – и сохранишь тело в здравии, а душу свою в чистоте и убежишь от скверны чужого духа.

Потому что-то из бытовой обрядни и жизни в природе, отличной от зимовок в Ледовитом Океане, русские «понизовщики» с годами невольно переняли для себя от «иноземцев», не изменяя русскому миру; что-то дополнили под поморский лад, стороны, дали свои имена, освятили Собачью реку родными преданиями и приметами, сыновьи приникли к ней, храня в душе и памяти досюльное житьё-бытье, новое знание связывая с покровительством Исуса и за столетия скрытничества, не отказываясь от русского Христа, невольно создали не секту, не толк и не согласие потаковников и дырников, а вернули из небытия, вытянули из нетей, как занорившегося песца, уже забытое, но записанное на небесах правоверие, опираясь на живую, вечно родящую мать-природу (Стихею). Русские походники, заселившись на Индигирке, долго не слыхали о кровавой розне на Москве в православной церкви, о погибельной смуте, затеянной вокруг Спасителя разрушителями русского племени, о жутких страстях, что принесли в Россию черные «враны» – коварные протестанты, папежники, «дети золотой куклы».

Так в излуках порожистых рек на огромном суровом пространстве установилось вместе с отставными казаками, «гулящими» и походниками русское правоверие, напоминающее былое христианство первых веков. Юкагиры смещались к православию, принимая крещение, а русские поморы возрождали истовое поклонение живой Природе с её поэтическими голосами и той этикой и мистикой, что легла в саму сердцевину учения Христа, о неиссякаемой глубине «Стихеи» с её пужалками и страшилками, с теми водяными «шулюканами», которых вроде бы оставили на Мезени, Пинеге и Печоре, а они вдруг оказались на Колыме, прибыли на Восток в заплечной торбе мезенских походников – русских скифов… Хорошо, что царские и церковные власти сидели далеко и не могли кнутом и огнем достать этих бродников-смутьянов из «языческого темного мира».

Алексей Чикачев, уроженец Русского Устья, литератор и этнограф, записал байку-быль о «Сендухе»:

«Было это ещё до войны. Повез дядя Проня нашу учительницу на зимние каникулы в Чокурдах. Отъехали из Русского Устья рано утром. Вдруг, брат, временная пурга и упала, за метелью переднюю собаку не видно. Сразу заблудилися. Чево делать? Собаки противным ветром не пойдут, да и деревню не найти, можно в море уехать. Хорошо, палаточка була. Учительницу-ту положил на нарту, в одеяло завернул и палаткой накрыл. А самому места на нарте нет. Сам-от сядет на снег, голову-ту под палатку просунет, положит учительнице на колени, полчаса подремлет, встанет, отряхнется от снега и начинает ходить вокруг нарты. Потом опять подремлет.

Учительница та сказывала, что сначала старик молился. “И-и, Исус Христос! И-и, Матушка-Сендуха, не дай погибнуть православным христианам”.

Потом стал петь то ли песни, то ли былины. Сутки прошли, пурга не перестаёт. Тогда он решил испытать последнее средство.

– Чево, мама, станем делать? – обратился он к учительнице. – Винно придется раздеться.

– Ты что, дядя Проня? – испугалась учительница. – Зачем раздеваться?

– У нас такое поверье есть, если человек в хорошую погоду родился, и когда он совсем голым на улице покажется, пурга сразу подтихает. Только ты, мама, мою лопотинку держи, а то ветром унесет. (в Русском Устье принято такое ласковое обращение к детям и к девушкам. Мальчика кличут «тятя», а девочку и девушку – «мама».)

Старик быстро разделся, сунул одежду (лопоть) юной учительнице под палатку и, несмотря на сильный мороз, принялся кружить вокруг нарты и кричать в небо: “Будь ясно! Будь тихо! Будь такая погода, в какую я родился!”

Прошло ещё полдня. Пурга действительно стихла. Смотрят, в полверсте от них прямо по их пути Толстинская заимка. Маленько не доехали. Дядя Проня радовался, как ребенок.

– Матушка Стихея услышала нас. Нашто она даст нам погибнуть? Мама, домой доедем-да, надо огонёчек покормить, Миколаю Чудотворцу свечечку поставить…»

Русское Устье – это не одна большая деревня, печище, село, заимка, зимовье или острожек за «чесноком» из плавника, с православным храмом и ясачной избою, а беспорядочная россыпь (двадцать девять) домишек, хуторов, заимок и зимовьюшек, келий и пустынек, тех самых староверческих скрытен, ставленных русскими поморцами по своей воле и натуре, где поглянулась матушка Сендуха уму и сердцу сибирского скитальца: скрытчивый травяной наволочек о край озера, отвилок речушки на рыбные угодья, шарок, или пустыннный заливчик и прозрачная студеная виска, впадающая в Индигирку у гранитной мрачной стены, где осенями вьет круги икряная белорыбица, зашедшая с моря на свою вековечную плодильню.

Неизвестно, когда возникло Русское Жило в низовьях Индигирки, где Иван Ребров и Посник Иванов дали бой юкагирам, заложили ясачный острожек за «чесноком», но под натиском конфедератов оставили зимовьё и поднялись в верховья порожистой реки, а оттуда скинулись на Лену. Но в своих подробных записках колымскому воеводе Василию Пушкину о русских поселенцах в низовьях Собачьей реки они не упоминают. Хотя в эти годы в устье Колымы уже стоял Нижнеколымский острожек, затеянный Ребровым, но поставленный для сбора пушного ясака мезенским торговым промышленником, главным целовальником Колымы, будущим купцом первой гильдии Кириллом Коткиным.

Весь семнадцатый век стольники Пушкины служили воеводами в Мангазее, Тобольске, Нижнеколымском остроге и Якутске: в те годы, когда «груманлане» с Зимнего Берега Белого моря двинулись в Сибирь на кочах и пеши, одни по воде, другие через сузёмки, глухими немыми тропами, выстраивая путик на восток, и не от этих ли мезенских кочевников они наслушались мифов с ямальской земли, с того самого лукоморья, где прежде стояла Мать скифов – золотая старуха с ребенком на руках и росли дубовые боры, а на островах жили смуглые люди, бродили мамонты и саблезубые тигры.

Наверное, в силу каких-то крайних обстоятельств первым затеял свою избу, баню, лабаз и «вонный» амбар Федор Чикачёв где-то в конце пятидесятых годов семнадцатого века. В военную команду Федота Попова (холмогорца) и целовальника Семейки Дежнева (мезенца), вышедшую из устья Колымы в 1648 году, он не попал, и в отряд отчаянного атамана Михайлы Стадухина, ушедшего через перевал на Камчатку, тоже не угодил, и не уплыл с картографом Курбатом Афанасьевичем Ивановым (мезенцем) на реку Анадырю на смену Семейке Дежневу, и не ввязался в казачью сумятню в Якутске. Но если покопаться в архиве Якутска, то можно, наверное, сыскать его следы, ибо фамилия Чикачев встречается среди зашиверских мещан. Хотя дается она в разных источниках вольной писарской рукою под разным звучанием, как послышится ему: тогда вся Русь ходила под прозвищами живой природы. (Чикачевы, они же и Чукачевы, и Чюкачевы, и Чухачевы, Чехачевы). Те же Личутины в начале восемнадцатого века в архивных справках были Личютины, Лазаревичи и Назаровичи, Боюшковы и Тазуи, но носили они самые прозаические прозвища, как тогда было в заводе, и с ними проживали до кончины, а прозвища, «потиху тускнея», погружались в прошлое, в дремучую старину, создавая аромат минувшей истории.

Но казак из печорской Пижмы дал начало большому роду старожильцев-казаков сибирского Востока, а его дальний потомок ученый-этнограф Алексей Чикачев написал знаменитую книгу «Русские на Индигирке» о своем предке Федоре Алексеевиче Чикачеве и русских поморах в устье Собачьей реки. И тем вызволил из нетей забвения таинственную героическую страницу забытой русской истории…

Тогда, летом 1641 года, следом за Посником Ивановым (Губарем) пошел из Якутска отряд казаков из 16 человек во главе с десятником Дмитрием Зыряном (Ерило). Они спустились на кочах в низовья Индигирки и «поставили зимовье с косым острожком, из тундр вышед, в лесном месте, на Алазейском переходе против Каменного Носу на заречной стороне. Зимовье называлось Олюбинским. Князьцы братья Морея и Буруяга согласились добровольно платить ясак и даже попросили Дмитрия Зыряна защитить от Шоромбойских и Енгинских юкагиров».

От них Зырян узнал, что «отсюда по Индигирской реке всплыв на море правою протокой, а морем бежать парусом от устья до Алазейской реки небольшое днище, а на той реке живут и кочуют многие юкагирские люди».

Летом 1642 года Дмитрий Зырян и Фёдор Чикичев с отрядом в 15 человек в сопровождении юкагира Ченчюги на коче пустились в плавание, открыли реку Алазею и поставили зимовье. Стали обзаводиться семьями. Уже через год оброк уплатили 142 жителя: устюжане, вятичи, усольцы, холмогорцы и чердынцы. В конце девятнадцатого века в устье Лены стояли четыре русских погоста, в низовье Индигирки – 29, а на Колыме – 20 поселений. К семнадцатом году в понизовьях Колымы заселилось около двух тысяч русских.

Но за четыреста лет «сендухи» восточные земли так и не наполнились православным народом, – оспа не давала житья. Постоянная стужа изъедала суставы, женщин убивала «икота» и утробная грызь, пересады (грыжи), простуда и цинга съедали старожильцев. Их даже не успевали хоронить, не доставало сил. В местечке Лобазно на старом кладбище сохранилась большая дровяная кладь, и, как вспоминают старики, сюда (если верить легендам) свозили покойников и, не закапывая, закладывали дровами. (но заготовить в низовьях Индигирки столько дров, пожалуй будет труднее, чем выдолбить ямку).

Когда морозы нудят полгода до сорока, выжимая из плоти всё живое, и так мечтается о тепле и солнышке, а утробу печи надо кормить ежедень, а лесишко дровяной по Индигирке вверх за сотни верст, и каждое брёвнышко для сруба на вес золота и вокруг дров надо колготиться во всё лето, ибо не запас топлива – зимой пой заупокойную… Весь народ понизовья пробавлялся плавником, и если были в Русском Устье дрязги и кулачные бои, то лишь из-за плавника на устье Индигирки, где каждая сажень берега была поделена меж жильцами и новому человеку на «сендухе» было трудно обогреться.

…А что переменилось на Мезени? Минуло четыреста лет и ничего не поменялось коренным образом в быте Мезени, но только полностью рухнула природная жизнь, тугую вязку натянула власть на холку поморян, загнав их в новую неволю. Всё та же бесконечная битва за дрова и за «едишку»; только по воле равнодушного государства она нынче более зло и неистово обдирает с живых шкуру и гонит с родных мест. Ибо новые захребетники и процентщики более немилостивы и гнусны, чем прежние кулаки, совсем лишили природной жизни, запрещают не только пользоваться лесом, рубить дрова, валить деревья на строительство дома, но под страхом тюрьмы не дозволяют даже подбирать валёжник, сухостой и порубочные остатки, чтобы несчастные старики от стужи скорее сбежали бы на тот свет. «Золотая кукла» ростовщика, увы, победила православную душу, затмив сострадание и назидания Христа, заменив их буквой равнодушного закона… Запретили ловить рыбу, ходить в море, что для русского помора страшнее батогов.

…Первые насельщики, что пришли с Ребровым, Посником Ивановым и Курбатом Ивановым, поначалу, укореняясь, ставили русские избы, вспоминая быт предков-поморов с Ледяного океана: но рубили из плавника, выброшенного рекою на отмелые берега и заплески возле моря Лаптевых. Но кровля не двускатная, как на северах, без нащельников, и обычной головы коня-солнца на охлупне крыши, без лосиных рогов, плоским накатом из тех же ободранных волною бревешек, засыпанных песком и глиною, с двумя крохотными оконцами, затянутыми налимьей кожей на лето и толстыми льдинами в зиму, с которых надо постоянно убирать накипь, чтобы впустить в избу с воли хоть полоску света… Изба без горницы и светлицы, без сеней и без взвоза, по которому заезжал на просторную поветь с подволоками воз с сеном, без коровника и конюшни, скотиньего двора, куда хозяин сбрасывал домашним животинкам душистые корма, без подизбицы и подполицы, куда складывался съестной припас, без погреба с тресковым и сельдяным уловом, набитого льдом…

Правда, лошади понизовцев обходились без конюшни, даже в зимнее время в лютые холода вольно паслись на сендухе, выбивая копытами куски тундряной моховины, обходились тем, что давала Арктида…

Когда в Мезенской волости, откуда и пришли походники с Посником и Зыряном, ставилась изба, то была она «подобием, прообразом морского коча», в два жила, куда вмещался весь крестьянский род с сыновьями, дочерьми, невестками и снохами, и судно могло плыть годами, особо не нуждаясь в государственных заботах и в деревенской «помочи», если был жив рукодельный хозяин-наживщик, соработник Ледяному океану и совсельник деревенскому миру, груманланин, который всё мог сообразить сам, и ничто не выпадало из его рук; ибо хозяйство своё добрый крестьянин вел из той вековой думы предков; стоит дворище как бы на пустынном острове (коче посреди большой воды), напоминающем утлую лодчонку, плывущую одиноко по Ледяному океану в неведомое, навстречу штормам. Но от незавидной крестьянской «посудины» зависела тогда судьба племени и всего Русского государства.

И когда помор пускался на Грумант или Матку, на Обь или Енисей, то выстраивал заранее грядущую зимовку, чтобы ничего не упустить, и всё бы в артели у покрутчиков было припасено: собирались загодя, ещё на деревне в тёплой избе, сойдясь командою, решая все насущные вопросы на берегу, ибо в океане и на стану ничего уже не ухватишь. С таким же розмыслом, проверенным стариками-помытчиками и поморским уставом, руководил кормщик, «поднимал» команду на звериные ловы, где в любую минуту могла подхватить покрутчика и матроса из судовой команды цинга, простуда, грызь и тоска или скорая смерть.

Здесь же наймиты из казачьего отряда были в основном из покрутчиков, из той самой кочевой, «гулящей» молодяжки, что шлялась по деревням в поисках работы, и вот воеводские ярыжки набрали из деревенской вольницы пятьсот парней с Печоры, Мезени, Пинеги и Двины в государево казачье войско и увезли в Тобольск, а оттуда на Енисей, в Новую Мангазею и далее на Хатангу, Анабару и на Лену, глухой тайболой по волокам и переправами через множество притоков… Весь набор был одного почти возраста, под тридцать лет. Многие ходили на Грумант и Матку, плавали с купеческим товаром на Ямал, перевозили на Обь железо, снасти, муку и соль. Народ ушлый, яровой и рьяный. Палец в рот не клади – откусят: такие и нужны были в Сибирях, весело идущие на риск и бои с «иноземцами», что разбрелись по тайге, гольцам и тундрам, готовые навсегда присвоить пустынные земли себе. А дерзкие выходцы с Поморья, поклявшись государю в верной службе за крестным целованием, не боялись сложить голову в походах за ясаком, лишь бы царь платил служилому всё, что полагается по уговору: пять рублей годового жалованья и четыре чети муки и две чети соли на семью, если есть жена и детишки…

Из корявого замыленного морскими волнами плавника, выброшенного штормами на скалистый берег, приглядистую избу невозможно срубить топоришком: каким бы рукодельным плотником ты ни был; все равно получится избенка, зимовейка, хижа в два окна, полуземлянка-засыпуха, напоминающая звериную нору, каких в короткое время по Сибирям работящие поморцы наставили десятки тысяч, и двенадцать поколений истинно русских старожильцев поднялись в подобных заимках, а выросши, ушли в большой мир (на Матёру), чтобы обновить кровь столичного самодовольного и наглого торгаша, ростовщика и мздоимца, скоро отбившихся от истинной православной веры и сбежавших в «ересь жидовствующих».

Вот их-то отпрыски и гуляют нынче по России, с шоколадными пузырями на масленых губах, ограбив мирный трудовой народ и тоскуя по развратному Западу, откуда и заявились на Русь.

Поморскую избу на Колымской «сендухе» не поставить, как ни крутись из последних сил, а если и срубишь приличное жило с горницей и подизбицей, то не протопить его. Русская печь обжорная на дрова, сбита из глины в половину избы, для стряпни очень хороша, настоящая кормилица огромной семьи, и есть где «косьё» прокалить на лежанке, но тепла от неё в большом бревенчатом доме с гулькин нос, тем более в сорокаградусную стужу с ветром хиусом с моря Лаптевых или «падерой» с северо-востока, как ни обкладывай стены земляными завалинками. Ведь с дровами, увы, так туго в «понизовье», вот и пришлось перенять от чукчей и юкагиров убогий кочевой прислон из корявого топляка, поставленного шатром, с наклоном, и обложенного дерном, наподобие «урасы» – рыбацкой избушки, где помор– груманланин и коротал всё лето, добывая сетями «едишку» на жизнь семье и корм «скотине» (собакам).

Потому и жили русскоустьинцы в больших бревенчатых баракам с плоской кровлей, обложенной дерном, и когда в зиму заносило посёлок сплошь, то из снежной ребристой равнины выглядывали наружу лишь печные трубы с окнами, крытыми льдом. В шестидесятых годах русского предания оставались лишь две избы, – медпункт и магазин. Шло изнурительное сражение с холодом, с цингою, с надсадою, с черевной грызью у мужиков, с икотой у женщин; но главная битва, что шла без перерыва восемь месяцев, с ненасытной железной печкой, которую, казалось, невозможно было накормить.

Печи клепали из бочек от горючки, – первые дары с русского материка, прилетевшие на самолёте. До той поры дома отапливались камельком, стоящим посреди сумрачной избенки; тепло быстро уносило в продух и в дыру на потолке, и чтобы не «захалеть» от угара, хозяйки не один раз выскакивали на мороз или в метель, чтобы «наколупать» топором дровишек на истопку и подживить огонь; колоть дрова умели в Устье все, старухи и дети с малых лет; мужиков-то в хозяйстве не было, они все кочевали на «сендухе», добывая песца, но в «урасах», крохотных зимовейках из плавника, согреться было ещё труднее.

Комната (изба) была одна, иногда с выгородкой, где на Мезени была горница и порою жили гости или дочь на выданье. Малышей, как собачек, привязывали длинной веревкой к грядке кроватки, чтобы ребенок, играя, не обжегся о раскаленную печь, гудящую в углу хижины. Так было заведено исстари. Мужики, вспоминая обычай, шутили: «Все мы на веревке выросли». Это убогое житье семьи почти не отличалось от зимованья мужей-охотников, сидящих на путике в «урасе», пережидающих пургу.

Конечно, дом на Мезени с русской печью на пол-избы, с полатями, куда на ночь могли завалиться старый дед с дюжиной внуков, выгодно отличался от мрачной изобки на Индигирке. И, наверное, первые поселенцы из ватаги мезенца Посника Иванова не раз вспоминали житьё-бытье у себя на родине на Зимнем Берегу, и дом виделся, как хоромы. Но зато здесь, на Индигирке, витала воля, куда ни брось взгляд, и правила миром Мать Стихея. И может, этот угрюмый быт и приучил вспоминать диковинное предание из прошлого, ворошить странное мечтание, чтобы укоренить на сердце новую родину.

Якобы предки, приплывшие из Новгорода, были дворянских фамилий.

«Дед мой был дворянином и осталась грамота, писанная золотыми буквами, да мальчишка её изорвал, как стали подати собирать, в мещане записали. А сначала-то вовсе ничего не платили. Узнали про них в России, царь и собрал комиссаров подати собирать. Куда могли деваться преследуемые опричниками гонимые люди? На Север! Кто мог снарядить крупную экспедицию из 14 кочей? Только богатые люди-бояре со своими людьми. Ведь в хороший коч помещалось 25–30 человек. Долго, много лет плавали они по океану, пока-то наткнулись на реку Индигирку и стали здесь жить.

…Вот бродили по тайге в поисках ясака от Печоры до Анадыри в стуже и нуже, превозмогая лишения, которые мало кто в Европах представляет, ибо особого закала был русский скиф; и вот после всех скитаний заимел мой земляк тесную, закопченную «урасу» на краю света, острый нож, мороженую нельму, муксуна, или чира, чтобы, настрогав тонкими лепестками мороженой рыбы, согреть черева и обнадежиться на долгий путик в сотню верст по западням (песцовым ловушкам). Тут вдруг займется поносуха, разом померкнет сендуха, затмится в «бухтарме» весь белый свет; христовенький, скорее зарывайся, как горносталька, в спасительную нору, выставив наружу лыжу-кунду, или дорожный посох, и жди в этой могиле, когда закончится над твоей головою завируха, и сатана приотпустит с твоей шеи погибельную вьюжную удавку.

…Гудит, стонет шальной ветер-полуночник, выстуживая последние остатки тепла, ползут застругами снежные змеи, погребая охотника-груманланина: ну и где тут, милые мои, в эти последние минуты Исус Христос, твой русский Бог? Поёт заупокойную или берет прощальную исповедь, покрывая несчастного, как холщевым саваном, искусительными словами? Или сбежал в свои небесные хоромины? Да нет же… Он присутствует молча возле тебя в этом «заморозном» склепе, без слов переживает твои последние минуты; и, засыпая блаженным сном, ты чуешь Его спасительное теплое дыхание, Его ободрительные чувства, позывающие не к смерти, но к жизни…

Иной охотник имел 150–200 “пастей”. Между ловушками расстояние с версту, по этой сендухе и жирует песец, чтобы сыскать едишки, пока-то ветер-полдник донесет вонючий запах привады, закопанной ещё по осени в яму на путике подкормки (оленьи потроха, вяленая ряпушка, гусиные черева, зельдятка (серая рыба-окунь, сорога и щука), изрядно подкисшие, и их густой дух разносится далеко по тундре. Ловушки просят большого ухода, ещё больше трудов – доставать рыбы (триста пудов) на приваду, на прокорм собачьей упряжке на зиму и семье на “едишку”. И вот заезжает русский понизовец на лошади, на собачьей упряжке или на лодке-ветке, чтобы поправить ночлеги и “пасти”, достать по озерам рыбы, обновит западни на всём длинном пути в двести верст, и всё лето, как пропащая скотина, горбатит на сендухе; поправляет ловушки, зимовья, ловит рыбу, бьет гусей и оленей, чтобы зимою взять песцов и продать перекупщику с Нижнеколымска или Зашиверска, где стоит одна лишь шатровая церковь на всё понизовье… Братец ты мой, да тут с ума рехнешься, если только представить переходы в двести вёрст по зимней тайболе в лютые морозы за минус сорок, когда каждая жилка и телесная волоть молит тепла, до того измерзлась сердешная, и нет от стужи спасения. А помору-охотнику это за обычай… Подобные походные муки за обычай…

Но, увы, почти не осталось свидетельств из семнадцатого века, и мы лишены исторического знания, и только из своих личных переживаний и можем нарисовать жизнь мезенца-груманланина, ушедшего в Сибирь. Писари померли, летописи погинули на подволоке съезжей избы, воспоминания канули в забвение, вместе с жильцами Русского Устья, а походные заметки, записанные от безграмотного казачьего десятника писарями и дьячками на берестяных свитках, пошли на растопку печей” (по воспоминаниям политссыльного Зензинова).

В те давние времена служивым воеводства, дьякам и подьячим, было не до архивов этой дикой земли, заполненной ужасами и пугачками; тут дай, Господи, брюшишко-то насытить ломтем ржанинки, взять «с иноземцев» ясак да собрать подати от крестьянина, забросившего землицу и уже готового бежать в глубины Руси в поисках рая. А бумаги мало годны на растопку сырых дров, вот их и стаскивали стрельцы в подклети и «вонные» амбары, по крышу занесенные снегами, где они и истлевали, унося с собою средневековые памяти. И только наезжие «немцы», с презрением относящиеся к быту русского походника-простака, пытающиеся заполучить навсегда богатые землицы от русских варваров, не считающие их за людей, рылись в ветхих стопах архивных бумаг, чтобы отыскать верные свидетельства немецкому убеждению, что Зауралье никогда не принадлежало русским, – но «это древняя земля угро-финнов», которую обманом и силой похитили злобные кочевники из ледяной Арктиды.

И вот минули века… Злоумышление, порочащее древнее русское племя, британы, немцы, шведы и финны растащили по всему Западу и пустили дурные сказки и ябеды, гнусные побасенки и притворные сочинения, – вначале даже растревожили кремлевских чужебесов: дескать, архивы Якутии и Чукотки, где упоминается Московское царство, могут навести, как худое свидетельство, на русские нравы и на саму православную церковь и потому надо срочно уничтожить архивы. Мол, не стоит совать «немцам» нос в чужое подворье. В понизовье стояла зима, палили лютые морозы, неизвестные московским комиссарам, «сендуху» завалило снегами, протоки и виски до дна сковало льдом. Но людей заставили пешнями долбить лёд и в майны погружать кипы архивных бумаг. Правда, вскоре власть опомнилась, что поступает преступно, и на Колыму пришла команда спасать затопленные архивы.

И снова устьинцы и колымчане вместе с ясачными принялись долбить пешнями лед, добывать ледяные глыбы смерзшихся документов и поднимать их на крышу земской избы, чтобы не погрызли мыши и собаки. Но коли поручение было исполнено, то воевода донёс в Сибирский приказ, и о судьбе документов Колымского понизовья скоро позабыли, а дождь и ветер вместе с летним солнцем окончательно погубили архив. С гибелью архива пропали достоверные памятки о характере и судьбе казаков-поморов, от Оби до Анадыри воевавших с ясачными, собиравших царям подать, добывавших на Новосибирских островах из промороженной земли десятки тысяч пудов «заморной кости». Это ворошили последнее кладбище карликовых мамонтов, которые измельчали, наверное, от недостатка кормов, когда кедровые боры за нехваткой пресной воды и тепла сошли на нет, а мхов и травы недоставало гигантам. И они превратились в «недопесков», но стадо их было, наверное, столь велико, что добыча «заморной кости» и бивней мамонтов ведется и поныне. Отправлялись охотники на поиски закоченевшего пятнадцать веков назад зверя в середине марта, когда льды уходили в океан. Путь до Новосибирских островов занимал тридцать «днищ» (триста вёрст). А осенью, когда торосился лёд и всползали несяки на берег Матёры, на собачьих упряжках с добычей возвращались домой в Устье.

