Серия «Неведомая Русь»

© Филиппов В.В., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

История любой страны держится на плечах героев. История Древней Руси не исключение. Русь – земля великой судьбы! Из глубины веков яркими красочными птицами долетают до нас легенды о тех далеких неведомых нам временах. Звенит в них булатная сталь, хрипят взмыленные кони, кипят жестокие сечи, свистят стрелы, и сшибаются в смертельных поединках воины. Они рассказывают о превратностях любовной страсти, об интригах политиков, дружбе, преданности и измене. Мы вслушиваемся в эти истории затаив дыхание. С замиранием сердца.

Казалось бы, к чему ломать голову над тем, что было так давно? Мы сами живем в беспокойное время, мир занимает масса проблем. Люди стали много кушать и мало читать. Интернет захватил внимание миллиардов. Да и вообще: разве мало у нас и своих ежедневных проблем? Может, и так, но есть вечные проблемы, которые волнуют людей. Чтобы понять их, не грех вспомнить не только о том, что было недавно, но и о том, что происходило совсем давно.

Холодное прошлое оживает не только для назидания потомкам. Течет неумолимое время, увлекает в небытие людей, их важные и пустячные дела, трагедии и подвиги героев, жалкие амбиции глупцов, взлеты и крушения династий. Время не стирает подвиги, и вновь сказывают сказки про легендарных героев и правителей, и песни поют, и книги про них пишут. Стараются авторы, прилагают все свое красноречие, чтобы не ушли в вечное забвение дела и судьбы наших предков! Чтобы умный человек, окинув глазами память веков, понимал, какие события определяют то время? Какие люди? Древняя Русь оставила нам множество легенд, из которых, возможно, самая великая связана с князем Владимиром.

Владимир Святославич – один из тех людей, кто олицетворяет собой эпоху! Ни больше ни меньше.

Писатели и историки, летописцы и известные книжники прошлого, такие, как митрополит Иларион, мних Иаков, преподобный Нестор, «грешный» Феодосий, приложили немало усилий и еще больше усердия, сохраняя для нас события и факты, детали давно минувших дней, преданья старины глубокой, чтобы до нас дошла информация о правителе одной из крупнейших держав Средневековой Европы, игравшей важную историческую роль в судьбе славянских народов, да и, пожалуй, государств Запада, Востока и даже отдаленного Севера.

Русский князь, возможно, не знал и не ведал, что от него, от копыт его горячего скакуна, от его воинской удачи, от мудрости его, от его потомства будет расти и шириться великая страна и что блеск Киевской державы огнем величия будет осенять его голову. Он не знал и не ведал грядущего. Его сделают святым, но святым он не был никогда. Разве всегда ходил он прямыми путями? Нет. Но окольная дорога в политике – обычное средство мудрого правления. Да, он пролил много крови, однако не ради собственной выгоды. Хищник. Опасный и быстрый, знающий себе цену. Око за око. Зуб за зуб. Сколько дашь, столько и вернется. Добром за добро, злом за зло. Таким было его правило. Ведь злодеянье непременно ведет за собою отмщенье! Владимир воздавал по заслугам, и было это не от жестокости сердца. Беспощадная история не умалчивала об этих прискорбных прецедентах, но освещала их с той же бесстрастностью, с какой повествовала о длинной веренице блестящих побед, торжества. Владимир, будучи гораздо одареннее других современников из числа собратьев по власти, обладал многими достоинствами, которых те просто не имели и которые обеспечили ему уважение многих европейских правителей. Кто-то путает уважение со страхом, но, если Владимир и пугал своих соперников, то не жестокостью и вероломством, а силой, решимостью и удачливостью. Но именно зависть и ненависть вдохновляли историков некоторых соседних государств создавать эпопею из злодеяний князя Владимира, делая главными чертами его характера похоть, жестокость и коварство. В этом случае они ошибаются, приписывая действиям русского правителя то, что сами хотели бы видеть в его мотивах. Многие негативные оценки, данные ему, безосновательны, хотя нет смысла отрицать тот факт, что если Владимир чувствовал, что противник хочет взять его за горло, то всегда опережал его, и добирался до горла противника первым.

Мне хочется поговорить о том, отчего именно князю Владимиру некоторые историки хотят создать дурную репутацию и почему. На самом деле нет ничего, что явственно свидетельствовало бы о его низменных инстинктах, ужасающих пороках и страсти к насилию. Такому, чтобы добродетель в страхе бежала, а честь шарахалась в сторону. Пока поверьте на слово.

Был ли он добр? Не всегда и не ко всем. Умен – да. Но зачастую люди не прощают тому, кто умнее их. Тем более если умнее, чем все остальные правители, вместе взятые. Владимир знал, что нужно делать с политикой, войной, экономикой и вообще со всем на свете. Он, как никто, умел управлять событиями и людьми. И именно поэтому личность Владимира, князя, крестившего Русь, волнует людей до сих пор.

Казалось бы, биографии наиболее значимых правителей написаны и переписаны множество раз, что к ним можно еще добавить? Все уже изучено, зафиксировано, оговорено. Новой информации уже не будет. Именно поэтому многие биографии стали монументальны, как мраморные памятники, и так же статичны. Давайте изменим эту ситуацию. Посмотрим свежим взглядом на вещи устоявшиеся, окаменевшие, затвердевшие. Столько всего нового можно увидеть, узнать, переосмыслить. Ведь наша история живая. К тому же книжная премудрость до сих пор не объяснила всех загадок, которые окружили после смерти историю Владимира Святославича.

Нужно взглянуть на нее понимающе, и легенды откроют нам иные тайны. Только не ждите сокрушительного набора разоблачений, высыпанных на голову доверчивому читателю. У меня нет цели просто рыться в могилах давно ушедших предков. Наоборот. Задача – понять. Это куда интереснее. И хотя мы не можем знать, о чем думали в тот или иной момент герои этой книги, этого не дано знать никому, кроме разве что Господа Бога, но в большинстве случаев мы все же можем с уверенностью определить направление мысли нашего героя, несмотря на его многовековую отдаленность от нас. Ведь до нас дошли зафиксированные в документах факты, перипетии разыгравшихся событий и даты. По этим вехам лучше и правильнее судить о желаниях и мыслях нашего героя, ведь они нашли свое воплощение в действии, и это действие редко было спонтанным. Вот именно по поступкам мы и будем судить, а не вкладывать в головы историческим персонажам мысли, которые, как мне бы казалось, должны были их посещать.

Второй вопрос – в том, вправе ли мы в очередной раз ворошить давно исписанные летописцами страницы, отыскивая в них скрытый подтекст, подозревая их в умолчании или, напротив, домысливании тех или иных эпизодов биографии князя Владимира? Такой вопрос, судя по всему, задают себе некоторые современные авторы. Только ответ не представляет собой никакой сложности. Конечно же, вправе. Ведь именно для того и дошли до нас деяния великих правителей прошлого, чтобы мы могли их обсуждать. Чтобы попытались понять мотивы их действий, развеять, хотя бы даже для себя, мифы, которые вокруг них были созданы. Что нашему герою приписывают, где на него наговаривают, и чем он руководствовался, ведь мотив есть всегда. Это не панегирик, не оправдание, а понимание. Судить героя давно минувших дней может каждый, это его право, а правитель он или нет, значения не имеет; так вот, для того, чтобы вершить правый суд, даже для себя лично, нужно понять действия того, кого ты собираешься судить и оценивать. А князь Владимир того стоит. Этот человек навсегда останется в истории Руси титаном, Святым и грешником, человеком, которого будут боготворить за сделанное при жизни, и он же будет служить объектом критики для людей недалеких и некомпетентных, для тех, которые хотят сделать на имени героя имя себе и которым серьезно углубиться в тему, видимо, недосуг. Хотя если бы вы спросили прямо кого-то из них, откуда они это взяли, они бы затруднились ответить, сославшись на то, что вещи эти общеизвестны, а потому не стоит и тратить на это время.

Русь в IX–XI веках

Я собрался высказаться на эту тему, поскольку имею по данному вопросу твердые взгляды. Некоторые поступки нашего героя можно трактовать двояко, ведь никакой дополнительной информации, кажется, нет, и узнать ее больше не у кого. Прочтите и поймете, что до сих пор есть поступки, на которые не только можно, но и нужно взглянуть иначе. Этот рассказ коренным образом отличается от всего, что говорится в других работах. Повествование это основано не только на «исторических», но и на «логических» соображениях.

А если вы не согласны, то не нужно смотреть настороженным подозрительным взглядом, можно поспорить, ведь хороший спор лишь увеличивает количество мудрости на земле.

Каждый автор, создающий образ этого выдающегося правителя, видит его по-своему, и, конечно же, каждому из тех, кто пишет биографию, кажется, что именно его труд наиболее объективно отражает характер персонажа, о котором он ведет речь. Только все мы видим и оцениваем одного и того же человека по-разному. Я хочу познакомить вас с тем, как я вижу князя Владимира. И поверьте на слово, если этот взгляд будет отличаться от того, что пишут классики, и того, что вы сами себе представляли, он будет подкреплен как фактами, так и размышлениями по данному вопросу, с которыми вам трудно будет спорить.

Поэтому резюмирую. Писать книгу нужно только в том случае, если тебе есть что сказать по данному поводу. И эта книга именно такая. Касаясь ранее не раз деятельности этого неординарного князя, я понял, что зачастую трактовка его поступков и мотивов неверна, и на этом основании решил посвятить ему целую книгу. Давайте сменим угол зрения, под которым мы рассматриваем дела и поступки одного из самых великих русских правителей от начала создания государства, а именно князя Владимира Святого. Давайте отойдем от тех вещей, которые нам кажутся привычными, когда речь заходит об этом правителе, и переосмыслим привычные установки.

Начнем свое повествование со времен, когда правил в Киеве молодой князь Святослав. Правитель он был энергичный. Даже слишком. Главным делом его жизни была война. Он сам выбрал для себя путь славы и не собирался от этого решения отходить. Это было неудивительно, ведь его ближайшими соратниками и наставниками были великие воины своей эпохи Асмунд и Свенельд. Именно они обучали его ратному ремеслу, они и привили ему жажду подвига. Святослав рано остался без отца. Его отец, князь Игорь погиб от рук древлян, когда ездил собирать причитающуюся ему дань. Странные слабости бывают присущи правителям, отец Святослава был жаден. Сильно. В тот раз Игорь перегнул палку в своих требованиях, жадность взяла верх над здравым смыслом. В тот злополучный день киевский князь был не в духе. Игорь хотел компенсировать отсутствие настроения большим количеством дани, много больше того, что ему должны были дать. Он оскорблял и унижал своих данников словесно и действием, забыв, что в этом мире полно опасностей и что всякое терпение имеет предел, а у древлян терпение к тому моменту было на исходе. Древляне всегда отличались вспыльчивым нравом, они были горды, великодушны и отважны, но могли быть жестоки, если их к этому вынуждали. А Игорь вынуждал. Он просто пер на рожон. Он провоцировал. Только вот топтать поверженного противника не стоило. Древляне медленно закипают, но когда закипают, их никому не удержать. Расплата за жадность и несдержанность пришла быстро. «…Ежели не убьем его, всех нас разорит и погубит». Так рассуждали древляне. «Однако послали к нему от себя послов просить, говоря: поскольку ты собрал дань всю, то нет причины к нам идти, и чтоб оставил нас в покое и возвратился в Киев. Но Игорь не послушал их просьбы. Они же, выйдя из города Коростеня против него, нападши ночью неожиданно, убили Игоря и всех бывших при нем, поскольку с ним было людей весьма мало. И погребен был там, где до сих пор могила его близ Искоростеня града в древлянах». Такие строки мы можем прочесть у В.Н. Татищева.

Так началась война древлян за независимость от Киева. История эта описана довольно подробно, как и история мести, которую осуществила жена Игоря, княгиня Ольга, вместе с воеводой Свенельдом. Столица древлян Овруч была сожжена, потому что здесь прошла война.

Святослав остался без отца. Для управления государством он был слишком мал, поэтому все заботы по управлению страной взяла на себя его мать, княгиня Ольга, дочь Вещего Олега женщина редкой красоты. Она занималась внутренней и внешней политикой, а воевода Свенельд стоял на страже границ, управляя войском. Правила Ольга мудро и великодушно. Святослав рос, Русь наслаждалась миром. Сын Игоря взрослел быстро и скоро превратился в мужа высокого и статного, сильного и неутомимого умом и телом. С ранней юности Святослав был пылок и беспокоен. Он был куда более горд, нежели его отец, хотя так же, как тот, упрям, своеволен и скор на принятие решений. Гордость никогда не позволяла ему признавать себя побежденным или приходить с мольбой о прощении, даже если он бывал неправ; к тому же он жаждал подвигов и славы. Ему было тесно в Киеве. С самого детства Святослав полюбил войну, и все мысли его склонялись к ремеслу воина. Большую часть своего времени он проводил с самыми искусными воинами, обучаясь мастерству владения оружием и управлению войсками. Мать и не думала ему препятствовать, видя, как Святослав закаляет себя трудами и упражнениями, развивая и трезвость мысли, и крепость руки. Княжескому дому нужен человек, который знает и любит свою землю и народ, которым предстоит ему править, и который умеет народ этот в случае необходимости защитить. Еще не достигнув зрелости, Святослав уже мог взять на себя командование дружиной, если бы в этом возникла необходимость. Когда пришло время, Ольга женила Святослава, и от этого брака появились на свет двое детей, Ярополк и Олег. К этому моменту Святослав уже отодвинул мать от управления государственными делами и, хотя прислушивался к ее советам, решения принимал сам, чаще обращаясь к опыту своих воевод-соратников. В те дни между княгиней Ольгой и ее сыном возникло отчуждение, и Святослав перестал открыто говорить о своих замыслах и устремлениях с матерью, но, несмотря на возникшую холодность, мать во всем поддерживала сына.

Княгиня Ольга и юный Святослав. С рис. В.П. Верещагина

После длительного правления в Киеве женщины на трон взошел молодой и агрессивный воитель, готовый расширить сферы влияния Руси и подчинить своей власти окрестные земли. Воинственный князь, несмотря на молодость уже успел покрыть свое имя славой. Во главе хорошо организованного, сильного славянского войска, прошедшего выучку под его началом, он атаковал Хазарский каганат, разбив в открытом сражении вражескую армию и взяв на щит его самые крупные города. С этого момента некогда могучая Хазария навсегда утратила свое величие. Слава Святослава с каждым днем росла, торговля ширилась, государство крепло. А вот в семейной жизни молодого князя назревали перемены. Все ли устраивало в браке Святослава, мы не знаем, но, видимо, чего-то ему все же не хватало. Возможно, он был просто молод.

Красота одной славянской девы так поразила молодого князя, что он более не замечал почти ничего вокруг. Той, кому удалось завладеть сердцем молодого князя, стала ключница его матери по имени Малуша. У нее были золотые волосы, благородный и мягкий характер. Любуясь ее красотой, Святослав угадал в ее ясно-серых глазах скрытую силу. Он почувствовал сильный всплеск эмоций в своей душе – таких эмоций, на какие даже не рассчитывал; ему хотелось обнять эти тонкие плечи, прижать ее хрупкое тело к себе. Но он подавил в себе этот порыв, изучая ее точеную фигуру, разглядывая ее волосы, которыми вовсю играл ветер. Теперь он часто виделся с этой девушкой и княгиня Ольга, прознав про их встречи, весьма обеспокоилась, хотя и не огорчилась.

Святослав же постиг, что любит эту юную деву, и почувствовал, как могут быть пусты его дни без нее, ведь сейчас он был счастливее, нежели когда-либо еще в мирной жизни. С этого момента его любовь разгорелась жарче, и он решил, что сам нашел себе ту супругу, которая ему нужна, а потому открыто объявил о своем желании взять за себя. На это предложение Малуша ответила согласием.

Холодна была встреча князя с матерью, когда он пришел к ней объявить о своем решении; и потребовала Ольга Олеговна, чтобы Святослав объяснил, что у него на уме. И, выслушав сына, упрекнула его, говоря, что не подобает правителю вступать в брак с девицей не княжеских кровей. Правду сказать, в те дни ничто – ни закон, ни обычай – не повелевало, чтобы потомки княжеского дома, будь то даже сам князь, сочетались браком лишь с равными себе по положению. Но Святослав и слышать ни о чем не желал, ибо он всегда и во всем тем более противился, чем больше его к тому принуждали. Святослава было не переубедить, тем более что ничьей воле он уже не подчинялся. Княгиня же не желала навлечь на себя гнев сына своим запретом, да и ничего он не изменил бы. Ольга дала дозволение сыну хоть и с крайней неохотою: во-первых, она была христианкой и продолжала жить, и править по законам христианской религии, а христианская церковь не приветствует многоженство. По христианским канонам можно иметь только одну жену, и только дети от этой жены являются законными. Здесь же получалось, что при живой жене Святослава, – точнее, прямо рядом с его законной женой – в одном городе, практически в одном дворе, должен был родиться еще один внук Ольги. Для христианки это был серьезный удар. Но что она могла сделать? Идти наперекор традициям она не стала, ибо сын этого союза желал и не внял бы материнским уговорам в любом случае.

Да, Малуша не была княжеской дочерью, и никакой политической выгоды этот союз иметь не мог, только чувства, но, с другой стороны, Малуша была ключницей княгини Ольги, а значит, ее доверенным человеком. Это был плюс. А уж в случае политической необходимости Святослав может позволить себе еще одну жену. Язычество не ограничивало князя в их количестве. Так что, может быть, выбор Святослава был не так уж плох для Ольги, ведь это, по сути, был дополнительный рычаг давления на сына, пускай и не очень мощный. Кстати, ключница – это та, кто ведает княжеским добром, всем обширным хозяйством великой княгини. Многое на княжеском дворе и за его стенами зависело от одного ее слова, и было немало тех, кто спешил угодить ей, и искал с ней дружбы.

Дело шло к свадьбе. В этот раз Святослава не нужно было принуждать, ибо брак был вызван не политическими раскладами, а только решением сердца.

По случаю свадьбы Святослав задал великий пир, веселые празднества были устроены по всему Киеву, и на всех улицах пели мужи и жены. Народ любит праздники. Когда правителю хорошо, то и простому люду весело, ведь ни князь, ни княгиня их не забывают, а значит, любят, и как не ответить взаимностью.

И на свадебном пиру Святослав встал со своего места и провозгласил тост за Малушу, нарекая ее новой хозяйкой Киева. И те, кто был на том пиру, уверяли, что глаза счастливой невесты сияли столь же ярко, как звезды в небе.

– Как жена правителя Киева ты поселишься, где тебе угодно, – сказал Святослав жене. И это были не пустые слова. Эти слова возносили жену Святослава выше порицаний злых языков, которые есть везде и всегда; они подчеркивали ее статус. Они подчеркивали ее значение в киевской иерархии. Всем стало понятно, что думает молодой князь о правах новой жены.

– И сие будет оглашено во всеуслышание, – молвил Святослав. – Теперь ты киевская княгиня.

Народ был счастлив – одни только сторонники первой жены Святослава остались очень недовольны этим решением.

Да и сама первая жена Святослава не на шутку встревожилась, ибо услышала в тех словах порицание князя, на благоволение которого всегда полагалась. В этом она не ошиблась; однако мысль о том, что за этими словами кроется нечто более важное, даже не пришла ей в голову.

Она была уверена, что Святослав хоть и женился на Малуше, но это лишь легкое увлечение. Каприз.

– Я не стану делить мужа с ключницей, – молвила она сгоряча. Однако дни шли, а в ее покоях Святослав больше не объявлялся, хоть по-прежнему жил в Киеве. И тут овладела ею тоска, точно горло вдруг сдавило рукой, и гулко заколотилось сердце, и перехватило дыхание. Ибо она страшилась Малуши и ее власти над мужниным сердцем; хоть и пыталась скрывать свои страхи от других. Часто говорила с доверенными людьми о своих надеждах и замыслах. Но пока это были лишь грезы, далекие от реальности. Она призывала Святослава к себе, но тот остался глух к ее мольбе и слова тут были тщетны, сердца Святослава они не затронули. Однако от претензий своих на мужа первая жена не отказалась и зорко следила ревнивым взором за ним, особенно ежели Святослав отправлялся к своей новой жене. Мать Ярополка и Олега твердо решила, что придет день, и она вернет его себе. Тогда она станет могущественной правящей княгиней, как ее свекровь Ольга. К тому же, согласно обычаю трон наследовал старший сын правителя, и этим сыном был один из ее сыновей.

Держалась она теперь чопорно и отчужденно. Понятно, что в отношениях с мужем это не помогало. Однако люди они не чужие, и Святослав зашел к жене своей первой, только радости это ему доставило мало. Разговора не получилось.

Чуть ли не с порога первая жена Святослава высказала ему все жалобы, что накопились у нее на сердце, и хоть далеко заходить она не дерзнула, опасаясь утратить благоволение князя, но даже этого было достаточно.

Огорчился Святослав, видя это, но и рассердился, ибо решение его было твердо; и ожесточил он свое сердце.

– Если ты задумала приковать меня к себе, то выбрала не ту цель. Женщине в надменности своей не стоит тщиться поставить мужчину на колени. Ныне устремления твои мне ясны. Только не осталось у меня больше любви к тебе. Прошлое я в сердце сохраню; будущее наше мертво. На что иное ты рассчитывала? А потому я иду туда, где меня не отчитывают, а, напротив, привечают с почетом. Я все сказал. А теперь займусь делами более разумными, чем собачиться с тобой.

Князь Святослав и император Цимисхий. С рис. В.П. Верещагина

Посеревшее лицо его сделалось холодным и враждебным, точно море, когда солнце внезапно затянет тусклая туча. Святослав пожал плечами и шагнул к двери. Тогда, вопреки ее воле, на глазах у матери Ярополка выступили слезы. Она-то ждала хоть каких-то свидетельств раскаяния, дабы даровать мужу прощение, ежели о нем попросят; но Святослав обошелся с нею так, словно это она его оскорбила, и выказал к ней пренебрежение. Разрыдалась она более от гнева, чем от горя, думая о своих обидах и зная, что никто сейчас ее не видит. И ведь, может статься, все сложилось бы иначе, ежели бы не встретил Святослав эту ключницу. Увела она у нее мужа, и этого не простить.

Но дни шли, неся с собой новый год. Спустя положенное время Малуша родила Святославу сына, которого нарекли Владимиром.

Теперь Малуша со Святославом меньше времени проводили вместе. Этим первая жена Святослава, подмечавшая все, что происходит, осталась весьма довольна.

Святослав собирал войско и готовился отправиться в поход на вятичей.

– Мужчине нужно дело, которым можно занять себя, даже если у него есть красавица-жена.

Вид чужих земель жег его сердце, и некий внутренний пыл, некая мечта не давала ему покоя. А замыслы Святослава были честолюбивы. Сознавал ли он это или нет, но мечтал он о великой славе Руси, о могуществе ее князей; и стремился создать оплоты, откуда смогут они шагнуть к владениям более обширным.

К тому же Святослав искренне считал, что снаряжаться к войне, которая до поры лишь в помыслах, нужно во дни мира. Нужно заранее обучать ремесленников и пахарей кровопролитию и сражению; вложить металл в руки предводителей, которые возлюбят вместе с ним завоевания и умножение своей воинской славы! Воин должен быть всегда готов защитить грудью Отчизну и храбро встретить свою смерть, если придется, а не обратиться в бегство, оставляя позади стенания женщин.

Вновь пришла пора Святославу брать в руки оружие.

Славянское племя вятичей, одно из последних славянских племен, которое не платило дань Киеву и не входило в состав славянского государства – Руси, было покорено Святославом через год после падения каганата.

Оставим пока наше повествование. Про Малушу стоит поговорить поподробнее. Кем же была мать Владимира? Не кто, этот факт зафиксирован источниками повсеместно, а именно кем. Если кому-то покажется этот вопрос странным, то оставьте удивление при себе, сейчас вы все сами поймете.

Предположения на этот счет возникают самые разные. Например, что была она дочерью отважного древлянского князя Мала, поднявшего свой народ против нестерпимого владычества Киева и казнившего озверевшего от жадности отца Святослава, Игоря.

Якобы есть достоверная информация, правда, из совершенно непроверенных источников, что, когда князь Мал погиб, дочь его взяли в качестве пленницы в Киев и приставили в услужение самой княгине Ольге. И не ее одну, а вместе со старшим братом, имя которому Добрыня и который впоследствии станет дядькой Владимира и его опорой. Верят в эту версию лишь особо романтически настроенные любители авантюрных исторических романов. Как вы, наверное, успели заметить, данное предположение строится не на знании материалов данной эпохи, а на созвучии имен, благодаря чему Малушу легко привязать к княжескому имени Мала. Первые три буквы и в одном и другом случае совпадают, – значит, точно близкие родственники! Кто-то поумнее махнет рукой и скажет: глупость, другой же построит на этом скудном материале теорию да еще подкрепит фактами, которые сам же и высосет из пальца. Поверьте, в том, что касается начальной русской истории, такие озарения встречаются довольно часто, особенно с теми, кто хочет выделиться из общей массы не за счет знания или анализа ситуации, а за счет смелости выдать яркие краски глупости за знание. Такое тоже не каждому по плечу. Большинство из таких авторов даже начинают на самом деле верить в истинность своих откровений и тогда начинают искажать даже самые известные факты так, чтобы они соответствовали их умозаключениям. Перевираются в изложении документы, коверкаются цитаты, и все – только для того, чтобы доказать истинность своей собственной теории, которая при первом же внимательном рассмотрении рассыпается в труху.

На страницах этой книги с подобными теориями мы столкнемся не раз и не два.

И уж если я озвучил предположение, что Малуша это дочь того самого князя Мала, то давайте его обсудим. Если потратить время, то можно найти даже источник данной версии; предположу, что она берет свой исток в так называемом «Сборнике русской ереси», или по-другому говоря, «Будинском изборнике». Вот строка из него. «Так говорили в людях… Дети же Мала – это сын Добран по деду и дочь Малуша, или Милуша…». Дальше идет повествование о их горькой судьбе: «пленили детей Мала: сына Добрана, который был очень крупного телосложения, и дочь Малушу…» Если ориентироваться по дальнейшему тексту этого сборника, плен оказался для них не бедой, а спасением, ибо, судя по тем словам, что «Изборник» вкладывает в уста Добрыни, жизнь среди древлян с отцом была им с сестрой совсем не в радость. В ответ на прямые вопросы Свенельда, воеводы Игоря, взявшего брата и сестру в плен, Добрыня отвечает не таясь.

«Давно хочу русам служить, потому что у полян жизнь справедливая, но боюсь отца Мала, потому что он зол на полян и на князя вашего, а мать нашу не любил и гневался на нее всегда, пока она не умерла…» Другими словами, при первой же возможности он и сам бы подался в Киев. Теперь никуда бежать было не нужно, Киев сам пришел за ним и сестрой.

«…И пошли Добран с Малушей и с некоторыми древлянами служить к князю Ингвару, и дали клятву ему о честном и добросовестном служении, и приказал Ингвар принять их с добром и возложить малую дань на Искоростень, и вернулся с миром в Киев… И начал Добран охранять дом князя Ингвара, а сестра его Малуша стала ключницей у княгини Ольги, потому что на девушка умная, и княгиня Ольга назвала ее Малфредью…»

Дальше все как в сказке. «В год 939-й тайно женился князь Святослав на Ольгиной рабыне Малфреди, и она забеременела, и княгиня Ольга хотя очень прогневалась на свою служанку и отослала ее в Будутино, но дала ей кормилицу и велела ухаживать за Малфредью, и вскоре, в год 940-й, родила Малфредь первенца, и он был наречен бабкою Ольгой Владимиром, а матери его Малуше было 20 лет…»

Древлянские женские украшения

«Так возникла гипотеза о древлянском происхождении князя Владимира, ставшая впоследствии весьма популярной», – подводит итог историк А. Карпов. Что можно на это ответить?

«До сих пор еще мелькает на страницах популярных изданий и многими принимается на веру романтическая версия, высказанная еще в 19 веке Д. Прозоровским.

В семидесятых-восьмидесятых годах следующего столетия для ее популярности немало постарался киевский краевед Анатолий Маркович Членов.

Речь о том, что мать Владимира якобы приходится дочерью древлянскому князю Малу. Оснований для этой теории, в общем-то, почти никаких, и серьезные ученые ее не рассматривают».

«Ни малейших намеков на древлянское происхождение Малки и ее брата в летописи нет».

Воспользуюсь цитатой из книги «Владимир Святой» А. Карпова.

«С достаточно большой степенью уверенности можно сказать, что гипотеза эта сколь соблазнительна, столь же и несостоятельна. Во-первых, она не имеет под собой никаких оснований, кроме далеко не полного сходства в именах действующих лиц. Во-вторых, и это главное, выше описанное развитие событий просто-напросто не могло иметь место».

Все совершенно правильно, и к этому отрывку мы, возможно, еще раз вернемся, но позже. А пока вот вам одна из версий происхождения Владимира Святославича. Доверять ей ни в коем случае нельзя, но само предположение не лишено остроумия.

Однако есть более нелепое предположение. Оно состоит в том, что Малуша была дочерью хазарского бека по имени Малък, обосновавшегося с дочерью в русском городе Любеч. Именно на его основании ведущий историк, как он сам себя называет, Л. Прозоров развивал тезис об иудейском происхождении Владимира, относя его предков к хазарам. Не вдаваясь ни в какие генеалогические подробности, Прозоров попросту утверждал, что Владимир Святославич иудей, и все тут.

Есть категория историков, которым очень уж хочется объявить Владимира потомком хазарских беков, на том обосновании, что его мать была дочерью хазарина по имени Малък. Почва, конечно, для обвинения шаткая, но ведь попытаться всегда можно. Чтобы чем-то подкрепить свою версию, они ссылаются опять же на историка Карпова, который указал, что «имена Мал и Малък – разного происхождения. Если в имени Мал без труда виден славянский корень, то основа имени Малък, вероятно, иная. В семитских языках (арабском, древнееврейском) слово «Маlik» («малик») означает «царь», «правитель». Попытаемся разобраться в этом вопросе подробнее. Прежде всего заметим, что никаких прямых или косвенных свидетельств, подтверждающих такое предположение, не обнаружено.

Начнем с того, что никаких «беков» в Любече не было и быть не могло уже со времен Вещего Олега. Отношения между Русью и Хазарией к этому моменту складывались весьма непросто, и я бы даже сказал, враждебно, и Любеч, для хазарского бека был бы на тот момент далеко не самым безопасным местом, а беки, тем более хазарские, народ осторожный.

К тому же, для того чтобы быть знатным человеком в Любече, вовсе не нужно быть хазарским беком, вполне достаточно быть представителем местной элиты.

Вот и историк А. Карпов отмечает, что «во времена, о которых идет речь, буква “ъ” (ер) еще не потеряла своего звучания. Она произносилась как неопределенный гласный звук, вроде нынешних безударных “а”, “о” или “ы”. Имя отца Малуши звучало, вероятно, как Малко, или, может быть, Малык». Один из наиболее уважаемых и поныне историков Василий Никитич Татищев, прямо указывает нам на славянское происхождение деда Владимира по матери – «Малуша, дочь славянина Каплюши Мальца любчанина».

Новгородская Первая летопись по этому поводу оставила нам сообщение, которое выглядит следующим образом: «Малуша беаше сестра Добрыне, отець же бе има Малко любцанин». В Ипатьевском списке Повести временных лет наблюдается та же картина: «…бе има Малъко Любчанин», то же самое сообщает и Пискаревский летописец: «Отец же бе има Малко, любчанин» – из старинного города на Днепре, несколькими километрами выше Киева по течению.

«Столь тщательно выписанная родословная женщины, не принадлежавшей собственно к княжескому роду, – явление исключительное в древнейшей летописи» (А. Карпов). И в дальнейшем вы поймете, почему.

Я довольно подробно остановился на разных версиях происхождения Малуши именно для того, чтобы больше ничего не отвлекало нас от простой и ясной истины по ходу дальнейшего повествования. Владимир – истинный рус. Тут интереснее иной вопрос, к которому постепенно подходим. Как складывались отношения Святослава и Малуши? Что может быть интереснее этого? Князь и ключница!

С моим вариантом я вас уже успел познакомить. Он входит в контраст со всем, что вам рассказывали до этого. И это только начало, лишь первый эпизод из того, что я вам хочу показать, и притом не самый существенный. Для того чтобы легче понять, на чьей же стороне истина, я приведу и традиционный вариант, и аргументы в защиту собственной точки зрения.

Те, кто хочет убедить нас в том, что Малуша была всего лишь расчетливая рабыня действовавшая, сообразуясь лишь с возможностями и выгодой, но отнюдь не с нормами морали, пишут следующее: «Ольга, фавориткой (по-древнерусски “милостницей”) которой была ушлая рабыня, видимо, неплохо представляла возможную реакцию своего молодого сына на появление у него отпрыска от матери из этого племени, и от греха отправила Малку с ребенком подальше от княжьих глаз, в свое сельцо Будутино». Ни одного слова правды в этом отрывке нет, и быть не может, даже факты изложены неверно, весь расчет – только на эмоции и отсутствие знаний.

В.Н. Татищев излагает дело иначе: «Ольга, разгневавшись на Малушу, сослала ее от себя».

А это не одно и то же.

По сведениям Василия Никитича, выходит, что княгиня не от сыновнего гнева ключницу прятала, а просто после всего случившегося сама видеть ее не могла, потому и спровадила с глаз долой да от себя подальше! Получается, что своими решительными действиями она разлучала возлюбленную пару. Возможно, стараясь не уронить честь княжескую. Подумайте, Святослав, князь Киевский, и ключница! Неровня. И лишний шум, и лишние разговоры здесь ни к чему.

Все вроде бы выглядит правильно. «Не сына же ей отчитывать за блуд. Он мужчина, он – князь, да и не ребенок уже, а значит, ищет женской ласки, притом там, где приглянется. Опять же, родная кровь, как-никак. На нем злость сорвать за конфуз, возможности нет. Если что, Святослав мать и слушать не станет. А потому и отыгралась Ольга на ключнице». В данном случае я позволил себе воспользоваться цитатой из собственной книги «10 мифов», написанной в соавторстве с М.Б. Елисеевым. Продолжу ее еще немного.

«Да и дальше не все так печально, и сына Святослава, пусть и внебрачного, ей все же придется признать. И нет никаких сведений о том, что сделает это княгиня с большой неохотой. Чуть позже мы встречаем Владимира в кругу княжеской семьи, где он и воспитывался, – а это не могло произойти без соизволения его грозного отца. В Повести временных лет» указано конкретно, что, когда печенеги осадили Киев, Ольга с тремя внуками находилась там – «и заперлась Ольга со своими внуками – Ярополком, Олегом и Владимиром в городе Киеве».

Однако с той поры прошло время, и, поразмыслив, я пришел к иной оценке ситуации. Она не опровергает нашу прошлую точку зрения, скорее, углубляет ее. Раздвигает ее границы. Хотя кому-то мое утверждение может показаться довольно смелым, все же замечу.

Мы привыкли к классическому взгляду на вещи. Ольга разозлилась и отослала прогневившую ее своим недостойным поведением ключницу в ссылку. Только если проанализировать данные, дошедшие до нас, то что же выходит? А выходит следующее. Ольга Олеговна не выгнала ключницу с глаз своих долой, отправив в ссылку, а скорее, наоборот, укрыла ее от ревности со стороны первой жены Святослава. Никакой немилости, – наоборот, забота о жене Святослава Малуше и ее сыне Владимире, которому она приходится бабушкой. Посмотрите сами. Куда Ольга отправила свою ключницу? К отцу? Восвояси?

Сложно спорить с тем, что возможностей у Ольги избавиться от Малуши было предостаточно, но ни единой Ольга не воспользовалась. Нет. Она отправила ее в свое собственное сельцо. Там до рождения ребенка новая жена Святослава оставалась под наблюдением и в безопасности. В гневе и обиде так не поступают.

Повторюсь! Малуша не рабыня, не холопка, а свободная женщина, имеющая важный пост при княжеском дворе. Его не каждой и не каждому доверят. И Владимир не внебрачный сын, а законный!!! Вот что главное! И желанный!

Так считает и Татищев: «Малушу, мать Владимирову, Кромер наложницею нерассудно именует, ибо тогда вне закона всякая жена по единому только общему соизволению и действительному между ними взаимному обязательству супруга самая настоящая была».

А она – Малуша, законная жена правителя, и родила она ребенка, который будет официальным наследником, правда, после первых двух сыновей. Но ведь и это ничего не меняет. Ольга же лично участвует в судьбе своей ключницы. Про первую же жену Святослава мы вообще не знаем ничего! Даже имени до нас не дошло.

Что еще можно сказать про Малушу? Возьмусь утверждать, что лицом она была красива. Почему? Просто Святослав был ценителем женской красоты. Неслучайно своему старшему сыну Ярополку он прислал из похода в жены грекиню, которую даже расстриг из монастыря. И все только потому, что был поражен красотою ее лица. Не знатным происхождением, а красотой.

Возможно, у Малуши была стройная высокая фигура; тонкие руки, красивое овальное лицо с запавшими глазами, обведенными темными кругами, отчего те казались еще более глубокими. Очи, которые подчеркивали их мягкий блеск в тех редких случаях, когда она их поднимала. Двигалась она почти бесшумно, словно призрак. Но все это лишь мое предположение, каждый волен сам представлять, как выглядела молодая жена Святослава или не представлять этого вовсе. Однако и историк и писатель А. Карпов, давая свою характеристику ключнице Ольги, пришел к похожим определениям.

«Она же была тверда и рассудительна, исполнительна и по мере надобности жестока – иначе бы не пришлась по нраву властной и не терпящей прекословия Ольге. Но была она к тому же молода и красива – и лицом, и станом, горда и неприступна, и, надо думать, не одно мужское сердце начинало сильнее биться при ее появлении».

Может быть, все-таки Ольга Олеговна хотела использовать влияние прекрасной ключницы на сына? К тому же, те, кто хочет видеть конфликт между вдовствующей княгиней и ее ключницей, совершенно выпускают из поля зрения тот непреложный факт, что приблизительно в это самое время брат Малуши, Добрыня, становится дядькой ее внука и младшего сына Святослава Владимира. Ольга и это пропускает. Значит, она не против. Тут я имею в виду и Владимира, и Добрыню. Он, как пестун маленького князя, находится при власти. Точно так же, как когда-то Свенельд находился при Святославе.

План городища столицы древлян Искоростень, составленный в 1823 г.

С тем, что они при княжеском дворе, смирились все. Они не должны любить Владимира и его дядьку, но ясно одно: что с ним, с Малушей и ее сыном считаться приходилось. Их могли лишь ненавидеть, презирать, но и только. Мало того, приближение Добрыни разбивает и домыслы по сожалении Святослава связью с Малушей. Пестуна, абы к кому не приставляют. О том, что сын Святославу не был безразличен и это не просто какое-то увлечение, или плод ошибки говорит и то, какое имя выбрал отец для него. А без его участия в таком деле обойтись невозможно.

Оцените: «В буквальном переводе “Владимир” (“Володимеръ”) – великий в своей власти”. Называя так своего сына, Святослав, конечно, видел его преемником славных деяний своих предков. Имя несло и сакральный, магический смысл: оно определяло судьбу человека, прямо влияло на него – названный им не мог не властвовать славой. Наконец, имя служило титулом – оно сразу, ясно и понятно для каждого, ставило его обладателя на недосягаемую для простых смертных высоту» (А. Карпов).

Достаточно точное определение. Святослав даже имя дал своему сыну громкое, какой уж тут байстрюк. Если бы он был рожден незаконно, как хочет нас лукаво уверить летописец и к чему все уже привыкли, то никакой город не принял бы его власть. Миром же правил обычай, идущий от отцов и дедов.

Так что для Святослава Владимир – законный сын от любимой женщины, вот и весь сказ.

Что же еще могут сказать по этому поводу историки и источники? Загружать лишние цитаты не буду, вполне достаточно будет одной: «Малуша не была женой князя Святослава в полном смысле этого слова. Жены-полонянки – явление обыденное. Но Малуша была “робой” не самого князя, а его матери. Позднее предание рассказывает о жестоком гневе Ольги на свою чересчур пригожую ключницу. Ольга выслала ту из Киева в некое село, Будутину весь. Здесь и родился Святославов сын.

Это предание сохранилось в знаменитой Никоновской летописи – крупнейшем летописном своде средневековой России, созданном в XVI веке. Для ее автора – книжника московской поры – образ “рабыни”, простой девушки из народа, соединился с представлением о связи с нею князя Святослава, как о чем-то запретном и предосудительном. Многие и сейчас склонны считать Владимира незаконнорожденным сыном Святослава, “бастардом” (или, по-русски, байстрюком), изгоем, не имевшим прав на великокняжеский стол. Это не так. Древняя, языческая Русь совсем по-другому, нежели мы, смотрела на таинство брака. Владимир не мог считаться “незаконнорожденным” уже потому, что он был сыном князя, его продолжением и воплощением. Следовательно, он и сам был князем – с самого момента рождения. Как «семя княжеское» Владимир вобрал в себя все содержание и весь смысл княжеской власти. Он обладал княжеским именем – точнее, именем-титулом, дававшим его носителю право владеть людьми и землею» (А. Карпов).

Может быть, А. Карпов не шагнул так далеко, как я, но направление его мыслей совершенно верное. Правда, Татищева он читал невнимательно, иначе бы нашел у мэтра такие вот строки: «Она (Малуша. – В.В. Ф.) по имени рода славянского и, может быть, свойственница Олеге была, ибо чин ключницы при дворе был знатный».

Что же касается его, Владимира Святославича, положения, повторюсь: «Малушу, мать Владимирову, Кромер наложницею нерассудно именует, ибо тогда вне закона всякая жена по единому только общему соизволению и действительному между ними взаимному обязательству супруга самая настоящая была». Супруга самая настоящая была!!! Напомню, это сказал В.Н. Татищев, а он человек большого ума. А то, что крови не княжеской, то за это ее упрекать и попрекать могли, но не более того. Святослав сам выбрал себе законную пару по любви. А то, что это было действительно так, я смогу вам подтвердить, когда дело коснется вражды Владимира и его брата Ярополка. Подождите.

Подытожим. Святослав вступил в законный брак с Малушей, ключницей его матери. Одним из итогов этого брака явилось рождение у Святослава сына, еще одного законного наследника власти.

Что касается так называемых незаконных детей, то у Святослава их могло быть множество, но ни один, ни до правления Святослава, ни после не имел ни малейшего законного права не только на престол, но и на власть в любом русском княжестве. Подтверждением этому служит вся история. Проверьте, это же лежит на поверхности, ни каких тайн тут нет.

«Князь воспринимался тогда как некая высшая сила, воплощавшая в себе все общество и всю землю. Он служил, как мы говорим сейчас, гарантом социальной стабильности и порядка, один мог защитить своих подданных не только в случае нападения чужаков, но и в случае любой другой беды – стихийного бедствия, неурожая» (А. Карпов).

Владимир – не просто признанный Святославом сын, он его любимый сын, от любимой жены. Именно по этой причине его признает и Ольга. Для нее он маленький князь, наследник власти, пусть и младший в списке. Кстати, все тот же мой коллега, пусть и невольно, но своим выводом подтверждает то, что я пытаюсь вам сейчас сообщить. «Привыкшая властвовать всею землею, Ольга едва ли стала терпеть открытое нарушение обычаев в своем собственном доме» (А. Карпов). Во время нашествия печенегов на Киев, о котором у нас пойдет речь впереди, Владимир находился там с бабушкой и двумя своими братьями. А ведь могла бы держать мальчика в стороне от больших дел, сославшись хотя бы на его возраст.

«Летопись называет его третьим, то есть младшим, сыном князя Святослава: во всех перечнях Святославичей (а их в Повести временных лет два) имя Владимира идет после имен его братьев – Ярополка и Олега». Вот и думайте. А посему забудьте про байстрюков и тому подобные сказки. Ни Игорь, ни Олег, ни даже сам Владимир никогда не наделяли незаконнорожденных детей (если даже у них и были незаконные дети) правом на власть.

Есть еще одна популярная, но недалекая точка зрения: «…Для Святослава Владимир не стал любимым детищем. Малушин сын напоминал князю не столько о сладости любви (которой, может быть, вовсе и не было), сколько о горечи и унижении разрыва. Позже мы столкнемся с явным проявлением пренебрежения к Владимиру со стороны отца» (А. Карпов). Глупость, даже повторенная многократно, остается лишь глупостью. Ни с каким таким пренебрежением отца к Владимиру мы не встретимся ни разу. Поступки же Владимира докажут только одно: отца он действительно любил и чтил. Смерть Ярополка этому прекрасное подтверждение. Именно Владимир отомстил за отца. Поэтому утверждение «Владимир, вероятно, не чувствовал привязанности ни к кому в своей семье – ни к отцу, ни к бабке, ни к братьям». Это личное мнение того, кто его высказывает, и не от большого ума, надо сказать.

И снова я забежал далеко вперед. А пока повторю промежуточный итог. Владимир – законный сын от законного брака, признанного всеми, пусть мать его и была рангом много ниже отца.

Что нам известно о дате рождения Владимира Святославича? Скажу откровенно: мало.

Принято считать, что Владимир не мог появиться на свет раньше второй половины 950-х годов, учитывая, что он был только третьим сыном. Хотя даже в этом возникают сомнения.

Был ли вообще Владимир младше Олега? Можно задаться и таким вопросом, и даже найти на него положительный ответ. А. Карпов полагает, что «порядок перечисления сыновей Святослава мог определяться не их возрастом, а их происхождением от той или иной жены великого князя. Именно так перечислены, например, в летописи многочисленные сыновья самого Владимира. Правда, некоторые позднейшие летописи прямо именуют Владимира младшим из Святославичей, но к такому выводу их авторы могли прийти чисто логическим путем, исходя из известного нам текста Повести временных лет».

Однако ответ, который я вам здесь процитировал, далек от истины. Случаи, конечно, бывали, но только не в том, что касается главной княжеской семьи страны. За этой ветвью летописцы всех княжеств и городов следили четко, ведь именно от срока рождения зависела и очередность права на верховную власть.

С местом рождения тоже не все так просто. Считается, что «родился Владимир скорее всего не в Киеве, а в сельце («веси»), принадлежавшем его бабке, – Будутине. Где оно было расположено, неизвестно. Иногда полагают, что в Южной Руси, недалеко от Киева, иногда – что на севере, вблизи Пскова» (А. Карпов).

Я лично склоняюсь к Пскову.

О том, каким ребенком и как рос Владимир, нам ничего узнать не удастся. Летописи маленькими князьями и их жизнью не особо интересовались. Например, о том, что у его отца, Святослава, был брат из летописных сводов, мы можем узнать только по известию, занесенному в эти самые списки, о смерти этого самого брата. Оказывается, он был казнен Святославом, как христианин. А чем он занимался все это время, так и остается загадкой. А ведь в случае гибели Святослава в войне с тем же Цимисхием, именно его родной брат, а никак не Ярополк, получал все права на верховную власть. Так что о том, чем занимался маленький Владимир, можно только догадываться, а еще лучше даже не тратить на догадки время. Можно с уверенностью сказать одно: Владимир с определенного возраста рос в Киеве, потом по велению отца отправился с дядькой Добрыней в Новгород. Этого для нас вполне достаточно. Главное, Владимира признали, пусть и младшим из законных детей Святослава, а это значит, что он сохранил, пусть небольшие, пусть и довольно призрачные, но шансы на то, что в один прекрасный для него день, он может стать правителем всей Руси.

Первый раз имя Владимира появляется на страницах летописи в Повести временных лет одновременно с именами его братьев – в том месте, где идет речь об осаде Киева печенегами весной 969 года. Степняки выбрали момент и пришли к городу именно тогда, когда Святослав со своей дружиной находился вдали от Руси и не мог ничем ему помочь. Вот какая запись появилась на станицах ПВЛ: «…и затворилась Ольга во граде со внуками своими, Ярополком, и Олегом, и Володимером».

Теперь я вам расскажу о произошедшем случае более подробно.

В 967 году Святослав отправился на болгар «как по призыву Никифора, царя греческого, так и по своей обиде, что болгары помогали казарам» (А. Захваткин). Собрал князь большое войско и пошел добывать себе славу ратную. Замыслы его были велики. Воевал Святослав широко, с душой и размахом, поэтому все, кто мог носить оружие, ушли с ним. Дома остались лишь немногие. А из воинов – так и почти никого. Собрать сильное войско из тех, кто остался в Киеве, не представлялось возможным.

Оценивая итоги деятельности Святослава в том году, летописец пишет кратко и удивительно точно: «Святослав упражнялся в делах военных в Переяславце». И в словах его виден неприкрытый сарказм. Мы последуем его примеру. Нас не интересует страна Болгария, нам важна Русь. Что же здесь? Ведь с уходом войска в поход жизнь в Киеве не прекратилась.

В отсутствие Святослава власть вновь перешла к его матери, княгине Ольге. Она «жила и управляла делами земскими (внутренними), не имея от нападения посторонних никакой опасности». Грозное имя Святослава оберегало русские земли от внешних врагов. Правда, когда самого хозяина нет, такие обереги служат не долго. Так случилось и в этот раз.

Как союзники печенеги оказались Святославу в Болгарии не нужны, не было для них там у русского князя работы. Оставшись на какое-то время без дела, печенежские ханы напрягли свои извилины и после непродолжительного мозгового штурма, пришли к выводу, что неплохо было бы взять и пограбить Киев, пока его грозный властелин раздвигает рубежи за счет болгар. О последствиях печенеги никогда не задумывались. Алчность всегда вела их вперед, а если к ней добавлялась безнаказанность, то такого искушения печенеги не могли избежать никогда. Степные стервятники всегда чуяли, где можно безопасно поживиться. За счет этого они, собственно, и жили. Только три вещи в этом мире могли заставить их соблюдать договоренности: страх, деньги и сила.

Святослав вторгается в Болгарию с печенежскими союзниками.

Рисунок из Хроники Константина Манасса

В предвкушении наживы такого масштаба враждебные кланы замирялись между собой. Богатый и оставленный без всякой защиты Киев был славной приманкой. Степные всадники давно мечтали о победоносных войнах и богатой добыче, и, казалось, этот день настал. Печенеги издавна побаивались могущества Киева, но в этот раз никакого серьезного отпора не ожидали. Конечно, в Киеве ничего не знали об этих замыслах.

«В Киеве же тогда войск не было, только граждане», а из представителей верховной власти “Ольга с тремя внуками, Ярополком, Ольгом и Владимиром”. У каждого из них были свои ближние люди, была городская стража, но даже их всех едва ли хватило бы, чтобы защитить от врагов городские стены. Это было ведомо всем, а такие вести разносятся быстро, особенно по степи, кажущейся бескрайней.

До этого момента Русь с печенегами не воевала. Отец Святослава, князь Игорь, довольно скоро нашел слабость печенегов, на которой можно было всегда сыграть. Жадность. Им нужно было либо хорошо платить, либо обещать хорошую поживу. И тот, и другой вариант печенегов вполне устраивал. Эта дружба пошла на пользу и Руси, и печенегам. Русь стала гораздо мощнее, чем была бы без помощи печенегов. Имея в союзниках печенежскую конницу, можно было вершить самые великие дела. Правда, она была плохо управляема, хоть и сильна, по этой причине нужно было уметь правильно ее использовать в период военных действий.

Отсутствие Святослава в Киеве повлияло странным и непредвиденным образом на состояние умов печенежских властителей. Воспользовавшись возможностью, печенеги восстали против него, они сбросили личину друзей и явили миру свой гнев. Собрав огромное войско, они вторглись в пределы Руси, разрушая все на своем пути, и осадили Киев. Святослав не мог отреагировать быстро: чтобы отразить угрозу, ему с войском предстоял далекий путь из Болгарии. А для того чтобы выйти в путь, ему нужно было получить просьбу о помощи, развернуть войска и скорым маршем двинуться к дому, но на все требуется время. Так что запас времени у печенегов был достаточный.

Воин-степняк. Реконструкция на основе изображения VIII в.

«Внезапно печенеги в великом множестве пришли к Киеву и, разорив около Киева, град обложили отовсюду» (Татищев). Киев был совершенно не готов встретить натиск такого множества всадников. Отбросить их назад не представлялось возможным, большая часть отборных воинов была в Болгарии со Святославом, в городе остался лишь малочисленный гарнизон, а воинство печенегов было столь велико, что было в состоянии одновременно отражать натиск малочисленных отрядов самообороны, пытавшихся противостоять степной коннице и осаждать город. Но большинство из тех, кто пробовал оказать сопротивление, погибли, потому что они были плохо вооружены и не было над ними единого лидера. Эти очаги обороны были стихийны и слабы. Черно от незваных гостей стало под киевскими стенами. Печенеги беспорядочно наступали, все еще ликуя и распевая победные песни, не видя никого, кто мог бы им противостоять. Приближался час штурма. Вся местность сотрясалась от злобных воплей воинов степных отрядов. Они кричали что-то визгливыми голосами, но разобрать слова было невозможно. Хоть осадные лестницы быстро принимали свои очертания под руками работавших с фантастической скоростью, воинов взять город сходу печенегам не удалось. Укрывшись щитами, которые отразили большинство стрел, киевляне приступили к работе по защите города. Почти никто из степняков, ступивших на лестницу первым, не добирался до вершины, но даже если это удавалось, им приходилось нелегко в одиночестве против нескольких защитников, пока снизу не подоспеют товарищи. Некоторые из них были тут же сброшены со стены вниз, не успев закрепиться. Те, кто находился у подножья стен, криками подбадривал тех, кто поднимался на стены по лестницам. На них сверху из огромных котлов с шипением проливался кипяток, а лучники сыпали стрелами, опорожняя колчаны. Нападающие, в чьи тела жадно вонзались стрелы, кричали от боли. Многие отчаянные воины срывались вниз и гибли, не успев даже долететь до земли. Другие, не менее настырные печенеги, издавая боевые кличи, продолжали наступление, и пока их товарищи, подняв щиты для отражения стрел, прикрывали их, они пытались разбить городские ворота.

