Серия «Сибириада»

© Зверев А.В., наследники, 2026

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2026

Гнедко долго служил деду Ефиму Васильевичу. Кроме лесной работы – ореховой, ягодной, дровяной – дед занимался знахарством, и Гнедко знал многие дворы ближних сел. После, служа Миньке, конь подворачивал к чьему-нибудь двору, и Минька ворчал:

– Вот беда. Деда и тут ночевал.

Иногда дед брал с собой Миньку, сажая его за седло на потничок, и так они ездили и день и другой. Дед хрипел, сипел от грудной жабы, но курил и выпивал, потому что выпивка была платой за лекарство и травы. Зимой Минька привез деда под тулупом, уже неживого, и с тех пор Гнедко и дом, и сестра Лидка, и бабка Ольга должны были блюстись новым мужиком в доме – Минькой. Так распорядилась война, что Минька, как помнит себя, готовился стать хозяином. Отца убило в финскую, до памяти его, и дед внушал: «Ты за него хозяином будешь». За полгода до смерти дедовой умерла мать, и опять дед говорил: «Все идет к тому, что тебе в доме хозяйничать». Вот она и пришла, пора.

Миньку прежде всего обеспокоил малый зародик сена – хватит ли его на зиму, – и он установил порядок: сеном распоряжаться единолично. Ни бабке, ни Лидке к сену и ногой не ступать, потому что при деде навыкли они подворовывать сена для коровы. Теперь Минька половину времени проводил с Гнедком, и думы разные не покидали его. Когда подходил к главной думе, Минька вздыхал, вздыхал и Гнедко, отдувая круглое желтоватое брюхо и обдавая парнишку теплым дыханием. Казалось, конь знал все, о чем думал Минька: что дом, клочок пашни, бабка с Лидкой и забываемая школа – все зависело теперь от них двоих, от их сытости и здоровья. Когда пришел сосед просить коня, Минька сказал:

– Так не дам. Неси вязанку сена.

А с теткой Настей Минька пошумел. Та привыкла по-родственному коня брать не спросясь. Так и теперь – вошла во двор, запрягла коня в сани и распахнула ворота. Не выдержал Минька самовольства и выскочил из избы голоушим.

– Ты куда коня запрягла?

– Куда же, как не за дровами? – ответила тетка.

– А пошто не спрашиваешь?

– У тебя ли, чо ли, спрашивать?

– А хоть у меня. Сена не косишь, а конем распоряжаешься.

Минька захлопнул ворота и взялся за повод. Тетка отталкивала парнишку, даже по щеке зазвездила. Минька помучнел лицом, помутился глазами, не мог слова сказать от волнения и от дрожания губ – страшен, должно быть, был Минька в эту минуту, и тетка отступилась, хлопнув в ужасе руками.

– Экой бесенок!

На пятый день Минькиного хозяйничания пришла в дом учительница. Она была в пальто с собачьим лохматым воротником. Белый платок столкала к затылку и пригладила смятые, по-девчоночьи уложенные в косы волосы. Ноги ее повисли, когда она присела на скамью. Она обязана была прийти к сироте и не знала по молодости, с чего начать разговор, тревожно разглядывала пустые углы Минькиного дома, метнула обостренный взгляд на бабку, на юбку ее растопыренную, задержала взгляд на Лидке, круглой пухлой девчонке, которая с год уже не ходила в школу. Учительница волновалась, не зная, как начать разговор, и с какой-то отчаянностью сказала:

– Вот теперь ты, Миня, остался круглой сиротой.

Сказала и испугалась своих слов, потому что получилось, будто она ждала этих дней. Она покраснела, отвернулась к окну и заплакала. И вслед за ней заорала Лидка, а бабка всплакнула коротко и молча, присушила фартуком глаза, едва повлажневшие, и засовала руками так, будто замахивалась помолиться и раздумывала. Минька удержался от слез, только вздрагивали темные ресницы. За столом сидя, он дернул плечами раз и другой и сказал неторопливо:

– Ладно. Конь есть – не пропадем. – Все разом перестали плакать, а учительница сказала:

– Ты, Миня, не бросал бы школу-то. Так славно учился.

– Что бы ни было, а школу он дотянет, – сказала бабка.

– Колхоз чем-нибудь поможет, – продолжала учительница.

– Поможет, – протянула бабка, и было не понять по тону голоса, верит ли она, что поможет колхоз в самом деле, или что надежду такую надо выкинуть из головы.

Была бы семья-то колхозная, а то дед знахарил и о колхозе забыл, а мать после смерти отца вышла замуж в дальнее село, там и умерла. Да и стыдно обращаться за помощью к колхозу, который от войны сам-то не может оправиться.

– Хоть не каждый день. Хоть через день ли, как ли, – просила учительница Миньку посещать школу, – а я задания приносить буду и объясню что.

– Да чего зимой-то делать? Будет ходить. Там уж весной работа. Сейчас одна забота – дрова, дак и Лидка нарубит, – говорила бабка, а Минька молчал. Он, как дед, привык молчать и вроде соглашаться, а делать потом по-своему. Школу Минька любил, но эти дни он много думал и порешил окончательно: хватит ему и трех классов, а подрастет, видно будет. Пока же он один мужик в доме, и хоть понимал, что мал, а дальше так жить, как жил при деде, то есть пить, есть, ходить в школу, играть с ребятишками и потом крепко и беззаботно засыпать – так жить теперь он не сможет. Главное: есть над чем плановать, есть за что ухватиться – есть Гнедко. Не видел Минька всей глуби наступающей жизни, а чуял: она будет связана с конем. Весь мир, весь свет, все думы и волнения Минькины были окрашены в гнедую масть, овеивались черной Гнедковой гривой и сладким запахом Гнедкового пота.

– Что молчишь, Миня? Я тебе тетрадок побольше давать буду и учебников достану. Кому не дам, а тебе будут учебники. Учиться, Миня, надо. Вон и другие сироты учатся. Правда, у тебя хужее, ну, так как-нибудь. Родительский совет соберем и о помощи подумаем, – убеждала учительница.

«Как она не поймет: учиться мне больше нельзя», – думал Минька, а сказал так:

– Ладно, дело покажет, – как говаривал дед, так ответил и Минька. На другой день бабку пригласили в сельсовет. Она было юбку свежую достала, но Минька сказал:

– Я сам схожу.

– Сам дак сам. Это еще лучше, – согласилась бабка. – Только знай, в колхоз приглашать станут – откажись пока. Минька знал, что такой разговор его ожидает, и потому заранее приготовился к ответу: взрослые едва на прокорм зарабатывают, а что заработают они с Лидкой? Нет, пока слабы, будут жить одни.

В сельсовете Минька сел перед распахнутой печкой, рядом со сторожем. Сторож не знал всех детишек села и думал, что парнишка катался и забежал погреться. Они наслаждались теплом и молчали; и тогда открылась дверь, и из нее высунулось небритое лицо Спиридона.

– Ты ходил к Осинкиным? – спросил он.

– Ходил, – ответил сторож.

– Что ответили?

– Бабка обещалась.

– Сходи-ка еще. Недалеко живут.

Спиридон захлопнул дверь, а Минька поднялся от тепла, полушубок застегнул и, опустив руки, сказал:

– Я от Осинкиных.

– Ты? – покосился на него сторож. – Дак как же с тобой говорить будут? Нужен полномочный член семьи. – Минька шапку поправил и пошел было к выходу. Сторож взял его за рукав и повел к Спиридону.

– Вот он главный Осинкин и есть. – Спиридон рылся в бумагах, бросая взгляд на парнишку.

– На отца, брат, ты стал здорово смахивать, – сказал Спиридон, разгибаясь и кладя узловатую руку на найденную бумажку. – Такой же курноватый и взглядом – в точности. Он, брат, уж и певун был и плясун. Дак что, парень, делать будем? В детдом пойдешь? И Лидку, и тебя.

У Миньки и в голове не было, чтобы могли такое придумать. Новость его так озадачила, что он не нашелся что ответить, отвернулся к стене и заковырял известку.

– Ты, брат, обдумай хорошенько. Детдом – это вопрос сурьезный. Суровый вопрос. Там тоже ни тяти, ни мамы. Ну, а человека сделать могут. Ну и сытые будете.

– В детдом не пойдем, – ответил Минька тихо, но твердо.

– Ответ ясный, – сказал Спиридон, – а вот бумаженцию прислали. Как раз два места нашлось.

Минька поднял сердитые глаза на председателя и спросил:

– А бабку? Тоже в детдом?

Спиридон засмеялся:

– На бабку у нас тоже есть решение. Мы ее к Настасье, к себе то есть, определим. Родная дочь, куда денешься. Обязана кормить.

– А Гнедко? А дом?

– Этому мы место найдем

– Из дому никуда не пойду, – решительно ответил Минька.

– Ясный ответ, – почесал затылок Спиридон. – А я, брат, звонил. Думал: детишки старого дружка и родня как-никак. Дай пристрою. Дак чем же вы дома заниматься станете? И в колхозе от вас пользы никакой, наоборот, содержать надо.

– Мы сами себя кормить будем, – ответил Минька.

– Как это вы сообразите?

– Пахать, сеять будем. Орешничать.

Спиридон закрутил головой, глядя на Миньку из-под бровей.

– Единолично, что ли?

– Ага.

– В-о-он как! А я-то думаю, башку ломаю, как их к новой жизни пристроить. Это все дедова работа, плоды Ефима Васильевича. Ране из-за вас круглого процента не получалось, и теперь хотите так. В детдом не хошь, в колхоз не хошь, индивидуальничать хошь, чтоб тебя… Ладно, посмотрим, что получится. Хо! Хо! Хо! Горе мне, Минька, с вами. Тут у меня деньжонки есть. Они по вашей статье. Я вам с Лидкой по костюму хоть куплю.