Странный и чудный этот промысел – добывать мамонтов из гранитной земли, из пещер и ущелий, на горных лугах и в тундрах на «сендухе», вымаливая у Стихеи удачи в промысле рыбы, гуся и мамонтов, уснувших навсегда ещё пятнадцать веков назад. И вот понадобились человеку уснулые и окоченевшие, с потертой шкурою животины: отрубали топором бивни, выламывали зубы и ребра, а ссохшееся, закоченевшее мясо, наверное, отдавали на корм собакам и развозили по тундре по западням и кулемках на приваду песцам.

«Заморная кость» ходила у мастеров в большой цене, её везли через Кяхту в Китай, а через Москву – в Англию, где спесивые британцы, ограбив Индию и американских индейцев, прикопив в загашнике фунтов марок и луидоров, уже зарились на пространную Русь и примерялись к её богатствам, скупали мамонтовые клыки и зубы, чтобы художники резали из бивня женам, дочерям и любовницам банкиров забавные дорогие безделушки… А ростовщики и торговцы уже развозили русский промысел в жаркие царства-государства.

Странный был этот «рай», отысканный «гулящими» груманланами в устье Собачьей реки, без теснот и государевой налоги: это была воля, о которой особенно мечталось после смерти русского царя Иоанна Васильевича, когда порванная в клочья жадными боярами Русь вдруг зашаталась при нашествии ляхов, готовая рухнуть. Оказалось, что на сотни верст нет над тобою начальника, никто не допекает, не вздевает на выю тяжкое ярмо, не покушается на твою веру, дедовский обычай, устав жизни, не лезет в сундуки и амбары потрошить твою гобину, не вырывает изо рта последний кус хлеба, не гонит на каторгу и не подпихивает в костер. Это была иная жизнь, чем на Зимнем берегу, от которой пришлось отказаться – такой сладимой и желанной выстроила судьба «круглое катить, плоское тащить»; рвать от трудов жилы, пока не сорвется пуп; но ведь не хотелось её поменять на «сдобные пшеничные перепечи». Ибо царское войско, когда поверстались в казаки, оказывается, не терпело самоуправства и только ждало момента, когда при малом недовольстве ковали служилого в железа, тащили на бессрочную каторгу или плетью снимали с живого шкуренку, раскладывая на лавке. Подобное и случилось с дерзким, отчаянным помором Васькой Бугром, когда знаменитый на всё Понизовье служилый не стерпел обиды и накатал на Василия Головина ябеду, что тот не платит казакам жалованья, а забирает себе – и послал слезницу государю. Но челобитье перехватили в долгой дороге в восемь месяцев, вычитали жалобы на невыносимые тесноты и поборы, и Головин, не чинясь, собирался запороть бунтаря до смерти. Но Бугор был атаманист и смел, перетер казнь, а после бежал на Анадырь, введя в смуту три десятка казаков, пограбил оружейную избу, перевалил через Камень в острожек, где сидел тогда в ясачной избе за чесноком целовальник Семейко Дежнев. И это было тоже неукоснительным правилом воли; с глаз долой – из сердца вон, истает незаметно жесточь, и мир завладеет людьми, не изгнавшими из груди Христа, ибо на Понизовье каждый смелый, задористый служилый – золото, а особенно, если ты дерзкий и самонравный, кому чужая жизнь – копейка, а своя – грошик. Вот воевода и не пустился за варнаком, а простил мужика, снял с него вины. Помнил: злиться – себе дороже. Ведь живая копейка на вороту не виснет, сама из кармана поскочит.

Мы не знаем, почему Василий Бугор не укоренился в Устье, а зырянин Федор Чикачев приземлился; видимо, разные натуры; Чикачев пел старины и былины, а самовластник Бугор гонялся по таёжным прислонам, собирая у якутов ясак, мушкетом и саблей отбирал в суземках у охотников соболиный промысел.

По разным причинам сбивался народ в груд в Русское Жило. Любопытна судьба «досюльного» рода Котовщиковых, которую вспоминает потомок Федора Чикачева, одного из первых понизовцев Индигирки, пришедшего в отряде Посника Иванова (мезенца). В 1640 году казачий отряд спустился к океану по Собачей реке на легких кочах, а может, карбасах или лодках-коломенках, это мы не знаем. Но известно, что мезенец Посник Иванов двинулся от Яны, перевалил через хребет на помощь Ивану Реброву, потерпевшему поражение от конфедератов. Ясачники шли за проводником по своей мысли и подсказанному юкагиром путику, опасаясь засад. К середине семнадцатого века на Чукотке разгорелась настоящая партизанская война, «иноземцы» сбивались в отряды.

И заметного участия Великого Новгорода в заселении Понизовья не случилось, но разошлась по научным сводам чья-то злонамеренная выдумка, чтобы исказить истинные исторические события. Как и не было долгого похода новгородцев на кочах по Ледяному океану на Восток, минуя Таймыр. Ибо с двенадцатого по семнадцатый век на север России напустилось новое оледенение Скифского океана, и побережье от Двины до Лены сильно осиротилось и обезлюдело.

Котовщиковы – заметная фамилия в Устье. Её родоначальник – индигирский мещанин – родился в Киренске. На пятнадцатом году старший брат взял его с собою в поход в низовья Лены. (Этот рассказ с оттенком легенды, мифологии, невнятицы и несомненной тайны и записан Алексеем Чикачевым без анализа и подробностей. Видимо, поведал о минувшем один из потомков Котовщиковых лет через сто пятьдесят после того события, и потому звучит исповедь из уст старика, как байка, досужая побасенка, со счастливым исходом, дошедшая до наших дней.)

Старший Котовщиков кинул мысль сплыть к устью Лены на «сендуху», заняться промыслом – и разбогатеть, ибо оттуда поступали прельстительные вести о той землице и прибыльной охоте в тайге. Братья Котовщиковы, наверное, готовились к походу заранее, собирали охочих бродников, легких на ногу людей, сборы были тайные и дорогие, и ленский воевода ничего не знал о походе, не известил Сибирский приказ. Надо было строить кочи и морские карбасы, а для этого требовались разрешение и государева воля. А Екатерина Вторая могла и запретить, напустить на «гулящих» сыск. Ведь сплывала с каким-то туманным умыслом к океану большая команда русских походников, прикрепленных к тяглу. Из каких они деревень, кто отпустил и почему сквозь пальцы смотрит воевода? Наконец, двинулись вниз по Лене сорок человек, – мужики, женщины, дети; взял над ними команду мещанин Афанасий. (Кто такой, откуда? Охотник-промышленник, или старовер-начетчик, собравший поклонников Христа на «гари» чтобы принять «крещение огнём», или беглый из пугачевских повстанцев?) Вопросов уйма, а ответов – ни одного; откуда лешие люди и куда бредут, несчастные, окутав малых детей шалевыми платами…

Две зимы скитальцы провели в безлюдной тундре, тащили на чунках детей. А брести по заснеженной «сендухе» без пристанища – сплошные муки, подобные палаческой казни; кто толкнул горемычных на страшную дорогу, когда каждую минуту настигнет поносуха с падерой, или замятель, пурга, «плящий» мороз начнет рвать тело. Несчастные люди, и куда вас черт гонит в экую-то глухомань? – невольно воскликнешь, глядя на бедовых мужиков, утративших всякий разум.

Но, видимо, путь был или разведан заранее, или вел в глухомань проводник, тот самый мещанин-начетчик Афанасий. Скудно питались рыбою, но собрали много «заморной мамонтовой кости», – рассказывал Котовщиков. На вторую зиму многие умерли, в том числе и странник Афанасий. Принял на себя команду старший Котовщиков. Походники уже в малом числе достигли океана, долго плавали вдоль берегов и потерпели крушение в устье реки Собачьей. Все промышленники погибли, в живых остались лишь братья Котовщиковы. Поставили избенку, решили на берегу зазимовать. На следующее лето увидели двух человек и решили их убить, думали, что «иноземцы». Но, к счастию, то были русские. Договорились вместе промышлять, поднимаясь вверх по Индигирке, но Котовщиковы бежали ночью в своё зимовьё.

…«Почему сбежали?» – спросил Алексей Чикачев (будущий ученый, автор книги «Русские на Индигирке»). Старик ответил: «В то время, если команда судна делилась на две партии, существовал обычай, – при первой добыче выходить на берег с оружием и решать вопрос: кому принадлежит промысел. Видя, что им не справиться с новыми артельщиками, Котовщиковы вернулись в свою пустынь и провели в ней полтора года. На пятую зиму, преследуя оленя, попали в какое-то селение (Русское Устье). В шести избах обитали 15 человек русских. Котовщиковы посовещались и решили остаться тут жить» (1820 год). Так выглядит легендарное предание.

По сказке, это были староверы-скрытники поморского согласия, беспоповцы, бежавшие в поисках уединенной земли, чтобы поставить скиты и хранить православную веру, но почти все скончались от цинги. По моему прочтению выходит, что они спускались, уходя от преследований императрицы Екатерины Второй, которая, помня восстание Пугачева, очень немилостиво обходилась с «раскольниками», противниками синодальной церкви: боясь нового бунта, их сажали на кол, вешали, публично рубили головы, ноги и руки (подобные казни непременно совершались тогда по всей Европе), клеймили, отрезали уши и нос, четвертовали, навечно ссылали на каторгу, а особенно рьяных вероотступников с печатью на лбу «вор» сжигали на костре. Любознательная немка, пописывавшая книги, блюла те казни, которые ввели царевна Софья и император Пётр Первый. Потому большинство старообрядцев таили свою верность старой вере.

Много всяких противоречивых сообщений осталось о насельниках Русского Устья, которые попадали на край земли самыми чудными путям, кому благоволила судьба: и, наверное, было бы странным, если, не принимая церковные новины Петербурга, сыскивая земли, где нет царского лютого правежа, верующие в истинную Святую Троицу, поморцы, не оказались бы в конце скитаний в дальнем, недоступном укрывище, под боком страшных мохнатых чудовищ Джуджи и Маджуджи, защитников от «императорской палицы». Сотни стихийных команд, подобных скитальцам Котовщиковым, скрытно откочевали из скифского поморья Руси, чтобы обрести спасительную крышу над головою, возможность пахать свою пашенку и сесть навсегда на свою кулижку земли. Бежав от насилия властей, от безжалостного крепостного права, когда русского крестьянина богатые безнациональные упыри из боярской родовы, сами когда-то вышедшие из деревни, теперь держали за собаку и продавали соседу-дворянину во двор, как безответную дворняжку, – вот это отношение барских злыдней к Христову брату и угнетало мужика более всего; ему хотелось спокойно жить на земле, а его усиленно спихивали на бунт, чтобы после, для крепости монаршей власти, наслаждаясь своей силою, обжечь лоб раскаленным клеймом «вор» и отрезать ему нос. Всю юдоль земную мог претерпеть русский скиф, и лишения, и голод до измора, и вражеский меч, но только не унижение над ним, братом Христа, каковым и считал себя русский человек, убегая из «крепости» на край света.

Конечно, для «гулящих» с реки Мезени жизнь в Русском Устье не была чем-то новым: тот же Ледяной океан, рисковые плавания от Колымы до Таймыра, тот же бесконечный труд по тундрам в поисках зверя, когда безжалостная «сендуха», испытывая на крепость, забирает тебя в оборот, выпивает все соки. Но мир этот до мелочей напоминал Зимний Берег, лукоморье, Ледяной океан, Малоземельскую и Ямальскую тундру («сендуху»), но был всё-таки иным, новым, без вековых преданий, знакомых с детства палестин и болотистых ворг, пространных лугов и поклонных крестов, где из-за каждой кочки, так казалось поначалу, выглядывали враждебные прицельные, острые, как лезо охотничьего ножа, глаза юкагира и якута, мечтающих о крови врага… На Мезени тоже были свои «иноземцы», что кочевали зимою по тайболе, а летом спускались к Ледяному океану со своими стадами. С ними свыклись, как бы одомашнили – приручили, отмягчили сердце самоеда, мало заботясь о своем благополучии, но больше хлопоча о душе…

Удивительно, но все, побывавшие в гостях в Русском Устье как-то плохо, поверхностно знают русскую жизнь и с каким-то бабьим восторженно-слезливым причетом знакомятся с жителями тундрового посёлка, видя в житейских бытовых мелочах что-то удивительное, плохо представляя, каких страстей и переживаний стоит ледяной край, не предполагая откуда прибыли насельщики, из каких земель, чем занимались прежде и какие невзгоды переносили, чтобы бежать в Чукотский край.

Главных-то сибирских кочевников эти наезжие «зрители» и не увидели, каких особенных жильцов пригнала судьба в эту заморозную русскую пустынь; и то, что было за особенный интерес, – бескрайняя тундра, завальные снега, сиротские избушки, занесенные метелью, невзрачное жильё, – то поморам Зимнего Берега, приковылявшим в тьмутаракань, было за обыкновение; это обычная жизнь русского скифа, нашедшего здесь приют. От подобной жизни они двинулись по водам Ледяного океана по рекам Мезень, Пёза, Усть-Цильма, Печора, Обская губа, река Таз, волоки и переволочки, пока наконец-то влезали в Мангазейское зимовье.

Приезжие волновались, переживая за насельщиков дикой тундры, а они, наверное, и не понимали, откуда такие страсти и печали, откуда взялась к самодинам такая жалость, словно загодя хоронят, провожая с земли. А мне-то, мезенцу корневому, чьи предки хаживали в океан ещё триста лет назад, не зная чьего они роду-племени, откуда явились на Русь, полоненную снегами, в мезенские низовья, в неказистые избушки, заметенные пургою, где только сажные тропы, натоптанные от избы к изобке, напоминают, что жизнь в этом печище не угасла и обитатели селища ещё не съехали в мир иной. Оттого и прозвище у поселян – чернотропы, кушники. Бывал я на Канине на наважьем промысле, опускался в подобный пролаз в сугробе, чтобы попасть в теплое жило, пропахшее навагой, жил у промышленников. Где-то там, на дне снежного колодца, и таилась входная скрипучая дверь – вход в рыбацкое зимовьё, в промороженные сени с полками, на которых хранилась в глиняных ладках печеная зубатка, палтосина, треска, камбала и щука – главная «кажноденная» выть мезенской семьи, если жив хозяин и не погинул на водах.

Помору, прибывшему в Русское Жило, не надобно было никакого воображения, привыкания, ибо хваткий мезенский промышленник словно бы попадал по случаю в соседнюю деревнюшку с похожим староверческим уставом, обрядами и промысловыми привычками.

Конечно, и у нас на Мезени, Пинежке, Кулое и Печоре до самой Оби и Енисея что-то было своё в промышленном обиходе, в воспоминаниях и памятках, но, братцы мои, «наукоеды», неужли вы так плохо знаете родимую Русь, что не разглядели в сибирском засторонке отпечаток огромной Мезенской волости, земли которой разбегались от Оби до Печоры, Кулоя, Пинежки и восточного берега Двины, а на южную сторону Матеры до Вычегды-реки, а на севере вставали из Ледяного океана самые кормные места Груманта, Матки, Колгуева – огромные каменные вараки на десятки тысяч квадратных километров: «сендухи» на Канине, тундры до Обской губы и Ямала тоже входили в мезенские ухожья, по ним торили свои путики, били зверя мезенские, пинежские, кулойские старожильцы-скифы, и язык-то был один, в какую бы ты глушь ни угодил, от Уральского хребта до Лены, Байкала и Камчатки, открытой холмогорцем Федотом Поповым и пинежанином Анкудиновым; и везде жила на устах одна «говоря», один чудный, роскошный, цветистый, удивительно просторный и вольный в своих чувствиях, образный русский язык, с множеством неожиданных поэтических метафор, язык Богоматери, пустившей в мир великое племя русских скифов, где все понимали друг друга и не требовалось для общения толмача. Но климат, суровые места обитания, морозы и ветры-падеры вынуждали мезенских жонок говорить торопливо, чтобы не застудить горла: лишь песня строилась в высоком долгом распеве, похожая на плачь пурги. Доставали песню от живота, чуть пониже души, тянули унывно, почти не разжимая губ, но отчетливо выпевая каждое слово. В этом и была особенность мезенского распева.

Поморскую певческую манеру, мезенский протяг блюли многие сотни лет, и она жила ещё при мне в пятидесятые годы прошлого века, когда и я подпевал мезенским бабам за гостевым столом, хватив граненый стакашек янтарной браги. На Мезени, особенно на лукоморье, хранили свою длину строки, умели свивать слова в ручьи, вешние родники, не затесывая в осиновые баклуши, не загоняя в гранитные колоды, но пуская слово на стремнину вод, в голомень, океанскую самоволку, во власть небесной воли. Это сложная чувственная метафора и простой, серой, будничной красочкой её не объяснить, ибо в душе русского помора неотлучно жила «Святая Троица»: Слово, Бог и Огонь. Русская душа – это жилище Бога-Огня… И она спасительно приоткрыла врата, когда православная церковь под напором неистового царя Петра качнулась в овраг, а поморы удержали её на краю обрыва, не дали окончательно обрушиться под католика и «лутера», создав «дружину старообрядцев-староверов» – верных согласников Христа.

Если русская душа – Очаг непотухающей веры, то слово – дровишки для Огня, та самая «теплинка», сердечный жар, коим и кормится, утешается душа, чтобы не тлеть в остатние годы, смиренно склонясь под власть плоти. Без веры русский человек не жилец: уходя на промысел в Ледяной Океан, он уже был готов к смерти, хотя обещал жене вернуться, и мечтал вернуться, рисуя картины удачной зимовки и возвращения к любимым детишкам. Но для поморской души это раздвоение чувств не мешало, да и не было тут никакого внутреннего смятения, анархии и душевной слабости. По своему правоверию, которое поморец исповедывал, он уверенно знал, что только миг живет на распутье, а впереди ждет бесконечная долгая жизнь в раю, под Полярной звездою; вот «немцы» и поражались, что помор не боится смерти, сряжаясь в неведомое на утлом коче, шитом вересовой вицей, деревянными гвоздями (нагелями) и звериными жилами. Правоверие, которое обыватели чернили «поганым язычеством», было твердым основанием православия, откуда русское христианство и почерпнуло корневые истины доброчестия и совести, неколебимо отличающие нас от католика и протестанта. Староверы, живущие в добровольных скрытнях в глуши России, исповедуют эти заповеди правоверия, указуют нам, каким был и каким должен оставаться русский человек, чтобы вечно светилось имя русского племени, чтобы не вычеркнули его навсегда из мировой истории. И когда в середине семнадцатого века нашло помутнение на церковь, и она шатнулась набок, желая улечься под сатану, тут в помощь ей и появился мезенский старообрядец, готовый на долгие лишения вслед за Аввакумом…

Былинный исторический эпос выпевался старобрядцами Мезенской волости (Мезень, Кулой, Пинега, Зимняя Золотица, Печора), а не по городам, в каменных склепах и съемных углах, с их застарелой похмельной тоскою питерской рабочей казармы и безгласием; и не в корчме за кружкою жигулевского пива, сдувая пену на лоснящийся от грязи, затоптанный пол; и не в боярской храмине за хмельною братчиной; и не каликами перехожими у кочевого костерка, но он стихийно, как бы сам собою, истекал из жалостной бабьей груди на деревенском жальнике Зимней Золотицы, иль на берегу Белого моря, куда с голомени доносило не только солеными брызгами штормовой кипящей волны, но и вестями от супруга, где – то страдающего сейчас на промыслах, посылающего жене мысленное, крепящее душу слово привета. На становьях Груманта и Матки под «воп» сиверки и неумолчные радения пурги, которая и посылала двенадцать девок-цинготниц заскучавшим на Груманте зверобоям, неделями донимая зимовщика безнадежным тоскливым воем, пока не надоест Матушке Стихее мучить мезенских страдников.

Из мезенской вотчины развезли груманланы русскую старину, сказания и песни до самых окраин Сибири, и уже не разгадать, какими путями и кто привез в Русское Устье «народную былинную душу». Она прибыла из Мезени, как вещий подарок поморского сердца, и укоренилась вместе с мезенской «говорей» в понизовье Индигирки, Колымы и Анадыри… Мезень и Пинега в семнадцатом – двадцатых веках и были главным хранителем устного народного эпоса, крестьянской школою словотворения и возрастания души, а к ней примыкали старообрядцы Выговской пустыни и Обонежья (вторая певческая школа былин).

Боже мой, откуда взялась эта нелепая умышленная придумка: дескать, укоренились беглые из Великого Новгорода в понизовье Индигирки, спасаясь от неистового московского государя Ивана Васильевича. Кто-то слепил пошлую «залипуху», сунул в печать, и пошла она, поехала шляться по Руси, как бабья побрехонька. Да, были на дворе времена, когда новгородские «шуликаны» гуляли по большим рекам на ушкуях, стругах и лодках-коломенках, жили разбоем, отбирая у торговцев казну и гобину, укладывая награбленное в свою калиту, а прикопив капиталу, бросали ремесло разбойника и сами становились процентщиками, лихоимцами, обижая голытьбу, забирая у неё последнее, взяв незамысловатые уроки у вероломного еретика Схарии, в короткое время сбившего с православного пути многих новгородских попов и бояр. От Схарии и напустилась на Русь бесовская зараза при Великом князе Иване Третьем, – «ересь жидовствующих» ветхозаветников, с которой мы не можем управиться и в наши дни, хотя с той поры минуло больше пятисот лет.

Конечно, каждый вспоминал на Устье свою туманную родину, худо представляя её, наверное, мечтал вернуться к родителям, где каждый чуланчик был обогрет и обихожен, а на Колыме каждая половичка дьявольски застужена. И наверное, любой гость из Матеры в этот миг, переступая порог зимовьюшки, искренне жалел хозяев Устья: «Господи, как тут можно жить в этой халабуде, похожей на звериную нору?»

Но мало кто из наезжих гостей понимал, что это обычная жизнь кочевника, вечного русского скитальца, для которого страсти обитания на суровой земле – негласный обет Господу блюсти его заветы. Скифы-поморы Зимнего Берега пришли сюда, чтобы спасти душу, а не тело. Петр Первый, царь-антихрист, вынудил покинуть отчий дом, и, погружаясь в свирепое пространство, мезенские скитальцы без отчаяния перетирали эту неудобь кочевой жизни.

Староверы – это русские православные «правоверы», исповедующие русского Христа. И не надо было никоновской церкви безумно ратиться с ними пятьсот лет, отрывать от материнской груди, преследовать, унижать и уничтожать коренную сердцевину русского крестьянства. Выталкивать за родной порог, злобно издеваясь и насмехаясь над своими братьями, глумиться над их верою, в угоду чужебесам, ехавшим в Московию с одним потаенным зловредным умыслом – завоевать земли Востока и искоренить русских «варваров». А низменными усилиями царя Петра приветили католиков, протестантов, мусульман, иудеев, – да кого только не пригрели за доброй русской пазухой дети Сварога и братья Христа; вскормили, взлелеяли диких «варваров», пришедших с Алтая, чтобы те через много лет, приняв русский язык, обычаи и обряды, натравленные чужестранцами, вдруг вскинулись на дыбки и давай качать своё «самоправство» и насмехаться. А Кремлю нет бы проявить силу и властную руку, – но стали велеречиво толковать православной пастве: дескать, братья же они вам, такие же люди, одной судьбы и одной земли, ну как им не порадеть? Дескать, русский правоверный мужик и так не пропадет, хватит у него сил, чтобы не согнуться и не пропасть в вековечной нужде. Вроде бы по мысли всё верно, так же размышляет в тон Кремлю и русский человек; но зачем плевать ему в лицо и гнать из той природной среды, в которой он вырастал веками, становился защитником отечества… А в ответ одна русофобская гугня… И было в ходу выражение как аттестация качества человека: «Бритые лучше и благороднее небритых».

Иван Аксаков, как член правительственной комиссии по расколу, участвовал в допросе одного раскольника, странствующего по Руси более 15 лет. Потрясенный Аксаков тут понял, осознав истинную силу и искренние истоки раскола: «Право, Россия скоро разделится на две половины. Православие будет на стороне казны, правительства, неверующего дворянства и отвращающегося от веры духовенства, а все прочие обратятся к расколу. Все соки испорчены, и едва ли есть исцеление. Кажется, нам суждено только понять болезнь и созерцать, как она пожирает постепенно ещё не вполне зараженные члены… Когда кончится наша комиссия, Бог весть».

Так всё и случилось…

Ссыльный эсер Зензинов, в 1914 году пребывавший в низовьях Индигирки, писал: «На Индигирке русские живут столетия, живут окруженные сплошным кольцом из якутов, юкагиров, ламутов, тунгусов, чукчей, и тем не менее они сумели сохранить русский тип лица, русский язык, русские обычаи… На Индигирке русские очень роднятся с инородцами и, явление исключительное! – подчиняют инородцев русскому влиянию, заставляя якутов, юкагиров и даже чукчей говорить по-русски, передавая им русские обычаи и одежду».

После ссылки Зензинов уехал в Америку и там благополучно прожил долгую жизнь и написал книгу о русских на Индигирке. Не знаю, насколько глубоко поселились в душе эсера Зензинова образы «Стихеи» и «Сендухи» – самоназвания Бога-Огня, Бога-Слова. Но оторванный от крестьянства, их кабальной жизни, Зензинов навряд ли проникся почтением к редкостной по чувственности и склонности к русскому Христу крестьянской душе, смотрел на поселян сверху вниз… Но некоторые впечатления Зензинова будут весьма к месту в этом очерке о груманланах в Русском Устье.

Зензинов пишет в 1914 году: «Перед нами не земляная якутская юрта, а рубленая русская изба. Войдя, я с удивлением увидел, что деревянный пол был чисто вымыт, камелёк подметен и прибран, у огня стояла русоволосая и голубоглазая хозяйка… Она ничем не отличалась от крестьянки средней полосы России. Когда за чаем завязался разговор, я не мог не подметить особенных слов и выражений, иногда не совсем понятных, но несомненно русских, которых никогда до этого не приходилось встречать, которые напоминали старинные русские книги. Все эти впечатления были особенно ярки в первые дни и недели моей жизни в Русском Устье. И я не мог отделаться от мысли, что попал в какой-то старинный уголок древней Руси, сохранившийся на далеком Севере, как обломок далекой и чуждой для нас жизни».