Ворота не дрогнули и выдержали удар, преградив путь врагу. Из глоток степняков вырвался крик скорби и досады.

Штурм не удался. Сражение было проиграно. Повторить опыт желания не было. Но это был еще не конец.

Злодеи не собирались отступать, наоборот, чуя безнаказанность, разорили и разграбили все предместье и всю округу, тех, кто попадал им в руки, либо брали в полон, либо предавали лютой смерти. Горестный плач разнесся по всей земле Русской. Степняки предпочитали сражаться конными, только вот кони на стену взлетать пока не научились. Что же им оставалось? Задушить город блокадой. Голод станет их союзником и поможет открыть городские ворота. Если Святослав не покажется достаточно долго, а из Болгарии путь не близкий, то шансы на успех есть, и времени для этого вполне достаточно. Что сейчас происходит у Киева, он не знает, а весточка с призывом о помощи может до него и не дойти, значит, увеличиваются и шансы на успех. В то, что кто-то, кроме Святослава, осмелится помочь осажденному городу и княгине Ольге, печенежский хан просто не верил. Против такой силы, какую привел с собой он, нужна только сила, равнозначная. Поэтому хан пребывал в хорошем расположении духа, ведь каждый день осады приближал его к заветной цели. Он видел, что киевляне держатся из последних сил.

Великое зло проникло в славянский мир. Киев никогда прежде не сталкивался с таким нашествием, которое сочеталось со столь неотступным предчувствием грядущей гибели и всеобщего разрушения.

Вот при каких трагических обстоятельствах в первый раз упоминается в летописи имя Владимира.

Киевляне не привыкли ни к осадам, ни к лишениям. Давно враг не ступал на Русскую землю. Лет сто, как никто не нападал, не жег, не грабил, не разорял. При Аскольде, Олеге и Игоре обходили напасти город стороной. А чтобы Киев штурмовать, такого отродясь не бывало. И кто бы мог представить себе, что это может случиться при самом воинственном и храбром из всех князей – Святославе!

– Орды печенегов окружают город, и наше поражение – это вопрос времени. Мы сможем обороняться, пока у нас хватит продовольствия. У нас нет иного выхода, как только сдаться на милость хана.

Так говорили советники Ольги и некоторые из приближенных ею бояр.

– Нет! Лучше умереть с голоду, чем принять его условия. Нет. Никогда.

Так отвечала им дочь Вещего Олега. Она была уверена, что, хоть Господь и послал ей такое испытание, он же и поможет ей выстоять и избежать гибели, и не только ее гибели, но и княжеского потомства. Не даст пресечь род Игоря на земле Русской. Она раздражалась, когда начинались тревожные разговоры.

– Перестаньте горевать, перестаньте! Не гневите Бога своими жалобами, и Бог не оставит вас! – говорила киевская правительница тем, кто готов был впасть в уныние.

Однако, как гласит русская пословица, на Бога надейся, а сам не плошай!

Княгиня Ольга была женщина твердого разума и понимала, что самим сейчас не выстоять, их положение было отчаянным, нужна была помощь. «А к Святославу вести послать было невозможно, поскольку все проходы и пути были заняты» (А. Захваткин).

Сначала киевляне рассчитывали, что, ограбив окрестности и убедившись в надежности стен, печенеги уйдут. Но не тут-то было. Вконец разгулявшись, печенеги просто обнаглели. Они расположили свой стан вокруг стен города, взяв его в тугое кольцо блокады. «Наконец, печенеги и к Днепру по воду ходить возможность отняли, чрез что во граде случился в воде великий недостаток, и уже люди стали от голода и жажды изнемогать». Знал печенежский хан, что делает. Лишив город воды, он лишил киевлян источника жизни. Горожане терпели из последних сил, но город находился в осаде уже не одну неделю. Не случайно печенеги выбрали для нападения время, когда, пережив зиму у киевлян еще не было возможности пополнить свои амбары. Все ждали нового урожая. А печенегам нужна была как раз не еда. То, что они хотели получить, съесть было невозможно. Да и коням их травы на киевском приволье хватало. А вот киевляне травой питаться не были приучены.

Гонцы, что несли князю Святославу весть о беде, постигшей его княжество, уже давно умчались. Только пыль под копытами клубилась. Скакали они, не зная сна и отдыха. Каждый вез послание, заученное наизусть, которое нужно было вручить князю Святославу лично, если посланцу удастся достигнуть тех земель, где тот вершит свои подвиги. Известие, что они везли с собой, было им ведомо, и нет им по этой причине времени для отдыха. Из разных мест они держали свой путь, только точка встречи у них должна была быть одна – в походном шатре князя Святослава.

Бедствие, которое обрушилось на Киев, не могло не остаться незамеченным в других городах Руси. Поэтому и гонцы мчались к своему повелителю из разных мест. Те, кого Святослав оставил для поддержания порядка и защиты рубежей своих, должны были реагировать. Русские своих в беде не бросали: не принято было.

Черниговский воевода по имени Претич одним из первых узнал о страшной беде свалившуюся на Киев. Он был отважным человеком и опытным воином. Созвал он своих дружинников и обратился к ним с короткой речью:

– На Руси от врагов стон стоит, надо нам скорее на помощь к княгине Ольге добираться. Собирайтесь в поход к стольному Киеву! Пришло время выполнить свой долг!

Все дорогое и близкое ему пылало. Русская земля была в огне. Русское небо заволокло дымом. Он собирался исправить положение.

Печенеги оценивали русских воинов неверно. Ни один из степняков, бывший в здравом уме, не сунулся бы при таком численном перевесе в пасть волку, – так рассуждал печенежский хан. И зря.

«Претич, уведав о том, вскоре собрав войско, сколько мог, приплыл в ладьях и конями с его войском стал за Днепром против Киева на другой стороне» (А. Захваткин).

Напасть сразу воевода не решился, да и незачем это было: сперва нужно было разведать обстановку и себя пока не обозначать, не привлекать к себе ненужного внимания со стороны противника. Претич понимал, что силы не равны, а губить себя и своих людей в безнадежной сече он не считал нужным. И дело не только в возможной гибели. Он мог бы умереть достойно, но с его смертью была бы уничтожена последняя надежда киевлян на избавление от злой напасти. А он всегда предпочитал хитрость силе. Просто неприлично сражаться в открытом бою, если тебя превосходят количеством и массой.

Проскользнуть незаметно в Киев, со своими людьми усилив оборону города, и привезти им съестные припасы было просто невозможно. Да и не решило бы это исхода дела. Самый умный вариант, который вообще можно было придумать, это одновременно ударить по печенегам с двух сторон, но такую опасную операцию необходимо было согласовать, учитывая то, что в самом Киеве, бойцов способных сражаться с врагом, было совсем не густо. Для княгини Ольги стало жизненно необходимо связаться с воеводой и как можно быстрее подтолкнуть его к каким-то активным действиям. Но «не было им возможности в Киев, ни из града к оным пройти». Тут думай не думай, а других вариантов не придумаешь, гонец с трагическим известием должен был быть отправлен. «Тогда старейшины киевские начали искать человека, кто бы мог перейти на ту сторону и сказать о нестерпимой нужде граждан; ибо если оные помощи не учинят, то вскоре принуждены будут сдаться, и град и люди с княгинею и княжичами погибнут» (Татищев).

Дело было трудное, практически невыполнимое и добровольцев очередь не стояла. Тут одной храбрости недостаточно. Мечом дорогу к реке не проложить. Мало того, что себя обрекаешь на смерть, так еще и столицу, которая рассчитывает на тебя. Тут, чтобы действовать, нужна была идея! Тут нужна была смекалка!

«И нашелся один муж, довольно печенежский язык знающий. Тот обещал перейти за Днепр с известием». Не каждый второй в Киеве знает язык кочевий. Но в Киеве живут люди разных национальностей, как и в любом другом мегаполисе. Ничего удивительного в этом нет. Мало того, среди дружинников, нанятых князьями, встречаются бойцы, рожденные в степи. Так что совсем неудивительно, что для такой ответственной, смертельно опасной миссии выбрали человека, не только знающего язык печенегов, опытного, и к тому же ни внешностью, ни одеждой не отличавшегося от степняка. Кем он, скорее всего, и являлся. Имя удальца, решившегося на столь отчаянный шаг, летописи не сохранили.

Ждать было уже совсем нельзя, поэтому, не откладывая на потом киевский лазутчик «той же ночью выйдя из града с уздою, пошел сквозь полки печенегов, спрашивая, не видали ли коня его».

Человек он был не робкий, поэтому решил выбрать наиболее радикальный метод продвижения к своим. Он шел открыто, не выказывая ни страха, ни сомненья, одну лишь озабоченность. В тени костров не прятался, на посторонние звуки не отвлекался, голову в плечи не втягивал при первом же оклике. Обычный печенег, в обычной повседневной жизни своего табора. Степняки были довольно беспечны, они не ожидали увидеть в самом сердце своего стана шпиона, да и особой подозрительностью они не отличались. Ищет человек своего коня – что может быть важнее, ведь степняк без лошади – что птица без крыльев, да и не человек он вовсе. Наверняка даже посмеивались и поддразнивали они своего невезучего соотечественника. Одно слово, непутевый.

Маскарад удался. Татищев: «Печенеги же принимали его за своего». А маршрут непутевого степняка был явно направлен к реке. Этот момент был самым опасным. Если в многолюдье и многоголосье печенежского стана еще можно было затеряться, то на берегу Днепра одинокий любопытный до большой воды степняк вызывал пристальное внимание дозорных. А стояли на берегу Днепра стражи бдительные. Правильно, ведь в первую очередь помощь Киеву могла прийти лишь оттуда, с воды. И вглядывались они в темень своими раскосыми очами и вслушивались, боясь пропустить лишний тревожный всплеск. А тут любитель ночных купаний, и это все притом, что сами степняки мыться не любят, и до купаний они не большие охотники, тем более ночью. Поэтому, как только «он приблизился к реке Днепру, скинув одежды, пошел в Днепр и поплыл, тогда печенеги, видевши то, устремились на него, стреляя из луков по нему». Хорошо, лазутчик плавать умел, он нырнул на дно, поплыл под водой, вынырнул довольно далеко от опасного берега.

Тут у дозорных отпали последние сомнения, что это киевский шпион, но повезло, ибо «не могли ему ничего учинить». Даже если теперь печенежские стрелы и падали в воду в опасной близости от плывущего лазутчика, то никакого вреда ему они не причиняли. Это не ясный день, когда цель прекрасно видно. Укрыла ночь своим темным крылом героя. Уберегла от вражьей стрелы, оставила горожанам надежду на избавление.

Однако и на той стороне, где расположилась русская дружина, тоже не спали. «Воины же русские, видя человека плывущего, послали навстречу ему ладью и, взяв присланного в ладью, привезли к воеводе». Прямо из воды, как был, мокрого, они доставили его к воеводе. Дружинники понимали, насколько спешное дело у этого отважного человека, и промедлений здесь быть не должно. Дремлющий русский лагерь стал мгновенно просыпаться. Раз лазутчику удалось добраться до воеводы, значит, он пришел не с пустыми руками. Значит, у него есть весть, приказ, или какое другое известие, от которого зависят и их судьбы, но главное, это означало одно. Пришла пора действий. Отважный гонец, представ перед воеводой, объявил тому, «в какой крайней нужде Киев состоит, говоря: “Если не подступите наутро ко граду, то принуждены будем сдаться печенегам”». В переданных киевлянином словах были не только укор и надежда, он передал Претичу план, к которому склонялся и сам воевода. То, что этот план существовал, вы поймете из развития дальнейших событий, ведь никаких иных гонцов в стан черниговцев не попадало, кроме этого, единственного. Но он всего лишь передавал желаемый вид действий, для княгини Ольги, решение же, как действовать конкретно, должен был принять сам черниговский воевода.

Теперь судьба стольного Киева зависела только от действий воеводы Претича и больше ни от кого. Все было в его руках. Но проще от этого не становилось. Понятно стало одно: действовать нужно немедля. Промедление смерти подобно. Времени для раздумий оставалось кот наплакал. Один воевода Претич решение принимать не стал, а собрал совет из воинов и советников, наиболее опытных. К сожалению, этот мозговой штурм большой пользы не дал, «все согласно представляли, что с малым их войском против столь великого множества неприятелей биться и град оборонить не могут, и во град войти без довольства запасов не польза, но пустая погибель». Решение должно было быть явно неординарным. Только в этом случае есть шанс на успех. Второго шанса степняки не дадут. Да и вполне возможно, что план просто некому будет осуществлять.

Однако решение все одно должно было бы быть принято, ибо действовать без какого-либо плана совсем, надеясь лишь на удачу, большая глупость. И решение было принято. Оно было тяжелым и обрекало на разорение столицу, а киевлян на смерть и плен. Это уж кому как повезет. Но ничего иного придумать воевода не смог. Да и сил у него на более грандиозные предприятия просто не имелось.

А решил он вот что: «Воевода Претич же рассудил, что они имеют ладьи, и печенеги им на воде ничего сделать вредного не могут, сказал, чтоб, конечно, идти на ту сторону в ладьях, и если града оборонить и помощи учинить не сможем, то по меньшей мере княгиню и княжичей можем, взяв, увести на сю сторону». Воевода сделал свой выбор. Раз он не может спасти ни Киев, ни киевлян, то он должен спасти жизни членов княжеской семьи, сохранить династию.

Это было опасное и дерзкое предприятие, но ничего больше Претичу не оставалось. Понимал воевода и то, что большинство из его бойцов расстанутся завтра с жизнью, защищая княжескую семью и саму княгиню Ольгу. Но в этом и состоял его долг. Долг воина. Одним из наиболее сильных мотивов, подтолкнувших воеводу Претича к столь рискованному маневру, летопись считает страх перед князем Святославом: «А если сего не учиним, то погубит нас Святослав. Боялись же весьма его, так как был муж свирепый». Так говорит воевода своим боевым товарищам. Что так смерть, что этак. А смерть в бою для воина почетней, чем от руки своего князя, как изменнику. На самом деле, это было никакое не открытие и не откровение. Это и так все понимали. И не только потому, что Святослав суров и жесток. Просто воин, защитник земли Русской, который не выполнил свой долг, пожалел свою жизнь, когда столицу его Родины разграбили, а его повелителей убили, не достоин ни звания богатыря русского, ни жизни. Пожалуй, в устах воеводы это все звучало как печальная, но справедливая констатация факта. Как гласит русская народная пословица: взялся за гуж…

Все эти люди были бесстрашны и в прошлом совершили много подвигов, слово «страх» им было неведомо. А боялись бы они за жизнь свою, так бы и сидели за крепкими стенами черниговскими, куда враг еще не добрался. Но дружинники Претича были здесь и собирались драться. Это был их выбор.

Все присутствовавшие на этом военном совете согласились с Претичем, да и глупо было бы спорить. Не о чем. Нужно было готовить операцию.

Времени на подготовку оставалось совсем мало, и нужно было использовать его с пользой.

Рассвета дожидаться не стали. Выступили затемно. Дружина села в ладьи и дружно взялась за весла. Они знали, на что идут и куда, но настроение у воинов было приподнятое. Они шли в бой. Ожидание было позади, теперь все зависело от их ратной выучки и, конечно же, от удачи. Для пущей убедительности воевода приказал воинам занять как можно больше ладей. Чтобы лодочная эскадра выглядела более внушительно. Нападать в темноте, пользуясь элементом внезапности, Претич не стал. Он сделал все как раз наоборот.

Как только солнце поднялось над горизонтом, и печенежские дозорные могли рассмотреть и определить в быстро приближающихся к берегу темных точках боевые славянские ладьи, воевода сам обозначил свое появление, с зеркальной глади воды раздался громкий рев боевых труб. Этот рев, слышанный печенегами не раз, ни с чем нельзя было спутать. И значил он только одно: русские атакуют.

«На рассвете вострубили во все трубы и пошли прямо ко граду». Ударили они на вражью силу, словно гром с небес. Это было также сигналом и для княгини Ольги. Чтобы она со своими людьми была готова к действию.

Дозорным, находившимся на берегу, казалось, что русские боевые ладьи выплывают прямо из него, из жаркого и слепящего солнечного диска, так ярко и радостно в глаза печенегам светившего.

Пересчитать их было мудрено, и от этого их казалось очень-очень много. Но, раз они нападали, значит, их точно было много!

Такого нахальства печенеги явно не ожидали. Они мыслили своими, понятными им категориями. Если на них открыто нападают, значит, нападавший располагает силой и уверен в победе. В противном случае это самоубийство. А ладьи Претича уверенно шли к берегу с явным намерением пристать к нему и атаковать неприятеля. Уже видна была червленость русских щитов по бортам ладей. Воины, сидевшие в них, уже начали из луков обстреливать находившихся на берегу печенегов. Русские нагнетали агрессию. Они понесли куда меньше потерь, чем ожидали, и добились куда большего успеха, чем сами рассчитывали, и одержали победу куда более скорую, чем предполагали. Первоначальный успех печенегов превратился теперь в начало их поражения.

Претичу же нужно было не просто славно погибнуть, ему нужно было выполнить поставленную перед ним задачу. Иначе все было бы напрасно.

Печенеги, недоумевая, готовились отражать нападение со стороны Днепра. Русская дружина действовала быстро. Ладьи, не встретив никакого сопротивления, споро причаливали к берегу. Бойцы выпрыгивали из них, сразу строясь в боевой порядок, готовясь к атаке на врага. Претич одним из первых оказался на киевском берегу, он сам должен был руководить атакой. Росту воевода был немалого, и сила была у него необыкновенная.

Пока на берег Днепра высыпали лишь разрозненные печенежские неорганизованные отряды, с которыми русским витязям легко было справиться.

– Бей, руби!!! – гаркнул во весь голос воевода, давая сигнал к атаке, и повел своих людей вперед. Бросилась русская дружина на врага. Там, где не доставали мечи, там били стрелами. Где нужно, прикрывали друг друга щитами. И упрямо продвигались вперед, к киевским воротам.

Печенеги не любили таких столкновений, когда лицом к лицу, когда глаза в глаза, и начали пятиться от неожиданности, теряя людей, теряя коней и создавая неразбериху и сутолоку. Основные силы противника еще только собирались вступить в бой, когда их настигла еще одна неприятная неожиданность, сильно повлиявшая на моральный настрой: «Люди во граде, слышав оное, начали жестоко биться с печенегами» (Татищев). Киевский воевода, слыша призывный сигнал русских боевых труб, открыл городские ворота и ударил со своими людьми в спину печенегам. Вырвались из ворот богатыри виду страшного, лица у них грозные, глаза хмурые, кони под ними косматые, налетели они на печенегов тараном и давай их своими конями топтать. Воевода киевский. впереди всех скачет, пример доблести показывая. Одного печенега копьем сколол, другого врага конем стоптал, третьего о сырую землю расшиб! Разгулялась рука молодецкая, стосковалась без дела за стенами.

Его задачей было расчистить коридор во вражеском стане к тому месту, откуда ему навстречу двигались дружинники воеводы Претича, и вывезти на ладьях княгиню Ольгу и ее внуков подальше от угрожающей их жизни опасности. Киевляне, понимая, что городу все одно не спастись, вооруженные кто чем мог, поддерживая дружину княгини, обрушились всей своей отчаявшейся массой на врага. Вилы, топоры, засапожные ножи – все пошло в ход. От такой народной помощи у дружинников силы прибыло. Пошел жестокий бой.

Иногда сила отчаяния и безудержная смелость берут верх над численным превосходством противника. Одолевать стали русские богатыри, расчищая путь от Киева к берегу Днепра. Страх охватил печенегов.

Что могли решить вожди печенегов в этот самый момент для себя, когда их постепенно, с двух сторон зажимали между негостеприимными городскими стенами и могучей рекой? Суматоха и неразбериха царила в их стане. Они забыли напрочь о том, что их в разы больше, что сила их громадна. Не разобравшись, что к чему, они уяснили для себя одно: такая дерзость возможна лишь в единственном случае. Пришел Святослав!!! А Святослав – это верная смерть!!! Тут пощады не жди! Скачи в степь без оглядки, пока конь несет, и не смотри назад, надеясь, что за тебя расплатятся другие.

Так и случилось.

Глядя на все происходящее вокруг, нервно думал печенежский хан: «Чую, ох чую я беду. Видно, просчитался я. Успел вернуться князь Святослав домой с войском. Скоро он сам будет здесь. Вот тогда совсем беда!»

И побежал печенежский хан со свитой от Киева, спасая свою жизнь и подавая пример своим воинам.

«Печенеги же, решившие, что князь некий пришел, убоявшись, побежали от града». Ничего другого им в этом случае в голову просто не пришло.

Увидев, что враг отошел от города, «вышла Ольга со внуками и людьми к ладьям». Теперь княгиня в любом случае была в безопасности. На воде ее печенегам было не достать. Воевода Претич выполнил свою миссию. Он одержал победу, полную – но не решающую.

Казалось бы, все, но нет. Печенегов было слишком много, чтобы долго бежать без оглядки. Скорее рано, чем поздно, они должны были остановиться и, переведя дух, утрамбовать в своих головах, что же все-таки произошло. Что так напугало эту армию, что она, подобно стае вспугнутых птиц, бросила свое, казалось бы, уже выигрышное дело и разлетелась по степи в поисках укрытия.

Шлем степного воина

Не поняв, с кем и с чем они точно столкнулись, печенеги уйти восвояси не могли. Теперь, когда они остановились, перестроились, почувствовали плечо соплеменника, свою внушительную силу, они стали проявлять любопытство.

Печенежский хан просто обязан был вернуться, хотя бы для того, чтобы не потерять лицо.

Да и у Киева ситуация сложилась такая, что оставляла больше вопросов, чем ответов.

Воевода мог посадить княгиню Ольгу с внуками в ладьи и увезти их в безопасное место, но нужно ли бы было теперь это делать? Была ли необходимость княгине Ольге покидать свой Киев теперь, когда печенеги отогнаны? Ввести дружину Претича в Киев и вновь закрыть за собой двери, празднуя победу? Тоже было непонятно, ведь воевода, идя в бой, не вез на ладьях продовольствие, тем более столько, чтобы накормить все население крупного города. Вернись печенеги – и все вместе они вновь окажутся в голодной ловушке. Ведь еды в городе по-прежнему нет, а людей для открытого противостояния увеличилось не намного?

Вопросы, вопросы, вопросы. Наверняка они мучали и княгиню Ольгу, и воеводу, стоящих сейчас в раздумье на берегу Днепра. Главный, объединяющий вопрос русского человека: «Что делать?» – открыто стоял на повестке дня.

Печенегов тоже мучили неразрешимые вопросы, только иного свойства. Отбежав на безопасное расстояние, вся эта угрюмая сила упорно думала, взвешивая шансы: вернуться или нет. Нарвешься на большие неприятности, или все это – лишь массовое помешательство, и они одной своей массой сейчас вновь притиснут русских к стенам их города и раздавят окончательно? Верить в собственное помешательство не хотелось, но и нарваться на неприятности, при которых большая вероятность расстаться с жизнью, тоже. Выбор был не из приятных, но его необходимо было сделать.

Так как обе стороны не могли долго находиться в раздумьях, кто-то должен был сделать первый пробный шаг. Очень хорошо, что на него решился печенежский хан. Он решил хитростью выведать, кто это подоспел на помощь Киеву, каковы его численность и планы.

«Князь печенежский, видя оных и желая уведать, кто пришел, возвратился с малым числом людей и, приближаясь к войску русскому, звал, чтобы князь и воевода от оного к нему приехал». Видимо, он надеялся и боялся увидеть под стенами Киева самого Святослава. Теперь от переговоров было не уйти, тем более что русским они были на руку. Толмач, скачущий чуть поодаль от своего повелителя, снял с головы шапку, помахал ею и крикнул, дополняя уже сказанное:

– Приехал я к тебе не биться, а по доброму делу!

Отказать в переговорах было нельзя, печенеги могли заподозрить неладное. И тут воевода решился еще на одну хитрость. Практически он затеял рискованную игру. Понятно, что ни княгиню Ольгу, ни тем более внуков до печенегов допускать нельзя, да и не будут они с ними долго разговаривать. Не приучены они всерьез воспринимать на княжьей должности ни женщин, ни детей. Русскую сторону мог представлять на переговорах лишь один человек – тот, что пришел со стороны Днепра и напугал печенегов. На том и порешили.

На зов печенежского хана русские ответили, что они вняли его просьбам и что их переговорщик сейчас подъедет.

Воеводе подвели громадного коня. Шея у него крепкая, грудь широкая, брюхо подтянуто. Подтянул подпруги витязь русский и взобрался на него, а взобравшись, стал он выглядеть угрожающе, как будто не на переговоры он ехал, а на поединок. Сидит богатырь в седле прямо, не шелохнется, плечи крутые расправил, кудри русые на голове шлемом золоченым прикрыл. Проверил оружие, легко ли меч выходит из ножен. Затем взял в руки плетку шелковую, ударил коня по крутым бокам, и тот гордо и неторопливо поскакал в сторону небольшого печенежского отряда. Сейчас на него во все глаза смотрел со стен весь Киев, и воевода не хотел ударить в грязь лицом.

Вся штука заключалась в том, что, в отличие от печенегов, он поехал на переговоры один с отчаянной смелостью человека, которому в жизни совершенно нечего терять. Печенега вновь должна была удивить такая самоуверенность русского витязя, возможно, одного из тех, кто явился из суровых и хладных северных краев.

Хан вытаращил на приближавшегося всадника узкие водянистые глаза, а толстые губы, прикрытые редкой черной бородкой, растянулись в одобрительной улыбке. Хан любил хороших коней и ценил искусство верховой езды, в котором и сам преуспел, ведь чуть ли не половину дней своих он проводил в седле. И сейчас он с восхищением наблюдал, как приближается к нему этот умелый наездник.

Судьба Киева сейчас во многом зависела от того, сумеет воевода отыскать нужный подход к печенежскому хану или нет. Нужно было учитывать, что Претич был больше богатырь, чем дипломат. А хана нужно было уметь убеждать, пока он находился в нерешительности и сомнениях.

Детали украшений конской сбруи из степных курганов

Первый вопрос хана был задан в лоб, прямо, рассчитывая на такой же прямой ответ. И в этом вопросе было вложено все, что больше всего хотел узнать печенежский хан. «И спросил его князь печенежский: “Кто сей пришел? ”» Воевода, проявив такт, дипломатично ушел от ответа, по-прежнему оставляя хана в недоумении. «Он же отвечал: “Мы люди от той стороны”». Такой странный ответ никак не мог устроить печенежского вождя. Никакой новой информации он не получал, и что предложить дальше собеседнику, и главное, что делать или требовать, он не представлял. Поэтому он продолжал проявлять любознательность. «И сказал князь печенежский: “А ты князь ли или воевода”?».

В конце концов, он должен знать, с кем ведет переговоры. Равен ли ему собеседник, и способен ли принимать решения самостоятельно.

Претич все прекрасно понимал. Но с ответом не торопился. Приглядывался к хану, к его реакции, прежде чем выложить главный козырь на стол. Но момент настал. Воевода ухмыльнулся волчьей ухмылкой, глядя противнику прямо в глаза, нахмурил брови и сказал с угрозой в голос: «Я воевода Святослава, пришел в передовых, а за мной идут многочисленные войска с князем моим».

Сейчас, на своем громоздком коне, он возвышался как башня над всем печенежским отрядом, и его слова действительно выглядели угрозой. Прямой угрозой. Для дополнительного эффекта он даже положил ладонь на рукоять меча, как бы намекая на то, что принесет печенегам Святослав, идущий следом за ним.

Теперь наступал момент истины. Поверит хан в блеф воеводы или не поверит? Если отважиться и не поверит, а захочет мериться силами, тогда плохо придется Киеву. Если поверит, то город спасен. Время, пока печенежский хан переваривал полученный ответ, тянулось крайне медленно. Это было время, от которого зависела жизнь тысяч русских людей. Но хан поверил. Он не мог себе представить, что этот человек, напавший на него с небольшим отрядом, этот воин, выехавший к нему один на переговоры, так уверен в себе не потому, что за его спиной – летящие по водной глади ладьи князя Святослава, а по собственной отваге. Ему в голову не пришло, что его попросту дурят. Он мерил по себе, поэтому и поверил, и проиграл. Сам он мог вести себя так же только исключительно в тех обстоятельствах, что я описал. И никак иначе.

А возможно, знал хан и от дозорных из дальних степей или родичей, что возвращается домой Святослав, только вот не ожидал он его так скоро увидеть. Надеялся все же поживиться до его прихода, ведь победа была уже почти в кармане.

От самоуверенности хана ничего не осталось, когда его глаза встретились с глазами воеводы, толстые пальцы повелителя степи нервно застучали по богато украшенной рукоятке длинной сабли.

Что оставалось делать печенегу, который твердо знал: со Святославом ему не справиться и дожидаться его прихода совсем не стоит. Нужно было решить дело миром и уйти красиво. Потерять лицо он тоже не мог. За ним тоже была сила. Злобная, скрежетавшая зубами от ярости, что возможно придется уйти ни с чем, и в то же время трусоватая, ищущая не славы, а добычи, и совсем не желавшая мериться силами с прекрасно обученным войском.

Долго ломать голову хан не мог. Пауза и так сильно затянулась. Да и воевода русский все сильнее хмурился. И хан наконец решился!

Прервав неловкое молчание, предложил русскому богатырю печенежский хан: «Дам тебе я обещание: не нападать на Русь, не брать в плен русских людей. Будем мы друзьями и примиримся». С его стороны это была маленькая капитуляция. Страх оказался сильнее жадности. На такое предложение Претич с радостью согласился, и подали они руки друг другу. Так воевода черниговский спас Киев, а русские победили. Такая победа много стоила. Главное, чтобы сейчас враг не опомнился. На этом официальная часть переговоров была окончена. В знак своего безмерного уважения «печенежский князь подарил Претичу коня, саблю и стрелы». Взял Претич подарки. И подал взамен свой меч хану: «На вот, возьми!»

Обменявшись подарками в знак любви и дружбы, а также того, что зла друг на друга не держат, предводители разъехались, довольные друг другом.

Точка была поставлена. «После чего князь печенежский отступил с войском от града и пошел прочь». Страшные печенеги уходили от Киева. И киевский люд, и люди воеводы могли со стен столицы наблюдать это добровольное отступление. Им до сих пор не верилось, что беда миновала. Что такая неисчислимая масса печенегов уходит без боя, без откупа, убегая от одного имени Святослава! При том, что «их же было такое множество, что не доставало им места на Лыбеди коня напоить».

Воеводу черниговского Претича и его храбрую дружину встречали в Киеве с честью великой, как освободителя. Выказывали уважение. Горд был русский воевода такой честью, ему оказанной, да только отказался он от подарков киевских.

– Я спасал вас не из корысти, и мне не надо ни серебра, ни золота. Я спасал русских людей, красных девушек, малых детей, старых матерей. Мое богатство – сила богатырская, мое дело – Руси служить, ее от врагов оборонять.

Выполнив свой долг, отважный воевода мог возвращаться в свой Чернигов. Да и Святослав со своим войском уже был на подходе. Торопился он домой, спешил землю Русскую от врага защитить, но уже все одно опоздал. А киевляне, не сдержав в себе обиду к князю, с досадой указали Святославу на эту ситуацию в выражениях, весьма нелестных и обидных для князя. Изведав страх и невзгоды, чудом избавившись от смерти, «послали киевляне ко Святославу с вестью, говоря: “Ты, князь, чужие земли ищешь и дальние пределы хранишь, а древнее свое владение Киев и матерь твою с детьми твоими оставил без обороны, что уведав, придя, печенеги едва град не взяли. И ежели не приедешь и не охранишь, то весьма опасно, чтоб оные снова не пришли и сей престольный град прародителей твоих не взяли. Более же должно тебе сожалеть матерь свою, в старости пребывающую, и детей, да не погибнут или не предашь их в руки иноплеменник и врагов твоих”».

В этом горьком укоре много справедливости есть.

Святослав не мог не отреагировать, не имел права. «Святослав же, слышав сие, вскоре сел на коней с воинством, пришел к Киеву, и целовал матерь и детей своих, и весьма сожалел о бывшем от печенегов утеснении». Князь Святослав Игоревич был вспыльчив, храбр, свиреп и любил войну. Сейчас ему представлялся случай вновь обнажить свой меч, но в этот раз уже за поруганную отчизну. «Не медля праздно, собрав войска, пошел на печенегов в поле» искать «друга и побратима» воеводы Претича. Кстати, в этом случае слово о мире, данное Претичем хану от имени Киева, его нисколько не волновало, Святослав был зол и настроен весьма скверно. Не он слово давал, не ему и ответ нести. Искать печенегов долго не пришлось, ибо не успели они далеко откочевать. «Найдя их, учинив битву жестокую и, победив их, заключил с ними мир; потом возвратился к Киеву» (В.Н. Татищев).

Заметьте: хоть отца в Киеве нет, но Владимир находится при бабушке, правительнице не только Киева, но и всей Руси, вместе с двумя другими своими братьями. Это только подтверждает, что он – полноправный наследник престола русского. В противном случае Ольга не оставила бы его в Киеве, а оставила при матери, где-нибудь на периферии. Сын – на войне, и сейчас она – хозяйка. Не угоден ей сын ключницы, давно бы отослала куда глаза глядят, но нет, даже для нее, как для бабушки, все внуки равны, только у одних больше прав на престол, у других меньше. И зависит это не от того, кто конкретно кого родил, а единственно от старшинства. А вот то, что всем им предстоит править, в этом сомнения нет, для этого их и будут обучать с малолетства.

Но вернемся к беде, столь внезапно свалившейся на Киев.

Так Владимиру еще в раннем детстве довелось столкнуться с врагом, который будет преследовать всю его жизнь. Пока эту проблему за него решали другие, но придет и его час.

Сабля с наконечником ножен. Из археологических раскопок в Киеве

Кроме нападения печенегов, случилось еще одно печальное событие.

«Будинский изборник IX–XIV вв.: Арамейская Библия и Аскольдова летопись» под общей редакцией академика Ю.К. Бегунова рассказывает о нем так:

«В год 969-й, в день 11-й июля месяца умерла великая княгиня Руси Ольга, нареченная Еленой в святом крещении, и ее земной жизни было восемьдесят лет и княжения было двадцать четыре года; и остались после нее сын единственный Святослав, трое внуков: Ярополк, Олег и Владимир, две невестки: княгиня Предслава из венгров и бывшая ключница ее Малфредь из древлян, мать Владимира, которая прислуживала Ольге в княжеском детинце в Вышгороде; и похоронена блаженная Олена, по ее завету и по христианскому закону, на потаенном месте, на Подоле, у Днепра, и плакали по Ольге и сын, и внуки ее, и плакали все люди на Руси и словене в Плескове, где ее помнят как Пребрану-красу, которая взошла как заря света Христова на Руси…»

Князь Святослав, вернувшийся домой из ратного похода, не планировал осесть на Руси надолго. Его манила ратная слава, он спешил вернуться обратно в Болгарию. «То есть середа в Земле моей», – сказал Святослав о болгарском городе Переяславце. Однако этот город находится от Киева довольно далеко. Если Святослав решил править Русью издалека, то в этом случае у него на местах должны быть надежные наместники. Ведь, где бы Святослав ни находился, только он один и есть верховный правитель над всей территорией страны. Кого же он мог оставить вместо себя? Его брат, как и самый доверенный из приближенных – воевода Свенельд, шли с ним делить с ним и ратные будни и славу. Но воодушевленный будущими перспективами князь нашел, как ему без лишних трудов решить эту проблему.

«Святослав выбрал наиболее простой и естественный путь удержания Руси в повиновении. Он разделил Русскую землю между своими сыновьями. Каждый становился князем, полновластным в своем княжении, но каждый при этом оставался сыном, во всем послушным отцу». Легко увлекающийся и к тому же часто поверхностный Н.М. Карамзин суть деяния Святослава не уловил, а потому написал укоренившуюся в веках за счет его собственного авторитета еще одну чепуху: «Святослав первый ввел обыкновение давать сыновьям особенные уделы: пример несчастный, бывший виною всех бедствий России».

В ответ великому русскому историку скажу, удел был дан не в пожизненное пользование, а лишь как территория, на которой данный князь-сын представлял интересы верховного правителя всей Руси!

С.М. Соловьев задал сам себе другой вопрос: каким образом Переяславец мог быть серединою земли Святославовой? А задавшись им, он сам же себе попытался на него ответить: «Святослав спешил окончить свое княжение на Руси: он посадил старшего сына, Ярополка, в Киеве, другого, Олега, – в земле Древлянской. Это вовсе не значит, чтобы этими волостями ограничивались владения русских князей: уже при Олеге все течение Днепра до Киева было в русском владении, в Смоленске и Любече сидели мужи киевского князя».

В самом подходе к вопросу уже кроется ошибка, отсюда и неверное понимание княжеского замысла. Святослав даже и не думал оканчивать свое княжение на Руси. Наоборот, в вопросе правления он сделал шаг вперед. Прекрасно понимая, что для него приоритетом является война с Византией и она может тянуться длительное время и далеко от родных мест, он должен был для себя решить вопрос: кто все это время будет управлять Русью? Вариантом мог быть его брат, но он шел воевать вместе со Святославом. Мать Святослава к этому времени скончалась. Остаются три малолетних сына. Русь должна быть единой, такой, какой ее создал Вещий Олег, дробить ее на уделы просто преступление. Святослав принял решение, которое в дальнейшем будут использовать его дети и внуки. Правление он оставляет за собой, а его дети будут как наместники сидеть в самых крупных городах Руси, олицетворяя собой верховную власть. Три ключевые точки должны быть заняты представителями правящей династии: Киев, древлянский Овруч и Северная столица Новгород.

Степной всадник на фантастическом звере.

Ваза из клада в Надь-Сент-Миклоше, VII–IX вв.

Но историк продолжает развивать свою мысль все в том же ошибочном направлении: «…следовательно, деление Святослава означает, что у него было только двое способных к правлению сыновей, а не только две волости – Киевская и Древлянская», и снова ошибка. Историк идет на поводу легенды, а не фактов. Он спешит в развитии тезиса не за своей мыслью, а за чужой, пытаясь к тому же развить ее и обосновать.

Уясните: у Святослава три способных к правлению сына, и всех он наделит властью, как своих представителей. Сыновьям даются уделы не навечно, не в их личную власть. Святослав в любой день может их поменять местами, вот это в его власти. Он может вернуться и сесть на престол в Киеве сам, а в Овруче посадить своего родного брата. Вариантов масса. Главное, что правитель Руси только один, где бы он ни находился. Мало того, Соловьев сыновей Святослава наделяет в этом вопросе личной волей, которой у них просто нет. Историк, продолжая свою мысль, делает очередное неправильное заключение: «…не любя волостей северных и восточных, так и теперь оба сына Святославова садятся на юге, недалеко друг от друга и не хотят идти на север».

Кто бы стал спрашивать желания Ярополка или Олега? Да никто. Напомню, они на тот момент были еще детьми, но даже, если бы они были много старше, то и в этом случае Святослав, как отец и правитель, к их желаниям даже и прислушиваться не стал. Есть государственная необходимость, куда отправил, там и сидите. Тем более что отец – сам Святослав, он ни с кем рассусоливать не станет.

Великий князь Святослав глазами художника первой половины XIX в.

На киевский престол был посажен старший, Ярополк. Мы не знаем, кто из отцовских воевод или «думцев» должен был править городом вместе с Ярополком (до времени следовало бы сказать: вместо Ярополка). В том, что такой человек имелся, сомнений не возникает: юный князь пока еще не был готов к самостоятельному правлению. Ближайшие воеводы (например, Свенельд) нужны были Святославу на Дунае. В Киеве, видимо, оставляли тех, кто поплоше. Позже рядом с Ярополком мы встретим воеводу Блуда; может быть, именно он был выбран княжичу «отца вместо».

Заметьте: хоть Ярополк и остался в Киеве, о его «старейшинстве» перед братьями нет ни единого слова, и уж тем более – о каких-либо его правах по отношению к своим братьям.

Обладание Киевом всего лишь делало Ярополка наиболее могущественным и авторитетным из русских правителей. Мало того, указ Святослава четко определяло границы его «волости», власти – Киев и Киевская земля.

Второго сына, Олега, Святослав посадил «в Деревех» (то есть в Древлянской земле). Видимо, в силу обычая она считалась второй по значению в Русском государстве.

Для младшего, Владимира, оставался Новгород.

Находки из раскопок в Древлянской земле:

1) наконечник копья; 2) наконечник стрелы; 3–4) подковообразные фибулы

Кто-то считает, что будто само Провидение вмешивается в судьбу Владимира, что все произошло помимо его воли и даже помимо воли Святослава. Но это и есть лишь легенда, миф, предание, сохраненное Повестью временных лет. Согласно ему, этому самому преданию, в то время, когда Святослав делил Русскую землю между Ярополком и Олегом, в Киев явились послы из Новгорода, наслышанные о пребывании Святослава на Руси. Пришли же они просить себе князя. «Аще не пойдете к нам, – говорили новгородцы, – то налезем князя собе» («Не пойдете к нам, сами на стороне найдем себе князя»).

Смысл угрозы вполне ясен. Новгородцам нужен князь: его присутствие в городе ставило Новгород в равное положение с Киевом и Древлянской землей. Если Святослав сына им не даст, новгородцы угрожали выходом из состава Русского государства.

Дальше, судя по преданию, Святослав не воспринял угрозу всерьез. «А бы пошел кто к вам?» – отвечал он новгородцам вопросом на их требование, не скрывая при этом своей насмешки. «И отпреся Ярополк и Олег» – то есть оба отказались.

А. Карпов пытается таким образом объяснить эту странную, по крайней мере для меня, ситуацию:

«Некогда (вероятно, еще младенцем) Святослав сам сидел на княжении в Новгороде. Он, конечно, помнил об этом эпизоде своей биографии, как помнил и о том, что Новгород был родиной его отца Игоря. Где-то на севере Руси родилась и мать князя Ольга. Однако теперь Новгород ничем не привлекал его. Устремленный на юг, к Дунаю и далее к Царьграду, Святослав сознательно отказывался от Северной Руси. Киев и Поднепровье оставались “тылом”, окраиной; то, что лежало еще севернее, очевидно, выходило за пределы геополитических интересов князя. Ярополк и Олег, которым для видимости предложили новгородское княжение, не посмели перечить отцу. Да по малости лет они и не могли этого сделать».

Я пока воздерживаюсь от комментариев. Сделаю это позже.

Предание набирает силу и размах и выходит на пик своего развития: «Сказал Добрыня (новгородцам): “Просите Владимира себе” … И сказали новгородцы Святославу: “Дай нам Владимира”; тот же отвечал им: “Вот он вам”. И взяли новгородцы Владимира к себе. И пошел Владимир с Добрынею, дядей своим, к Новгороду…»

Таким вот образом судьба вновь повернулась в сторону Владимира. Это в том случае, если вы слепо верите словам предания, где логике просто нет места, но зато присутствует замечательный сюжет.

Есть еще одно мнение на данный счет, и выглядит оно следующим образом: «Именно Добрыня и посоветовал новгородцам просить себе Владимира. Святослав с полным равнодушием согласился». Но это лишь мысль, высосанная на досуге из пальца. Почему? Да потому, что Новгород для Святослава имеет важнейшее значение, как форпост со стороны варягов, крупнейший торговый центр (а Святослав внимательно следит за экономикой) и к тому же практически Родина его матери.

Так что в совет Добрыни и полное равнодушие Святослава могут поверить только люди читающие, но не вникающие в смысл прочитанного.

Прежде чем вернуться к разбору легенды, давайте посмотрим, что выиграл малолетний Владимир от этого назначения?

«Именно в Новгороде Владимир становится правителем, не княжичем, но князем, и – как брат братьям – равным Ярополку и Олегу. (Принцип старшинства братьев относительно друг друга в то время, в отличие от последующего, не имел большого значения.) Владимир оказался даже в более выигрышном положении, нежели его братья. Киев и в меньшей степени Древлянская земля, а значит, Ярополк и отчасти Олег, в последующем будут ощущать на себе пристальное внимание Святослава; им (особенно Ярополку) придется жить в постоянном ожидании его возможного возвращения в родной город. Новгород же, к которому Святослав выказал столь явное равнодушие, стал действительно независимым и самостоятельным. Следовательно, действительную независимость от отца и братьев получал и Владимир» (А. Карпов).

Дальше начинается легенда, куда же нам без нее, летописец предпочел отойти от истины и создать миф, на который повелись все, даже самые профессиональные, на мой взгляд, историки. Корифеи. Вернемся назад, к легенде.

Что же доносят нам по этому поводу величайшие исторические умы? А доносят они следующее. С.М. Соловьев задается вопросом: «Почему Святослав не дал никакой волости младшему сыну своему, Владимиру, сам сначала и уже после отправил его к новгородцам по требованию последних?»

Вопрос хороший, правильный, но, как вы понимаете, задан неверно, а на неправильно заданный вопрос нельзя дать правильный ответ. Никакого требования новгородцев к Святославу не было вовсе. Как же так? Спросите вы! Ведь в летописях все четко прописано!

Попробую это доказать.

Как выглядит вся эта история? Возьмем за основу мнение В.Н. Татищева, а он рассказывает эту историю так.

«Новгородцы тогда просили себе от Святослава для управления одного из его сынов, и Святослав дал им на волю просить, который сын его похочет. И хотя они прилежно старейших просили, Ярополк и Олег отказались. Тогда один от послов новгородских Добрыня советовал им просить младшего из детей его, Владимира, который рожден от Малуши, ключницы Ольгиной, дочери Малка любчанина и сестры Добрыниной».

С тем чтобы прояснить возникающие к этой истории вопросы, подключается Соловьев. «Летописец как будто спешит объяснить причину явления; Владимир, говорит он, был сын Малуши – ключницы Ольгиной, следовательно рабыни, ибо, по древнему уставу, человек и вольный, ставший ключником, поэтому уже самому превращался в раба. Итак, Владимир был не совсем равноправный брат Ярополка и Олега. Многоженство не исключало неравноправности: если было различие между женами (водимыми) и наложницами, то необходимо долженствовало существовать различие и между детьми тех и других».

И снова: рабыни, наложницы, неравноправие и прочий бред. Особенно радует данный пассаж: «По древнему уставу, человек и вольный, ставший ключником, поэтому уже самому превращался в раба». Где откопан этот древний устав, на каком чердаке, Соловьев не сообщает. Ключница, как я уже писал, – важный пост при княжеском дворе. Его не каждой доверят, тем более рабыне.

Не прибегая к излишне резким выражениям, хочу сказать, что Карамзин, описывая этот же эпизод, в своем желании усилить драматизм ситуации доводит ее вообще до абсурда, благо дело, что на это внимания никто не обращает. Приведу его версию: «Он поручил Киев сыну своему Ярополку, а другому сыну, Олегу, Древлянскую землю, где прежде властвовали ее собственные князья. В то же время новогородцы, недовольные, может быть, властию княжеских наместников, прислали сказать Святославу, чтобы он дал им сына своего в правители, и грозились в случае отказа избрать для себя особенного князя».

Только вдумайтесь в то, какую ерунду пишет, безусловно, один из ярчайших русских историков. И только потому, что ему важен драматизм, а не здравый смысл. Для тех, кто не понял, поясню, что я имею в виду.

В Киеве правит молодой, но уже прогремевший своими подвигами князь, сильнейший воитель из всех, с кем славянам, и не только славянам, за последнее время приходилось сталкиваться. Его неслучайно зовут грозным и постоянно обсуждают его непреклонный суровый характер. Я бы добавил, вспыльчивый. Эти качества создают опасный коктейль, порой даже непредсказуемый.

И что? После этого к нему приходят недовольные новгородцы и с претензией заявляют: не дашь нам своего сына, возьмем другого! Напрашивается сразу вопрос: кого собственно? Какие есть варианты? Претенденты? Викинги? Хазары? Кто конкретно? Из своих рядов выберут? Да и это ерунда. Русь уже достаточно давно находится под властью одного-единственного князя, который управляет из Киева, туда же идет и ежегодная дань. Получается, что новгородцы Святославу угрожают тем, что если он не даст им на княжение сына, они отделятся от Руси? Других вариантов нет. Если они хотят призвать себе князя по своему выбору, а не выбору Святослава, то по всей логике, он ему и не должен подчиняться. Новгород становится независимым, то есть городом-государством (да, строго говоря, Новгород и Русью-то тогда себя не считает). Теперь те, кто хоть что-то слышал про Святослава, даже краем уха, ответьте мне, будьте так любезны: что этот самый Святослав ответил бы новгородцам на такую угрозу, да еще брошенную прямо в лицо?

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы угадать дальнейшие действия Святослава Игоревича. Ведь они, новгородцы, ему уже сейчас открыто угрожают, а что будет тогда, когда он с большим войском покинет пределы страны? Тут что, каждый сам себе хозяин? Кот из дома, мыши в пляс?

А если за Новгородом захотят вернуть себе свободу и своих князей другие славянские племена, например, те же самые вятичи, которых он недавно покорил? А древляне? Тогда повторится ситуация, в которой после смерти Олега оказался Игорь, который метался по стране вместе со своим воеводой Свенельдом и тушил пожар мятежа. На это ушло много сил и времени, а сколько было пролито крови, летописи обозначают только туманными намеками. В такой ситуации самому Святославу будет не до Византии и Болгарии, будет оттачивать мастерство своей дружины во внутренних стычках и конфликтах. Тут и останется его воинская слава. Так что при первом же выраженном новгородцами недовольстве и попытке своеволия рыкнул бы на них Святослав грозно и указал им их место. Возможно даже, в коротких и прямых выражениях объяснил бы им все грядущие перспективы, а если бы сам не смог, то попросил бы сделать это своих воевод Свенельда или Асмунда, те тоже умели объяснять доходчиво, не пускаясь при этом в глубокую полемику.

«Святослав сначала не дал волости Владимиру и потом отпустил его в Новгород, могши в самом деле испугаться угрозы новгородцев, что они откажутся от его рода и найдут себе другого князя». Данную запись, сделанную С.М. Соловьевым, могу отнести лишь к тому, что он сделал его с ходу, не вдаваясь в тонкости того, о чем написал.

Есть глупость, которую любят тиражировать, куда более выдающаяся. Цитирую: «Так что на момент распределения престолов в своих владениях Святослав, собственно, и не помнил, что у него есть такой сын». Это, видимо, у автора проблемы с идентификацией детей, что же касается Святослава, то Владимира он из расчета, при делении уделов не выпускал. Объяснение летописца, почему и как он получил Новгород, это всего лишь слова человека, который писал художественно-документальное объяснение ситуации. Продолжим цитату «И не вспомнил бы, если бы разгневанные новгородцы, не вытребовавшие себе князя и не сумевшие произвести на Святослава впечатления угрозами вновь, как при Рюрике, призвать себе государя со стороны, не столкнулись с его дядькой Добрыней».

Новгород не может, при всем своем желании, взять и без одобрения верховной власти из столицы призвать себе князя оттуда, откуда хочет. Это же очевидно.

Так что все было куда как проще. Третьему по значимости на тот момент городу Руси был Святославом дан младший из троих сын, и они его с радостью приняли. Без разговоров, как должное. И Владимира туда Святослав запланировал отправить изначально, а не под влиянием порыва или слезной мольбы, перемешивающейся с угрозой новгородцев.

С.М. Соловьев добавляет по этому поводу: «Здесь, как естественно, имело силу не столько различие между законностию и незаконностию матери, сколько знатность и низость ее происхождения; разумеется, ключница, рабыня, полюбившаяся Святославу, не могла стать наряду с другою его женою, какой-нибудь княжною, или дочерью знатного боярина; отсюда низость матери падала и на сына, не отнимая, впрочем, у него отцовских прав; Владимир был князь, но при случае, когда нужно было сравнить его с остальными братьями, могли выставить на вид низкое происхождение его матери».

В целом он прав, но хочу кое-что поправить. А может быть, пояснить. Никакой рабыней мать Владимира не была. Повторю в который раз. Чин ключницы при дворе был прерогативой знати. Вся ее низость была в том, что она не княжеская дочь. И все. И указать ей на это могли лишь завистники да женщины, в чьих жилах текла кровь князей. Например, Рогнеда Полоцкая. Но и это делалось только в тех случаях, когда мать Владимира или его самого хотели обидеть, больше ни на что это не влияло. Брак был узаконен, а ребенок родился в браке. Именно по этой самой причине новгородцы с радостью приняли на свой княжеский стол Владимира. Им была оказана честь, маленький князь намного значительнее посадника киевского, это и так понятно.

«И Святослав, сам тому рад быв, отдал им охотно, которого новгородцы приняли. И Владимир поехал с Добрынею, вуем своим, к Новгороду», – заканчивает все тот же Татищев.

Упертые последователи хазарской и древлянской теории вместе недоумевают: «Когда Святослав распределяет княжения в землях Руси и речь заходит о Древлянской земле, про Владимира никто и не вспоминает – а ведь это, казалось бы, естественнее, раз уж они сами древляне».

Ничуть, Святослав сажает сыновей как наместников, и делает это в порядке старшинства.