– По ко-стю-му! – протянул Минька.

– И тут не ладно?

– Нам не костюм надо. Хомут.

– Хому-у-у-т! – удивился Спиридон и откинулся на спинку стула. – Будь ты неладный! Ты и в самом деле хозяйничать собрался. Хомут ему. Хо! Хо! Хо! Ясный ответ. Будет хомут, Минька. Завтра в город поеду.

Глаза Спиридона засверкали умиленно. В коридоре, провожая, показал сторожу на парнишку:

– Вот клоп! Не надо ему костюма, надо хомут. Будет хомут, а иди-ка пока домой, домашничай.

Как вырвалось у Миньки «хомут», он и сам объяснить не мог. Может, потому, что хомут у Гнедка был стар и великоват, а может, потому, что корень-то сбруи не шлея, не седелко – хомут. «Хомут есть – можно ехать, без него, хоть будь все, не поедешь», – думал Минька, шагая от председателя. Начал он, Минька, хорошо, с хозяйства, а не с нарядов, пустяков разных. Так помаленьку все обновить можно. Не вошел он сразу в избу, а в стайку пошел и впотьмах ее остановился, прислушиваясь к сочному хрумканью, машинально взял лопату и завыгребал побрякивающие конские шевяки, выбросил их за воротцы и оглянулся, услышав тихое, миролюбивое ржание. Поманил Миньку зелено-огнистый блеск глаз. Погладил Минька подбородок коня, а Гнедко раза два его подтолкнул мордой легко. Толкнул, почесался ухом о Минькино плечо и покряхтел, отдуваясь. Минька пошарил в карманах крошек, щепотку насобирал и на ладошке поднес коню. Гнедко обнюхал ладонь, похлопал губами и пофыркал. И когда Минька ухватился за его шею и зарылся лицом в гриве, не отшатнулся, не поднял головы, ниже еще опустил ее, порокотал тихо и опять вздохнул.

Дело пошло так, что Минька школы не бросил; но посещал ее не всегда и вел себя в ней совсем по-другому. Он не щелкал малышей по лбу, не устраивал кучу-малу, не носился по школьному двору без шапки. Он стоял в сторонке, оценивая ребячью игру грустным взглядом, и ребятишки не теребили его, словно он болел чем. За партой не тянул руки, не вскакивал, а глядел на учительницу, и та по привычке обращалась к нему:

– Ты, Миня, уже решил? Ну-ка, отвечай.

Минька спохватывался и краснел, потому что думал о доме, и в голове мешались разные заботы.

– Не решил, значит, Миня?

– Да нет еще, – отвечал он и склонялся над тетрадкой, и книжная задача казалась ему забавой, и школа, и все дела в ней казались игрой, которая отходила от него по возрасту. Раз в школу наведался Спиридон. Он поздоровался с учительницей за руку, спросил об Осинкине и тут же увидел его сам. Он подманил Миньку и шепнул ему на ухо, отчего бороздка на лбу парнишки разгладилась, лицо как-то подменилось, и в глазах появился осторожный интерес.

– Правду говорю, пойдем-ка, – сказал Спиридон.

В сельсовете подле печки стоял новый хомут, каких Минька никогда не видел. В коридоре густо пахло свежей кожей. Сыромятные гужи, как уши, смято повисли, клешни насечены рубчиками под елочку и завязаны мягкой желтой супонью.

– Неодеванный даже, – похвалил Минька, не отводя взгляда от хомута.

– Из магазина. Какое уж одеванный, – весело поддержал Миньку Спиридон. – Давай-ка, брат, пойдем примерять.

Спиридон нес на плече хомут и рассказывал, с каким трудом отыскал его в городе.

– Продавец говорит, по заказу делан. Гляди, говорит, как все пригнано, да вишь, не по коню пришелся, а тут я как раз подскочил. Хомут легковой, но и тебе не груза возить, сойдет.

– Сойдет, – согласился Минька.

Изба сразу наполнилась кислым запахом хомута. Пристегнули к нему старую, ошелушившуюся шлею, на которой уцелело две-три бляшки. Потом седелку оглядели, ладную еще, хотя до черствости пропотелую, и вышли во двор.

– Ну, Минька, богато ли заживешь, – смеялся Спиридон. – С единоличностью борюсь, а тут самовольно помогаю собственнику. Давай-ка сам хомутай, сам запрягай, а я прикину, как ты можешь хозяйничать.

Лидка с бабкой протаяли стекло и глядели из избы, как Минька забрасывал коню на спину седелку, как пыжился и изгибался, затягивая подпругу. Потом взялся за хомут.

– Не плохо, не плохо. Так вот его наопрокид надевай, – похвалил Спиридон Миньку. – А я, это, первый-то раз клещами вовнутрь надел. Хозяин надо мной целое лето подтрунивал. И шлею раз спутал так, что и распутать не смог. Эко все ладно получается у тебя. Да ты, парень, настоящий мужик.

Как уж удалось Миньке – подскакивая, он разметал шлею на коне и под хвост смело ее заправил, и тогда Спиридон сунул руку за хомут, обшарил шею с обеих сторон и прищелкнул пальцами.

– Угадал, парень, как раз пришелся. Глаз мой ватерпас. Артиллерийский! Ага, – не меньше Миньки радовался Спиридон. – Это мы с отцом твоим еще в единоличное время запрягли коня и к девкам в другую деревню махнули. А запрягали крадче от родителей и ночью. Гоним коня, а что бы пощупать под хомутом. Утром деда твой Ефим Васильевич пошел коням сена дать, а Серко припотелый. Глянул на плечи – до крови сбиты. Попало тогда отцу твоему. Надо ой как беречь плечи коня. В плечах весь конь, понял? Давай-ка заводи в оглобли, и я гужи малость поубавлю.

Минька и дугу закладывал по-своему, как позволяли силы: один конец ее в землю упер, другой в гуж заталкивал, затем повернул ее в гуже и на другую сторону перекинул. Супонь затянуть – для Миньки самое главное в запряжке. Он чумбур к супони привязал и тем самым продлил ее, опоясал себя и обеими ногами в клешню уперся, ведь вся сила в спине.

– Экой ловкий, экой проворный, – похвалил Спиридон, а Минька уж и вожжи «братским узлом» подвязал, подволок козлы дровяные и с них дотянулся до колечка дуги и повод в него продернул. Тут и Гнедко помог: голову ниже опустил.

– Миня! – хлопнул руками Спиридон. – Да ведь Гнедко-то нарочно наклонился. Ага. Как по заказу конь тебе достался. А то был у нас ране меринок, все, холерный, против делал. Ты его стегнешь, а он останавливается да оглядывается, вроде ждет еще, будто не кнута – овса ему дают. Пахать поедешь – в борозду ляжет и, хоть ты убей его, не поднимется. А какой был проворный – ртом паутов ловил. А коли удержать его хочешь – прет тебя на вожжах, губы издерешь ему, кровь брызжет, а он прет, и баста. Мешанку на муке любил, учует, тут уж не сладишь с ним, из бороны прямо к колоде бросается и по-собачьи хватает. Продали непутного. А у тебя Гнедко – молодец. Давай садись в сани да прокатимся.

– А что зря-то кататься, дров привезти надо, – важно сказал Минька.

– И то верно. Клади топор и пилу, – подмигнул Спиридон.

Деревня Минькина таежная – и хоть сейчас же останавливайся и руби. Но заехали подальше: там нынче после пожара уйма сухостоя. Одну лесину раскряжуешь – воза на два хватит. Последнее время дед все тоньше и тоньше сухостоины валил, сил не хватало закатывать в сани, хоть малость помогал Минька. С дядей Спиридоном можно и большую свалить.

– Ну, давай выбирай, Иваныч, а я покурю, – как ко взрослому, обратился Спиридон.

В лесу твердый мартовский снег. По нему осторожно нужно идти, чтобы не провалиться, а уж если провалишься, по уши уйдешь в снег. Потому Минька и от дороги не уходил. Он стукнул обухом по сушине, и к вершине ее улетел многострунный звон. «Выбирай ту сушину, которая звонка, в ней мерзлоты нет», – вспомнил Минька дедов наказ. Дед ходил от дерева к дереву и подставлял к ним ухо, стуча топором. Затем распоясывался и снимал полушубок. Заламывал голову, примеряясь, куда валить. Он Миньку не заставлял пилить, какой из него пильщик, топором один скорее срубишь.

– Добрую сушину выбрал, молодец, – похвалил Миньку Спиридон и взялся за ручку пилы. – Давай-ка не торопясь, не торопясь. Дыши глубже. Коли мало сил, их сберегать надо. И так всегда, Миня, – чем больше дело, тем медленнее начинай. Ну вот, теперь давай подрубим да с другой стороны начнем. Мы с отцом твоим ране все на пару в лес ездили. Я сильнее, он ловчее был. Как-то все так смекнет, что раньше меня воз накрутит. Если ты в него пойдешь, знай, что жизнь твоя будет ничего. У него получалось все как-то играючи. И на матери твоей так же женился. Девок за ним бегало – уйма, а тут новенькая приехала. «Ну, Ванькина будет», – говорим. Так и получилось – хохочет, под ручку с ней прогуливается да заглядывает на нее снизу вверх – она его чуть поболе была. Глядим-поглядим, а девка-то уж у Осинкиных и белье на речке полощет. Эдак без свадьбы, ровно стряпуху в дом привел.