Фольклорист Иван Александрович Худяков писал о Русском Устье в 1868 году: «Подъезжающий к Русскому Устью зимою бывает поражен множеством собак, бегающих по крышам домиков и при приближении приезжих подымающих всеобщий ужасный вой.

Собаки составляют здесь главное богатство; у богатых их число доходит до 100, но есть бедняки, которые держат по две собаки. Оленей и лошадей очень мало, да и те в руках одного местного “богача”; коров совсем нет. Ружей почти нету, стреляют из луков стрелами с железными наконечниками. Некоторые русские столь бедны, что имеют по две таких стрелы, после каждого выстрела стрелу отыскивают и подбирают. По крайней бедности местное население помещается в самых тесных “конурах”, живет и спит почти друг на друге. Невежество господствует в “Р. У” и долго не даст ему поправиться. Бедность такая, что жители не в состоянии платить податей».

Потому так далеко и забирались мезенские староверы, чтобы не платить податей и не знать царских чиновников с их длинной безжалостной загребистой рукою. Вот приезжал Иван Худяков в низовье Индигирки, но, судя по воспоминаниям, ничего так и не понял в той тундровой жизни, а увидел только внешний её очерк. Впрочем, этим и занимались тогда разночинцы-ходоки в народ, потому что явились из другого мира, где нет никаких возможностей понять живущих на земле, их необъяснимую тягу к истинному Богу, а не к тому, сочиненному властями, – непробиваемый туман в голове и сословная сердечная отстраненность. Худяков – невера, и в практической русской жизни невежа, мало чего смыслящий в суровом быте помора-промышленника, потратившего десятки лет, чтобы через тайболы и суземки, сендухи и гранитные увалы, по волокам и речушкам, по многим уже давно забытым таежным путикам и горным перевалам добраться до низовий Индигирки и заселиться среди «иноземцев».

Вот и страдали в кушных избенках, спали вповалку, ибо большую избу не протопить; сбивались поближе телами, чтобы надышать, согреться от близкого человека в студеную зиму, когда на дворе порою минус пятьдесят. У нас на Мезени рубили огромные избы в два жила, куда под крышу сбивался не только весь крестьянский род, но и скотинёшка, сенишко, барахлишко (гобина), охотничья и рыбацкая справа, но в зиму ход на верхнее жило (в светелку) закрывали до весны, запирали дверь в горницу, чтобы никто туда не шастал понапрасну; двери в сени и на улицу надёжно «ухетывали» шабаленками, соломой, всякой ветошью, чтобы с воли не пробрался коварный сквознячок: и вся семья сбивалась в избе возле русской печи, на лавках и на полатях, хоть и собиралось к ночи обитателей человек пятнадцать – двадцать, и лишь с приходом весны двери вольно распахивались, избу мыли, шоркали голиками с дресвою, выгоняли зимний истомный дух, и с Пасхи в избе начиналась для семьи как бы новая жизнь…

А каково было устьинцам перемогать долгую зиму, когда за крохотным ледяным оконцем тундра-сендуха на сотни вёрст во все стороны и нет ни лесинки, ни елинки, ни теплинки, и только уловленный по весне корявый, облизанный водою балан на берегу реки, принесенный с верховий по течению, – единственная наводяневшая лесина, которую так трудно разжечь, если не успел просушить за лето и расколоть, и потому плавник, собранный для каменки, ставят на попа, чтобы уберечь от дождей.

Худяков записал в Русском Устье детскую попевку с глубоким религиозным содержанием, о котором мы, дети, и не догадывались:

Эту детскую нескладуху мы в Мезени тоже пели после войны, но с невольным восторгом, когда над горизонтом выкатывалась здоровенная солнечная «балда», посылающая торжество жизни над смертью.

Это своеобразная молитовка – возглас к Богу-Огню, чтобы Он помирволил детям своим на путях страстей. Мы же, не сознавая всей глубины религиозного причета, оглашенно вопили поклон к Богу-Солнцу и, кривляясь, глупо хохотали, как все дети мира. И вот, занимаясь селищем в понизовьях Индигирки, эта побасенка вдруг всплыла в памяти сама собою…

И мы тоже колупали лиственичную смолку, только не бросали собакам, а усердно жевали сами, отдирая от зубов налипшие горькие лафтаки серки, пахнущие живым деревом. Это была природная телесная и духовная аптека, приносящая детям цельбу. Выкрикивали в небеса на этой же ноте просьбу к невидимому Богу, о котором ничего не знали, но интуитивно, мистически догадываясь, что Он есть везде, вот и в приполярной Мезени на краю света в небесах тоже есть Некто, сопровождающий в океане наших отцов и братовьев.

Когда божья коровка внезапно доверчиво усаживалась на запястье, её не убивали, как овода, или осу, или обычный гнус, которого на северах полчища, но осторожно пальцем спихивали с руки и заполошно орали вослед улетающей божьей коровке: «Божья коровка, вылети на небо, там твои детки кушают котлетки, книжки читают, тебя поджидают».

Теперь предполагаю, что эта попевка возникла в те достопамятные времена, когда бык и небесная корова были богами, ещё до Христа, и по Руси якобы текли молочные реки, народ ел сдобные «воложные шанежки» (на сметане и масле) и умывался молоком. Этот рай был где-то на Валдае, на реке Мологе и Вологде, в верховьях Дона и Днепра, занимал Белозерье, Онегу, Подвинье, Летнюю и Зимнюю Золотицы, Белое море (Молочное), лукоморье и Ледяной Скифский Океан – древнее пристанище русских скифов… Но наш Зимний Берег «рай» отчего-то обходил стороною (так нам казалось), уж слишком была суровая жизнь.

А на самом-то деле, братцы мои, какой там рай на Мологе-реке или на Соловках под Полярной звездою, если ученые говорят, что в десятом веке Русь настигло неожиданное похолодание… За последние десять веков на Руси 350 лет неурожая и повального замора от голода; когда люди от бесхлебицы сотнями тысяч помирали, не пережив отрочества и юности, ложились под крест от бесхлебицы и нищеты, от набегов хищников с юга; брели, несчастные, по дорогам под конвоем крымской татарвы; пожары повсюду, каждые три года недород, и мертвые валяются по лесам, возле дорог и некому предать их земле: пашня дает урожай сам-два, сам-три: немилостивый Запад, продавший душу дьяволу, насылает с угрюмым постоянством то холеру, то чуму, то сифилис; дожди заливают сиротские пашенки, хлеб гниёт на корню, съедают головня и спорынья, орды сатанинской нечисти пожирают всякую былку-травинку и по осени нечего снять с поля; мыши-пролазы точат норы в подизбицу, подчищают последнее в сусеках, что припасла бедная вдова, и даже на пряслах возле усадеб, в подвешенных для просушки снопах, не доспевает тощее зернишко… То зябели, то замоки, то засуха, то снег середка лета, то ветры-заморозники с полуночи. Ели мох и сосновые шишки, корянки и пучки, подмешивая в тесто горстку муки, чтобы замесить каравашек. Коровёнки от бескормицы висели во хлевах на ужищах и не давали приплода; лошаденки дохли, не зная овса и сена; на лугах траву не успевали выкосить и высушить, скисала на корню. Мертвые лежали по избам, и вовсе не осталось мужиков, кто бы вырыл ямку на жальнике и стащил покоенку на погост. Тогда-то и возникли, наверное, легенды о рае под Полярной звездою. Всё сходилось на том, что русскому племени приходит конец…

Тогда, наверное, и возникли в народе присловья: «Хлеб – всему голова», «Хлеб на стол, так и стол престол». Сравнения хлебенного каравая с Солнцем и с Богом. Сам вид пропеченного в русской печи каравая, его хлебенная сила, возбуждающий сытенный дух, солнечный облик пшеничного печива, бодрая сила ржаной горбухи. Не поел хлеба, так вроде бы и не обедал. В хлебе заложена мощь и телесная упругость здорового русского помора-промысловика, готового к тяжким трудам во славу Господа, праздник души и восторженность сердца.

Философ Иван Ильин рассуждал о судьбе русского крестьянина: «Тяжким бременем досталось русскому народу бремя природы». Ильин – дворянин и с первых слов рассуждает о простеце-человеке, как сытый барин в бархатной ермолке, хозяин благополучного имения, ещё не наделавший долгов, не подпавший под вексель ростовщика, хорошо откушавший жареной на вертеле бараньей ляжки под рюмку желудочной водчонки… Философ раскраснелся лицом с первых слов, откинулся на подушку, готовно подоткнутую няней и, глядя в окно на мокнущий под сиротским дождем-обложником яблоневый сад, на серую небесную бухтарму, на потемневшие крыши дворовых строений, на угрюмые тучи, громоздящиеся на западе, вдруг вздохнул и зябко вздрогнул; настолько неприглядной, скучной и чужой показалась барину Ильину сельская жизнь…

Я люблю философа Ильина, размышлял над его глубокими мыслями о русском национализме, с чем-то согласен и эту литературную «картинку» сочинил без малой доли сарказма и насмешки, для «разбега» в текст; но дворянское себялюбие Ильина, доставшееся в наследство от «каженика» Петра Первого, это барское философское «кушанье» из-под холодного пера, больше отдающее ядовитой приправою, чем правдой о моей родине, в глубине которой я родился и провел отроческие годы. Вроде бы сущую правду открывает Ильин, но в ней изрядно желчи, холодного любопытного взгляда со стороны, любования собою, а не той беззаветной любви, которую он проповедывал нам, своим поклонникам, пока не съехал обратно на Запад, где постигал в молодые годы мысли немецких протестантов.

Чего стоит одна лишь эта мысль о доставшемся русскому народу бремени природы. А народ ему отвечает: «Своя ноша не тянет, да сверх её тащи ещё вас семерых, и все с ложкой».

И далее: «Этот океан суши, оторванный от вольного моря…» Красиво с чувственным всхлипом написал Ильин, но Ледяной океан, куда уходили мои предки, был отцом-кормильцем, но Матера – вовсе не суша, а земля-родительница, мать-богиня, и помор, куда бы ни пускался в рисковые пути, всегда мечтал вернуться домой и лечь в родную землю. И когда на Груманте мезенцу становилось совсем худо, цинга загрызала его, и, помирая, он знал, что на родной погост никто не потянет, – «сроют» несчастного в море, то умолял, чтобы отпели староверы-согласники на родине, поставили в избе большой стол, по-людски справили на Мезени поминаньице, когда бы сошлась в родную избу, срубленную его руками, вся мезенская родова и помянула усопшего, взятого океаном.

Из-за ломтя землицы крестьяне, бывало, дирывались плахами, из-за нарушенной межи бились на кулачиках, стегались кольями, иль хватали всё, что под руку угодит в ту минуту. Земля – это святое, это мать-роженица, которую почитал помор. Комом земли, возложенной на голову, клялись перед миром, клонили повинную голову, умоляли простить окаянного грешника…

Но наше детское воображение сочиняло свои сказочные природные миры, в этих мечтаниях мы обитали и росли, и суровая «обыденка» спасительно окутывалась волшебными кружевами мистики, которую не познать через сочинения и ветхозаветные книги; это были миры нашей детской души, которые естественно таились за маревом тундры («сендухи»), что безмолвно, сосредоточенно дышала за моим окном, таинственная и безграничная «Стихея» Бога Отца.

Я только занялся литературой в начале семидесятых, что-то пробовал сочинять, мысль, неоформленная образами, погибала в голове, когда я выстукивал на «ундервуде» в общежитии парткурсов первую свою повесть «Белая горница». И вот однажды, когда я с трудом огоревал литературное сочинение, вдруг из далекой Сибири пришло в Архангельск доброжелательное, искреннее, без тени фальши, письмо от якутского писателя Николая Габышева, прочитавшего мою слабую ученическую работу: дескать, в низовьях реки Индигирки сохранилось поселение Русское Устье, где старожильцы говорят языком семнадцатого века, на котором вы пишете.

Тогда, по молодости лет, я Николаю Габышеву не поверил и не ответил, о чем нынче очень сожалею. Подумал, что-то сочиняет якут, какой там семнадцатый век, если на этом языке говорит весь Мезенский район: и про письмо якутского филолога вроде бы и забыл, а оно, оказывается, тлело в моей головенке. Но вот пришла пора сказать о Мезени своё слово, – и давнее послание о Русском Устье Николая Габышева, замечательного якутского ученого и писателя, тут же вспыхнуло, как озарение. Николай Габышев, якутский учитель, побывал в устье Индигирки в 1941 году.

«…На берегу стояли те самые русскоустьинцы, их было много, более десятка мужиков, две-три женщины, несколько детей. Дети и женщины из ближних бревенчатых низких избушек. Русскоустьинцы сразу отличались: видно было, что это не обычные русские с материка, с России, или с Лены, или с Сибири. Это были другие русские. Именно русские, не якуты, не юкагиры… Но это были не совсем русские. В большинстве своём черноволосые, смуглые и черноглазые, были и русоволосые, и белолицые, синеглазые – никак не похожие на якутов и юкагиров. Всё же белая раса сразу бросалась в глаза. Мужики и бабы все были худощавые, довольно высокого роста, чуть сутуловатые, много бледнолицых. Узкие лица, безволосые подбородки, ни одного усатого или бородатого. Длинные руки и длинные ноги, широкие глаза. Очень редко узкоглазые, нет толстяков. Люди медлительные, тихие, но никакой робости: разве женщины застенчивы, да дети пугливы. Мужики Русского Устья держались тесной стайкой, курили табак из своей неизменной “ганзы” – трубки на якутский манер. Чувствовалось, что здесь, в тундре у своих изб, хозяева все же они. Меж собою бойко и весело переговаривались, свободно повсюду ходили, во всё влезали. Близко от изб на привязи лежали ездовые собаки, они много лаяли. За ними простиралась тундра, ни гор, ни курганов. Надо всем этим серое сентябрьское небо, низкое сизое солнце в полдень. Унылый край, безмолвие тундры. И эти деятельные, узкоплечие бледнолицые люди с их веселым несмолкаемым говорком, с их хозяйским вхождением во всё, с их крепкой спаянностью.

Вначале трудно понять их скорую русскую речь с подчеркиванием шипящих, с выкриками удивления или неудовольствия, с долгими гласными, особенно много слышно “и-и… э-э”. Совершенно непостижимые ударения и части слова типа: “увжа– увжа, кака монная, бра, букашка, много-ти, ми, ви, тибе”… Всё это говорится очень быстро, со смехом, сразу чувствуется, что русско-устьинцы очень жизнерадостны, меж собою общительны. Мы удивленно переглядывались – все слова были крайне искажены в быстром говоре, в изобилии шипящих, в “икании” и “экании”.

Потом заходили в их избы с сенями, прихожей и горницей, пили чай, ели юколу, тогда в Русском Устье хлеба не знали, питались исключительно мерзлой, вареной рыбой, на рыбьем жире готовили оладьи из рыбы, ели утиное, оленье мясо. С нами русскоустьинцы говорили довольно медленно и довольно чистым, понятным русским языком.

За десять дней пребывания в Хавтыстахе, небольшом посёлке в устье Индигирки среди “досельных”, т. е. старинных русских, я старался проникнуть в тайну говора, что-либо понять в их быстрой речи. Но нисколько в этом не преуспел. Они не понимали обычные вещи, не знали животноводства, земледелия, жизни городов, не видели леса, даже петух, свинья, кукушка – все они для детей были диковинными существами…»

…Я родился на краю Канинской тундры, и этот мир Русского Устья, описанный в подробностях учеными, не просто знаком в мелочах, он мне как бы родной, ибо там на востоке Сибири, о край Ледяного Скифского Океана обитали мои земляки из Мезенской волости, первые понизовцы Индигирки, пришедшие с Зимнего Берега, а может, и близкие люди, с которыми я потерял родство. Ученые сочиняют историю старожильцев, и кого только ни заселили на просторах «сендухи», и новгородцев и устюжан, и вологодцев, и ярославцев, и онежан, и печорян, но только упорно обходят молчанием мезенцев-груманланов, выходцев с Зимнего Берега Скифского океана. Знать, это умышленная месть к моим предкам-старообрядцам (упорным противникам никоновой церкви и «ереси жидовствующих»), раскинувшим по России уловистые сети крепкой веры в древнее благочестие, так вот это немирие государства к русским поморам-аввакумовцам живет и поныне, точит исподтиха и через триста лет, не желая признать великую вину перед поморским согласием: вот почему в таких теснотах, в бедности и немилости прозябает коренное русское племя и в двадцать первом веке, и уже трудно ждать ему от властей каких-то добрых перемен.

Мезенские просторы семнадцатого века были больше Франции. Река Мезень на тысячу верст, Печора, Вашка, Кулой, Пинежка, Зимняя Золотица, Койда, Ручьи, Пеша, Чижа и Нижа, Усть-Цильма, две Пижмы, Обская губа, Ямал, Таз, лукоморье от Северной Двины до Оби, да ещё сотни притоков речушек и озер, да ещё Канская земля, и громадные кормные острова, где веками промышлял мезенский помор, Грумант и Матка, Колгуев, Вайгач, Соловецкие острова, море Белое и Баренцево, Великий Ледяной океан под Полярной звездою, – и всё это безмерное пространство под незатухающим летним солнцем когда– то величалось русским раем. Ещё до Христовых лет Русские скифы переплыли Средиземное море, пять веков, наверное, гнездились на русской равнине от Дуная до Камня, позже от Словенска пустились к Ледяному океану, укоренились на двенадцати берегах Скифского моря (Белого) и, спустя шесть столетий, кочевые русские скифы, окончательно «сев на снег», пересели на морскую посуду и обтесались в груманлан – людей-плавателей с особенной мужественной, бесстрашной натурой, красивым обликом и поэтическим языком. В этот удивительный райский мир нам уже не войти, и даже слабое его отражение, увы, сгасло в последнюю мировую войну, почти не отразившись на письме, в летописях и свитках во всей полноте бытия, погрузилось в историческую темь, и как жаль, что мир тот едва приоткрылся мне так поздно, да и то отдельными чертами, недомолвками и намеками, слабой тенью навсегда ушедшего племени. И ведь не случайно именно Мезенская волость оставила по себе изустное предание (былины, старины, песни, сказания, сказки), чем Россия гордилась двести лет, но и это последнее национальное богатство небрежно стоптали под ноги и зарыли в землю на сто колен вглубь…

Это Мезень изнасеяла по всей Сибири русский язык, но для общения не нужен был толмач, хотя в каждой деревне «говоря» была своя.

Помню, отъедешь от Большой Слободы (Мезени) до ближайшей деревни Николы (10 верст), а там народ уже чудно, по-своему бает, частит, слов не уловить, но каждое предложение кончают с протягом: «Манькя-а, ты цего расщеперилась, расселась на лавке, как раздобурда, иль случилось цего-о?» – «А ницего, батька-а, – отвечает Манька, на восьмом десятке старуха. «Дак цего тогда ревёшь-ту? Сидишь, слезами улилась. Бат, не корову ли продава-а-шь?» – «Да овча, вот, пропала, батька. Собака в озеро загонила. Дуру таку». – «Да и хрен с ней с овчёй-то… Не целовек бат, реветь-то-о… Было бы цего-о».

А в деревне Большая Жердь, откуда мать моя родом, дед Семён, бывший фельдфебель, щи называл «шти», баню – «байной», кота – «котком». Но по всей волости пели одни песни – с проголосьем, брали такие верха, казалось, бабени сейчас лопнут на лавке, забурев от напряга щеками. И я так же, бывало, в застолье подвывал, как зимняя вьюга, забирал верха, хотя был совсем малой – «метр с кепкой».

Помню, в 1970-х годах Томский университет издал двухтомник сибирских говоров. Подарили мне, сказали: «Ваш язык-то, мезенский».

Этнограф, уроженец Русского Устья Алексей Чикачев, сообщает, что большинство землепроходцев Сибири были выходцами из Архангельской губернии. Лично я в этом никогда и не сомневался: покорению Сибири у меня посвящен первый том «Груманланов». Правда, были сомнения, кто же первым заселил низовья Индигирки, но прочитав словарь Русского Устья, записанный Чикачевым, сразу понял, что это язык моей родины, русских скифов-груманланов из Мезенской волости, только более бедный, урнзанный, как бы лишенный богатой метафорики Зимнего Берега, его многообразности и музыкальной пластичности старообрядцев Поморья. Судя по былинам и старинам «Устья», слово приехало из мезенского песенного края, ибо именно тут обитали русские словотворцы, созидатели и хранители богатой языковой «гобины».

Первые казачьи отряды Реброва и Посника Иванова были набраны из гулящих людей Помезенья и Припечорья: они и принесли в груди память отечества и песни, что выпевались в кушных избах Окладниковой слободы, на становьях Груманта и Матки, Колгуева и Вайгача. Поморы ещё не знали религиозной раздорицы в Москве, когда уходили из Тобольска на Енисей, не слыхали о диких и злобных выходках императора Петра, рубившего головы стрельцам. Большинству походников было по 20–25 лет, они были полны кочевого задора, сил и тех туманных неизьяснимых мечтаний, что обычно и гонят молодого парня из деревенской кушной изобки в неизведанное. Но все зимовали на становьях, знали цену артельной жизни и житенной ковриги, многие покидали родных, зажимая в груди рыданья, ибо Север уж который год сотрясали оглушающая бедность, стужи и замоки, недород и хлебенная скудость. Их руки горели по топорной работе, по жирной пашенке, по вольным таёжным путикам, по той удаче, к которой из веку нацелен помор-промышленник, если он не телепень, не байбак и не отелепыш. Многие из молодых походников не умели писать, подолгу не живали в тайболе на охотничьих путиках, но познав «соль и перец» морских походов за зверем, где смерть пасется рядом, они уже ничего не боялись в жизни и могли, не робея, вторгаться в вотчины «иноземцев» и бесшабашно, дерзко воевать один к десяти и один к двадцати. Это уже после них, наслышав от мезенцев Коткиных, Ружниковых, Откупщиковых, Рогачевых, Ивана Реброва и Посника Иванова, Семена Дежнева, братьев Стадухиных, от Курбата Иванова и Дмитрия Зыряна о таинственной земле, потянулись семьи поморов-староверов скрытыми тропами в глубь Матеры ставить кельи и пустыньки; среди них и были те певуны, что принесли с Мезени на Собачью реку былины и сказания… Потому и не было в понизовьях сибирских рек священства, а на всю округу до Зашиверска, Колымы и Анадыри на десятки тысяч верст служили всего два попа, что приезжали к насельникам Индигирки раз в году. В Русском Устье жили старообрядцы– беспоповцы поморского согласия, не посвящая никого в древний обряд, чтобы не притащить на новую родину беды: потому и затаились в понизовье Индигирки двадцать девять заимок-келий и двадцать в устье Колымы, те самые, что выпевали былины и старины, хранили древнее православное предание, служили начетчиками, учителями, скрывая религиозную душу. И те случайные гости, кто попадал на заимки, конечно не могли знать веру русских индигирцев, их поклончивое ко Христу сердце. Тут укоренились истинные православные люди, хранители старинного поморского слова и русского Христа.

Мезенцы стали тем первым «штурмовым отрядом», что разрезали великую Сибирь, как слоёный жирный пирог, и за триста лет Москва проглотила огромное пространство вместе с Ледяным Скифским Океаном и заморными мамонтами, на зависть воинственным соседям, и, слава богу, – не подавилась. Это была замечательная победа первых землепроходцев с Мезенской волости на глазах протестантской Европы.

«При сличении лексики Русского Устья с языком Архангельского поморья (Мезенской волости. – Авт.) находим много общего. (Как не находить общее, если это мой родной язык, моя родная «говоря», знакомая мне с раннего детства. – Авт.) И Чикачев приводит примеры: «хивус» – ветер заморозник», вадега» – яма на реке, «калтус» – мокрая луговина, поросшая мелколесьем, «заструги» – снежные ребра после метели, «веретье» – высокое сухое место, поросшее можжевелом. (На веретье под Мезенью у моего дедушки был земельный надел под сенокосы. – Авт.)

На Мезени и на Собачей реке плавная мелодичная речь, постоянно перемежающаяся искристым смехом, кончающаяся резким вскриком. Конечно, на Индигирке слышны оттенки местной «говори», встречаются слова из нового быта, природы, рукомесла, картин мира, видений, артельности жизни, той своеобразной природы, где заселился пришелец из Мезенской волости. Словарь умножался, прирастал столетиями, тот языковой свод, что и помогал новоселам выжить на «сендухе» и привыкнуть к «Стихее», помощнице Господа. Слово прирастало из самой среды, чтобы послужить человеку, – вот и приходилось индигирцу одевать «говорю» в цветистые одежды, чтобы ублажать христову душу. Старожильцы пытались расшевелить корневой язык, чтобы не призасох он, не покрылся струпьями и язвами, не увяз в тоскливом бывании вдали от родины, и хотя отвязался помор от Ледяного океана и великой Руси с её национальными праздниками, но по религиозным заветам замкнулся в своём узком кругу, чтобы не растечься в окружении «иноземцев» и не утратить Христа. Мужественное стояние в православной вере и помогло русскому индигирцу сохранить национальный духовный образ и русскую «говорю».

Многие исследователи Русского Устья убеждены, что старожильцам помогло сохраниться уединение, замкнутость горстки кочевников, волею обстоятельств закинутых на край света. Но в подобной судьбе оказались походники Колымы, Анадыри, Яны и Лены, но они ведь утратили многое из русской культуры, ибо пришли из других мест, далеко отстоящих от Ледяного океана, создававшего веками особенное поморское сословие.

А жители Русского Устья сохранили поэтическую христову душу как главный дар Бога и этим чувством принакрыли «Стихею» и «сендуху», как бы притушили, отмягчили суровость окружающего мира. Так столетиями мезенцы, обитая возле Ледяного океана, воспитали в себе благодарность к нему, строгому отцу и учителю.