«В год 970-й пошел Святослав войной на болгар и пришел к Преславу – городу их, а в Киеве, у полян, оставил Ярополка с воеводой Блудом, а в Овруче, у древлян, – Олега с воеводой Ильей, а в Новгороде, у словен, – Владимира с воеводой Добраном, который приходится ему дядей, потому что мать Владимира Малфредь – сестра Добрану, посаднику в Новгороде» («Будинский изборник IX–XIV вв.: Арамейская Библия и Аскольдова летопись. Под общей редакцией академика Ю.К. Бегунова»).

В принципе, тот же самый тест можно взять в любой летописи, просто изложение будет отличаться. Меня устроил данный вариант.

Подведу итог этой главы. 970 год. Святослав готовится отправиться с войском в Болгарию. Вместо себя в Киеве оставляет старшего сына Ярополка, в Овруч отправляет среднего, Олега, а в Новгород – младшего, Владимира.

Прошли года, маленькие князья превращались в подростков. Святослав в это же время являл чудеса храбрости и доблести в затянувшейся в войне с Византией. Судя по летописи, в его отсутствие и Русь отдыхала от потрясений. Шла обычная будничная жизнь. День за днем. Но вот война с Византией для Святослава закончилась, и совсем не так, как он это себе предполагал. По условиям мирного договора, составленного между ним и императором Византии Иоанном Цимисхием, Святослав со своим воинством должен был покинуть пределы и империи, и Болгарии и отправиться домой в Киев. Это известие затрагивало не только действующих лиц данного договора, но и тех, кто сейчас находился на Руси. А если быть более точными, то тех, кто находился при власти в Киеве. То есть Ярополка и его окружение.

Всем было понятно, что как только Святослав вернется домой, то все бразды правления вновь перейдут к нему и его воеводам. Привычное течение жизни и власти будет нарушено. От Святослава дома отвыкли, и сейчас он воспринимается в Киеве больше как неудобство, чем преимущество. Поэтому, если он до дома не доберется, а погибнет по какой-то случайности геройской смертью в дороге, это удовлетворит пожелания многих заинтересованных лиц. Устроить такую случайность нашлось немало желающих. Все должно было быть сделано руками печенежского хана Кури.

А вот кто же стоял за этим предприятием?

Эту тему я в своих книгах неоднократно поднимал, поэтому напишу коротко.

Первые – это болгары. Они были самые заинтересованные в этом вопросе лица. Но были и вторые. А вот этими самыми вторыми были влиятельные лица из самого Киева. Это уже доказано, поэтому оспариванию не подлежит. В источниках, то есть летописях, данный факт тоже нашел отражение, так что новостью не является.

Напомню. В Киеве на тот момент правил юный князь Ярополк, а значит, вся ответственность за содеянное злодеяние лежит именно на нем. Ощутив радость правления, Ярополк уже никому не готов был его отдать, даже если этим кем-то был его собственный отец. Сын не то чтобы питал к отцу лютую ненависть, не было на это причины, но уже понемногу начал испытывать неприязнь, потому что точно знал, кто остается истинным правителем города Киева даже сейчас, и то, что отец оставил его у власти, только на время, как того требуют славянские традиции.

Может, именно в этих чувствах кроется корень его предательства.

А ведь люди способны и на худшие деяния, и по куда менее возвышенным причинам.

Вполне возможно, что в силу его юности и неопытности всем этим некрасивым действием заправляли другие люди, находившиеся рядом с троном и убедившие Ярополка, что это лучший выход в данной ситуации. Но, как бы то ни было, кровь Святослава на руках его сына Ярополка. Он не только не оказал в трудный момент помощи своему отцу, не только загнал его в ловушку и предупредил врага о времени и месте, где его легче всего обезвредить, он даже не стал мстить печенегам, казнившим Святослава.

Он сделал самое простое – отвел от себя публично вину за эту гибель, переложив ее на плечи старого воеводы Святослава Свенельда. Но, как покажет нам дальнейшая история, в эту басню поверили далеко не все. Смерть Святослава была отомщена, Ярополк понес наказание, пусть и много позже.

Виновному в предательстве не избежать возмездия. Таков закон. Тем более для пролившего кровь собственного родителя. Но мы забежали немного вперед.

Итак. В Киев пришла печальная весть. Святослав, отец Ярополка, был захвачен печенегами на Днепровских порогах и там же был ими казнен. Таким образом, на Руси осталось три князя: Ярополк в Киеве, Олег – в Овруче и Владимир – в Новгороде.

«(973). После смерти Святослава остался Ярополк в Киеве, а братья его по уделам, и была между ними любовь и тишина во всей Руси». Вот такое известие доходит до нас из глубин времен.

Но тишина эта стояла недолго.

«По смерти Святослава Ярополк княжил в Киеве, Олег в Древлянской земле, Владимир в Новегороде. Единодержавие пресеклось в государстве: ибо Ярополк не имел, кажется, власти над уделами своих братьев. Скоро открылись пагубные следствия такого раздела, и брат восстал на брата» (Н.М. Карамзин).

Вроде бы все просто. Ярополк – старший и должен владеть всей землей, братья должны ему подчиняться, но только вот в чем вопрос, захотят ли? Ярополк для них не авторитет. Никакого указа отца, что в случае его гибели они должны подчиниться старшему брату, не было. Святослав и не думал о смерти в расцвете лет. Да и сама судьба его долго баловала. Но смерть, настигшая его, внезапно изменила расстановку сил в государстве в один момент.

Для Ярополка, сидящего на троне Киева, важно было собрать все земли под одной властью. Под своей. Судя по поступкам, Олег не видел в старшем брате своего правителя. На нем лежало управление Древлянской землей, землей, которая давно исстрадалась под властью Киева, вполне возможно, что для нее это был единственный шанс вновь обособиться и возродить свою княжескую династию. Пусть это будут уже не древлянские князья, потомки легендарного Мала, пусть это будет ветвь ненавистного им Игоря, но это вновь будет их князь, и новая династия пойдет от Олега. Судя по всему, две вещи активно внушали подростку Олегу его ближние бояре. Первая – это то, что в гибели его отца виноват старый воевода Свенельд и кровь отца Олега на его руках, а за такое нужно мстить. И второе. Отца не вернуть, а Ярополку подчиняться не стоит, нужно в своей земле править самому и строить свою династию. Судя по всему, Олег это хорошо усвоил.

При первой же случайной, или неслучайной, встрече на охоте в своих угодьях он, не задумываясь, убил сына Свенельда Люта. А ведь Лют прошел вместе с его отцом всю войну с Византией. На Днепровских порогах он спасся вместе со своим отцом Свенельдом, и в глазах порывистой юности одно это уже являлось преступлением, требующим немедленного наказания. Молодость горяча и не привыкла задумываться над последствиями. Олег, идя за зовом своего сердца, расправился с тем, кого счел виновным сам, на месте. Свенельд и сейчас был в Киеве человеком авторитетным, пожалуй, что даже вторым после князя Ярополка, и такие действия не могли не остаться без ответа. Это понимали обе стороны. Смерть Люта была вызовом Киеву.

Древлянский князь Олег Святославич убивает Люта Свенельдича.

Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Ярополк вызов видел, но долго терпел, готовился. В итоге, уступив требованиям Свенельда, он дал тому возможность пойти на Овруч походом.

«И поднялась… ненависть между Ярополком и Олегом, – таким образом ведет свой рассказ «Повесть временных лет», – и говорил всегда Ярополку Свенельд: “Пойди на брата своего и займи волость его”, желая отомстить за сына своего».

Ярополк долго тянул с ответом. Историк А. Карпов считает, что причина кроется в следующем, цитирую: «Скорее здесь проявились качества, которые тоже, хотя и не часто, встречаются у правителей, – милосердие, нежелание проливать кровь, братские чувства к близкому человеку. Ведь Олег был Ярополку братом не только по отцу, но и по матери – в Древней Руси это всегда связывало братьев особо прочными узами. Нам неизвестно, пытался ли Ярополк какими-нибудь мирными средствами погасить возникший конфликт. Может быть, и пытался. Однако сделать это было чрезвычайно трудно».

Отвечу на это так. Никакого милосердия Ярополк не имел. Это проявится чуть позже, но это было и до момента конфликта с братом. Юный князь не пожалел собственного отца, чего говорить о брате, который не желал принять его первенство над Русской землей. Ярополк и в данном случае делает все, чтобы снять вину с себя и переложить ее на плечи другого. В данном случае Свенельда. Будто бы после долгой и продолжительной внутренней борьбы он все-таки поддался убеждению Свенельда, и тот начал свою месть. Известно дело – воин. Он за страну не раз кровь проливал, что ни день – со смертью в дурачка играл, как такого не ублажить? Вот и молодой князь не удержался. Хотя есть историки, которые всерьез верят в то, что Ярополк был просто загнан в угол обстоятельствами. Цитирую одно такое мнение: «Что оставалось делать Ярополку? Он попал в трудное положение, и выбора у него, по существу, не было. Обычай кровной мести соблюдался незыблемо. У убитого же Люта имелись родичи. И не кто-нибудь, а Свенельд, ближайший воевода Ярополка».

Ну и дальше, как сам собой разумеющийся вывод: «Если Ярополк принимал сторону Свенельда – а он должен был это сделать, ибо Свенельд был его воеводой, – ему надлежало начинать войну».

Выдержав длительную паузу сроком почти в два года, Ярополк дал команду Свенельду собирать войска. «Что ж, совестливость и желание угодить всем никогда не приносят политических выгод», – считает А. Карпов. Только в данном случае все было наоборот. Ярополк, идя навстречу пожеланиям Свенельда, добился того, чего и хотел.

Получив княжеское одобрение, Свенельд ударил быстро, не думая. Старый воевода был сугубый практик, умудривший свой дух не поэтическими размышлениями, а бесчисленными войнами.

Сам Ярополк тоже отправился с этим же войском воевать брата.

Не прошло и недели, как на дорогах, ведущих к древлянскому городу Овручу, послышались топот многих ног, грохот колес, ржание лошадей, сердитые голоса ездовых, лязганье оружия – вся пестрота звуков, сопутствующих открытию военных действий.

Итоговое сражение состоялось недалеко от столицы древлян. Олег вывел лично собранное им войско в поле в надежде разгромить в битве киевское войско.

Вот тут он ошибся. Основу войска, которое вел Свенельд, составляли дружины, прошедшие войну с Византией. Может быть, таких людей было и не так много, но для внутренней войны вполне достаточно. Каждый из них стоил десятка, а то и сотни. Из них можно было составить такой костяк, который ничем не перешибить, зато он переломит все, что только можно. Так и вышло.

Войска построились друг перед другом, готовые к последней битве. Они стояли один против другого, железо против железа, взаимно выжидая решительных действий или хотя бы слов.

Торопиться нужды не было. Эта битва для Свенельда должна была стать решающей. Пока еще войска обменивались бранными словами, но с таким неистовством, что и этого было достаточно, чтоб убить.

У Олега был бурный темперамент. Сейчас он стоял лицом к лицу со своим врагом, скрежещущим зубами.

Ярополк, облаченный в сверкающие доспехи, восседал на огромном жеребце, его везде сопровождали двое здоровенных телохранителей. На голове у молодого князя был шлем, на плече – огромный круглый щит с изображением какого-то невиданного нападающего зверя, на поясе висел клинок, который, как говорили, принадлежал в свое время деду князя. Богато расшитые боевые знамена князя колыхались по ветру. Ярополк, увидев, что древляне, построенные Олегом в боевой порядок, готовы атаковать первыми, истерически закричал Свенельду:

– Готовь своих воинов к атаке!

А молодцы уже выстроились, один к одному, плечом к плечу. Глаза блестят. Того и гляди, без приказа в бой кинутся.

Свенельд не заставил себя ждать и тут же отдал приказ своим людям атаковать. Голос его прозвучал надтреснутой бронзой. В ответ воины дружно, в один голос гаркнули боевой клич, и скопище заключенных в прочные доспехи всадников, с отчаянной смелостью людей, которым в жизни совершенно нечего терять, ринулось на дерзкого противника.

Дружинники Свенельда несли с собой ужас и смерть. Олегу было жаль своих людей тех, кому сегодня суждена гибель, но ничего изменить он уже не мог. Видимо он и сам толком не представлял себе, с кем предстоит иметь дело. Воодушевить личным примером свои полки он не смог.

Сражение получилось слишком скоротечным, бойцы Олега, видя неуверенность своего князя и неукротимую мощь противника, запаниковали и потеряли храбрость, было видно, что их боевой дух подавлен. Скоро они оказались рассеяны. Для окончательной победы оставалось только перерезать их всех.

Разгром древлян был полным, не выдержав напора киевских дружинников, они смешались и побежали. Стремясь укрыться от вездесущих карающих мечей киевлян за стенами города, они соревновались друг с другом в быстроте. Каждый спасал свою жизнь. Не выдержал и юный князь, понимая, что все потеряно, он, как и все остальные хотел, как можно быстрее оказаться внутри своей столицы.

Была одна вещь, которую никто не учитывал до этого. Между местом сражения и городом был глубокий ров, стороны которого были соединены мостом. Другого пути в город не имелось. Но любой мост имеет пропускную способность, а панике всегда сопутствует давка, ведь ни о какой организованности речи больше быть не может. В этом случае каждый отвечает только за себя и спасает свою жизнь, пусть даже ценой жизни соседа. В надежде на спасение на узкой полоске моста, подгоняемые давлением сзади, столпились десятки конных и пеших воинов. Под их весом деревянный настил моста, никогда не испытывавший подобной нагрузки, рухнул, отчего люди и кони вперемежку посыпались в глубокий ров. Именно там, под грудой мертвых тел и было найдено тело древлянского князя Олега. Его столкнули туда, когда он хотел спастись в городе от преследования врагов, а кони и люди, посыпавшиеся вместе с ним, задавили Олега насмерть. Незавидная смерть. Совсем не смерть героя.

Убийца сына Свенельда принял мучительную и бесславную смерть.

По свидетельству летописца, павших было так много, что их доставали изо рва с утра до полудня.

Когда нашли тело брата, Ярополк заплакал. Он никак не мог подобрать слов, которые в полной мере выразили бы его оскорбленные чувства. Свенельд угадал враждебность наступившего молчания. Немного успокоившись, Ярополк заговорил; поначалу его голос звучал приглушенно, но постепенно набирал силу.

«Ох, люто мне, брате мой дорогой! Лучше бы мне умереть, а тебе живу быть! – но все то сотона сотворил лукавством своим», – так передает слова Ярополка автор Никоновской летописи: так, по его представлениям, должен был оплакивать князь смерть своего брата.

– По твоему навету я погубил своего брата! – вскричал Ярополк. – Ты совершил величайшее преступление! Из-за тебя я нанес самый прискорбный удар, который только можно представить. Из-за твоих козней на моих руках кровь родного брата!

Свенельд нахмурился:

– Что стоит за твоими словами? – видно было, что он обеспокоен.

Обвинения Ярополка входили в спину Свенельда, как ледяные ножи.

– Помилосердствуй, князь. Я мстил за сына… Но я выполнял твой приказ, князь!

– Да. Это верно. Но ты обманул меня. Это преступление я тебе никогда не прощу! Теперь я приобрел славу братоубийцы, а ты в том виноват, – зло ответил Ярополк. – Часто случается, что тот, кто ищет зла другому, вредит сам себе! Убирайтесь с глаз моих! Ты осрамил Киев! Ты худший в мире злодей!

– Такими путями свершается возмездие, – это было единственное, что пробормотал Свенельд в ответ. Дни его славы остались в прошлом, а будущего у него больше не было…

Такие события не остаются незамеченными. Неудивительно, что вскоре по лежавшим в беспорядке листам зашелестело перо летописца, и запись осталась в веках.

Новгородская I летопись младшего извода так и фиксирует претензию князя к своему воеводе: «яжь се ты сего хотяше», что в переводе на современный язык звучит просто: этого ты хотел. Или, изменив немного трактовку: ТЫ ВО ВСЕМ ВИНОВАТ.

Похороны князя Олега Святославича.

Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Ярополк за короткий срок оплакивал уже второго близкого родственника, он уже научился изображать горечь утраты естественно.

Олег был похоронен недалеко от Вруча. Над его могилой насыпали высокий холм. «И есть могила его у Вручего и до сего дня», – замечает летописец XI века. В 1044 году князь Ярослав Владимирович извлек останки Олега из земли и положил их в Киеве, в Десятинной церкви, возле останков убийцы Олега, князя Ярополка.

Ярополк не просто победил под Овручем брата: он избавился разом и от конкурента в борьбе за власть, и от надоевшего ему старого соратника отца.

Так закончилась политическая карьера Свенельда. Это было последнее упоминание Свенельда, оставленное русскими летописцами. Так был сделан Ярополком первый шаг по объединению всей Руси под своей рукой.

Овруч пал. Теперь на очереди был Новгород, где княжил самый младший сын Святослава – Владимир.

На этом месте я хочу остановиться поподробнее. Можно даже вернуться немного назад.

С.М. Соловьев на основе слов, брошенных Ярополком в лицо Свенельду, сделал для себя простой и ясный вывод. В словах молодого князя был неприкрытый укор старому воеводе – проще говоря, Ярополк открыто обвинил Свенельда в гибели брата. Это все правильно, но только неверно. Внешне все выглядит так, как и увидел историк, именно для этого Ярополк так и поступил. Его слова, его горе… В большей степени все это рассчитано на публику, на людей, которые были в тот момент рядом. Может быть, кого-то мое мнение удивит и возникнет вопрос: почему я не верю в искреннее горе Ярополка? Отвечу. Точно по той же самой причине, по которой не верю в его горе по отцу. Его поступки говорят прямо о противоположном, но все верят лишь словам Ярополка, записанным летописцем.

Что я могу сказать? Судя по всему, Ярополк был обидчив. До этого его обидел, младший брат Олег, сидевший в Древлянской земле. И Олега не стало. Старший брат, конечно, жалел, что погорячился, перегнул палку, но брата было уже не вернуть, а Древлянская земля вновь перешла под управление Киева.

Это хоть как-то могло скрасить горечь утраты.

Теперь братьев по отцу оставалось двое: Ярополк и Владимир.

Вид Овруча на фото XIX в.

Дальновидный Добрыня понимал, что покорение Овруча станет лишь прологом к дальнейшим завоеваниям. Так и случилось, Киев счел, что настал удобный момент для захвата новых владений, и, придравшись к ничтожному предлогу, объявил войну Новгороду.

Если бы Ярополк всерьез сожалел о том, что пролилась кровь невинно убиенного младшего брата, он вряд ли стал бы, буквально тут же без всякой жалости охотиться за жизнью другого своего брата, а именно Владимира, правившего в Новгороде. Но нет ни одного намека на то, что эта война положила конец войнам и неприязни между братьями и что убийство Олега положило конец конфликту. Напротив, нам неоднократно намекают на совершенно противоположное. Да и мы сами видим, что, сразу после того, как Ярополк взял Древлянскую землю под себя, он стал готовиться к выступлению на Новгород, чем принес Владимиру великую печаль. Ярополк всегда косо смотрел на Владимира и на все, что тот делал, и говорил о нем лишь дурное; но он умело прятал свою злобу до времени. Это можно объяснить: его мать была обижена второй женитьбой, эта неприязнь не могла не передаться ее сыну. Ярополку не за что было любить Владимира. Для него именно он даже не совсем брат, скорее конкурент. Родственник по отцовской линии. Только младший родственник. Именно по этой причине Ярополк сидит в Киеве, а Владимир – на периферии. Однако Новгород – город важный, и Ярополк Святославич был совсем не прочь присоединить к своим владениям Новгород, невзирая на возможность остаться сиротой в этом суровом мире.

Только после этой победы (а в ней Ярополк ни минуты не сомневался) он мог править спокойно. Здесь он не ошибся. Киевский князь выступил на Новгород и одержал победу, даже не обнажив меча. Казалось, сама удача сопутствует ему.

Но самые главные последствия этого похода проявились в недалеком будущем, которого никто не мог предвидеть.

Кстати, действия Владимира Святославича, хорошо лично знавшего Ярополка, еще в большей степени опровергают искреннюю скорбь киевского князя по брату.

А что же делал молодой Владимир, княживший в Новгороде в это самое время?

«Третий Святославич, Владимир, узнал в Новгороде, что Ярополк убил Олега, испугался братнего властолюбия и бежал за море, а Ярополк послал в Новгород своих посадников и стал владеть один на Руси» (С.М. Соловьев).

Казалось бы, буквально две строки… А сколько информации!

Ситуация накалилась до такой степени, что, как вы поняли, Владимиру предстояло на какое-то время покинуть гостеприимный Новгород. Одним словом, под напором Ярополка он решил отступить. Точнее сказать – бежать. Вопрос: куда? Направление, в котором покинул страну младший из сыновей Святослава, я уже указал, но давайте пока обсудим, насколько был целесообразен данный поступок. Приведу по данному поводу пару цитат, возможно, даже со своими комментариями, в которых некоторые историки, как они себя сами называют, оценивают данный поступок Владимира и его дяди Добрыни. Как показатель. Удивительно, насколько по-разному звучит эта оценка.

Уже знакомый нам современный биограф Владимира, Алексей Карпов, в недоумении разводит руками: «Бегство Владимира кажется необъяснимым. Чего испугался он? Ведь Ярополк, насколько нам известно, не успел предпринять никаких шагов, враждебных новгородскому князю». Эта цитата из труда человека, считающего себя историком. Он не готов обосновать мнение собственное, по этой причине кроит под себя высказывание, им же самим обрезанное, своего коллеги, прикрываясь его авторитетом.

Ключевые слова здесь: «насколько нам известно» и про «враждебные шаги». Чего здесь разводить руками, тоже не ясно, потому что на деле все ясно, как белый день. Ярополк начал компанию объединение государства под себя. Под себя одного, под своей единоличной властью. Отсюда и угроза. И действия его были направлены именно на это. Не могу сказать, разводил руками Алексей Карпов или нет, но чего испугался Владимир, а также враждебные, а по-другому их не назовешь, шаги, направленные старшим братом в его сторону, я описал выше. Они ни от кого не скрыты. Занесены в скрижали, и никто их не оспаривает, и так все ясно. Не нужно делать из Владимира перепуганного зайца, который боится собственной тени. Поводы для оставления Родины у него были, и довольно серьезные.

Кстати. Автор приведенного выше обличающего отрывка даже не удосужился сам дальше прочитать то, что пишет историк А. Карпов, на которого он ссылается так активно. Вероятно, ему нужно было лишь самое косвенное подтверждение его домыслам, и чтобы кто-то, а не он один разводил руками, разделяя его некомпетентность. Его и так же настроенных читателей.

А вот А. Карпов ниже написал следующее: Цитирую. «Вероятно, причина бегства Владимира коренилась в другом. Ярополк пролил кровь его брата, совершил тяжкое преступление – тем самым выведя себя за рамки обычных законов, определявших междукняжеские взаимоотношения и взаимоотношения внутри княжеской семьи. Теперь могла настать очередь Владимира, единственного оставшегося в живых брат. И Ярополка – начни он войну с Владимиром – уже не смогли бы остановить никакие нравственные запреты, обычаи или законы. Завещание Святослава, составлявшее правовую (и нравственную) основу власти каждого из трех братьев, было попрано им и уже не могло защитить Владимира. И Владимир бежал – ибо не знал намерений Ярополка и страшился его». Есть и продолжение: «…в том-то и дело, что это нечаянное решение оказалось действенным; кажущееся постыдным бегство в конечном счете предопределило его будущую победу над братом».

Так что даже цитата цитате рознь.

О чем говорят альтернативные источники?

«В год 979-й пришли в Новгород вестники к Владимиру из Киева и говорят ему, что, мол, брат твой Олег убит из-за гнева князя Киевского Ярополка, и ты, князь Владимир, также скоро умрешь от руки Ярополка, который хочет твоей смерти, чтобы одному владеть Русской землей, как завещал ему отец наш Святослав, и посадники его Мууствиг и Нуурвиг уже едут в Новгород, и у них сильная дружина. И, услышав это, Владимир испугался и убежал вместе с дядей своим Добраном за море, к родне своей, к варягам-русам и к варягам-норманнам, чтобы воинов варяжских и дружины подготовить…» (Будинский изборник).

Напомню, «Будинский изборник» особого доверия, может быть, и не заслуживает, но зачастую он дает интересную информацию, которую вы можете сопоставить или перепроверить. В данном случае он обозначает произошедшие вещи своими именами. К тому же для меня он не единственный источник и не основной, как вы, наверное, уже успели заметить. Мне есть чем подкрепить и чем обосновать свое мнение даже без этого.

Но продолжим.

«И бе володея един в Руси», – подводит итог противостояния братьев летописец. Под словом «Русь» он имеет в виду то, что было разделено между Святославичами, главным образом Поднепровье и Новгород.

Мог ли Владимир остаться в Новгороде? Нет!

Со мной в этом вопросе согласен и классик. «Владимир, князь Новогородский, сведав о кончине брата и завоевании Древлянской области, устрашился Ярополкова властолюбия и бежал за море к Варягам. Ярополк воспользовался сим случаем: отправил в Новгород своих наместников, или посадников, и таким образом сделался государем единодержавным в России» (Н.М. Карамзин).

Владимир устрашился властолюбия Ярополка. Он знал, о чем шла речь.

Ярополк добился того, к чему шел: стал государем единодержавным на Руси. Сейчас был его черед ликовать. Для него это было удачное время.

«В то же лето пришли послы от греков и подтвердили мир и любовь на прежних договорах, давая обещание ежегодную дань платить, а Ярополк обещал на греков, болгар и Корсунь не воевать и в потребности грекам со всем войском помогать». Теперь Ярополк был голосом государства. Теперь он на равных разговаривал с Византией.

Есть историки, которые всерьез считают, что «захват Ярополком Новгорода стал следствием бегства Владимира, а не стремления киевского князя к единодержавию во что бы то ни стало» (А. Карпов).

Аргумент выглядит не особо убедительно.

Сам Владимир нисколько не сомневается, что, после того как Ярополк расправился, пусть и чужими руками, с Олегом, он придет за ним.

Позже летописец вложит в уста князя Владимира такие слова: «Не я начал братию свою избивать, но Ярополк. Я же, убоявшись того, пошел против него». Кто-то может посчитать эти слова лишь оправданием Владимиром собственных действий, я же так не считаю. Владимиру незачем было оправдываться, он победил. К тому же в его словах нет ничего, что не подтверждалось бы фактами. И этого уже вполне достаточно. Владимир (как и я, собственно) был убежден, что смертью Олега дело не ограничится и Ярополк явится, чтобы забрать и его жизнь, ведь все, что делал Ярополк, можно было объяснить государственными интересами. Он собирал все земли под одну руку и карал, как старший в семье, тех, кто не хотел подчиниться. А ведь по идее, заложенной отцом, в случае его гибели братья должны были беспрекословно подчиняться воле старшего брата как главы семьи.

Новгород подозревал о желаниях Ярополка и хранил молчание, ничем не выражая ни своих дум, ни желаний. Встанет Новгород горой за Владимира или отдаст скрученного по рукам и ногам на милость старшего брата, было непонятно.

Владимир своему брату не верит и бежит от него аж в другие земли, прямо на север.

Но писатель, в правдивость слов которого я ни капли не верю, продолжает гнуть свою линию. Он снова впадает в недоумение, и все только от того, что невнимательно изучает материал. Переходим к выдержке: «…непонятно поведение и Добрыни – ведь проявляя беспричинную трусость, его племянник навсегда ронял себя в глазах возможных воинов и союзников» (Л. Прозоров).

Тем, кому, как и автору приведенной цитаты, до сих пор что-то непонятно, поясню. Ни о какой трусости речи не идет, под давлением обстоятельств так поступают не только русские, но и скандинавские конунги. И никакого урона своему престижу Владимир не нанес, скорее, наоборот.

Какие еще есть аргументы в пользу того, что Владимир бежал непонятно от чего? Точнее, от собственной трусости и глупости. Аргументов нет, есть только лозунги. Послушаем.

«Ну не мог – не Владимир, так Добрыня! – не знать, что Ярополк нерешителен и потрясен смертью брата, что бывалый прежний воевода Свенельд вышел из доверия государя – если не ушел из жизни». Про Свенельда и спорить нечего, легендарный воевода в противоборстве с Владимиром не помощник Ярополку, но к этому времени он ему уже и не был нужен, его место заняли другие люди, верные Ярополку. Что касается скорби о смерти брата, то я приводил примеры, говорящие совсем об ином.

Так что поступок Владимира понятен и логичен. Он говорит скорее об уме князя и его дяди и осторожности. Об их умении принимать правильное и наиболее перспективное решение в сложной ситуации. Сейчас Владимиру нужны были союзники, те, на кого он мог рассчитывать и кого мог привлечь в борьбу с братом на свою сторону, и он знал, где их можно найти. Потому его путь лежал в Скандинавию. Там, в царстве полудиких кланов викингов, вечно враждующих между собой, он чувствовал себя спокойнее, чем дома. Владимир – не просто напуганный юноша. Он знает, что нужно брату. И его опекун Добрыня – тоже. Поэтому ему пришлось удалиться и пересечь море.

Казалось, судьба, не благоволила к Владимиру: его замыслы и надежды рассыпались прахом, и он не смог добиться, чего хотел, и юность его была омрачена тенью поражения. Теперь вся надежда Владимира была лишь на то, чтобы скрываться, пока не появятся силы для борьбы. Именно по этой причине Владимир бежал туда, где он сможет набрать хороших воинов, чтобы не просто продолжить борьбу, а чтобы отобрать трон у старшего брата. По рассказам он знает, что привлеченные широкими обещаниями богатых земельных наделов и неисчислимых трофеев, конунги кланов с сотнями своих берсеркеров могут охотно последовать за ним. «В те времена перед викингами буквально трепетала вся Европа – от Англии на севере до Италии на юге, от мирных обитателей приморских и приречных селений до владетельных монархов. Норманнские воины были свирепы, сильны, отлично вооружены и обучены; они привыкли, а главное, всегда были готовы к бою, к пролитию крови. Такими взрастила их суровая природа Скандинавии – бедной на земли, но богатой на сильных и отважных мужчин» (А. Карпов).

Атакующие норманны. Памятный камень из Линдисфарна, IX в.

Владимир стал первым из русских князей, кто лично отправился изгнанником за границу, в земли, где туманная голубая глушь и поросшие камышом воды, полные рыбы, и где летними вечерами зажигают дымные костры, которые отгоняют комаров, беспокоящих скот, в мир, который полон духов природы и лесных полубожеств. Было непонятно, почему боги обошлись с ним так круто?

О скитаниях его известно крайне мало, можно сказать, что они совершенно не освещены в древнерусских источниках.

Ясно одно: юный князь не только испил горечь чужбины, но и отведал отравленного хлеба одиночества. Отовсюду грозила ему опасность, и хоть время его еще не пришло, но черный огонь мести уже кипел в нем. Владимир достойно принял то, что послала ему судьба, но злые мысли, по отношению к брату не покидали его, а с ними и жажда мести. Три года прожил Владимир в землях варяжских, и все это время сердце и помыслы его были заняты родичами. И часто думал князь о далекой родине, о гибели брата и своих собственных горестях.

За это время сила воли молодого князя стала неукротимой, а обида от постигшей несправедливости так и жила в нем, как и дикая ярость – в ожесточенном горечью сердце.

Князь, не желал примириться со своим новым положением.

Именно среди варягов Владимир окончательно вырос, окреп телом и сделался опасным человеком. И рад этому был его наставник Добрыня, ибо думал, что однажды вырастет из Владимира не только воин великой отваги, но и хороший правитель. Не смягчал он своими разговорами ни сердца молодого князя, ни его нрава, ни ненависти к брату, что носил он в сердце.

Первым шагом к возвращению на Родину должна была стать женитьба Владимира на дочери одного из местных конунгов. Долгие века стерли в памяти имена большинства из них, и потому темна повесть тех лет, вот и имя конунга было одним из тех, что память не донесла до нас, хоть и сохранила имя его дочери. Автор Иоакимовской летописи называет даже имя «княжны варяжской»: Олава. История эта – я имею в виду женитьбу – выглядит вполне логично. Помощь родственника была необходима для того, чтобы набрать войско из местных викингов. А Владимиру, чтобы вернуться и закрепиться, нужна была сила. Тем более что его планы были намного грандиознее и масштабнее, чем просто осесть в Новгороде. Владимиру нужен был настолько мощный союзник, что не побоялся бы отправить своих воинов на Русь.

Новгород для русских земель основа основ, но уже периферия. Захолустье. Далеко не самое интересное для правления место. Разве что престижное.

А вот для длинноволосых северных королей любой город на Руси – подарок судьбы, особенно Новгород.

Зная о том, что у молодого новгородского князя возникли семейные проблемы, один из норвежских королей, владык болотного края Севера, откуда меж стволов ольхи тенистых, по широким рекам и заросшим камышом озерам течет волшебство, в своей страшной заботе о душевном состоянии молодого неопытного правителя прислал ему предложение.

В качестве предложения по стабилизации ситуации он предложил ему в жены свою дочь. Ему лестно, да и нам не зазорно… Хоть мы викингов и били, однако ж они держава не последняя.

С этим предложением Добрыня и пришел к своему князю.

Владимир подумал и решил, что норвежки не так уж и плохи, особенно когда вместе с приданым за женой дают отряд из нескольких сотен отчаянных головорезов. К тому же жена его может не так сильно обременить, учитывая, что, по понятиям славянской религии, этот брак мог быть не единственным. Ограничений по количеству жен не стояло. Так что одной женой больше, одной меньше, главное – связи.

Что касается отца невесты, то не исключено, что он и сам, по примеру Вещего Олега или Рюрика, мечтал закрепиться со временем в славянских землях, а то и потеснить зятя. Викинги давно засматривались на земли новгородские и были не прочь воспользоваться случаем, чтобы при удачном стечении обстоятельств забрать под себя любой кусок славянских земель. Кстати, дальнейшее поведение наемников говорит о том, что именно на это они и рассчитывали. Напомню, то была эпоха стремительных взлетов одних исторических деятелей и не менее стремительных падений других, беспорядочного чередования войн и перемирий и стремления князей и конунгов к постоянному расширению своих владений.

Викинги всегда были готовы расширить свои владения. Главное, в чем они ошиблись, – характер Владимира. А характером он пошел в отца. Владимир унаследовал гордость и буйный нрав своего рода. Он быстро научился приобретать товарищей, привлекать к себе людей. Научился создавать войско и командовать им. Из одиночки он очень скоро стал настоящим вождем. Одаренный подобными качествами и способностями, этот человек был опасным противником для Ярополка.

Прислушаемся к Н.М. Карамзину и его предположению о том, чем занимался Владимир в изгнании. И заметьте: хоть фактами оно не подкреплено, но изложено так, что в предположение охотно веришь: «Но Владимир искал между тем способа возвратиться с могуществом и славою. Два года пробыл он в древнем отечестве своих предков, в земле Варяжской; участвовал, может быть, в смелых предприятиях норманнов, которых флаги развевались на всех морях европейских, и храбрость ужасала все страны от Германии до Италии».

Свадьба свадьбой, а Владимиру нужно было проявить себя перед будущим родственником. Он должен был показать, что он настоящий вождь, что за ним пойдут и что он сумеет повести, ведь ставки на кону этого предприятия были нешуточные.

Но вернемся к наметившемуся союзу.

Первой женой Владимира стала Олава. Была ли она прекрасна собой, мы не узнаем. Скорее всего, мало любви питала она к изгнаннику из Руси и не приходилось Владимиру надеяться на ее доброту и ласку. Это был лишь холодный политический расчет. Прочнейшие узы – узы денег и дружбы – связывали их теперь, самому таинству брака не придавалось ни малейшего значения… По идейным соображениям.

В.Н. Татищев пишет по этому поводу: «Владимир, по сказанию Иоакима, будучи в Варягах, женился, но на чьей дочери и как ее звали, не показано, только от нее сына старшего Вышеслава сказал, а Нестор оного от Рогнеды полоцкой рожденного».

И хотя скальды, что помнили песни давно минувших дней, уверяли, будто глаза невесты сияли, но в этом браке Владимир не обрел любви и радости.

Владимир копил и копил силы, и темные, спящие леса наполнялись воинами, к нему собирались толпы добровольцев из тех, что соблазнились будущей славой и добычей.

Устав ходить по берегу холодного моря и дышать ветром, утомившись отсутствием хорошей погоды, Владимир был готов к возвращению.

Кто готов был за ним пойти? Наемники! Викинги! Те, кто привык зарабатывать мечом.

«В те времена в “Поморье Варяжском” правили христианские оккупанты из-за Лабы. В их приемах насаждения “евангельской вести любви и милосердия” на землях варяжских предков Святослава будущие крестители могли почерпнуть немало полезного для себя.

И как в любой земле в мутное время иноземного засилья, наверняка было немало народу, готового идти за кем и куда угодно – лишь бы отсюда. То есть готовых дружинников для беглого князя».

С этим выводом трудно спорить. В целом все так и бывает. Но в этом случае все было, как раз совсем иначе. Владимиру не нужно было собирать под свои знамена тех, кому лишь бы отсюда. Женившись, он заручился поддержкой местного конунга, а значит, и его людей. Добровольцев могли набирать дополнительно. К тому же, у северных конунгов был свой гонор, и они за кого попало своих дочерей не выдавали. Тесть Владимира видел в нем перспективу и, вполне возможно, сам рассчитывал повторить карьеру Вещего Олега, чем Один не шутит. Что касается правления христиан, то с этим у поборников ярого язычества перебор. Везде, где они видят ущемление язычества, даже если такового нет и в помине, вина ложится на христиан. Но в эту сторону мы дискуссию развивать не будем. Нам сейчас важнее не современные религиозные споры, а политические разногласия древних времен.

Братья, скорее всего, ненавидели друг друга, но до открытой вражды у них еще не пока дошло.

Сначала Ярополк регулярно узнавал, как обстоят дела у его младшего брата, и с удовлетворением отмечал, что все тихо. Потом он совсем успокоился, счел подобную бдительность излишней и обременительной и стал проявлять интерес только изредка. Боярин Блуд, ближайший советник Ярополка, предрекал, что, после того как с Владимиром будет покончено, начнется эра благоденствия, золотой век. Ход его мыслей не был оригинален. Такая пассивность Ярополка была Владимиру только на руку.

Хоть это и было непросто, но, кажется, даже в Скандинавии он не спускал глаз с Ярополка и в нужный момент внезапно совершил угрожающий спокойствию брата маневр. Бешеное честолюбие толкнуло его восстать против старшего брата.

Из истории Киевской Руси того периода до нас дошли лишь обрывочные сведения, память сохранила немногое, и я воспользуюсь цитатой из труда С.М. Соловьева, чтобы рассказать о том, что произошло дальше: «Через три года Владимир возвратился с варягами в Новгород и прогнал оттуда Ярополковых посадников, приказав им сказать брату: “Владимир идет на тебя, приготовляйся к войне”».

Хотя признаюсь, мне ближе вариант, который дает Карамзин: «Наконец собрал многих варягов под свои знамена; прибыл [в 980 г.] с сей надежною дружиною в Новгород, сменил посадников Ярополковых и сказал им с гордостию: “Идите к брату моему: да знает он, что я против него вооружаюсь, и да готовится отразить меня! ”»

Вот он, вызов на открытый бой, достойный сына Святослава. Эти слова практически повторяет Пискаревский летописец: «Владимер грядет на тя, устрой вой свои битися».

Владимир не хитрит, не выгадывает время, он шлет вызов. Дерзкий, отважный, даже немного наглый, вызов человека, уверенного в своих силах и своих возможностях.

Татищев вкладывает в уста Владимира не только вызов, но и упрек: «Пойдите к брату моему и скажите ему, так как он убил неповинно брата Олега и меня обидел, сего ради я с войском иду на него».

Если у Ярополка и были какие-то планы на ближайшее будущее, то все их разрушил гонец, так невовремя примчавшийся с Севера и сообщивший киевскому князю неприятную весть – Владимир вернулся и захватил Новгород.

Когда к князю привели Ярополковых посадников, но он не стал лить их кровь, а просто сказал им: «Здесь будет мое княжество! Объявляю его своим! Идите к брату моему и рците ему»

После чего велел гнать их в три шеи из Новгорода.

Это то же самое, что и «иду на Вы!» Святослава. Младший брат предупреждает старшего: берегись, быть войне! Пусть меч нас рассудит!

Владимир знал брата с детства и знал, что решимости тому никогда не хватало. Вот он и пошел в открытую атаку.

Аскольдова летопись дает нам следующую информацию. И она вновь полностью совпадает с материалами официальных источников. Она лишь раздвигает картинку. Про посадников Ярополка она пишет, что они «испугались гнева Владимира и его дружины и быстро вышли из Новгорода со своими семьями и с охраной, и пришли в Киев, и говорят Ярополку, что, мол, идет на тебя Владимир с огромной ратью, а это чужеземные варяги беспощадные, и идут они на конях и в насадах, и нет им числа, потому что их огромное множество.

…И везут для тебя палача с мечом и гробом, чтобы мечом твою голову отсечь, и хотят эту голову с телом твоим в гроб уложить… а могила твоя будет около могилы Олега, потому что ты – убийца его… и не сможешь ты, Ярополк, выстоять против этой рати, и Владимир очень разгневан на тебя за убийство Олега… (Будинский изборник IX–XIV вв.).

Рюриково Городище, резиденция новгородского князя на почтовой открытке начала XX в.

Своими первыми же действиями Владимир показал, пусть он и привел с собой северян, только и ждущих, чтобы пустить в дело мечи, пусть он готовится идти на Киев, но лить безвинную кровь людей, которые являются лишь простыми исполнителями воли его брата, он не желает. Как не желает и таиться. Новгород, как и окрестные племена, его поддержали, теперь за спиной Владимира Святославича, сына Малуши, сила, вполне способная к решению серьезных задач. Карамзин подчеркивает. «Войско его (Владимира) состояло из дружины варяжской, славян новогородских, чуди и кривичей: сии три народа Северо-Западной России уже повиновались ему, как их государю».

Потеряв Новгород, Ярополк скорее удивился, чем расстроился. Ему в тот момент казалось, что он сможет легко пережить и не такую бурю, которую сегодня старается вызвать Владимир. Ярополк считал, что с презреньем растопчет младшего брата ногой.

В этой ситуации «наступательное движение Владимира против Ярополка было необходимо: Владимир не мог надеяться, чтоб старший брат спокойно снес изгнание своих наместников из Новгорода; Владимиру нужно было предупредить его, тем более, что у него теперь были наемные варяги, а Ярополк не собрался с силами; варягов надобно было употребить в дело, отпустить их ни с чем было невыгодно и опасно, оставить их у себя в Новгороде было еще невыгоднее и опаснее; отпустивши их, дожидаться, пока Ярополк, собравши все силы Юга, двинется против Новгорода, было безрассудно» (С.М. Соловьев).

Как вы поняли из цитаты, у Владимира не было иного выбора, кроме как нападать самому. Что он и делает. У него просто нет возможности для маневра. Но это на самом деле ничего не меняет. У Владимира появляется шанс, и он его использует максимально, зная, что другой вряд ли представится. Ошибется – и ему конец.

Так из обиды, что сперва встала меж братьями, выросла открытая вражда.

«Я не берусь рассуждать о том, что могло бы произойти, избери Владимир другой путь. Наверное, война не являлась неизбежностью. Ярополк, насколько мы можем предположить, был готов к примирению. Захват им Новгорода стал следствием бегства Владимира, а не стремления киевского князя к единодержавию во что бы то ни стало…

Наверное, он не любил Ярополка, как, впрочем, и Ярополк едва ли любил его. Может быть, он завидовал брату, обласканному еще с детства и теперь блиставшему в роли полноправного киевского князя на отцовском престоле» (А. Карпов).

Почему же Новгород так легко и без сопротивления вышел из-под власти Ярополка и принял у себя Владимира? Вряд ли только потому, что убоялся варяжских дружин, пришедших вместе с ним. Если бы новгородские славяне встали на сторону Ярополка Владимиру, даже в союзе с викингами было их не победить.

С.М. Соловьев отвечает на заданный мной вопрос следующим образом:

«…Новгородцы, чудь и кривичи, которого ратники были под знаменами Владимира, сражалось за этого князя по тем же побуждениям, по каким после новгородцы с таким усердием отстаивали Ярослава против Святополка; Владимир был их князь, у них выросший; с его низложением они должны будут опять подчиниться посадникам Ярополка; но возвращение последних не могло быть выгодно для новгородцев, ибо трудно предположить, чтобы Владимир выгнал их без ведома и согласия последних, которые поэтому не могли быть в приязненных отношениях к киевскому князю; заметим еще и то, что северное народонаселение – новгородцы, чудь и кривичи – издавна было гораздо теснее соединено между собою, чем южное; мы видим эти племена действующими заодно при изгнании варягов, в призвании князей, следовательно, имеем право думать, что они относительно яснее понимали свои выгоды и дружнее могли отстаивать своего князя, чем племена южные, недавно только оружием князей приведенные в некоторую связь и зависимость от одной общей власти».

Винить во всем киевский князь мог только себя одного. Покорив без боя и пролития крови Новгород, Ярополк, как мы уже знаем, посадил там своих посадников. Новгородцы ждали, что молодой Ярополк лично явится в Новгород и установит контакты с местной элитой, попытается перетянуть ее на свою сторону и сделать невозможным возвращение Владимира. Но этого не случилось. Вместо князя приехали посадники и начали заправлять в городе. Новгородцы сочли это пренебрежением. Скорее всего, так это и было. Ярополку же не был интересен именно Новгород, ему интересна была Русь в целом, и он теперь был на всей ее территории единственным князем. Что и было зафиксировано в письменных источниках: «А Ярополк посади посадникы в Новегороде; и бе владея един в Руси» (Новгородская I летопись младшего извода). В Никоновской летописи есть многозначительное дополнение: «якоже отець его и дедъ его».

Мечта исполнилась.

Чем же еще до возвращения брата занимался Ярополк? Информация противоречивая.

Что же происходило на Руси во время правления Ярополка? Что интересного? Значимого?

Надо сказать, что в это время произошло немного.

Никоновская летопись сообщает о том, что 978 году «победил Ярополк печенегов и возложил на них дань». «Повесть временных лет» в противовес ей ничего не знает о русско-печенежских войнах при Ярополке. Н.М. Карамзин тоже в это не верит и считает за байку. Он так прямо и пишет: «Никонов. лет. по своему обыкновению дополняет Нестора вымыслами и сказывает, что в 978 году Ярополк победил печенегов; что в 979 он взял в русскую службу князя их Ильдею и дал ему разные города». Сам же Николай Михайлович, выводит предположение, прямо противоположное тому, что можно найти в летописи.

Соглашусь с выводами Н.М Карамзина по поводу неверия в то, что к Ярополку прибыл печенежский хан Илдей и попросился на службу. Достоверность этого сообщения вызывает сомнения. Скорее всего, это придумка Никоновской летописи, чтобы хоть как-то разукрасить фигуру Ярополка, на первый взгляд бледную, незначительную и неинтересную. Если бы это было так, то для Руси это событие могло стать знаковым. И уж если бы, как сообщает Татищев, Ярополк на самом деле «дал ему города и волости и имел его в чести великой», то наверняка этот самый печенежский князь отметился бы в войне между братьями. И нет никакого сомнения в том, чью сторону он бы принял. Но это было лишь единственное упоминание о нем, больше на страницах летописи он не появлялся ни разу.

По мнению того же самого Карамзина, Ярополк вел неудачную войну с поляками, и даже уступил им часть русской территории. Николай Михайлович даже обозначает ее географически. Это Червен. «От Червена произошло имя Червенной России, которую иностранцы обратили в Красную. Сей в нашей истории достопамятный город есть ныне простое селение и называется Чернеев, близь Хелма, на юг. Положение его объясняется следующими местами Волынской летописи: “Кондратови ставшю, гдѣ нынѣ градъ Холмъ стоитъ, пославшю ему къ Червну воевати”».

Я с рассуждением ученого человека полностью согласен. Во-первых, Ярополк и дальше ни разу не проявил себя искусным воителем, а во-вторых, эти события могли послужить сигналом для Владимира.

«Ярополк вообще принадлежит к числу тех исторических деятелей, личности которых как бы затемнены личностями их преемников, более яркими и масштабными. Грандиозная фигура князя Владимира в последующем полностью затмила собой фигуру Ярополка, сделав ее на первый взгляд бледной, незначительной и неинтересной» (А. Карпов).

Теперь поговорим о религии.

Некоторые историки всерьез говорят о том, что при Ярополке Русь стояла перед возможностью принятия христианства. Чем же они это мотивируют?

Клятва русской дружины перед Перуном. С рис. В.П. Верещагина

Немецкий хронист XI века Ламперт Херсфельдский сообщает следующее, что весной 973 года, а точнее, на Пасху, 23 марта, к германскому императору Оттону I в город Кведлинбург прибыло русское посольство. Послы явились «с великими дарами». Вместе с императором они должны были принять участие в праздновании Святой Пасхи. Логичен вывод. Послы эти были христиане, и явно из Киева, иначе зачем бы им праздновать Пасху. Без разрешения своего повелителя они не могли приехать с дарами, а значит, у Ярополка был в этом деле свой интерес, и неслучайно послы попали к императору именно в день самого мощного христианского праздника. Судя по всему, посольство было отправлено в путь осенью или зимой 972/973 года – то есть всего через несколько месяцев после получения в Киеве известия о гибели Святослава. Это первый самостоятельный шаг правительства Ярополка, и шаг этот говорит о многом.

Поясню. Вместо того чтобы отправлять дружины на охоту за печенежским ханом Курей умертвившим его отца, юный Ярополк отправляет посольство к христианскому правителю на Пасху. Учитывая, что отец Ярополка – самый настоящий и правильный язычник, к тому же непримиримый к другим проявлениям веры, выглядит действительно все довольно странно.

Вот на этом основании эти самые некоторые историки всерьез считают, что посольство Ярополка обозначило выбор, сделанный Киевом, и что христианство не было пустым звуком для киевского князя.

«Посольство Ярополка обозначило выбор, сделанный Киевом. (Конечно, пока еще не самим Ярополком, но его окружением.) Это был тот самый выбор, который четырнадцатью годами раньше сделала бабка Ярополка княгиня Ольга, чьи послы побывали при дворе Оттона еще в 959 году» (А. Карпов).

Давайте проследим эту логическую цепь, а дальше каждый решит для себя, насколько Ярополк был готов принять христианство сам и привести в лоно Христа всю остальную страну.

Святослава, увлеченного войной с империей, слишком долго не было в Киеве; его влияние померкло, его воинственные антихристианские пристрастия успели забыться. Язычество же терпимо относилось к любой из новых религий, по этой самой причине в Киеве жило достаточно христиан. Правда, перед самой своей гибелью Святослав доказал, что его личная терпимость к вере в Христа закончилась. Именно поэтому он дал приказ перебить тех, кто верил в Христа, в своем собственном лагере, и его приверженцы выполнили этот приказ бесстрастно и добросовестно, не пощадив при этом даже родного брата Святослава Улеба. Дальше воевода Волк, отправленный Святославом в Киев за помощью, получил от своего князя приказ до основания разрушить христианские храмы в Киеве. Этим все было сказано. Если бы Святославу удалось вернуться в Киев христиане были бы обречены, и христианская церковь тоже. Но, как вы уже поняли, этого не произошло, и после смерти грозного и жестокого воителя стало больше нечего опасаться.

Мать Святослава, святая княгиня Ольга, несколько раз пыталась предпринять попытки христианизации страны, но все они, едва начавшись, терпели неудачу. За ней не было нужной силы для такого масштабного процесса, но люди, которые думали о преобразовании Руси и о вовлечении ее в лоно церкви, а также понимавшие и поддерживавшие княгиню в ее начинаниях, были. Теперь они могли стоять возле трона. И Ярополк прислушивался к ним.

При Ярополке христианство если и не поощрялось, то неплохо уживалось с традиционным язычеством.

Кстати, дополнительное христианское влияние князь Ярополк ощущал из своей собственной опочивальне. Тем, кто не помнит: жена Ярополка была самая что ни на есть христианка.

Эта греческая красавица прежде была монашенкой и попала в плен к русам во время балканской войны Святослава. По словам летописи, когда ее поставили перед Святославом, он обомлел и «красоты ради лица ее» отправил в жены своему сыну в Киев.

Интересный момент, который можно трактовать двояко, и тут уж каждый выбирает для себя. На тот момент дети Святослава сами, без дозволения и одобрения отца, выбрать себе жену не могли. Не говоря уж про то, что и малы они еще были для брака, до 14 лет не дотянули. Бывшая же монахиня явно была старше, и даже, возможно, много старше совсем еще юного Ярополка. Второй момент – это то, что Святослав – сам истинный язычник и человек, с большим недоверием и недружелюбием относившийся к христианству, решает женить старшего сына на бывшей монахине, которую сам же выдернул из кельи в мир.

Как это расценить? Как сарказм?

Если Ярополк близок матери Святослава Ольге и попал под ее влияние, то это можно расценивать и так. Тем более что никакого политического расчета в этом поступке не было и в помине. Женой Ярополка стала не дочь правителя, а просто гречанка, за красоту лица. О том, что она была прекрасна, спору нет, Святослав умел ценить женскую красоту, но для того чтобы стать женой старшего сына, этого не всегда достаточно. К тому же Святослав был далеко не глуп и не мог не понимать, какое влияние на юного Ярополка может оказывать красивая, да к тому же более взрослая девушка. Пример матери был перед глазами. Теперь бывшая монашка была женой главного князя на Руси. А женщина в княжеском тереме была не совсем уж бесправным существом, вспомните саму Ольгу. Так что ничего удивительного не было бы, если бы князь Ярополк прислушивался к ее словам. А могла ли, пусть и бывшая, монашенка не говорить о своем Боге? Это вряд ли. Скорее всего, гречанка и в неволе не забывала о Христе и пыталась приобщить к нему своего юного супруга.