Минька дышал ровно и сперва пилу водил редко, но чем больше выдыхался, тем чаще ее дергал, наконец выпустил ручку и повалился в снег. Сердце колотилось, словно просилось выскочить, голова кружилась, и казалось ему, что и верхушки сосен кружатся.

– Я те что говорил – не торопись, – хлопал по плечу парнишку Спиридон. – Так, не торопясь, и втянешься, и повезешь. Работник из тебя только начинается.

Минька отпыхивался, а Спиридон тем временем курил и про отца рассказывал.

– Я тебе, как назад поедем, пень покажу. Сосна там в два обхвата стояла. Отец твой и поспорил свалить ее в четверть часа. В ту пору во всей деревне нашей часов ручных не было, так мы будильник в лес принесли. Ты бы видел, Иваныч, какую щепу он отваливал, она, знаешь, пимы ему завалила, он крошит и крошит, распарился, раскраснелся, разметал по снегу одежду с себя, гимнастерка от пота на лопатках почернела – он тогда из Красной Армии только вернулся. Картинка, брат, была. Сам «кха-кха», топор «дзинь-дзинь». Такую пасть в сосне вырубил! «Сколько осталось?» – спрашивает. «Минута», – говорят. «Ну, значит, выиграл!» – крикнул он и плечом-то так не сильно и нажал, ну и ветерок той порой по вершине прошелся. И ахнула сосна. Ить потом старики этот пень глядеть приходили. Вот как ловок батька твой был. Давай-ка еще поширкаем.

Два кряжа комлевых навалили они на сани и вершинником их обклали, веревкой притянули и заверткой завернули для крепости Спиридон нарочно воз по всей форме сделал, чтобы поучить Миньку, но тот посоветовал:

– Надо бы еще клином расшить.

– Клином?

– Деда так делал.

– Ну, брат, ученого учить – только портить.

Отцов пень действительно был велик. Минька добрую сугробину с него свалил и увидел щепки почерневшие, залез на него и расставил широко ноги. С этой вот стороны отец, наверное, стоял, так же вот, как и Минька сейчас, ноги расставлял, и топор, может, тот же у него был, с которым Минька теперь ездил, и звон тот же, и гимнастерку, и улыбку, которую видел на фотографии отца, Минька пририсовал – и ожил отец в воображении. Минька зарадовался, запрыгал на пне.

– Вот это тятя так тятя! Мо-ло-дец!

– Иван-то бы Ефимович да не был молодец! – поддержал его Спиридон.

– Будто живой, будто тут он!

– Это, брат, хорошо. Этого и надо было.

На время исчезла с Минькиного сердца надсада, которая держала в тисках его эти дни. Он будто бы стал таким же, как и все мальчишки. Когда же Минька дал сена коню и лег спать, к нему прилетели и теснили горло короткие миги счастья. Минька открывал рот и ширил глаза, поднимал голову, словно хотел лучше увидеть и услышать их. Вот перед глазами явился Спиридон, подмигнул ему и вроде лег рядом, сказав, что и Миньке спать надо. Минька руку на него закинул, и тяжелая рука Спиридона легла на нее и погладила. И Минька уснул, мягко распустив губы.

Тетка Настя пришла под вечер девятого дня. Поставила на стол поллитру и вынула из столешницы стаканы. Лицо тетки было красным от мороза, обветренным солнцем. В какую пору ни погляди на тетку, она всегда сердится. Губы у нее синие, словно тетка только что ела чернику. Чем больше выпьет тетка, тем сердитее становится. Ловчее ее ругаться в деревне нет никого. Драться тетка Настя тоже ловкая и хорошо усвоила драку по-мужски, с матерщиной, с палками. Мясистые темные кулаки она выставляет как бы напоказ. Кость ли она за столом обгладывает, подпирает ли тяжелый подбородок – прежде увидишь ее руки, похожие на чугунные ступни.

– И зачем ты эту холеру притащила? – заворчала бабка Ольга.

– А как же? – подняла тетка маленькие зажиревшие глазки. – Тяте девять ден. Не помянешь – сниться будет. Вас не заставлю, сама выпью.

– Приходила бы со Спиридоном.

– А когда он со мной ходил? У него своя компания. Приезжие да начальство. Вместе-то еще и подеремся, а ему стыдно с синяками ходить. Власть.

Ребятишки и бабка боятся тетки. На дедовых похоронах тетка, красная от вина и гнева, орала во все горло о деньгах, скопленных стариками и где-то припрятанных. Денег не было, теткина жадность их придумала, с чем же пришла она сегодня? Тетка стакан выпила, поела подсушенную картошку и начала:

– Я о бане поговорить хочу. Зачем вам эта баня? Помыться, так и к нам придете. И дров и воды не спрошу с вас. Гнить только попусту она будет. Я бы из черной белую сделала. Светло, жарко, чисто – мойся на здоровье.

– На баню не зырься, Настя, – сказала бабка и отвернулась к окну.

– Тебе-то и помолчать бы, – возвысила голос тетка, – ты тут короткая жительница. Скоро ко мне попросишься. Шла бы уж сразу, а их в детдом. Отправляют, так хватались бы. Еще ломаются. Х-хозяева!

– Помолчи-ка и ты, – тихо, но твердо перебила ее бабка. – От их никуда не пойду. Умру с емя. Это оставить сирот и уйти! Как же сердце-то на это повернется? Я их с пеленок поднимаю. Они мои единокровные.

– Жалей, жалей. Они первые тебя из дому вытурят.

– А пусть, пусть. Туда мне и дорога. А ты на какие муки переманиваешь? У тебя их трое. Не сядут оне на мои руки? Сядут – вот я и нянька и наймушка. Я никто при двух-то хозяевах. А тут как-никак старшая.

– Старший-то, вон тот звереныш, – кивнула тетка на Миньку. – Вон как он коня-то отобрал. Мал, да удал. Трахнуть бы его тогда, и полетел бы шаром. Пожалела – сирота. На первый раз пожалела. «Слыхано ли, по деревне говорят: Минька коня не дал!» Ишь, какой настырный!

Минька у железной печки грел ноги, исподлобья взглядывал на тетку.

– Ишь, какой колючий. Червяк, а туда же, в хозяева.

– Пусть, пусть научается, – сказала бабка. – Я шибко рада, что парнишка сурьезный

– Этот сурьезный по горбу-то и накостыляет.

– Гав! Гав! Гав! – неожиданно передразнил тетку Минька.

– Это ты кого передразниваешь? Тетку родную? Отцову сестру? Я к ним на девять ден, а они вон как! В детдом, в детдом вас, хулиганов. А баню – не отберу, так высужу. Тятя покойный – и мой отец. Вы-то всего мнуки, а я дочь, и мне пай есть. Дом не прошу – баню отдавайте.

– Дом уж лучше, дом возьми, – язвила бабка, – детишек в детдом, а домишко себе, а там и всю постройку. Не об этом думаешь?

Теткино лицо, рассеченное морщинами, налилось кровью. Она вскочила со скамьи, с кулаками подлетела к Миньке. Парнишка не колыхнулся, лишь руками перехватил коленки и лицо в них положил.

– Тронь-ка его. Я тебе шары-то повыцарапаю. Я в те шарахну чугунком кипяченым. Не тронь сиротства их. Ты беды такой не ведала. Баню, злыдня, увидела. Мало ей лесу кругом. С вашими силами ее в два дня сделать можно, лезет на готовенькое-то. А коня – даст Минька – бери, не даст – иди с богом. Самим надо. Ты колхозница, иди в контору, любого дадут коня. Да и мужик вон кто. Тут и просить не надо, хоп за узду – и поехала. Не надо так, Настя, не надо, допей и уходи.

Настя налила стакан и выплеснула в широкий рот.

– Мне тятя единый не только баню обещал. Он и швейную машину, и валенки новые обещал, и телку от Красули, если хотите знать.

– Тебе бы сказки сочинять, Настя, – сказала на то бабка.

– Так вот. Если надумаете в детдом, все это не сдавайте в колхоз, а передайте законно мне, а пока что пользуйтесь.

– Спасибочки тебе за милость.

– Тебе и Гнедка, поди, отдать? – не торопясь, чтобы не задохнуться в гневе, спросил Минька.

– Я и так запрягать буду – уж тебя-то на этот раз не испугаюсь.

– Не испугаешься?

– Эко глазами-то пугает! Эко спину-то выгнул, как кот! Испугал ведь! Вишь, как я покраснела, вишь, ноги-то затряслись.

– Ты меня выведешь из терпения, тетка Настя, – как можно басовитее сказал Минька, поднялся от печки и направился в сени. Там звякнуло поволоченное по полу железо, и тетка выскочила следом, едва не сбив в дверях парнишку.

– Это на тетку с топором! – кричала она у ворот. А Минька уж отвязывал собаку.

– Звереныш! Ну, погоди, погоди. Сунешься за чем-нибудь.

Тетка в ставень поколотила еще, и, когда все затихло, бабка сказала:

– Так-то, Миня, не надо бы. И пойдет опять слава. А силы-то у те мало, чтоб заступиться за себя. Тебя и обвинят.

– А как бы ее выжить? – ослабевшим голосом спросил Минька.

– На меня надейся. Я тут – вас не тронут.

Бабка с Лидкой все же потаскивали сено для коровы, и скоро его осталось совсем мало. За речкой есть еще малый стожок, который жаль было распочинать. Запрягши коня, Минька вошел в избу и сказал Лидке:

– Собирайся.

– Куда же ты, Миня? – спросила бабка.

– Сенишко-то все стравили.

– Да уж там бы, по теплу.