Многие слова попритухли во мне, да и в каждой деревнюшке возникали и исчезали со временем свои обычаи, вспыхивали свои украсы, свои причеты, образы и метафоры поселян, живущих вдали от Ледяного океана; но главный словесный пласт, его хребтинка, его многогласие и многочувствие оставались общими для всего русского племени… И мне, жившему долго в отлучке от родных палестин, уже трудно нынче судить, сколько в словесном своде Русского Устья из поморского языка, а какие прибыли из иных волостей Матеры и прижились на устье Собачьей реки или прижились от чухчей, якутов и юкагиров.

Я уже говорил, что на Зимнем берегу у Ледяного океана в каждой деревне своя «говоря». И в устье Индигирки в двадцати девяти заимках тоже появились свои приставки к словам, как странные украсы к девичьему лицу, и порою в речи старожильца трудновато разглядеть мезенское происхождение. Другой бы мезенец, что не отвязался от родных мест, увидел бы куда больше поморских речений, чем нашел я.

Вот они, поморские слова из свода Русского Устья, собранного Алексеем Чикачевым, как лучшее свидетельство, что здесь изначально заселились землепроходцы из Мезенской волости. Но это лишь крохотная часть из «говори» на Зимнем берегу Белого моря. И если в знаменитом словаре Даля насчитывается более двухсот тысяч слов, то добрая половина (если не больше) жили в Поморье (в Окладниковой слободе – столице поморского казачества):

Анагды – недавно, намедни (анагдысь)

Анамнись – несколько дней назад

Ахитять, охичивать – убирать, чистить, наводить порядок

Бабничать, бабить, бабкой ходить – повитуха

Баклышок – шишка, нарост

Баеник – сплетник, говорун, болтун

Басни таскать – разносить сплетни

Басня – сплетня

Батя – отец

Баюн, баюнок – любитель говорить красочно, с выходом

Баять – сказывать сказки

Беда – в значении очень (беда как хороша, красивяща девка-то, всем глянется. – Авт.)

Бедовый – удалой

Бережник – неводная веревка

Беремя – охапка дров, юколы (ноша, которую можно ухватить двумя руками. – Авт.)

Быстерь – течение реки

Битва – голка, шум, ссора, драка, сражение

Бичевщик – бурлак

Блажь – истерика

Блазнице – кажется, чудится, видится

Я не так замечательно знаю родной язык Поморья, чтобы слыть за глубокого ценителя, консультанта и ревизора последней инстанции. Многое уже подзабыл, скитаясь по городским вавилонам, где владычат национальное беспамятство и глухота культурника. Но мне думается, что в словаре, собранном замечательным ученым Алексеем Чикачевым, много и тех слов, что жили по деревням Мезенской волости, по многочисленным речушкам, зимовьям, изобкам и курным избушкам о край глухих озерин и волоков…

Уж так устроен живой, многоглагольный, сердечный русский язык, не терпящий бытовой упорядоченности, серости, тоски и скуки, язык во многом праздничный, духовный и душевный, подобный русской природе, прекрасный во всякую пору (хоть в жару, хоть в стужу). И везде-то в каждом местечке он свой, родной, выношенный под грудью, где хоронится наша душа, со своим звучанием и протягом, сшибкою звуков, частым говорком, что и слов-то порою не разобрать, заливистым, сбойчивым смехом, когда и не понять, над чем эта бойкая девка смеется-то, часто и без повода вовсе (это уже про Окладникову слободу. – Авт.). И особая «говоря» часто принадлежит только деревнюшке, выселку и погосту, как и физиономия, обличье человека, будь он с Мезени, Кулоя иль с Пинежки. И застряла она навсегда в том засторонке, не желая кочевать и смешиваться с душою другого места:

Братан, братило – двоюродный брат, двоюродник

Бриткой – острый нож, даже бриться можно

Бродить – ловить рыбу на отмелом месте

Бродки, бродни – долгие сапоги с длинными голяшками, по рассохи, для ходьбы в воде (бахилы)

Будуница – на Мезени медуница, шмель-медонос

Буйница – бойница

Булдырь – волдырь

Бус – мелкий дождь-сеянец (на Мезени метафор дождя не менее тридцати. – Авт.)

Бывальщина – быль

Вадега – глубокая яма на реке

Варнак – хулиган, разбойник

Величаться – возгоржаться

Вера – традиция

Веретье – сухая возвышенная гряда

Весновать – вешний промысел

Веснусь – прошлой весной

Вестимо – конечно

Ветошь – сухая трава, старое тряпьё

Вечерник – заморозок к ночи

Взапуски бегать – кто кого обгонит

Вздрогнуть – сильно испугаться

Виска – маленькая речка, протока

В нужду гонить – притеснять

Водиться – нянчиться

Волок – перетяг, путь меж рек и озер

Волторить – без толку болтать

Воочью – явно

Ворохнуться – шевельнуться, выдать себя

Вострушка – небольшая нельмушка, бойкая девчонка. «На ровном месте дыру вертит»

Вскорости – скоро быть

Всякие деяния – события

Выворотень – высокомерный человек

Выкладывать (о собаке) – кастрировать

Гаже – хуже

Гайтан – шнур для нательного креста. («У кого крест наруже, тот всех хуже»)

Галиться – насмехаться

Гамузом – кучей, сообща

Глыза – кусок льда, снега, сахара (после войны сахар по карточкам продавался глызами. – Авт.)

Глянется – нравится

Голову обносит – кружится голова

Голбас (голбец) – намогильный памятник

Голк – шум

Голь кабацкая – нищая братия

Гольный – чай вприкуску, напусто, кипяток, пустая вода

Горло – узкое место в море

Градобой – ветер

Гузно – зад

Даба – китайская бумажная ткань

Дева – женщина

Деревинка – деревяшка

Дивоваться – дивиться

Дорогу гонить – ехать по дороге

Досель – давно, в кои-то веки

Дикой – горячий, заполошный человек

Домекнуться – догадаться

Досельный – старинный

Дробить – бить чечетку

Доспеть – успеть

Дрогнула – вода пошла на убыль, сдвинулась

Дубравушка – природа

Дунчеть – гундеть

Дуреть – шалить

Дурной – шалун, непоседа, неслух

Душник – отверстие в стене, пробитое в кушной изобке, топящейся по-черному

Душу поднимает – тошнит

Елань – расчистка в лесу

Ердань – прорубь для рюжи

Ерестливый – своенравный, неуживчивый

Ереститься – идти впоперечку

Еретик – тень умершего безбожника

Ермолка – старинная шапка

Жалеть – любить

Жарина – жареная рыба

Живком – живьем

Живот – имущество, наследство, жизнь

Жилиться – жадничать

Жиловатый – жилистый, сухой («одна жила-гольная сила» – говорят о таком человеке. – Авт.)

Жулькать – стирать, полоскать

Забаять – заговорить

Заберга – вода, выступившая из-подо льда под берегом

Забуль – правда (взаболь)

Заветерье – подветренная сторона, затишок

Завёрток – портянка

Завод – хозяйственный вентарь

Загануть – загадать загадку

Загнетка – угол в печи, куда сгребаются уголья

Задева – коряга, всё, что цепляется за рыбацкую снасть

Заделье – долгое, кропотливое дело

Задориться – сердиться

Заимка – хутор, зимовье

Закаржаветь – заржаветь (о человеке), заветреть под вешним солнцем

Закружать – заблудиться, окружиться

Закулемесить – плохо сшить, невкусно состряпать едишку

Запарыш – насиженное яйцо

Запирать – не давать

Заструга – замерзший след от метели-поносухи

Затишь – спокойный участок реки, или моря (затишек в Мезени)

Заугольник – внебрачный ребенок, сколотный, нажитой, выблядок, девий, нагулянный

Заход – отхожее место

Заходиться – безудержно смеяться во всю «пасть»

Звоз – подьём на угор с реки, в избу на поветь с улицы

Зимусь – прошлой зимой

Злоимка – злая баба

Змеевец – гнойное воспаление надкостницы

Знаток – знахарь, колдун

Зыбун – трясина

Зуек – морской кулик, отрок на рыбацком промысле, помощник отцу

Изладить – исправить

Измоделый – протухший

Исподка – меховая подкладка рукавицы

Истопель – истопка, беремя дров

Кабуть, кабыть – наверное, вероятно

Калтус, калтусина – мокрый заросший чащинником луг

Камень – горный хребет

Камлейка – верхняя промысловая рубаха поверх малицы

Караулка – тюрьма

Карбас – большая лодка для промысла на реке и в море

Корга – каменистая отмель

Каржевина – ржавчина

Кара – мука

Кибас – грузило для сети и невода

Кила – грыжа от пересады, частая хворь у мужика-промышленника

Клёск – рыбья чешуя

Кликать – звать

Кляч – толстая веревка

Кокора – коряга

Колотьё – простуда

Кормщик – рулевой

Корневой – коренной

Коска – кость

Косоплетка – ленточка

Краски – месячные у женщины

Крень – сухостойное свилеватое дерево

Крывуля – изгиб реки, мег, поворот

Крыльца – лопатки у человека

Как отмечали ученые-фольклористы, «речь индигирцев отличается от других говоров страны своей мелодичностью. Она своеобразная, напевная; ударная гласная последнего слога во фразе произносится с повышением голоса и последний слог растягивается. Особенно мелодична интонация у женщин, в одном слове сила голоса повышается порою несколько раз. Достигая наибольшей высоты в середине и призатухая в конце».

Филологи пошарились вокруг себя, ничего похожего не нашли и, вздохнув с облегчением, отнесли говор жителей Русского Устья в разряд особенных, который призатух и пропал ещё в раннем Средневековье. Сунули на подволоку «серебро и золото», где валяются старые веники и поношенные шабаленки, дескать, там тебе и место, коли не прижилося, не сгодилось в эпоху «чудесной» пластмассовой цивилизации. И участь великого русского языка – дотлевать в отстойнике заодно с изустной крестьянской культурой.

Братцы мои, да я-то ещё тут, с вами, живой свидетель призатухшего деревенского мира, и вся его эпическая и мистическая жизнь завершалась на моих глазах. Точно так же баяли, как в Русском Устье, молодые мезенские девки, которые не порастеряли ясности ума и живости голоса: с тем же распевом, высоко подголашивая, вздымая песню во всю «душу», достигая пронзительных высот, пели часами, не зная устали, и искристая, чуть блаженная улыбка не покидала очей. Что-то похожее на вой внезапной пурги в июньскую межень неожиданно заполняет горницу, когда на воле летнее ярило слепит глаза, а в избе воет прощальный голос ветра-полуночника, провожающий несчастного путника не к жизни, но к смерти. Может я последний из русских литераторов, кто записывал живьем сказочников, старинщиц и песельниц Летнего берега, знахарок-вещуний, старух шепчушек и колдунов с Зимнего лукоморья – моей родины.

Кулига – залив в озере, лесная поженка

Кумоха – лихорадка

Куреньга – ободранная тушка песца

Куржавина – иней (закуржавели стекла – покрылись морозными узорами)

Курья – речной залив

Лабаз – амбарчик на столбах для хранения продуктов от лесного зверья

Лайда – сточное озеро

Лампасея – монпасье, леденцы

Лежалая рыба – несвежая, заклеклая

Летна – горница

Летось – прошлым летом

Липок – бабочка, «бабка-липка»

Лихоматом – громко кричать

Лонись – в прошлом году

Лоншак – годовалый теленок

Лопоть – одежда

Лыва – лужа

Мангазея – магазин

Майдан – круг

Малахай – зимняя шапка

Маркитант – мелкий торговец

Мартышка – вид чайки

Мережа – рыбацкая снасть

Метать сеть, невод – ставить сеть, закидывать невод

Метиться – целиться

Мизгирь – паук

Молонья – молния

Мост – деревянные сени в избе

Мосталыга – мосол, кость ноги

Мотня – потолочная балка

Мудрёный – хитрый

Мягкая рухлядь – мех, пушнина

Набои – борта лодки

Надолонка – кожаная нашивка на ладонь рукавицы

Надсада – забота

Нажиток – нажитое добро

Накликать – позвать

Наколка – головной женский убор

Напарье – сверло

На кукорках – на корточках

Напалок – палец перчатки

Напетаться – плотно одеться

Наплав – большой поплавок

На постое стоять – снять квартиру, угол

Нароком – умышленно

Сряжаться – собираться в дорогу

Натодельно – специально, с умыслом

Нашесть – сиденье в лодке

Недопесок – не выкуневший песец

Немощной – больной

Нехристь – нечисть, нелюдь

Ногтоед – болезнь ногтя

Нямгаться – капризничать

Норило – длинная жердь для протяжки сети подо льдом

Норки – ноздри

Нос – далеко выступающий в море мыс

Ночесь – прошлой ночью

Ночлег – охотничье зимовьё

Нужный человек – бедняк, живущий в нужде

Нявгать – капризничать

Няша – ил, вязкое место

Обедник – юго-западный ветер

Обернуться – принять другой облик

Ободверина – дверной косяк

Оборы – завязки у сапог

Обутки – самосшитые сапоги

Огибень – изгиб реки

Огнище – поварня

Одолеть – свалить, победить

Ознобиться – обморозиться

Озорко – страшно

Оклепать – оговорить

Околеть – озябнуть

Окончина – оконная рама

Омалить – уменьшить

Онемнись – на днях, недавно

Отопок – обрезок валенка

Осенесь – прошлой осенью

Особливо – особенно

Отваживать – приводить в чувство

Отдорный – ветер с берега

Откуль – откуда

Отменитый – особенный, не похожий на других

Отсадить – обрезать

Пазух – подмышка

Пазушный дух – запах пота

Парить – насиживать яйца

Пасть – песцовая ловушка

Паужна – легкий ранний ужин

Паут – овод

Пахать пол – подметать веником

Перебор – перекат у реки

Это лишь малая часть мезенских слов, которыми пользовались старожильцы Русского Устья. Николай Габышев знал, что в понизовье Индигирки народ пришел с Поморья, говорит на мезенском языке, и мне написал об этом; но почему-то не заявил о своём научном открытии. Если Габышев много лет занимался фольклором жителей Индигирки, но не написал о своей находке, значит, был какой-то негласный запрет упоминать, что народ пришел в Колымский край с Зимнего Берега Мезенской волости, заселились походники строгой православной веры, с героическим духом и знаменитой историей, – те самые безымянные герои, кто составил славу отечеству. Я их уже не раз вспоминал и в первой книге, и в этом томе. Зачем ставили препоны правде и тем принудили староверов Мезени закрыться в глухую оборону, в «духовный острожек», уйти в молчание?

Ученые уверяют, что слово старожильцев Русского устья идет из семнадцатого века; значит и на моей родине простонародная речь из того же сундучка, долго, бережливо хранившегося в Мезенской волости: только много богаче, цветистей, метафоричней, исполненная поэзии, природной и исторической глубины; родина былины, сказания, заговора, сказки и народной песни. Двести томов записали «трудники»-фольклористы и этнографы на «машину с трубой», сто лет не вылезали с берегов Мезени, Печоры, Пинежки, Канина и Ледяного Скифского Океана. Одна Марфа Крюкова из Зимней Золотицы, имея удивительную память, знала больше стихов, чем Гомер; стопа записей былин в её исполнении была выше двух метров. Но захватили в историю лишь малую толику из её поэтического багажа. А Марья Дмитриевна Кривополенова из деревни Кевролы, что на Пинежке, а род Шуваевых с Кулоя; а сказительница Голубкова с Печоры; а Момезенье, где в каждой деревнюшке, которых и не перечесть, веками исполняли былины и старины свои певуны…

Поклон Алексею Чикачеву, который много сделал для сохранения в национальной истории Русской Индигирки, не дал ей потухнуть в забвении, но странно, что и он не упомянул моей родины, но, как и все «копальщики», уткнулся в Великий Новгород, поддавшись академическому «косоглазию». А ведь даже при внимательном прочтении бесхитростной песенки, судя по скрытой интонации, может быть, и она прибыла из Мезени. Ведь что-то подобное мы пели ещё в школьные годы.

Стихи не бог весть какие, верноподданнические, о Петре Первом, который будто бы под Полтавой в битву полетел. Царь прибыл, когда шведы были уже разбиты наголову. Никогда в атаки Петр не летал, а больше «кудесил» (да и нужды не было кидаться под пули), потому что император родился физически немощным; разве что в детстве показывал себя героем, когда играл в войнушку с шутейным полком и плавал, ещё ребёнком, на царском ботике во дворовой луже, воображая себя морским волком. Вся героическая биография императора – это легенда и сказка, сочиненная царедворцами.

А может, я и заблуждаюсь, ибо при новом прочтении уже не увидел схожести с поморским фольклором. Присутствует какая-то вольность стиха, придуманного, наверное, московским или питерским гимназистом; нет той торжественности, суровости напева, сказовой глубины, связи с природой, – вот и получилась нескладеха-побрехонька, «написанная на коленке», с заявкой на историзм, безо всякой религиозной подкладки, чем обязательно отличались былинные изустные тексты Зимнего Берега. Стих сочинял за рюмкой спотыкача какой-то безунывный молодой грамотей, под легкомысленный напев «чижик-пыжик», не имевший и капли неприязни к властям. А завёз в Устье, быть может, ссыльный Зензинов иль кто-нибудь по торговой братии из срединной России…

Но вот в этой грустной песне слышен прямой мезенский мотив:

Знать, эту песню составил былинщик-понизовщик, примеряя к горестному чувству школу мезенского плача-причета: мне так и слышится голос вопленницы, причитающей по мужу, пристально глядящей в его побледневшее каменное лицо, часто наклоняясь над ним, но боясь уронить нечаянную слезу, чтобы ею не оскорбить усопшего, не закрыть небесный путь. Я записывал плачи на Летнем берегу Белого моря, и хотя перед «вопухой» не было «упокойника», но она так входила в скорбное чувство, что когда вскрикивала с надрывом повтор, налегая на голос: «Ой да ты!..», то у всех присутствующих невольно вспыхивала слеза; вот и я не мог удержаться, чтобы не заплакать. Такую силу имеет прощальный причет поморки…

К сожалению, у меня уже нет прежней твердой памяти, неожиданно теряется текст и приходится повторять уже сказанное ранее, но то предание, которое хочется вызволить из забвения, мне думается, не умаляется, не теряет своей глубины и значения для истории, но невольно переходит в легенду, которая выше самой правды. Вот и будем с этим чувством вспоминать незабытное далее.

Наши мезенские пращуры, угнездившиеся, будто птицы-гагары, в понизовьях Индигирки, подзабыли морское правило, отступились от судоходства, отстали от топорной работы, разучились шить морские карбасы, кочи, шняки, лодьи, кочмары, перешли на лодки-«ветки» в пять досок, но не подрастеряли смелости, терпения, выносливости и артельности; плавали к Новосибирским островам за тридцать морских миль по рыбу, за песцом и добычей заморной мамонтовой кости…

В полярные ночи на собачьих упряжках пускались в глубь океана за двести-триста верст в поисках новых мест, богатых рыбой. На сотни верст по берегу Ледяного океана стояли песцовые пасти в восточную сторону до речки Чукочьей, а в запад до Меркушиной стрелки. В конце путика, как водилось у промышленника, дожидалась крохотная зимовьюшка с очагом и в этой кушной хиже (урасе) надо было выжить до вешних дней, когда песец начнет линять. Разве жаловался наш добытчик, что ему тяжко жить, что кости иззябли, ноют, жилы тоскнут, а мяса издрябли и жидко виснут на мосоликах. Только Господу взмолятся, когда уж совсем невмочь, и снова впрягутся в ежедневные труды. А откуда сила и усердие в них копится? Откуда упованья ищут в бесконечных заботах? В Господе и только в нём черпают укрепы, чем и надо возгоржаться, а мы этот огняный очаг подзагасили, едва тлеет в нас уголёк веры, готовый совсем сгаснуть.

«Боже ж ты мой», – только и вздохнешь, едва плямкая губами; по всем статьям выходит, милые мои, что прежний народ скончался и нас за собою тянет? А мы, сердешные, упираемся, только чтобы не исцеляться душою, ерестимся, дуем в свою дуду, похваляемся и величимся, тем поклоняясь еретнику, дескать, никто нам не указ. И противимся, и отвращаем голову от небес, или глядим на церковь, избычась; а где та вера? – начинаем толковать, куда закопана та, которую нёс по белу свету Христос и влачил по Русской равнине первый креститель Андрей Первозванный; его нынче совсем подзабыли у нас, свечу апостола ветром времени задуло, и словно бы веком не бывало ученика Спасителя.

Без православной веры русский человек на свете не жилец, но он, увы, давно заблудился, и сама церковь обрезает концы верви непроторженной, за которую из последних сил цепляется великий народ.

Может, какое– то племя и заблудилось на распутке, двинулось не в ту сторону, но старообрядцы никогда не путались, ибо жили в истинной вере до Христа и после Него, ибо Спаситель был русским скифом. Этим староверы и сильны, и никто за пятьсот лет раскола не мог их унять, перетянуть на свою сторону – это «Сар-огонь» держал правоверов и вдруг через тысячи лет отозвался в Русском Устье.

Это Никон затеял по гордыне своей русскую смуту (эвон куда взлетел мордовский большой мужик), да вскоре спохватился, разглядев гибельность затеи, поправил свои новины, дескать, молитесь по любым иконам, всякие годны. Но, увы, было уже поздно. Солнце обуглилось с краев, и призамглился царский лик.

О вере «низовцев» никто дознаться не мог, так глубоко запрятали в себе. Одни принимали за язычников, другие за протестантов, третьи – за атеистов, хотя были поселенцы в записях приказной избы зашиверскими мещанами: но податей не платили, к исповеди не прихаживали, детей не венчали, но ведь поклонялись Николе Вешнему, тому самому, кого чтили на Мезени как Бога и больше того, ибо в церковь поморы не ходили, а служили в молитвенных домах, просили у местного потайного учителя совета, приглашали в дом на проводины умирающего; молодых не венчали, но начетчик спрашивал у парня: «Любишь девицу-нет?», и если тот отвечал: «Да!», то наставник говорил: «Ну и живите с миром, как муж и жена, почитайте и жалейте друг друга, и Бог вам будет судья». Тут родители начинали заводить свадьбу.

В Русском Устье когда-то была выставлена на «сендухе» убогонькая церквушка, подобие бедной часовенки на юру, со временем она изнахратилась, покосилась, нынче, наверное, пропала совсем, своим унылым ветхим видом нисколько не позывая народ к службе; правда, зашиверский храм конца семнадцатого века, что в пятистах верстах от Устья, порою вспоминают даже в столице, но и тот при полном истлении, хотя якобы охраняется государством. Табличка «виснет» на изжитом срубе, крест ещё не обрушился с «православной памяти» – и то ладно, ибо самого-то древнего сибирского города Зашиверска уже давно нет: река течет, ослепительно сверкая на быстери, торчат гранитные гольцы, сияя в зиму снежными папахами, но уже не жмутся к прибегищу многочисленные поморские кочи и лодьи, шняки и кочмары, мужики не таскают в угор клади с мукой и солью, не катают затаренные рыбой и моржовым салом бочки, не услышишь женского смеха и песенного высокого протяга; потух городок, изжился, как старое портище; кто-то из жителей поднялся к Иркутску, там срубив новую заимку, кто-то спустился к устью Индигирки, но Никонова шатровая церква не поспешила вослед за старожильцами, а поджидает новых поклонников.

Невидимый мир на Устье с его луканьками и пужалками живёт в полном здравии, и «сендуху» поминают ежедень не по сотне ли раз, и «Сар-огню» кланяются, и Христа почитают, и Николы Поморского держатся… Но куда же Вседержитель девался, Кто всё сущее создал и над всем миром владычит. Знать, никто из гостей расспросами о Боге особенно не донимал, не принято у староверов постороннему вползать в душу и располагаться в ней урядником.

Вот «Сар-огонь» управляет «Стихеей», значит он для русского индигирца бог. Алексей Чикачёв вспоминает из детства картину, особенно знакомую деревенскому огольцу. (Огонь был для русских богом еще в достопамятные времена, когда люди осознали, что без солнца нет жизни на земле. Огонь, спустившись с неба на землю, стал олицетворением солнца, равным богу. Произошло раздвоение сознания, ибо люди представляют бога светозарным человеком с бородищей веником, сидящим на небесном престоле. Это самая глубокая мистика церкви, недоступная человечеству. Или прими её, не раздумывая, какая она есть, или покинь её…)

На память приходят картины из детства. Зима. Полярная ночь. За стенами избушки воет пурга. Ярко горит камелек. Звучит напевная русская речь. Все мы – и взрослые, и дети – с замиранием сердца слушаем сказочника о далекой прародине – недосягаемой Руси:

…И призывает царь князей, бояр, думных сенаторов, приближенных министров. «Придумайте, – говорит, – пригадайте, присоветуйте, как достать в Вавилонском городе, где вавилонские змеи, скипетр и венец…» И не было у них детей и стали они Бога просить, молебен служить, приклады прикладывать: «Дай нам, Боже, не то сына, не то дочь, при младости на утеху, при старости на замену, при смертном часе на помин души…»

Я читаю Чикачева «Русские на Индигирке» и вижу воочию себя – это я, мезенский огоряй, Вовка Личутин, приплывший из далёких лет в Русское Устье: «Бывало, в марте – апреле утром рано, ещё до занятий в школе мать будит: “Сынок, сегодня хороший утренник, купашечки (куропти) кричат. Сбегай-ка, проведай свой огородик”. Накинув пальтишко, резво бежишь по утреннему морозу. В случае удачи, переполненный счастьем, сознанием, что ты кормилец, не спеша, с мужской солидностью возвращаешься домой».

…В детстве я лавливал куропаток, и Чикачев очень точно описывает сердечное состояние ребенка и жаль, что в книге он дал такой короткий текст, остановил сказовый разбег. В этой охоте каждая мелочь значительна и занимательна, ибо полна природного смысла – это часть твоего взросления: как ты идешь на «сендуху», с лицом, ошпаренным морозом, всматриваясь в заснеженную тундру, не взлетит ли всполошно стайка куропаток, где начинается падёж, в какую сторону бегут следы, откуда ветер, не мечется ли над сильями уловленная птица, нет ли по твоему путику чужой лыжни…

Нынче я уже древний старик, а вот детскую охоту на куроптей помню в мельчайших подробностях, и долго в мои сны возвращались эти торжественные минуты удачи и гордости за добычу, висящую на опояске, жалко изгорбленную в минуты умирания, с алыми бусинами крови на клюве, но для меня такую желанную: вот попадаю в дом, оскальзываясь в сенях, гремя по полу железными катанцами, и мать – военная вдова, увидев мою добычу, сразу вспыхнет глазами, воскликнет: «Добытчик явился… Наживщик ты мой!» Принимается щипать перо, потрошить куроптей, затапливать печь-столбушку, варить суп. Скоро в комнатушке сладко запахнет дичиной, и на столе появится еда-едишка…»

Пожалуй, на этом слове я воспоминания укорочу, ведь речь-то идет не обо мне, а о заимке Русское Устье, где первыми насельщиками – покорителями Восточной Сибири были мои земляки – мезенские походники… И о книге Алексея Чикачева, написавшего замечательный труд: «Русские на Индигирке».