И все же Святослав поступил именно так. Двум другим своим сыновьям, которые были чуть моложе Ярополка, он невест не подобрал и даже не пытался.

О расположенности Ярополка к христианам рассуждают и составители Иоакимовской летописи: «Ярополк… был муж кроткий и милостивый ко всем, любил христиан, и если сам не крестился народа ради, то никому же не препятствовал», – читаем мы в «Истории российской» В.Н. Татищева.

В пользу этого могу добавить еще один факт. О том, что в период недолгого правления Ярополка лица, приобщенные к христианской религии, имели большой вес при дворе молодого князя, говорит тот факт, что летопись, обозначая виновников гибели Святослава, прямо указывает на христиан. А, для того чтобы организовать такое мероприятие, как покушение на верховного правителя нужно иметь не только необходимый вес, но и знать, что сам правитель, юный он или пожилой, на твоей стороне, иначе можно просто лишиться головы. У обычных прихожан и даже их духовных пастырей на такое дело не хватило бы ни духу, ни ресурсов. Так что без, пусть даже молчаливого, одобрения Ярополка никому такое дело не провернуть. Значит, не просто любил юный князь христиан, а сильно доверял некоторым из них и находившимся близ трона. Может быть, и реформа Владимиром языческих обрядов была вызвано именно тем, что он хотел показать, что он идет именно по стопам своего отца в противовес брату. Кстати, после гибели Святослава на днепровских порогах закончились и начатые им гонения на христиан в Киеве, больше их церкви никто не пытался разрушить.

Ну и напоследок – еще один небольшой факт из общения Руси с христианскими посланниками в недолгую эпоху правления в Киеве Ярополка.

Автор Никоновской летописи замечает: «Пришли послы к Ярополку из Рима, от папы». О цели визита папских посланников можно только догадываться. Самым вероятным предположением может быть то, что они обсуждали возможность распространения влияния папского престола на Русь. Но едва ли послы явились из самого Рима. Большая вероятность, что они прибыли с ответным визитом от императора Оттона I. Тот старался сделать все от него зависящее, чтобы распространить свет христианской веры на языческие народы, жившие к востоку от его границ.

Никоновская летопись

Что еще можно сказать про Ярополка? Честно говоря, не так и много. Но В.Н. Татищев попытался дать все же Ярополку Святославичу свою характеристику.

«Ярополка житье и дела у Нестора не весьма хвально описаны, но скорее неверность и предательство его вельмож ему в слабость и нерассудность приписал; напротив же, Иоаким, гл. 4, его кротость, благонравие и любовь к христианам довольно похваляет; однако ж так как кротость и набожность в простых людях не похвальна, а больше строгость и правота в государях; свирепство только государям порочно и вредно, ибо осторожность, и бодрость, и правосудие отъемлют, а чрез то областям больший вред приключается, и власть их презирается, что примерами изъяснять, так как всякому вразумительно, не потребно» (В.Н. Татищев).

Ни один исследователь, изучивший историю Руси, не может с чистой совестью утверждать, что Владимир I по своим личным, человеческим качествам был хуже взбалмошного, алчного Ярополка I. Будучи гораздо одареннее, умнее и последовательнее своих братьев, Владимир сумел создать мощное государство, управляемого единым правителем. Решимость и удачливость пугали его соперников.

Честолюбие же Ярополка ввергло в пучину войны чуть ли не всю Русь.

Получается, что единственным событием Ярополкова княжения, достойным, внесенным в летопись, была усобица между сыновьями Святослава. Так считает и С.М. Соловьев.

Но вернемся к Владимиру и его варягам. Новгород был теперь за Владимира, пришла пора предпринимать следующие шаги, пока их не предпринял брат.

Оценивая сложившуюся обстановку и строя тактические планы на ближайшее будущее, Владимир и его наставник Добрыня пришли к выводу, что ключом к Киеву является Полоцк. К такому же выводу пришел в свое время и князь Рюрик, когда собирался идти походом на князя Аскольда.

Полоцк на данный момент был город вольный и не подчинялся Ярополку. Там правил князь Рогволд. Сейчас он был сторонним наблюдателем, и дела Киева его не особо задевали, но с того момента, когда борьба между братьями обострилась, он волей или неволей, но переходил из разряда наблюдателей в число лиц вовлеченных.

С.М. Соловьев приходит к подобному же умозаключению, приведу вам его: «…прежде начатия борьбы обоим братьям было важно приобрести себе союзника во владетеле полоцком; в это время в Полоцке сидел какой-то Рогволод, пришедший из-за моря; каковы были отношения этого Рогволода к правнукам Рюрика, из летописи определить довольно трудно».

Как могло так получиться, что в одном из центральных городов, издавна подчиненных Киеву, правил независимый князь?

«Злополучное упоминание о приходе князя Рогволда “из-за моря”, столь губительно повлиявшее на некрепкие умы иных ученых, может быть как обычным фольклорным штампом, так и говорить о его (Рогволда) временном пребывании за морем» (Л. Прозоров).

Приведу свои соображения по данному вопросу. Татищев написал, что Рогволод был из варяжских князей, пришедших с Рюриком. Это вполне может быть так: понятно, что с Рюриком пришел не сам Рогволод, а его предок. С ним, с Рюриком, или, что скорее всего, с Олегом, это не так важно, важно другое. В свое время Олег посадил во все города, что находились под его рукой, верных людей, многие из которых были варяги. Одним из них и был предок Рогволода, только тогда в Полоцк он пришел посадником князя Олега, привел с собой своих людей и там закрепился, ославянился, как и все соратники Олега. Но время шло, менялись поколения и взгляды. Когда умер Вещий Олег, многие подчиненные его воле народы взбунтовались, пытаясь обрести независимость. Скорее всего, викинги, предки Рогволда, которые сидели в Полоцке, так же отложились от Киева и создали в Полоцке свою династию. Олегу они готовы подчиняться, его преемнику – нет. Такое бывает, да и фигуры это были разного масштаба. К тому же Игорь, преемник Олега, был славянин, и их с ним ничто не связывало. Игорь же, гася пожар волнений везде, где мог, пожертвовал Полоцком. Без серьезной борьбы варяги ничего бы не отдали, а Игорь и так потратил слишком много сил, чтобы подчинить себе тех, кто восстал. При Святославе Полоцк был уже независим, но князь предпочел иные направления для расширения границ своего княжества. Полоцк ему не мешал и не был враждебен. Так что Рогволод, вероятнее всего, вел свое происхождение от одного из викингов, обладавших доверием Вещего Олега и получивших власть над городом из его рук.

План первоначального городища Полоцка (по Ю.А. Егорову)

Никоновская летопись свидетельствует: «Бе бо Рогволодъ пришел из замориа, имяше власть свою в Полотьске». В Книге степенной царского родословия приводится та же информация: «Бяше же сий Рогволодъ князь пришел из замория и господствова в Полотске». Об этом же говорят и Новгородская I летопись младшего извода, и другие летописные своды.

Так что версия, которую я предложил, вполне все себе объясняет. Вряд ли Рогволод приплыл из-за моря и силой захватил в правление Олега, или Святослава власть над городом. А призвать его сами полочане никак не могли: при правлении Олега они были в его подчинении. Даже если бы сильно захотели, Олег бы им не дал. Если бы у Святослава что-то попытались отобрать, он бы тоже вернул, чтобы не ронять репутацию, а вот Игорь мог с доверенным лицом своего тестя разойтись миром, пусть и потеряв при этом. После смерти Святослава у Ярополка Рогволд тоже ничего не мог оторвать. Если бы это было так, то все дальнейшие действия по созданию союза с Полоцком выглядели бы странно. Тогда полоцкий князь был бы враг, а никак не союзник, и точно встал бы на сторону Владимира. Думаю, временной отрезок, когда Полоцк получил самостоятельного князя, очерчен верно. За это время и полочане привыкли к тому, что они – отдельное княжество, самостоятельное и самодостаточное. А это немаловажно.

Сейчас мог наступить звездный час Полоцка. Война между братьями могла разразиться в любую минуту, и оба претендента готовы были искать с Рогволдом союза. От решения, чью сторону он выберет, может зависеть дальнейшая судьба Руси, а династия полоцких князей может стать правящей всею Русью, чем черт не шутит. Нужно только сделать правильный выбор. Но, для того чтобы его сделать полоцкому князю, необходимо было дождаться, когда к нему за поддержкой обратятся: сам он предлагать свою помощь не мог, гордость не позволяла, да и не привык он навязываться. Спор идет между братьями, может быть, действительно лучше побыть в стороне, хуже не будет.

Русские летописи сватовство Ярополка приписывают единственному желанию найти себе союзника против внезапно вернувшегося из вынужденного изгнания брата. Только есть большая вероятность, что это сватовство случилось бы в любом случае. Попробую пояснить свою мысль.

Было видно, что Ярополк пытается вновь собрать славянские земли воедино под свою руку. На первый взгляд, дела шли неплохо, Древлянскую землю он подобрал, а Новгород подчинил, Полоцк можно было присоединить без всякого кровопролития путем свадьбы. В данный момент «действующая», или фактическая жена Ярополка ждала ребенка, и если бы Владимир так неожиданно не возник со стороны Скандинавского полуострова, то со второй свадьбой можно было и подождать. Но Владимир спутал все карты Ярополку, а может быть, даже решил для себя, что, пока гречанка не родит, Ярополк не женится на другой, он же может составить с дочерью Рогволда, полоцкой княжной Рогнедой, прекрасную партию.

Скорее всего, Ярополк не догадывался о мыслях Владимира, но когда тебя вынуждают выйти на поле боя, когда тебе бросают открытый вызов, то лучше как можно быстрее приобрести надежного и сильного союзника. А Полоцк сейчас был как раз из таких. У Ярополка же случались в деле объединения Руси неудачи, и было их не так и мало, и все довольно значимые.

Червенские земли, отнятые Польшей у Киева, вернуть не получалось, да и Новгород, как только вернулся Владимир, он потерял. Ясно было, что собственных сил, чтобы вернуть все русские земли, Ярополку не хватало, Полоцк ему был нужен. Воевать с ним Ярополк и раньше не собирался, он избрал для подчинения данной территории иную тактику. Раз уж война была не его стихия, он решил просто породниться с Рогволдом. Таким образом он получал крепкого союзника и привязывал земли Полоцка к себе.

К тому же Полоцк, возможно, связывали союзнические отношения с Туровом на Припяти, центром самостоятельной тогда Туровской земли. По легенде, сохраненной Повестью временных лет, первый князь Турова – Туры – также пришел «из-за моря». Некоторые поздние летописи называют его даже братом Рогволода. Туровская же земля непосредственно граничила с Киевской.

Так что в вопросе, зачем Ярополку Рогнеда, все было ясно: таким образом у Киева с Полоцком возникала крепкая дружба. А в свете последних событий это было актуально, как никогда. Теперь нечего было и думать, что Ярополк останется единственным претендентом на киевский трон, – и нужно спешно заручиться поддержкой могущественных союзников, которые могли бы переломить ход сражения и принудить Владимира к позорной капитуляции. Повторюсь, киевский князь уже твердо знал, что прямого столкновения не избежать.

Полоцк – богатый город; если он выступит в поддержку Ярополка, то выступит с большим войском. Это был уже город с несколькими тысячами населения, город богатый и влиятельный.

Ради такого дела стоило поспешить, и Ярополк, не желая мешкать, первым сделал шаг навстречу. Тем более что количество жен его не ограничивало. Да, одна жена у Ярополка, черноокая расстриженная греческая монашка, есть, но с нее ничего, кроме ночного веселья, он получить не может. А с полоцкой княжны и князю Ярополку, и Киеву польза: если потребуется, то против общего врага две силы будут сливаться в одну. Это, конечно, не любовь, а политика, но ведь они люди молодые, и чувства могут прийти позже. Так что ради пользы Ярополк, и надумал летом повезти на ладьях свою юную хрупкую невесту в Киев, на княжеский двор. Что же будет в этом случае с гречанкой? Мы не будем гадать, тем более что к этому моменту она уже готовилась к тому, чтобы пусть и не в самом скором, но вполне обозримом будущем стать матерью наследника правящей династии.

Что же касается противостояния, то оно быстро набирало силу. Вся Русь должна была вскоре разделиться на два лагеря, и всегда лучше, чтобы лагерь твоих сторонников был полон, а противника пуст. Даже в Киеве по-разному отнеслись к возвращению с чужбины Владимира: одни радовались появлению новой кандидатуры, другие чувствовали беспокойство.

И хотя на текущий момент установилось относительное равновесие сил, смущение умов достигло своего апогея. Что сказать, оба кандидата на верховную власть в действиях и на словах пока выказали равную доблесть. По сведениям из достоверных источников, этот наглец, вернувшийся из изгнания, не сомневался в своей победе. Правда, в споре за дружбу с Полоцком между Новгородом и Киевом лидировал Киев. Союз этот, хоть и не был оформлен, тем не менее уже вступил в силу и переживал в ту пору свой медовый месяц. Полоцк в лице Рогволда свой выбор сделал.

Теперь пришла пора поговорить о персонаже, который сыграл немаловажную роль во всей этой истории, да и сыграет в дальнейшей. Я говорю о дочери полоцкого князя Рогнеде. Что сказано о ней в летописи?

На тот момент ничего о Рогнеде не известно, кроме возраста. Рогнеде – четырнадцать. В таком возрасте у каждой девицы, какого бы сословия она ни была, стучит сердце желанием любви, радости, счастья, жаждет оно еще незнаемой взрослой жизни. А жизнь эта для Рогнеды вот-вот и наступит, едут уже за ней люди от Ярополка и скоро прибудут в Полоцк. И миссия, с которой отправил их в Полоцк киевский князь, всем до последнего смерда хорошо известна.

Вот он, прекрасный случай усилиться Киеву и усилиться Полоцку. Ведь в любой княжеской свадьбе важно главное – условия для пользы Полоцка, на которых князь Рогволод согласится отдать Ярополку свою дочь, и что захочет получить Киев для своей выгоды.

Ответственная настала минута: решалось будущее на многие годы. Столько может выгадать Полоцк на княжеской дочери, что все войско полоцких земель того не добудет.

Но по всем вопросам стороны быстро договорились.

«Дочь этого Рогволода Рогнеда была сговорена за Ярополка». Рогволод был весьма рад, что нашелся такой искатель руки для его дочери.

Дело было за дочерью. Ее Рогволд любил сильно и даже баловал. Сделка была заключена при согласия самой девушки: дочь его не ляжет приневоленной в брачную постель! Так считал владыка Полоцка.

Но дочь была не прочь выйти замуж за киевского князя Ярополка. Рогнеда ответила на прямой вопрос прибывшим из Киева сватам от Ярополка: «Хочешь ли замуж за киевского князя?» категорическим согласием.

– Да, – прозвучало в ответ звонко и четко. Выбор был сделан.

Теперь, по мнению Рогволда, его дочь Рогнеда была устроена наилучшим образом. Но для окончательного совершения обряда еще нужно было время.

Владимир знал об этом и тоже торопился, долго не раздумывал. Интрига против интриги, заговор против заговора, «не брезговать ничем!» – таковы были его приказы и таков был новый этап борьбы.

Новгородский князь так же, как и в Скандинавии, захотел решить проблему с помощью женитьбы. Это был самый простой вариант. В любом другом случае Владимиру пришлось бы угрожать Рогволоду, успевшему отдать свою дочь за Ярополка, а это к добру не привело бы. Сейчас же Владимир «начал войско собирать и рассудил за полезное полоцкого князя Рохволда в союз пригласить, и для лучшего в том успеха просил дочь его себе в жены» (В.Н. Татищев)

Он предлагал равные с Ярополком условия, Полоцкому князю нужно было только сделать правильный выбор.

На этом этапе борьбы противники широко применяли военную и невоенную хитрость. В ход пошли все способы воздействия: от запугивания до грубой лести.

– Раз главное достоинство нашего храброго воина – это его дочь, то решим дело свадьбой!

Сказано – сделано.

Пытаясь выбить клин клином, он предложил Рогволду стать на его сторону. Скрепить договор должна была женитьба. Рогволд медлил и всячески уклонялся от прямого ответа, но, когда в ворота его города постучали сваты, ответ давать было уже необходимо.

«Владимир, чтоб склонить полоцкого державца на свою сторону, чтобы показать, что последний ничего не потеряет, если киевский князь будет низложен, послал и от себя свататься также за дочь Рогволодову» (С.М. Соловьев).

«При этом случае в некоторых списках летописи находим известие, что виновником всех предприятий был Добрыня, дядя Владимиров, что он посылал сватать Рогнеду за Владимира». Я такой информации не увидел, но вполне естественно, что Владимир такое решение принял не в одиночку, наверняка советовался со старшим товарищем, обсуждал и свои действия, и грядущие перспективы. И о чем тут спорить, слово Добрыни имело для Владимира вес.

Так в Полоцк явились сваты от Владимира и в присутствии гордых бояр полоцких, опоры княжества просили у Рогволда руки его дочери.

Вторая партия сватов, приехавшая от младшего брата Владимира, после того как дело со старшим Ярополком было уже сговорено, Рогволда озадачило. Такие истории уже бывали. Если невеста хороша или приданое за ней выгодно, то наличие нескольких претендентов на одну руку неудивительно. И даже то, что вопрос уже был решен, тоже не влияло на итоговое решение. Свадьба пока еще не сыграна, значит, все можно переменить. Ярослав Владимирович по прозванию Мудрый, оказавшись в подобной ситуации, сумел найти нужный подход к отцу невесты и привел убедительные доводы того, что выбор прежнего жениха не настолько хорош и выгоден, как брак с ним. Так что Владимир ничего совсем уж удивительного не сделал. Озадачить Рогволда могло другое: желание жениться возникло почти одновременно у двух родных братьев, к тому же явно готовившихся вступить в борьбу друг с другом за отцовский трон. Видимо, у них были совершенно разные взгляды на методы управления государством и перспективы его развития.

Вид окрестностей Полоцка на фотографии XIX в.

За почти тысячелетие пейзаж едва ли сильно изменился

Явно назревала война, и его заставляли принять в ней чью-то сторону. Или с Ярополком усмирять Владимира в Новгороде, или с Владимиром добывать Киев. В этой ситуации Рогволд выбирал уже не только зятя, но и союзника на будущее. Если он ошибся в выборе, отвергнутый кандидат будет не просто обижен, он станет его врагом и в случае неудачи обязательно воспользуется шансом, чтобы уничтожить. В такой ситуации, когда ты этого не хотел, но тебя уже насильно втянули в чужой семейный конфликт, остаться в стороне не удастся. Правда, в случае победы для тебя открываются поистине прекрасные перспективы. В гонке за дружбу с Полоцком между Новгородом и Киевом сейчас лидировал Киев. Братья активно начинают вредить друг другу так, как может вредить близким только родственник по крови.

«Летописец говорит, что Рогволод в таких затруднительных обстоятельствах отдал дело на решение дочери» (С.М. Соловьев).

Воин Рогволд был отважный, а вот такое сложное решение взвалил на плечи юной дочери зря. Надо было взрослому князю самому думать головой. Надо учитывать возраст девушки. А Рогнеде – четырнадцать. Говорят, юность – самая коварная из богинь.

Получилось, что он самоустранился, предоставив ей самой сделать для себя выбор, за кого идти. Скорее всего, его решение совпадало с решением дочери, а потому он и не стал вмешиваться. Рогволод был уверен, что не нужно применять к девочке насилие в таком деле, Владимир считал, что полоцкому князю следовало бы серьезно поговорить с дочерью и заставить ее понять, что Владимир, сын Святослава, настолько хороший жених для Рогнеды, что лучшего ей нечего и ждать. Ей явно не принесет пользы то, что суровый для всех отец все эти годы балует ее, что не может на нее надышаться, как на нежный цветок и любуется даже ее своеволием и высокомерием – чего у Рогнеды было с избытком – не только от воспитания и положения, но и от возраста.

Именно поэтому, когда приехали сваты из Новгорода, получилось совсем нехорошо. Рогнеда знала заранее, кто ее и зачем ждет, но к зеркалу, прежде чем выйти к полам Владимира, подошла…

Рогнеда даже сделала вид, что удивлена причиной визита послов от Владимира и самой постановкой вопроса, хотя прекрасно знала истинные цели визита и то, чего от него ждать. Даже выражение какой-то наивной растерянности, беззащитности застыло в ее глазах, полуприкрытых веками. Она и ответила не сразу, хотя выбор свой уже давно сделала. После длительной паузы Рогнеда, будто враз переменившись, ответила, что связывать свою жизнь с сыном рабыни она не собирается. Она не вняла предостережению разума и, забыв о всякой осторожности, презрительно бросила во всеуслышание:

– Я не пойду замуж за Владимира. За Ярополка – пойду! – сказала она.

Вот так в итоге прозвучало легендарное: «Не хощу розувати робичица, на Ярополка хощю» (Новгородская I летопись младшего извода). Она считала, что красавицы вправе на любой вопрос отвечать, как угодно.

Полоцкий князь с этим мнением согласился.

– Я уже давно все решил, – раздался глухой медленный голос Рогволда, – я не стану поддерживать Владимира, хотя… Лично против него я ничего не имею.

Может быть, Рогволд, сам того не подозревая, своей похвальбой надменной в разговорах с ней и ближними боярами дочь к этому ответу подстегнул.

Услышав такой ответ княжны, послы ничего не ответили, а только молча поднялись, развернулись и с застывшими лицами вышли прочь. Рогнеде это совсем не понравилось. Хоть она и не собиралась давать Владимиру никаких надежд, их видимое безразличие ее расстроило. Она даже немного разозлилась.

На самом деле послы дрожали от ярости, пока везли весть своему повелителю, и желание убить кого-нибудь из жителей Полоцка не проходило.

Трудно сказать, что предпринял бы полоцкий князь, появись сваты Владимира раньше, чем пришло предложение Ярополка. Но теперь путь к отступлению был отрезан, и князь, избрав единственно достойный для себя образ действий, передал послу, что не сможет принять его предложение. Во всяком случае холодность княжны с новым потенциальным женихом была слишком явной, чтобы остаться незамеченной и не вызвать многочисленных толков.

Полоцкий же князь рассуждал при выборе, на чью сторону встать, довольно просто.

Кто таков есть этот Владимир? Младший брат с большими амбициями, и все. Кто за ним стоит? Новгород. А идти с Владимиром на Ярополка – все равно, что идти на Киев. Но Новгороду до Киева далеко. Да и будет ли Новгород стоять за Владимира до конца, когда дело дойдет до мечей? В прошлый раз они за Владимира кровь проливать не стали. Отреклись – и все. Да, Владимир хочет выгнать старшего брата из Киева; верно, спит и видит себя на киевских горах, на отцовском месте, но только мало ли чего ему хочется; многого нам всем хочется, да не все можется.

И какая Полоцку корысть менять старшего брата на младшего? Особенн, если Ярополк надумал жениться на Рогнеде. Нет, решили князь Рогволод и его бояре, отказать надо слабейшему новгородскому князю.

Но не обязательно объяснять его решение только политическими соображениями – очень может быть, что он поступил так, как считал справедливым.

Археолог и историк А.Л. Никитин, видимо, после долгих раздумий, пришел к удивительному к выводу, переворачивающему всю историю взаимоотношений братьев с ног на голову. А плод долгих дум был таковым: что первоначально в летописи причиной распри между братьями были именно сватовство Владимира к Рогнеде и захват Полоцка. По его мнению, это много бы объясняло. Но это только по его личному мнению. Скорее всего, он додумался до этого решения все же не сам, а позаимствовал его из труда классика.

Если поискать, то и у Татищева можно найти следующие строки: «975. Женился Владимир I. В сем же году (по счислению) женился князь Владимир новгородский на Рогнеде, княжне полоцкой, о котором Нестор в 980-м по причине войны его с Ярополком написал.

Брак же Владимиров в 975 или 976, с которого, может, и злоба с Ярополком произошла, а не убийство Олегово, в котором Ярополк не был винен» (В.Н. Татищев)

А под 977 годом стоит запись, которая может внести смуту в любые, даже самые крепкие умы. «В сем же году по счислению родился Владимиру сын Ярослав». Если суммировать все записи, то получается совсем иная картина. Ярослав тут же становится старшим из детей Владимира, старше и Вышеслава, и Святополка, а Рогнеда – первой и старшей женой.

Зачем Василий Никитич зафиксировал странные предположения, в которые и сам не верил ни минуты? Кто знает.

Рогволод и Рогнеда на миниатюре Радзивилловской летописи, XV в.

Возможно, у А.Л. Никитина просто появилось желание выделиться. Ему казалось, он нашел недостающее звено, которое упустили другие. Он нашел причину бунта Ярослава против отца. Вывел истинную причину ненависти братьев друг к другу. Между ними встала не смерть брата, а женщина! Хотя его логики и уменья хватило только на то, чтобы запустить такое предположение, но ни обосновать его логически, ни подтвердить документально он уже не смог.

Для всех прочих авторов последовательность событий летописи не вызывает никаких сомнений, оно-то как раз не просто является фактически верным, но и логичным.

Хронологически все изложено точно.

Сначала Владимир отправился за море, потом вернулся с подкреплением в Новгород, а потом решил убедить стать его союзником в борьбе с братом Рогволда. На этом примере хочется продемонстрировать, что, может быть, нужно просто лучше вникать в события, которые происходили, а не искать то, чего не было и быть не могло.

Никитин, идя за своей идеей, не прочитал все у того же Татищева следующие записи.

«Владимир, по сказанию Иоакима, будучи в варягах, женился, но на чьей дочери и как ее звали, не показано, только от нее сына старшего Вышеслава сказал, а Нестор оного от Рогнеды полоцкой рожденного. Брак с Рогнедою в 976 году, как и рождение Ярослава, вызывает сомнение. По Иоакимову же сказанию яснее и лета Владимира согласуют, что ему прежде Рогнеды жену иметь было можно». Часть этой цитаты я уже предоставлял читателю, теперь нам нужен расширенный вариант.

К немалому удивлению Владимира, его посланцы вернулись из Полоцка с обескураживающим ответом. Владимир с Добрыней получили отказ, который был ими воспринят как оскорбление. Чем оно в действительности и было. То, что после отказа Рогнеды Владимир был взбешен и едва сдерживался, неудивительно.

В Полоцке все же надеялись, что оскорбление останется без ответа, что Владимир не рискнет спросить за грубость в свой адрес, но на всякий случай отец Рогнеды медлить не стал, а спешно послал к потенциальному зятю Ярополку гонцов, которые красочно обрисовали киевскому князю ситуацию в целом. А заодно дали понять, что Рогволд свои договоренности соблюдает твердо. Ситуация, хоть и была из неприятных, но скорых бед Полоцкому княжеству не сулила, ведь в первую очередь братья вели борьбу между собой. В Полоцке хотели верить в лучшее, а потому успокаивали себя. Аргументов для этого дела вполне хватало.

За Владимиром не было героических дел, чтобы растревожиться всерьез. Дерзость и упрямство – да, но ничего больше. Имя его прославлено не было, да и с чего, при его-то возрасте, он лишь переждал лихолетье в чужом недобром краю да женился на какой-то подвернувшейся варяжке, и все. Викинги, что, по слухам, стоят за ним, всего лишь наемная сила, да и сколько их? Может, про их количество только болтают, чтобы напугать противника? А сами новгородцы? Пойдут ли они за вернувшимся князем в бой? Неизвестно. Да и Ярополк настроен на женитьбу решительно и, в случае чего, будущего родственника в беде не бросит. К тому же, раз свадьба его дочери и Ярополка – лишь вопрос времени, для Владимира лучший путь к спасению – новое бегство к варягам. В данной ситуации это вполне разумно.

Так что бояться совершенно нечего. Рогволод был уверен, что Полоцк встанет неприступной преградой перед Владимиром, если тот осмелится напасть. Но опять же, такая перспектива могла возникнуть только в том случае, если ему удастся разбить Ярополка и киевские дружины. А это нереально.

Задумываясь о возможных перспективах, Рогволод приходил к выводу, скорее о неизбежности похода на Новгород в союзе с Киевом и осаде новгородского детинца, чем угрозе для Полоцка.

Казалось, еще немного, и союз Киева и Полоцка станет свершившимся фактом. Другой на месте Владимира давно плюнул бы на это дело и сдался, но Владимир опередил всех.

Владимир Святославич обладал многими добродетелями, но его характеру была в значительной мере присуща черта, которую иногда можно, а иногда нельзя причислить к добродетелям. Она называется твердостью, когда проявляется в хорошем деле, и упрямством – в худом.

Действовать нужно было спешно. Владимир, не тратя понапрасну времени, поднял все свои силы, кого только смог, «из варягов, новгородцев, чуди и кривичей и пошел на Полоцк. Здесь мы видим опять не набег дружины, не одних варягов, но поход, в котором участвовали, как в походе Олега, все северные племена» (С.М. Соловьев) и двинулся по дороге на Полоцк. Этот факт подтверждает и летопись. «Володимиръ же собра воя многы, варягы, словене, чюдь, кривици» (Новгородская I летопись младшего извода).

Есть ли в этом что-то уж совсем удивительное? Скорее всего, нет. Новгородцы сами изъявили готовность биться в дружине своего князя против Ярополка. Что же касается остальных племен, которые называет летопись, кривичей и чудиь (финно-угорское население Северо-Запада Руси – эстов, вепсов – веси, мери и води), то все эти племена и ранее были объединены вокруг Новгорода – не только при Владимире, но и задолго до него, при первых новгородских князьях. По сути своей, с возвращением Владимира Северная Новгородская Русь по существу восстанавливалась в границах дорюриковой поры.

Армия двинулась на Полоцк. Некоторые отряды должны были присоединиться к князю Новгорода по пути и уже дальше идти под его знаменем на врага. Вел войско вместе с князем его дядька Добрыня. Владимир мог доверить своему дяде любое дело, но сейчас вел войско сам, ибо велика была его гордость, и он хотел лично отплатить за оскорбление, нанесенное ему. К тому же в сложившейся ситуации северные полки против Киева и Ярополка должен был возглавить наследник, обладающий неоспоримым правом на трон.

– Если их поведу я, то они будут уверены, что вскоре станут хозяевами этого мира. Победив, мы можем создать новую империю в этом мире, как это сделали наши предки.

«О характере Добрыни мы имеем право заключать по некоторым указаниям летописи: видно, что это был старик умный, ловкий, решительный, но жесткий» (С.М. Соловьев) Прежде чем перейти к дальнейшим объяснениям я вынужден его поправить. Вряд ли на тот момент Добрыня был стариком, скорее всего, мужчина в самом расцвете сил. Летопись же говорит о нем кратко: «Добрыня, воевода храбр». Ясно, что этот человек умеет и размышлять, и действовать; он закален войной, беспощадной войной с врагами отчизны.

«Я ценю сильный характер, даже если он скверный», – сказал как-то раз Венедикт Ерофеев. Здесь было что ценить.

Добрыня был человеком действия.

– Мы уничтожим всех врагов – всех до единого! Нам чужда жалость! – Его глаза-буравчики впились в лицо Владимира. – Жалость присуща слабым. Жалость – признак упадка. Настало время атак. Самое главное – не упустить момент. Атаковать, занять выгодную позицию, не дать врагу упредить себя!

Раз Рогволд, князь Полоцка, открыто признал Ярополка своим союзником, то теперь должен был ждать нападения со стороны противника его будущего зятя.

Все славянские города, даже если были непритязательные на вид, были настолько хорошо построены и так надежно охранялись, что даже изобретательному человеку пришлось бы поломать голову над тем, как проникнуть туда. Уж на что воевода Свенельд был искусен в военном деле, а под Овручем, городом древлян, он простоял почти три года.

Владимир с Добрыней решили взять Полоцк изгоном, т. е. налетом, ни в коем случае не доводя дело до осады. Население городов с самых древних времен знало, что, окружив себя стенами, оно может отражать врага наиболее эффективно. С высоты стен легко было осыпать врагов градом стрел, в то время как враг мог принести мало вреда, посылая стрелы вверх.

Осада стала состязанием на выносливость и терпение. Осаждающие чаще всего избегали взятия городов штурмом. Вместо этого они довольствовались изоляцией города и не давали подвозить продовольственные припасы. Таким образом, голодом можно было заставить осажденных подчиниться. Так действовали и печенеги под Киевом после первых неудач штурма стен.

Осажденный город старался продержаться как можно дольше, надеясь на то, что осаждающая армия не устоит перед скукой, лишениями и болезнями. Обычно это была долгая история, и страдали обе стороны, поэтому в итоге достигался некоторый компромисс, по условиям которого город соглашался признать себя побежденным и платить дань, но оставался нетронутым. Это было всегда главным условием любого соглашения. Ведь когда удавалось взять город штурмом, население оказывалось зажато в собственных стенах и не могло убежать. В ярости сражений и упоении победой разграбление городов влекло за собой неописуемые жестокости. Ведь город был заполнен не только материальной добычей, но и беспомощными женщинами с детьми, над которыми можно было творить насилия, не особо опасаясь сопротивления и мести.

Получалось, что главной задачей любого города было вовремя закрыть ворота перед нападавшими, в этом случае шансы на удачный исход для него и его жителей значительно возрастали.

Так что для дела, которое затеял Владимир, было лучше сохранять передвижение войска в тайне. Добрыне это прекрасно удалось – рати Владимира в Полоцке не ждали…

Сердце постоянно толкало молодого князя на рискованные поступки и авантюры. Правда, они всегда были хорошо подготовлены.

Историк А. Карпов на полном серьезе считает, что «Владимир сумел даже из унижения извлечь для себя очевидную выгоду – как политическую, так и военную. И вновь большая часть заслуги в этом принадлежала его дяде. Добрыня счел себя оскорбленным в той же мере, что и племянник. Ведь унижалась честь его сестры, матери Владимира Малуши. Владимир “пожалился” дяде своему, читаем мы в летописи, и “исполнился ярости” Добрыня».

Полоцк доживал последние мирные дни перед тем, как на него обрушится катастрофа.

В Полоцке ждали новостей, но чего-то значительного все не происходило, больше от Владимира никто не явился, ни с угрозами, ни с предложениями. Видимо, новгородец понял: настаивать бессмысленно. А возможно, узнав о предстоящей женитьбе брата на потенциальной невесте, и вовсе напугался. Может быть, опять стал готовиться к отправке в Швецию на год-другой. Неисповедимы пути богов. Волнение сменилось апатией. Видимо, заключающий бросок новгородский князь отложил на такую далекую пору, что Полоцк уже сам был готов проявить агрессию по отношению к Новгороду, но не успел.

Армия Владимира внезапно для всех оказалась под стенами города, когда ее никто не ждал.

Однако князь Рогволод был не робкого десятка. Запугать его было сложно, он сам привык пугать. Рогволод принадлежал к древнему воинственному роду, дружинники его любили и уважали, и у него было два сына, оба уже достаточно взрослые, чтобы носить оружие. Глядя на отряды Владимира, довольно неожиданно появившиеся у Полоцка, он решил, что ему вполне хватит сил справиться с неприятелем самому, и решил принять бой вне стен, в поле. Доблесть Рогволода оказалась гибельной для него, молодой новгородский князь перехитрил полоцкого, он скрыл до нужного момента большую часть своих войск.

Боевые топоры викингов. Из археологических раскопок

Полоцкий князь для боя выбрал выгодную позицию и разместил там основную линию обороны. Это было единственное место, где он мог остановить большой отряд, особенно тяжеловооруженный или конный, к тому же давало полоцкому князю возможность при необходимости отойти к Полоцку.

По краям строя Рогволод поставил крепких пехотинцев из ополчения. Сам же князь вместе с проверенными людьми, в число которых входил и небольшой отряд конницы, встал посередине.

Возможно, Рогволод собирался нанести упреждающий удар по войскам Владимира. Но Владимир и тут опередил его и атаковал первым, рассчитывая массой своих отборных воинов проломить полоцкую стену щитов, которая, на первый взгляд, стояла несокрушимо.

Когда воины Полоцка увидели строящегося перед вратами своего города в боевые порядки врага, их победный крик громом прокатился по долине. Но из врагов выстраивалось казавшееся огромным воинство, а к ним будто из-за горизонта вытекали все новые отряды, а кроме них были и не видимые, оставленные Владимиром в засаде на крайний случай.

Сам Владимир остался в арьергарде вместе с отборными воинами.

Первыми в бой пошли викинги, их атака захлебнулась, и они откатилась назад, оставив несколько трупов перед обороняющимися, не дрогнувшими и почти не пострадавшими. Но варяги Владимира отступать не собирались. Снова взревели рога, и воины с севера во второй раз ринулись на полоцких ратников с безрассудной яростью. Теперь все люди полоцкого князя оказались связаны жестоким боем.

Сам Рогволод возглавлял отряд в центре, где натиск был мощнее всего. Полоцкие дружинники и ополченцы яростно сражались, защищая свои дома и детей, но викинги теснили их.

Старший из сыновей, решив воспользоваться кратким затишьем, возникшим в бою, тронул отца за плечо, и Рогволод резко обернулся, думая, что какой-то враг подобрался сзади. Но сын хотел обратить внимание отца на крупный хорошо вооруженный отряд, быстро приближающийся к полю боя. Судя по всему, это были новгородцы.

Почуяв неладное, Рогволод бросил взгляд на поле боя, его охватило беспокойство. Только теперь он увидел и другие отряды Владимира, которые были укрыты до времени от посторонних глаз и которые быстро двигались в сторону места схватки. Определить их численность было невозможно. Они с ходу вливались в битву, но стоящие на поле боя полоцкие воины упорно оборонялись, несмотря на довольно большое численное превосходство противника. Полоцкий князь понимал: рано или поздно оно даст о себе знать. Битва продолжалась с переменным успехом, пока наконец ее ход не переломили дружины Добрыни. Свежие силы, брошенные Владимиром в сражение, прорвали оборону. Хорошо вооруженные воины Добрыни пробились к самому входу в Полоцк, с криками «Новгород! Новгород!» разя своими мечами всех попадавшихся на пути; кто смог спастись от них, с криком бежал, спеша укрыться внутри городских стен.

Полоцкий князь вместе со своим отрядом был вынужден прикрывать отход. Они еще держали заслон, пока остальные быстро отступали. Рогволод чувствовал себя беспомощным. Стена щитов была разорвана, и защитники города спасались бегством. К месту, где стоял полоцкий князь, устремились свирепые викинги Владимира, вооруженные топорами. Вскоре все было кончено…

Все телохранители теперь Рогволда лежали мертвыми. Князь Рогволод и оба его сына, статные, гордые витязи, расстались с жизнью в битве.

Добрыня бросил победный взгляд, чтобы насладиться зрелищем поверженного в прах врага. Во всем облике железного воеводы, не обиженного ни умом, ни проницательностью, непреклонного и даже бесчеловечно жестокого, когда дело касалось защиты своих принципов, сейчас сквозило торжество победы.

Лаврентьевская летопись сообщает о походе Владимира кратко: «Идоша на Полоцк, и победили Рогволода. Рогволод же вбежал в город. И приступили к городу, и взяли город».

«Владимир, придя к Полоцку, обступил град и, учинив на поле с Рохволдом бой, оного победив, Полоцк взял, Рогволда с его двумя сынами убил, а дочь его Рогнеду взял себе в жены. И так стал обладать княжеством полоцким». Так излагает ситуацию В.Н. Татищев.

Раз уж я взялся цитировать не только привычные источники, но и альтернативные, не вызывающие у многих особого доверия, то приведу отрывок и оттуда. Как показатель.

«В тот же год 980-й пошел Владимир с дядей своим Добраном к Полоцку, и подошли они к городу, и говорит Добран Рогволоду, сыну Улеба, князю кривичей, чтобы пошел войной на Ярополка, потому что он враг словенам и кривичам, и хочет всю Русь под себя подмять, и Киев подчинить своей власти, и этим расширить владение. Но стал сомневаться Рогволод и говорит: Я не хочу выступать против брата своего (Рогволод, Ярополк и Владимир – правнуки Людмилы, дочери Вадима, старшего (после Аскольда) внука Гостомысла (по версии Изборника)), а поэтому не могу дать ни воинов, ни коней, ни лодок… и ничего не дал Добрану. И снова обращается к нему Добран: Раз не хочешь помочь нам, так дай дочь свою Рогнеду замуж за Владимира, ведь хочет жениться на ней мой племянник Владимир…

…И пошли к Рогнеде, и спрашивает отец ее: Не пойдешь ли за Владимира? – Но оскорбилась Рогнеда и отвечает отцу своему Рогволоду и Добрану же: Я не хочу разувать робичича, но хочу замуж за Ярополка…

…И, услышав это, Добран, дядя Владимира, очень разгневался и закричал в гневе и ярости: Раз не хотите с нами быть в мире, так познаете меч мой! – И, стремглав выйдя от них, приказал словенам окружить Полоцк и разграбить город, и защитников его убить, и все строения и дома сжечь, и не смог Рогволод сопротивляться дружине словенской…» (Будинский изборник)

Направление повествования одно, но смысловое различие присутствует. На первый взгляд оно даже не особо заметно, и даже в изложении Будинского изборника все выглядит вполне себе логично, за исключением подачи родословной. Но родословная – разговор отдельный, и мы его сейчас касаться не будем.

С Полоцком и его самостоятельностью было покончено, но вот в том, что город был разграблен, я глубоко сомневаюсь. Владимир победил. Теперь это его город, и подчинен он только ему. Рогволд и его сыновья погибли в сражении, Рогнеда теперь его невеста. Зачем грабить и разрушать свое? Чтобы новые подданные его возненавидели? Это нелогично. Владимир так никогда не делал.

Сейчас у него были более важные дела, чем потакать буйству дружины. Полоцк он победил, но главное противоборство было еще впереди.

Война между Ярополком и Владимиром началась.

Каковы шансы на победу у каждого из кандидатов в данном случае? Я мог бы на этот вопрос ответить и сам, но воспользуюсь цитатой из труда величайшего мыслителя Никколо Макиавелли. Пожалуй, я даже поясню, почему решил так сделать. В своей оценке я бы делал упор на конкретных людей, Макиавелли же дает общую формулу, не зависящую от того, о ком идет речь. Просто правитель и претендент. Общая тенденция в его видении такова: «Наследному государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого ему достаточно не преступать обычая предков и впоследствии без поспешности применяться к новым обстоятельствам. При таком образе действий даже посредственный правитель не утратит власти, если только не будет свергнут особо могущественной и грозной силой, но и в этом случае он отвоюет власть при первой же неудаче завоевателя». Согласитесь, с этим утверждением трудно спорить. А это значит, что даже после захвата Полоцка все преимущества в начавшемся противостоянии были еще на стороне Ярополка. Нужно было только правильно ими распорядиться. Владимира же на тот момент еще никак нельзя назвать могущественной и грозной силой, да и в этом случае шансы у наследного государя есть.

Итальянец подробно объясняет и причины, которые привели его к этим выводам: «У государя, унаследовавшего власть, меньше причин и меньше необходимости притеснять подданных, почему они и платят ему большей любовью, и если он не обнаруживает чрезмерных пороков, вызывающих ненависть, то закономерно пользуется благорасположением граждан. Давнее и преемственное правление заставляет забыть о бывших некогда переворотах и вызвавших их причинах, тогда как всякая перемена прокладывает путь другим переменам». Последняя строчка вообще неоспорима. Новая метла по-новому метет – так говорят на Руси, а перемены людей всегда больше настораживали, чем радовали. Макиавелли рассуждает не на пустом месте, он специально занимался вопросами власти, и у него самого довольно богатый жизненный опыт. Если его суждения применить к нашей ситуации, получается для Ярополка картина, как для правителя, довольно неприглядная. Люди Киева его не поддержат. Вывод: как правитель, он даже не посредственный. Он хуже.

«В делах государства: если своевременно обнаружить зарождающийся недуг, что дано лишь мудрым правителям, то избавиться от него нетрудно, но если он запущен так, что всякому виден, то никакое снадобье уже не поможет». Так не без оснований считает Макиавелли. И с этим утверждением не имеет смысла спорить. Судя по тому, что произошло дальше, в государстве Ярополка недуг был запущен. И не нужно делать в этом случае скидку на относительную молодость правителя. В делах государства это не работает.

Оставим на время дела военные. Поговорим о том, что случилось в Полоцке после того, как Владимир занял город. А судя по мнению историков, произошло там то, что легло несмываемым пятном на репутацию князя, впоследствии названного Святым. Вот об этом я и хочу поговорить отдельно. Репутация – вещь серьезная, не все пятна можно отстирать, да и в стороне не оставишь. Сама тема неприятная.

С чего мы начнем? Как всегда, с того, что пришло к нам из времен далеких.

Надо сказать, что дошло действительно немного, но для нас, того, что есть, будет вполне достаточно. Начну с Татищева. Эту цитату я уже приводил, но повторение, как известно, мать учения.

«Владимир, придя к Полоцку, обступил град и, учинив на поле с Рохволдом бой, оного победив, Полоцк взял, Рогволда с его двумя сынами убил, а дочь его Рогнеду взял себе в жены. И так стал обладать княжеством Полоцким».

Что еще?

Новгородская I летопись младшего извода дает следующую информацию: «Иде Володимирь на Полтескъ, и уби Рогъволода и два сына, а дщерь его Рогнедь поня себе жене; и поиде на Ярополка».

То есть почти все то же самое. Разница в нюансах. Простая и холодная констатация фактов. Полоцк взял, Рогволда и его сыновей убил, а дочь Рогнеду взял себе в жены. То есть сделал все, что с самого начала и планировал.

А вот альтернативная версия на этом не останавливается и добавляет много деталей к тому, что мы только что прочитали. Перед нашими глазами встает совершенно иная картина.

«…Вошли полки Владимира в Полоцк и разграбили город, а Рогволода убили, и сыновей его Гуда и Туальда изрубили мечами, и их бедную мать чуть не убили, а Рогнеду связали, и привез ее Добран к племяннику своему Владимиру и приказал ее изнасиловать перед ее матерью, чтобы она узнала этот позор…

…И так познал Владимир Рогнеду против ее воли, и Рогнеда закричала ему: Я не ищу в тебе мужа, но ненавижу тебя; ты убил моего отца и братьев моих, ты испоганил и унизил меня, ведь ты робичич и голодный волк…» (Будинский изборник).

В том же самом ключе описывает произошедшее Пискаревский летописец. «И прииде Владимер на Полтеск и взяша город, и князя поимаша, и жену его, и дочерь Рогнеду. И Добрыня поноси ему и дщери его, нарекши ей Владимера робичичем, и повеле Владимеру быти с нею предо отцем ея и материю. Потом отца ея уби и сына его два, а самое поят жену себе, и рекоша имя ей Гореслава» (Пискаревский летописец).

Женские украшения полоцких кривичей

Переведу текст Пискаревского летописца для тех, кто не понял, о чем тут речь. А речь ни много ни мало идет о том, что, после того как Владимир завладел городом, он приказал представить пред свои очи плененных его воинами мать Рогнеды, ее отца Рогволда, двух его сыновей и, конечно же, саму Рогнеду. Когда всех их собрали в одном месте, зловредный Добрыня повелел своему юному князю на глазах всей семьи, а заодно и дружинников, которые караулили пленников, взять Рогнеду силой, чтобы таким образом проучить негодяйку за все ее оскорбления.

И?

И Владимир, послушав дядю, прилежно исполнил то, что ему велено старшим. После того, как месть свершилась, он велел отца Рогнеды и ее братьев тут же и убить. Холодное, не знающее жалости железо пресекло их жизни прямо на глазах потерявшей невинность сестры и дочери. Мать Рогнеды – единственная из ее родственников, кого жестокий князь велел пощадить.

Дополню вышеизложенное цитатой из другой известной работы, автор которой идет в одном русле с Пискаревским летописцем: «Участь правящей в Полоцке династии была ужасной. Рогволода, его жену и сыновей убили. Но прежде чем это сделать, Добрыня в отместку за нанесенное ему оскорбление решил унизить и обесчестить их. «И поносил Добрыня Рогволода и дочь его, и нарек ее робичицей, и повелел Владимиру быть с нею пред отцом и матерью». И, следуя совету всегдашнего своего наставника, Владимир силою овладел Рогнедой на глазах ее родителей. “И нарек он имя ей – Горислава”» (А. Карпов).

Неслучайно это злодеяние Владимира сохранилось в народном предании. Оно раскрывает перед нами характер Владимира той поры – жестокого и мстительного человека, не прощавшего обиды или оскорбления: ведь не безвольным же исполнителем чужой воли был он в самом деле! И ни жалость, ни сострадание не пробудились тогда в нем.

Прочитав такие строки, любая богобоязненная и благочестивая душа, да что там говорить, даже сухая и неподатливая, замрет над прочитанной строкой, пораженная горем и ужасом, и, возможно, не сможет удержать слез. Однако эта жуткая история, как вы видели, не подтверждена другими источниками, так что нельзя поручиться за ее достоверность. Здравый взгляд на вещи показывает безосновательность обвинений Владимира. Все, что вы до этого прочитали, просто басни, наветы досужих клеветников, записанные после смерти князя. И я возьмусь это вам доказать. Конечно, не все поступки людей объясняются логическими соображениями, но в данном конкретном случае именно она – логика – и может все объяснить.

Понятно, что история эта наделала много шума среди любителей истории, но установить какие-либо дополнительные подробности, кроме тех, что сообщил Пискаревский летописец, так и не удалось. Мало того, никто не попытался проверить эту информацию на подлинность. Логика обвинений постепенно отходила на второй план, и в анналы истории вошли эти зловещие преступления как данность жестокого времени. А сам Владимир представал перед нами жестоким и мстительным человеком.

Но поговорим предметно. Пока мы прочли показания только одного, и далеко не беспристрастного, источника, но это только слова. А к словам летописца следует относиться с известной осторожностью – он частенько давал волю фантазии, хотя в том, и не было особой необходимости, к тому же его свидетельства не совсем согласуются с сообщениями других источников. А это уже важно. Пискаревский летописец проявляет удивительную осведомленность в том, что случилось в Рогволдом и Рогнедой после поражения. Он убедительно утвердителен и даже не дает ни малейшего повода усомниться в том, что он рассказывает. Однако, столкнувшись с подобной же информацией Н.М. Карамзин все же сомневается. И правильно делает.

«В продолжении Нестора (в печатн. стр. 185) сказано: “Добрыня поноси дщери его и повелел Владимиру быть с нею пред отцем ее и матерью, и потом отца уби”. Справедливо ли сие гнусное обстоятельство? Нестор молчит о том». (Н.М. Карамзин)

Нестор молчит. Я же свое мнение выскажу. Не сочтите это за излишнюю категоричность, но этим слухам, которые, как сказал один величайший поэт, беззубые старухи разносят по умам, я не верю ни капельки, и вот почему.

Некоторые летописцы просто любят привнести элементы греческой трагедии в описание истории собственного государства. Достаточно самых ничтожных познаний в психологии, самого скромного житейского опыта, чтобы не сомневаться, что те жуткие вещи, которые приписывают в данном случае Владимиру-язычнику – всего лишь богатая фантазия позднейшего летописца.

Сейчас мы рассмотрим этот вопрос самым тщательнейшим образом. Разберемся в мотивах предполагаемого злодеяния.

Во-первых, ни один славянский князь из тех, что правил на Руси, не был замечен в насилии над женщиной, представительницей княжеского рода, от Гостомысла и до монгольского нашествия. Пленить, удержать как заложника и даже взять в жены, пусть и против воли, могли, но насилия не совершали. Получается, что только Владимир исключение из правила? Вряд ли.

Вот в просвещенной Европе такие истории действительно случались, да что далеко ходить за примером. Жил такой мерзавец, польский король Болеслав Толстый, которого еще некоторые называют Храбрым. Пусть прозвище, данное поляками своему королю, не вводит вас в заблуждение, этот король был действительным вместилищем всех пороков, присущих верховной власти. Так вот, когда он захватил город Киев, в котором осталась сестра Ярослава, прозванного Мудрым, девица, в женитьбе на которой Болеславу было ранее отказано, польский король решил ей за это отомстить. А с девицами и женами он не церемонился, какого бы положения они ни были, та еще была скотина этот польский король. Так вот, он взял сестру Ярослава Елизавету силой, прямо в побежденном городе, мало того, когда он был вынужден в спешке покинуть Киев под напором приближающихся войск Ярослава и разногласий со своим зятем Святополком, поднявшим местный люд на партизанскую войну, он утащил ее в Польшу с собой и держал долгое время там. Ни о какой женитьбе на ней речи не шло, по меркам того времени она была опозорена. Но, повторюсь, это Европа и монархи, считающие себя олицетворением порядков в этой самой Европе. Пускай даже поляки и славяне, и христиане. На Руси дела обстояли иначе.

Скорее всего, это эпизод должен был в очередной раз показать, как резко и в лучшую сторону князь изменился, приняв христианство. На контрасте. Мол, пока был язычник, был изверг и никаких приличий не соблюдал, принял христианство и стал благочестивый и благостный.

Это довольно весомый довод, но не главный.

Перейдем к следующему. Рогнеда была девушка горячая и своенравная, она даже один раз пыталась сама убить Владимира. Эта история даже тиражируется всеми известными летописями. Но обратите внимание, когда это произошло. Тогда, когда Владимир принял христианство и женился на византийской принцессе. Видимо, в тот день ее душа получила глубокую незаживающую рану.