– Собирайся, – повторил Минька, и Лидка засобиралась. В бабкином полушубке Лидка совсем стала кругла. Минька надел дедову доху и упал мешком в передок. В накинутой курмушке бабка проводила их за ворота, наставляя:

– Протопчите, говорю, протопчите снег-то. Увязнете.

Это был первый самостоятельный выезд Миньки, оттого он немного тревожился. Конь, обдав запахом помета, легко затрусил за деревню. Лидка молчала, замороженная бедой. Она только и могла эти дни думать о замужестве – такая отчаянная мысль пришла ей в голову. Это ей до семнадцати еще год ждать и мучиться в такой жизни. На семнадцатом году вон сколько девок вышло – они-то и оказались счастливыми. А которые выходили позже, все с ними как-то не так. Ей бы в чужое село выйти, чтобы не знали о ее сиротстве, а в своем выйти трудно: нет отца-матери – значит, ни к чему не приучена, ни шить, ни вязать, ни постирать хорошенько не умеет. Оно если в своем селе, то лучше убегом, чтобы – вот я ваша невестка, отворачивайтесь, бранитесь; у Лидки свое на уме, не глупа Лидка, она будет приглядливей, она все переймет у свекрови, всему научится и работать будет много и тем по нраву новой семье придется. От этих дум бабкин дом ей стал чужим, она тут временная птаха, ей только прокормиться, чтобы годочек этот пробежал быстро, как сон, чтобы завтра подняться – и тебе семнадцать лет. Или умереть бы ей на этот год, потом ожить. А такая она ничего не значит. Зимой, как бросила школу, сходила в клуб и сразу поняла, что не значит сейчас она ничего. Избач, толстозадый Гошка, надсмехаясь, подсел к ней и сказал: «Такая малютка пришла в клуб», верно, он же сказал потом: «Девка из тебя выйдет первейшая, только дюжь, берегись шпаны разной, а в клуб бы тебе и вовсе пока не ходить».

А верно ли Лидка знает себя? Верно ли, что мало умеет-то? Она хлеб печь умеет, этому ее отчим научил после смерти матери. Она жать и косить умеет, за пчелиными колодами ухаживать. Минька боится пчел, она не боится, хоть и кусают ее. Она готова к перемене жизни, только годов бы ей поболе. А с лица она уже на взрослую походит, у губ – ямочки, а как засмеется, завлекательность появляется. Эту свою особенность – быть приятнее в улыбке и веселости – Лидка вовсе недавно заметила, любуясь перед зеркалом.

Раз ухажер за ней увязался. С мелкотой шел, балагурил, а у ворот крикнул: «Лидка, погоди». Это был толстозадый избач, который осторожничать Лидку учил. Велит осторожничать, а сам сыплет за Лидкой, учитель-то. А то еще в избу Лидкину припорол, правда, не один, с учительницей, но это для отвода глаз. А коли посватался бы, что бы Лидка ответила? Ой, ой, что она говорит, что выдумывает. Да нет, и посватался бы – не пошла за него, за толстозадого хомяка, а за Ильку Сорова, хоть тому и двадцать, пошла бы, только позови. Пусть бы долго он не женился. Пусть бы холостяком в армию ушел, она росла бы тем временем и дождалась бы его. Да что она опять выдумала – ждать? Ей на роду не написано ждать, так она одинока, так постыла всем, и скорей бы летели годочки мимо нужды, мимо пустых взглядов людских. Все шмутки материны за войну перешиты, перекроены, платьишко одно держится, а как оно свалится, что делать? Есть молоко, есть приварок, мед есть – кадка полная, да город далек, а то поменять можно было бы что-нибудь на одежонку. Чем больше думала Лидка об этом, тем тошнее ей становилось. Мучилась Лидка, толкала ее дума от людей, стыд рождала ежедневный, и раз вырвалось из груди такое, что напугала и Миньку и бабку: «Да что же смертушка-то меня забыла? Что она за мной не идет!» Бабка глаза на нее выпучила, перекрестилась и сказала полуголосом:

– Вот этого я от тебя еще не слыхала. Да ты, девка, очумела, или чо ли. Ты как могла такое сказать? Выкинь из башки своей такое, выкинь и выкинь. Заживем и мы и какого еще женишка подхватим.

У бабки на смерть деньжонки были припрятаны. Она сунула их соседу, и тот привез из города ситчику на платье, бязи на рубашку и катанки – враз разбогатела Лидка. Миньке бы надо, хозяину дома, а она все на Лидку истратила. В этой обновке Лидка и сходила в клуб…

Лидка посмотрела на брата, на маленькую горку шкур собачьих, из которых один нос выглядывал. Такой хозяин Этот Минька, что Лидку одну и в клуб не пустил, сел там в уголок и кашлем сухим напоминал о себе. У дома с девчонками не дал постоять.

– Давай иди, а то ворота запру. Давай иди, а то собаку спущу.

Девчонки в клубе все выталкивали Лидку сплясать, тащили в хоровод, а в хороводе вытолкнули на круг, и все дивовались: рано, мол, задевичилась. Им рано: мать, отец есть, а Лидка сама за себя ответчица.

Дремал, что ли, Минька в передках саней, не слышно было его. Гнедко припотел, это значит, что скоро и зародик, который Лидка с дедом косила. Калтус проехали и речку, по весне бурную, все межгорье ею полнится. Вот и релочка – островок калтусный. На ней, не как на болоте, растут стройные сосны, здесь стоял их летний балаган. Гнедко всхрапнул и заржал тихонько, вспомнил, должно быть, что пасся здесь летом с кобыленкой. Вот и зародик, весь в снегу, почти сровнялся с белой пеленой снега. Как подступиться к сену – с какого края заехать? Минька заворочался вдруг, стряс с себя доху, приплясывая, похлопал рукавичками и просвистел.

– Что, Миня?

– Видишь?

– Это как же мы добудем его?

– Как-нибудь, – сказал Минька и пошагал к зароду, проваливаясь по пояс.

– Иди за мной, – приказал Минька, и Лидка полезла за ним, падая то в одну, то в другую сторону, взмахивала руками и жалобно повизгивала. Так они пробились к зароду, оставив за собой сизые буруны снега. От зарода другую дорогу пробили и вышли к саням раскрасневшиеся и горячие.

– Давай порожняком по нашему следу проедем, – сказал Минька. Гнедко – как в реку: с храпом вошел в снег, зачастил ногами, порывая сани, словно знал, что ждали от него хозяева. Так они проехали еще раз и поставили коня у зарода, промяв снег, чтобы сани не шатались.

– Куда ж мне тебя? – поглядел Минька на сестру. – Воз класть будешь?

– Смотри, Миня, – сказала Лидка.

– Я его зачну. Тебе легче будет.

Минька перекинул вожжи через зародик, один конец привязал к оглобле, а по другому стал взбираться на зарод. На него валился снег. Минька кряхтел, отплевывался, одолел-таки подъем и встал на вершине, подбоченившись.

– Подай-ка вилы, – сказал он. Когда сена было сброшено много, Минька зачал воз, любовно выклал основание. – Вот так и дальше. Не разваливай, сам развалится под бастриком. Давай лезь на мое место. – Минька указывал, куда класть навильник. Воз подрастал и разлепешивался, накренясь на сторону.

– Ты вправо поехала, – досадовал Минька. – Ты влево побольше клади. Видишь, конь как стоит, так от коня – это лево.

– Ты показывай мне, – уступчиво говорила Лидка, – где лево-право, я запутаюсь.

– Есть где запутаться. Ты повернись лицом к коню, и вот те право и лево.

Лидка стала класть как велено, воз расплылся еще больше и теперь грозил свалиться влево.

– Баба, она баба и есть, – ворчал Минька. – Не знаю, как теперь воз выправлять. Давай на середку клади. Как уж ни есть, бастриком придавим.

Лидка стала класть на середину, получилась шишка, которая вздрагивала и шаталась, как живая. Лидка потянулась за навильником, но тут же руки подняла, завизжала, падая в снег и сваливая на себя сено. Едва из-под него выпорхалась, а Минька накинулся на нее с руганью:

– Чучело! Вся работа зазря пошла. Бери вилы, чучело, и подавай. А туда же – по вечеркам.

– Беда, находилась. Раз в жизни, и то с подглядом.

Минька засмеялся, смягчившись:

– Я не подглядывал. Я, Лидка, хотел узнать, как ты в девках выглядишь. В девках ты выглядишь плохо. Плечи как-то сутулишь, а в хороводе покраснела вся. Сунь спичку – и загоришься.

Лидка смолчала, ждала, что еще скажет брат.

– А этому толстозадому девок старших мало, увязался за тобой? Жениш-шок!

– Хватит тебе. Давай воз накладывай. А то Гнедко весь в куржаке.

– А что, и вправду, – подшучивал Минька, залезая на воз. – Образованной будешь. Книжки с ним читать будете.

– Я вот те вилами пырну.

Лидка устала, платок с головы сполз, к припотелой шее липли сенинки и зудили ее. Сил не хватало брать сено аккуратно. Она суетно тыкала вилами, поднимала над собой взбитый клок, теряя половину на пути к возу. Минька крякнул и наконец не выдержал:

– Вот работница, так мы с тобой и к ночи не управимся. Давай пластами.

– Какими еще пластами?

– Ну, сено пластами слежалось, вот и бери их. Городская, что ли?

– А не умею, так сам и подавай.

– Дак я в цирке не работал, чтоб на возу и на земле.

– А мне вовсе никак не надо. Тебе надо, а мне нет. Ты Иваныч.

– Это почему же тебе не надо? Или ты чужая? Или «я работница тому, у кого буду в дому».