Занимаясь походом Московии в Сибирь, как-то невольно проскользнуло мимо ума, что главное освоение глухой тайболы, порожистых рек и горных хребтов шло не зимой по «сендухе» на собачьей нарте, когда, казалось бы, во все стороны простор, а в раннюю весну, и летом, пеши, лошадью и водою в половодью. И главной тягловой силою были вольные бесшабашные парни, некормная, бесправная лешева сила, крестьянская «скотинка», что впрягалась в лямки и тащила бичевою торговые суда вверх по рекам, волокам, через болотистые трясины волочков; те самые бурлаки-бродяги, скитальцы, отпетые головорезы, – гроза торгового племени. Это художник Репин и поэт Некрасов ополчились на бурлаков всей силой своего таланта и своей якобы жалостью, затмили правду об особом непокорном сословии, что своим изнуряющим лошадиным трудом вскармливали и пестовали бурлящую Русь, спасали от голода и погибели.

Стоит, пусть и запоздало, вспомнить походы бурлацких ватаг по великим бесконечным диким сибирским рекам, где из-за каждого выворотня могла вылететь каленая стрела, с визгом выскочить басурманин и всадить навостренный нож-засапожник. В истории освоения Сибири подобных случаев за триста лет неописуемо много. Стоит вспомнить хлебный караван, что попадал из Пустозерска в Мангазею; кочи угодили в морской разбой близ Ямала, при входе в Обскую губу. Мука и соль, что везли промышленникам и казацкой заставе, ушла на дно, а команды кочей выкинуло на пустынный берег. Тут пала замятель, запуржило, и наши походники из Мезенской волости, казаки и стрельцы военной команды поплелись от Шараповых кошек, утопая в снегу, в Тазовскую губу, плохо соображая, где затаился ясачный острожек. А ходу того было четыреста вёрст, и тут, как бесы, из пустынной ямальской тундры на оленных нартах выскочили из метели безжалостные самодины и давай резать изнуренных русских воев, не ожидавших засады. Многие из отряда, посланного Борисом Годуновым, тут и полегли, пока-то команда оправилась и взялась за мушкеты. А воинственные ненцы испарились в метели…

Были коренные бурлаки, взятые на всю путину с задатком; были и добавочные, взятые в помощь, без сроку и задатка. Одно дело бурлаку быть шишкою на Волге, в меженную пору, когда всё цветет и пахнет, с хлебных нив доносит гречихой, свистят жаворонки, в небе солнышко играет, к босым подошвам теплая волна ластится, поманывая набухшую плодильню, по вечерам из ближнего тальника выводят звонкие коленца соловьи, передразнивая птичью породу; тут, братцы мои, невольно возблагодаришь Господа за милость, за «хлеб насущный», сотрясая с натруженных плеч терпкую кипень. А коли под гречишную кашу с оковалком мяса примешь и стопочку белого винца на разговение – тут и совсем ладно.

Другое дело тащить груженую насаду иль кочмару с мукою от моря Лаптевых вверх по Индигирке иль Колыме, с трудом унимая сердечную трясовицу, сжимающую горло от надсады: бредешь, как вол, запинаясь стоптанными сапожонками о кочкарник по глинистой тропе натоптанной бурлаками, путаясь в травяных будыльях и гнилой пади, древесном трупье и прахе, порой соступаясь в няши и студеные воды кипящего порога, весь в мыле от пота и грязи, а сверху наседают орды ненасытного гнуса, воют пауты, рвут мяса на волоти, заливая лицо кровью; назойливое оводьё лезет в каждую прорешку, досаждают комарье и мошкара, мерзкое дьяволе племя: только забухмарит, легко забусит дождь– сеянец, тут окаянная нечисть и вовсе осатанеет, весь опухнет от гнуса наш мужичок, глаза скроются под веки, скулья в кровищи от паутов, и каких только срамных слов не пустит в небеса наш стожильный крестьянин, позарившийся на «легкие» деньги.

«Собака не тронь бурлака, бурлак сам собака», – говорит с жалостью русская присказка. «Бурлак, что сиротка: когда белая рубашка, тогда и праздник». Но, братцы, куда денешься, – воля-то манит, она может из «христова хлебца слепить и злодея». Сибирская тайбола – не гостевой стол и не трактирная стойка, где можно перехватить у добросердного человека кружку пива, это преддверие ада, а может, и сам ад, если нет впереди приюта, чтобы на ночь приклонить голову в тепле и принять постяных щей – свычной еды бурлака, ямщика и обозника: наливают в чашку бутылку водки, крошат ржаных корок или сухарей и хлебают – и сытно, и хмельно…

Образ жизни охотника на Индигирке примерно такой же, как зимовка мезенского промышленника на Груманте, Матке, на Колгуеве, на Ямале: те же каменные хребты, перемежаемые кулижками островной тундры, долгая полярная ночь, цинга, белые медведи, завальные снега и крохотные охотничьи избушки: в каждой через шестьдесят верст живут по двое промышленников и добывают поставушками (кулемками и пастями) белого и голубого песца, стреляют оленя и медведя. Только больше риска и каждую минуту ходит возле смерть.

Скрывшись на Таймыре, Индигирке и Колыме, мезенский промышленник обрел вроде бы прежнюю жизнь, отчаянную, полную трудов, но вольную, без московского догляда, без податей, без армии и суда. Это был рай, о котором мечталось. Мезенец скоро обретал новые охотничьи уроки, вступая в похожий в чем-то, но и новый мистический мир природы под приглядом «Стихеи», и «Сендухи», без знания которого на низовье Индигирки даже свычному человеку не выжить. И не случайно же каждый гость лишь разводил руками, видя столь «убогую жизнь» и вопрошал с недоумением: «И как вы тут живёте? Боже мой, какой ужас» а русскоустьинцы не понимали, чему удивляются приезжие, ибо своя жизнь им казалась счастливой.

Стоит только представить эту картину индигирского счастия: глухая полярная ночь, безбрежная, однообразная снежная равнина. По этой снежной целине под низким небом, проваливаясь в снег, скребется собачья упряжка, а вокруг на десятки вёрст ни жилья, ни кустика березовой еры, ни деревца, с изогнутой от лютых морозов хребтинкой. Мир сонный, безмятежный, вроде бы погрузившийся равнодушно в себя. Но русский индигирец – человек особенного склада, это русский скиф, воспитанный (созданный) Ледяным океаном, каждой волотью неутомимого тела и поэтической души притершийся к складкам суровой природы, чтобы своими трудами и чувствами постоянно оживлять её. В понизовье в шестидесяти верстах от Русского Устья тот же родной Скифский океан, те же торосы, несяки и стамухи, того же вида встают по реке и протокам ледяные ропаки, что и на родной Мезени, веют те же ветры (полуночник, побережник, сток, обедник, шелоник, летник сивер-заморозник, и ещё десятки названий), над головой светит та же «Кол-звезда» (Полярная звезда), по которой охотник-зверобой выправляет свой путь, словно никуда и не отъезжал от Белого моря. Но за тысячи верст на родине остались незабытные Кулой, Кола, Колгуев, Канская земля, Матка, Зимняя Золотица, Летняя Золотица, Мегра и Печора; сквозь названия рек и земель просвечивает забытое предание, мистическая арктическая история, русский дом, в который упирается тот самый утверждающий «Кол» – незримый духопровод от обители Бога к русской избе, невидимая, но ощутимая хребтина мира. Господи, как чудно всё устроено и непостижно, и никакого ума не достанет нам, несчастным пигмеям, чтобы оживить хотя бы крохотную часть заповедных посланий на землю от давно минувших племен. А подсказки-то есть, что мы, русские скифы, – сердцевина, божья отрасль единого человечества.

Первые груманланы пускались на восток по Полярной звезде, и этот Космический Кол, вбитый во льды океана, сопровождал их на всём пути, пока по какому– то вещему знаку не сказали груманланы себе: тут наш дом. Мы не можем сказать, кто были первые поселенцы, пришли ли они морем из Якутска, иль бежали вниз по Лене от царской таможни, иль брели до вершины Яны-реки через Камень, заметая следы; случилось то ещё до смуты на Москве, а может, после казни на костре епископа Павла Коломенского, восставшего против раскольника патриарха Никона. Время замывает все приметы…

Но говорят архивные свидетельства, что когда братья Котовщиковы случайно попали в низовье Индигирки, на правом берегу притока стояли шесть изб. Были они рублены из плавника иль из кондовой лиственницы, сваленной под Зашиверском, нам неизвестно, только дошли слухи, что православные сразу заживались основательно, по-крестьянски, думая тут, в потаённом месте, собрать свою общину. Наверное, уже случилось замиренье, «большие юкагирские мужики» признали царский ясак, обложенье песцами и соболями не показалось таким уж обременительным, чтобы из-за него лилась кровь, иначе воинственные чукчи и юкагиры распластали бы незваных гостей на полти, помня прежние обиды; тогда, освобождая сородича-аманата, ставили острожки напротив казачьих зимовий и садились в многодневную осаду– оборону, вытесняя с Индигирки незваных белых пришельцев…

Избы рубились поморского покроя – пятистенки, но с плоской кровлей, крытой дерном, а значит, без охлупня с головою коня, оленя или петуха (солнца), оповещающих, что здесь живут «солнечные» люди, поклонники Бога Огня, Христовы братья. Наверное, двускатную крышу новоселам было сложно огоревать в безлесном крае. Но ставили житьё как мезенские поморы, почитавшие величавость, красоту и единство рода, когда вся огромная семья сбивалась в одном крове, как бы в острожке за стенами.

Наверное, поначалу в Русском Жило никто и не задумывался о прежних украсах быта, не до того было: эти душевные струны заиграют куда позже, когда новосёлы приникнут всем сердцем к «сендухе», к морозам за пятьдесят, к «скотине (вместо коз и коров на дворе десятки ездовых собак, вместо заготовки сенадобыча рыбы), к завальным снегам по самую дымницу, к бездорожице, к «вражинкам и шулюканам», к охотничьим путикам в двести вёрст; и, поклонившись Христу и Николе Поморскому, начнут привыкать душою, станут частить мезенской «говорей», перемежая речь вскриками и заливистым смехом; это к «иноземцам» прибыли новые древние хозяева этих угодий, с которыми придется жить в будущих веках вроде бы рядом, но редко смешиваясь кровью, осторонь, за невидимой стеною. Но прежней отделки избы, превращения её в хоромы уже не будет; некому любоваться и брать в пример… Хотя и незабытны прошлые родовые плотницкие работы, требующие точности глаза, верности руки и любовной души. Конечно, не каждый мог срубить хоромы у Белого моря в два жила и в шестнадцать окон, с подизбицей и мостом в другую половину, с огромной поветью и бревенчатым взвозом, куда свободно вьезжала лошадь с возом сена; кто победнее, у кого мало мужиков и много девок, особенно вдовы, и поморы шибко смиренные, характером кислые, не привыкшие рвать жилы, те тоже обходились избенкой в три окна и стайкой для овчишек, да курною банькой по-черному, чтобы смыть с себя (охитить) житейскую копоть.

Но иные, гордоватые и прожиточные, старались поставить дом на посмотрение и на похвальбу, чтобы каждый, глядя на хоромы, отвесил от восхищения нижнюю губу до подзёбка, да так бы и застыл в угаре, забыв захлопнуть рот.

Знать, было на что глянуть.

Да, в новой избе не было ухорошек: после долгого блуждания по Сибири, рискового пути океаном иль скитаний глухой тайболой, в поисках спасительного места, где бы можно скрыться от властей, первая мысль была у помора-старовера, как бы скорее зайти под крышу, когда на носу суровая зима.

Это по Мезени-реке кто позажиточней старались «нарядить» избу в приличное платье, всем на зависть, затеивая, как девке на выданье, всяких ухорошек: курицы, полотенца нарезные, или расписные, окончины, балясины, балкончики, свесы, карнизы, вереи, гульбище, подзоры, ставенки, кованые крюки и ручки, все ухищрения домашним для басы-красы, деревенским на любование, а хозяину на божеские труды; есть где разгуляться душе и навостренному топоришку.

В Русском Жило на задах пятистенка ставили из плавника несколько амбаров для хозяйства и «едишки», в избе делали выгородки для сеней, горницы, ход в верхнее жило, двери все плотные, с подбоем из оленьих шкур, чтобы не вытягивало тепло; в зимнем помещении по обеим стенам широкие лавки для спанья; в красном углу на восточную сторону божница для иконы старого письма и святоотеческих книг; у входа камелек с правой стороны, как у чукчей. Оконные рамы держались на задвижках из мамонтовой заморной кости, вместо стеклин – слюда. Но в зиму рамы убирали, вставляли толстые льдины, вырубив на ближнем озере. Окна потели, покрывались накипью, и каждое утро его скоблили детишки или хозяйка ножом, а снаружи сметали голиком (опахивали окошки), чтобы впустить в жило свету, пока не пройдет долгая, в четыре месяца, полярная ночь. (На Мезени тоже «чистили окошки». Стёкла отпотевали от мороза, за ночь в порошки – канавки по низу рамы – натекало много воды, и мы, ребятишки, аптечной грушей откачивали потоку.)

С годами Русское Устье разбежалось вдоль протоков Индигирки, вместо большого села с церковью на площади (как водится на Матёре) – проросли из тундры двадцать девять заимок (под общим названием), в каждой от двух до семи дворов. Наверное, «скрытни» зависели от промысловых угодий: хотя «сендуха» огромна во все стороны света и народу-то не ахти, но уловистых мест на счет, потому тоня и промысловый путик переходили по наследству, чужое владение нельзя было по мирскому уставу занять, «перебить» и присвоить. Это как палец себе отрубить топором. Народ за «досюльным» порядком строго следил, нарушать его никто не решался.

Дворы были «зимны» и «летны» (мезенская «говоря»). «Летны» стояли на островах, или возле песчаных кос, где неводили, и по мелким протокам реки, вспоминает Алексей Чикачев. «Зимны» избы рубили недалеко от промыслов, против «летных», на высоком берегу, окнами на восток. Дверь с западной стороны, на восточной была полка с иконами (тябло). Восточная и южная стены имели по два окна, камелек (чувал) стоял налево от входа (у якутов наоборот). Основание чувала – шестиугольный ящик без дна, плотно набитый глиной. Изнутри камелек обмазывался глиной, смешанной с оленьей шерстью. Два три раза в месяц печуру подновляли, покрывая тонким слоем глины. По чистоте печуры судили об опрятности хозяйки дома и старших дочерей.

…С той же заботой относились к каменке хозяйки Мезени. После готовки еды «чувал» обязательно обновляли глиной и освежали опокой, чтобы печка сияла белизной. Одного беглого взгляда хватало гостю, чтобы узнать об опрятности женщины и о семейном согласии; хороший супруг не станет терпеть жену-грязаву и бездельных дочерей, сразу даст выволочки… Деревянная труба из длинных тонких жердей вставлялась с наклоном в основание чувала и выводилась на крышу. После истопки трубу сразу закрывали («трубочицей») – затычкой из оленьей шкуры. Торопилась хозяйка укутать печку, чтобы не упустить жару, и если плохо помешала кочережкой багровые уголья, то нередко оставалась коварная головнюшка, и порою вся семья угорала. С дровами приходилось туго, и, хотя топили зимою три раза на день, но в избе не снимали с плеч шубы: сварив выть, хозяйка не дожидалась, когда прогорит истопка и заливала огонь водою, чтобы сберечь дровишки. Около чувала сверлили в стене продух («буйницу»), чтобы выгнать из житья дым и чад. Избы в семнадцатом веке были кушные, топились по-черному, как и у меня на родине. На Пёзе-реке и по иным притокам Мезени ещё в мою пору соблюдался древний обычай и жило «приговорище»: жителей тех мест звали «кушники», чернотропы.

Освещались избы Русского Устья «лейкой» (светильней) с рыбьим жиром, фитиль скручивался из тряпок. Полярная ночь длинная, светильня горит круглые сутки.

На зимовках в океане поморы пользовали в светильне моржовый жир, фитиль тоже скручивали из тряпок, а от моржатины «душина» невыносимая, да ещё в одном месте ютится десяток зверобоев, да печь топится, а над нею развешаны на просушку «мокрая одёжа» и обутка, можете представить какой запах стоит (хоть топор вешай) в становье на Груманте и Матке и в других охотничьих зимовьях Скифского океана. А ничего, терпели, привыкшие к «стуже и нуже», – это не беда и не горе, лишь бы цинга не «скочила» на плечи помору: от неё, братцы, ой как трудно отвязаться.

В деревнях в ту пору больше обходились лучиной, щепали охапками на растопку и для светца, укладывали на русскую печь на просушку. Лучина горела ярко впотемни, потрескивала, падали, шипя, угольки в корытце с водою, старая бабка, отвлекаясь, меняла лучину в светце, рядом в зыбке, подвешенной на очеп, тешился малой ребёнок, нявгал, когда бабушка оживляла огонь, и малыш на короткое время оставался в темноте один. Храпели на лавках сыновья. Старик свешивал с полатей кудлатую голову, боршал недовольно на жену, что не дали доспать…

Это примерная картинка, набросок крестьянской жизни вековой давности на моей родине, но я-то уже не застал ни берестяной зыбки на очепе, ни лучины… Светила в нашей боковушке крохотная коптилка из аптечной бутылочки, в которую вставлялся фитиль – обрывок шнурка от ботинка и наливался керосин. Эту коптилку мы звали «моргасиком» за тщедушный неверный огонёк; свет постоянно шатался от сквозняков и норовил погаснуть, потому мы невольно остерегались дружно дышать, чтобы не задуть тщедушное пламя. Коптилка стояла посередке круглого стола, мы же, пока мать на работе, терзали учебники, готовили уроки. В углах копилась густая морозная темень, по потолку и стенам ползали, вздрагивая в лад «моргасику», тени и чудные рожи, оживали призраки, усаживаясь на пороге, в трубе тоскливо выла вьюга, билась о бревенчатые стены и кидала в стёкла пригоршни морозного снега. Электричество нам в Мезень дали только в 1954 году…

Наша послевоенная жизнь в Окладниковой слободе Мезени пусть и смутно, но во многих мелочах напоминала (как обнаружилось после) быт русских староверов в низовьях Индигирки семнадцатого века…

Но «едишка» у нас была много хуже, чем у жителей Русского Устья. Хотя названий было куда больше: справить стол, угощение, угощаться, гоститва, пированьице, трапеза, кушанье, еда, ества, брашно, потчивать, чего Бог послал, пища, утрення выть, полдник, паужна, ужна, гостьба, отвальное и привальное, еда всухомятку, ужин…

Конечно, язык Поморья намного богаче, чем у жителей Русского Устья… Новое место, иной быт заставили поселенцев дополнять и подновлять «говорю», вводить в оборот новые слова, наверное, пригождались речения иных русских земель, откуда проникали в понизовье пришлые люди, а с ними, пусть и редко, но входили в оборот иные сравнения, протискивались из тундры и тайболы, из глубины лесов в Русское Устье, вспыхивали как поминальные свечи из «Стихеи» и «Сендухи», врастали для общения в живой людской поток, приникали для теплоты единой жизни какие-то природные «затеси» из языка «иноземцев».

…Но к началу восемнадцатого века жители Русского Устья перестали плавать в Ледяной океан от Колымы до Лены и выпали из употребления метафоры необъяснимой красоты родной природы, словесные поклоны божьему миру, невольно усохли живые впечатления от его образа в разные времена года, – этой словесной живописи погоды, льдов, морских переменчивых вод, берегов в снегах и дождях, шитьё морской посуды, которое считалось художеством, мир покрутчиков и артельщиков в сложных обстоятельствах, особенности рыбных и звериных промыслов: наважьего, камбальего, трескового и семужьего, тюленьего, моржового, белушьего, – это многие сотни сравнений, эпитетов, метафор, образов, что требовал сам кочевой быт, чтобы зримо обозначить все стороны тяжелого, на износ, вековечного промысла. Мезенская волость в Средневековье купалась в словах, кипела в искристых потоках «говори», как волнуется океан, – неизьяснимый, скрытчивый грозный хозяин Арктики. Выпали из общения не просто словесные пласты, а неповторимые материки русских словообразов, без которых нельзя представить и понять характер помора, его полнокровную северную жизнь…

Утраченный мир русских скифов-поморов строился сотни, а может, и тысячи лет, с той поры, как племя пришло из Палестины в Крым, поселилось у моря и назвало эти воды Русским морем, потом сдвинулось севернее к Сварожскому морю, взяли земли от Дуная до Урала под себя, обвеличали новый приют Русской равниной; потом откочевало Онегой и Двиною к лукоморью, и просторную водную стихию с Полярной звездою (Колом) над ним окрестили Ледяным Скифским Океаном. И по Божьей воле обогатился язык кочевника, расширился в своих природных владениях, ибо ничто уже не вгоняло в жестокое ложе несвободы; примерил новые разные одеяния и восхитился их изяществом: какие-то словесные обороты призабылись за ненадобностью, другим словам помор дал волю и простор, как требовала того душа неизьяснимая. Тем и велик русский народ, ибо речь его пространна, как раздольная песня, и в каждом затулье своя напевная «говоря», и в то же время разговор понятен и без толмача в любом уголке русской земли. И ужаться бы, наверное, хотелось порою, собрать многоглагольное слово в кулак, оскопить душу, как это случилось у других племен, «ибо молчание золото», но красота русской природы требует чистосердечия и сокровенности. Новая христианская вера потребовала смирения, а душа просила полёта над бездною. И вот три тысячи лет русских скифов пеленают по рукам и ногам, стягивают постромками, зауздывают стальною «закуской», напяливают на выю тесный хомут, чтобы образумить племя и превратить в заурядную рабочую скотинку; а оно порою уросит, огрызается неохотно, но терпит до последнего дня, когда сердце вдруг взыграет разом от дурной притужаловки…

…Теперь снова вернемся к еде. Алексей Чикачев сообщает: «Соль употребляли мало, муку только зимой, овощей вообще не было. Вся пища: “еда или своя едишка” – рыба; “молочное” – мясо; “съестное” или “провиант” – мука, хлеб, сухари. Часто была рыба с душком – кислая рыба. Петр Чихачев (Гаврилёнок) говаривал: “Мы, Чихачевы, известные жироеды и кислоеды”. Иногда просил жену: “Дука, чего-то кисленького захотелось. Сквась-ко омулька, ужарину доспей”. Жена брала свежего омуля, заворачивала его в зеленую травку и клала в теплое место. На другой день рыба была с душком, из него старуха делала жарину».

У нас в Мезени тоже любили рыбу с душком. Обычно квасили камбалу, харюза, сига, щуку. Шибко скусна была мелкая камбалка, её ловили рюжами на Канине. Дух у неё «порато густой», непривычного человека (когда зайдет с воли в избу) с ног сшибает. Ещё называли отчего-то – «рыба печорского засола». Запекали её в глиняной ладке в русской печи, ели с отварной картошкой, макали с кусочком хлеба в ладке, и называлась это блюдо «помаковкой». Вкус еды был удивительный, несмотря на сильный запах, от неё никогда не болел живот. Любили «помаковку» все северяне, и то, что эта еда из Мезенской волости перекочевала на восток Сибири, невольно напоминает, что первыми пришли туда мезенцы и принесли с собою не только язык, «говорю», но и поморскую культуру: избу, быт, обряды, обрядню, слово и еду…

Как вспоминает автор книги Алексей Чикачев: «Главная рыбная “едишка” – щерба (уха) из нельмы, муксуна, чира-рыба – жирная нежная, хороша в любом виде.; из омуля варили, когда не было другой рыбы».

Вот пишу я – и прямо слюнки текут. Щерба подавалась на ужин; сначала ели рыбу, потом хлебали уху. (В Мезени наоборот.) Остатки рыбы уносили в сени на завтрак (так же и у нас).

Щерба шла за молоко. Роженицу, чтобы появилось молоко, поили щербой. Отощавшему человеку давали сначала «щербушку». Обожженное или обмороженное место смазывали жирной щербой. От простуды лечили щербой. Если горло заболело, прими горячей «шербушки» – и отмякнет. Отняли ребенка от груди матери – дают щербы пить.

Обувь пересохла – смазывай щербой. Некоторые кузнецы даже ножи закаливали в щербе, получается гибкое и прочное лезо.

Самое сытное блюдо, которое можно сготовить в дороге на скорую руку – щерба. Вскипятил воды в котелке, бросил несколько стружек нельмы или чира, вот тебе и щербушка. Похлебал – и дальше в путь.

Строганина – мороженая рыба, нарезанная тонкими ломтиками. Ели каждый день по нескольку раз дома, на охоте, на рыбалке, угощая гостя, на празднике, в застолье и при каждом чае. Если остановился в пути на отдых, поел строганинки, искурил трубку с табачком, и сразу тело кидает в жар и озноб отступает. Эту еду на скорую руку, готовили в пути иль на охоте из любой рыбы, кроме частиковых.

Столь же непритязательная еда – юкола – вяленая и копченая рыба. Годилась только что пойманная, сразу из реки, вот и готовили в «урасе» (рыбацкой избенке), обычно стоящей у тони на берегу реки или озера. Заготавливали на зиму юколы сотни пудов. Много рыбы ловили на корм «скотине» из десяти собак. Вяленая юкола называлась «ветросушкой», а копченая – «дымлянкой». Счет шел «беремями» (охапками). Беремо – 50 юкол крупной рыбы или сто юкол из ряпушки. (У нас в Мезени беремя – охапка дров.) Подавали юколу на завтрак, полдник, обед, на паужну и ужну; нарезали мелкими кусочками и ели, макая в рыбий жир. Готовили юколу впрок на зиму обычно женщины, каждая хозяйка имела свой «почерк».