Почему это случилось именно в этот момент, а не раньше? Потому как, в свете новых религиозных веяний, только сестра византийских правителей Анна являлась теперь единственной законной женой князя. Рогнеда с этого дня была Владимиру никем… неправильно, матерью его детей, но права на власть и близость к князю потеряла. Ее действия выглядят как ревность. Нет женщины, которая молча примирилась бы с такой участью.

Если бы она хотела отомстить за поругание своей чести (если такое действительно было), за смерть отца, матери и братьев, она бы сделала это ввиду вражды, которую питала в сердце, намного раньше и нашла бы для этого подходящий случай и удобное время. Мало того, за все эти годы совместной жизни она могла совершить свою месть так, что даже тень сомнения в этом деле не пала бы на нее. Она же совершила покушение практически открыто и безрассудно, явно под влиянием эмоций, уже даже не контролируемых. Это был порыв. И об этом мы еще поговорим в свое время.

А пока подытожим.

Прилюдное надругательство, оскорбление, да еще хладнокровно совершенное убийство на глазах княгини ее родителей, не могли не взывать к отмщению. Такое не забывается. Но она, при всей своей гордости и эмоциональности, не мстила. Почему? Потому, что все было не так, как нас хотят в этом уверить. Потому, что ни поругательства, ни убийства родственников на ее глазах не было.

Ее отец и братья погибли на поле боя, как мужчины – с мечом в руке, это смерть, достойная мужчины, и в этом случае для Рогнеды подход к вопросу меняется. Рогволд, как и его сыновья, погибли в схватке, отстаивая свой город с оружием в руках, после чего были достойно и с почетом похоронены тем, кто их город захватил. И жители покоренного города могли своими глазами убедиться, что их достойный князь получил достойные похороны со стороны того, кто его победил. Особы, рожденные на троне, умирают на поле брани. И ничего дивного в этом нет. Владимир, как и положено, оказал последнюю честь своему противнику.

Если у кого-то из наиболее любознательных читателей возник вопрос, почему я уверен, что Рогволда и его сыновей похоронили со всеми причитающимися их положению почестями, отвечу.

Одержав такую нужную ему победу, Владимир не дал своему воинству разграбить город. (Если кто-то спросит, почему я уверен, что город не разграбили, скажу: ни одного упоминания об этом факте ни в одном летописном источнике нет. И это естественно. Теперь этот город был во власти Владимира, а кто даст грабить и разорять свое?) Молодому князю совсем не нужно было, чтобы в самый разгар его противостояния с Ярополком у него в тылу вспыхнуло восстание.

После того, как Олег воссел на трон Киева, он со всеми почестями похоронил бывшего киевского князя. Киевляне остались (если в этом случае можно так выразиться) вполне довольны совершенной церемонией и мятежей не поднимали. Древляне после гибели Олега признали над собой вновь власть Ярополка, который похоронил достойно своего брата, и тоже не поднимали оружия против новой власти. Полоцк точно такой же город, как и другие. А любой город не мог жить без верховной власти князя, у Полоцка просто поменялся хозяин, теперь им был Владимир Святославич. И уж если идти дальше, то у Владимира были все законные права, чтобы управлять и Полоцком. Как прямой наследник Вещего Олега и своего отца Святослава, он имел все права на это.

Для разнообразия добавлю немного патетики. А. Карпов пишет. «То, что погиб Рогволод, конечно, не было чем-то из ряда вон выходящим. “Дивно ли, если муж пал на войне? Так умирали лучшие из предков наших”, – воскликнет сто лет спустя тезка и потомок Владимира Святого Владимир Мономах. Правда, Рогволода убили не на поле брани, а безоружным, захваченным в плен, – что ж, и это было в обычае того времени».

Про убийство безоружного и захваченного в плен я уже писал. Не было такого! А вот к словам Владимира Мономаха, на которые хочет опереться историк, стоит прислушаться.

Продолжим дальше, ведь мы не добрались даже до середины

У С.М. Соловьева появились свои мысли в защиту Владимира, только он пытается не опровергнуть содеянное молодым князем, а оправдать, переложив его вину на другого человека: «…если замечается жестокость и насильственность в поступках молодого Владимира, то мы никак не можем приписывать это одному его характеру, не обращая внимания на влияние Добрыни. Что же касается до поступка Добрыни с Рогволодом и его дочерью, то он очень понятен: Рогнеда, отказывая Владимиру, как сыну рабы, оскорбила этим сколько его, столько же и Добрыню, которого сестра была именно эта раба, через нее он был дядя князю; словами Рогнеды была преимущественно опозорена связь, родство Владимира с Добрынею, и вот последний мстит за этот позор жестоким позором». Выглядит такое оправдание довольно жалко.

А потому, еще одна мысль, пришедшая в голову после этой короткой цитаты.

Подумайте сами, после того, как Владимир со своим дядькой Добрыней взяли Полоцк и убили всех представителей княжеской династии по мужской линии, то какой смысл был в женитьбе? Даже не женись Владимир на Рогнеде, кому бы после произошедшего подчинился Полоцк? Или город пошел бы против Владимира за Рогнедой и ее матерью? Напомню, Ольга Олеговна была исключением из правил. Женщины имели вес, но сами не правили в княжествах и городах.

Владимир хотел таким образом отомстить Рогнеде? Зачем? Если верить Пискаревскому летописцу, он отомстил так, что страшнее и не придумаешь? Совесть потом взыграла у молодого новгородского князя? Так если он такой зверь, как некоторые хотели бы представить, то откуда у него совесть.

Воспользуюсь еще одной цитатой: «Здравый смысл не позволял оставлять в живых сыновей убитого князя, способных впоследствии отомстить убийце. Дочь же (или жена) убитого по обычаю должна была достаться победителю как неотъемлемая часть добычи – так что и в принудительной женитьбе Владимира на Рогнеде проявилось лишь право сильного, не более того. Но сама причина войны, пожалуй, выходила за рамки обычного порядка вещей, да и степень жестокости Владимира и Добрыни вряд ли соответствовала тяжести нанесенной им обиды. Обесчестить дочь на глазах родителей и затем хладнокровно умертвить их – это изощренное злодейство, и значило оно для того времени примерно то же, что и для нынешнего» (А. Карпов).

Полностью согласен с последней фразой историка!

Заметьте, хоть автор хочет укорить Владимира во всех грехах и пишет прямо противоположное тому, что объясняю я, но получается удивительная штука. На основе написанного Карповым возникает здравый вопрос. Все тот же, который я задавал выше. Зачем Владимиру нужна была женитьба на Рогнеде? Только по праву сильного? Зачем? Он уже добился своего! По Карпову получается, Владимир перебил всю семью Рогволда, овладел насильно дочерью и затем повел ее под венец, как неотъемлемую часть добычи. Так он, мог сделать то же самое, что сделал позже Болеслав Толстый. Увел бы ее с собой, как пленницу, как наложницу, как неотъемлемую часть добычи победителя и запер бы в своем тереме. Зачем весь официоз? Что ему мешало?!

Выгоды от брака с Рогнедой после покорения города было уже немного. Владимир мог оставить своего посадника, чтобы тот не дал городу восстать в ненужный момент. А Рогнеду проще было истребить вместе с матерью. Победа все бы ему списала. Но Владимир не только похоронил по-человечески ее отца и братьев, но и официально женился на девушке, которую сделал сиротой. Владимир уверил городское населения в том, что понимает непричастность жителей к происшедшему между ним и князем Полоцка, а посему он решил проявить великодушие и не учинять расправу над вероломным городом. Он лишь выразил возмущение безответственным поступком князя и его дочери, но при этом подтверждал, что верность принятым теперь обязательствам будет им по достоинству оценена и вознаграждена.

Когда А. Карпов пишет: «Степень жестокости Владимира и Добрыни вряд ли соответствовала тяжести нанесенной им обиды», то неплохо было бы задуматься, а действительно ли все было так жестоко, что совершенно не соответствовало ни тяжести нанесенной обиды, ни последствиям того, что произошло позже. Нет, Гориславна, и все тут.

А вот долгую совместную жизнь и количество совместно нажитых детей, наследников престола, одному из которых и достанется в наследство Полоцк, учитывать никто не собирается. Про это мы поговорим отдельно, а пока давайте продолжим про сам брак.

Итак, еще раз: зачем Владимиру было нужно жениться на Рогнеде после взятия Полоцка?

Политическая необходимость отпала. Ради мести, или снова дядя настоял? И это после произведенного над невестой прилюдного насилия? Да побойтесь Бога!

Владимир никогда бы не взял в жены опозоренную девушку. Так никто и никогда из правителей не делал. Да и зачем? Чтобы дружина за глаза глумилась над ее слезами? Такой стыд не прикрыть никаким самым пышным платьем, его ни скрыть, как ни нарядись. Слишком много тому делу свидетелей. Даже летопись выносит это дело на всеобщее обозрение. А зачем? Языки у людей злые. А ведь это будущая княгиня Киевская, их повелительница. Как они ее будут уважать, как подчиняться? Это и сейчас важно! Вся жизнь Владимира показывает, как ему важен был престиж, реноме, и вдруг такое. Удивительно.

Так что подобные цитаты: «Сделав ее своей женой, Владимир круто повернул ее судьбу и теперь испытывал чувство вины за то неопределенное будущее, которое ждало обесчещенную девушку», – больше для любителей мелодрам. Владимир действительно круто изменил судьбу полоцкой княжны и при этом без всякого чувства вины, это показывает и вся его дальнейшая жизнь, и его поступки по отношению к женщине с которой он создал семью и с которой зачал столько наследников власти.

Но логика в таких делах бессильна. Типа: «…глаза Владимира, устремленные на Рогнеду жадно вспыхнули», «он должен во что бы то ни стало обладать этой женщиной – у нее губы цвета граната и лебединая шея…», ну и так далее.

Летописцу же нужен лишь контраст, каким зверем Владимир был до принятия христианства, и какое благолепие на него снизошло после его принятия. Даже покушавшуюся на его жизнь на самом брачном ложе Рогнеду он прощает.

Видимо, многих мучал вопрос, который я задал, и они действительно пытались найти на него ответ. В поисках истины доходило до действительно уникальных перлов. Приведу один из примеров, до чего может дойти мысль.

«Владимир счел себя обязанным жениться на Рогнеде, чтобы не оставлять ее без защиты».

Продолжая эту короткую цитатку, скажу. Уж если Владимир погубил всю семью Рогнеды и прилюдно взял ее силой, то после всего этого считать себя обязанным защищать ее? Да и от кого? От себя самого? Других опасных врагов, судя по всему, у Рогнеды на данный момент не имелось! Зато вот на таком богатом материале и создаются штампы за столетия, становящиеся въевшимися в мозги.

И еще, ни в одной летописи вы не найдете точной даты женитьбы Владимира на Рогнеде. Она чаще всего идет в одном сообщении со взятия Полоцка, что вполне логично. Полоцк взял, на Рогнеде женился. Но какой временной промежуток был между этими событиями? Вот это вопрос. Или Владимир прямо на могиле Рогволда потянул его дочь под венец? Свадьба могла состояться немного или намного позже. Даже после того, как был разбит Ярополк. Вот что было сейчас самым важным.

Что в ответ скажут оппоненты?

«О том, насколько впечаталась в память потомков полоцкая кровавая свадьба, свидетельствует тот факт, что даже в церковно-историческое сочинение – так называемую особую редакцию Жития святого Владимира, в повествование о крещении князя и о взятии им греческого города Корсуни (центральный эпизод всего Жития Крестителя Руси) – вошел вымышленный рассказ о том, как Владимир сначала заслал сватов к корсунскому князю, а затем, разгневанный отказом, обесчестил корсунскую княжну на глазах князя и княгини» (А. Карпов). Ключевой слово здесь – ВЫМЫШЛЕННЫЙ. Один вымышленный рассказ перекочевал в другое повествование, но там он слишком уж бросался в глаза своей неестественностью. Оттуда по этой причине и убрали. А то, что касается Рогнеды, в некоторых списках оставили, вот и вся история. Притом в то, что Владимир обесчестил корсуньскую княжну, не верит никто, в то же самое, что касается Рогнеды, верят большинство и безоговорочно. Но ведь была попытка составителя документа обесчестить и корсунскую княжну, но она ему не удалась.

Теперь поговорим о характере Рогнеды. Если бы гордая сверх всякой меры, опозоренная девушка, да еще с таким характером, чтобы полком командовать, решила лишить себя жизни, по случаю испытанного позора, то никто ее остановить бы не смог. Но она этого не сделала. Приняла брак и мужа как должное. Кто-то подумает, что она просто решила отомстить, а потому прерывать свою жизнь в этом случае было бы лишним. Полностью согласен. Но Рогнеда не мстила Владимиру до тех самых пор, пока он не надумал ее оставить ради другой. Единственной. Она даже христианство приняла впоследствии и ушла в монастырь. К чему, собственно, ее никто не принуждал.

И раз уж я упомянул в очередной раз А. Карпова, то позвольте мне вновь привести небольшую выдержку из его книги. «Ее (Рогнеды. – В.В.Ф.) судьба даже и после замужества была удивительной, можно сказать, исключительной для Древней Руси. Видимо, Владимир с годами не охладел к ней, но продолжал страстно любить. Он и поселил ее отдельно, не в Киеве, а в пригородном сельце Предславино, на речке Лыбедь. (Название этого сельца, наверное, связано с именем дочери Рогнеды.)

Стало быть – еще в начале княжения Владимира, приблизительно в 982–983 годах. Но если так, то Рогнеда вовсе не была оставлена Владимиром и продолжала пользоваться его благосклонностью и исполнять свой супружеский долг». (А. Карпов)

То есть, как только историк отвлекается от заранее проложенного другими маршрута, выбирается из колеи и начинает размышлять сам, так тут же в его тексте появляются перлы, противоположные его же мнению. Просто излагая их как факт, как загадку неведомую, он не идет вслед за своими замечаниями и не разматывает накапливающийся клубок противоречий. А жаль.

Процитирую его вывод. «Но сколь живо и ярко предстает перед нами в этом предании образ гордой и своенравной Рогнеды – поруганной, растоптанной, но все же несломленной, пылающей жаждой отмщения, смешанной с ревностью и обидой. Удивительно – она ненавидит своего супруга, но в то же время, ненавидя, ревнует его и требует любви к ней одной! О, женщины – вечная загадка для историка».

Поруганная, растоптанная, ревнивая, требующая любви. Одно слово – загадка.

От разговора про любовь мы перейдем к разговору о семье. Любовь для нас, в данном случае понятие эфемерное и недоказуемое, с семьей же все намного проще.

В.Н. Татищев приводит список законных жен князя Владимира. Варяжскую жену Владимира, видимо, за неимением точных данных, того же имени, он пропускает и начинает прямо с Рогнеды. «Супруги: 1) Рогнед, или Горислава, княжна полоцкая, в 976-м; умерла 1000; от нее Вышеслав новгородский, умер в 1012-м; Изяслав полоцкий, умер в 1001-м, 2; Ярослав ростовский, потом новгородский и великий князь; Всеволод владимирский на Волыни. Дочери: Предислава, супруга Болеслава III, короля богемского; Прямислава – Андрея I, короля венгерского».

Вышеслав, скорее всего, сын скандинавской жены Владимира, но это не так важно. Обратите внимание на этот список. Судя по количеству детей, Владимир и Рогнеда, хоть ее и прозвали Горислава, довольно долгое время были близки. Мало того, все это время она исправно рожала ему детей и не помышляла о его убийстве. Если бы дело было так, как изложено в Пискаревском летописце, вряд ли их семейный союз был таким плодотворным. Об этом мог бы легко догадаться любой человек, даже не обладающий глубокими познаниями в области психологии. Или все эти дети – тоже продукт все продолжающегося из года в год насилия? Никакой взаимности, только грубая сила и супружеский долг?

Я глубоко сомневаюсь, что все это время семья держалась только на насилии.

К тому же Владимир, человек всегда осторожный, спал все это время с ней в одной постели и не страшился. Именно с ней он трудился над продолжением рода, в то время как греческая жена-красавица, ранее бывшая супругой Ярополка, и его скандинавская супруга больше ни одного ребенка от него так и не имели. Про все остальное история умалчивает. Так что тот факт, что до самой женитьбы на византийской принцессе он отдавал предпочтение именно Рогнеде, оспаривать глупо. Нужно воспринять его правильно, не обращая внимания на ту шелуху, которую о Рогнеде, как о несчастнейшей из русских княгинь, принято писать.

Но дальше каждый выбирает сам, я лишь привел свои аргументы. Но даже теперь мы еще не закончили.

Еще одна короткая цитата.

«Итак, Полоцк был взят и, судя по археологическим данным, полностью разрушен». Это тоже из разряда ереси. Повторюсь. Ни один князь в здравом уме не разрушал то, чем ему предстояло в скором времени владеть. Это как минимум глупо. Да и времени на разрушение такого большого города у Владимира не имелось. Тот, кто пишет такие вещи, скорее всего, даже не представляет себе, сколько нужно трудов для такого подвига, просто хочет еще раз выжать слезу. Город было легче сжечь. Но опять же встает вопрос: зачем? Рогнеда – будущая жена Владимира, город подчинился победителю. Ну сожги ты его, разрушь до основания! И дальше что? Строй все заново! Укрепляй свои рубежи! Или разрушив один из самых крупных городов Руси до основания, Владимир почувствовал бы себя в безопасности?

Даже сейчас Владимир, как и Ярополк, боролся за то, чтобы собрать все земли под одной рукой. Собрать, а не разорить! То, что именно в этом была его главная цель, вы увидите в дальнейших главах.

Давайте узнаем, что по данному поводу думает теоретик власти Макиавелли: «В действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению. Кто захватит город, с давних пор пользующийся свободой, и пощадит его, того город не пощадит. Там всегда отыщется повод для мятежа во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть ни время, ни благодеяния новой власти. Что ни делай, как ни старайся, но если не разъединить и не рассеять жителей города, они никогда не забудут ни прежней свободы, ни прежних порядков и при первом удобном случае попытаются их возродить, как сделала Пиза через сто лет после того, как попала под владычество флорентийцев.

Но если город или страна привыкли стоять под властью государя, а род его истребили, то жители города не так-то легко возьмутся за оружие, ибо, с одной стороны, привыкнув повиноваться, с другой – не имея старого государя, они не сумеют ни договориться об избрании нового, ни жить свободно. Так что у завоевателя будет достаточно времени, чтобы расположить их к себе и тем обеспечить себе безопасность».

Заметьте, действия Владимира, который жил и действовал намного раньше того момента, когда итальянец принялся теоретизировать, идут именно в том же самом русле. И это при том, что итальянец беспристрастно считает, что город нужно разрушить, Владимир же оставляет его. Но смуты против него нет. По причинам, которые итальянец изложил вполне доходчиво. А ведь в своей работе он ссылается на примеры величайших мужей. Владимир даже в молодости им ничуть не уступает, скорее превосходит.

Изяслав, Рогнеда и Владимир на миниатюре Радзивилловской летописи

Кстати, тот факт, что большинство русских летописей, как и иностранных, в том числе польских, наших ближайших соседей, падких на скандальные известия, не подтверждает насилие, учиненное над княжеской дочерью победителем. Летописи не то чтобы умалчивали некрасивый факт из жизни одного из величайших правителей, а просто не знали о нем. Полоцк был покорен, это зафиксировано. Рогволд погиб – это тоже. Рогнеда стала женой Владимира – и это есть, но только без этих высосанных из пальца подробностей. Брошенные Пискаревским летописцем обвинения гремят до сих пор. Оправдать подобные заявления можно только невежеством их авторов. Здравый же взгляд на вещи показывает безосновательность данных обвинений.

Давайте поговорим об отношениях Рогнеды и Владимира с еще одной точки зрения. Обычно эти известия приводят как подтверждение небрежения Владимиром своей супругой, нелюбви к ней. Я же постараюсь доказать, что речь идет как раз об обратном. Мы поговорим о сыне Владимира Изяславе. Изяслав был старшим из сыновей, родившихся в браке Владимира и Рогнеды. Среди других сыновей Владимира, рожденных от его разных жен, Изяслав был третьим. Считается, что он родился на следующий год после брака родителей. Сын от скандинавского брака был рожден раньше, как и Святополк от бывшей жены Ярополка, взятой Владимиром как трофей после победы над братом. Старшим сыном Владимира был Вышеслав, рожденный от некоей «чехини» или скандинавки, а следующим по старшинству мог идти или Изяслав, или Святополк Окаянный – усыновленный Владимиром сын вдовы его брата Ярополка, на которой киевский князь женился, когда та была беременной. Скорее всего, Святополк был старше Изяслава. Для нашего дела это совсем не важно.

Владимир расстался с Рогнедой уже после того, как в 989 году принял крещение и сочетался христианским браком с византийской принцессой Анной.

Считается, что в результате того, что Изяслав вступился за мать, он фактически стал изгоем и был «выделен» из рода Рюриковичей, перестав считаться наследником отца, однако унаследовав владения деда по матери.

По летописному сообщению, по совету бояр Владимир восстановил Полоцкий удел, ранее принадлежавший Рогволду, построил город Изяславль, назвав его в честь сына, куда и выслал Изяслава и Рогнеду.

О получении Изяславом под управление Полоцкого княжества сообщает и Лаврентьевская летопись, перечисляя уделы сыновей Владимира. Она пишет, что его назначение в Полоцк произошло около 987 года (Что вряд ли возможно. – В.В.Ф.). По мнению А. Карпова, именно этим объясняется тот факт, что Лаврентьевская летопись в статье под 1128 годом называет потомков Изяслава «Рогволожьими внуками», противопоставляя их потомкам великого князя Ярослава Мудрого, «Ярославлим внукам». Так образовалась полоцкая ветвь Рюриковичей. Князья этой ветви считали себя Рогволодовыми внуками – по женской линии, и отчину свою вели не от пожалования Владимира Изяславу, а по наследованию от Рогволода. В Белоруссии Рогволодовичи рассматриваются (правда, непонятно, почему) как династия, стоявшая у основания белорусской государственности.

Сам знак, по мнению В.Л. Янина, исследовавшего печать Изяслава, представляет собой простейшее усложнение хорошо известного знака великого князя Владимира Святославича; от него трезубец отличается тем, что средний зубец в верхней части снабжен небольшой перекладиной, что сделало его крестообразным. Считается, что трезубец с крестообразным средним зубцом стал родовым знаком Изяславичей Полоцких. Встречаются такие знаки и более позднего времени, с дополнениями и изменениями, относящиеся к полоцким князьям – потомкам Изяслава. В современной геральдике трезубец Изяслава воплощен в гербе Заславля.

Печать князя Изяслава Владимировича

Налицо, казалось бы, открытый конфликт. Противостояние отца и сына. Сына, который обособляется от всей семьи. Его предки, даже называют себя внуками Рогволда, а не Владимира. Все это так, но только на первый взгляд. Я во всем этом вижу проявление любви Владимира к Рогнеде. Ее исключительность и важность для киевского князя. Ну, посмотрите сами.

Владимир женится на византийской принцессе и принимает христианство, теперь у него одна жена и одно государство.

И что он делает? Он изгоняет Рогнеду? На первый взгляд, да, но только на первый. Хоть теперь Рогнеда и не является фактически его женой, но Владимир выделяет особый удел для бывшей жены, сына и его потомков Полоцкое княжество, ранее принадлежавшее Рогволоду – его деду по матери. Его положение еще при жизни отца становится уникальным. Да, он не мог претендовать на правление в Киеве, но и на Полоцк теперь никто из других сыновей Владимира претендовать не может! Больше ни для кого из сыновей Владимир такого исключения не сделал. И делает он это не для конкретного Изяслава, а для Рогнеды. Какой же он изгой, когда ему, единственному представляется шанс создать свою династию!? Святополк едет с матерью в Туров, но он там правит от лица отца, который в любой момент переправить его в другую волость, Вышеслав с матерью Олавой едет в Новгород, и тоже не для того, чтобы обособиться и создать свою династию. Нет. Все они, Вышеслав, Святополк, Ярослав представляют в крупных центрах власть отца. А Изяслав, хоть и подчинен отцу, но зато Полоцк полностью в его власти, и поменять его на другого сына Владимир не может. Сам так распорядился. Вот и думайте, проиграл Изяслав или выиграл. Я склоняюсь ко второму.

Дальше. Сам Изяслав, даже в своем знаке, подчеркивает принадлежность к отцу. Он лишь немного изменяет его знак, и то незначительно. Он не пытается отрекаться от величия Владимира, наоборот, он подчеркивает его. Но сейчас мы говорим про Изяслава и Рогнеду. Когда они оставят эту землю, ситуация изменится. Политически потомкам Изяслава нужно будет выделить себя и подчеркнуть свою самостоятельность. Вот отсюда и вытекают истоки конфликта. Но они уже между Ярославом и Брячиславом, а не между Владимиром и Изяславом.

Теперь подытожу. То, что Владимир сделал для Рогнеды, выходило за рамки всей его политики. Больше он ни для кого таких исключений не делал. Ни князь Владимир, ни его другие сыновья никак не вмешивались в полоцкие дела». И хотя и Рогнеду, и Изяслава смерть настигла еще при жизни Владимира, он не изменил своей политики по отношению к Полоцку и не стал возвращать его обратно, хотя и мог. Все это привело к обособлению полоцких князей в отдельную династию. Да, дети Изяслава не могли претендовать на наследование киевского стола, а также не могли переходить в другие уделы (из «худшего» в «лучший»), но изгоями, я бы их называть не стал. После отделения Полоцка контакты Изяслава с братьями не пресеклись, о чем свидетельствует его свинцовая печать, обнаруженная в Новгороде, вотчине Вышеслава. К тому же, считается, что строительство недалеко от современного Минска Изяславля, который стал на некоторое время стольным городом удела, вероятно, было вызвано желанием киевского князя оградить сына от влияния полоцкого веча. Такое можно совершить только для человека, которого сильно любил, или любишь, которого ценишь и который тебе дорог. А попытку Рогнеды убить его спящего он, судя по всему, простил. Возможно, верил, что Рогнеда так и не смогла бы совершить то, что задумала, а возможно, хорошо зная нрав жены, ожидал подобного порыва и не мог наказать ее строго. Она уже была наказана. С его женитьбой Рогнеда теряла больше других, и как женщина и как мать, и как политическая фигура.

Ну и еще немного про сына Рогнеды и Владимира.

В 989 году Изяслав крестился вместе с другими братьями. В Никоновской летописи сохранилась достаточно лестная характеристика личности Изяслава. Согласно ей, «бысть жа сий князь тих и кроток, и смирен, и милостив, и любя зело и почитая священнический чин иноческий, и прилежаще прочитанию Божественных писаний, и отвращаяся от суетных глумлений, и слезен, и умилен, и долготерпелив». Однако неизвестно, на чем основано такое мнение и относится ли оно вообще к Изяславу изначально.

Что еще?

«О дальнейшей судьбе Рогнеды народная память сохранила следующее предание. Когда Владимир утвердился в Киеве, то набрал себе много других жен, а на Рогнеду не обращал внимания. Рогнеда не могла перенести такого поведения мужа, тем более что по самому происхождению своему имела право если не на исключительность, то по крайней мере на первенство. Однажды, когда Владимир пришел к ней и заснул, она хотела зарезать его ножом, но он вдруг проснулся и схватил ее за руку; тут она начала ему говорить: “Уж мне горько стало: отца моего ты убил и землю его полонил для меня, а теперь не любишь меня и младенца моего”. В ответ Владимир велел ей одеться во все княжеское платье, как была она одета в день свадьбы своей, сесть на богатой постели и дожидаться его – он хотел прийти и убить жену. Рогнеда исполнила его волю, но дала обнаженный меч в руки сыну своему Изяславу и наказала ему: “Смотри, когда войдет отец, то ты выступи и скажи ему: разве ты думаешь, что ты здесь один? ” Владимир, увидав сына и услышав его слова, сказал: «А кто ж тебя знал, что ты здесь?», бросил меч, велел позвать бояр и рассказал им все как было. Бояре отвечали ему: “Уж не убивай ее ради этого ребенка, но восстанови ее отчину и дай ей с сыном”. Владимир построил город и дал им, назвав город Изяславлем. С тех пор, заключает предание, внуки Рогволодовы враждуют со внуками Ярославовыми» (Соловьев С.М.).

Владимир и Рогнеда. С картины А. Лосенко, 1770 г.

Я специально вставил эту набившую оскомину историю, чтобы не подумали, что я ее обхожу стороной. Если вы прочитали то, что я написал до этого, то видите сами, что вся история в целом, хоть и построена на конкретном порыве Рогнеды, выглядит довольно нелепо. Особенно если сопоставить даты и цифры. Тот, кто ее сочинял, больше драматург, а не хронист, на одном несомненном факте он построил целую мелодраму, не считаясь совершенно с реалиями. Ведь при решении вставшей перед ним задачи мысли летописца пошли, к несчастью, по ложному пути. Рассказ о конфликте супругов, чуть было не закончившемся смертоубийством, получился сильно натянутым и надуманным, потому что автор решил, что более извинительным будет погрешить против истины, чем против красоты своей задумки.

Особенно меня радует такой перл: «…набрал себе много других жен, а на Рогнеду не обращал внимания», а потом пришел к ней и завалился спать. Так что это предание не народная память сохранила, а тот, кто внес его в летопись, и те, кто его в своих трудах переписывал, ссылаясь на этот удивительный в своей нелепости рассказ, на эту басню, как на очевидную истину.

А совет бояр своему повелителю, который все это время огнем и мечом собирал Русь воедино, звучит совсем кощунственно. «Бояре отвечали ему: “Уж не убивай ее ради этого ребенка, но восстанови ее отчину и дай ей с сыном|”». Ведь Владимир болезненно относился к любым попыткам уменьшить территорию своей страны. Да и не боярское дело лезть в такие отношения.

Но оставим эту сказку, продолжим.

После того, как Владимир распустил всех своих языческих жен и выделил Рогнеде целое самостоятельное княжество, она по законам христианской церкви могла вновь выйти замуж, но она этого не сделала. Согласно имеющимся у нас сведениям, перед принятием христианства Владимир предложил своей жене – матери Изяслава и Ярослава – развод и замужество с любым из своих бояр. Однако мать Ярослава отказалась, ответив: «Царицей была, а рабыней быть не хочу». В этих словах звучит не только гордость, но и обида.

В итоге Рогнеда вслед за мужем приняла христианство. По мнению В.Е. Данилевича, именно под влиянием матери Изяслав, вероятно, мог стать ревностным христианином. Согласно относительно поздней Тверской летописи, в 1000 году Рогнеда постриглась перед смертью в монахини под именем Анастасия. Историки затрудняются оценить степень достоверности этого сообщения, которое не встречается в других источниках.

Лаврентьевская летопись сообщает о смерти Изяслава в 1001 году, на год позже матери, но еще при жизни отца. От неизвестной по имени супруги он оставил двух сыновей – Всеслава и Брячислава. Старший, Всеслав, умер вскоре после отца – в 1003 году, Полоцкое княжество полностью унаследовал второй сын Изяслава, Брячислав.

И напоследок о прозвищах, что иногда остаются в веках. На созвучии, или по созвучию этих самых прозвищ некоторые историки любят делать далеко идущие выводы. Так и с Рогнедой. Прозвание, которым ее именуют, а именно Горислава, некоторые, опять же по созвучию, переиначивают в Гореслава, а это совсем не одно и то же. И на основании того, что хотят слышать определяют диагноз. Народ киевский знал, что Рогнеда несчастна, потому так и прозвал. Но Горислава и Гореслава – это две большие разницы. Первое никакого отношения к горю не имеет вовсе. Так уже было с самым серьезным противником Владимира Мономаха Олегом Черниговским. Его прозвище было Гориславич. Были такие, кто посчитал, что прозвище дано ему потому, что очень много бед принес он земле Русской. Хотя оказалось, что все проще. И никакого горя в прозвище не заложено. Наоборот. «Гориславич», на самом деле, значит «горящий славою», или «ищущий славы», поскольку современники уважали его воинскую удаль и отвагу. И было за что. Это один из наиболее отважных князей своей эпохи. Он подтверждал это не раз. Олег успешно завершил борьбу за наследство отца и стал основателем рода Ольговичей – черниговской ветви Рюриковичей, откуда произошли многие княжеские роды в России. Какое уж тут горе. Как написал автор «Слова о полку Игореве», он действительно принес немало бед, но не он один. Автор слова укоряет Олега как задиру и буяна, только и всего. Так что прозвище Рогнеды, скорее всего, дано аналогичным образом. Ее слава в красоте. Может быть, этим она и привязала Владимира так надолго. Хотя без характера одной красотой его было бы не удержать. Но народная память фиксирует лишь это качество. А о том, что Рогнеда еще в юности была хороша собой, писали не раз.

Так что забудьте про горе и несчастье. Судьба Рогнеды непроста, но и не так горемычна, как хотят нас убедить.

Теперь подытожим. Пора.

Вывод прост. Не нужно на основе непроверенных и совершенно недальновидных умозаключений делать из одного из величайших русских князей жестокого мерзавца и разрушителя. Незачем! У каждого человека есть недостатки, он, бывает, совершает поступки, которые его не красят. Бывает все, ибо никто не безгрешен. Даже святые. Но лишние ярлыки вешать на них совершенно незачем.

Власть Владимира, как вы могли увидеть, распространялась все дальше и теперь тень ее уже накрыла Киев, а чем в это время занимался Ярополк? Началось противостояние довольно вяло. Вновь, как и несколько лет назад, Ярополк промедлил с самого начала. Он не решился выступить против брата сразу после получения известия об объявлении войны.

«Но и в самом деле Ярополк “смущался”, то есть медлил выступать против своего брата. Ведь он сам был виновником начавшейся войны; новое столкновение могло упрочить за ним славу братоубийцы и законопреступника. Ярополк не был уверен в своей правоте – и эта его неуверенность передавалась киевлянам. Вероятно, он старался миром уладить ссору» (А. Карпов).

Ответ дает Никоновская летопись: «Слышав же сиа Ярополк от брата своего меньшего Владимира смутился, и начал совокуплять воа многы, бе бо и сам храбр велми; и рече ему воевода его Блудъ: “не может против тебя стати брат твой меньший Володимеръ, якоже синица на орла брань сотворить, не смущайся убо боятся его, и не утруждай воинства своего собирая”».

Есть и другой вариант. «Княже, для чего хочешь войско утруждать? – будто бы говорил он Ярополку. – Ведь я совершенно знаю, что Владимир в своих войсках любви не имеет и, как сын рабыни, укоряем. И когда увидят тебя войска его, все без боя тебе предадутся. Поэтому нет тебе нужды против него выступать».

Смущение Ярополка можно понять. Он не ожидал такой дерзости от брата. Одно дело – угрожать, другое – сделать. Владимир готов отстоять свои права мечами в поле. Есть повод смутиться. Положение вещей Ярополку очень не нравилось. Владимир явно стремился покорить всю Русь. Последний из городов, которые покорились власти Севера, был Полоцк, а этого в Киеве не могли стерпеть.

Мало того, его союзник, будущий родственник, уже погиб от руки Владимира, а его невеста стала женой младшего брата, пусть даже и насильно. Многие знатные киевляне забеспокоились, говоря, что если какой-то изгой сумел нанести такой ущерб Киеву, то что же медлит владыка? Но Ярополк и тут не хотел изменять своему привычному образу действий.

Оставим в покое древних. Что думают по этому поводу историки современные?

«В столкновениях за власть обычно побеждает тот, кто решительнее, смелее, но нередко еще и тот, кто беспринципнее, безжалостнее, кто в меньшей степени подвержен эмоциям и легче может преступить нравственные запреты, мешающие достижению намеченной цели. Вначале, наверное, и Ярополк, и Владимир равно боялись друг друга. Но Владимир первым решился на военные действия и получил неоспоримые преимущества нападающего над обороняющимся. Может быть, сказалось присутствие рядом с ним Добрыни – безусловно, преданного ему и, безусловно, талантливого и решительного человека. Ярополку, наверное, не хватило Свенельда с его решительностью и жестокостью, с его способностью выпутаться из самого сложного положения. Ни окружающие его люди, ни сам Ярополк, как показали дальнейшие события, истинным полководческим даром не обладали» (А. Карпов).

Если брать в целом, то такой подход возражений не вызывает, а стоит только коснуться частностей, как направления наших мыслей и выводов расходятся кардинально.

По поводу характеристик относительно Свенельда и Добрыни я бы спорить не стал. По поводу того, кому легче победить в борьбе за власть вообще, скажу так: эмоционально и обобщенно подано все верно, но в данном случае мы говорим о конкретных людях. И уж Владимир точно был не беспринципнее человека, с подачи которого был убит собственный отец, и как раз куда более подвержен эмоциям, подтверждением этому будет служить вся последующая жизнь князя. Ни один исследователь, хоть немного изучивший историю Руси, не может с чистой совестью утверждать, что Владимир по своим личным, человеческим качествам был хуже неуверенного в себе Ярополка. Владимир, будучи гораздо умнее и гораздо одареннее, к тому же последовательнее большинства своих сверстников, сумел вплотную приблизиться к не достигнутому никем из них идеалу правителя. Сила, решительность и удачливость – вот что пугало всегда противников Владимира, а не жестокость или вероломство. Вполне возможно, зависть и ненависть, порожденные этой самой удачливостью во всех делах, вдохновляли некоторых историков, создававших впоследствии эпопею злодеяний Владимира Святославича, в которой он предстает перед читателем в виде воплощенного порока, взявшего бразды правления страной в свои руки. Владимир и в дальнейшем прославился своим умом, его богатства были неисчислимы, щедрость общеизвестна и не омрачена безрассудной жадностью. К тому же Владимир не был подвержен непредсказуемым порывам человека, не привычного к высокому положению и власти. Да, на тот период Владимир отнюдь не был святым, но никто и не предъявлял такого требования в качестве критерия пригодности нового верховного правителя. Кстати, не предъявляют такого критерия и сейчас. Придя к власти, он не отступил от традиций своих предшественников.

Но вернемся к войне между братьями. Тучи войны начали заволакивать небо над Киевом, и не было той силы, которая могла ее остановить. Ярополку надлежало всерьез позаботиться об устойчивости своего трона. Старший сын Святослава уже не находил себе места от волнения, поскольку события постоянно ускользали из-под его контроля. Вставать на защиту правого дела – возвращения законному владельцу полоцкого престола, отнятого у него насилием, было уже поздно. Да и некому было возвращать, все возможные владельцы сложили головы. Ярополк медлил и всячески уклонялся от прямого столкновения. Ему казалось, и возможно, небезосновательно, что тот факт, что Владимир возмущал мир и спокойствие в стране, волнует только его.

Молодому князю Ярополку в тот момент очень нужен был хороший совет, и понятно, что он обращается за ним к ближнему боярину.

Первый советник Ярополков, после ухода с исторической сцены Свенельда, – боярин Блуд, именно Блуд является главным советником киевского князя. Ярополк безоговорочно доверял ему и нуждался в нем. Ярополк сам пригрел на груди ту змею, что скоро ужалит его в сердце.

Возвращаясь к характеру Ярополка, не могу не заметить: слабым и кротким его назвать нельзя, но явно видно, что князь человек в себе неуверенный и во всем ищущий поддержки. Такими речами, которыми Блуд успокоил Ярополка, ни Святослава, ни того же Владимира успокоить было бы невозможно. Они бы на такие слова внимания не обратили, а действовали бы так, как сами сочли нужным. Это не от молодости князя, а от характера. Что это значит: «Не утруждай воинства своего собирая», когда беда у порога? Может быть, грозные имена Олега Вещего или Святослава и могли остановить врага у самой границы, но уж никак не имя Ярополка. Наоборот, именно сейчас старший брат должен быть активен, как никогда, собирая под свои знамена всех, кто может туда встать против зарвавшегося младшего брата. Одна победа, одна жизнь, и он – единственный правитель на всей Руси, и нет ему больше альтернативы.

Ярополк же слушает льстивые речи боярина и сам хочет в них верить. Он как будто не знает, что всегда найдутся люди, склонные льстить сильным мира сего в глаза и осуждать их за глаза. А слова из уст Блуда лились сладкой патокой. Как это ни глупо выглядит, но Ярополк, слушая советы ближних бояр, проявляет преступную беспечность.

Вот Владимир ему полная противоположность. Он зря времени не теряет. Его люди так же активны, они стучатся во все двери, и везде, даже там, где, казалось, искать нечего, они вербуют или перевербовывают себе союзников. Притом самых удивительных. Судя по всему, к этому времени Владимир уже нашел контакт с боярином Блудом через своих людей. «…Блуд от имени новгородского князя получил предложение покинуть Ярополка, предать его младшему брату. Переманить Блуда можно было только обещанием, что он ничего не потеряет, что и при Владимире он будет иметь такое же значение, какое имел при Ярополке, т. е. значение наставника, отца при молодом князе; Владимир велел сказать ему: “Помоги мне; если я убью брата, то ты будешь мне вместо отца и получишь от меня большую честь”. В летописи помещены тут же слова Владимира, в которых он оправдывает поведение свое относительно брата: “Не я, – говорит он, – начал избивать братию, но он, я пришел на него, побоявшись такой же участи”. Блуд велел отвечать Владимиру, что он будет всем сердцем помогать ему». Такую историю преподносит нам С.М. Соловьев.

А вот информация, которую сообщает Никоновская летопись, говоря, что Блуд «бе бо уласкан и улещен Владимиром» во время сбора войск Ярополком. Владимир обещал Блуду, что тот ему будет «во отца место»! (Пискаревский летописец). Таким образом человек, что милостями своего князя щедро был осыпан, оказался подкуплен недругами и задумал предательски умертвить повелителя своего! Польстившись на сладость обещаний, он легко вступил с бывшими врагами в сговор. А ведь боярин, в чьем сердце хладном нет ни искры чести, обладал ключами всех тайн Ярополка, мало того, он казался близким другом, а значит ведал недра сердца молодого князя.

Характер у советника Ярополка был действительно скверный и ненадежный, на этом Владимир и сыграл.

С.М. Соловьев считает, что «Летописец старается сложить всю вину на Блуда. По его рассказу, Блуд стал обманывать Ярополка, беспрестанно ссылаясь с Владимиром, советуя ему приступать к городу, а сам придумывал, как бы убить Ярополка; но посредством граждан нельзя было убить его. Тогда Блуд замыслил погубить князя лестью: он не пускал его на вылазки из города и говорил: “Киевляне ссылаются с Владимиром, зовут его на приступ, обещаются предать тебя ему; побеги лучше за город”. Ярополк послушался, выбежал из Киева и затворился в городе Родне, на устье реки Роси». Изворотливый ум боярина Блуда подсказал ему план, как можно сохранить свое положение в обществе при смене правителя. При удачном осуществлении план сулил боярину хорошие перспективы.

«Блюд, прельстясь великими от Владимира обещаниями, умыслив государя своего предать, советовал Ярополку, чтоб в поле не ходил, представляя Ярополку: “Князь, для чего хочешь войско трудить, ибо я совершенно ведаю, что Владимир во своих войсках любви не имеет и, поскольку рабынич, укоряем. И когда тебя увидят войска его, все без бою предадутся тебе; для сего нет нужды тебе против него выходить, но жди его в Киеве”».

Из этих же сообщений можно сделать довольно простой вывод. В желающих предать Ярополка и перейти на сторону Владимира недостатка не имелось, вопрос уже стоял в другом, кто из них сможет оказать Владимиру наиболее значимые услуги. Ярополк все еще мнил себя в безопасности, на самом же деле он был в такой же безопасности как ягненок, окруженный свирепыми волками.

В.Н. Татищев напрямую связывает измену людей из окружения Ярополка с именем Добрыни: «…и послал в полки Ярополковы с дарами к воеводам, приглашая их присоединиться к Владимиру. Оные же, как ранее сказал, не подчинялись Ярополку и согласились предать полк Владимиру».

Так же считает и С.М. Соловьев, но он делает упор на религиозную сторону вопроса: «Добрыня, зная, что Ярополк нелюбим язычниками, удержал племянника и послал в Ярополков стан с дарами к воеводам, перезывая их на сторону Владимира. Воеводы обещали передаться и исполнили свое обещание в битве при реке Друче (современная Друть), в трех днях пути от Смоленска».

Кстати, как вы можете убедиться, несмотря на все заверения Блуда, Ярополк все же не послушал боярина и отправил свои полки навстречу армии Владимира, в землю кривичей, намереваясь не допустить Владимира к Киеву. Значит, либо Ярополк не всегда прислушивался к советам своего боярина, либо эти слова приписывают Блуду уже задним числом.

На реке Друче, в трех днях пути от Смоленска, войска сошлись. Произошла битва, в которой дружина Ярополка потерпела поражение, такую информацию сообщает Иоакимовская летопись.

«Тогда Добрыня с Владимиром пошли на полки Ярополковы и, сошедшись на реке Дручи в трех днях от Смоленска, победили полки Ярополковы не силою, не храбростию, но предательством воевод Ярополка». Вот и вся механика интриги, запечатленная в веках, остальное бессмысленное словопрение. Не храбростью, а предательством.

Исход войны был предрешен, и смешно думать, будто возглавивший лично дружину Ярополк сумеет оказать серьезное сопротивление непобедимым войскам Владимира и его дяди Добрыни и тем стяжать себе славу. Теперь путь к отступлению был отрезан, и Ярополк, избрав единственно достойный образ действий, закрылся в столице, надеясь, что сможет его удержать.

В этой же самой Иоакимовской летописи можно найти любопытную, но совершенно не соответствующую действительности, подробность: будто бы еще до битвы, услыхав лишь о приближении войск Ярополка, Владимир «убоялся» и хотел бежать в Новгород – «но дядя его Добрыня… удержал Владимира; и отправил с дарами в полки Ярополковы, к воеводам, водя их к Владимиру». Не верю в это ни секунды. Владимир уже вел войска на Киев, он разгромил Рогволда, и бояться ему было нечего. Моральный дух войска был высок, как никогда, бойцы сами спешили навстречу врагу. К тому же, как вы уже, наверное, успели заметить, Владимир с Добрыней никогда не надеялись на авось. Переговоры с воеводами начались раньше, и дары вряд ли были отправлены в последний момент. Еще до момента столкновения все было решено. Однако все источники так или иначе намекают, или открыто говорят о том, что битва была. Значит, оставшиеся верными Ярополку воеводы не знали про готовящуюся измену. Ничего удивительного в том нет. Никто из людей более-менее разумных не будет заранее оповещать своих соратников о том, что во время завтрашней битвы он со своими людьми перейдет на сторону врага. Измена – дело потаенное, темное и тихое. А вот когда войска вступили в противоборство, то те, кто с Владимиром договорился, перешли на его сторону вместе со своими людьми, и вопрос о победителе снялся сам собой.

Новгородская I летопись младшего извода только упоминает об этом событии, не вдаваясь в подробности: «Не могыи стояти Ярополк против Володимиру, и затворился Ярополк в Киеве с людьми своими и с воеводою Блудомъ».

Не Блуд же заразил их своим дурным примером? Нет. Блуда там не было, его князь, как человека верного, на которого в трудный момент положиться можно, оставил (возможно, даже при себе) в столице, за порядком следить и измену, если таковая голову поднимет, каленым железом выжигать.

Автор Иоакимовской летописи, рассказывая о ходе войны, замечает: «Ярополк был нелюбим людьми, поскольку дал христианам великую волю». Предположение, высказанное автором Иоакимовской летописи, может быть вполне правдоподобным.

После того как Ярополк по предательству своих воевод проиграл сражение, на которое возлагал большие надежды, нет ничего удивительного в том, что он боится заговоров и не доверяет из своего окружения никому, за исключением Блуда и Варяжко.

Про Блуда вы уже все поняли, а вот кто такой Варяжко?

Точно сказать нельзя. Судя по всему, это был молодой богатырь, практически ровесник Ярополка, его товарищ еще с детских игр. Прозвище же может говорить только о его происхождении. Вот это был действительно единственный человек, не только близкий Ярополку, но и преданный ему до самого конца.

Великий князь Ярополк, Варяжко и Блуд. С рис. В.П. Верещагина

Воспользуюсь для подведения итога этой ситуацией поучительной цитатой, заимствованной у А. Карпова: «Голос разума редко бывает услышан; преданность и верность оказываются невостребованными. Тот же, кто думает лишь о себе и в любую минуту готов переметнуться к врагу, торжествует. “О злая лесть человеческая! ” – воскликнем и мы вслед за летописцем».

Что касается противостояния на реке Друче, то дело тут темное, как и все дела о предательстве.

Ясно, что командовал ратью не сам киевский князь, оставшийся дома, а его воеводы, поэтому им и не составило труда перейти на сторону противника вместе с войском.

Ярополк растерялся, он решительно не понимал, что все это означает: его охватила тревога.

Итог был печален.

Ярополк «затворился в Киеве, а Владимир окопался на Дорогожичи, между Дорогожичем и Капичем» (С.М. Соловьев). Чтобы вы лучше понимали географию происходящего, поясню, Дорогожичи – пригород Киева, расположенный к северо-западу от самого города, несколько выше по течению Днепра. Именно сюда сходились пути, шедшие из Чернигова, Белгорода и Вышгорода. Зачастую именно у Дорогожича останавливались князья, искавшие киевского стола. Тут случались и столкновения и сражения. Не случайно летописец называл эту землю «Кровью политой». «Капичь» – это, скорее всего, языческое капище, располагавшееся уже близ самой киевской крепости. Исходя из вышеизложенного, мы понимаем – Владимир приблизился к Киеву естественным для него днепровским путем.

«Из Полоцка Владимир двинулся с большим войском на Ярополка; тот не был в состоянии сопротивляться ему и затворился в Киеве, а Владимир окопался на Дорогожичи, между Дорогожичем и Капичем. Это бессилие Ярополка легко объяснить: храбрая дружина ушла с Святославом в Болгарию, много ли возвратилось с Свенельдом? Ярополк мог и с малою дружиною одержать верх в сшибке с еще меньшею дружиною брата своего Олега, но ему нельзя было выйти с нею против войска Владимирова, которое летописец не один раз называет многочисленным, состоявшим из наемных варягов и северных племен. Притом известно, что народонаселение наших древних областей неохотно принимало участие в княжеских усобицах» (С.М. Соловьев).

Известный историк опять ищет причину не там, где она скрыта. При чем тут Святослав и Свенельд? За то время, что Свенельд вернулся и разгромил Олега, многое поменялось. Подросло новое поколение из тех, кто никуда со Святославом и Свенельдом не ходил. Может быть, у них было не так много воинского опыта, но по количеству войска Ярополка не должны были уступать ратям Владимира. Что до героев, вернувшихся из Болгарии, то их действительно вернулось не так много, как бы хотелось. Потери были большие, но хочу напомнить: часть своих людей Святослав послал в Киев степью, чтобы они рассказали в Киеве, что князь нуждается в помощи. И отряд этот не был так мал, как можно подумать, ведь его предводителю сам Святослав дал задание разрушить христианские святыни в Киеве. И со Свенельдом не пять человек пришло. Да и при необходимости Ярополк мог тоже призвать наемников, время позволяло. Так что было кому отстаивать Киев. Вопрос в том, собирались ли они это делать. Все последующие походы Владимира по расширению границ своего государства и возврата потерянных территорий говорят о том, что собрать нужное количество войска Ярополку было вполне по силам. К тому моменту большая часть варягов отправилась на заработки в Византию, а новгородцы – домой, так же, как и их географические соседи. Так что все эти аргументы – в пользу бедных.

Одним словом, Ярополк проиграл, но это не значит, что для него было все потеряно. Киев оставался за ним. И именно он, Ярополк, все еще был великим князем на Руси.

«Началась осада, всегда гнетуще действующая на осажденных – ибо бездеятельность, помноженная на видимую взору силу врага, порождает безысходность и отчаяние» (А. Карпов).

Хотя, казалось бы, ну осада и осада, не первая и не последняя. Чего бояться? Те же самые печенеги, пришедшие под Киев в огромном числе, не смогли его взять приступом. Киев возвышался на Старокиевской горе, господствующей над округой, и был хорошо укреплен. К тому же, зная об измене своих воевод, Ярополк имел время заранее подготовиться к осаде и увеличить в городе запасы, необходимые для поддержания жизни. Правда, как мы помним, длительную осаду, без поддержки извне, киевляне вряд ли смогли бы выдержать. Владимир и Добрыня, обложив город, могли терпеливо ждать, пока ресурсы защитников города не истощатся и люди не начнут изнемогать от голода и жажды, неизбежным следствием чего должно было стать возмущение людей против Ярополка. Биться и умирать за него горожане не были готовы. Окружив стан свой окопами, Владимир хотел взять Киев не храбрым приступом, но злодейским коварством» (Н.М. Карамзин).

Так Киев оказался в осаде. Северные полки обложили его тесным кольцом, а в наиболее опасных местах, остерегаясь удара дружины Ярополка, может быть, прорыва отряда с целью вывоза князя из города в более безопасное место, Добрыня велел выкопать ров.

В такие критические минуты могло произойти что угодно – например, вече могло взять на себя власть в городе и объявить князю, что город не намеревается его дальше поддерживать.

Кто мог прийти на помощь Киеву извне? На такую помощь надеяться явно не приходилось. Союзников у Ярополка просто не было.

Как тут не вспомнить историю про печенежского хана Илдея. Ни он, ни другие печенеги помощь Ярополку даже не пытались оказать. Так что Ярополк чувствовал себя бессильным и заперся в Киеве, ему некого было выставить в поле. Молодой князь мог делать вылазки, преданные ему лично люди имелись, но, судя по всему, их было немного, а вот киевляне могли поступить точно так же, как недавно поступили воеводы. Ярополк не верил в их верность, поэтому и слушал Блуда, то, что тот втолковывал ему, хорошо соотносилось с тревожными мыслями самого князя. А Блуд все время твердил Ярополку о возможном предательстве. Блуд для своих корыстных целей усугублял в глазах князя ситуацию, но если сказать откровенно, то полностью положиться Ярославу на киевлян было бы довольно опрометчивым поступком.