– А вот и буду.

– Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела. Навильника подать не может, а туда же. Невеста, чучело огородное. С тобой намучаешься до дому.

– Чучело, чучело. Я бабе скажу, как ты…

У Лидки губы задрожали, враз покатились слезы. Закрыв лицо варежкой, откинув вилы, она слепо пошагала от воза, сбиваясь с пробитой дороги, громко сморкаясь и плача. Минька виновато поскреб затылок, сбил труху с шапки и присел на возу, следя, как Лидка, выбравшись на торную дорогу, уходила, уткнувшись лицом в руки и вздрагивая плечами.

– Ну ладно, хватит, пошутил же! – крикнул Минька, но Лидка не слышала и уж спустилась за релочку, и, как мелькнул еще раз ее платок, Минька испуганно вскочил на возу и во всю силу заорал:

– Лидка! Воротись! Я кому говорю!

Лидка ревела уж не над этой обидой. Она ревела над всей бедой, которая охватила ее больно, такая боль схватила ее, что хотелось упасть в снег, зарыться в нем и больше не вставать. Минька же начинал злиться. Краснея, пуча глаза, взмахивая руками, он орал, пока не почуял холод в горле:

– Лидка, вернись. Лидка, змеиш-ша! Лидка! Змеиш-ша такая!

Когда успокоился, стал думать, как одному воз намять. «Иваныч, значит, – прилетело ему в голову прозвище. – Вишь, обозлить меня хотела «Иванычем». А вот Иваныч и есть». И Минька улыбнулся слову. Это потому он Иваныч, что возьмет сейчас и один воз накладет. С воза он сполз на круп коня. Погладил, посметал с него куржак. Снизу воз велик, но еще класть и класть надо. Минька походил вокруг него и взялся за вилы.

– Один накладу. Дуреха психованная.

Клал Минька воз и боялся, как бы конь не дернул, потому что продрог и нетерпеливо переступал с ноги на ногу, оглядывался и мотал головой. Бастрик затаскивать – опять пришлось на лошадь забираться. Воз, как супонь, затягивать одинаково, гирей свесился Минька на перекинутой за бастрик веревке. Воз осел, хоть и остался живым и жидким. Когда подъезжал к дому, опять Лидкино слово вспомнилось.

– Ну и что такого? Иваныч так Иваныч, оно тоже не плохо.

Бабка Ольга, поджидая, стояла у ворот и, как увидела воз, навстречу ему шагов десяток проковыляла.

– Минька, Минька! Настя-то ведь что наделала. Машину колхозную подогнала и баню-то…

Слез у бабки не было, она уже давно плакала без слез, но раза два спрятала лицо в коричневые руки.

– Я говорю: подожди Миньку. С ним по-доброму бы. Как украла! Так торопилась, что углы у бревен посшибала.

Теперь дом вовсе оголился. Баня ему как бы компанию составляла. На отшибе торчали стайка коровья и загончик Гнедков, а вокруг дома хоть хоровод води. И как так получилось, что дом не удержал подле себя всего, что насобиралось годами? Увезли для колхоза скотник и сделали большой, артельный. Увезли амбарушку и сделали тоже один большой амбар. Не для чего стали заборы, их помаленьку на дрова изрезали, одни столбы лиственные торчат. Последний угол держался – банный, теперь и этого не стало.

– Дак ты что же, баба, не пужнула ее? – сказал Минька, глядя на рассыпанную каменку, на гнилые половицы, на предбанник, который оказался так ветх, что ковырнули его, и он похилился, держась на одном столбе. В нем шайка валялась перевернутая – иди, Минька, мойся. Минька сметывал сено и думал, пойти или не пойти к тетке, хотя бы поругаться. Там дядя Спиридон, он власть сельская, и хоть муж он тетке, но и верный отцов друг. Скажет он слово, и тетка опять машину возьмет, опять платит и расходуется, и так ей и надо, опять мужиков собирает, бежит в магазин за пол-литрами, и вот уж и баня на месте, вот уж два, да что два – пять мужиков крышу кроют и предбанник налаживают; а Минька ходит тут же и показывает, где и как надо сделать, чтобы баня завтра же затопилась. Видит он тетку смирной, пристыженной до крайности, озлобленной от напрасных потрат. «А ну, тетка, еще захочешь чего взять?» – спрашивает Минька, и тетка молчит. Вот какая сила в Миньке, вот как он все может поворотить.

Подтощавший Гнедко из оглобель просится, с утра до потемок в запряжке, в хомуте новом, необношенном. А Минька и не видит, как конь бьет копытами, как ржет нетерпеливо. Спохватился – что же это он, как он о коне забыл? Вспомнил Минька, как дед, напиваясь, входил в избу и кричал ломливо: «Кто в доме хозяин?» И бабка подбегала к нему, разудалому, доху снимала и говорила щебетливо: «Ты в доме хозяин, ты, Ефим Васильевич». Оттого в деревне деда и звали «Кто в доме хозяин». Вот Минька, какой же он хозяин – о коне забыл, о самом главном.

– Сейчас, сейчас, Гнедко. Вот последний навильник.

Распрягши, увидел, хоть и было темно, что хомут припотел, но плеч коня не сбил. Клоком сена стер стылый куржак с коня, с носа сосульки безбольно снял и корму задал, потом уж пошел в избу и застал там дядю Спиридона.

– Как хомут? Впору пришелся? – спросил он.

– Хомут добрый, – сказал Минька и вроде не вовсе понял вопроса: о Гнедковом хомуте спрошено, о другом ли каком?

– Как раз, значит. Это хорошо. А я насчет бани.

Только что на возу думал Минька о Спиридоне и о бане, а он уж тут как тут.

– Такое дело, Иваныч, с баней этой. Насте она отходит, такая воля деда твоего. Ну надо же, надо же ей было лезти. Ах ты, боже мой, какая жадность. Ну, хоть на паях как-нибудь согласилась бы.

– А как там в книге написано? – спросил Минька.

– Да баня Насте, дом тебе.

– Одному?

– На тебя записан. Видно, дед так рассудил: Лидка замуж выйдет, бабка умрет. Тебе везти воз хозяйский.

Минька поглядел в окно на остатки исчезнувшей бани и махнул рукой. Дед правду свою, Миньке непонятную, завещал живым. Спасибо ему и за то, что уверовал в Миньку и дом отписал.

– Дом твой, Миня, – продолжал Спиридон. – Как исполнятся года, бери и хоть продавай, хоть хозяйничай. А только я ведь опять к тебе по тому же делу. Звонят из района. Сама завроно заинтересовалась. Как так, говорит, единолично. Я ей: разруха же, абы как прокормиться эти лета. Война же, говорю, такая позади. Никакого, говорит, такого хозяйничания. Словом, она завтра сама явится. А мы с тобой должны заранее договориться, за тем и пришел к тебе.

– Это в детдом, чо ли, опеть? – спросил Минька.

– Туда. Речь идет об одном тебе – Лидку я упросил в колхоз принять. Она хоть маленько на работника похожа. Бабка может и не подавать заявления. Она механически выбывшая по старости. Ведь ты была, бабка, в колхозе-то?

– Отколхозила свое.

– Ну вот, тебе и не надо. Ты живи с Лидкой или Настей. Ну, какое твое последнее слово, Иваныч?

– Не поеду, – сказал Минька и подпер подбородок рукой.

– Ясно дело. Я буду твою линию гнуть. Этот детдом мне когда-то шею натер. Как вспомню, по сердцу боль пойдет.

– А что же те-то, районные, меня и не спросят? – допытывался Минька.

– Они спросить-то спросят, а гнуть будут свое, взрослое дело, политическое, а нам с тобой политика одна: как в тебе человека сберечь. Этот годик, эти два годика как помочь тебе пробиться – а там ты колхозник, там сам начнешь зарабатывать. Вопрос, брат, капитальный, Иваныч. Чтобы тебе при родной бабке-то, пока жива, родное-то чуялось, чтоб меньше боли-то на душу получалось. Ты, брат, от этой, а я от той войны сирота, и мы вроде родня с тобой. Тиф родителей скосил. Была тетка, были дети, старшие братья, а я никому, оказалось, не нужен. Жена братова с подушки начала, подушку у меня отобрала и себе в перину вывалила. Потом и за дверь меня выставила. Старший-то брат после оправдывался: «Я ту перину ножом изрезал и по ветру пустил», да мне-то какая польза от того? Пошел я по дядьям да по теткам, и те косятся. Чего-нибудь, правда, нальют, хлебца дадут, скажут: «Ну ладно, ступай». У тебя, Миня, бабка, держись за нее. Это тебе какое счастье, что есть бабка-то. Береги ее.

– Да уж они меня берегут, – вставила бабка. – Я за ведро – отберут, я за помело – выхватят, я к поленнице – опередят меня. Веку бы мне дал бог, я ведь хворая-хворая, шибко хворая.

– Живи, бабка! Для них. Тебя на том свете в святые поставят! На том и на этом. У меня никто в святых не оказался. Последний-то дядька в другом селе жил. Я в рождественский мороз к нему босиком, за восемь-то верст.

– Босиком вовсе? – испуганно спросила Лидка.

– Ну, не вовсе, чулки драные на мне были. Потру ноги да дальше. Дядька-то как-то раз мне улыбнулся. Ну, думаю, приютюсь у него. А он покормил и сказал то же: «Ступай назад». Босой-то назад! А тут у него мужик пригодился – сидит. «Пойдешь, – говорит, – шевяки убирать ко мне?» Я мотнул головой, пойду, мол. «Айда за мной».