Я не знаю, когда на Устье появился чай, но у нас в Мезени (моё ощущение) он был всегда, а в семнадцатом веке – точно, ибо тогда груманланы уже веками плавали на кочах на Большие Буруны (Грумант), на промыслы, и по пути захаживали к норвегам, где и отоваривались у скандинавов китайским напитком. Помнится, дома самовар не слезал со стола – такое у меня осталось смутное воспоминание, будто бы чай пили весь день с баранками, с какой-то стряпнею и просто так, напусто, или с монпасейкой. В деревнях, где самовары в редкость, кипятили воду в чугунике, заваривали ягоды или иван-чай, листы смородины, малины, брусники, какие водились на ближнем болоте и в калтусине; и при той скудости жизни, которую мы испытывали, чай не только согревал в морозы, но и давал ощущение сытости. Порою в самоваре варили картошку, яйца, если приводились, треску, чтобы без истопки приготовить ужин.

В Устье чай тоже был главной «едою», он тоже не слезал со стола, пили пять-шесть раз в день и с одинаковым удовольствием; иногда кидали в котелок лавровый лист и гвоздику… Самовар наставляли по большим праздникам: утром пили чай из самовара, подавался хлеб или оладьи. Обед был из трёх блюд; на первое рыбный пирог, на второе вареная рыба или вареное мясо, на третье – уха или мясной бульон. В завершение пили чай…

Когда средь ночи (хоть бы и в пургу) появлялся на пороге гость, хозяева сразу поднимались с лавки, безо всяких «потягошек», не перепираясь, не ворча, хотя бы только что разоспались после тяжких трудов, и женщина затопляла камелёк, муж выходил в метель, чтобы устроить гостя, запустить на ночлег собак, дать «скотине» еды, занести в дом поклажу. Он встречает приезжего, как родного, и всё происходит просто, с редким доброжелательством, безо всякого притворства, особенно если человек прибыл издалека, с добрыми намерениями и поклончивым сердцем. Душа русского понизовца чувствует благожелательность с первых же секунд и отвечает на них заботами по усвоенному от предков правилу.

Хозяйка кормит-поит гостя, направляет ему постель, освобождает место, усаживает в передний угол, смахивая с лавки невидимые крошки, обряжается почти молча, немногословно (так принято в Русском Устье), чтобы не докучать уставшему гостю: она знает – всему своя пора, разговоры и расспросы начнутся после, когда человек придет с дороги в себя и согреет вытью нутро. В Русском Устье слово «любить» употребляется крайне редко, словно бы его и нет в обиходе, будто пристало из чужого словаря. Понизовец «жалеет», и это чувство порою куда сильнее и глубже раскрывает то довольно поверхностное свойство любви. Полюбил и скоро разлюбил, даже возненавидел, вдруг разглядев что-то неприятное для себя. А жалость куда сокровеннее, крепче и ближе ко Христу, хотя церковь вроде бы и стоит на любви, а на жалость не отзывается. На Устье говорят про доброго гостя: «Мы его шибко сильно жалеем». (Вся фраза из мезенского говора.) Про того, кто привернул мимоходом, говорили: «Этот на огонь приезжал», или, если гость был докучливый, самохвал, посетил запопутьем, от безделья, лишь бы время скоротать, когда хозяева утонули в заботах, про такого гостя нехотя объясняли: «Да, приезжал тут, себя показать».

Русские кочевали по Сибири без женщин, и когда прижимала холостяка нужда, то брали с бою «погромных жёнок»: юкагирок, якуток, ламуток. Иные сватали девку из «иноземного племени», крестили и заводили семью. У промышленника Попова (холмогорца) была на Камчатке «погромная жёнка», она и рассказала, как погиб отважный поморец. А Семен Дежнев дважды венчался на девицах, и были у него два сына. Приказные и воеводы обычно пускались в тяжкий путь по службе семьями (с чадами и домочадцами), и все они переносили добровольную тягость сибирских долгих путей. Дорога до Якутска порою занимала год, а то и больше. Парни из Русского Жила (так называлось зимовье поначалу) старались взять невесту с Колымы из Походска иль Анадырского острожка, где жили русские казачьи семьи. Хотя правила в Русском Устье были строгие, по древнему уставу, но частенько девицы, как ни стерегли их матери, наживали детишек до замужества и звали их «девьими», «прижитыми», «заугольниками», «сколотными».

Алексей Чикачев припомнил случай:

«Известная на Индигирке красавица, певунья и плясунья Агафья Шкулева принесла третьего “девьего” ребенка; все дети у неё были от разных отцов. Староста Устья решил примерно наказать разгульную девицу розгами в съезжей избе при всем обществе. Перед поркой Агафья запела частушки и так задорно ударилась в пляс, что очарованный девушкой помощник исправника отменил наказание».

Выйти замуж «самоходкой», без согласия родителей («уйти ногами») случалось редко и считалось на Устье для девушки позором. Когда женщины бранились даже и через много лет, то невольно напоминали соседке её девический позор: «Я не ногами, как ты, ушла (убегла), а с тятиного благословения».

Я уже достаточно предъявил веских доказательств, откуда и кем строилось Русское Жило на краю ледяной пустыни, на лукоморье Скифского океана (язык, быт, обряды, промысла и ремесла – всё то, главное, что и составляет сущность русской жизни).

Мезенская волость в шестнадцатом веке была землей обетованной для былины– старины, сказанья, причета, песни и плача, сказки, заговора и даже по словесному наполнению и звучанию, по красочной палитре «говори» можно легко представить, кто ставил заимку.

В Русском Устье на девишнике исполняли двенадцать песен:

Когда жених с друзьями и тысяцкий приезжали за невестой, их встречали песней:

По обычаю тысяцкий должен выкупить невесту. В это время подруги поют:

Невесту везут на собаках в церковь. На свадебный стол обязательно подавался запеченный лебедь и вареная кость от лебяжьего крыла, которую жених должен сломать руками, показывая силу и удаль.

Может, я и зря тщусь рассказать русскоустьинцам, откуда они взялись у Ледяного Скифского Океана, недалеко от тех мест, где охраняют страну тьмы Джуджа и Маджуджа, страшенные великаны. Может, их нисколько не обрадует, а даже и опечалит, что их корни не в Великом Новгороде, «сожранном ростовщиками», а в вольной Мезени, родине русского поморья, над которой дозорит звезда Кол (Полярная звезда), всем звездам мати… Земле-хранительнице русского слова и древней веры. Это у нас на Усть-Цильме живут общиною ваши предки-старообрядцы.

Я предполагаю убогим умом своим, что военный отряд Ивана Реброва не стал бы обживаться в понизовье Индигирки, в окружении воинственных «иноземцев»: половина его отряда была перебита юкагирскими конфедератами, свой острожек (ясачную избу) атаман оставил язычникам, разрушив бревенчатый чеснок и с великим трудом вернулся в Якутск. На помощь ему приходил Посник Иванов, героически бился с юкагирами, потерял всех лошадей, сшил кочи и утащился вверх по воде в верховья Индигирки. В эти же годы (1638–1647) побывали на Индигирке Дмитрий Ярило (Зырян), Виктор Катаев, Семен Дежнев, Иван Беляна, Второй Гаврилов, Михаил Стадухин, Кирилл Ружников, Василий Власьев и многие другие – большинство мезенские груманланы. Морской путь от Лены до Анадари был «натоптан». Плавали множество кочей купцов, промышленников, военные отряды, царские приказные, целовальники и просто гулящие охотники и кочевой люд, который от Мангазеи и Оби скинулся в поисках удачи на самый Дальний Восток. Везли на Колыму и обратно на Лену не только богатый ясак с инородцев, но всякий товар, в котором нуждались тысячи переселенцев и «иноземцев».

В то время, когда Мезенская волость погибала от внезапного нового оледенения и от голода, разорились и опустели сотни деревнюшек и погостов, – дальняя Сибирь кипела от наплыва охочих людей, отсюда в столицу везли треть государевой казны, миллионы соболей и всякой другой пушнины. Золотая лихорадка из Мангазеи, с Обской губы и полуострова Ямал скинулась на Лену. Мезенские «топорники» шили кочи, лодьи, карбаса, насады, шняки и кочемары, бурлачили по сибирским рекам, иные садились на пашенку, чтобы кормить казачество хлебом.

Устье Индигирки напоминало длинную гранитную трубу в тридцать верст, сжатую перекатами и порогами, каменными лбами; вода, вскипая в безумстве желанной воли, мчалась к океану, превозмогая множество циклопических переград, и подняться из океана в устье реки было невозможно. Потому команды кочей с Яны миновали Индигирку, шли сразу на Колыму в Нижнеколымское зимовье, где Кирилл Коткин (мезенец) поставил острожек, куда и сел колымский воевода Василий Пушкин. Вот и попадал путевой народ на Индигирку пеши и лошадьми, как бы случайно, минуя таможенные заставы и церковные власти, перетаскивая коломенки, карбасы и «ветки» с Лены на Яну, оттуда через Камень на Собачью реку.

Но когда стояло долгое немирие (князцы не собирались терять волю), поставить поселение русским людям в понизовье было невозможно при всём старании, да и трудно бы пришлось их оборонять, живя в постоянной осаде. Многие казаки были поизранены, изголодались (осталось одно костьё), обремкались, скитаясь по гольцам и дикой тайболе, потеряли, ночуя на зимней «сендухе», последнее здоровье в поисках «больших неясачных мужиков», в постоянных стычках с «иноземцами» по десятку лет и более того, нуждались в заботе и деньгах, измерзлись костьми, поиструхли плотью, а возвращаться некуда. На далекой родине в помезенье родители померли, и никто их не ждал. Им хотелось семьи, покоя, детишек, вот и вырос в среднем течении реки оприютивший «казаков за штатом» город Зашиверск, а жители его были записаны в мещане.

Постепенно князцы осознали, что без Москвы им не выжить, не держать власти над племенем, разнесёт в лоскутья бесконечная раздорица и дрязга, и к 1650 году вышло замиренье, вот в это время и возникло (так мне думается) Русское Устье; в ту самую пору, когда спускалась с Байкала в Анадырь на смену целовальника Семена Дежнева военная команда картографа Курбата Афанасьевича Иванова (мезенца).

С тех туманных дней сменилось четырнадцать поколений, и от тех, кто первый остался в понизовье «сел на сендуху» – не осталось следов, местные из Русского Устья запутались, откуда пришли их предки и в каком году, скидываются на всякие весточки, досужую молву, на побасенки «одна бабка сказала», а знать-то свою родову хочется, вот и путают быль с преданием, а сказку с легендой.

Никто из Новгорода не бежал водою на кочах от Ивана Грозного, ибо Великий океан был запечатан льдами, да и в торговом городе, промышлявшем ростовщичеством и грабежом, кочей не строили, а шили коломенки, речную посуду, бродили по тайге и по большим рекам, «отеребливая» торговых людей, а Иван Третий и вовсе окоротил замашки вольного города, разбив на Шелони их рать в десять тысяч воев, отобрал окончательно богатую золотом Великую Пермь под своё начало.

Из новгородских «груманлан» остался в истории лишь Иван Старостин, в юных годах съехавший с родителями в Великий Устюг, а возмужав, подался на коломенке Северной Двиною и морем в Соловецкий монастырь. Трудился в обители послушником несколько лет, потом, сшив кочу, стал плавать на звериные промыслы на Большие Буруны (Грумант). Овдовев, Старостин поселился на острове Малые Буруны и четверть века, до самой кончины, прожил в одиночестве, занимаясь промыслом, не теряя бодрости духа и сердечного веселья.

Новгородцы океаном на Восток не плавали, ни от кого не бегали, но «денежные тузы» постоянно устраивали заговоры против Москвы и мечтали скинуться под поляков; великий князь Иван Третий и царь Иван Четвертый (Грозный) сделали им вразумительную «перетыку», оборвали «шатания» и усадили на своё историческое славное место.

Первые поселенцы ещё не были старообрядцами, эту печать вместе с клеймом на лбу – «вор» русским ревнителям веры поставят чуть позднее: это были обычные православные христиане, христовы дети, как и всё крестьянство средневековой Руси; а шатания начались в середине шестнадцатого века, но через сто лет, при царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне, окончательно вылезли наружу во всей грозе и раскололи великую империю Ивана Васильевича Грозного. Тогда начались жуткие прения, в борьбе за русскую веру был сожжен в деревянном срубце на берегу Москвы-реки епископ Павел Коломенский, а на его место вероучителя и проповедника заступил протопоп Аввакум. О расколе в русской церкви первые поселенцы, наверное, и не слыхали, если не знали телеги и колеса, как выглядит корова и житний колос. Но когда пришли в зимовье из «сендухи» братья Котовщиковы, может, они-то и стали, видимо, первыми ревнителями староверия в зимовье Русское Жило (это всего лишь мои догадки). Но о религиозной стороне в Русском Устье почему-то все ученые умалчивают, хотя в ней – то и скрыт главный стержень упорного стояния в русском языке. Ибо по русскому правоверию сначала было Слово, и кто крепился в Слове, тот держался и в Боге. Вот почему в устье Индигирки хранится русская (поморская) «говоря» давно минувших лет.

Чьи фамилии первых поселенцев поминают жители Русского Устья? Струковы (Стрюковы, мез.), Воронцовы (мез.), Чихачевы (мез. вол.), Шелоховские, Голызинские, Киселевы, Куракины, Черемхановы, Рожины, Шкулевы (мез.), Котовщиковы, Щелкановы. Их потомки живут на «выселках» России до сих пор.

Много досюльных старожилов-мезенцев из знаменитых фамилий покорителей Сибири стали мещанами Зашиверска – «столицы Ледяного Востока» на двести лет. Иные, не менее славные груманланы, вернулись к Ледяному океану, но большинство вообще выпали из русской истории, молчат в архивных завалах. Четырнадцать поколений глубоко закопались в безгласные пучины времени, и едва ли найдутся охотники вызволить их из забытья, где они погрязли по нашему равнодушию.

Боже мой, что творит с нами наша невидимая восторженная душа. Вот читаю Шергина, случайно натолкнувшись на его строки воспоминаний, и волосы шевелятся на голове от умиления и невольного восхищения; каждая строка давно знакомого шергинского текста удивительно совпадает с моим сердечным чувством, когда вызволяю из пучины небытия земляков-мезенцев и возвращаю из Русского Устья на далекую родину.

«Моё упование в красоте Руси. Бродит карандашом слепой Борис Викторович Шергин по бумажному лоскуту, отлетая памятью в далеко утекшее прошлое, взглядывая блеклыми голубыми глазами в заплесневелое полуподвальное окно, завешенное шерстяным солдатским одеялом. Над московской улицей осиянное солнце, под потолком над головой писателя тускло горит голая лампочка, совсем ненужная хозяину. И, живя в этих бедных селениях, посреди этой скудной природы, я сердечными очами вижу и знаю здесь мою заветную красоту… Вот выпадет первый снег… Белая земля, серенькое небо, и на черной слеге у овина защекочет, засказывает сказку сорока-белобока.

Мне родина моя какой кажется прекрасной! Тихославная Двина, родимая северная речь, прекрасное зодчество. Отцы и праотцы там лежат. А меня отнесло от родимой стороны… Забвени буди десница моя, пусть иссохнет язык мой, если забуду тебя, родина моя прекрасная».

Каждый раз пишет Шергин последними исповедальными словами, ибо слепому одинокому старику невозможно исправить текст и смысл, чтобы верно исполнить задуманное и прислониться к последнему слову, остывшему на бумаге. Воистину, излетевшую из-под карандаша буквицу уже не вырубить и топором.

Ровный слог, никаких пылких «наущений», простота изложения, но что-то неисповедимое, непонятное так покоряет душу, что глаза взволнованно тускнут и наполняются слезою. Это глубокая, редкая искренность берет в плен, и монах в миру Борис Шергин уже надолго не отпустит, повязав руки невидимыми опутенками, так плотно припустив к своему любовному сердцу.

Много ездят писатели, много пишут о Руси, порою пламенно, нежно, любовно и доходчиво, но вот нет этой шергинской музыкальной струны, простота куда-то бежит прочь, пугаясь навязчивой словесной суеты литератора. Нет, братцы мои, уже не явится на свет божий второй Шергин, хоть бы и малое его подобие.

Судьба поморов-насельщиков, занесенных судьбою в Русское Устье к самому-то восточному провалищу, откуда вдруг, неведомо где блуждая, всплывает в небо радостное солнце – коч под рыжим ровдужным парусом, вырвавшись из гранитных объятий мохнатых великанов Джуджи и Маджуджи, расплескивая потоки огня, чем-то невольно напоминает сиротский затвор северного краснопевца Шергина, последнего русского былинщика с берега сказочного Гандвика.

Поэт Сергей Марков, отбывавший ссылку в Мезени, автор знаменитой книги о русских землепроходцах «Земной круг», начинал как поэт:

Эти художественные тексты удивительным образом подвернулись под мою руку и совпали с чувственным накалом и духовной основой моей столь необычной книги размышлений о моей родине, мезенском поморе и его подвиге «Груманланы». Так радостно, с такой влюбленностью в русскую историю ничто не писалось за долгие годы моей писательской судьбы. Значит, эта книга пятьдесят лет поджидала меня, и я долго, мелкими шажками, ощупкою, как мезенский помор, бредущий суземками на восток, превозмогая жизненные тягости, попадал через три столетия в те же таинственные края русского прошлого и разглядывал духовными очами никогда не виденные мною неторные, гиблые путики моих предков.

И как бы исполнилось вдруг завещанное, неведомое прежде назидание художника– былинщика Шергина, которое я, ещё совсем глупый человеченко, пропустил мимо глаз в молодые свои лета: «Тот не художник, кому за сказкой надобно ехать в Индию или в Багдад…» (Как чеканнно сказано, словно бы выбито булатом по граниту. – Авт.)

«Ежели твоё упование есть любовь к красоте Руси, то “эти бедные селенья, эта скудная природа”, – радостное “извещение” несут твоему сердцу».

Эти чувства и легли в мою душу (жалость и сострадание к несчастным послевоенным вдовицам), ещё задолго до свидания с Борисом Шергиным, и стали теми дрожжами, на которых неожиданно вызрела моя тяга к писательству и не покидает до преклонных лет.

Вот сорвались эти признания ни к селу ни к городу, словно бы какой кощунник дернул меня за язык, чтобы затмить суть исторического сочинения.

И вот всегда так, братцы мои: стоит лишь сбиться с мысли, заговорить о стоянии человека меж небом и землею, и тут же выскочит из подполицы пятистенка крохотный шулюканчик с бабий наперсток, а образом ну чистый тебе мужичок, неведомо в какую минуту проникший в Рождество в чуланы и кладовые, чтобы пограбить у хозяина «едишки», – и давай, разбойник такой, цапать хозяина за нижнюю губу, искажая проказами душевные чистые смыслы; вот натворит кудесов, повыхаживается, чертенок, над православным, вгоняя его ум в черный туман и растерянность, а после, негодник, нырь обратно в ледяную прорубь – и был таков. Ты на студеной земле бедуешь на семи ветрах-заморозниках без «едищки» и дровец на истопку, а он, шулюканчик, на дне Индигирки под прозрачными водами жирует с нельмушками, муксунами и чирами, ведет посмешки и побасенки о дурном русском племени, забывшем все природные смыслы, путаясь в своих соплях.

Но если «шулюканчики и пужалки» так отвратительны, и ничего от них нет путного, то почему же народ так держится за коварных невидимых «обольстителей» всей душою, не отпускает от себя, и не только боится расстаться, но даже поваживает в особых случаях к своей груди, подкидывает «едишки» – хлебца и мясца, вывешивает юколу в углу дома, дарит цветных ленточек, покромок и лоскутьев, оставшихся у хозяйки от кройки и шитья.

Церковь многие столетия грозится покарать неразумный народишко, отлучить от причастия и исповеди за мерзкую дружбу с «шулюканчиками», вывести на чистую воду это поганое «язычество», выставляя жителей зазеркалья в самом безобразном образе, но наша кикимора, таёжная девка, и «шулюканчик», выслушав угрозы церкви в свой адрес, под шумок ограбит кладовую индигирца, да и нырь обратно под лёд реки – и был таков; попробуй, достань негодника. Тут, братцы просвирники, сколько ни лайся, но лишь руками разведешь, да раз двадцать осенишься крестом, когда вдруг услышишь в подполице странный шум и ворчание: «Ужо вот тебе, покажу я кузькину мать крестивый батько, если будешь ишо лаяться». Ну как тут сонному попу не всполошиться…

Беда православия в том, что не может церковь никак уняться, упирается рогом против «язычества» уже более тысячи лет, не желая понять, что Бог пришел на землю в образе Слова; ибо сначала было Слово, и Слово было у Бога. Когда появилось в церкви желание уничтожить язычество, с той самой поры и возникла в православии смута, и с Петром Первым спустилось сверху окаянство, которому у царского двора не нашлось пререковы. И нынче, когда на горизонте вновь заклубилась гроза, церковь легко пошла на уловки дьявола и скинулась «под цифру». Поначалу патриарх Кирилл возмутился подобному предательству, когда с такой легкостью отказались от верховенства Слова, но тут же и сник (знать, пригрозили из тайного синклита: дескать, не перечь). И Кирилл, упрятав взгляд в седую курчу бороды, проглотил слово протеста. Действительно, что тут рычать, если правит Россией масонская власть Петра Романова, оседлавшего столицу.

Вот в этих случаях и приоткрывается мистика странных деяний, полных богоборческого смысла: диавол забирает власть не сразу и целиком, а уловляет тайно, огрызая пшеничный каравай веры понемногу, со всех сторон… Ведь не ввели же в управление Россией министра Слова, но министра Цифры, хотя у русского в уме всегда толклось подозрение к «цифре», как к ловушке диавола, и потому не было ей особого почета. За цифрой таился главный грех торгашества, ростовщичества и лжи, которую всегда презирал (пусть и втайне) православный человек; за цифрой легко спрятаться, ничего не объясняя; цифрой не поведешь за собою полки, как за Словом. Цифра – воплощенное коварство и явно ничего не объясняет. Церковь – жилище Бога-Слова; но оно вдруг вздрогнуло, легко покачнулось и едва не легло набок; и с неожиданным явлением министра Цифры как представителя «соперника самого Бога» невольно что-то стронулось и в русском национальном генотипе…

За Цифрой, как и за Словом простирается огромный мир мистики и тайных знаний, неведомых человечеству; кто-то считает его капканом дьявола, кто-то загадкой Бога, который через Слово уже сотни тысяч лет управляет народами. Но вот на мир древнего слова (язычество) ополчилась после крещения Руси новая церковь, с небрежением отбрасывая прошлое, как ветхую тряпицу, так и не объяснив свои намерения и умыслы, с которыми явилась в Дом племени русских скифов. А какие-то новые распутки, скрещения дорог, видимо, были обещаны, и теми путями, подсказанными Спасителем, мы и двигались, и вдруг толкнулись в невидимую стену «рая небесного» и замерли в нерешительности. Ибо дьявол-то предложил, возражая Исусу Христу, удовольствия, прелести, блаженство… и ад.

Церковь прикрылась своими обещаниями и заветами, как железными бронями, отыскав себе «вражинку» в отрочестве народа, в его верности самобытной истории, в которой Русь укрывалась, как в рыцарском неуязвимом плаще правоверия, спасаясь сама и сохраняя племена-спутники, приникавшие в долгом кочевье к голубоглазым белокурым русским скифам.

Иван Васильевич Грозный, первый русский государь, крепко возлюбил Христа и всегда готов был за него положить голову, но в Верхнем жиле двора обитали всякого рода сокровенные люди, – сказочники и нищие Христа ради, волынщики и скрыпотчики, былинщики и гусляры, но и ворожеи, бабки-шепчушки, песенницы и ворожеи, знахарки и калики перехожие по дальним землям, и, поднимаясь наверх, в людские палаты, царь каждого знал в лицо и каждого выслушивал, чтоб их нравоучения и побрехоньки вместить в свою душу. Хотя по признанию синклита это были совсем лишние «суеверные» люди, бросовый, отторгнутый от церкви народец, живущий со всякой чертовщинкой в груди. А они вот нашли гостеприимный приют у великого русского царя за пазухой: Иван Васильевич их любил, почитал и величил как ровню себе. С его смертью русская церковь заметно почужела, «отшатилась» от крестьянина, а копорюжник отодвинулся от храма и, спасая веру, ступил в огонь.

Церковь же народную любовь к природе обозвала суеверием, – самый искренний уважительный поклон матери сырой земле, морю и океану, на чем растет народная душа и чем крепится в бренном мире, в вечных хлопотах о хлебе насущном, опечатала «язычеством». Заботы о душе и о «хлебе насущном» слиянны и неразрывны, и мир невидимый и незабытный даёт ощутимую полноту жизни. «Суеверия» поморского Севера удивительно совпадают с мистическим миром Русского Жила и наполняют суровое быванье у Ледяного Скифского Океана цветными красками, особенно необходимыми в стуже, в ледяной бесконечной ночи, освещаемой лишь вспышками затяжной пурги, когда вой ветра– полуночника с северо-востока заглушает всё живое на «сендухе», спрятавшееся в снежных застругах и по разлогам Индигирки. Как и во всяком углу Руси, где потаенно притулился русский поморец-кочевник, есть свои, родные, невидимые соседи из сказочного мира, которых надо уважить, дать едишки, лоскутки и покромки на скромное платьишко, клок меха, обрывок шкуренки, чтобы «баба-шулюканка» справила себе на зиму шубейку или сшила коротену, цветной сарафанишко на Пасху и Рождество. У меня, к сожалению, мало места, чтобы порассуждать о мистике понизовья. И всё же стоит вспомнить долгую, многовековую поклончивость «суеверов», жителей «сендухи» в Колымском крае к «не нашим», где мерою пространства от зимовья до следующей заимки в любую сторону не менее пятисот верст. Такие дикие земли возлюбил однажды мезенский кочевник. В годы, когда канули города, слободы, десятки тысяч деревень, сел и погостов, погибли в войнах миллионы соплеменников, унося с собою в могилу живую память, на восточном краю России прозябала никому неведомая старожильческая суеверная мезенская община бродников-староверов, утерявшая родину, не знавшая, что их дальние предки ради Христа ступили на костёр, но удивительно сохранившая родовое слово и старопрежний уклад.