Печенег. Реконструкция по черепу из погребения в Сасык-Булаке

Предали бы его киевляне или нет, вопрос риторический, по крайней мере, как вы увидите из дальнейших событий, они и пальцем не пошевелили, чтобы помочь старшему сыну Святослава, попавшему в сложную ситуацию.

В отличие от пассивных киевлян, боярин Блуд только активизировал свою деятельность. Он пересылался с Владимиром, указывая на слабые места, и в это же время подбивает Ярополка на действия, которые изначально были обречены на неудачу. Первого он убеждает как можно скорее идти на приступ, второму дает советы совершенно иного свойства. Особенно активно он отговаривает старшего сына Святослава от желания выйти за городские стены и дать бой Владимиру в чистом поле. Ярополк был совершенно сбит с толку советами доверенного боярина. В Троицкой летописи упоминается: «Блуд затворися с Ярополком льстя ему, слаше к Володимеру часто, веля ему приступать к граду бранью; а сам мысляше убить Ярополка; гражаны же не бе льзе убити его» – то есть ради усердных граждан. Далее: «…и замысли лесть, веля ему не излазити на брань».

Что можно сказать по этому поводу? Пожалуй, то, что Троицкой летописи я не верю. Вряд ли Блуд лично намеревался убить Ярополка, просто позднейшим числом ему можно приписать все, что угодно, а уж тем более – черные мысли и замыслы.

Предать Ярополка он мог. Передать его в руки Владимира надо было постараться, но, чтобы боярин по своей инициативе поднял руку на князя, это уже перебор. Только сам Владимир мог распорядиться жизнью брата. Ярополк мог пасть в бою, от меча любого варяга, но и это Владимиру было не нужно, он всячески хотел избежать такой случайности. Решить судьбу Ярополка должен был именно он и никто другой. Именно по этой причине Блуд продолжал нагнетать страх, убеждая своего молодого хозяина в том, что киевляне вот-вот поднимутся против него и откроют Владимиру ворота. Боярин Блуд, льстец, любезник, приятнейший говорун, далеко продвинулся по лестнице дипломатических рангов: он состоял в должности главного советника князя, и «бессмертие» было ему просто гарантировано. Блуд, обещавший Ярополку полную поддержку, выказал себя незаурядным интриганом.

Когда Блуд первый раз подумал о том, как он может предать своего князя, то ужаснулся своей мысли. Но мысль уже начала работать независимо от его желания. И он постепенно привык. Сначала он перестал отгонять мысли об измене. А после этого от сговора с новгородским князем его уже ничто не отделяло. Он твердо решил для себя, хватит мучиться, он должен быть на стороне победителя. Всю свою жизнь Блуд угождал только сильным мира сего, князь Владимир Святославич сейчас – сильнейший из сильных.

Владимир не оттолкнул брезгливо главного советника брата, наоборот, показал, что он высоко ценит доносчиков и интриганов, он опирается на них в своей борьбе. Вся дальнейшая история показала, что Владимир не просто умеет ценить услуги, оказанные теми, кто, оставив лагерь противника, не просто перешел на его сторону, а помог добиться желаемой победы. Все они были обласканы Владимиром Святославичем, вознаграждены по своим заслугам и приближены к князю. И что еще интересно, из всех тех, кто перешел на сторону Владимира, отрекшись от своих соратников и правителей, ни один не изменил Владимиру, не предал его, не подвел, и уж тем более не перешел на сторону врага.

Но вернемся к Блуду. «По рассказу Повести временных лет, воевода проявил завидную изворотливость и по существу открыл князю измену, заговор, во главе которого стоял сам. «Кияне ссылаются с Владимиром, – убеждал Блуд вконец растерявшегося князя. Велят ему: “Приступай к городу, предадим тебе Ярополка”». И Ярополк поверил. Может быть, он и вправду знал что-то о тайных переговорах, только не знал, кто же на самом деле предал его. А может быть, другая сторона происходящего открылась ему благодаря словам Блуда. Владимир открыто заявлял, что борется не с киевлянами, но с Ярополком – братоубийцей и законопреступником. («Не я начал войну, но он. Я же, убоявшись его, выступил против», – говорил он, обращаясь к Блуду, а значит, и к киевлянам.)» (А. Карпов).

Последнее время подозрительный, печальный, многократно униженный, Ярополк, стремящийся укрыться от врагов, прислушивался к доверенным советникам. Он верил в то, что ему говорят, и предательства боялся пуще всего. Когда же почва наконец была хорошо подготовлена, Блуд, явно из лучших побуждений, советует Ярополку: «Послушай мене, княже, побегни из града» (Никоновская летопись).

Самая идея родилась, уж конечно, не в голове Ярополка, но ему хорошо растолковали и грамотно преподнесли. Молодой киевский князь запаниковал и, совершенно утратив чувство реальности, решился бежать из Киева, тем самым окончательно и бесповоротно решив свою судьбу. Когда бог хочет человека наказать, он лишает его разума. Обман, на что, собственно, и был расчет, приобрел настолько большую убедительность, что перепуганный насмерть Ярополк вскакивает в седло и… бежит в город Родень, который стоял на высокой горе близ впадения реки Рось, правого притока Днепра. Он бросил Киев, бросил беременную жену. Дружина и вечный советник Блуд последовали за ним. Известие о бегстве Ярополка из Киева Владимир воспринял спокойно и, вероятно, даже с радостью – осаждать и изнурять голодом столицу, которую он по сути уже считал своей, не входило в его намерения. Своим бегством Ярополк только помог ему. Было бы безумием предать огромный прекрасный город огню и мечу только ради того, чтобы захватить в плен брата. Правда, драгоценная для Владимира добыча могла ускользнуть, и тогда конец всем надеждам на скорое окончание войны, но этого не произошло. Блуд помог младшему брату загнать старшего в заранее подготовленную ловушку.

Родень был хорошо укреплен, окружен высокими валами и крепкими стенами, что было немаловажно, поскольку Ярополк собирался провести здесь долгое время. Есть версия, что Ярополк оказался в Родне, исходя из неизбежной необходимости. Покинув Киев, князь оказался внезапно застигнут в пути своими преследователями и решил, что лучшее решение в данном случае переждать беду, укрывшись в Родне. Первый вопрос, который возникает в этом случае – куда планировал бежать киевский князь? За Роднем простирались чужие земли – ниже по Днепру, за порогами, начиналась страна печенегов. Может быть, Ярополк направлялся именно к ним, к печенегам, с которыми, по слухам он был связан договором? Те, кто так считает, призывают в свидетели Повесть временных лет, в тексте которой есть отрывок, в котором говорится о том, что Варяжко прямо призывал Ярополка: «Беги, княже, в Печенежскую землю. Приведешь воев оттуда». Но этот последний призыв раздается уже тогда, когда у Ярополка вообще не остается ни одного варианта, этот призыв как последняя надежда, как крик о помощи. Лучше все равно ничего не найти, а тут хоть какой-то вариант. Так что рассматривать его всерьез вряд ли стоит. Того, что Ярополк вполне мог найти союзников в лице печенегов, отрицать нельзя. В их лице союзника мог найти кто угодно. К тому же его связывало с ними преступление, ведь им с молчаливого согласия Ярополка заплатили за жизнь Святослава. Так что шанс был, но всего лишь шанс. Если бы отношения с ханами были бы более крепкими, Ярополк давно бы уже обратился к ним за помощью. Время было, но он об этом даже не подумал.

А может быть, он спешил укрыться у греков, договор с которыми заключил несколько лет назад? Такая вероятность тоже может существовать, но уж совсем теоретически.

Пока Ярополк искал для себя надежное укрытие, Владимир занял Киев. Судя по всему, как только Ярополк оставил город, киевляне добровольно отворили ворота и встретили Владимира как своего князя, с поклоном. Владимир сел на столе своего отца и деда, но задерживаться в нем не стал, а тут же выступил походом на оплот Ярополка Родень. Война еще не была завершена. Иаков мних называет точную дату вокняжения Владимира в Киеве – 11 июня 978 года.

Хорошо изучив городские укрепления, Владимир не стал штурмовать, а просто обложил город плотной осадой, отрезав крепость от внешнего мира. По прошествии некоторого времени в городе начался страшный голод, недаром после этих драматических событий в народе появилась новая притча – «беда акы в Родне» (Новгородская I летопись младшего извода).

Город Роден. Реконструкция укреплений

Блуд, который не бросил Ярополка в беде и был заперт вместе с ним в крепости, вновь дает князю совет: «Видеши ли, колико есть вои у брата твоего; нам их не пребороти; твори мир с братом своим» (Новгородская I летопись младшего извода).

«Тогда Блуд начал говорить Ярополку: “Видишь, сколько войска у брата твоего? Нам их не перебороть, мирись с братом”».

Иного выбора у Ярополка просто не оставалось. Дружина ослабела от голода, еле на ногах стоит, и, если викинги Владимира пойдут на приступ, ей не отбить нападения. Ярополка же сковал какой-то паралич воли. Князя томило горькое чувство неведения того, что ждет его впереди. Он по-прежнему размышлял над этим вопросом, и мысли его приобретали все более пессимистичное направление. В тысячный раз он ощутил собственное бессилие перед младшим братом, который давит его с хладнокровным превосходством. Надо что-то предпринять. Поставить себя твердо. Пока еще он глава на Руси, именно он, и никто другой. А судьба переменчива. Сегодня ты попал в западню, а завтра, глядишь, там уже твой противник.

Прийти на помощь молодому князю больше некому. Так что любое действие Ярополка лишь продляло агонию. Мучить себя и своих людей дольше не стоило. Будучи доведен до крайности, Ярополк покорился судьбе и согласился на это, а Блуд послал сказать Владимиру: «Твое желание сбылось: приведу к тебе Ярополка, а ты распорядись, как бы убить его». Владимир, получивши весть, вышел на отцовский теремный двор и сел тут с дружиною, а Блуд начал посылать Ярополка: «Ступай к брату и скажи ему: что мне дашь, то и возьму». (С.М. Соловьев).

Ярополк в горестном предчувствии скорой погибели, надвигающейся на его род, страдал от мучительной неизвестности, гадая, какой новый сюрприз приготовил ему его враг. В тоске он стал всерьез подумывать даже о таком безнадежном в политике деле, как примирение с врагом. Понимал ли Ярополк, что личной безопасности ему никто не гарантирует? Кто знает. Тот же самый Блуд обязан был внушить князю надежду на благоприятный исход, иначе не было никакого смысла открывать ворота крепости. Ярополк пошел характером не в отца, он был нерешителен и хотел слышать то, что отвечало его тайным надеждам. Блуд же обещал лично отправиться со своим князем и уговаривал Ярополка безропотно принять все требования Владимира, попытаться усовестить брата-узурпатора и смягчить его сердце.

Верный воевода Ярополка Варяжко был единственным, кто удерживал своего князя от встречи с Владимиром: «Не ходи, княже, убиють тя; побегни в печенигы и приведеши воя» (Новгородская I летопись младшего извода).

Варяжко самый сильный и бесшабашный из соратников Ярополка. Варяжко всегда смеялся в лицо врагу в битвах, советы его легкомысленны, но друг он верный.

Но влияние на Ярополка Блуда было сильнее. Он должен был подцепить князя на крючок и поддерживать в нем надежду, пока время не придет. В его умных речах почти все было истинно, почти… Он умел говорить так, что слушатели потом считали его мысли своими собственными.

Ярополк не знал, что его судьба была решена еще задолго до того момента, когда ворота города распахнутся перед неприятелем. Новгородская I летопись младшего извода свидетельствуют, что в переговорах с Блудом прямо говорилось: Ярополк должен был быть убит. «Сбыстся мысль твоя, яко приведу к тобе Ярополка, пристрои убити и».

Владимир пошел на хитрость, которая, будучи вполне в духе времени, все же никак не красит нашего героя.

Владимиру важно было убрать с дороги Ярополка, главным образом затем, чтобы внести ясность в вопрос о наследовании престола.

Верный Варяжко умолял беглого князя не поступать опрометчиво, но Ярополк не обращал на него никакого внимания. По совету Блуда Ярополк оставлял в крепости своих тяжелых на руку молодцов из личной охраны, что были с особой тщательностью отобраны им самим. Когда Ярополк попытался сесть в седло, кобыла заартачилась и шарахнулась в сторону.

Старший сын Святослава принял непростое решение: готовый к унижению, он в сопровождении Блуда, Варяжко и лишь нескольких телохранителей, стал спускаться по дороге с горы, направляясь к княжескому терему, где его поджидал младший брат.

Въехав на широкий двор, Киевский князь спрыгнул с коня, и медленно поднялся на крыльцо. За ним семенил Блуд. Распахнув дверь в сени, князь гордо вошел внутрь и увидел двух рослых варягов, сжимающих в руках обнаженные мечи. Ярополк сразу понял, что сейчас произойдет. Но, прежде чем он успел что-либо сделать, Блуд проворно метнулся к двери, и резко захлопнув ее, заложил засов, оставив на крыльце Варяжко с гриднями. Дверь заходила ходуном под могучими ударами верного воеводы, но было уже поздно, в этот самый момент варяги шагнули вперед и, резко выбросив вперед клинки, пронзили грудь князя Ярополка. Тот рухнул, как подкошенный. Кровь яркой струей брызнула на выскобленные доски пола. Убийцы, сделав свое дело, могли уйти. Владимир, наверное, увидел уже бездыханное тело. Все кончилось без его личного участия. Его руки не обагрились кровью.

Плача, Варяжко со своими людьми бежал, ему удалось избежать участи своего повелителя.

Как мы помним, он бежал к печенегам и начал войну против нового киевского князя. «“И Варяжко бежал в печенеги, и одва приваби его Володимер, ходив к нему роте”. В Никонов. и в других сказано, что Варяжко, мстя Ярополкову смерть, разорял с Печенегами Владимировы области; но сего обстоятельства, к чести доброго слуги и памяти его, нет в древней летописи» (Н.М. Карамзин)

Убийство Ярополка. С гравюры Б.А. Чорикова

Правда, успеха Варяжко в своей войне не добился. Впоследствии он был вынужден все же замириться с новым владыкой Руси: «И едва призва его Владимер, заходив к нему роте» (Пискаревский летописец). Судя по тексту летописи, Варяжко откликнулся на первый же призыв князя, обещавшего его простить. И это верно: его задачей как богатыря было оберегать границы своей Родины, а не в союзе с кочевниками разорять земли русских землепашцев. Хотя есть и другое мнение.

«Можно много рассуждать о любви к Отечеству, о преданности родной земле героев нашего повествования. Но нет, в X веке служили не Родине, но князю. Ни Владимир, ни писавшие позднее летописцы не обвинили Варяжко в предательстве, когда он обратился за помощью к злейшим врагам Руси. Напротив, Варяжко остался в русской летописи примером беззаветной преданности своему князю, образцом для подражания, а не для осуждения» (А. Карпов).

Большинство дружинников Ярополка сразу безропотно перешли на сторону Владимира. Смерть князя освобождала их от каких-либо обязательств. Теперь на Руси был один князь, и звали его – Владимир.

Приведу на этот счет несколько цитат из труда признанных классиков.

«Владимир не много о благочестии и справедливости разумел, раз такого беззлобного и покорного брата убил». Так считает Василий Никитич Татищев. Но как может судить о справедливости человек, так и не постигший ни помыслов, ни мотивов того, кого он обвиняет? Василий Никитич рассуждает с точки зрения христианской морали, а с этой точки зрения мы все несовершенны. Макиавелли в данных вопросах может быть циничнее, прагматичнее, но, как это ни странно, и справедливее. Он объясняет поступки, а не морализирует. Татищев, как и Карамзин, многое не поняли в поступке Владимира, а если и поняли, то не смогли донести его до своего читателя верно, они выбрали простой путь – что такое хорошо и что такое плохо? Не как в исторической хронике, а как в детской книжке. О причине убийства или том, в чем я ее вижу, мы поговорим в следующей главе, а пока послушаем классика следующего.

«Государи бывали жертвою изменников: то во все же времена имели они верных добрых слуг, усердных к ним в самой крайности бедствия. Из числа сих был у Ярополка некто прозванием Варяжко (да сохранит история память его!), который говорил ему: “Не ходи, Государь, к брату: ты погибнешь. Оставь Россию на время и собери войско в земле печенегов”. Но Ярополк слушал только изверга Блуда и с ним отправился в Киев, где Владимир ожидал его в теремном дворце Святослава. Предатель ввел легковерного государя своего в жилище брата, как в вертеп разбойников, и запер дверь, чтобы дружина княжеская не могла войти за ними: там два наемника, племени ааряжского, пронзили мечами грудь Ярополкову… Верный слуга, который предсказал гибель сему несчастному, ушел к печенегам, и Владимир едва мог возвратить его в отечество, дав клятву не мстить ему за любовь к Ярополку…

Самая доверенность Ярополкова к чести Владимировой изъявляет доброе, всегда неподозрительное сердце; но государь, который действует единственно по внушению любимцев, не умея ни защитить своего трона, ни умереть героем, достоин сожаления, а не власти.

Ярополк оставил беременную супругу, прекрасную монахиню греческую, пленницу Святославову. Он был женат еще при отце своем, но сватался за Рогнеду: следственно, многоженство и прежде Владимира не считалось беззаконием в России языческой…

Таким образом, старший сын знаменитого Святослава, быв 4 года киевским владетелем и 3 года главою всей России, оставил для истории одну память добродушного, но слабого человека. Слезы его о смерти Олеговой свидетельствуют, что он не хотел братоубийства, и желание снова присоединить к Киеву область Древлянскую казалось согласным с государственною пользою» (Н.М. Карамзин).

Согласиться полностью с эпитафией я не могу. Поэтому подведу свой итог. Я полностью согласен со словами Карамзина о том, что «государь, который действует единственно по внушению любимцев, не умея ни защитить своего трона, ни умереть героем, достоин сожаления, а не власти». Лучше не скажешь, а значит, нечего и пытаться. Что касается всего остального, то Николай Михайлович заблуждается, и про доброе сердце и нежелание братоубийства. Это все слова, противоречащие в корне правде. Ярополк вырвал из рук отца себе власть над Киевом и сделал попытку объединить Русь под одним своим началом, но попытка эта принесла больше горя и раздора, чем пользы. За свое недолгое правление Ярополк сумел потерять ряд важных земель, которые его последователю пришлось возвращать мечом. Ярополк был не просто слабый человек, он был недальновидный политик. Он был эгоист, а потому не смог привлечь к себе людей, не смог заставить их служить ему верой и правдой, народ Ярополка тоже не сильно любил, и каждый находил для этого свои причины. Ярополк был государь сам для себя, а не для пользы или процветания Отчизны.

Кто и каким образом проявил свою скорбь по поводу безвременной и трагичной гибели Ярополка? Какие города и в какой форме проявили свою скорбь? Киевляне явно не имели повода для недовольства. Новгородцы? Тоже нет. Тогда, может быть, Полоцк или Овруч? Но и тут, потратив время на поиски, вы не сможете найти ни единого выступления против верховной власти Владимира. Мы уже видели, что независимые русские города отнюдь не испытывали благоговейного трепета перед Киевом и вполне могли позволить себе в момент шаткости или перемены власти взять и встать на путь самостийности. Но нет.

Что сказать, Ярополк не был облечен величьем государя, он ничем не прославил свое Отечество, но запятнал себя убийством отца и брата, возмездие пало на его голову, ибо, как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

На голову Ярополка пали кровь бойцов, убитых на порогах Днепра, слезы горьких вдов, сирот, невест не только Киева, но и Овруча. Но одно зло влечет за собой другое – это, увы, неизбежный закон истории.

Я специально выделил под обсуждение причин такой жестокой гибели Ярополка отдельную главу. Она плавно перетекает из окончания главы предыдущей. Я мог бы обозначить причины убийства Ярополка коротко и думаю, что мне бы удалось уложиться в пару абзацев, но я хочу поговорить об этом деле более предметно и подробно.

Начну я с цитаты. Скажу сразу, большую дурь (простите мне мою резкость) мне редко приходилось встречать, но это не мешает использовать данное мнение, как привычный образец того, с чем вы легко можете столкнуться, если речь идет о деятельности князя Владимира в молодые годы. Можно было списать все на то, что А. Карпов просто ошибся, но он не в первый раз проявил такое упорство в изложении данного тезиса. Я, хоть и не разделяю его мнение, все же приведу его. «Так с помощью подкупа и обмана и благодаря братоубийству Владимир стал киевским князем, единолично восприняв наследие своего отца. Можно с уверенностью сказать, что если бы он умер спустя несколько лет после своего вокняжения в Киеве, то остался бы навсегда в народной памяти лишь клятвопреступником и злодеем. Ибо все, что он сделал на пути к власти, выходило за рамки обычного даже применительно к его жестокому веку. Надругательство над невестой и целая череда убийств, прямое предательство, а затем и клятвопреступление. Но последнее его злодеяние перевешивало остальные. Владимир вошел в русскую историю как первый известный нам сознательный братоубийца. Ведь в отличие от самого Ярополка, тоже ставшего виновником смерти брата, он убил своего брата намеренно, расчетливо, тщательно подготовив свое преступление» (А. Карпов).

Получается, что Владимир с самого начала замышлял братоубийство. Да, как бы это ни казалось прискорбным, это так и есть. И это «ненормальное» явление было куда более естественным и находящимся более в «природе вещей» для современников, нежели представляется некоторым историкам и публицистам.

Теперь рассмотрим еще два немаловажных вопроса.

Заслуживал ли его родной, по отцу, брат такой участи?

И какие причины побудили Владимира на такой поступок?

Нужно же понимать, соответствует ли наказание проступку, и что побудило прибегнуть к такому именно наказанию.

Как говорил Глеб Жеглов? «Наказания без вины не бывает»? Давайте поговорим о вине Ярополка перед братом.

Предложу один из вариантов ответа на данный вопрос.

«В событиях войны 978 года мы увидим присущее Владимиру желание опередить Ярополка даже в малом, унизить и уязвить его, отобрать то, что принадлежало ему по праву. Мы увидим Владимира жестоким и мстительным, не прощающим нанесенной ему обиды».

Как вы уже, наверное, успели понять, такой ответ меня вовсе не устраивает. В нем нет ни капли логики и отсутствует даже толика здравого смысла.

Отставив на время логическую последовательность, я начну отвечать со второго вопроса. Ответ на первый вытечет сам собой из первого. Собственно говоря, теория, которой я объясняю все случившееся не лучше и не хуже любой другой теории, которую предлагали вам до меня. В ней есть место допущениям и предположениям, но нет натяжек, произвольных допущений и нарушений логики. Хороша она еще и тем, чем хороши и другие верные теории: она легко и прочно связывает то, что произошло и не произошло.

Мой ответ таков.

Раз речь идет не о простом братоубийстве, а именно о борьбе за верховную власть, давайте поговорим об этом прагматично. Эмоции тоже будут, но для начала просто холодный трезвый разбор.

Давайте начнем с того, что зададимся вопросом. Мог ли Владимир оставить после своей победы Ярополка в живых? Если смотреть правде в глаза, то нет.

Почему? Напрашивается сам собой вопрос. Ведь ответов всегда может быть два, как положительный, так и отрицательный. В этом же случае он получается однозначным. Из чего он следует? Из политической необходимости.

В стране на данный момент есть два законных претендента на престол, один правил еще недавно, другой его сверг оттуда. Но… Проигравший Ярополк своего права на престол от поражения не потерял, он по-прежнему старший сын Святослава. До того момента, как братья столкнулись в схватке между собой, каждый из них мечтал собрать Русь под одной рукой, под единым правлением. В этой ситуации один из претендентов должен был умереть. Ведь понятно, что, обладая всеми законными правами на власть, тот же самый Ярополк никогда не успокоится и все время будет пытаться отнять эту самую верховную власть у младшего брата, даже если страдать от этой вражды будет вся Русская земля. Даже если сейчас у Ярополка нет ни одного надежного союзника, что он может в лучшем случае оказаться потерявшим власть изгнанником, где уверенность, что эти самые союзники не найдутся через пару-тройку лет? Притом найтись они могут в самых неожиданных местах.

Что в этом случае делать? Особенно если ты понимаешь, что твой брат уже пытался тебя убить и при первом же возможном случае повторит эту попытку. В этом можно даже не сомневаться. В борьбе за власть по-иному не бывает! Смотрите сами.

Сын Ярополка Святополк в такой же борьбе уничтожил трех своих братьев по отцу. Подослал к ним убийц и таким образом решил вопрос. Гордость Русской земли Ярослав Мудрый засадил своего брата Судислава пожизненно в темницу. Не убил, но участь того была незавидна. Сам Ярополк сделал все, чтобы его отец не вернулся из похода домой, что тоже можно приравнять (и это будет справедливо) к убийству. Я могу продолжить список. Труда не составит. В роду Игоревичей это был не из ряда вон выходящий случай. Еще раз повторюсь. Владимир знал твердо, что Ярополк с участью побежденного никогда не смирится и подчиниться власти младшего брата никогда не сможет. Власть сама по себе жестока, а борьба за нее диктует свои законы. Их нужно либо соблюдать, либо погибнуть. Много было таких правителей, кто, добывая верховную власть, не щадил никого и не считался ни с кем. В случае с Владимиром это была экстренная мера, и он к ней прибег.

Не подумайте, что я и в этот раз защищаю Владимира. Отнюдь. Это всего лишь констатация.

Характерный пример: люди, обладавшие властью, не чувствовали внутренней необходимости следовать каким-то правилам в своих действиях. Это не только было в те далекие времена. Это происходит и сейчас.

А вот мнение Макиавелли: «Чтобы упрочить над ними (Подданными. – В.В.Ф.) власть, достаточно искоренить род прежнего государя, ибо при общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может произойти беспокойства».

Правда, чуть позже итальянец добавляет. «В подобных случаях завоевателю следует принять лишь две меры предосторожности: во-первых, проследить за тем, чтобы род прежнего государя был искоренен, во-вторых, сохранить прежние законы и подати – тогда завоеванные земли в кратчайшее время сольются в одно целое с исконным государством завоевателя».

Старокиевская гора в первой половине XIX в. Рисунок М.М. Сажина

Владимир выступает, как ни крути, в роли завоевателя. Особенно учитывая, что, как считают некоторые, он даже права на власть имел весьма косвенные.

Но, кроме этой причины, в подготовленном убийстве Ярополка была и другая, не менее значимая. Сам Владимир объяснял причины своего жестокого поступка тем, что Ярополк первым пролил кровь своего брата Олега. Это просто и понятно, это игра на публику, на народ. На самом деле причина была в другом. Вопрос в том, можно ли было ее открыто называть?

Судя по всему – нельзя!

А она была! И именно она в первую очередь толкала Владимира на убийство брата, а только потом уже шел холодный расчет.

Что же эта за важная причина такая, которая толкала Владимира на убийство брата? Я вам отвечу. Месть! Если вы думаете, что это месть за смерть брата Олега или за изгнание из Новгорода на чужбину, или за мысли убить самого Владимира, то вы ошибаетесь. Это не так. Причина намного глубже и серьезнее. Просто почему-то ее даже никто и не пытается рассмотреть. Как это ни странно. А ведь эта месть идет от любви!

Вернемся назад, к тому, о чем я уже писал раньше, и к персонажу, который уже давно выпал из поля нашего зрения. Я имею в виду мать Владимира. Нет ничего удивительного в том, что она уехала с сыном и братом в Новгород. Что ей в Киеве? Муж оставил с войском пределы страны, Ольга уже перешла в иной мир. Кто ей рад в Киеве? Кому она там нужна? Она только лишнее напоминание о том, что именно она и ее сын ближе Святославу. Что именно их он больше любит. А такая любовь, без защиты, может обернуться большими неприятностями.

В Новгороде совсем другое дело. От Киева далеко. Она же мать князя, который правит городом. Значимая и уважаемая фигура. Подтверждение этому можно найти даже в скандинавских сагах.

Сага, дошедшая до нас сквозь века, сообщает следующее: «(972–983 год) в то время правил в Гардарики Вальдемар конунг с великой славой. Говорят, что мать его была пророчицей… Исполнялось многое по тому, как она говорила, была она тогда уже слаба от старости. Был такой обычай у них, что в первый вечер Йоля ее приносили в кресло перед почетным сидением конунга. И раньше, чем люди принялись пить, спрашивает конунг мать свою, не видит и не знает ли она, нет ли какой-нибудь опасности, или беды, которая грозила бы его земле».

Не будем воспринимать всю информацию всерьез. Вычленим главное. Жена Святослава Малуша была влиятельная и уважаемая женщина. Малуша долго общалась с матерью Святослава и, возможно, переняла многие черты ее характера, в том числе и мстительность. Когда муж Ольги Игорь погиб, та жестоко отомстила его погубителям. Прошло время, и погиб – и тоже не в своей постели – муж Малуши Святослав. Да, он был воин и готов был пасть на поле брани с мечом в руке, но не к тому, чтобы его предательски захватили враги и отсекли ему голову. Беспомощному. Это разные вещи. Такую смерть самый славный воитель своего времени уж точно не заслужил. А то, что ловушка для него была подстроена заранее, что именно его и его изнеможенных людей после нелегкой зимовки ждали на порогах кровожадные печенеги, никакая не тайна. Даже до нас спустя столько веков дошли сведения о том, пусть и не поименно, кто приложил руку к этому злодеянию. Все нити вели к Ярополку. Аргументы я уже приводил и незачем их повторять.

Вы удивитесь тому, что Малуша хотела отомстить? Я – нет. Она любила своего мужа, а Владимир любил своего отца и во многом хотел походить именно на него. Но мстить, не имея на то ни сил, ни возможности, просто глупо. Месть – блюдо, которое подают холодным. Пришло время, и Владимир отомстил за смерть отца! Вот что главное в его поступке. А потом уже права на власть, борьба за трон и т. д. Ярополк надеялся на свою безнаказанность, но справедливость оплатила наделанные им долги.

Так что если вы до сих пор верите в убийство по природной жестокости, воля ваша, я верю в холодную месть из чувства горячей любви. Любовь – сила, мощнее которой нет в природе, но проявления ее могут выражаться по-разному, в том числе и в мести. Судя по биографии Владимира Святославича, он никогда не был кровожаден, особенно без крайней необходимости. Он чаще миловал, чем карал. А если карал, то за дело!

«Жестокость и решительность и в дальнейшем будут отличать его. Но наряду с ними мы увидим его милосердие и нищелюбие, способность понять и простить другого, прислушаться к чужому совету, даже если тот идет вразрез с его первоначальными намерениями. В истории крайне редко встречаются одномерные, выкрашенные в один цвет характеры. И Владимир не являл собой исключения» (А. Карпов).

11 июня 978 года Владимир сел на княжение в Киеве. С этого самого момента он непрерывно просидел на киевском престоле тридцать семь лет – дольше, чем другие русские князья, время княжения которых нам достоверно известно.

Одним словом, «Владимир с помощью злодеяния и храбрых варягов овладел государством; но скоро доказал, что он родился быть Государем великим» (Н.М. Карамзин).

Есть и несколько иная точка зрения. «Овладев Киевом незаконным и преступным путем, открыто поправ отцовское завещание, Владимир столкнулся с немалыми трудностями. Прежде всего ему предстояло упрочить и узаконить свою власть, обрести опору и поддержку среди новых подданных». Так считает А. Карпов. Он может считать, как хочет, только то, что он пишет, от этого не становится разумнее.

На правах хозяина Киева он взял в качестве трофея жену Ярополка, которую ждала ребенка от его старшего брата. «Тогда же Владимир поять за ся и жену брата своего Ярополка, непраздну сущу, имущу во утробе окаянного Светополка, иже бе грекини инокиня, юже плени отец их во грецех и расстриг ю красоты ради лица ея и даде ю за Ярополка» (Книга степенная царского родословия).

Что это было. Акт насилия и всесилия или милосердия к жене брата, которая ждала ребенка?

Я свое мнение по данному поводу выскажу, но позже. Место ему будет в главе, специально для этого предназначенной, наберитесь терпения, а я не забуду.

Казалось бы, все идет как нельзя лучше. Все проблемы решились к всеобщему удовольствию, но гроза пришла оттуда, откуда не ждали. Взбунтовались наемники.

Междоусобица закончилась, вновь Север победил Юг, но при этом победитель оказался в сложном положении.

Меч из Киева (тип А, местное производство, конец X в.)

Как вы, наверное, успели заметить, я люблю цитировать работу А. Карпова, воспользуюсь и сейчас… «Первой, самой острой проблемой неожиданно стала для него варяжская. Что делать с нанятыми им варягами, оказавшимися теперь не просто ненужными, но и опасными для него самого? Правители, пришедшие к власти силой оружия, всегда находятся в известной зависимости от тех, на чье оружие они вынуждены опереться. Владимир был обязан победой иноземцам. Теперь те требовали для себя законной и, наверное, заранее оговоренной награды. Как правило, расплачиваться приходилось городу, завоеванному победителями.

«Се град наш, – объявили, согласно Повести временных лет, варяги Владимиру. – Хотим выкуп с горожан взять – по две гривны от человека» (А. Карпов).

Постой армии всегда был сущим бедствием для населения, но на этот раз крестьяне и ремесленники не имели поводов для жалоб. И буйные новгородцы, и головорезы Севера держались в терпимых границах, не чиня обид мирным жителям и не посягая на их добро. До определенного момента. Викинги всегда славились отсутствием дисциплины и своеволием, и если вдуматься, то они при любых обстоятельствах чувствовали себя обделенными и старались при случае пересмотреть заключенные договоренности. В этот раз они поступили по своему обыкновению. Викинги нарушили свои союзнические обязательства, будто бы огорченные незначительностью тех выгод, которые принесло им участие в походе, они требовала пересмотра договоренностей. «Варяги думали, что торжеством своим Владимир обязан им, и поступали буйно с гражданами, как завоеванными; они говорили Владимиру: «Город-то наш, мы его взяли, так мы хотим брать окуп на народе, по 2 гривны с человека» (С.М. Соловьев). Как видно из текста, союз между князем и наемниками, среди которых имелось немало искателей легкой наживы, готовых немедля наняться за деньги к кому угодно, был уже не столь безоблачным.

Сила у них была, а потому они заявили Владимиру: «Се град нашь, мы его прияхом да хощем имати окупь на них по две гривне с человека» (Пискаревский летописец). «Сии гордые варяги считали себя завоевателями Киева и требовали в дань с каждого жителя по две гривны» (Н.М. Карамзин).

Цифры, которые изложили в своем требовании варяги, зафиксированы во всех возможных источниках. И это не просьба! Это было требование, приказ, ультиматум.

Владимир не видел смысла в подобной доплате и не собирался уступать враждебности недавних союзников. Напряжение все нарастало, пока наконец не разразилось бунтом.

Светловолосые, наглые и бесстрашные потомки варваров, наводящих суеверный страх на берега Европы, решили, что смогут взять больше того, на что рассчитывали изначально. Наемники оказались людьми на редкость упрямыми. Они без обиняков уведомили Владимира, что если Владимир не повысит им жалование и не окажет необходимую финансовую помощь, то на их поддержку он может больше не рассчитывать, мало того, отказ будет расценен не иначе как недружественный жест по отношению к нанятым на службу наемникам, и они не смогут найти оснований для того, чтобы и впредь выполнять свои обязанности. Мало того, если Владимир не изыщет скрытые финансовые резервы для удовлетворения их потребностей, они возьмут их сами, и в этом случае пусть он пеняет только на себя.

Все это время Владимир смотрел на викингов только как на наемную силу. А у них были совсем иные планы. Сейчас они ощущали себя не наемниками, а победителями и завоевателями.

Владимир хоть и был конунг, но был один из них, и хоть пока они и были в его подчинении, но готовы были на него повлиять. Город замер в ожидании развязки. Викинги опасны и готовы пролить кровь, к тому же они внутри городских стен. Вопрос, что выгоднее: откупиться или защищать свои дома с оружием в руках? И тот и другой варианты сулят мало хорошего. Но Владимир с Добрыней нашли третий вариант выхода из создавшейся ситуации.

Для начала он объявил викингам, что готов пойти навстречу их требованиям, но… А в таких делах всегда бывает «но». Его недавние соратники запрашивают сильно большую сумму, и они сами не могут не пони мать, что для сбора таких средств Владимиру потребуется время. Куда викингам торопиться? Они здесь расположились со всеми удобствами, пусть ждут. Только… пусть перестанут нервировать местное население, ведь если прольется кровь, то платить будет не за что. Викинги первые же в этом заинтересованы. Они не враги, они союзники, и пускай так останется и дальше! В Киеве, варяги – гости, а не захватчики.

На эти условия викинги согласились. Владимир, выиграв время, начал действовать.

Как вы заметили, Владимир, несмотря на молодость, умел найти подход к нужным людям. Политика была его стихия. В этот раз он не изменил себе. Конфликт, да, не дай бог, вооруженный не пошел бы никому на пользу. Поэтому Владимир вступил в переговоры. Для начала он обратился к тем из викингов, с которыми у него были налажены хорошие отношения и кто себя хорошо зарекомендовал в этом походе. Он, не скупясь на обещания, старался уговорить наиболее авторитетных конунгов. А на викингов, как мы знаем, заманчивые обещания действовали просто волшебным образом. В конце концов, подкупом и угрозами Владимир склонил на свою сторону нужных ему людей. «Уймите ярость буйную свою», – сказал Владимир нескольким предводителям северных дружин и сделал предложение, от которого они не смогли отказаться. Этим он внес раскол в сплоченные ряды викингов и сделал первый шаг к победе и мирному урегулированию вопроса. Разделяй и властвуй.

Предлог для свободной встречи с теми из викингов, на кого делал ставку Владимир, у него был. Он оговаривал условия. Этим он внес раскол в ряды скандинавов, и они уже были не едины, каждый думал о том, как будет лучше для него. А когда нет единства, нет и силы. Чем угрожать Киеву?

Прорисовка золотой пластинки с изображением воинов.

Из раскопок в Родне

Все эти переговоры шли в строжайшем секрете, чтобы не будоражить общую массу. Чтобы в стане викингов никто ничего не заподозрил.

Чем же Владимир смог заинтересовать конунгов из Скандинавии?

А все очень просто. Новый киевский повелитель доступно изложил вступившим с ним в переговоры конунгам ближайшие перспективы, которые их ждут при том или ином их выборе. В первом случае, если они прислушаются к мудрому совету князя и уймут не в меру разбушевавшихся бойцов, он готов предоставить им место у себя на службе, а к ней земли и волости в Южной Руси («и раздая им грады»). Владимир довольно прозрачно намекнул им, что захватить его земли с целью создания своих княжеств им никак не удастся. Если же они встанут на его сторону и станут служить ему верой и правдой, они обретут и вторую Родину, и материальное благополучие.

Что же ожидало их в противном случае?

Если они не согласятся и заговорит оружие, то Владимир, как защитник Киева, матери городов русских будет вынужден бросить на своих недавних союзников дружины киевлян и новгородцев, численно превосходящих викингов. Викинги, что славились ловкостью и отвагой в бою, не учли, что теперь, когда он победил, Владимир мог противопоставить нахальным северянам не только новгородское воинство, но и перешедшие на его сторону киевские дружины.

Крови в этой борьбе прольется немало, но в таком случае викинги становятся обычными врагами, находящимися в центре русских земель, и преследовать и атаковать их будут отовсюду. Те, кому в этом случае посчастливиться покинуть Русь, будут просто счастливчиками. А так и будет. Те из вождей викингов, кто был поумнее, не могли и сами этого не понимать. Вариант, который предлагал им молодой князь, был попросту великолепен. Да и зачем им отстаивать интересы не в меру разгулявшихся головорезов, живущих одним днем, когда на кону такая перспектива? Тут каждый думает о своих интересах. А как правитель Владимир доказал свое величие, и то, что он держит слово, и то, что служить ему не зазорно, а даже совсем наоборот.

То есть сильнейшие и лучшие из вождей викингов уже не колебались, они уже были на стороне Владимира, только их неорганизованные братья по оружию об этом еще не догадывались. А Владимир плел кружева интриги, сплетая из них безопасный щит для своей столицы.

Владимир манил викингов обещаниями до того самого времени, пока, по принятым с его стороны мерам, северяне уже не могли быть страшны для столицы.

Владимир этот момент точно уловил. Как только он добился от тех, с кем вел переговоры нужных ему результатов, то есть того, что они остаются у него на службе, Владимир резко изменил подход и заявил наемникам о том, что не собирается выполнять их требования. Викинги, не ожидавшие такой дерзости, готовы взяться за мечи, но с удивлением обнаружили, что часть их товарищей по оружию, притом их лучшая часть уже стоит за Владимира. Переубедить их не было никакой возможности, они открыто встали на сторону князя и возвращаться не собирались. Любому, даже самому безбашенному головорезу стало понятно, что если придется обнажать мечи, то много славных и отважных скандинавских клинков будет обращено против них. Войско русское в Киеве было сильнее их.

Что им оставалось делать в такой ситуации?

Гнуть свою линию было бессмысленно, а взбунтоваться викинги не дерзнули. Они посовещались и решили отправиться в Византию, чтобы поступить на службу к базилевсу, о чем смиренно просились у князя. «Сълстил еси нами, покажи нам путь в греки», – заявили они Владимиру на прощание. «Идите», – молвил в ответ князь (Пискаревский летописец). И прямо на язык просится направление, которое указал варягам князь Владимир, но по вполне понятным причинам выпустил из текста летописец. Да и что писать, когда и так все ясно.

Так что пограбить Киев викингам не довелось, не дошло до этого дело, точнее, им не дали.

Казалось бы, тут истории и конец, но нет. Владимир никогда и никому обид не прощал, поэтому вслед за викингами к византийскому двору отправился посол из Киева, который предупреждал императора о том, что к нему на службу направляются из Киева значительные силы викингов и варягов. Этот же самый посол передал императору дружеский совет Владимира – не держать этих буянов в столице, а разбросать на службу по отдаленным гарнизонам. Император к совету прислушался.

Вот так мирно разрешилась ситуация, которая могла закончиться пролитием большой крови и разрывом между союзниками.

Теперь, когда я закончил описание самого события, поговорим об отношении к нему разных историков и исторических экспертов, как они себя сами называют.

Дополню повествование: «Владимир “отблагодарил” варяжскую дружину, принесшую ему победу, отказавшись наградить ее за одержанную победу и отправив после месяца лживых обещаний в Константинополь» (Л. Прозоров).

Даже в такой короткой фразе, объединившей в себе множество событий, практически нет ни единого слова, соответствующего действительности.

«Какое любопытно зло сотворили варяги Владимиру – добыли ему престол?» – Продолжает стенать упомянутый автор. Что сказать в ответ автору и иже с ним? Летописи нужно читать внимательнее. Там про обиды и заслуги все довольно точно расписано. Хотите пример? Пожалуйста.

Сколько по договору должен был, Владимир заплатил, а что касается остального, тут уж извините.

«Ждаша с месяц», и «не вдасть им» Владимир ничего. И правильно. Шантаж нельзя поощрять, добром это никогда не кончается. Викинги в одностороннем порядке решили, что им полагается премия, а не князь им ее с радостей пообещал и не дал, обманул. Обещание этой самой премии было буквально насильно выдрано, что же тогда пенять.

Но почему же варяги не попробовали силою взять денег? Задает себе вопрос С.М. Соловьев и сам же пытается на него ответить. «Историки догадываются, что Владимир именно назначил месячный срок, дабы взять свои меры, увеличить собственно русское войско; с одной стороны, это могло быть и так, с другой, хорошим средством для Владимира – сделать варягов безопасными – было и то, о чем говорит летописец, а именно: князь воспользовался сроком, чтобы склонить на свою сторону лучших варягов, предводителей, привязав их к себе и к Руси выгодами; толпа, худшие люди, оставшись без предводителей, не смели предпринять ничего; таким образом, Владимир ослабил варягов, разделивши их. Варяги просили Владимира: “Покажи нам путь в Грецию”. Это могло значить, что варяги просили у князя пропускных листов, без которых греческое правительство не принимало варягов, по договорам. Владимир точно отправил посольство к императору насчет варягов; послы должны были сказать ему: “Идут к тебе варяги, не держи их в городе; не то натворят они тебе беды, как и здесь; расточи их в разные стороны, а сюда не пускай ни одного”. Выражение: наделают они тебе бед, как и здесь, – показывает, что варяги буйствовали в Киеве» (С.М. Соловьев)

Вот еще один небольшой пример. А. Карпов вроде бы хочет сказать то же самое, что и я, или почти то же, но у него все это звучит с каким-то неприкрытым негативным оттенком. И в этом я его не понимаю. Он не делает следующий логический шаг в цепочке размышлений. А ведь Владимир не обманул своих боевых товарищей викингов, которые повели себя как ярые анархисты. Он просто указал им их место, напомнил о договоре, воззвал к чести, и спас русскую столицу. Если бы он просто воззвал к чести, то, скажем откровенно, это бы нужного результата не принесло. Владимир решил вопрос, не пролив ничьей крови, и не расплатившись с наемниками имуществом своих подданных. Вот в чем мастерство. Вот чем нужно восхищаться и чему нужно учиться. Бросаться словами типа «сообщники», «обмануты князем» легко, – ты додумай, что произошло и почему!

«Но не все из военачальников варяжского воинства были обмануты киевским князем. Некоторые, напротив, стали его сообщниками. Вероятно, на это и был расчет».

У А. Карпова и тут претензия к князю. Выглядит это так. «Какое зло сотворили варяги на Руси, понятно. Но не сами же по себе! Владимир переменяется внезапно – он, сам приведший варягов в Киев и развязавший братоубийственную войну, вдруг обвиняет во всем происшедшем собственных наемников, а сам нарочито отстраняется от них».

Такие вещи пишутся всегда, когда отсутствие содержания и фактического материала хотят компенсировать красноречием.

Вы уж меня, конечно, извините, но я в очередной раз удивляюсь написанному. А. Карпов в данном случае выступает лишь как образец. В утверждении этом нет ни логики, ни мысли, ибо человек, который такое пишет, не удосужился войти в ситуацию глубже и порассуждать над предметом.

Некоторые вещи придется мне повторить, но уж извините.

Владимир не развязывал никакой братоубийственной войны. Это факт. Само словосочетание «братоубийственная война» больше взывает к эмоциям, чем к рассудку. И в первую очередь к тем, кто неплохо понимает и знает ситуацию. Война эта началась задолго до того, как Владимир вернулся из изгнания, и затеял ее Ярополк, чьи мотивы тоже понятны. От наемников-варягов Владимир не отстраняется внезапно и ни в чем их не обвиняет, это вообще наговор, и наговор пустой и бездоказательный. Наоборот. Владимир избрал тех, кто будет наиболее полезен Руси, и оставил их. «И избрал среди них мужей добрых, смысленых и храбрых, и раздал им грады». Посмотрите в текст летописи. Из числа варягов Владимир избрал добрых, смышленых и храбрых. Другие не нужны ни одному правителю. А значит, среди варягов, которых молодой князь привел, такие были. Они и встали на его сторону. Они встали за Русь. И неважно, по каким причинам!

А чего же вы хотели. Чтобы он предложил остаться бестолковым, жадным, недисциплинированным и склонным к предательству? Этого бы хотел историк Карпов? Сомневаюсь. Будь он князь, вряд ли оставил бы при себе таких!

И где же здесь обвинение? Где отстранение? Я вижу, что лучшие и отобранные силы Владимир привязал к Киеву. Вот видите, как все зависит от точки зрения. А замазать дегтем можно все, что угодно, особенно если делать это широкими мазками.

Где здесь «Киев избавлялся от присутствия чужаков, Владимир – от сильного и не вполне подчинявшегося ему лично войска, которому к тому же был обязан собственным возвышением».

Наоборот. Владимир укрепляет дисциплину в собственных войсках и оставляет при себе храбрых и опытных воинов, доказавших свою верность, награждая их землями. «Смысленые» мужи становились теперь воеводами Владимира и его наместниками в городах и землях Руси.

Согласитесь, совсем иной коленкор.

Неслучайно в летописи этот рассказ несет на себе черты фольклорного сказания, прославляя хитрость Владимира, сумевшего обмануть корыстолюбивых чужеземцев. И летопись действительно гордится своим князем. Вот бы где прислушаться к ее словам.

Но прислушаться хотят не все.

«Собственное слово для этого человека не значило ничего – впрочем, чего еще ждать от человека, лживо заманившего в смертельную ловушку родного брата?»

Владимир был в первую очередь политик. Однако, на слово Владимира вполне можно было положиться. Например, все тот же самый Варяжко, один из наиболее преданных людей Ярополка, долгое время мстил Владимиру за убийство брата, однако прошло время, и он пришел на службу именно к Владимиру, доверившись слову, что тот не будет ему мстить за прошлое, и не пожалел.

Но вернемся к варягам.

Владимир закончил свою миссию по объединению Руси под одной рукой. Наемники выполнили работу, для которой их нанимали. Зачем они были нужны Владимиру в таком количестве? Пришла пора расставаться. Лишние рты кормить не имело смысла, их все равно нужно было отпускать, что, собственно, князь и сделал. Сейчас у него людей было в избытке. В чем же отречение Владимира от наемников? В чем он их обманул, хотел бы я понять?

Викинги выполнили свой контракт и получили вознаграждение, которое им причиталось по договору. А то, что они его получили, – это факт, иначе события развернулись бы совсем иначе. Да, викинги решили для себя, что они могут получить много больше, но это всего лишь их желание. Не все желания исполняются. Именно они, наемники-викинги, решили шантажировать своего нанимателя, но у них не получилось. Не хватило ни ума, ни силы. Они проиграли. И кто в этом виноват? А на Владимира они в итоге были не в обиде. Деньги, причитающиеся по договору, у них, дорога на Запад открыта, а за такие фокусы многие из них вообще могли жизни лишиться. Особенно учитывая тот факт, что их лучшая и наиболее боеспособная часть перешла на сторону князя. Посему им за такой исход нужно всех северных богов благодарить, а не на судьбу и князя гневаться.

Меня беспокоит другой вопрос. Почему большая часть наших историков встает в этой ситуацию на сторону буянов и бузотеров, совершенно забывая, что не все викинги были на одной стороне. Те, кто после разговоров с Владимиром одумался, явно были умнее и полезнее Руси. Почему, вместо того чтобы радоваться тому, что князь Владимир оставил наиболее разумных и храбрых викингов у себя, отправил за границу тех, кто не имел ни малейшего понятия о договоре, о чести и дисциплине, русского князя русские же историки ругают? Вопрос риторический. Но все же. Почему нам всегда жаль разных? Почему не восславить русского князя и его окружение за терпение, стойкость и мудрость в разрешении такого серьезного конфликта?

Конечно, правильнее было бы собрать князю Владимиру дополнительный выкуп с Киева и отдать распоясавшимся варягам? Логически рассуждая, как некоторые писатели. А что не заплатить, платили и больше?! А с кого собрать деньги? С русских бояр? Купцов? Ремесленников? В этом случае все заплатят. Так не лучше ли, оставив деньги русским людям, ограничить излишние желания заморских проходимцев? «Размер выкупа велик, но, в общем-то, вполне реален: спустя несколько десятилетий новгородцы, нанимая тех же варягов для войны со Святополком Окаянным, будут собирать «от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр 18 гривен». Но и такая дань с истощенных осадой киевлян грозила разорением городу. Владимир должен был либо ублажить наемников и вконец рассориться с горожанами, либо защитить киевлян и каким-то образом избавить их от варягов. Он избрал второе» (А. Карпов).

Как вам такая дилемма? Владимир, в отличие от большого количества историков сделал правильный выбор!

Тем же, кого волнует именно благополучие викингов, скажу, порадуйтесь за тех, кто остался и обрел новую Родину!

«В подвластные ему земли Владимир направлял людей, не связанных родственными или иными узами с местным населением. Эти люди были преданы ему лично – практика, которая станет обычной для многих поколений правителей Русского государства. Иноземцы служат князю, а не стране, – и тем надежнее для князя их служба» (А. Карпов)

Опыт реконструкции застройки древнего Подола

В очередной раз варяги оказались решающим фактором в борьбе за власть на Руси. Очередной, но не в последний раз. От самой власти их оттеснили, но, как наемники, как ударная и грозная сила для княжеской дружины, они были нужны по-прежнему.

Теперь, когда мы до тонкостей разобрали вопрос конфликта с викингами, перейдем к следующей части, где Владимир уже единственный правитель над всей территорией страны.

Любой государь, придя к власти, сразу обозначает свои приоритеты. Владимир не исключение.

Какие вопросы больше всего волнуют население? В первую очередь – это политика, как внутренняя, так и внешняя, за политикой следует экономика, а рядом с ними – вопрос, последнее время все острее стоящий на повестке дня. Религия! Попытки расширить влияние христианской религии в стране уже случались неоднократно. Но вот только основное население страны – язычники. Люди верят своим старым богам и менять их на единственного нового у них желания нет. Тот, кто хотел креститься, сделал это при Ярополке, возможность такая была. Христианство благодаря снисходительному отношению к религии Ярополка, а до этого, продвижения его в массы княгиней Ольгой постепенно набирало массовость и авторитет. Место снисходительности и терпимости, судя по всему, у коренных язычников начинала занимать открытая, а порой и агрессивная неприязнь. Святослав хотел своим разящим мечом разрушить все христианские очаги в Киеве, но довести до конца дело по уничтожению христианской общины по причине своей безвременной и трагичной кончины не смог. В ней христиане ему и пособили. Знали, что-либо он их, либо они его. Святослав переоценил свое влияние на сына, за что поплатился собственной головой. Ярополк развитию христианства не мешал и, в отличие от отца гонений не устраивал. А раз князь лоялен, то кто же против его воли пойдет. Идти против княжьей воли себе дороже.