И привез меня к себе, обутки старенькие дал, мы с девчонкой его и убирали шевяки из-под скотины, и чисто убирали, все под соломой прощупывали, сам хозяин проверял и хвалил нас. И вот тут я вроде зажил. Поставит хозяин на стол кринку молока и калач мерзлый: «Ешьте». Я даже богу стал молиться за спасение свое. А тут учитель привязался: «Давай, я тебя в приют пошлю. Там койки железные, одеяла и простыни чистые, мыло, баня, хлеб белый». И польстился я на это и отбухал там пять годков. В тринадцать лет я убежал все же. Да к тому же хозяину, а там уж перемена. Баба умерла, он на другой женился и стал тряпка тряпкой, мачеха девчонку замордовала, где уж тут мне. А был я уже на ногах, в пастухи подался. Вот какая моя история, Иваныч. А меня, брат, уже поругали за хомут этот. И как быстро все узнается. Два дня ли, что ли, прошло, а уж оттуда звонят: «Это ты кому хомут-то купил?» Да пропади он весь, этот индивидуализм, а тут ведь дело особое. Я при той бабочке районной помалкивать буду, а ты отбивайся руками и ногами. Я молчанием отобьюсь, а ты словами – а линия будет одна. Слышь, за окошком-то не тебя кличут?

– Да каждый вечер вот так, – сказала бабка.

– Это ребятишки, – пояснил Минька, – делать им нечего.

– Они играть его зовут, – объяснила бабка. – Я ему говорю, сходи поиграй, отправить не могу. Скажи им, Миня, седни не могу, мол, наигрался с вилами.

Ребятишки не унимались, побрякивали заложкой ставни, и Минька, одевшись, вышел. У ворот его сразу подхватили трое.

– Давай, Миня, покатаемся. Что ты дома да дома? Бери вот эти санки. Да что ты стоишь? Посадить тебя, что ли? Вот так его, ребята. Ремнем привяжем, если не захочешь кататься с нами.

Миньку усадили в санки, сзади подтолкнули, и он покатился под горку и снова ровесником стал им на эту минуту. Так легко и бездумно стало ему. Он ухал на ухабах, ногой выправлял санки, чтобы на сторону не съехали. Под горой в кучу сбились мальчишки, посваливали друг друга, Минька не противился и оказался под ними.

– Да что, Минька, с тобой? Всех нас борол, а тут рукой не махнешь.

– Он теперь не Минька. Он Иваныч.

– Эй, Иваныч, бери санки да в гору. Кто вперед!

Ребятишки, визжа и подпрыгивая, унеслись в гору, а Минька едва поднялся со снега, чувствуя слабость в коленках, потянул руку за санками, а рука плохо гнется, и слабость охватила все тело. С трудом он зашел на гору, толкнул санки мальчишкам и пошагал домой.

– Иваныч накатался.

– Иваныч баиньки отправился.

Когда Минька пришел в сельсовет, городская женщина сидела за столом председателя.

– Этот? – спросила она Спиридона и помялась на сильных локтях, опертых о стол, устало ссутулилась, будто сделала за утро великое дело и притомилась, а предстоит ей прорва работы. Брови ее нахмурены, лицо каменное, губы строго подобраны.

– Он, – сказал Спиридон и незаметно подмигнул, отчего Миньке стало покойнее.

– Отказываешься ехать в детдом?

– Отказываюсь, – ответил Минька, исподлобья поглядывая на женщину.

– Вот это феномен, – сказала женщина непонятное слово, и Минька набрался храбрости:

– Зачем обзываете?

У женщины расширились глаза, руки ее подвернулись к бокам, она спросила голосом всполошенной курицы:

– Как это обзываю?

– Феноменом.

– А что это такое?

Видать, в классе понаторела, женщина любила разговаривать вопросами и глядеть навыкла не на собеседника – на плакат военного времени глядела она сейчас.

– Что же это такое?

– Может, матерщина, а может, прозвище какое, – сказал Минька язвительно.

– Да ты у кого это навострился так разговаривать? – удивилась женщина и спросила: – Так что же ты будешь делать, если не поедешь?

– По хозяйству, – покойно и певуче ответил Минька. – Дома работы по-за глаза.

– Проживешь?

– Как-нибудь.

– Фе-но-мен! У нас еще не было случая, чтобы отказывались от детдома, – обратилась женщина к Спиридону. – У нас очередь на места. Очередь! Вот что война понаделала. И тебе советую в детдом. Собирайся, Осинкин, такая твоя фамилия? Какой ты хозяин, Осинкин. Где-нибудь замерзнешь, отвечай за тебя. Так или нет?

– Не так, – буркнул Минька.

– Экий грубиянишка. Завтра, председатель, запрягай коня и вези его в город.

– А может, его и правда оставить пока тут? – вставил свое слово Спиридон.

– А вы знаете, как мы добивались этой путевки? А кто будет потом ездить к нам и вымаливать место? Вы что, хотите новых хлопот для себя?

– А поглядеть можно, какой он такой, детдом-то? – спросил Минька.

– У нас плохих детдомов нет. У нас они хорошие. Ишь ведь как: «поглядеть». Важная птица какая, поеду не поеду, захочу не захочу. Нет. У нас такого еще не бывало.

– Я сперва так съезжу. Хлеба наменяю. Я на белый хлеб, а Лидка с бабкой и черного не имеют. Я на Гнедке своем.

– Не говори-ка, парень, пустое, – жестко заговорила городская. – За сотню-то верст? На Гнедке своем!

– У них, верно, с хлебом туго, – сказал Спиридон. – А мед, ягоды есть. Ну, я могу все увезти на сельсовестском коне. Хлеба купим, Миня. Сходим в детдом, поглядим, а там видно будет.

– Не «видно будет», а точно – определить его в детдом. Бабке выделить из колхоза сколько-нибудь хлеба.

– Она не состоит.

– Единоличница, что ли?

– Да нет. Состояли они. Видите, сын в финскую убит. Ну, семьям погибших в Отечественную помогали как-никак. А их семью забыли. Вроде бы и не пострадали. Мать его вышла за другого, этих на стариков кинула. А они какие работники. Им не мешали как-нибудь прожить. Орешничали, ягодничали, медишко добывали. За шесть-то лет и отрешились от колхоза. Ладно, хоть не просили с него ничего. А тут мать и дед померли, такое дело. А насчет того, чтобы выделить хлеба старухе, так ладно, пуд-два выделим, а они спасут ее? Самое верное бы – оставить парня. Есть конь, есть дом, прожили бы как-нибудь.

– Ты, председатель, все к хомуту своему воротишь. У тебя лозунг: «спасайся, как можешь», анархию разводишь.

– Год-два, а там колхозу он во как нужен будет.

– Вы все с колокольни своей глядите. Колхозу нужен, а государству не нужен. Да кто это там все дверь открывает, поговорить не дадут? Что это за старуха заглядывает?

– Это бабка его и есть, – сказал Спиридон.

Как упомянули бабку, она тотчас и вошла, как спутанная, шурша жесткой юбкой. Седые виски выбились из-под толстого полушалка. Она увидела упитанную и сердитую женщину и заплакала, то есть завытирала концами полушалка сухие глаза. За бабкой с какой-то отчаянностью во взгляде вошла тетка Настя. За ней сторож сельсоветский и Лидка.

– Вы-то все зачем пришли, вас не звали? – спросила городская.

– А про Миньку узнать, что с ним будет, – сказала бабка.

– В детдом его отправляем. А тебя либо к дочери, либо в колхоз с внучкой.

– Ай, умные, ай, рассудительные какие, – запела бабка, качая головой. – К дочери я и без вас дорогу знаю. Вот она, рядом, скажу «иду» – и не прогонит. А колхозу нынче и без меня тягостно, в дармоеды к нему, что ли? Или в доярки меня? Я бы там отпилась молочком. Ну, вот не гожусь никуда, гожусь в распорядители одни.

– В какие распорядители?

– Умом не выжила – Лидка, иди туда, Минька, делай то, и проболтались бы до годочков-то ладных. А я ишо могу, я сидя-то распоряжаюсь. А дочке моей чего надо – ей няньку надо, зыбать новорожденного.

Тут вперед выскочила Настя и руки в бока подвернула.

– Видать, выжила умом-то. Сиди у окошка и гляди на дорогу – вот и вся твоя работа.

– Не о том ты, Настя, думаешь, не о том, – говорила бабка, промаргиваясь. – Гляжу вот на тебя: на языке одно, на уме другое.

– Это что же на уме моем? – подняла голос Настя.

– Ты мне про что на днях намекала? Про деньги какие-то?

– Это ты чо же, мама, говоришь? – бесстыже уставилась Настя на мать круглыми глазами. – Я ить только прикинула: тятя жил индивидуально. Продавал мед, ягоду, орехи, знахарил. Это мы чертомелили.

– А на что же мы детишек кормили? – спросила бабка.

– Должны быть деньги, так соображаю, – сказала Настя, уже не скрывая мыслей, а бабка обратилась к городской:

– Вот она и зовет меня к себе. Дак, если я без денег приду, что же будет со мной? И про Миньку у ей одно на уме – детдом и детдом. Лидку хочет спихнуть за какого-то вдовца дальнего, а ей шестнадцать годков в Рождество исполнилось. А дом-то кому? Дом-то себе, а?

– Ты, мама, рассуждаешь, как ярая единоличница, – переходила к политике Настя. – Ты пожила в войну-то неколхозно, язык-то тебе и разъело. Ты только и думаешь о деньгах да о домах.

– Все мы в войну-то огородами жили, – отвечала бабка, – Абы как выжить. Все мы спасались огородом да тайгой. Ты меня не попрекай этим, – задрожал голос бабки.