Ещё в восемнадцатом веке по Мезенской волости бытовала легенда, что на Матке в гранитных пещерах жили прежде железнозубые люди с железными носами. Слухи об обитателях Новой Земли ходили среди промысловиков. Такие люди, оказывается, были известны и в понизовьях Индигирки как еретики-упыри. Они скрывались в тайге, питались трупами, не брезговали и живыми людьми. Появляются обычно ночью, когда заря потухает; в это время бродят и «заайданят» (буянят, разбойничают. От слова айдан-майдан. – Авт.). Могут в избу залезть, там погрызут в ларях, скребут в сусеках, в сенях, стучат в подоконьях, шалят, проказничают, бегают, шумят.

Еретик гоняется за припоздавшим путником; чтобы спастись, надо сбросить «лопоть» и поклажу, ремни с нарты. Пока еретик борется с вещами, можно убежать. «Ну, у кого собачки плохие – уйти не могли». Исчезает еретик летом, когда свет круговой. а «свет – смерть ему».

Еретики – это, наверное, древние славянские навьи души мертвых врагов, упыри, вампиры, навки. Защититься от навий можно было только в своей избе.

Еретик – упырь, вампир, пьющий чужую кровь, нынче перекочевал из глухих суземков в города, в людское сонмище, где легко притвориться человеком и затеряться. Но выдает себя в нашем противостоянии с людьми другой веры, иных убеждений; или обнаруживает себя на стороне тех, кто предал святоотеческие идеалы, продался за тридцать сребреников. Короче: еретик – человек дрянь. Еретик – это не суеверие, а живой дух во плоти, никуда не исчезающий и никуда не пропадавший, а обитающий средь нас. И вроде бы мы смеемся над «нежитью», но если всмотримся в себя как бы извне, прочувствуем свои бесконечные страхи, испуги, переживания, скорби, вздрагивания и корчи при каждом внезапном шуме в своём житье, то поймём, что рядом с нами живут «не наши», они никуда не делись и не собираются нас покидать. И это понимание окружающей среды не есть «суеверие», но «пужалка» уже со стороны церкви: дескать, мы ушибленные, «удивленные» и нам надо лечиться. Мир мистики не живёт сам по себе, а вовлекает в себя, пеленает, вяжет ужищами. И нам никуда не вырваться из опутенок, как бы мы того ни желали. Ведь и православие соткано из тончайших мистических волокон, вывязывает вокруг каждого из нас невидимые уловистые сети очарования, соблазнов, за которые и требует обязательного исполнения, иль наказания и отлучения от обещанного чудесного будущего мира, который поджидает нас, если мы не ерестимся, не кудесим, не путаемся с шаманами и колдовками, но без сомнений исполняем кодексы веры. Суеверие – это вера в непонятное, но существующее: это деревенские «святцы» поклонов и почитаний, они существуют в самом лоне православия; борьба с миром невидимым есть самое бессмысленное сражение, полное страданий. Патриарх Никон, затеявший эту безумную войну с «еретиками-староверами», вдруг сам обратился в «еретика» и, уже в самом конце жизненного пути, видя, что победы никогда не достичь, воскликнул в слезах: «Молитесь, православные, кому хотите… Все иконы хороши!»

А куда деть потраты многих сил и трудов, скитания, несчастья, слёзы и неизбежные грехи, преследования и попустительства от чиновных и бездушных, человеческие горя, будущие костры и гари, которые потом охватят дальние окрайки России.

Народ верит в Господа в той же «сложной простоте», как без усилий принимал Христа в первые годы крещения Руси, и никогда не возникало даже мысли столкнуть Спасителя за ненадобностью с груженого воза в придорожную канаву. Куда без Бога-то, скажут вам, без него никак нельзя. Скажут таким тоном, словно бы вы рехнулись умом. И вот Алексей Михайлович с Никоном решили ворохнуть крестьянскую душу, колебнуть её на смуту и гиль: и русская душа отозвалась недоумением и гневом. Но Кремль не расслышал тревожного гула земли, тогда народ схватился за самопалы; пчелиный улей покатился над Русью, взывая к походу за волей.

Мы не знаем точно, чьими потугами встрепенулась Русь в сторону Сибири, кто направил стопы промышленника-помора на восток. Голод ли то был, недороды, замоки, невыносимая стужа, иль тяжкая налога и подать сняли казака-поморца с вековых путей на Грумант, только потащился вольный народец в полуночную сторону, добывать пожитков себе в кошулю и государю в казну.

Вот говеет народ Индигирки каждый год, к ним приезжает из Аллаихи священник, исповедует, причащает, отпевает, крестит и венчает, если случилась на ту пору свадьба: перед промыслом идет в бедную часовенку, истово молится перед иконой Николы Поморского, просит доброго улова и чтобы несчастья обошли стороною; берут на путину образок Серафима Саровского, пряча к телу, на грудь, под грузную дорожную «лопотину», не забывает прихватить в охотничью «кису» (походный мешок из нерпичьей шкуры), восковые свечи, и если случится у моря праздник Великому Серафиму, то промышленник бьет ему поклоны, обещает поделиться добычею, и эта чистосердечная молитва вдруг переходит в задушевный искренний разговор: «Вот видишь, Серафимушко, как мы тебя любим… Вот и ты расстарайся, родимый, подладь, любезный, дай-ко нам хоть пятьдесят гуськов». И если эти просьбы неизменны в каждое гусеванье, значит, Господь, а вместе с ним и дорогой Серафимушко слышат моления русских мужичков, страдающих на берегу Ледяного океана.

Казалось бы, Бог им в помощь в каждодневных трудах. И Николай Угодник, вечный заступленник перед Господом, вот и Серафимушко не покинет в беде. Но перед грозной природою, которая ежедень плотно обступает индигирца, даже этих великих небесных защитников порою не достает, чтобы прикрыть человека от близкой немилостивой погоды, когда сам Исусе Христе опускает от беспомощности руки. И русский насельщик, не уповая на «авось» и небось», сыскал укрепу у тех таинственных сил, что витают в самом ледяном аере, куда скрылись предки, в тех болотистых лайдах, где ещё можно отыскать приметы былого рыбака и охотника, промышлявшего в тундре.

И житель Собачьей реки нашел себе пособника «Стихея», он как бы сманил самого Господа с небесной лавки из царского житья государить на тундряных палестинах в Колымском крае, а в помощь ему залучил сендушного хозяина. Нет, индигирский промышленник не нарушил небесного устава, не угнал в океан реку русской древней веры, но назначил в свою упорядоченную жизнь новые грозные силы «Стихею» и «Сендуху». Что это за навьи боги, как они выглядят и чем управляют, ни один индигирец не смог бы объяснить, сколько ни домогайся от него ответа. Как появился образ «Стихеи» у Ледяного океана, кто создал его (породил) или привез из дальних стран – это пока неведомо. Индигирец знает лишь одно: со «Стихеей» бороться нельзя, это невидимая сила, которую победить невозможно, но можно улестить.

Жители объясняли ссыльному Зензинову: «Сулим, значит, обещаем Господу, или владычице отслужить молебен, если даст нам рыбы, или гусей; «Стихею» просим, ведь от неё это зависит…

Слышит Бог, а может, и не слышит, заведенье такое со старины. Когда гусей промышляем, вся артель кладет гусей 200–300 отдельно в яму для Бога, потом кто-нибудь их купит. На эти деньги и молебен служим».

Мезенские промышленники, кто собирал ясак в Сибири и охотился за пушным зверем в тайге, часть соболей отвозили в Соловецкий монастырь, чтобы чернцы молились за православных, кочующих по таёжным рекам в окружении «иноземцев». И эти «приносы» не были случайны, но вносились в Божий храм как посулы, и монахи древнего монастыря служили молебны за здравие и удачные промыслы, чтобы святые старцы Зосима и Савватий на небесах не забывали царских служивых в горести и постоянной нуждишке. (Я не знаю, доставляли-нет торговые люди и мезенские казаки и промышленники богатые дары из Сибири уже после восстания, когда московское войско обманом захватило Соловецкую обитель и, побив многих под стенами, устрашения ради, сотню монахов вморозили в лед морского припая под берегом непокорной обители.)

«Стихея» больше привязана к морю, Ледяному океану, где властвуют волны, полуночные ветры, откуда на «сендуху» наплывает стужа и негде от неё спастись, и никакие молитвы не помогают бренной плоти сыскать угревный угол, а под бурными солеными водами на сотни метров в глубь затаилось дно, куда обреченно погружается в шторм крохотная «ветка»-лодчонка, сшитая из пяти досок, и на этой утлой посудинке приходится плыть тридцать верст до Новосибирского архипелага, чтобы отыскать в гранитных ущельях бивни древнего мамонта. И вот, оттолкнувшись от берега, понизовщик кидал в воду посулы: обрезь рыбы, сала, мяса и просил таинственную великую силу: «Матушка «Стихея», не дай погинуть в волнах морских, буди мне грешному. Матушка синё море, укрути погоду, не дай погинуть православным».

Таинственная грозная Стихея отзывалась на просьбы индигирщика, благодарила за дары понятным зверовщику языком, за ту «едишку» (хлеб насущный), за которую взывал к Господу в ежедневной молитовке; но, наверное, не был полностью уверен в Его помощи, ибо Бог всегда молчал, не подавал внятного ответа, а Стихея отзывалась, или ветровым воем, гулом наката, ужасающим рёвом урагана, или теплым «полдником», а то и полным умиротворения затишьем, когда море задумчиво ластится к лодчонке, целуя набои, бережно приподнимает на покати волны, а потом ласково, будто в детской зыбке, опускает вниз. Стихея, помощница Творца, даже умеет петь стихиры, рыдать и плакать, славить Спасителя и горевать, вести панихиду, отпевать мученика, угодившего в несчастье, и смеяться в радостном возбуждении, если была в те минуты в согласии с небом.

Матушка Стихея правила всеми природными явлениями, неподвластными человеку.

Индигирцы восемнадцатого века – потомки груманлан, но они уже не ходили в Ледяной океан, не шили кочей и лодей, но обходились легкими лодчонками – ветками и речными карбасами.

Тундра – главная кормилица понизовщика – была воистину родиной, ибо занимала необозримые просторы, неохватные умам и взорам. Тундра звалась «сендухой», убегала за горизонт, к рекам Яне и Лене, оттуда к Таймыру и горам Бырранга, куда не ступала нога человека. Тундра, как и море, и реки, была очеловечена, в ней обитали «шулюканчики», песцы, лисы, куропатки и волки. Индигирщик жил на «сендухе» как в своей избе, и теплое чувство благодарности к гостеприимной тундре никогда не покидало сердце понизовщика. Промышленник говорил о тундре: дескать, «она три года радуется, где человек останавливался пить чай».

Сендушный хозяин имел свой образ и облик, плотно вошедший в быт индигирца и был по чину ниже повелителя Стихеи, но где-то возле и почитаем, как сам всемогущий Господь, был как бы главным хозяином в доме; и вся семья, прежде чем с утра заняться делом, молилась Христу, но просила поблаговолить Сендушного. Он был владельцем всего живого мира – песцов, оленей, горностаев и медведей, мог помочь с охотою, а мог и отказать в промысле. Внешне Сендушный походил на обычного понизовщика, «но отменито долгий, как лесина, сухой на тело. У него есть жена, сын и старуха-няня. Застегивает одёжу на левую сторону, ездит в нарте, запряженной волками, песцами, лисицами».

«Сендушный хозяин в каждой местности свой. В Мартемьяновке – свой, в Каретове – свой, в Крепости свой. Его не видит никто, только иногда найдет как бы помрачение, и тогда увидишь. Он, может, и многим является, да другие помалкивают, не говорят, до смерти таят. Может, и промышляют вместе, но скрывают…»

Скажите, где в этом признании какие-то унизительные нотки для сердца русского насельщика и его религиозной души, наполненной Богом? Разве можно за любовное почитание матери сырой земли упрекать в расколе, угнетать, принижать насельщика, обвинять в несносимых грехах и печатать его лоб раскаленной печатью «вор», гнать по этапу на рудники или выставлять на всеобщее посмешище, как злобного чужеродного самохвала и мракобеса (такое и было за обыкновение в семнадцатом веке).

У привала, где охотник пил чай и кормил собак юколой, он вбивал колышки и навешивал пестрые лоскутья; в костер, чтобы на охоте всё прошло благополучно, бросает «едишки» и плещет чаю (кормит огонь).

Подобную «жертву» приносили и охотники Мезени, отправляясь в океан, и их жены, остающиеся на берегу, так же бросали в воду «едишку», кусочки мяса и обрезь рыбы, так же плескали чаю в костер, прося у Николая Чудотворца милости и благополучия; он был покровителем рыбаков и зверобоев, и на каждом берегу лукоморья (всего двенадцать берегов) стояла часовенка святителю Николаю, и, прежде чем отправиться на ловы, молились чудотворцу (на Индигирке святитель Николай особенно почитаем и в каждой избе в красном углу стоял на божнице его образ).

Пока Курбат Афанасьевич Иванов (мезенец) ходил по Лене, в верховья был направлен пятидесятник Мартын Васильев с отрядом в пятьдесят служилых, и в устье Куленги он поставил острог, чтобы ходить к тунгусам за ясаком. Мартын собрал ясак в 25 сороков соболей, выпустил на свободу аманата князьца Куржума и заменил на его сына Чевдока. Но Куржум отложился от русского царя и в ясаке отказал, а служилых казаков всех побил.

В 1642 году был предпринят поход на верхоленских тунгусов и бурят, чтобы укрепясь в их земле, приблизиться к забайкальскому серебру, о котором принес весть из Витима казак Максим Перфильев.

Возглавил новый поход за Байкал картограф Курбат Иванов. Казак-поморец докладывал в росписи по службе: «Приехав, взял у Максима острог и острожные ключи, снаряд пушечный, зелье и ядра, и служилых людей, и аманат, и хлебные запасы, и всякие государевы дела. Велено было мне с улусных людей ясак собирать, а которые тунгусы и братские люди учинятся сильны и непокорны и ясаку не будут давать, на тех непокорных велено ходить войною. А которые братские служилых людей побили, тех велено войною смирить».

Теперь несколько слов о Курбате и его имени. Прежде как только не звали, каких прозвищ-приговорищ не навешивали, даже если вспомнить большой род Личутиных.

Какой видом был будущий картограф – нам не судить, может, и богатырь, сажень в плечах, лицом как солнышко ясное, иль угрюм и присадист, заросший шерстью, как таёжный шишига. Но имя-то обьясняет, что мужичок – карапуз, коротыш, ростом не удался, да и брюхом – арбуз.

Но, наверное, дела Курбата Афанасьевича всё объяснят наилучшим образом. В семнадцать лет он сошел из Архангельска к устью Оби по Бабиновскому тракту, открытому Артемием Бабиновым ещё в 1597 году. Дорога была в восемь раз короче тех путей, которыми попадали на восток через Урал. Про Курбата вспоминали походники: «Это был мужик, что называется, с ноздрёй, что значит – лихой. Только такой казак мог собирать с иноземцев ясак и отсылать его государю, разведывать новые земли, составлять карты и давать подробное описание. Видно, юноша имел грамотёшку и любознательный нрав, коли в Тобольске взяли его в обучение к редкому по тому времени занятию».

В 1639 году Курбат Иванов был переведен на государеву дальнюю службу на великую реку Лену со стольником и воеводой Петром Головиным. Курбат ехал на Лену картографом и рисовальщиком.

Есть документ на переезд Курбата с Енисея на Лену: «В Енисейском остроге на приемной росписе целовальников служивых людей Ермачка Олексеева с товарищи, что у прежних целовальников у Курбатка Иванова с товарищи, пяти человек, принял тобольского приему вина горячего тобольское одбатошное ведро в меру 94 ведр, тое вино у целовальников Курбатка Иванова недомерено 6 ведр. Про то недомерное вино Курбатка сказал, что де в Тобольске то вино принимали мерою в новые сухие бочки и того вина усохло и зимою морозами выжало 6 ведр».

Водный путь из Тобольска в Енисейск с волоками занимал в те времена не менее полугода, а по волоку с притоков Оби на притоки Енисея тянулись уже лошадьми и оленями в зимнее время, стараясь попасть в большую реку до распутков. Впервые этот путь на Большую Киренгу, приток Енисея, поднял казак Кондратий Мясин в октябре 1610 года, когда перешел «Камень», попал на Ленско-Ангарское плато и взял пушной ясак с эвенков.

5 сентября 1641 года Головин послал Курбата с пятидесятником Витязевым и толмачом Федькой Степановым и десятью казаками вверх по Лене к ясачным князькам, которые не платили подати уже два года. Кроме того, сделать чертеж с Усть-Куты до Ленских вершин и Байкалу и в них падучим сторонним рекам, и по Лене-реке пашенным местам, и сенным покосам, смету и роспись, где и в каком месте сколько можно посадить пашенных крестьян.

«И мы, – писал Курбат, – пошли вверх по Лене и, не дошед Куленги-реки, за пять дней поставили на устье Ильчи-реки зимовье, потому что учал быть замороз». По первому снегу, сделав лыжи и нарты, казаки отправились вчетвером вверх по Лене до устья Куленги к тунгусам и под братские неясачные улусы.

Курбат заносил в роспись: «С Усть-Куты-реки вниз по обе стороны Куты пашенных мест 209 десятин. На Куте-реке соляное озеро, от реки с полверсты из него исток рассольный течет в Куту-реку; кругом соляного озера и до Лены пахотной земли 60 десятин, сенных покосов 600 копен…

От реки Беты до реки Бичи полдни ходу, впала в Лену-реку течет от “Камени”, а на устье той реки по обе стороны Лены пашенное место на 100 десятин, сенных покосов на 800 копен. По Бете и Биче кочуют ясачные тунгусы-нелягиры. От Бичи день ходу, на той же стороне пашенного места на 150 десятин, сменных покосов на 1000 копен.

От Усть-Куленги до реки Онги судовым ходом 2 дни, пешему – день ходу, конём – половина дни. От реки Баянжуруги дорога на Ламу сухим путем конём 2 дни ехать…

Воевода Головин послал сына боярского Васильева и меня, Ивашка, а с нами 100 человек служилых, велел идти на тех непокорных братских людей и смирить их войском с десятью человеки в переднем ертауле для взятия языков. Я на устье реки Тутуры пришед поймал пять тунгусов в языки и выбрал из них лутчего мужика, да в устье Куленги поймал тунгусов да и в третьем месте, не дошед братских людей полднища, поймал тунгусов в вежи».

«…И дождался войска, прося у Бога милости на пятой неделе великого поста в четверг пошли на удар на утренней на ранней заре. Божией милостью братцкого князца и его улусных людей погромили, а того князца Чепчегуя в юртах убили и многих братцких людей на улусах побили и ясырь жен и детей и скот взяли, и пошли на отход.

А братцкие люди на отходе к нам приступали и служилых человек десять переранили, а мы тех братцких многих побили и укрепясь накрепко на кошево, жили шесть недель. Подозвали братцкого князца Куржума, Чепчугуева брата и взяли его в аманаты. Весною, поделав плоты, по половодью сплыли на устье Куты к воеводе Головину и передали того Куржума».

В том же 1641 году Головин послал Курбата вниз по Лене в Жиганское зимовье к якутским и тунгусским князьцам для ясачного сбора. Там он собрал три сорочка и двадцать соболей, призвал под государеву руку вилюйских тунгусов, князьца Салегу с его улусными людьми, взял с них ясак 20 соболей и шубу соболью. Попутно выполнил «Чертеж великой реки Лены с вершины до устья и в неё падучим рекам с их притоками, пашенным местам и всяким угодьям». Курбат Афанасьевич впервые нанес на карту реку Лену от Прибайкалья и Станового хребта до ледяного океана.

В 1667 году тобольский воевода Петр Годунов составил первую географическую карту Сибири и Дальнего Востока «Чертеж сибирской земли». Путь от Лены до Амура на этой карте был свободен; видимо, изыскания Курбата Иванова тогда ещё не дошли до Москвы. А может, хранились в Сибирском приказе под строгим секретом, ибо в те годы столица, да и вся Россия кишела шпионами, ловыгами, всякого рода тайными лазутчиками, собиравшими известия о путях в восточные земли. Нанимались проводники, корщики, знаткие люди-поморцы, ходоки по северным морям: Европа всячески пыталась разузнать северные пути к пряным морям… Пытались заиметь государское дозволение плавать по Ледовитому океану, но получить это дозволение удалось лишь обманным путем.

Клай Прютц, чиновник шведского посольства в России, писал: «Приложенную ландкарту Сибири и пограничных с нею стран я скопировал 8 января 1669 года в Москве настолько хорошо, насколько это было возможно сделать с оригинала, данного мне лишь на несколько часов князем Иваном Алексеевичем Воротынским. Я её только посмотрел, но отнюдь не счерчивал». Копия карты легла на стол шведского короля Карла 11, сразу оценившего пути Ледяным океаном в Китай и Индию.

К сорок третьему году Курбат уже получил чин пятидесятника, наверное, показал себя с выгодной стороны в сибирских походах; казак выведал, что далеко за Трехголовым гольцом лежит озеро, богатое рыбой и зверем, в тайге полно соболя, а в диких гольцах находят серебро.

Проводником отряда стал тунгусский князь Можеум. Отправились на поиски Ламы-моря (Байкала). Отряд переправился через хребет и по руслу Сармы через двенадцать дней вышел к Малому морю, напротив острова Ольхон. Курбат велел валить лес и шить суда, вырубать штевни и кокоры из еловых кореньев, пилить тёс, колупать топоришком нагеля – деревянные гвозди, резать вересовые и черемховые прутья и распаривать их для сшивания бортов. Сразу видно, с каким знанием дела принялся Курбат шить посуду, что родом он с Мезенского поморья, ибо с того угла (Зимнего Берега), плотники далеко славились своей «художной» работой. Не промедля, спустили на воду несколько лодок-шитиков и коч под парусом…

В отряде Курбата было 74 служилых и охочих мужиков, нанятых на срок военного похода. Курбат Афанасьевич писал: «Я, Ивашка, тех промышленных и гулящих людей поднимал на государеву службу своими крошешками и всего моего подъёма на ту государеву службу пошло 271 руб. 21 алтын и 2 деньги. И пошел на ту государеву службу из Верхоленского острожку братского. А служилых людей со мной 26 человек, да охочих промышленных и гулящих людей 48 чел. и всех со мной служилых пошло на Байкал 74 чел.». Спустив на воду шитики и коч, Курбат с военным отрядом переправился на Ольхон.

Часть отряда под началом Семена Скороходова в июне 1643 года ушла вдоль западного берега с проводником князем Южогу. Курбат велел Скороходову поставить зимовку и собрать ясак. В конце 1643 года, возвращаясь по льду Байкала, Скороходов попал в засаду Архича Батура и отряд был перебит. Остатки (12 чел.) вышли к Верхоленскому острогу. Курбат тоже вернулся в Верхоленский острог и составил «Чертеж Байкалу…»

Придется на время покинуть Курбата Афанасьевича, чтобы вспомнить поморцев, выпавших из моего повествования. Покорение Сибири было бы, наверное, любопытным для историков и с военной стороны (но этот интерес, увы, я как-то миновал, источника не нашел), как Москва отбирала восточные земли у ослабевших Чингизидов. Столица, практически, не использовала войска, но постепенно, не спеша, захватывала в клещи сразу с трех путей: более столетия морским ходом на кочах, лодьях, кочемарах и карбасах, забираясь в устья великих рек: второй поток землепроходцев наступал через хребты и гольцы, обширной тайгою десятками волоков от Мангазеи, Хатанги и Анабары, до срединной Лены, оттуда на Индигирку, Колыму и Анадырь, выстраивая острожки, деревеньки, припуская крестьянина на свободную пашенку и выпасы; а третье направление югом от Тобольска в верховья Лены, на Байкал и далее на Амур, Сахалин и Камчатку. Двигалось на восток новое «казачье войско», набранное Иваном Грозным «за клятвою» в северных и приморских областях, не боящееся смерти, стужи, нужи и длинных кочевых дорог через страсти и страдания; многие из первых покорителей Сибири сложили голову вдали от отчего дома, – и ни жена, ни старики-родители так никогда и не узнали, где «скончевали» их сыновья.

Это не были воинские формирования в обычном понимании, но разведывательные отряды из православных гулящих «людишек», не знавших воинского искусства, присяги, почестей и жалованья за труды, которых те же смышленые крестьяне-поморы «поднимали» в ясачные походы на кабальные деньги, ощупкою двигались в чужие воинственные земли, рискуя не только своей жизнью, но и последним нажитком; мужики, не имевшие ни жены, ни детей, не вылезающие из тяжкого кочевья по сибирям, отыскивая ясачный народ и поклоняя под московское знамя. Иноземные племена, недавно спустившиеся с Алтая, не встречали пришлых белолицых с хлебом-солью, но чинили всяческие препоны, устраивали засады и яростно защищали свою новую родину, постепенно под натиском уступали московской силе и, огрызаясь, неохотно уходили в глубь тайги. Но русские мужики и там наискивали непокорников и уговаривали то лаской, то таской принять власть русского царя. «Иноземцев» было много, порою их сила в сражении перевешивала казачью раз в двадцать и более того, но русские, даже насквозь израненные, не уступали в бою «нехристям».

Когда Курбат Иванов пришел с отрядом к Байкалу, там уже собирал ясак Кузнецов Онуфрий Степанович, родом с Мезени из Кузнецовской слободы. Любопытна его судьба.

В 1640 году он промышлял в Якутии соболя. В 1644 году поверстан в служилые казаки. Через год ушел в поход на братских людей (бурят) собирать ясак. Потом служил в Илимском остроге, на Усть-Кутской соляной варнице. В 1650 году под командованием Хабарова выступил в Амурский поход. Был десятником, командовал артиллерией. В 1651 году в сражении с маньчжурами под Аганским острожком подавлял мятеж С.В. Полякова. В 1652 году пожалован нагрудным Золотым знаком. С отъездом Хабарова в Москву назначен «даурской земли приказным человеком» и принял на себя Амурское войско. В 1653 году вышел походом на реку Сунгари, потерпел поражение от превосходящих сил, но через год одержал победу под Усть-Комарским острогом. В 1665 году возглавил поход по Амуру для сбора ясака и хлеба для амурского войска, но отряд был разбит во много раз превосходящим маньчжуро-китайско-корейским войском на Коргеевском плёсе. Онуфрий Кузнецов был убит.