Владимир хотел, чтобы все его деяния шли прямым продолжением деяний отца.

«Вероятно, к первым годам киевского княжения Владимира относятся его мероприятия по укреплению и украшению города – как в военном, фортификационном, так и в политическом и культурном отношениях». Правда, потом А. Карпов добавляет: «В отличие от своего отца, Владимир всегда считал Киев центром и средоточием своей державы и всячески заботился о его процветании». Не могу назвать эти слова каким-то откровением. В этом случае действия Владимира и его отца действительно расходились. Владимир не искал воинской славы вне страны, у него были иные устремления. Именно Киев должен был стать вновь главным во всей Руси. Религиозная реформа должна была превратить Киев в главный культовый центр всей Русской земли.

«И начал Владимир княжить один в Киеве, и поставил кумиров на холме вне двора теремного: Перуна деревянного (а глава сребряна, а ус злат), и Хорса, Дажьбога и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь. И жряху им, нарицая их богами, и приводили сынов своих и дочерей, и приносили жертвы бесам, и оскверняли землю требами своими. И осквернилась кровьми земля Русская и холм тот…»

Заметим еще одно обстоятельство: Владимир был взят из Киева малолетним и воспитан в Новгороде, на севере, где было сильно язычество, а христианство едва ли знакомо; он привел в Киев с севера тамошнее народонаселение – варягов, славян новгородских, чудь, кривичей, всеревностнейших язычников, которые своим прибытием легко дали перевес киевским язычникам над христианами, что и было причиною явлений, имевших место в начале княжения Владимирова

«В языческой реформе Владимира также нетрудно заметить ярко выраженную антихристианскую направленность. Археологические данные, кажется, подтверждают это. Дело в том, что при исследовании капища Владимира выяснилось, что для засыпки фундаментных рвов – оснований языческих идолов – использовали, в частности, обломки плинфы (древнерусского кирпича) и шифера. По-видимому, это остатки какого-то разрушенного каменного сооружения середины X века. Среди строительного материала встречается и штукатурка со следами фресковой живописи – типа той, какая применялась для украшения христианских церквей. Следовательно, можно предположить, что в основание языческих божеств легли обломки некоего раннехристианского киевского храма, причем разрушенного намеренно – либо Святославом, либо Владимиром. Первое предположение кажется менее вероятным: Святослав после второй балканской войны так и не добрался до Киева, и его антихристианские намерения (если таковые имелись) не успели реализоваться. Владимир же одолел своего брата в ходе кровопролитной войны, в которой, возможно, пали многие из христиан – союзников Ярополка. Церковь, несомненно, казалась ему враждебной силой.

Схематический план древнего Киева. В центре – город Владимира (А)

Но если это так, если действительно Владимир намеренно разрушил христианский храм, то использование его обломков при возведении языческого святилища должно было иметь глубокий символический смысл. Христианство не просто подавлялось Владимиром, но заменялось организованным языческим культом, прямо противостоявшим христианскому. Так позднее на местах разрушенных языческих капищ Владимир будет возводить христианские церкви, чтобы возвеличить и возблагодарить нового Бога, сменившего обветшавшие идолы» (А. Карпов).

«Владимир сам, приняв престол киевский, пребывал в Киеве, а в Новгород определил первого наместника вуя своего Добрыню. И пришел Добрыня в Новгород, поставил кумира Перуна над рекою Волховом; и оному люди новгородские приносили жертвы, как богу».

Главным божеством в пантеоне, созданном Владимиром, был Перун, что вполне понятно. Перун – бог дружинный, княжеский, разящий, карающий, бог оружия и войны, бог грозы и молнии. Именно его именем клялись воины Олега, Игоря и Святослава, заключая мир с греками, противопоставляя Перуна христианскому Богу. Перун был изображен подобно человеку. Его туловище было сделано из дерева, голова – из серебра, усы – из золота. В руке Перун держал каменное подобие стрелы или сверкающей молнии. Перед главным из киевских божеств непрерывно горел огонь, который поддерживали жрецы.

Считается, вид Перуна должен был внушать страх и трепет, но Перуну не было нужды пугать соотечественников. Это был справедливый бог, и он должен был внушать не страх, а уважение и гордость.

В чем же состояла религиозная реформа Владимира? Ведь, на наш поверхностный взгляд, почти ничего не изменилось. Только язычество наступило крепко на горло христианству, что если раньше и случалось, то лишь при Святославе, да и то крайне редко.

Предполагаемое капище времен Владимира.

Фото с раскопок 1975 г.

Но историк А. Карпов поясняет нам ситуацию с реформой. «Перун, бывший ранее покровителем лишь князя и его дружины, превращался в верховное государственное божество, поклонение которому становилось обязательным для всех. Но это влекло за собой существенные изменения в языческом мировоззрении славян.

Реформа Владимира ломала эту самодостаточность, приближала внутренний мир славянина к миру князя и княжеской власти, более того – прямо вовлекала в него. Киевлянин поднимался на княжеский холм, к господствовавшему над ним идолу Перуна, приносил ему жертву, участвовал в обрядовом пиршестве – тризне, приводил с собою своих сыновей и дочерей… Княжеский бог принимал на себя жертву, приносимую человеком, – и тем самым приобщал его к себе».

То есть Владимир выдвигал вперед единого Бога. Главного. Как альтернативу Христу и его апостолам. Вполне вероятно, что до этой мысли дошел не сам юный Владимир, но он уже совершил первую религиозную реформу за много лет. Этим же своим действием он вывел Перуна, как главного Бога, из общего ряда. Умышленно или нет, но этим своим действием он как бы приблизил его к Христу. Только Перун был славянам понятнее и ближе. Я имею в виду большую часть славянского населения. Еще немного процитирую А. Карпова.

«Языческая реформа Владимира в наибольшей степени повлияла на мировоззрение киевлян. Но торжественные жертвоприношения, наверное, совершались возле языческих идолов во всех русских городах. Учреждение единого государственного культа связывало между собой отдельные части государства – причем узами, которые обещали стать более прочными, нежели обычные узы военного подчинения». «Владимир обновлял старые божества – и вместе с ними обновлялся он сам. Покровительствуемый обновленным, украшенным и приобретшим невиданную власть Перуном».

Все то же самое Владимир сделает, когда решит полностью крестить страну. И думаю, что даже сам того не подозревая, но А. Карпов со мной согласится:

«В то же время реформа Владимира – с присущими ей начатками единобожия (ибо культ Перуна в какой-то мере можно рассматривать как шаг к единобожию), с упорядочением взаимоотношений и более или менее строгой иерархичностью среди языческих богов, – несомненно, означала упадок самого славянского язычества».

Религия не терпит пустоты. Именно по этой самой причине христианство заместит язычество. Именно заместит.

«Так, позднее на местах разрушенных языческих капищ Владимир будет возводить христианские церкви, чтобы возвеличить и возблагодарить нового Бога, сменившего обветшавшие идолы».

Места поклонения останутся теми же, привычными, но культ в них будут проповедовать уже иной.

Поискав получше, я все же нашел нужную мне цитату. Как вы увидите, я не ошибся. Историк А. Карпов, пусть и идя совершенно иной дорогой, пришел к очень похожим выводам:

«Реформа Владимира – высшая точка в развитии русского язычества, его апогей. Но в то же время – и его надлом, нарушение общих закономерностей языческого мировоззрения. Наверное, можно сказать и так: языческая реформа князя Владимиpa – даже при ее антихристианской направленности (а может быть, и благодаря этой антихристианской направленности) – оказалась шагом на том пути, который в конце концов привел Владимира к принятию христианства».

Как и его отец Святослав, Владимир был подлинным «дружинным» князем. Он любил пировать с дружиной. «Серебром и златом дружины не налезти (Не найти. – В.В.Ф.), а с дружиною добуду себе и серебра, и злата, как добыли дед мой и отец мой!» – так, по преданию, отвечал князь Владимир, услыхав ропот дружины, недовольной тем, что им на трапезе было предложено есть деревянными ложками, а не серебряными. И повелел найти сейчас же серебряные «ложицы» для дружины своей.

И пир был не обычным застольем, а праздником. И буйства, и удали молодецкой, и хмельного веселья довольно было на этих пирах. Гудцы наигрывали, да скоморохи веселили князя и его сотрапезников, а шутки все больше нескромные, срамные. По обычаю русов пол был посыпан соломой, а длинные столы ломились от яств. За ними сидели в белых рубахах самые знаменитые воины Владимира. Оружие они сложили у стен, так как никогда с ним не расставались. Отроки, прислуживавшие старшим воинам, приносили сосуды с вином и огромные куски жареного мяса.

«И множество мяс бывало, – свидетельствовал летописец, – и от скотины (говядины), и от зверины (дичи), и всего в изобилии». Меды варили сотнями бочек, да с запасом – так что упиваться случалось всей дружине. И хлебов не жалели, и рыбы «драгоценной», и «овоща разноличного», и вообще «всякого ухищрения рук человеческих». «Перцу же выходила колода без князя, а с князем три колоды на неделю, а в колоде – восемь бочек» – так, с поистине эпическим преувеличением, описывал Владимировы пиры переяславльский книжник XV века.

«Владимир, без сомнения, любил вкусно поесть и сладко попить. И не зря позднейшему книжнику казалось, будто князь самолично способен был поглотить яств да приправ вдвое больше, чем вся остальная дружина. “Руси есть веселие пити, не можем без того быти” – так складно скажет князь позже, но скажет именно о своих пирах и подразумевая в первую очередь самого себя. Да и вообще, плотские, телесные наслаждения – будь то еда, питье или любовная утеха – играли в жизни Владимира далеко не последнюю роль.

Но пиры эти – уже не просто гулянка с целью напоить допьяна дружину. При Владимире они превращаются в своеобразный княжеский совет, прообраз будущей боярской думы. Именно при Владимире княжеские пиры перестают быть чисто дружинными, замкнутыми. Круг их участников значительно расширяется. Согласно летописи, на пир званы “бояре, и гриди (Дружинники. – А.К.), и сотские, и десятские, и нарочитые мужи”; в другом месте: “бояре, и посадники, старейшины по всем градам” и вообще “люди многи”. Вторят летописи и былины, называя в числе приглашенных “князей да бояр”, “могучих богатырей”, но также и «купцов торговых» и даже «мужиков деревенских» (состав участников пиров, разумеется, зависел от того, в какой социальной среде исполнялась былина). Констатируя этот факт, обычно говорят о “демократизме” Владимира» (А. Карпов).

На пирах теперь не только пьют мед и брагу, но ведут серьезный разговор об «устроении земли», принимают решение о войнах и мире, а также вершат суд и расправу. Сюда, к князю, приходят «мужики да все киевляне» со своими жалобами и обидами, с просьбами рассудить их, здесь узнают о новостях, происшествиях как в Киеве, так и в других, отдаленных землях, здесь принимают богатырей на княжескую службу.

Фрагменты глиняной посуды из раскопок в Киеве, X–XI вв.

Не осталась без внимания Владимира и безопасность своей столицы. Чтобы защитить разросшийся город, Владимир занялся «возведением новых укреплений, теперь линия укреплений проходила к югу от Киева, вдоль склонов днепровских круч, и спускалась к киевскому Подолу – торговому и ремесленному предместью. Она охватывала территорию примерно в 10 гектаров. Укрепления состояли из мощных земляных валов, высота которых достигала шести метров, а ширина – девяти метров, а также глубокого рва перед ними. Наверху вала находился деревянный частокол. В самих валах были устроены несколько ворот, особенным образом укрепленных. Строительство имело небывалый размах.

Так что, как вы успели заметить, по сравнению с сонным правлением Ярополка, после прихода к власти Владимира город встряхнулся. Страна поняла, что место на троне Киева занял достойный государь.

Пока мы вели все больше разговор про общественно-политическую деятельность Владимира. А что же можно сказать о личном, а не общественном? Тут можно найти информацию, которую раньше назвали бы весьма пикантной.

Чьими цитатами я воспользуюсь для затравки, уже никого не удивит. А потому не буду отступать от традиции и поведаю, что по данному поводу поведает нам современный биограф Владимира. А ему есть что сказать. Послушаем, а потом и обсудим.

«“Ненасытен был в блуде, приводя к себе замужних жен и девиц растлевая”, – так с осуждением писал о Владимире летописец XI века. По словам летописца, был “побежден похотью женскою” и сделался “несыт блуда”.

Эта “ненасытность” князя – отнюдь не вымысел позднейшего автора-христианина, стремившегося подчеркнуть греховность Владимира-язычника и противопоставить ей высоту его христианского подвига, как иногда полагают. Если летописец и преувеличивал, сравнивая Владимира с библейским царем Соломоном, имевшим, по преданию, до 700 жен и до 300 наложниц, то преувеличивал в цифрах, а не по сути. О чрезмерном распутстве Владимира свидетельствуют и другие источники, помимо Повести временных лет, в том числе и иностранные – например, “Хроника” современника Владимира Титмара, епископа Мерзебургского. Титмар, в частности, пишет не только о сластолюбии Владимира, но и о тех изнурительных средствах, которыми князь, уже после крещения, пытался обуздать свою неукротимую плоть…

Те из наложниц князя, которые приносили ему здоровых полноценных сыновей, становились “водимыми” супругами» (А. Карпов).

Я не могу с уверенностью сказать, верит ли сам А. Карпов во все им изложенное, или нет. Раз приводит, то вполне возможно. Лично я, с этими, уже ставшими привычными для большинства обвинениями, хотел бы поспорить.

Что мы знаем о женолюбии?

«Женолюбие нам есть от творца при создании вкорененное. И когда умеренно и благорассудно ко умножению только рода своего, оно честно и полезно; но когда нерассудно, избыточественно и порочно, есть грех, по апостолу Павлу, против своего тела, ибо многим болезням тела причиною бывает, и человек, поддавшийся любодеянию, весь свой смысл и способность к делам полезным погубляет, не говоря об истощении имения и чести нарушения; в древние же времена сие не только было невозбранно, но и похвально, как ныне у идолопоклонников и магометан видим, у иудеев законом не воспрещалось. Но, рассматривая, находим, что историки иногда в похвалу или порицание число наложниц умножали» (В.Н. Татищев).

То есть Татищев видит, что историки число наложниц умножают. Учитывая данное обстоятельство, перейдем к фактам и цифрам.

«Был же Владимир побежден похотию любодейства, имея обрученных жен: Рогнеду на Лыбеди, где же есть ныне сельцо Предславино; от нее родились четыре сына: Вышеслав, Изяслав, Ярослав, Всеволод, и 2 дочери; от грекини – Святополк; от чехини – Вячеслав, а от другой – Святослав и Мстислав; а от болгарыни – Борис и Глеб. Наложниц же у него было триста в Вышгороде, триста в Белгороде, да на Берестове в сельце, которое зовут ныне Берестовое, 200. И был не сыт любодеяния сими, но приводил замужних женщин и девиц растлевал, ибо был женолюбец, как и Соломон».

Что можно сказать по этому поводу? Кто хочет – тот верит. Задача летописца была представить князя Владимира в пору его жизни в язычестве большим охотником до женщин. И лишь принятие христианства смогло излечить его от пагубной страсти. Судя по сообщениям хрониста, масштабы любодейства не имели границ. Если верить в его сообщение, то Владимир любил всех молодых женщин подряд, без всякого разбора. Гонялся за каждой юбкой. Но только вот приведенные выше строки внезапно возбудили во мне сомнение.

В том, что Владимир любил женщин, в этом ничего предосудительного нет, и в это я верю. А вот что был сексуально озабоченным маньяком, апологетом низменной похоти, что «приводил замужних женщин и девиц растлевал», не верю. И имею на это причины и доводы.

Немецкий хронист Титмар Мерзебургский, не любивший Владимира за то, что «он взял из Греции жену по имени Елена, которая была просватана за Оттона III, но коварным образом отнята у него, и по ее настоянию принял святую христианскую веру, которую не украсил праведными делами». Обида немца на действия русского князя понятна. Отбив невесту у покровителя Титмара Оттона III, Владимир моментально вошел в число царственных врагов немецкого хрониста. Что мог против Владимира Титмар, только позлословить, это он и сделал.

Титмар Мерзебургский. Современная скульптура

Что ему еще остается? Только это.

«Ибо он был великий и жестокий развратник и чинил изнеженным данайцам великие насилия» (Титмар).

«Названный король носил на бедрах перевязь, чтобы еще больше увеличить врожденную порочность. Но Христос, учитель нашего спасения, велел препоясывать наши полные сладострастия чресла для воздержания, а не ради какого-то возбуждения» (он же).

Но нам мнение обиженного европейца не указ. Мы мерим на иной манер.

Что можно сказать о самом Титмаре, прежде чем прислушиваться к его мнению? Епископ Титмар внешность имел весьма неказистую, я бы даже сказал, не слишком привлекательную, карикатурную внешность имел он. Доверия его личность на первый взгляд, как и на второй, не внушала, да и к общению не сильно располагала, он больше выглядел убогим, чем обаятельным, а для духовного лица это немаловажно. Титмар со временем научился компенсировать внешние недостатки внутренним пылом и активностью в делах церкви. Ему даже на удивление многого удалось добиться. Он был человеком грамотным и амбициозным, поэтому взялся за исторический труд, в котором решил увековечить деяния, как своих предшественников, так и современников. Книга получилась не только интересная, но и назидательная. Титмар был хорошо информирован, и все перенес на пергамент. Во многом факты, которые он излагает, весьма интересны и правдивы. Что и говорить, современник, но только когда речь касается тех, кого Титмар невзлюбил, кого он считает врагом своего отечества, то объективность уходит на второй, а то и третий план, и он заносит на пергамент не только непроверенные слухи, но и откровенные сплетни. Владимир враг Титмару, по причине о которой я уже выше писал. К тому же Титмар очень строг в вопросах полового воздержания, если вы возьметесь за его труд, вы сможете сами в этом убедиться. Я в одной из своих книг приводил подобные примеры. Они стоят того, чтобы с ними ознакомиться. Титмар метает громы и молнии в тех, кто не может противостоять похоти, он клеймит их в веках, а ведь это люди с большими титулами, да и грехи, за которые он их отчитывает, не всегда так велики. Титмар сам непривлекательный монах, и ему эти соблазны, судя по всему неведомы. А у Владимира целых шесть жен!!! Вот он, рассадник разврата. Только нужно, как это сейчас говорят, докрутить. Нужно прибегнуть к гротеску, гиперболе! Пусть он теперь и христианин, но почти язычник, еретик, посмевший отбить невесту у хозяина. А меч на Владимира поднимать нельзя, даже его хозяину это не по чину и не по силам, можно только гавкать. Что Титмар и делает.

Выскажу по данному поводу свое мнение. Если бы верховный правитель таскал к себе на утеху без разбора молодых ли девиц, замужних ли женщин, это непременно закончилось бы открытым конфликтом. Тем более что, по словам летописца, это был не разовый случай, а практически действие, поставленное на поток. Вот тут бы народ взвыл, и никакая дружина бы не помогла супротив такого гнева выстоять. Это было бы оскорбление, в открытую нанесенное народу Киева. А что нам пишет А. Карпов?

«Удивительно, например, но до нас не дошло ни малейших намеков на ропот недовольства насилиями Владимира со стороны киевских “мужей”, жены которых якобы попадали на княжеское ложе. Видимо, ропота и не было» (А. Карпов).

То есть он сам удивлен. Такие похабные вещи происходят в столице, и никто не возмущен, а в других похожих случаях сразу за оружие и на бунт. Как же так?

А все очень просто. Ропота нет, потому как роптать не на что. Никто киевских мужей не обижает таким образом, вот они и молчат. За них другие и ропщут, и пакости пишут. Владимир был человек трезвого ума и всегда знал, где нужно остановиться. В этой басне все точно так же, как и в басне про Рогнеду. К тому же сами представьте, кто бы стал содержать в трех разных местах такую прорву девиц, да еще за государственный счет?

Никакая экономика такой похоти не выдержит!

Добавлю. Про летопись. Кто ее пишет? Хронист. Летописец. Но кто он? Монах! Только монаху могло такое прийти в голову. Почему, спросите меня вы. И я вам отвечу. Потому, что монах даже представить себе не может того, о чем он тут написал. Он берет из библейских преданий мифологического царя Соломона как образец похоти и разврата и по аналогии переносит на Владимира. Для монаха что шесть жен у Владимира, что восемьсот, все едино. Для него и шесть перебор, но ему, как назидание потомкам нужен масштаб, вот он и занимает его у царя Соломона. Но Владимир живой человек. Ему, при всем его женолюбии, восемьсот девиц не вытянуть, так это еще без замужних. Тут ни времени, ни сил не хватит. А у Владимира и жены, особенно Рогнеда, без внимания не оставлены, да и дела в государстве не заброшены. Сам князь в походах да заботах. Что он на войну с собой гарем таскал, ни в единой летописи не указано. Так что погорячился летописец. Если бы у него имелся хоть и небольшой, но опыт в этих делах, как у самого обычного женатого холопа, он бы понял, что такую прорву молодых наложниц никакому, даже озабоченному князю не охватить без потерь для собственного здоровья и дел в управлении государством. Современник сына Владимира Ярослава польский король Болеслав, которому вполне подошло бы прозвище Похотливый и тот, несмотря на всю свою страсть не смог достигнуть даже близко тех рубежей, которые приписывает наш летописец Владимиру Святославичу. Еще раз повторюсь: весь вопрос – в незнании сути дела. Был бы собственный опыт, он остерегся оставлять такую запись в веках. По таким объемам женской красоты работы тут не на одного короля, а десятка на два.

Тут я было хотел и остановиться, да не вышло. Мне на ум пришла совершенно нехитрая арифметика. Судя из сообщений летописцев, которые я приводил выше, вы наверняка уже успели заметить, что Владимир был мужчина плодовитый. Каждая из его жен имела от него детей. Как минимум одного. Самая любимая из них – Рогнеда, имела много больше. Потомство Владимира велико, есть кому передать дело.

Наложниц обычно держат не для того, чтобы с ними книжки читать, это девушки, предназначение которых – утехи иного свойства. И если Владимир был так одержим похотью, как хочет нас уверить летописец, то со всеми содержащимися у него наложницами он имел контакт и, возможно, не один. А от таких контактов рождаются дети. Я не случайно вспомнил про жен князя. Все они имели от мужа потомство. Каждая. Никто не исключение. Чем же в этом случае могли отличаться наложницы? Да ничем! Если мы возьмем, что из этих наложниц даже всего лишь третья часть имела от Владимира детей, то у князя должно было быть по меньшей мере почти триста незаконнорожденных детей различного пола и возраста. Представьте себе сами этот объем. Так это я еще занизил процент и не принял во внимание женщин замужних, которых Владимир, по словам летописца, тоже не чуждался, а развращал наравне с незамужними девицами. Только вряд ли брал их в наложницы. Или они никто не рожали после воссоединения с князем? Только жены!

И заметьте, при таком детском потенциале в летописях нет ни одного упоминания о ком-то, кроме его законнорожденных детей. Что это, случайность? Или летописцам было неинтересно про потомство наложниц? Им бы только про разврат и любодеяния? Нет. Если бы это потомство появлялось и росло в таких количествах, то наверняка кто-то да упомянул про такой местный демографический взрыв. Да и Рогнеда была женщина вспыльчивая, похоть, поставленная на такой поток, явно вызвала бы ее неудовольствие, а скорее всего гнев. И не нужно вновь сводить все к тому, что Рогнеда была женщина оскорбленная и приневоленная жизненными условиями. Все мы это уже обсуждали. Мало того, ни один из предшественников Владимира, как бы любвеобилен он ни был, не заводил гаремов на восточный манер. Не было такой традиции. Многоженство – это одно, а растление девиц и замужних жен в промышленном масштабе – дело совсем иное. Владимир до крещения не был ангелом, но традиции предков чтил. И своих подданных уважал, как может уважать заботливый государь. Поэтому и память о нем осталась хорошая. И не только как бабника и распутника. Вовсе нет.

Что интересно. Запись о том, что Владимир отпустил от себя после крещения всех жен и наложниц, есть. Куда без нее, иначе было бы странно. Она есть не только у Татищева. И то, что он своим женам и наложницам предложил выбор или дал их ближним своим, тоже можно найти. Нет другого.

Начнем с жен. После своего крещения и женитьбе на Анне Владимир дает своим женам не только освобождение от брака языческого, но и предлагает им добровольно выбрать себе мужей. Любого неженатого, хотите из ближних мужей, но можно и из дальних, и если судить по записи в летописях, то ни одна из языческих жен Владимира, так и не выбрала себе никакого иного мужа. Ни одна. О чем-то это говорит. Что касается наложниц, то тут махнули скопом, дал в жены ближним своим неженатым. Всех восемьсот… И опять странность. Такое количество красавиц осчастливило ближних к Владимиру людей и хоть бы одна запись. Например – «и взял богатырь Владимира отважный Рогдай в жены бывшую наложницу Владимира». Или хоть что-то подобное. Так ни одной такой записи нет, все восемьсот бездетных владимировых наложниц как в воду канули. Повторюсь, про то, что у кого-то их них были от Владимира дети, не было упомянуто ни разу, и дальше ни одного из этих возможных отпрысков Святого князя найти не удалось. Повторюсь, неужели ни одна из восьмисот не родила? Неужели никто не взял в жены бывшую наложницу с ребенком от правителя? И никто потом из бояр не упомянул об этом?

А может, все проще. Шесть жен были, а вот с наложницами в таком вот промышленном объеме летописец погорячился. Не справился с собственной фантазией. Такое тоже бывает.

Так что все это – лишь слова летописца, которому нужно было показать, какая пропасть в поведении Владимира-язычника, и Владимира – доброго христианина. Так что оставим Соломона в покое.

И раз уж мы заговорили о женах, хочу еще немного задержаться на этом предмете.

Мы насчитали шесть жен. Такая цифра может свести с ума кого угодно. Ни у кого из предшественников Владимира не имелось больше двух – по крайней мере, летопись не фиксировала, а тут аж в три раза больше. Теперь хотелось бы поговорить о некоторых женах поименно. Возьмем, например, скандинавку Олаву, первую жену Владимира. Его брак был чисто политическим, нужен был крепкий союзник, нужны были воины. Нужно было вернуться в свою страну и вернуть ее себе, стать государем. От этого брака родился сын, такое бывает. Но про него и про саму Олаву информации почти нет, как будто после того как Владимир вернулся на Русь, она его старшая жена лишь номинально. Владимир победил – чувства остыли. Сын остался.

Вроде бы и жена, он про нее никогда не забывал, как и про сына, но вроде бы и уже в отставке. Больше детей у них не было, и ее влияние на Владимира нигде не отслеживается.

Вот и минус один. Этот брак уже только на бумаге.

Теперь еще одна жена, вторая, или третья, кто как поставит. Летопись зовет ее Предславой. Это мать Святополка, жена Ярополка. Что с ней?

Насколько мы помним из летописи: «Была же у Ярополка жена грекиня, которая прежде была черницею, приведенная отцом его Святославом и отданная ему в жены, красоты ради лица ее». После того, как Владимир расправился с ее мужем и своим братом Ярополком он взял ее себе в жены, хоть она и была беременна. Жуткий поступок. Так у нас принято считать.

Застройка боярской усадьбы в Киеве. Опыт реконструкции В.А. Харламова

Давайте посмотрим, а него несколько с иной точки зрения. Почему Владимир расправился с Ярополком, повторяться не будем, сейчас про его жену. Ситуация такова. Бывшая прекрасная черница, потеряв в междоусобице мужа, осталась одна. Она ждет ребенка. Сама она не местная. Никаких связей, ни родственных, ни политических, у нее нет. Ее взяли за красоту лица. Что теперь ее ждет в чужой стране, да еще с младенцем от бывшего правителя?

Как вы думаете, хорошая у нее перспектива?

Владимир берет ее по языческому обряду в законные жены. А вот живет он с ней как с женой, или нет, это другой вопрос. Других детей, кроме Святополка, Предслава не имела. А вот Владимир заботился о Святополке как о родном. Таковым его и считал. И Святополк всю жизнь Владимира отвечал ему тем же (тем, кого удивит этот абзац, скажу, отношения Владимира и Святополка я детально разбирал в книге про Русь и Польшу, поэтому повторяться не имеет смысла. Просто поверьте на слово или прочитайте в другой книге, где этому посвящено довольно много места).

Владимир выделил Святополку вместе с его матерью значительный удел на самой границе. Это такое место, куда ни труса, ни предателя, ни того, кому не доверяешь, просто не пошлешь. А Владимир Святополка отправил. И тот служил там ему верой и правдой (про так называемый заговор отдельная тема), Ничем Владимир его от своих родных детей не отличал, ничем не обделял. Предслава тоже больше ни за кого замуж не вышла. Вот такой расклад по второй жене. Может быть, и она была больше женой номинально. Брат убит, но его сын и жена ведут жизнь достойную благодаря Владимиру.

Остаются четыре. Одна из них Анна. Но это уже начало новой эпохи. Анна приходит на смену пяти женам. Она приходит на Русь вместе с христианством. Значит, ее вместе с остальными тоже считать нельзя.

Что мы имеем в сухом остатке? А имеем мы Рогнеду и еще пару жен. Для князя-язычника вроде бы уже и не так много. И главное, что Владимир никого из них не забыл, не обделил и, на первый взгляд, не обидел.

Если вы до сих пор после всего прочитанного считаете Владимира апологетом низменной похоти – дело ваше. На мой взгляд, Владимир из тех пылких мужчин, кто увлекается женщинами, но всему знает меру и время, и никогда, никогда он не бросает женщин, которые ему были дороги или с которыми его свела судьба, особенно браком, на произвол судьбы.

Закончим с похотью, перейдем к внешности Владимира. Этого дела мы тоже до сих пор не касались.

Описание внешности князя Владимира до нас не дошло. Ни один из летописцев не взял на себя смелость отразить в своей работе его внешность. По какой причине, то нам не ведомо. У мастеров, отвечавших за выпуск монет, выбора не имелось, они изображали князя, как могли.

Вновь вспомню А. Карпова: «К сожалению, древнейшие источники не сохранили нам описания внешности князя Владимира, не рассказали о том, какое впечатление производил он на окружавших его людей. Но зато сохранились многочисленные, хотя и схематические, изображения князя – на монетах его времени, “златниках” и “сребрениках”. Таких монет известно около двухсот (один вид “златников” и четыре вида “сребреников”), многие сохранились не в одном экземпляре. Владимир изображен на их лицевой стороне, в обрамлении надписи: “Владимир на столе”, “А се его сребро” или: “А се его злато”. На реверсе – изображение Христа или родовой княжеский знак Владимира.

Сребреник князя Владимира

С монет на нас глядит довольно худое, удлиненное лицо, с резко обозначенными скулами. Черты лица, насколько их можно угадать, утонченные, “византийские”. Длинный прямой нос, выделенный подбородок, большие глаза, дугообразные брови. Длинные усы – такие носил и его отец Святослав, похожие мы увидим на раннем изображении сына Владимира Ярослава Мудрого. Бороды нет, щеки и подбородок выбриты – что, опять же, напоминает известное описание внешности князя Святослава Игоревича. В целом, можно сказать, – красивое мужское лицо. Владимир на монетах не стар, но и не юн – все монеты относятся к более позднему, “христианскому” периоду его биографии.

Конечно, изображения на древнерусских монетах очень условны, схематичны. Для резчика главным было обозначить княжескую принадлежность этих монет, поэтому его усилия были сосредоточены, по-видимому, не столько на изображении внешности самого князя, сколько на тщательной прорисовке княжеского знака. На разных монетах Владимир выглядит по-разному. И все же, несомненно, монеты отражают какие-то реальные черты; именно они дают нам преимущественное право судить о внешности Владимира.

Совсем по-другому выглядит князь на миниатюрах древнерусских рукописей. В первую очередь, речь идет о миниатюрах знаменитой Радзивилловской летописи (эта летопись датируется XV веком, но рисунки выполнены по гораздо более ранним оригиналам), а также Сильвестровского сборника XIV века. Здесь у Владимира лицо широкое, круглое, нос, что называется, “картошкой”, окладистая борода. Еще позднее сложится канонический иконописный образ святого князя – густые седые волосы, спокойный и мудрый взгляд, правильное, скорее полное, чем худое, лицо, внушительная длинная борода. Таким предстает Владимир перед нами – своими далекими потомками. Но едва ли эти изображения близки к действительности…» (А. Карпов)

Закончив с описаниями пристрастий будущего cвятого князя и его внешности, перейдем к делам политики внешней.

После свершившейся победы перед Владимиром встала новая проблема – та самая, которую неминуемо приходится решать всем полководцам в мирное время. Он создал прекрасную дружину и не мог распустить своих бойцов по домам, ибо в мире, окружающем его государство, по-прежнему было неспокойно. Значит, для собственного спокойствия и ради мира на земле бойцов распускать нельзя. Но, вскоре князю стало ясно, как трудно сохранять боевой дух армии, которая не имеет возможности сражаться. Ведь каждому известно, что ничто не портится так быстро, как хранящийся в сундуке меч и пребывающий в безделье солдат. Не секрет, что будь то самый злой пес, самая резвая лошадь, или красивейшая из женщин и самый отважный из мужчин – все под воздействием безделья и скуки теряют свои достоинства.

Владимир оказался далеко не первым вождем, который понял, что именно мир, а не война, является главным разрушителем человеческих душ; что в периоды затишья поднимают голову мерзавцы и трусы; и что не нужда, а изобилие и богатство лишают людей покоя и порождают в их сердцах тревогу. И тогда Владимир понял, что его возможности вполне совпадают с его желаниями и потребностями. Есть у него задачи, которые можно решить именно с помощью сил его отважной дружины. Есть цели, которые можно поставить, чтобы его бойцы не томились от безделья. И если эти цели будут достигнуты, большая будет от этого польза государству.

Так Владимир начал расширять границы Руси.

«Таким образом, государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки, ибо война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого. Военное искусство наделено такой силой, что позволяет не только удержать власть тому, кто рожден государем, но и достичь власти тому, кто родился простым смертным. И наоборот, когда государи помышляли больше об удовольствиях, чем о военных упражнениях, они теряли и ту власть, что имели. Небрежение этим искусством является главной причиной утраты власти, как владение им является главной причиной обретения власти

Поистине страсть к завоеваниям – дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой». Так считает Макиавелли. Владимир действует практически по этой доктрине.

Многозначительны летописные сообщения о походах Владимира в 981–983 годах: правитель Руси явно заново собирает и присоединяет земли, а заодно переустанавливает границы с Польшей и Литвой на Западе и с волжскими булгарами на Востоке.

Случиться территориальные потери могли либо в то время, когда отец Ярополка, воинственный славянский князь Святослав, воевал с Византией. В Доростоле он был крепко прижат императором Цимисхием, чем и могли воспользоваться поляки, понимая, что Святославу сейчас совсем не до них. Могло это случиться и сразу после гибели Святослава от рук печенегов на Днепровских порогах. В летописи этот факт отражения не нашел, но русская летопись, как мы еще не раз сможем убедиться, фиксирует далеко не все, зато позже говорит про события, не упомянутые в свое время летописцем, как о вещах довольно очевидных и всем известных. Хотя, может быть, я зря грешу на летописца, может быть, за время переписки текстов или их исправления некоторые записи и события были выпущены или потеряны. Такое тоже вполне возможно. Только утерянные записи – это не так страшно, как потерянные территории.

Ущерб, понесенный Киевом, не подлежит сомнению. Игнорировать его не представлялось возможным. Ярополк же, как видно из летописных сводов, вернуть эти земли даже не пытался. Враг ликовал, Киев эта тяжкая и неожиданная утрата удручала, как и сама проигранная война. Он давно ждал возможности восстановить попранную справедливость, а потому князь Владимир распорядился собрать войско и приступил к возврату Червенско-Перемышльской земли, которую он считал своей, как, впрочем, и все его предшественники. Киевский князь, объявив войну польскому князю Мечиславу, не позволил тому более наслаждаться благословенным миром.

Городище Червен. Наши дни

«Мечислав, государь знаменитый в истории введением христианства в земле своей, правил тогда народом польским: Владимир объявил ему войну, с намерением, кажется, возвратить то, что было еще Олегом завоевано в Галиции, но после, может быть, при слабом Ярополке отошло к государству Польскому» (Н.М. Карамзин).

Мечислав, или Мешко I (ок. 935–25 мая 992) – первый польский князь, о котором известно не только из польских, но и из иностранных источников.

Владимир был умный правитель. И тот, кто в этом сомневается, может найти подтверждение данному факту в определении европейца, с мыслями и теориями которого нам еще не раз предстоит на протяжении этой книги встретиться.

«Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников». Это слова итальянца Н. Макиавелли. Как вы знаете, у Владимира Киевского с этим был полный порядок.

Теперь несколько слов о его противнике, польском короле.

Информацию о нем мы можем взять у немецкого хрониста Титмара Мерзебургского, который, в отличие от летописей русских, излагает подчас много различных подробностей из жизни не только глав государства, но и их жен, приближенных, а заодно с ними – священников и знатных рыцарей, отчего нам легче представить порой нравы, царящие на тот момент в Европе, чем на Руси.

Титмар называет Мешко славным польским королем.

Девиз немецкого епископа: «Восхваляй праведных, за грешных молись!» Почему он проявляет такую симпатию к польскому королю, а еще большую к его славянской супруге будет понятно из отрывка, который я приведу ниже.

Хронист Галл Аноним, судя по его записям оставленным потомкам, тоже гордится польским королем.

«Князь Мешко первый из поляков, благодаря благочестивой жене своей, достиг благодати крещения. Славе и хвале его достаточно способствует то, что в его время и благодаря ему свет истины озарил с высоты все королевство Польское. От той же благословенной женщины у него родился славнейший Болеслав, который после его смерти мужественно управлял королевством и так возрос по милости Бога в доблести и мощи, что, как я вправе сказать, своей храбростью озолотил всю Польшу».

По информации, исходящей от этого самого Галла Анонима, Мешко в течение первых семи лет от роду был слеп. Потом, как это иногда случается со знатными особами, произошло чудо. «Господь в надлежащем порядке восстановил вначале телесное зрение Мешко, а потом наделил его и духовным для того, чтобы он через видимое проник в область невидимого и через познание природы познал всемогущего Творца» (Галл Аноним). Однако, несмотря на дарованную ему Господом милость, Мешко хоть и стал зрячим, но остался верен старым языческим богам.

Не знаю даже, с чего начать комментарий к данной записи ученого поляка. С какой стороны не возьмись, а все что-то да не складывается. То, что христианский Бог вернул зрение маленькому язычнику, может быть, и не столь удивительно. На то он и Бог. Он милостив, щедр и добр даже к иноверцам. Этими качествами он и должен привлекать к себе и к свету истины, которую сам несет. Да он и не требует за это награды. Но, судя по всему, на родителей Мешко такой щедрый дар тоже не произвел впечатления. Они в сторону смены религии даже взгляд не бросили. Чего же ожидать от ребенка, которому на тот момент семь лет. Или Аноним всерьез ожидал, что маленький наследник престола, вопреки воле родителей, проявит настойчивость и упорство в принятии новой веры? Так что да, в семь лет исцеленный Мешко остался верен старым языческим богам.

Продолжим читать текст Галла.

«Мешко, достигнув княжеской власти, начал укреплять свои духовные и физические силы и стал чаще нападать на народы, живущие вокруг. Он все еще находился в столь великом заблуждении язычества, что по обычаю того времени имел семь жен. Наконец, он потребовал себе в жены правоверную христианку из Чехии (Bohemia) по имени Дубровка. Но она отказалась выйти за него замуж, – пока он не откажется от своего порочного обычая и не пообещает ей стать христианином. Когда же он объявил, что намерен отказаться от обычаев язычества и принять священное учение христианской веры, она въехала в Польшу с большим штатом светской и духовной свиты, но, однако, не сочеталась с ним браком до тех пор, пока он, постепенно и тщательно наблюдая за обычаями христианской религии и за деятельностью священного клира, не отказался от заблуждений язычества и не склонился к лону матери-церкви» (Галл Аноним).

Князь Мешко ниспровергает языческих идолов.

С рисунка неизвестного художника XX в.

Как видите, Галл настрочил целую историю, он писал ее до фиолетовых звездочек в глазах, и его строка не замедляла бег ни на мгновение, а потому и читатель хочет ему верить.

Дубровка – дочь чешского князя Болеслава I. Свет истины озарил Мешко и всю Польшу только благодаря этой благословенной женщине. Великое заблуждение язычества растаяло, а духовные и физические силы короля возросли, и никакие семь жен не смогли встать на пути этих изменений. Воспользовавшись законами новой религии Мешко, вступил в новый брак с одной-единственной правоверной христианкой.

Это же подтверждают и Малопольские анналы:

«965. Наилучший из князей Мешко взял себе в жены Дубровку из Чехии, с которой в Польшу пришли самые верные христиане, все поляки были крещены, а церкви и монастыри, епископат, препозитуры и прочее теми, кто жил в то время, были обустроены и наделены».

Немец Титмар дает иную трактовку этого же самого события:

«Он взял себе благородную супругу из Чехии, сестру господина Болеслава, образ жизни которой вполне соответствовал ее имени. Ведь по-славянски ее звали Добрава, что в переводе на немецкий означает “Добрая”. Она, верная Христу, заметив, что муж ее опутан различными языческими суевериями, стала, несмотря на ограниченность своего ума, усердно думать, как бы обратить его в свою веру».

В этом месте я сделаю небольшую паузу. С одной стороны, очень уж интересно, что сделала эта ограниченная умом женщина, чтобы привлечь своего мужа-короля к христианской вере?

С другой стороны, встает не менее интересный вопрос: почему же немец Титмар так безжалостно ограничил возможности ума этой женщины? Ее поведение в изложении все того же немецкого епископа говорит больше об обратном.

«Она всячески старалась ему понравиться, не ради тройной страсти этого злого мира, но скорее ради славы будущего вознаграждения и чрезвычайно желанной всем верующим пользы. Она сознательно поступала какое-то время плохо, чтобы позже иметь возможность постоянно поступать хорошо. Ведь когда в ближайший 40-дневный пост, последовавший за их свадьбой, она попыталась воздержанием от мяса и умерщвлением плоти воздать Богу угодную ему десятину, супруг ласковыми речами упросил ее отказаться от этого намерения. Она же согласилась с этим ради того, чтобы в другой раз ей легче было заставить его себя выслушать. Одни говорят, что она лишь однажды вкушала мясо в пост, другие – что трижды. Теперь ты знаешь, читатель, ее грех; обрати теперь внимание на прекрасный плод ее благочестивого желания. Ведь она так старалась ради обращения мужа и потому была услышана милостью своего Создателя, по бесконечной доброте которого гонитель его наконец образумился и, вняв частым уговорам своей любимой супруги, изрыгнул яд врожденного неверия, смыв в святом крещении первородный грех» (Титмар).

Охваченная религиозным пылом Добрава полагала, что при большом желании и определенном старании можно реализовать даже самый невероятный план, если только действовать последовательно и решительно. Она была женщина без кокетства и заранее отрепетированных поз. Скорее всего, у нее не было больших ресниц и тонких запястий, и изящных пальцев, но она умела очаровать. И знала, чем это можно сделать. Неоднократно согревая мужа своей лаской, она поняла, что стоит на верном пути. Главное, не отступать. Мешко не сопротивлялся своему пленению, внезапному, как счастье. Именно после этого брака мятущаяся душа польского короля обрела покой. Упрямство Мешко уступило место нежности к жене, и он принял ее религию. Видимо, он уже был к этому готов, нужен был только повод. Получается, что жена под влиянием ее больших покорительных глаз заставила польского короля-язычника взглянуть на окружающую действительность иначе. С этого момента он приобрел не только жену, но и религию. Встал на правильный прогрессивный путь. Наконец-то польский король расплатился за дар, который, судя по легенде, Господь преподнес ему в детстве.

Менять веру было страшно, казалось, что после этого шага все обрушится, накроет и погребет. Но время шло, и небо не рухнуло. Экономика страны улучшилась. Жизнь даже стала наряднее. Кто после этого скажет, что его выбор неверен?

Неудивительно, что сердце немецкого епископа поет от счастья. Польша не последнее королевство, да и польский король – важная птица, и принятие им христианства, говорит для епископа о том, что недалек тот день, когда начнется христианизация всей страны и язычество будет изгнано с территории Польши.

Так что, если разобраться, то грех Добравы невелик, а прибыль христианской церкви от него преизрядна. Однако Титмар сильно страдал по поводу этих мелких грехов, как Прометей за человечество, наполняя собой и своим страданьем мир.

Не могу назвать, насколько справедлива по отношению к Доброславе характеристика, данная ей немцем, но замечу, верная Христу женщина, смогла сделать то, чего не удалось двенадцати ученым святым мужам во Славу Божью. Добрава проявила завидную осведомленность в мужских слабостях, сумела оценить их и сыграть на них.

Замечу, что к моменту брака королю Мешко исполнилось тридцать лет, и Добрава была женщиной взрослой, как минимум на несколько лет старше своего будущего супруга, а не молодой обольстительной красавицей, ради овладения которой Мешко сменил религию.

Так что решение с обеих сторон должно было быть взвешенным и обдуманным, правда, за Добравку взвешивали и думали другие люди, а не она сама.

Вполне возможно, в вину христианке из Чехии Титмар ставит рождение будущего польского короля Болеслава Толстого, прославившегося не только ратными, но и множеством других дурных поступков. Карамзин любит называть его Болеславом Храбрым, но я бы встал в этом случае на сторону немца. А он пишет открыто: «Добрая мать родила сына, совсем на нее не похожего и ставшего погибелью многих родительниц. Она назвала его именем своего брата – Болеславом. Еще будучи в ней, он обнаружил свою скрытую злобу, буйствуя в ее чреве, что будет мною показано в последующем». Вполне возможно, что когда Титмар это писал, то бурчал про себя и разные другие ругательства на немецком языке, но вставить их в свою книгу не решился.

Обратите внимание, какой разительный контраст с тем, что пишет по этому самому же поводу уже цитированный Галл Аноним.

Рассуждая со своей стороны на ту же самую тему, чешский хронист Козьма Пражский в «Чешской хронике» в XII веке оценивал Добравку не менее критически, чем его немецкий собрат по перу: «Будучи уже в преклонном возрасте, она вышла замуж за польского князя, сняла при этом со своей головы убор и надела девичий венец, что было большим безрассудством с ее стороны».

После прочитанного ревностная поборница христианства в единый миг превращается в коварную охотницу за мужчинами. Из тихого жертвенного агнца – в сколопендру.

Подтверждение этому вы можете у все того же Козьмы. Эпитафия, посвященная польской княгине, выглядит весьма своеобразно.

Упоминая об утрате польского князя Мешко «Чешская хроника» пишет: «В лето от рождества Христова 977. Умерла Дубравка, весьма бесстыдная женщина» (Козьма Пражский). После такого категоричного заявления польские дела чехов довольно долго не интересуют.

Всяк ругает Добраву за свое. В ответ Козьме на его необоснованный упрек скажу, что вряд ли она решилась на такой шаг исключительно по доброй воле. Скорее всего, ее подтолкнули к этому политическая необходимость и интересы брата. Женщины в тот исторический период практически никогда не могли по собственной воле распоряжаться своей судьбой. Особенно титулованные. Они были лишь фигуры в тонких политических играх их отцов и братьев. Так что и Титмар, и Козьма излишне придирчивы к женщине, направившей на путь праведный практически целое государство.

После смерти Добравы Титмар становится неожиданно благожелателен к польскому королю, будто бы Добрава не приложила столько усилий, чтобы ввести Мешко в лоно христианской церкви, а совсем наоборот. Но нельзя же испытывать такую крепкую неприязнь к женщине лишь за то, что она родила негодяя. Это дело уже не в ее власти. Она лишь родила наследника престола, сына, а кем он вырастет, это не всегда во власти матерей. Что касается польского короля, то он не готов был оставаться на троне один и вскоре нашел себе жену. Выбор Мешко был довольно неожиданным. По крайней мере, тот же самый Титмар не готов был его принять, но объяснить его пришлось, и тут епископ нашел нужные слова. «После смерти его матери (Болеслава Толстого) отец, вопреки церковным правилам, взял в жены дочь маркграфа Дитриха, бывшую тогда монахиней монастыря Кальбе. Звали ее Ода и велик был ее проступок. Ведь она презрела небесного жениха, предпочтя ему мужа-воина, что порицалось всеми церковными пастырями и особенно ее епископом, почтенным Хильдевардом. Однако ради блага отечества и укрепления необходимого всем мира дело не дошло до разрыва, а напротив, было достигнуто спасительное примирение. Ведь ею всячески поощрялась служба Христу, множество пленных было возвращено на родину, оковы с побежденных сняты, а тюрьмы для обвиняемых раскрыты. Бог, как я надеюсь, простит ей тяжесть совершенного преступления, увидев, сколь много в ней любезного ему благочестия. Но мы также читали, что тот напрасно старается понравиться Господу, кто полностью не отказался от предмета своего первоначального греха. Она родила мужу трех сыновей – Мешко, Святополка и… с великим почетом живя там вплоть до его смерти, любимая теми людьми, с кем жила, и полезная тем людям, от которых пришла» (Титмар).

В силу того что ею всячески поощрялась служба Христу, сколь много в ней было любезного ему благочестия, епископ одобрил решение польского короля. Хотя чешской супруге Мешко он того же самого простить так и не смог. Но это уже личное дело немца, не нам его переубеждать. Да и дело это уже далекого прошлого.

Пришла пора от дел семейных перейти к делам внешнеполитическим, а они начали развиваться в интересующем нас ключе.

От этого времени до нас дошла запись: «Идо Володимер к ляхом и зая грады их – Перемышль, Червен и ины грады, иже суть и до сого дне под Русью». Совсем немного. Как вы поняли, это означает, что ходил Владимир на поляков и занял их города, которые так и остались за Русью.

В.Н. Татищев предлагает нам по сравнению с этим описанием куда более обширную и наполненную драматизмом версию.

«Владимир имел с Мешем (Мешком), князем ляхов и ленчан, войну, и хотя воеводы Владимира дважды побеждали их, но тот, не прекращая завоевывать земли, дошел даже до Горыни. Сего ради Владимир пошел сам и при реке Висе (думаю, Висле) так победил, что Мещ все воинство погубил, едва сам спасся, а старшие его мужи все пленены были, и Владимир все города ляцкие занял. Мещ же испросил мир у Владимира, отдав ему пять городов; Владимир же дал ему мир и дань ежегодную на ляхов возложил» (В.Н. Татищев). Как говорится, на войне все одинаково полны решимости сражаться, но не все в равной мере готовы победить.

Владимир имел перед Мешко преимущество в захвате инициативы – он начал войну первым, и свое преимущество он умело использовал. Польский историк Длугош, чьи труды доступны широким кругам интересующейся историей публики, высказываясь по данному поводу, сообщает, что война шла с переменным успехом, принося победы то полякам, то русским.

«Князь Руси Владимир обращается к оружию и для начала объявляет князю Польши Мечиславу и полякам войну, которая шла с переменным успехом, принося победы то полякам, то русским. Князь Руси завоевывает польские крепости, а именно Перемышль, Червен и прочие, а завоевав, занимает и, снабдив крепким воинским гарнизоном, подчиняет и присоединяет их к своей и русских власти. Затем идет против радимичей, которые также происходят от поляков, и, победив, налагает дань» (Я. Длугош). Того, кто в поисках истины собирается опираться на подобные заявления, я должен предостеречь от опрометчивого шага. Несколько раз я перечитывал эти строки, чтобы уловить в них хоть какую-нибудь логику или смысл.

Подумайте сами. По какой-то невероятной причине Длугош не сумел привести данные ни по одной из польских побед, ни места, ни времени, ничего, хотя в то же самое время довольно четко отметил основные города, потерянные Польшей в этой, с переменным успехом идущей войне.

Татищев, подводя итог обзору работ польских историков по этому вопросу, так прямо и пишет.

«Польские сих времен своих историков не имели, а брали из русских. Как Стрыковский (Стрыйковский. – В.В.Ф.) говорит, они сию троекратную победу согласно кладут, а о положении дани не воспоминают, но только мир тяжкий учинил. Это снова подтверждает, что сия история им известна была, н. 34» (В.Н. Татищев). Это не все, что русский историк хотел сказать о польских погрешностях, и не будем его надолго прерывать. Он еще только расправляет крылья.

«Польские погрешности. Что же польские писатели в летах с русскими разнятся, то оное от того произошло, что они писали лета от Христа, а правильно счисления русских историков рассчитать не прилежали, 8 лет иногда и более погрешали и после учинившегося клали, в чем и Стрыковский, приметив, Кромера и Бельского обличает. Ч. II, н. 610, 613» (В.Н. Татищев).

«В польских историях есть главная и всем им общая погрешность, что за хронологией и географией в своих сказаниях не наблюдали и тем немалое смятение вносили, а от недостатка приличных публичных библиотек нередко авторов неисправно приводят, из-за чего небезопасно их выпискам верить, но нужно тех самых авторов смотреть, о чем я выше в гл. 22 и на других местах показал и здесь довольно того находится» (В.Н. Татищев).

Видно, что чем больше видный русский историк об этом предмете рассуждает, тем больше он его волнует, и сам потихоньку распаляется.

«С тем, что польские историки за хронологией и географией в своих сказаниях не наблюдали, нам еще предстоит столкнуться не раз. Так что не будем обращать на временные различия внимание. За приоритет берем даты из русских источников. У поляков нас интересует взгляд на событие.