– Ну, политики, – растянула слово городская. – А ты-то, девочка, зачем тут? – спросила она Лидку, чтобы покончить с прежним разговором.

– Это внучка ее, Лидка, – ответил Спиридон.

– А! Ну, ты-то как будешь? Хоть за скотом-то в колхозе ходить сможешь? – Лидка молчала, тоскливо уставившись в промерзшее окно. – Чего же ты молчишь?

Лидка вдруг уронила голову на руки и завыла, меж пальцев покатились слезы, и Спиридон не удержался, подошел к ней и потряс за плечо.

– Да ты чего это, Лидуха? – заворковал он ободряюще. – Вот не ожидал. Такая хозяйка, такая проворная.

– Плакса добрая, – сказала Настя. – Чуть что, так и за слезы, Минька скажет – плакать, бабка поворчит – плакать.

– У ей вся защита – слеза, – заступилась бабка, – шибко слезливая стала, это правда. И подумайте – одну оставить. Нет, я в своих стенах помирать буду, и детишек не трожьте, оставьте при мне.

Сторож сельсоветский, старик чуть помоложе бабки, покряхтел, присев на подоконницу, поцарапал затылок, столкнув шапку с седого, еще кудрявящегося чуба и сказал:

– Дела! – И может, ничего больше не добавил бы, если бы Спиридон не спросил его:

– Скажи-ка, Тихон, и ты свое слово.

– Это куда же вы парнишку спроваживаете? – заговорил он порывисто, словно боялся, что перебьют его и не дадут высказаться. – Будь он мой мнучок – живи, и никуда. Пока я не издохну. Много ли мне надо, а все бы ему, все ему. Это ведь помыслить только – отдать от бабки, какая она ни больная, в чужие руки.

– Теперь, кажется, все высказались, – сказала городская. – Твое слово, Осинкин.

Во время разговора Минька стоял у печки, приткнувшись к ней плечом, и о нем забыли, отгороженном спинами, а тут отступили, и Минька поглядел на Спиридона сузившимися, словно подремывавшими, глазами.

– Поехали, дядя Спиридон, – сказал он, и все зашевелились и уставились на Миньку. И долго в комнате было тихо, и только слышалось с улицы, должно быть, с наличника, воркование голубя с голубкой. Лидка вдруг опять ударилась в слезы. И так все вышли под громкий Лидкин вой.

На рассвете Спиридон с Минькой выехали в город. Оба они сидели на санях переднего коня, сельсоветского Воронка, а привязанный Гнедко шел сзади.

– Задачу ты задал заву роно своим словом «поехали», – подмигнул Спиридон Миньке. – Она вроде и обрадовалась и нет. Руки-то важно уперла в стол, козонками-то как пристукнула, де все сделано, парнишку в детдом и баста. Измучилась как она от беседы, зевать принялась. А какую ты продажишку взял?

– Котелок меду, полмешка ягод и орехов с пуд.

– Торганешь ладно. Валяй, Минька, торгуй. Таким делам твоим я помощник, – сказал Спиридон и хлопнул Миньку по спине, отчего звякнули ордена и медали под дохой председателя. В деревне он их не носил: все видели, все знают наперечет. А в городе понадобятся, потому что по Минькиному делу он едет и по своим сельсоветским делам, придется ходить по учреждениям, и в разговорах награды играют непоследнюю роль. Мартовский мороз не цепенит губ, не залазит в варежки и катанки, щеки лишь пощипывает и нос подхолаживает. Солнце видишь только на взлобке, а так все лес и лес. Желтый свет держится у верхушек деревьев, искрами перемигиваясь в осевших снегах.

– Ты бы, дядя Спиридон, о войне рассказал, – просит Минька. Спиридон сенинку в губы взял и мял ее, глядя в пестроту леса.

– Плохой я рассказчик, Миня, – скосил бровями на Миньку. – А живет она и посейчас в голове кружением каким-то. Вроде отошедшей болезни. Тебе ведь надо что– нибудь геройское, а геройского-то вроде и не было. Работа, Миня, была великая и жестокая. Совестно за человека становится, когда видишь, как война ломает его. Жалостливость запоздалая мучить начинает, Миня. Вот как сейчас вижу: сидим мы в палатке, крутим рацию, ловим немецкий разговор, будто вот они, рядом лопочут. А к нам в палатку заглядывают детишки годков по пять, худенькие, голодные, оборванные и грязные, и просят хлебца тоненькими голосами. Мы их кашей накормили и в тряпочку им каши завязали, хлеба дали, и пошли детишки по земле войны, без матерей и отцов, куда пошли, кто их там накормит? Я, брат, ой как хочу забыть ее, войну-то. Тебе ведь надо «бух» и «трах». А мне глаза этих детишек видятся. Ну, хватит об этом. Ты, Миня, как продашься, давай деньги мне. Не дай бог потеряешь или городская шпана вытащит. Я ведь знаю, что ты задумал купить?

– Ну-ка, угадай, – оживился Минька.

– Хлеба – это само собой. Лидке на платье, бабке на юбку. Остальные деньги на керосин, на соль и сахар оставишь.

– Почти что угадал, – сказал Минька.

– Ну, вот и хорошо, как раз к воскресенью, к барахолке подъедем. А себе что задумал купить?

– Себе косу новую.

– Фу-ты, батюшки! – хлопнул по полам дохи Спиридон, и сдержанным звоном звякнули медали.

– Ему – косу! Это что за Минька! А еще?

– Сот надо подкупить.

– Ну-у, молодец! Ты мир дивить собрался, – восторгался Спиридон, пытливо уставившись на Миньку. – Неужели правда, что ты об этом думаешь? Неужели такого человека ловкого породила та же война окаянная? А вот возьмешь и балалайку купишь. А?

– Балалайку покупать не стану, а как вырасту, гармонь куплю. Глядите, вот я каков, Минька-то Осинкин. Вальсы и танги разные выучу. Вот увидишь, дядя Спиридон.

– Ну, ты в отца пошел, не в деда. Дед твой дитей был до старости. И знахарство вроде забавы было для него. Вылечит – зарадуется, не вылечит – загорюнится. Настя зря про деньги говорит. Какие там деньги! У него сроду их не бывало. Они меж пальцев у него утекали, как семя просяное. Да и не из-за денег знахарил – просто любил помочь, любил человека.

– А ты любишь людей, дядя Спиридон? – спросил Минька неожиданно.

– Спросишь же ты, Миня. Как про себя скажешь? А вот было, было время. Не любил людей, да и себя тоже. Я в Москве лет восемнадцати оказался. Ну, знаешь, среди тысячи-то, миллионов-то людей, как в лесу. Орать охота. Мельтешение какое-то, как в пургу. Раз иду по площади, как потерянный, а меня хлоп по руке, я аж развернулся. А это машина меня по руке саданула, не мешай-де, не лезь куда не надо задавлю. В парнях я был шибко нелюдимым. И мнение имел о себе такое: зачем ты, червяк, выполз из земли. Езжу, кружу по свету, а думаю о себе: зачем выполз? И невзлюбил я эту тайгу людскую. А в войну со мной стряслось обратное. Весь он, этот люд-то, из плащей, из кож, из цигеек и модных туфель, из-под зонтиков разных в шинель залез, а из нее виднее, кто ты есть. Ну вот ты ученый, артист или черт-те знает кто, а тебя в шинель, тебя сравняли, давай померяемся теперь, кто мы с тобой и как к этому последнему делу приспособлены. Ага! Я-то и оказался сильнее. Я им башмаки подколачивал, шинели подгонял. Я как-то сразу увидел, что всем нужен. Ага, ты в одну дыру залез, а я всего миру нанюхался и из гвоздя могу струну вытянуть, и меня нарасхват. Капитан наш приметил меня и говорит: «Универсал, – говорит, – ты, Спиридон, коренной, – говорит, – ты, русак, из подковы щи сваришь». И почуял я, что любят люди меня. А капитан, так тот говорит: «Живые останемся, вместе куда-нибудь жить поедем, я, – говорит, – полюбил тебя, Спиридон, и от себя не отпущу». – «Теперь-то, – говорю, – останемся живые, мы уж по три раза ранены, заворожены мы от смерти, капитан». Верили, ей-богу, верили, что выживем мы. Только капитан-то не дожил, не дожил мужик, не пожили мы вместе. Да. А я в разведке у него был. Это не та, пехотная разведка. Это артразведка. В бинокль или в стереотрубу поглядывай, занеси все дороги, кусты, дома себе в книжку, измерь и подсчитай. Скажу, наторел здорово я в этом деле. Глаз-ватерпас у меня, и за то капитан ценил. «Талант, – говорит, – ты, Спиридон. Образования бы тебе, ты бы большими делами ворочал». Он в мой глаз лучше верил, чем в артиллерию свою. «Какая, – спросит, – какая даль вон до той церкви?» – «Такая», – говорю. И точно: как мину пошлем, так она на местечко мое и плюхнется. Держался за меня капитан здорово. А в жизни был вовсе ни к чему не умелый. Начнет сам погон пришивать – и все не ладно, порет да шьет. Я говорю: «Давай-ка я вам пришью», а он как расхохочется: «Не полагал, Спиридон, не полагал, что в капитанах загуляю». Он любил это слово «полагал» и говорил все с мечтой как-то, и глаза у него были задумчивые. Я его все поддразнивал этим словом, «полагал». Он хохочет, и только. Ты не заснул, Минька?

– Нет, нет, рассказывай, – отозвался Минька.