Не менее интересна и судьба Исая Игнатьевича Нечаева (кузнеца). Груманланин из Мезенской волости, плавал в Ледяном океане. Один из первых совершил плавание на коче от Колымы на восток. Летом 1646 года вместе с пустозерцем Семеном Алексеевым пытались отыскать морской путь в Тихий океан через легендарный пролив Аниан, но помешала ледовая обстановка. Дошли только до Чаунской губы, здесь встретились с чукчами, провели с ними немую меновую торговлю и привезли с собою в Нижнеколымск «рыбьего зубу» (моржового клыка). На Руси впервые узнали о существовании чукчей, Чукотке и Чаунской губе.

Исай Игнатьев Нечаев (мезенец) был убит чукчами в 1657 году.

Иван Пуляев (мезенец) был убит ходынцами в 1653 году. Его дальний потомок ходил со мною в мезенскую школу.

Пуляев до казачьей службы в Якутске жил в устье Куты и приторговывал лесом. Потом был целовальником на Анадыри у Семена Дежнева. На похоронах Ивана Кузьмича Пуляева были его верные сподвижники и товарищи: Семен Дежнев, Василий Бугор, Федот Ветошка, Артемий Солдат.

Замечательный писатель Леонид Кокоулин родом из Красноярской области, мой товарищ, написавший прекрасную книжку для подростков «Затески к дому моему», которую следует изучать в каждой русской школе как путеводитель по будущей жизни. Но, увы, эту энциклопедию сибирского быта загрузили вавилонами пошлейшей беллетристики – и уникальную работу «Затески к дому моему» никто и не вспомнит ни в телевидении, ни в газете, ни в интернете, – загнали в нети, словно бы никогда и не бывало.

Сам-то писатель в восемнадцать лет хватил войны, вернулся из окопов в Сибирь как легендарная литературная личность, романтический герой (приехал на танкетке, с наградным пистолетом), веселый, натуристый красавец, стал работать прорабом на Колыме, на великих сибирских стройках, и приобрел широкую славу своими трудами. Я-то подружился с Кокоулиным, когда седина уже густо пробрызнула на его крупной голове, выросли дети, построена была под Москвою просторная изба, однажды сгоревшая в одночасье. Но страстный Кокоулин, любивший «зверски» париться в домашней баньке, несмотря на преклонные годы, не ударился в гореванье, а скоро поставил новую храмину, чем очень удивил меня. Наверное, безунывный писатель думал жить вечно… В последние десять лет он писал роман о Семене Дежневе и его сподвижнике Павле Кокоулине, своем дальнем предке из семнадцатого века.

Он всё время пытался узнать свою родову, предполагал, что она идет с Поморья, с моей стороны (о том же вспоминал выдающийся писатель Валентин Распутин. Фамилия идет из Окладниковой слободы, а после «съехала» в Сибирь). Известно, что Павел Васильевич Кокоулин поступил на службу «для письма» в Анадырский острожек к Семену Ивановичу Дежневу, потому что мезенский казак «не знал грамоте» и не мог сообщать колымскому воеводе Пушкину о ясачных сборах и походах по отысканию «новых землиц». Острожек, срубленный Дежневым в самом сердце чукотской земли, вдруг стал главной базою для выдвижения новых военных отрядов на Камчатку, Сахалин и Забайкалье к «братским» необъясаченным народам ещё за сто лет до Атласова.

Известно, что в 1654 году Павел Кокоулин (Заварза) на своём коче с командою из 14 человек ушел в море за промыслом и без вести пропал.

Я полагаю, что, если промышленник Павел Кокоулин плавал на поморском коче кормщиком, он без сомнения выходец из Поморья, может быть, даже из Мезенского угла.

В одном китайском трактате восемнадцатого века сообщается: «Их (русских) называют лаоцян. Они люди с голубыми впалыми глазами, выдающимся носом, желтой (рыжей) курчавой бородой, с длинным телом; много силы, но любят поспать и когда спят, не сразу просыпаются. Искусны в пешем бою, умеют обращаться с ружьями, не боятся луков и стрел. Если стрела попадает в тело, спокойно вытащат её, посмотрят друг на друга и засмеются…»

Примерно так же писали арабские путешественники о поморах-груманланах с Зимнего Берега Ледяного океана.

В сибирских архивах найдены сообщения в воеводскую съезжую избу о казаке Пашке Кокоулине по прозвищу Заварза. Судя по записям, Пашко Кокоулин был мужик резкий, своеносый, за крепким словом в карман не лез и был скор на расправу, но и на боях не прятался за чужую спину, многажды был крепко ранен.

«…В одном походе прославился тем, что делал толмачу-якуту разные гнусные предложения, за что был бит батогами своими товарищами».

«…Он же Пашко Кокоулин Заварза приходил украдом летом к нашему летовью, и как с рыбной ловли ехали служилые люди в лодке возле берега, и он, Пашко, стрелял из пищали и из луку Ивашка Пуляева, Васку Вилюя, у Юшка Трофимова руку прострелил, а сам он, Пашко, ушел в лес, и вперед, государь, он, Пашко, похваляется смертным боем». (Видимо, Заварза мстил своим обидчикам, что они побили его батогами перед «иноземцем».)

Впрочем, Заварзу скоро простили. В 1650 году он принимает участие в походе на Анадырь, где поставил острожек Семейко Дежнев и его горстке уцелевших людей требовалась срочная подмога. Павел Кокоулин остался в отряде, где и служил казак последние четыре года до своей гибели в Тихом океане.

«…Пашка Кокоулина на том приступе топором и копьем изранили в голову и в руку, и он, Пашко, немочен был всю зиму».

В 1652 году в походе на Шилку «он, Пашка, застрелен из лука пониже уха, пробиты щеки на обе стороны».

В 1654 году «а как имали Анаульские юрты, и на той драке Пашка Кокоулина, служилого, ранили в голову и в руку, а он, Пашко, “откасой” мужика сколол…

А в прошлом 162 годе на море с корги на коряцких людей ходили, и на той драке яз, Семейко, убил из пищали мужика, да на той же драке Пашка Кокоулина ранили из лука в бок, а он, Пашко, убил из пищали мужика».

И опять: «Служилого человека Пашка Кокоулина ранили в плечо и в стегно из лука. Не боялся он их. Совсем», – доносит Семен Иванович Дежнев о своём сподвижнике, когда того уже не было в живых.

А теперь пора вернуться к картографу Курбату Афанасьевичу Иванову (мезенцу).

18 апреля 1646 года служилые люди Якутского острога пятидесятник Курбат Иванов, десятник Васка Бугор и рядовые в числе 400 человек писали, что в 1639 году их послали на Лену из Березова и Енисейского острога на службу вместе с воеводами Петром Головиным и Матвеем Глебовым. Челобитчики писали о своей службе на реке Лене и по иным «сторонним рекам», в острожках, и по ясачным зимовьям. Службы эти зимние и летние, конные и струговые, нартные и лыжные. Лошадей, нарты и лыжи приходилось покупать по дорогой цене, входя в долги. Приходится голодать, есть траву, сосновую кору, коренье и всякую скверну принимать, иной раз есть скоромное «на погибель своей души ради государевой службы». А другой раз им и помирать приходилось голодной смертью».

Челобитчики сообщали, что они собирали ясак с большой прибылью, поставили новый якутский острог и съезжую избу, сделали новые заимки, построили церковь, хлебные и соболиные амбары.

Воевода Головин жалованье платил полностью, но из хлебного довольствия «выворачивали» одну треть, четыре рубля за пуд, т. к. место бесхлебное, лошади, которых на Руси покупали за 2–3 руб., в Якутске стоили 20–30 руб., нарты – 1 рубль, кафтаны – 3 руб., а шубы – 4 руб. Это жалованье казака за год.

Воеводы же приказали делать кочи, лодьи и дощаники для царской службы, а кто сам строить не умел, то нанимал людей и платил по 3–4 руб.

Казаки возмутились, пришли в съезжую избу к Петру Головину требовать полного жалованья и не только мукою, но и крупою, толокном, и пока не придет ответ от государя, собирать ясак отправится лишь половина служилых… Первого июля 1647 года часть служилых во главе с Реткиным и Бугром, забрав ружья, кинулась в бега вниз по Лене. Следом была выслана погоня в легких стругах и берегом лошадьми. Но «смутьяны» на уговоры не поддались, а ушли за «Камень» на Погочу и Колыму промышлять соболя своей волею. Часть же промышленников и «гулящих» на кочах и лодках спустились в море, по пути грабя встречные суда.

В 1659 году Курбат Иванов заступил в Анадырский острожек на место Семена Дежнева. Летом 1660 года пытался на коче пройти морем из устья Анадыри до Нижнеколымского острога, но Чукотский полуостров обогнуть не смог, буря разбила судно и выкинула команду на берег.

Ещё в 1646 году Курбат Иванов был назначен приказчиком в Кутский острожек, входивший в Илимское воеводство под началом стольника Василия Пушкина, заправлявшего огромными восточными землями, человека сурового, с загребистой рукою, умевшего «снять навару» с казака-походника, которому кроме ясачной службы дозволялось Москвою в середине семнадцатого века самому промышлять в тайге соболя, чтобы служивый от постоянной нужды не протянул ноги, но исправно нес службу в рискованных поисках необъясаченных «иноземных» племен. Но служилым не дозволялось самим продавать меха, но сдавать воеводе по той цене, которую он установит. Пушкин забирал соболей по рублю за зверя, а сбывал за четвертной: когда из Москвы прибыло следствие по лихоимствам Пушкина, то обнаружили за ним большие «истери», которые потерпела царская казна. Мезенские казаки-промышленники хорошо знали не только Ледяной океан, но и пермскую тайболу, и суровые сибирские суземки. Так в походе на Индигирку Семен Дежнев как бы «запопутьем» наставив ловушек, добыл с «кулемника» более ста соболей, когда другие служилые взяли с путика по пять– десять голов. А жалованье рядового казака было не более пяти рублей за год – это при добром отношении воеводы.

Курбат Иванов скоро стал пятидесятником, а когда начертил карту «Байкала и Лены со всеми входящими реками», то получил от Алексея Михайловича дворянское звание «сына боярского». Василий Пушкин, сидевший в то время илимским воеводою, отозвал Курбата Иванова с Усть-Кута и отправил в Анадырский острог вместо Дежнева главным целовальником Анадыри. И тут счастливая судьба Курбата Афанасьевича дала резкий сбой; что с ним приключилось, челобитья и «скаски» о том умалчивают. Мало собрать подать с инородцев, но надо доставить пушнину в Якутск и передать по начальству, а отуда в столицу. А крюки длинные, пути до Москвы долгие, и какое только дикое лихо вдруг не перебежит дорогу; иной раз с Колымы до столицы попадать, и за год не управишься. Отчего такая немилость свалилась на голову Курбата, история в подробностях умалчивает; хотя помор был человеком умным, дальновидным, достойным во всех отношениях, огни и воды «перетер», не сломался, многажды «ручкался» со смертью, был под стрелой, пулей и ножом на боях с иноземцами, за чужие спины никогда не прятался, с семнадцати годков ушел в Тобольск и поверстался в казаки, в военных командах исходил за ясаком всю Сибирь, и на мякине его, казалось бы, не проведешь, – но ведь какая-то «лихая зараза» вдруг подловила, иль злоимец, самохвал и завистник подставил ножку, и Курбат «брякнулся носом» в стылую колымскую «сендуху». И уже не поднялся (это моя не совсем удачная метафора. – Авт.). А может, и сказки всё, досужие вымыслы и байки про Курбата, а нынче через триста лет истин уже не сыскать, погрязли под грудой житейских побасёнок.

Но одно точно, был приказ Василия Пушкина доставить «пушную подать» на реку Лену в Якутск воеводе Головину. Обычно собольков везли в крепко увязанных кожаных мешках под охраною: если зимой, то на собаках, на оленях, или лошадях; если вешней водою, шили коч, собирали мореходов, и, уповая на милосердного Господа и добрую погоду, плыли через пролив Аниан до Усть-Колымского острога, где сидел казачий голова; а если время не поджимало и море Лаптевых на тот случай было свободным от торосов и не обещало разбойного ветра «в зубы», то шли кочем до устья Лены и бурлацкой лямкою тянулись до Якутска, всячески остерегаясь бродячих находальников, лесных самодинов, «еретников» и гулящих разбойников. Везли богатую казну дорогой ценою, – не копейки, а по деньгам семнадцатого века суммы огромные. Москва ждала с нетерпением щедрые сибирские приносы. Соболь на рынках Запада был дороже золота.

И когда местные краеведы стали складывать историю о призабытом первооткрывателе Байкала Курбате Афанасьевиче Иванове и его последней дороге в вечность от Анадыри до смертного дня, то обнаружилось, что архивных-то свидетельств нет (ушли на растопку), но сохранилось множество побрехонек и побасенок о судьбе выдающегося мезенского приказчика, боярского сына. Может, что-то принапутали любители-краеведы, занявшиеся судьбою первооткрывателя Байкала, не знавшие суровых обычаев русского востока в Средние века и устоявшихся порядков военной службы, где каждая «запятая» была увязана с природой, климатом и борьбою «за хлеб насущный». Известно, что Курбат доставил ясак из Анадырского острожка в Нижнеколымское зимовье, когда-то «зарубленное» Михайлой Стадухиным и братьями Коткиными. За острожной стеною поставили дом казачьего головы, съезжую избу, церковь, амбар для ясачного сбора и клеть для аманата за крепкою сторожею. Для соболиной казны (как водится) срублен был из плавника особый надежный амбар, но отчего-то опытный Курбат вдруг «сплоховал», приказал казакам стаскать всю «дороговь» из коча за стены острожка, сложить тюки в груд и накрыть сверху парусиной в надежде на волю Господню. Думал, наверное, с утра прибрать дороговь в амбар.

Время на воле уже стояло тёмное, начиналась долгая полярная ночь, море торосилось, льды-стамухи гремели и скрипели, притираясь боками. Затеялась долгая метель, погребая казачьи изобки. И вдруг (как доносят былички) в конце октября вспыхнул в остроге пожар, и драгоценная пушная кладь сгорела в минуты, ушла в дым. Известие об огромной «казенной потрате» послали в Илимск воеводе Василию Пушкину. Для скорого дознания были посланы два казака, но они уже не застали Курбата на Колыме. Его заглазно обвинили в нарочитом поджоге царской казны и хищении. «Ловцы» кинулись следом за Курбатом, чтобы оковать преступника, но настигли уже на Чечуйском волоке в верховьях Нижней Тунгуски, куда сын боярский добирался до места новой службы, определенной воеводою Василием Пушкиным.

Конечно, не зная всех обстоятельств средневековой жизни, сложно гадать на кофейной гуще, размышлять на русской печи о причинах трагедии и вязать их в осмысленный логический узел. Если весть от Илима до Колымы шла не менее полугода, и всякий замысел рассыпался от состояния погоды, путей движения, снабжения, транспорта, тяглецов, кабальной вольницы и денег, когда каждый займованный грошик покрутчика, казака и промышленника был на особом счету, а за кабальный рубль, взятый в долг, можно было угодить в тюрьму. Из Илимска на Чечуйский волок прибыли стражники с наказом арестовать Курбата Иванова и доставить под строгой охраною к воеводе Пушкину для дознания. В дороге Курбат заболел сердцем и скончался. Без отпевания прежде не отвозили на погост, а прикапывали в ямку возле жальника. Но ближняя церковь была только в Усть– Куте, где Курбат два года (1646–1648) служил приказчиком. Видимо, в церкви острожка его отпели, имя занесли в святцы и на местном казачьем кладбище возле храма Нерукотворного образа Бога и Спаса нашего Исуса Христа в 1667 году погребли мезенского помора, русского скифа с Зимнего Берега Курбата Афанасьевича Иванова. В это же время из столицы по делу воеводы Пушкина попадали чиновные люди расследовать шкурные интересы илимского хозяина…

В поселке Чанчур Курбату Иванову (мезенцу) возле Байкало-Ленского заповедника местные краеведы поставили памятник из серо-коричневого гранита: «Казаку Курбату Иванову первопроходцу к Байкалу в 1643 году». Ниже выбит в камне афоризм армянского историка Егише: «Память о прошлом – это дозорная вышка, с которой хорошо видно будущее».

Венчают памятник два бронзовых колокола, как символы верности Исусу Христу и государству Российскому.

Курбат Иванов, составитель первой карты «Байкала и входящих рек», умер в 1667 году…

…Очередной «кочевой круг» мезенских груманлан, начавшийся с похода промышленника Волка с Мангазеи на Енисей и Лену, завершился со смертью Семена Ивановича Дежнева. От кончины Ивана Васильевича Грозного до смерти Дежнева минуло сто лет. Земли Московского царства были вчерне очерчены на первой российской карте Петра Годунова, желание русского царя Ивана Васильевича (застолбить границы великого государства на севере и востоке) было исполнено. Военная команда, вернувшись из долгого похода по востоку Сибири, уже не застала Грозного в живых. Начиналось Смутное время; польское нашествие, самозванцы, всеобщая раздорица и боярская сумятня за власть; Московская Русь повисла на волоске от погибели, и, казалось, в эти заполошные времена оледенения, бескормицы и чумы, уже ничто не спасет русское племя, но православный крестьянин, как птица феникс, обьятая пламенем, восстал из пепла…

Но тут в церкви начались шатания, «ересь жидовствующих» от «немецких лутеров» и британских протестантов перекинулась на Московию и притащила за собою не только сомнения в православную церковь, но выселила из храма самого Христа – мужицкого заступленника, и волны обиды и печали накатили на русскую деревню. Оскорбленный народ двинулся к Москве, чтобы на место самозванца Годунова, истребившего всю отрасль Рюриковичей, поставить своего царя. Восстала Соловецкая обитель, монахи засели за стенами, и лишь через десять лет приступа, через многие жертвы и незатихающие религиозные распри наметились слабые ростки национального согласия. С Волги двинулись казачьи полки Разина, с Польши перекинулась черная немочь шляхты, с юга прискакали злобные татарове. Так и правили Романовы все триста лет в условиях: ни войны, ни мира. «Богатыни» уставились в Запад, в чужой стороне сыскивая себе услады, забывая не только родство с отечеством, но и родной язык; а крестьяне погрузились в свою душу, с Исусовой молитовкой переживая крепостное насилие. Барин наслаждался в Лондонах и Парижах, полагая, что Господь дает такую короткую жизнь для черевных прелестей и плотских удовольствий, а крестьянин, крепкий в вере, смиренно кланялся пашенке и Ледяному океану. Одного желая, чтобы оставили в спокое и не погоняли ежедень в потылицу… Но тут пришел во власть немилостивый царь Петр и, погуляв с католиками Запада, привез в русскую столицу мстительную немчуру, жадную до золотого тельца.

И только русский крестьянин, при всех трудностях бытия, никогда не позабывал о душе, не мог ни продать, ни предать её ради «поганой» утробушки, этого черного врана и жирной свиньи, отвергших не меркнущую красоту вечно живой природы, где царствует Богородица. В поте лица добывая хлеб свой, ради «едишки» крестьянин никогда не менял сдобную перепечу на страсти души своей. «Хлеб наш насущный» не мог стать для православного единственным смыслом прозябания на этом свете, ибо душа жила мечтаниями о воле и картинами красоты, и даже мысли о рае, ожидание небесного вечного счастия, не могли обрушить в русской душе восхищение миром земным, его неувядаемой красотою во все времена года. И это чувство поклона, почтения и любви к жизни предков не могла затмить даже ортодоксальная церковь, не признававшая рай на земле.

Наезжий служивый и не догадается, придирчиво примеряясь к облику помора, теребящего шапенку из собачьего меха, какие бури живут в мезенском походнике, какие неспокойные мысли толкутся в голове, позывая к решительному поступку, навеянные древним церковным уставом, рожденным за века суровой жизни у края Ледяного Скифского Океана в досюльные времена.

Вся философия, весь жизненный устрой изложены в деревенском стихе поморца-уставщика; его мог выпеть в становье мезенец, иль пинежанин от полноты внезапно вспыхнувшей грусти, иль выплакать плачея надрывным голосом у тела покойного родника, вызывая причетом всеобщую слезу.

Колыбель русского народа Восточно-Европейская равнина, крупнейшая на земном шаре, площадью в 4 миллиона кв. км – на севере перевалила за полярный круг, а на юге приникла к Черному (русскому) морю; на востоке остановилась у Камня, на западе опоясалась Дунаем. Настолько огромна Русская равнина – отчая земля, мать-роженица, откуда отправилось в новый поход русское кочевье.

Много всякого народу пропало с той поры с мировой карты, сдуло однажды ветрами судьбы, и уже никогда не дознаться до их былого образа, когда они были затеяны Господом. Вот и алтайские скифы исчезли, и пермские, и уральские, и чудь, и сихиртя, и грустинцы, и лукоморцы, инды и ганги и ещё сотни неведомых племен: но русские скифы Ледяного океана уцелели для будущей истории человечества, выкованные «Стихеей» и «Сендухой» у самой кромки погибающего рая под Полярной звездой (Кол). И не чудо ли это? Много разных удивительных племен населяли лукоморье от Колы до Ямала, ну и где они, в какие затаились ледяные пещерицы, подгадывая туманное будущее? А вот русские скифы с Зимнего Берега, не дожидаясь вымирания от стужи, как погибли мамонты и саблезубые тигры, вдруг снялись с насиженного места и двинулись на восток, где затерялись когда-то неведомые их предки. Вы думаете, наверное, что я вспоминаю с ухмылкою дремную бабкину сказку, пряча в теплый угол полатей от вашей памяти истинную изжитую историю. Да нет же, братцы, ничего я не сочиняю, не путаю и не прячу: с тех пор, как заморные бивни шерстяных мамонтов вылезли из ледяной бездны, из них стали точить биллиардные шары, сказка вдруг превратилась в эпизод длинной (в тысячи лет) русской судьбы древнейшего народа, биографию которого никто в Европе не брал в расчет, выстраивая историю своего «цивилизованного» племени без присутствия таёжных «барбаров-ведьмедей».

Велика роль странника, бродяги в мировой культуре и самой истории. Но нельзя их ставить вровень, ибо это разные психики, разные душевные устройства, разные нравственные миры, у бродяг за редкость религиозное сознание и ставить их на одну доску – полная глупость и раздвоенность сознания и духовные поиски, и если скитальцы и кочевники строят государство, связуют племя в один монолит, крепят народ, несут боевое знамя, вступают в сражение за национальное сознание в первых рядах, то бродяги-отщепенцы, сколотыши, не имеют своего дома, родовы, семьи, мечтаний, дети для них обуза, они часто ищут счастие на дне стакана, не думают о будущем, это чаще всего перекати-поле, живут за чужой кошт, под чужим случайным кровом, живут, повинуясь своей прихоти, cвоей прихотью, самоправством, отказываясь от своего дома и родины. И странно утверждать, что бродяги воевали Сибирь, крепили свое царство; бродяга бежит из дому, повинуясь звериному инстинкту, когда воля превыше всего. Гулящий на Руси, кто затеивал тестяную квашню бунта, был главным бродилом его, он в большинстве своём был верующим человеком и понапрасну не проливал кровь, и когда шел в схватку с иноземцем, знал кто у него из товарищей одесную, а ато ошую, кто с богом, а кто с чертом. Покоряли Сибирь не бродяги пустоголовые, но молодые казаки, кому грустно было сидеть в четырех стенах, и приобретя житейский опыт в плаваниях по Ледяному океану, они знали, что стоит цинготная старуха с косою, и как совладать с бесшабашной удалью, иль управить с внезапным страхом. Бродяги – чаще всего люди без завета, замысла, без игры таинственных чувств, без тонкой сердечной струны, живущие из принципа «день да ночь – сутки прочь, а там управится само собою». Потому из мезенцев вышло мало бродяг, но много казаков, трудников, охочих людей, служилых и промышленников, охотников, кто не только собирал ясак и скупал у «иноземцев» пушнину, но и сам ставил в тайге ловушки-кулемки и западни, доставал на долгих путиках соболей и песцов, и черных лисиц, ловил боровую птицу, умел ошкерить зверя, обработать шкуренку, чтобы не повредить мех, знал, где можно добыть соболька; они отыскали пути-дороги через гольцы и суземки, кочевья «сыроядцев», умели с ними вести торг и беседу, вот те казаки – служилые поморцы, иль гулящие парни, кто верстался в казачье войско на один поход, иль на год без жалованья, – эти поморцы из Мезенской волости и попали в русскую историю, в первый ряд землепроходцев: парни героического склада, но разумные, толковые, умевшие «суп из топора сварить», выйти живыми из любой служебной передряги, кто и вперед не лез, но и за чужие спины не прятался, зная как лучше управить дело, чтобы и самому не угодить под стрелу «иноземца» и приятеля спасти. Такого народу, вышедщего из груманлан, отличилось по Сибири, пожалуй, не более сотни, но все они были на слуху. И большинство груманлан верстались из Мезенской волости из русских скифов. А вторым потоком, наслушавшись быличек и досужих сплетен о райских местах, где можно быстро разбогатеть, хлынули на «златокипящий Восток» уже десятки тысяч русского народу, пожалуй, со всей Центральной Руси; но это были работники другого разбору, и в русские летописные помянники из этих сотен тысяч угодили единицы. В первом потоке землепроходцев бродяг не было, по рисковым неизведанным путям двинулись в зачарованное пространство мезенские промышленники, когда стужа опустилась на севера и окончательно сковала Скифский океан.

И странно, что в русской философии и литературе ученые-горожане уравняли скитальца, кочевника с бродягою: дескать, «бродяжничеством жила Русь и после тех времен, когда создалось государство. Бродягами она расширила свои пределы. Зов пространства, тяга пути, от него и “Авось” – русский Бог…»

Бродяги – это тягловая уросливая «скотинка» без Бога в душе… Без неё не обойтись, но и управить ею очень трудно.

11.05.2025