«Более всего удостоверивает о том Стрыковский, который, 170 лет назад прилежно в русской и литовской истории трудясь, из русских 15 разных летописцев собрал, и хотя он порядок переменил и во многом сокращал, однако ж у него много таких обстоятельств находится, которых в собранных мною нет. А самое главное дела такие, каковых ему, как чужеземцу и в вере с нами противному, к чести русской вымыслом прибавить нужды не было. Да и он жалуется, что небрежением много из них растеряно, поскольку явное того доказательство есть, что Длугош и Меховий не один поход Владимира первого в Польшу и победы на Мечислава описывают и что Владимир в лето 990 принудил Мечислава к миру, Стрыковский, стр. 146. А поскольку сам он пишет, что польские историки, первый Кадлубек и после него, истории польские из русских сочиняли. В русских же оный 990 год победы и мира с Мечиславом не находится и во оных годах, кроме пространного описания о крещении, ничего не положено, из чего явно, что многое растеряно. У Иоакима же то самое кратко упомянуто, если обстоятельное не утрачено переписчиками» (В.Н. Татищев).

Как вы видите, конечный итог войны между Русью и Польшей, что в русских летописях, что в польских хрониках, выглядит одинаково. Князь Руси действует успешно и завоевывает города Перемышль и Червен, присоединяет их к своей территории и ставит там свои гарнизоны.

Владимир, как и его знаменитый отец, свои силы умел рассчитывать верно. Мешко I был не чета ему, он был личностью вполне заурядной и в организации отпора врагу не преуспел. Сама история поставила Владимира выше Мешко, да и его сына Болеслава. Ни одному из них не удалось даже близко приблизиться к величию киевского князя.

У польского историка Длугоша война Владимира с поляками определяется под 985 годом, в этом случае можно попытаться понять его логику.

В 985 году польский князь Мешко I, стремясь подчинить себе землю лютичей, заключил союз с Саксонией. Но лютичей поддержала Чехия, с которой Мешко вступил в конфликт из-за Силезии и Малой Польши. Кроме того, Польша, столкнулась с враждебностью сильной Германии, а в Червенско-Перемышльской и Прусской землях – с Русью. Видимо, по какой-то неведомой причине в этот период все окружающие народы крепко невзлюбили Польшу. Только саксонцы удержались от этого общего помешательства. Длугош, пытаясь в очередной раз объяснить беспомощность польского короля перед лицом русской угрозы, хочет показать, что Владимир нанес свой удар именно в тот момент, когда Мешко I был занят другим конфликтом, поэтому не сумел достойно отреагировать на агрессию Владимира. Но вряд ли это так. Вы, чуть выше уже ознакомились с тем, что выдающийся русский историк рассказал о том, как поляки обращаются с датами и цифрами. Я с ним полностью согласен. Но чтобы не занимать однобокую позицию, постараемся найти какую-то иную информацию об этих событиях. Не будем брать наши летописи и оставим в покое польские хроники, поищем записи у сторонних и не менее заинтересованных наблюдателей.

«В 894 году Господнем князь Борживой крестился. В этом же году Святополк, король Моравии, который подчинил себе Чехию и Польшу до реки Одер и земли в сторону Венгрии вплоть до реки Грон, постригся на горе Зобер и, надев рясу пустынника, скрылся среди пустынников; никем не узнанный, он, как говорят, вел жизнь пустынника, а когда пришло время умереть, открылся и почил в Господе. Два его сына недолго владели его королевством, так как восточные немцы, венгры и поляки [вскоре] его разгромили» (Чешская хроника).

Так что, судя по всему, уже после того, как русский князь Владимир потрепал польского короля и остальные решили покуситься на его владения, понимая, что не так он сейчас и страшен.

Что касается русского князя то, одержав блистательную победу над поляками, он свои завоевания продолжил.

Владимир имел перед собой пример выдающихся предшественников и явился продолжателем их дела, деятельность его была направлена в сторону завоевания новых владений, долженствующих еще расширить границы его государства.

В 981 году территориальные потери понес не только Мешко, но и его брат его покойной жены, Болеслав II Благочестивый. Он тоже потерял ряд земель в Приднестровье, а позже уступил Владимиру Киевскому некоторые территории на востоке. Какие это были конкретно земли, сейчас установить довольно трудно, видимо, они были не сильно велики территориально. Наши противники об этом умалчивают, видимо, экономят место в своих хрониках. Но у нас есть все основания предполагать факт военных действий Владимира с Чехией. В их пользу говорит и присутствие чехини среди жен князя Владимира. Для Владимира это обычная практика, как вы, наверное, уже успели заметить.

Европа признала завоевания русского князя и не пыталась их оспорить.

Есть еще один интересный взгляд на эту войну, и я вас сейчас с ним непременно познакомлю.

«Ко временам Владимировым относится первое столкновение Руси с западными славянскими государствами.

При Мечиславе начинаются первые враждебные столкновения Руси с Польшею: под 981 годом летописец наш говорит, что Владимир ходил к ляхам и занял города их – Перемышль, Червен и другие. Чешские историки утверждают, что эти города не могли быть отняты у поляков, но у чехов, потому что позднейшая земля Галицкая до Буга и Стыря, к востоку, принадлежала в это время чехам; они основываются на грамоте, данной пражскому епископству при его заложении, где границами его к востоку поставлены реки Буг и Стырь в земле Хорватской. Но, во-первых, в грамоте границы означены очень смутно; видно, что писавший ее имел плохие географические понятия о стране; во-вторых, был обычай расширять как можно далее пределы епископств, заложенных в смежности с языческими народами. Некоторые ученые справедливо замечают также, что русский летописец умеет отличать ляхов от чехов и потому не мог смешать их, и принимают, что Владимир отнял Червенские города не у чехов и не у поляков, но покорил малочисленные до тех пор свободные славянские племена и стал чрез это соседом чехов. Но рассуждать таким образом – значит опять не принимать свидетельств нашего летописца, который так же хорошо умеет отличать хорватов от ляхов, как последних от чехов, и прямо говорит, что Владимир ходил к ляхам и у них взял Червенские города; всего вероятнее, что чешские владения ограничивались областию, лежащею около Кракова, о чем твердит грамота, и не простирались за Вислою, что страна по Сану и далее на восток была занята хорватами, которые были подчинены уже при Олеге, но при Игоре, Святославе и преимущественно при сыновьях его имели возможность свергнуть с себя подчиненность, подобно радимичам и вятичам; мы видим, что сначала главная деятельность Владимира состоит в подчинении тех племен, которые прежде находились в зависимости от Руси; хорваты были в том числе, но в то время как Русь вследствие недеятельности Игоря, далеких походов Святослава на восток и юг, малолетства и усобицы сыновей его теряла, племена, жившие вдалеке от Днепра, Польша при первых Пястах распространяла свои владения, следовательно, очень вероятно, что Пясты заняли земли хорватов, свергнувших с себя зависимость от Руси, или сами ляхи переменили эту зависимость на зависимость от Польши и таким образом, Владимир, возвращая прежнее достояние своих предшественников, должен был иметь дело уже с ляхами. Но завоеванием Червенских городов дело не кончилось на западе; летописец упоминает в 992 году еще о походе Владимира на хорватов, а по некоторым спискам в это время Владимир воевал с Мечиславом “за многие противности его” и одержал над ним блистательную победу за Вислою; поводом к раздору могли быть постоянно хорваты и Червенские города. Война 990–992 года могла быть ведена в союзе с Болеславом II Чешским, который также воевал с Мечиславом. Как видно по некоторым известиям, война продолжалась в первый год княжения Болеслава Храброго, наследовавшего отцу своему Мечиславу в 992 году» (С.М. Соловьев)

Для начала немного пройдемся по классикам, оставив современников на потом.

«6489 (981). Война на Польшу. Перемышль. Червен. Вятичи покорены. Ходил Владимир на Польшу и взял грады их Перемышль, Червен и иные, которые и до сих пор под державою русскою. В сем же лете и вятичей победил и возложил на них дань от плуга по шлягу, как отец его брал.

6490 (982). Война на вятичей. Вятичи снова не восхотели дань давать и ссылались с печенегами, чтоб с оными совокупно Владимиру противиться; но печенеги, не смея противиться Владимиру, с ними заодно быть отказались. Из-за того Владимир, второй раз на них пойдя и победив их, возложил дань двойную. Оттуда пошел в поле и, покорив землю польскую, град Суздаль утвердил» (В.Н. Татищев).

«В следующие два года храбрый князь смирил бунт вятичей, не хотевших платить дани, и завоевал страну ятвягов, дикого, но мужественного народа латышского, обитавшего в лесах между Литвою и Польшею. Далее к Северо-Западу он распространил свои владения до самого Балтийского моря: ибо Ливония, по свидетельству Стурлезона, летописца исландского, принадлежала Владимиру, коего чиновники ездили собирать дань со всех жителей между Курляндиею и Финским заливом» (Н.М. Карамзин)

Вот так развернулся Владимир. Начнем с вятичей. Владимир, хоть и победил, не стал изменять систему управления, сложившуюся в вятичских землях. Он ограничился установлением дани с покоренного населения. «Возложил на них дань от плуга, как и отец его», – так фиксирует летопись. А Святослав брал «от рала» «по щелягу». Владимиру это показалось справедливым. Дань «от плуга», или «от рала» – это дань с поля, обрабатываемого плугом, приблизительно пять или восемь современных десятин.

Владимиру было важно обозначить законность своих притязаний. Сейчас он восстанавливал существовавший еще при отце порядок взаимоотношений с подвластной ему землей и подчеркивал преемственность власти.

В начале 80-х годов X века Владимир поставил на Волыни город, названный его именем, – Владимир (точнее, «Володимерь» – что означает «город Владимира»). Построенный по велению князя, этот город стал центром всей вновь присоединенной округи, и оплотом княжеской власти. Он противостоял старым местным племенным центрам – Червену и Перемышлю. Позднее сюда на княжение будет посажен один из сыновей Владимира – Всеволод.

Покорение вятичей не стало окончательным. Свободолюбие этого племени и нежелание подчиняться, выделяли его среди восточнославянских племен. Не пожелав сызнова платить дань, вятичи вступили в сговор с печенегами, призывая их совместно напасть на Владимиpa. Печенеги, однако, не посмели начинать войну против киевского князя и отказали вятичским послам.

И вновь вятичи были вынуждены признать свою зависимость от Владимира.

Следующими были ятвяги.

Ятвяги – литовское племя, обосновавшееся между реками Неман и Нарев. В конце X века их земли граничили и с Русью, и с принадлежавшей Польше Мазовией. В силу своего географического положения земли ятвягов привлекали внимание правителей Руси, Польши и Германской империи. Польские правители смотрели на эту территорию как на зону исключительно своего влияния, ведь обладание Ятвяжской землей означало контроль над важным участком торгового пути, шедшего по Неману и Висле (через приток Вислы Нарев). Пошлины, взимаемые с купцов, служили постоянным источником дохода, столь необходимого князю и его дружине, как и сами товары, привозимые купцами с запада и востока. Однако ятвягам до сих пор удавалось оставаться независимыми. Не раз воевавшие с ятвягами поляки с содроганием отзывались о бесстрашии и свирепости этого народа. Никто из ятвягов не покидал поля боя. Женщины сражались наряду с мужчинами. И те и другие принимали смерть без страха. Смерть с честью, в бою гарантировала безбедное пребывание в загробном мире. Как и русы, ятвяги смотрели на смерть с легкостью – как на переход в мир, в котором каждому надлежало предстать перед судом предков.

«…Упоминаются еще войны с чужими народами: с ятвягами в 953 году; летописец говорит, что Владимир ходил на ятвягов, победил и взял землю их; но последние слова вовсе не означают покорения страны: ятвягов трудно было покорить за один раз, и потомки Владимира должны были вести постоянную, упорную, многовековую борьбу с этими дикарями. В скандинавских сагах встречаем известие, что один из норманнских выходцев, находившийся в дружине Владимира, приходил от имени этого князя собирать дань с жителей Эстонии; несмотря на то что сага смешивает лица и годы, известие об эстонской дани, как нисколько не противоречащее обстоятельствам, может быть принято; но нельзя решить, когда русские из Новгорода впервые наложили эту дань, при Владимире ли, т. е. при Добрыне, или прежде. Встречаем в летописях известия о войнах Владимира с болгарами, с какими – дунайскими или волжскими – на это разные списки летописей дают разноречивые ответы; вероятно, были походы и к тем и к другим и после перемешаны по одинаковости народного имени» (С.М. Соловьев).

«6491 (983). Война на ятвягов. Ходил Владимир на ятвягов и, победив их, покорив землю себе, возвратился к Киеву и, творя жертвы кумирам с людьми своими, приносил им из людей плененных и скота множество» (В.Н. Татищев).

Следя за походами Владимира, мы вновь убеждаемся в точности и расчетливости действий русского князя. Время для начала войны было выбрано им неслучайно.

В 983 году славяне, живущие к востоку от Эльбы, считались подданными германского императора, но они восстали против его власти. Восстание было жестоким. Власть немцев была низвергнута. Формально лютичи и ободриты считались христианами, на самом же деле оставались убежденными язычниками. По этой причине свой главный удар славяне нанесли по ненавистной им христианской церкви. Они жгли монастыри, убивали немцев, особенно служителей церкви, приносили кровавые жертвы языческим божествам. По всему Полабью восторжествовало язычество, причем в свирепой и воинственной форме. Восстание краем затронуло и Польшу, ибо значительная часть славянского Поморья от города Волин до Гданьска в то время принадлежала ей. Земли пруссов и ятвягов не были напрямую затронуты войной. Христианство не проникло сюда, и вражды между христианами и язычниками не было. Но пруссы, и ятвяги вполне могли стать союзниками лютичей и ободритов. Они, в отличие от поляков, которые хоть и были славяне, но готовы были встать на сторону немцев-христиан, предпочитали славянское братство. Это, конечно, понимали и в Польше, и в Германии. Поэтому наступление Владимира в Прибалтике было для них очень своевременным, они даже могли расценить его как жест в поддержку империи, несмотря на то что сам русский князь был язычником, как и его дружина. Ведь «это было наступление порядка и государственности против беспорядка и анархии».

Война Владимира с ятвягами была недолгой. До окончания лета русское войско вернулось в Киев с победой, а по крайней мере часть Ятвяжской земли вошла в состав Русского государства. Однако сами ятвяги со славянами не смешались. Спустя некоторое время они освободились от дани киевским князьям и впоследствии не раз воевали с Русью. Позднее на землях между Неманом и Наревом возникнет так называемая Червонная Русь – одна из составных частей будущей Белоруссии.

«6492 (984). Ходил Владимир на радимичей и послал перед собою воеводу, которого звали Волчий Хвост. Он же встретил радимичей на реке Пещане (Ныне Пищана. – В.В.Ф.), и победил. Тем их русь до сих пор укоряет их, говоря: “Пещанцы от волчьего хвоста бегают”. Сии радимичи были от рода поляков и, придя, тут поселились, платят дань Руси и работы отправляют до сих пор» (В.Н. Татищев).

Следующий свой удар Владимир направил против радимичей.

Я воспользуюсь информацией о том, кто такие радимичи, приведенной Василием Никитичем Татищевым. Это и емко, и цельно. «Радимичи народ славянский на реке Песчаной, а прежде в разделении родов указывает их с вятичами на Соже, смотри н. 27; и так как сказывает от рода ляхов, или поляков, то явно из Малой Польши перешли от Радома и поселились на Днепре ниже Переяславля, где и ныне местечко Пещано, или в Литве. Река Пещана течет в Березу, а Сожа в Днепр выше Десны 40 верст с западной стороны. Название же радимичи могло от владетеля произойти, поскольку в князях славянских подобных сему имен много находится, как например Радегаст, Радомысл, Радослав и проч., от каковых владения и города именовались».

Но, несмотря на все культурные различия между восточнославянскими племенами, радимичей Владимир тоже побеждает и накладывает на них дань. Победа следует за победой, а успех за успехом.

«Владимир скоро имел случай новыми победами доказать свое мужество и счастие», – такое замечание делает Н.М. Карамзин. И не случайно. С радимичами произошло, видимо, вообще что-то из ряда вон выходящее.

Что произошло, нам уже не узнать никогда, но в 984 году «радимичи, спокойные данники великих князей со времен Олеговых, вздумали объявить себя независимыми».

Владимир «спешил наказать их», понимая, что если процесс не остановить в самом начале, то дальше уже будет сложнее. Пожар всегда лучше гасить в зародыше. Киевский князь никогда не затягивал ни с принятием решений, ни с их исполнением, тут он тоже пошел в отца. Войско вышло на непокорных. Архинеобходимо было своевременно указать радимичам на неверную направленность их действий и вразумить, по-отечески, чтобы они не совершали подобных ошибок в будущем.

Начальником передовой дружины княжеской, то есть авангардом войска Владимира командовал воевода по прозванию Волчий Хвост. Один из славных богатырей эпохи Владимира Красно Солнышко. Его «и посла и Володимер перед собою», – говорит летописец.

Битва на реке Пищане. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV в.

Противники встретились на реке Пищане (приток реки Сож в нынешней Белоруссии). Храбрый воевода был настолько горяч, что готов был принять бой даже с превосходящим по силе противником. Не дожидаясь подхода основных сил, он со своими бойцами атаковал и наголову разбил мятежников. «Они смирились, и с того времени вошло на Руси в пословицу: Радимичи волчья хвоста бегают».

Летописец записал так. «Тем и Русь корятся (насмехаются) радимичем, глаголюще: “Пищаньци волчья хвоста бегають”». Судя по укоренившейся поговорке, Волчий Хвост проявил себя очень ярко. Никаких подробностей нет, но и этого достаточно для людей, имеющих воображение.

Итогом страшного поражения стало признание радимичами власти над собой киевского князя.

Возможно, имя воеводы сохранилось в летописи не только благодаря его храбрости, но и благодаря своему необычному звучанию, или благодаря тому, что вошло в поговорку, бытовавшую долгое время на Руси.

Одним словом, победа пришла к киевскому властелину даже без его личного участия.

«Владимир возложил на радимичей дань. Взималась она в виде “повоза” – иными словами, радимичи сами должны были свозить ее в княжеские города – вероятно, города по Днепру (Любеч) или по Десне (Чернигов). В известном смысле, такая дань была предпочтительнее прежнего “полюдья”, ибо исключала возможность злоупотреблений со стороны княжеских тиунов или наместников. Но в то же время она была унизительнее, обиднее» (А. Карпов).

«Вероятно, радимичская область, как и земли вятичей, сохранила свое самоуправление. Владимир так и не послал туда на княжение никого из своих сыновей» (А. Карпов).

Глядя на князя Владимира, понимаешь, что перед тобой воистину выдающийся деятель, обретший великую судьбу. «Обдумывая жизнь и подвиги таких мужей, мы убеждаемся в том, что судьба послала им только случай, то есть снабдила материалом, которому можно было придать любую форму: не явись такой случай, доблесть их угасла бы, не найдя применения; не обладай они доблестью, тщетно явился бы случай» (Н. Макиавелли).

«6493 (985). Война на болгар и сербов. Болгары побеждены. Владимир, собрав воинство великое и Добрыню, вуя своего, призвав с новгородцами, пошел на болгар и сербов в ладьях по Днепру, а конные войска русские, торков, волынян и червенских послал прямо в землю Болгарскую, объявив им многие их нарушения прежних отца его и брата договоров и причиненные подданным его обиды, требуя от них награждения. Болгары же, не желая платить оного, но совокупившись с сербами, вооружились против него. И после жестокого сражения победил Владимир болгар и сербов и попленил земли их, но по просьбе их учинил мир с ними и возвратился со славою в Киев, взятое же разделил на войско и отпустил в дома их» (В.Н. Татищев).

С.М. Соловьев обращает в этом походе внимание на следующий факт: «Как бы то ни было, для нас важны подробности предания об этом походе, занесенные в летопись. Владимир пошел на болгар с дядею своим Добрынею в лодках, а торки шли на конях берегом; из этого видно, что русь предпочитала лодки коням и что конницу в княжеском войске составляли пограничные степные народцы, о которых теперь в первый раз встречаем известие и которые потом постоянно являются в зависимости или полузависимости от русских князей».

Заметьте, в отличие от истории с Ярополком и каким-то князем печенегов, в этом случае все предельно предметно. Торки выступают союзниками в русском войске. Это действительно стоит отметить.

Кузнечные изделия волжских булгар: наральник, чересло, топоры, серп, мотыга, стремя; молот (по В.Л. Янину)

Н.М. Карамзин дает нам немного больше информации о данной войсковой операции.

«[985 г.] На берегах Волги и Камы издревле обитали болгары, или, может быть, переселились туда с берегов Дона в VII веке, не хотев повиноваться хану козарскому. В течение времени они сделались народом гражданским и торговым; имели сообщение, посредством судоходных рек, с Севером России, а чрез море Каспийское с Персиею и другими богатыми Азиатскими странами. Владимир, желая завладеть Камскою Болгариею, отправился на судах вниз по Волге вместе с новогородцами и знаменитым Добрынею; берегом шли конные торки, союзники или наемники россиян. Здесь в первый раз упоминается о сем народе, единоплеменном с туркоманами и печенегами: он кочевал в степях на юго-восточных границах России, там же, где скитались орды печенежские. Великий князь победил болгаров; но мудрый Добрыня, по известию летописца, осмотрев пленников и видя их в сапогах, сказал Владимиру: “Они не захотят быть нашими данниками: пойдем лучше искать лапотников”. Добрыня мыслил, что люди избыточные имеют более причин и средств обороняться. Владимир, уважив его мнение, заключил мир с болгарами, которые торжественно обещались жить дружелюбно с россиянами, утвердив клятву сими простыми словами: “Разве тогда нарушим договор свой, когда камень станет плавать, а хмель тонуть на воде”. – Ежели не с данию, то по крайней мере с честию и с дарами великий князь возвратился в столицу» (Н.М. Карамзин).

С.М. Соловьев тоже размышлял о словах Добрыни, и хотя мысль его была того же направления, что и у Карамзина, впоследствии она изменила свое направление. «В этих словах предания выразился столетний опыт. Русские князья успели наложить дань, привести в зависимость только те племена славянские и финские, которые жили в простоте первоначального быта, разрозненные, бедные, что выражается названием лапотников; из народов же более образованных, составлявших более крепкие общественные тела, богатых промышленностию, не удалось покорить ни одного: в свежей памяти был неудачный поход Святослава в Болгарию. В предании видим опять важное значение Добрыни, который дает совет о прекращении войны, и Владимир слушается». Я в данном случае больше согласен с ним, чем с предыдущим оратором.

«Под 994 и 997 годами упоминаются удачные походы на болгар: в первый раз не сказано, на каких, во второй означены именно волжские. Мы не будем отвергать известий о новом походе на болгар дунайских, если примем в соображение известия византийцев о помощи против болгар, которую оказал Владимир родственному двору константинопольскому. Важно также известие о торговом договоре с болгарами волжскими в 1006 году. Владимир по их просьбе позволил им торговать по Оке и Волге, дав им для этого печати, русские купцы с печатями от посадников своих также могли свободно ездить в болгарские города; но болгарским купцам позволено было торговать только с купцами по городам, а не ездить по селам и не торговать с тиунами, вирниками, огнищанами и смердами» (С.М. Соловьев).

У А. Карпова на этот счет свое мнение. «Вероятно, Владимир и Добрыня столкнулись с сильным, хорошо организованным противником. Продвижение вперед оказалось делом проблематичным. И слова, произнесенные Добрыней, были обращены не только (и даже не столько) к Владимиру, сколько к русскому войску, а значит, и к тем русичам, которым предстояло встречать их после возвращения домой. Мир, заключенный после победы хотя бы в одном сражении, а тем более оправданный некой экзотической деталью, присущей местному населению, позволял возвратиться на Русь с честью, как говорится, сохранив лицо».

Ну и в чем же здесь позор, при чем здесь сохранение лица? Мирный договор заключен после убедительной победы над врагом, а не после первых же стычек. Владимир добился того, чего он добиться хотел, у него не имелось цели подчинить себе всю территорию. Точно так же, как и в случае с Польшей он действовал точечно. Владимир начинал эту войну за обеспечение жизненно важных государственных интересов своей страны. Это была торговая война – война за преобладание на восточном отрезке великого трансконтинентального торгового пути, шедшего по Волге в страны Востока. Точно так же, как в червенском походе Владимира. Победа была сокрушительной, а вести тотальную войну никто не планировал, да это было бы не ко времени, поскольку именно сейчас на южные границы Руси усиливался натиск печенегов, а вести войну на два фронта смертельно опасно для любого государства.

«Мы не знаем всех условий “вечного мира”. Возможно, обещание не нападать друг на друга и было единственным, о чем удалось договориться. Если так, то успех болгарской дипломатии очевиден. Владимир же своих целей не достиг. Известно, что переговоры между Болгарией и Русью продолжились. На следующий год в Киев прибыло посольство из Болгарии. За ним последовало ответное посольство Владимира» (А. Карпов).

Я бы сказал так. Никакого успеха болгарской дипломатии здесь нет и в помине. Владимир добился, чего хотел, от болгар и не планировал воевать дальше, ему было достаточно того, что он получил. Булгары тоже понимали, что им с Владимиром сейчас не совладать, а потому «вечный мир» лет на пять-семь – лучший выход из создавшейся ситуации. По этой причине и едут на следующий год в Киев, чтобы подтвердить свое миролюбие и сохраненные договоренности.

Заключив выгодный мир с болгарами, Владимир развязал себе руки на юге, бросив все силы на борьбу со Степью – «бе бо рать от печениг; и бе бьяся с ними и одоляя им» (Новгородская I летопись).

Польские средневековые хронисты, использовавшие русские источники тоже знают о войне Владимира с дунайскими болгарами. Хронист XVI века Мацей Стрыйковский в своем труде сообщал следующее: Владимир «собрал большое войско, с которым, переправившись через Дунай, подчинил земли: Болгарскую, Сербскую, Хорватскую, Семиградскую, Вятницкую, Ятвяжскую, Дулебскую и те земли, где теперь волохи, мултаны и татары добручские, и всех их привел в послушание одним походом и возложил на них дань…».

Напомню тем, кто не знал или забыл, что Волжская Булгария исповедовала ислам. То есть в своих походах Владимир потеснил христиан, победил язычников и разбил мусульман. Это было первым столкновением Руси с миром ислама. Чаще всего походы русских дружин в мусульманские края были связаны с захватом богатой добычи. Теперь Владимир, как и Вещий Олег, начинал войну за преобладание на восточном отрезке великого трансконтинентального торгового пути, шедшего по Волге в страны Востока. В какой-то степени она явилась оборотной стороной червенского похода Владимира.

Трудно переоценить роль Волжской Болгарии в международной торговле того времени. Практически все товары, провозившиеся из Европы и Руси на восток или в обратном направлении, проходили через Великий город булгар. Десятина, взимавшаяся булгарским царем с этих товаров, составляла основу экономического могущества страны. После разгрома Хазарии в 968 году Булгария освободилась от существовавшей ранее зависимости от каганата.

«Поход на болгар 985 года, вероятно, был связан с еще одним военным предприятием Владимира. О нем сохранилось уникальное известие в “Памяти и похвале Владимиру” Иакова мниха. Согласно этому источнику, Владимир ходил войной на хазар, “и победил их, и дань возложил”. Иаков помещает хазарский поход между болгарской войной Владимира и его походом на Корсунь 988 года. Другие источники об этом событии не знают.

Непосредственной целью Владимира было, по-видимому, восстановление суверенитета Руси над Тьмутараканью. И он достиг своего. Известно, что уже в начале XI века Тьмутаракань с обширной прилегающей округой принадлежала Киеву. Владимир посадит сюда на княжение одного из своих сыновей – Мстислава» (А. Карпов).

Раскопки срубного дома IX–XII вв. на Подоле в Киеве

И добавлю еще одну его же небольшую цитату.

«Укрепив свое государство с запада и востока, развернув его на юг и получив выход к Азовскому и Черному морям, Владимир повторял путь своего отца Святослава. Но за ним стояло сильное и, главное, прочное государство, которое Владимир вовсе не намеревался отдать кому бы то ни было или разделить на части, как это сделал его родитель» (А. Карпов).

Совершенно верно. Владимир – это не Ярополк. Прошло совсем немного времени, а за его спиной уже государство. С этим государством считаются и Запад, и Восток, потому что вынуждены считаться с силой. Все действия молодого князя и его советников направлены на укрепление земли Русской, как экономическое, так и политическое.

«В отличие от отца, Владимир выступал прежде всего защитником и радетелем Руси, а не завоевателем чужих земель. Наверное, именно поэтому он и остался в народной памяти не то чтобы любимым, но обязательным киевским князем, именно таким, которому, несмотря на присущие ему недостатки, берутся служить былинные богатыри, собирающиеся в Киев, ко двору “ласкового князя” “Красного Солнышка” Владимира» (А. Карпов).

В большей степени, хотя и не полностью, я с этой мыслью согласен. Не соглашусь я с другой.

«Пожалуй, Владимира нельзя назвать выдающимся полководцем. Он не раз бывал бит в отдельных сражениях. Он не показывал чудеса храбрости на поле брани, подобно своему отцу. Но по-настоящему он, кажется, не проигрывал войн и в большинстве случаев достигал поставленной цели. Владимир предпочитал действовать скорее не как полководец, а как дипломат. Войны он начинал, как правило, тогда, когда успех мог прийти скорее всего, а его противник уже был ослаблен. В то же время, как мы уже видели и еще увидим, случалось, что личная обида служила для него достаточной причиной для того, чтобы начать войну. Но даже в гневе Владимир не забывал о выгоде, которую сулил ему тот или иной шаг» (А. Карпов).

Как полководец Владимир не знает поражений. Он успешен. Если вы и впрямь считаете эти победы незначительными, я вам отвечу так. Пусть лучше полководец имеет десяток незначительных побед, чем один сокрушительный провал. Как дипломат, он не знает себе равных даже в Европе. Его сын Ярослав в этом отношении пошел явно в отца, и, пожалуй, лишь он может сравниться с Владимиром как политик.

Авторитет Владимира на международной арене рос, пришло время ему встать в один ряд с самыми могущественными повелителями мира.

Наступил 988 год, и Владимир по примеру своего отца, деда и прадеда решил пойти походом на Византию. Для большинства русских князей именно поход на Византию становился высшей точкой их военной карьеры.

Замысел Владимира был грандиозен. Если взять Херсонес, там креститься, а затем отдать город в качестве выкупа за невесту, то все останутся довольны итогом, и при этом никто никому не будет должен!

При удачном стечении обстоятельств киевский князь просто расплатится с будущими родственниками их же добром, нисколько не ущемляя интересов Руси и своего престижа.

Мало того, даже его воины останутся при добыче.

Вот он, уровень!!! Вот где политика дружит с тактикой и стратегией. Византийцы за ходом его дел и мыслей просто не поспевали.

Вид руин древнего Херсонеса. С картины К. Боссоли, сер. XIX в.

До Владимира заполучить в жены византийскую принцессу удалось только болгарскому царю Петру. Едва вступив на престол, он атаковал ромеев в Восточной Фракии и захватил крепость Визу, после чего заключил мирный договор с империей и получил жену из императорского дома.

«Владимир положил намерение летом идти на Корсунь и там просить у царя в жену себе сестру их». Если все удавалось, а Владимиру чаще всего удавалось все, он становился равен повелителям Царьграда. Собрав великое войско, великий князь пошел весною на судах к греческому Херсону. Князь, прежде всего, учел факт того, что переброска подкреплений из Константинополя будет связана с большими трудностями, поскольку их можно было доставить только морем.

«Сей торговый город, построенный в самой глубокой древности выходцами Гераклейскими, сохранял еще в Х веке бытие и славу свою, несмотря на великие опустошения, сделанные дикими народами в окрестностях Черного моря, со времен Геродотовых скифов до козаров и печенегов. Он признавал над собою верховную власть императоров греческих, но не платил им дани; избирал своих начальников и повиновался собственным законам республиканским. Жители его, торгуя во всех пристанях черноморских, наслаждались изобилием» (Н.М. Карамзин).

Владимир, захватив в гавань, высадил на берег войско и со всех сторон окружил город. Корсуняне затворились во граде и оборонялись мужественно, выходя же из ворот, бились крепко, не допуская врагов до стен. Однако начали люди во граде изнемогать, поскольку с тех вылазок часто с немалым уроном возвращались. Великий же князь угрожал им стоять под их стенами до тех пор, пока они не сдадутся, но граждане отвергали его предложения, в надежде иметь скорую помощь от греков и противились, сколько могли. Владимир послал гражданам объявить, чтобы город отдали, обещая их всех помиловать; а если не отдадутся, не явить никакой милости, но и это не помогло. Нападавшие пытались разбить надежные, окованные железом ворота тараном, но их отогнали стрелами и некоторых убили. Тогда Владимир повелел войску, приступив ко граду, землю сыпать, заваливая ров землей и присыпая к стенам холм, чтобы по этой насыпи можно было подняться на стены. Русские применяют этот способ осады с древних времен. И начали землю сыпать ко граду. Защитники города с отчаянным мужеством старались уничтожать все работы осаждающих и, сделав под стеною тайный подкоп, стараясь соблюдать тишину, как говорит летописец, ночью уносили в кошницах в город ту землю, которую русские сыпали перед стенами, чтобы окружить оную валом, по древнему обыкновению военного искусства. На городской площади с каждым днем все выше и выше рос земляной курган. Владимир видел, что земли не прибывает, и удивлялся сему, и не знал, что еще учинить.

К счастью Владимира, нашлись в городе у него неожиданные союзники. Это были варяг Жадберн, служивший раньше в войсках русского князя, и пресвитер именем Анастас. Кто знает, может быть, этот варяг Жадберн был один из тех молодцов, которые после взятия Киева Владимиром отправились на службу ко двору императора Византии. История полна такими историями. А тот, кто служил у Владимира, знает, лучше хозяина ему не найти, и то, что его заслуги будут по достоинству оценены. Дальше, думай сам, чью сторону принять. Заговорщики решили, что сторона Владимира сейчас предпочтительнее и предприняли попытку войти с Владимиром в тайные сношения. Над сонным городом стояла звездная ночь, когда сообщники пробрались по безлюдным улицам на городскую стену. В тишине ночи плескалось море, а утомленные стражи, забыв о всякой бдительности, спали, склонившись на копья. Пока один из них обшаривал взглядом округу в поисках возможной опасности, сжимая в руке оголенный клинок, дрожащая рука другого натянула тетиву тугого лука и отправила в ночную темноту стрелу с посланием для русского князя. А в послании том, прикрепленном прочно к древку стрелы, было написано: «Колодцы, которые за тобою на восточной стороне, из тех вода трубами идет во град, прекопав, отними».

Вот так одна обыкновенная стрела повернула огромное колесо истории.

Утром один из воинов Владимира увидел стрелу с прикрепленным к ней куском пергамена, на котором были написаны непонятные для него знаки. Он отнес находку к своему князю.

Говорят, что, прочитав то, что написано на пергамене, Владимир взглянул на небо и сказал: «Если это сбудется, я крещусь». И хотя вряд ли на самом деле это соответствует истине, это вполне себе соответствует ходу событий. Это не первый пример, когда князь языческого народа принимает христианство в том случае, если новый бог помогает ему одержать победу.

Найти трубы по указаниям в записке Анастаса большого труда не представляло.

Акведук шел с восточной стороны. Сам же источник, из которого вода струилась по глиняным подземным трубам в городские цистерны, находился на расстоянии двадцати стадий от города. Великий князь спешил воспользоваться советом и велел перекопать водоводы, перекрыв воду, текущую в город. С ужасом увидели горожане, что вода, текущая все это время, бесперебойно перестала наполнять городские водохранилища. Прошло три дня. Люди в Херсонесе невыносимо страдали от жажды. Мычал скот, мучаясь от отсутствия воды. Плакали дети. Мукам христиан не было конца.

– Воды! Воды! – умоляли женщины.

А варвары показывали грекам горшки, полные до краев водою, выливая ее со смехом на песок. Нужно было принимать непростое решение, ведь выхода не было.

– Лучше смерть от секиры, чем от жажды! – так думали мужчины. Все-таки смерть в битве с оружием в руках для воина всегда почетнее, чем гибель от лишений.

Доведенные до крайности, не выдержав мук женщин и детей, они решили сдать город. С пересохших уст слетело слово «мир», и это была капитуляция.

Владимир вошел в город с дружиною и занял со своими близкими дом стратига. За время осады город не сильно пострадал, сгорело лишь несколько кварталов. Мощеные улицы, продольные и поперечные, спускавшиеся красивыми лестницами к морю, все сохранилось, как и до войны. На площадях города стоят многочисленные церкви, общественные бани, и фонтаны, где из львиных пастей истекают струи воды.

Дома в Херсонесе покрыты красной черепицей, двухэтажные и строятся из камня. Двери часто полукруглые, с украшениями над ними или с выбитыми в камне крестами, которые охраняют жителей от козней дьявола. Вход обычно устроен со стороны внутреннего двора, куда можно попасть через узкий переулок. Это надежные жилища, которые просто так не разрушить. Но князь изначально запретил своим воинам осквернять церкви и наносить ущерб домам жителей. Ему сейчас совершенно ни к чему были лишние волнения в городе, он стремился к достижению иных целей.

Завоевав славный и богатый город, который в течение многих веков отражал набеги народов варварских, русский князь еще более возгордился своим величием, и по заслугам.

Он, на правах победителя чрез послов объявил греческим императорам Василию и Константину: «Я взял ваш славный город; слышу, что у вас сестра в девицах; если не отдадите ее за меня, то и с вашим городом будет то же, что с Корсунем». То есть что он желает быть супругом сестры их, юной царевны Анны, и в случае отказа возьмет Константинополь. Родственный союз с греческими знаменитыми царями казался лестным для честолюбия русского правителя.

…Испуганные цезари византийские Василий и Константин видели, что им никак не переубедить Владимира, и решили послать Анну на Русь, но все же поставили русскому князю одно условие.

Императоры велели отвечать Владимиру: «Не следует христианам отдавать родственниц своих за язычников; но если крестишься, то и сестру нашу получишь, и вместе царство небесное, и с нами будешь единоверник; если же не хочешь креститься, то не можем выдать сестры своей за тебя».

Владимира это требование не удивило, такие условия были предъявляемы всем женихам царственных невест, так было и с правителем Болгарии. Владимир, как и его болгарский царь, уже был готов принять крещение, поэтому для него это условие не являлось препятствием.

«Но не приму крещения до тех пор, пока сестру вашу и ученых священников не получу». Ответил гордый русский князь грекам, подозревая их в нечестности.

Братья-цезари, понимая, что и эта уловка не пройдет, принялись уговаривать Анну, чтобы пошла за Владимира ради мира с Русью, пока не уничтожили эти скифы безбожные и поганые, как голодная саранча бесчисленная, всю нашу страну, и этим она спасет всех греков от этой напасти…

Сие слышав, цари рады были и начали сестру свою Анну уговаривать, но она им отвечала: «Лучше здесь смерть приму, нежели с неверным сочетаюсь».

Или другой вариант, не менее красочно передающий чувства потенциальной невесты. «Анна ужаснулась: супружество с князем народа, по мнению греков, дикого и свирепого, казалось ей жестоким пленом и ненавистнее смерти. Но политика требовала сей жертвы.».

«…И начала плакать Анна и горько зарыдала, потому что не хотела уезжать на Русь, но ее братья-цесари и все греки стали умолять царевну, и упали на колени перед ней, и стали кланяться Анне до земли, и цезари также склонились перед Анной, и все люди стали рыдать, и, увидев это, начала Анна обнимать братьев своих и всю свою родню и с плачем вошла в кубару, и с прислугой, и с разным багажом поехала к грозному князю неведомой и страшной Руси, а все греки с патриархом Фотием и с иереями с плачем и рыданием смотрели, как кубара медленно выходила из Суда и направлялась к северу, к Черному морю, к берегам страшной Руси, с возлюбленной их Анной, которая уехала на Русь до конца своей жизни. Эта Анна стала жертвой во Христе ради спасения своей страны…»

«Будинский изборник IX–XIV вв.»:

«“Еще же ведаешь сама, что Греция много зла от русских претерпела и терпит, а чрез сие избавишь отечество твое от бед многих и примешь всенародно вечное благодарение”. Сим едва склонили сестру свою Анну и, утвердив клятвою договор со Владимиром, отправили ее, а при ней вельмож и пресвитеров ученых послали.

Однако русский князь требовал не только руки Анны, но и целый ряд других привилегий. Он хотел получить титул кесаря, который давал бы ему право носить диадему с жемчужными украшениями и отмены невыгодных торговых соглашений. Владимир не забывал никогда, ни про международный престиж, ни про политику, ни про экономику.

Владимир прекрасно понимал важность водных и караванных дорог, по которым товары и золото совершают мировой оборот. Он отлично знал о всех затруднениях, которые испытывало на данный момент ромейское государство, и искусно пользовался этими обстоятельствами. Сейчас он имел возможность настаивать на своих требованиях, потому что за его спиной стояли тысячи воинов.

Это был русский герой, Лев Диакон доказывает, что один из предков Владимира – Ахиллес. Такое заключение историограф сделал потому, что, подобно гомеровским мирмидонянам, русы сражаются в пешем строю и что у них мирмидонские погребальные обычаи.

Крещение князя Владимира. С картины Ф. Бронникова, 1883 г.

Империя же, по смерти Иоанна Цимис[ия, стала жертвою мятежей и беспорядка. Военачальники Склир и Фока не хотели больше повиноваться законным государям и спорили с ними о правах на верховную власть. Данные обстоятельства заставляли императоров забыть свою обыкновенную надменность и презрение к язычникам. Получив себе такого родственника, Василий и Константин, надеялись с его помощью спасти трон и венец.

В принятии Владимиром христианства была одна загвоздка. Почему он и ждал этого похода.

Что это была за загвоздка? Отвечу словами академика Рыбакова: «…киевские князья медлили с принятием христианства, так как при тогдашних богословско-юридических воззрениях византийцев принятие крещения из их рук означало переход новообращенного народа в вассальную зависимость от Византии.

Владимир I вторгся в византийские владения в Крыму, взял Херсонес и отсюда уже диктовал свои условия императорам. Он хотел породниться с императорским домом, жениться на царевне и принять христианство. Ни о каком вассалитете в таких условиях не могло быть и речи».

Так он и сделал. Теперь, даже приняв христианство, Русь никаким образом не была подчинена Византии, Болгария в свое время это сделать не смогла. Это была огромная политическая победа Владимира Святославича, переоценить значение которой сложно.

Епископ корсунский с царевниными священниками, огласив, крестили Владимира, «чему последовав, многие от вельмож его крестились в церкви святого Иакова, которая и ныне есть посреди града на торжище, палата же Владимирова на стороне церкви, а царевны за алтарем. И вскоре же после крещения исполнен брак; венчал их епископ корсунский со множеством собора» (В.Н. Татищев).

«Херсонский митрополит и византийские пресвитеры совершили сей обряд торжественный, за коим следовало обручение и самый брак царевны с Владимиром, благословенный для России во многих отношениях и весьма счастливый для Константинополя: ибо великий князь, как верный союзник императоров, немедленно отправил к ним часть мужественной дружины своей, которая помогла Василию разбить мятежника Фоку и восстановить тишину в Империи» (Н.М. Карамзин).

«Владимир же взял с собой царицу Анну, митрополита Михаила и Анастасия корсунянина, и попов корсунских с мощами святого Климента, и обоих учеников его, а также сосуды церковные и иконы на благословение себе. Поставил же церковь в Корсуни на горе, где землю краденную корсуняне сыпали среди града, которая стоит и до сего дня, и установил два капища медяные и 4 иконы медные, которые ныне стоят за святою Богородицею. Царям же греческим в вено Корсунь возвратя, сам возвратился к Киеву» (В.Н. Татищев).

Владимир добился всего, чего желал. И во исполнение договора он возвращал ромеям Херсонес, все прилежащие к нему земли, рыбные промыслы и солеварни, посылал на помощь василевсу новые отряды воинов.

«Многие же не ведающие истины говорят, что Владимир крестился в Киеве, иные сказывают в Василеве крещение его было». (В.Н. Татищев)

Изменение веры всей страны разом – дело трудное. Для большинства просто невозможное.

Это одно из серьезнейших преобразований, которые могут случиться в стране. И если попытка будет неудачной, то организатор такого преобразования может легко потерять жизнь, а не только власть. Такие поступки по плечу только сильнейшим.

«Чтобы основательнее разобраться в этом деле, надо начать с того, самодостаточны ли такие преобразователи, или они зависят от поддержки со стороны; иначе говоря, должны ли они для успеха своего начинания упрашивать или могут применить силу. В первом случае они обречены, во втором, то есть если они могут применить силу, им редко грозит неудача. Вот почему все вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли. Ибо, в добавление к сказанному, надо иметь в виду, что нрав людей непостоянен, и если обратить их в свою веру легко, то удержать в ней трудно. Поэтому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой» (Н. Макиавелли).

Так Владимир и поступил, и сил и решимости его для этого дела хватило.

Перун из Старой Ладоги. Гравировка на кости.

Середина IX в. (по А. Чернову)

Начинать нужно со своих. И «как только Владимир в Киев пришел, немедленно учинил совет с митрополитом, крестил 12 сынов своих и вельмож». Таким образом, все, кто относился к правящей верхушке уже стали христианами. Дальше по нисходящей. Чтобы народ понимал, что обратной дороги не будет, нужны были крутые меры, вроде тех, которые умел применять отец Владимира Святослав Игоревич. И Владимира применение таких мер не устрашило.

Он «повелел идолы опровергнуть, некоторые изрубить, а другие огню предать; Перуна же повелел привязать коням к хвостам и, волочив с горы по Боричеву на ручей, приставил 12 мужей бить жезлами, не для чувственного оскорбления, но на поругание зловерия, чтобы скорее посрамились не хотящие креститься и познали, каковы сии Боги, на которых они так твердо надеялись, от них милости просили, узрели, что те даже себе самим помощи не оказывают и от сокрушения избавиться не могут. Когда же волочили его по ручью ко Днепру, плакали по нему неверные люди, которые не приняли крещение. И, приволочив, втолкнули в Днепр. И повелел его пустить по Днепру, да плывет на низ; приставив стражу, повелел от брега, где пристанет, отпихивать, пока пороги не пройдет, что посланные верно исполнили. И когда проплыл сквозь порог, изверг его ветер на берег, и то место до сих пор известно как Перунья мель» (В.Н. Татищев).

После свержения идолов и крещения множества знатных людей стало понятно каждому: князь взялся за дело всерьез и поворота назад не будет. Многие, понимая это, принимали веру в Христа, но еще большее число, размышляя, откладывали день за днем, а были и такие закоснелые сердцем, даже слышать о перемене веры не хотели. Это было неудивительно, ведь долгое время выбор веры был делом личным и все религии, по большей части, мирно уживались в одном городе, не тесня друг друга. Только теперь это время прошло. Владимир уже понял, что государству нужна одна вера. Он этот путь уже проходил, создавая культ Перуна.

Учитывая свой опыт и опыт предшественников, он знал, что одним своим примером и убеждением дела не сделать. И еще понимал князь, что если он проявит понимание, сострадание, или слабость и останутся в Киеве такие люди, кто по своей воле отринет веру в Христа, то в этом случае рано или поздно, скорее рано, чем поздно, произойдет откат к религии языческой, религии предков, привычной и понятной большинству и, для того чтобы его остановить потребуется намного больше усилий. Он должен, обязан довести начатое дело до конца и крестить весь киевский люд поголовно.

– Отнюдь не сгоряча пришел я к этому решению, и в мыслях моих обдумал все доводы. Сейчас и не позже – время, наиболее подходящее для объявления моей воли,

Поэтому Владимир послал по всему граду, говоря: «Наутро всяк сойдет на реку Почайну креститься; а ежели кто от некрещеных завтра к реке не явится, богатый или нищий, вельможа или раб, тот за противника повелению моему сочтен будет».

Реакция на этот указ, как всегда, была прямо противоположная. Большое количество людей с радостью шли, рассуждая между собою, что если бы это было не доброе дело, то тогда бы князь и бояре его этой веры не приняли. Основная масса народа всегда идет за своим правителем, если он ей люб. А Владимир любовью народа никогда не был обделен. Но были и те, кто следовали по принуждению. Они готовы были подчиниться власти, но веру в душе менять не были готовы.

Наутро вышел Владимир на реку Почайну вместе с митрополитом и иереями, там в ожидании крещения сошлось бесчисленное множество народа, мужей, жен и детей. По данному знаку бесчисленное множество людей вступило в реку: большие стояли в воде по грудь и шею; отцы и матери держали младенцев на руках; иереи читали молитвы крещения и пели славу Вседержителя. Когда же обряд торжественный совершился; когда священный собор нарек всех граждан киевских христианами» (Н.М. Карамзин).

Вероятно, текст следует понимать так: попы и дьяконы стояли на дощатых плотах, плавающих возле берега реки, так как священнослужителям по православному обычаю нужно во время свершения обряда крещения окунать принимающих христианство с головой в воду. С плотов это делать было удобно, а с берега невозможно.

Есть еще одна интересная замечание по поводу крещения у В.Н. Татищева: «Кресты на шею класть нигде у христиан, кроме Руси, не употреблено, но кто узаконил, нигде не нахожу. Некоторые сказывают, якобы Владимир, иные о булгарех, токмо в Булгарии не употребляют. Итак, мню, что Иоаким начал, а Владимир во все государство определил, чтоб кто кресчения не отлыгался».

Скорее всего, это действительно было сделано для того, чтобы сразу было видно, крещеный перед тобой человек или нет. Таким образом князь и его сторонники и служители культа могли контролировать, всех ли поголовно удалось перевести в новую веру. Потом это уже вошло в привычку.

Святой равноапостольный великий князь Владимир, Креститель Руси.

Икона. Новгород, первая половина XV в.

На тех местах, где недавно еще стояли кумиры, Владимир повелел строить церкви. На холме, где стоял Перун и прочие кумиры, он поставил церковь святого Василия. Закончив в Киеве, Владимир повелел ставить церкви и священников и людей приводить на крещение по всем градам и по селам. Понимая пользу обучения и просвещения Владимир повелел брать «детей знатных, средних и убогих, раздавая по церквам священникам с причетниками в научение книжное. Матери же чад своих плакали о том весьма, как по мертвым, так как не утвердились в вере и не ведали пользы учения, что тем ум их просвещается и на всякое дело благоугодное делает способными, и искали возможности безумные дарами откупаться. Ибо сбылось пророчество на Русской земле, говорящее: «И в тот день глухие услышат слова книги, и косноязычные будут говорить ясно». Прежде же не ведающие закона не слыхали слов книги. Но по Божиему устроению и милости явившейся осенил их светом благоразумия, ибо устроены были многие училища».

Видя, что около Киева городов для защиты от набегов печенежских мало, Владимир повелел «строить грады по Десне, по Встри, Трубежу, по Суле, Стугне и во оных, избрав людей добрых и достаточных от славян, кривич, чуди, вятич и прочих подвластных ему, и пришельцев населять, поскольку печенеги часто страну сию, набегая, разоряли; хотя сами часто побеждены и побиваемы были, но неудобно было их, из-за множества владетелей их, миром успокоить.

После устроения земли жил Владимир по закону христианскому, прилежа собою образ благочестия показать, а также трудился об устроении церковном. И хотя деревянных церквей много построил и украсил, но имел желание построить церковь пресвятой Богородицы каменную и послал в Цареград призвать к строению оной разных ремесленников с довольством потребных к тому орудий.

6497 (989). Поставлена была Владимиром в Киеве первая церковь святого Георгия, а после сего церковь святой Богородицы начата созидаться и закончили созидать ноября 26-го, которую украсил иконами и многою утварию снабдил…

В год 990-й по велению великого князя Всея Руси Владимира I начал митрополит Михаил с епископами ходить по всей Русской земле, и до Ростова, и на Муром, и крестить многих людей, и учить их законам христианской веры, и церкви строить, и пресвитеров и диаконов ставить, и быть благочестивыми, и Христа чтить, и выполнять законы княжеские… В год 990-й умер в Новгороде Добран, дядя Владимира, и всех лет жизни его 79, и оставил сына Константина, который был посадником в Новгороде, и внука Остромира, и похоронен на Волотовом поле…» (В.Н. Татищев)

Со смертью дяди Владимира, Добрыни, завершилась целая эпоха. Свои следующие подвиги Владимир совершал уже с другими соратниками и другими противниками. На первый план выходила печенежская угроза. Русскому князю предстояло урезонить степь, отвадить ее ходить на Русь. Это время богатырских подвигов. Время витязей, отличившихся в жестоких битвах с печенегами доблестью и боевым искусством, обязанных своему правителю и его роду безоглядной верностью в беде и в бою. Но эти истории лягут на страницы уже другой книги.

Принятие христианства Владимиром будто бы разделило его жизнь на две части. Одна из них языческая, другая освещенная светом Христа. Но это был все тот же человек. Человек, который менялся с возрастом и под гнетом определенных обстоятельств. Он менялся. И поменяла его не только вера, как бы ни хотелось это некоторым писателям показать.

Подвести итог этой книги можно словами человека, цитаты которого в этой книге я уже использовал не раз, а именно Макиавелли: «На пути людей подобных встает множество трудностей и множество опасностей, для преодоления которых требуется великая доблесть. Но если цель достигнута, если царь заслужил признание подданных и устранил завистников, то он на долгое время обретает могущество, покой, почести и счастье».