– Это раз такое дело. Спрашивает он меня: «Ты женат, Спиридон?» – «Трое ребятишек», – говорю. «А я, – говорит, – не успел, и нет у меня никого. Давай я на твою семью свой аттестат запишу». – «Нет, – говорю, – это будет нехорошо. Так и дружбе нашей конец. Был капитан, был товарищ, а станешь кормильцем, опекуном. Обходились до того, обойдутся и дальше». – «Ладно, – говорит, – ты в этом прав. Я, – говорит, – ошибся». А получилось ведь как. В сорок пятом, уж после войны – бац перевод мне, и порядочный. Распорядился: деньги мои на такого-то переведите. В Москве-то я тогда тосковал в людском море и без человека. Вот бы тогда мне наткнуться на него. Не мерзнешь?

– Маленько, – сказал Минька.

– А у меня грудь пристыла. Я ведь в грудь был первый-то раз ранен. Давай споем, Минька, песней погреемся.

Спиридон запел «Землянку». Начал он песню с помыкивания, с повздохивания, туманясь взором, собирал на лбу морщинки. И потом уже вырвались слова, словно боль какая:

На поленьях смола как слеза…

Спиридон замолк на минуту и встряхнул головой, словно отогнал тяжелые воспоминания, которые теснили его Минька ждал – и вот из дохи с паром и вздохом, с привизгом и пристоном вылетело:

И по-е-ет…

Опять отчаянно-горькое встряхивание головой. Кажется, в эти паузы Спиридон подыскивал, на какую высоту голоса поднять новое слово песни, находил, улыбаясь, и брал слово извивом высокого чистого голоса:

Мне в землянке гармонь.

– Ты, дядя Спиридон, поешь не как все, по-своему, – сказал ему Минька после песни.

– Я, Миня, душу в нее вкладываю. Как она у меня постанывает, так и песня выпевается.

За «Землянкой» последовал «Синий платочек», за ним «Вставай, страна огромная». Эту песню пел Спиридон, поталкивая Миньку ногой – шел, стало быть, он в этот миг по военным дорогам. Спев песни, он закутался в доху и попросил Миньку:

– Ты, Иваныч, в Кебезени меня растолкай.

Переночевав в Кебезени у товарища, они отправились дальше. Спиридон и в санях спал до полдня, и за это время дорога стала меняться. Отступили кедры, сосны, почувствовав простор, стали присадисты и разлаписты. Начались поля с ометами соломы. Минька оглядывался назад, словно что уронил позади, и в глаза лезли дом, речка, синие дали леса. Он вспомнил свой огород, где росли два кедра. Бабка нудила деда спилить их, он отшучивался, и деревья продолжали кидать свои густые тени утром на дом, вечером на огород, а днем на речку. Минька любил сидеть на берегу реки и наблюдать, как в тень деревьев заходят темноспинные хариусы и немо стоят, наслаждаясь прохладой. За речкой начинались горы, чем дальше, тем выше, – и горам тем, по словам деда, нет конца и краю и нет счета зверью разному. Дед ходил в унтах из кабарожьих ножек, в шапке из медвежонка, в дохе из косульих шкур, и она, живая, шевелилась и дышала на нем. Минька провожал деда до первого увала, и, как ни просился внучек идти с ним дальше, дед поворачивал его обратно, говоря: «Сам-то с собой слажу ли».

И Миньке представлялись муки разные, какие испытывал дед. Раз, только разик, довелось Миньке быть в горах, о чем он никогда не забудет. В горах, за ущельем, в которое ложилось спать солнце, было озеро, большое и глубокое, «родной брат Байкала», как говаривал дед. В другой стороне от деревни был город. Минька ждал деда то из гор, то из города. И, увидев, мчался к нему навстречу.

– Тятя приехал! Тятя приехал! – Так порой он называл деда, так его и Лидку приучили старики, чтобы меньше чувствовали сиротство.

– Гость наш явился, – напускно сердилась бабка.

Дед неторопливо спускался с самодельного седла, высоколукого, с пропотелой подпругой и с разнофасонными стременами, снимал его с коня и перевертывал, дымящееся, на бревна. С солдатским сидором на горбу заходил в избу. Из него вынимал карандаши и тетради, школьные учебники, ножичек перочинный и топорик-маломерок – это Миньке, и бусы желтые и лаковый ремешок – это Лидке. Бабке он покупал разные лекарства: хоть и сам знахарил и делал травяные настои, но бабка не верила в них и требовала городских настоящих лекарств. Себе привозил бутылку разливухи – водки, выкладывал из мешка коврижку хлеба или каких-нибудь скоропечных лепешек – и начиналось пиршество. Бабка пробовала лекарства из каждой посудины по чайной ложке, и какое из них горше, тем она и лечиться будет в первую очередь. Дед наполнял стопочку себе и стопочку бабке и подмигивал ей:

– Тяпни, мать.

Бабка обеими руками отмахивалась:

– Без этой холеры никак обойтись не может. Что бы мучки, а то все ее и ее. Ух, как дивно хлеба-то подзнахарил!

Дед улыбался и, перед тем как выпить свою и бабкину стопки, целовал внучат, щекоча их серыми усами и бородой.

– Погодите, вот кончится она.

Слово «война» он произносить не хотел – «она», и только. Коврижка хлеба разрезалась на четыре пайки. На столе ворошок печеной картошки – ее пока ели вдосталь – да по стакану молока – не каждая семья нынче так питалась. В их лесной деревне многие жили вовсе без хлеба, и дедово знахарство нет-нет да и поможет.

Дед любил помочь человеку в недуге. Он собирал травы и завешивал ими чердак. К нему шли, и он делился с каждым, даже обижался, если кто плату предлагал. В войну жить стало труднее, и дед смекнул: хоть знахарством своим надо кормиться.

– Ты, девка, не веришь мне, – говорил дед, облупливая картошку. Девкой он называл бабку, когда остро чуял неверие ее или недоброжелательство. – Я ведь помогаю. Вот к Нюрке нынче заехал…

– Она-то чем занедужила? – перебивала его бабка. – Вон ведь телка какая!

Дед не сразу отвечал, дул на горячую картошку, так и не закусив ею, откладывал в сторону.

– У ей беда пришла.

– Какая беда-то? – всполахивалась бабка.

– Серега в госпитале помер.

– Ох ты господи! У ей ведь трое.

– Нет, девка, четверо. Вот я ей – то и другое – пей, успокой себя. Пей аккуратно, пей неделю-другую. Я ведь знахарь и утешитель. А кто бы сейчас ее утешил? Ни кина, ни клуба. А радио-то не шибко утешает. Все про ее да про ее. Я как бы самовольно командировочный, и вот мои доходы все тут на столе. Ни с кого не требую, шапку на голову – и пошел. «Чем, чем я с тобой расплачусь?» – «А не надо ничем». – «Ну, хоть чаю садись попей». – «От этого не откажусь», – говорю, так, для утешения, говорю. Помогаю, девка, я это себе уяснил. Я от сердца людям помогаю. Это как такой доктор-то называется, который от сердца лечит? Я и травой, и словом, и вот тут. – Дед стучит в грудь. – Тут легче. Я по силе возможности помочь оказываю. А когда ведь не могу, прямо и говорю: «Не могу, доктора зовите». Это тоже помочь, совет-то…

При воспоминании о деде в сердце Миньки разливается доброта. Он протягивает руку и достает до губ Гнедка, неторопливо идущего за санями. Может, и конь вспоминает о своем стареньком хозяине. «Вот так, Гнедко, нет теперь деда-то у нас, – печалился в мыслях Минька. – Ведь я говорил ему: «У тебя, деда, одно лекарство, выпивка. Перестал бы». А он что сказал: «Нельзя, Минька, перестать. Как зашабашу, сразу помру». И когда дед слег и перестал выпивать, Миньке хотелось, чтобы он поднялся вдруг и, ероша волосы и покрякивая, сказал: «Дай, мать, стопочку. Тяпну, и вся хворь пройдет». Но дед все тишел, все похрипывал, а за день до смерти поднялся, обрадовав всех домашних. «К больным съезжу, мать», – сказал он и велел Миньке запрячь Гнедка, велел и ехать с ним. И доехал Минька, куда повелел дед, да только тут же и сани повернул назад: дед, как сидел в передках, согнувшись, так и умер. И бабка как-то сразу изменилась. До того была подвижна и задириста. Деда на спор вызывала. Если тот уклонялся, улыбаясь снисходительно, бабка торжествовала: вот и сдался, вот и сказать нечего, вот и загнала в угол. Дед хохотал от этих слов, и бабка торкала по широкой его спине, и в торканье этом слышалось тайное сознание того, как дед умен и как высок в своей уступчивости. Когда дед был дома, бабка тем и занята бывала, что ворчала на него. Когда же дед был в «гостях», то есть знахарил, бабка принималась хвалить его перед внучатами.

– Полвека грызу его, а он только усмехается. А делает свое, и получается, что по его-то и лучше, а я помеха ему, дуреха неладная. Умница деда-то ваш. Учитесь у него, приглядывайтесь, пока живой.

Постоянно хворая и охающая бабка работала так, что и молодой не угнаться. Особенно по весне она входила в работу, когда наступало время посадки, поливки, полотья. Тут она вроде молодела, на щеках появлялся бордовый румянец. Руки ее выхватывали из речки ведра, полные воды. Ноги, обутые в старые дедовы ичиги, бойко протаптывали дорожки меж гряд. Бойкостью она заражала Миньку с Лидкой, и они, сгибаясь под тяжестью ведер, таскали и таскали воду к огуречным грядам, поливая ею лунки.

– Кто из вас огурец стоптал? – дознавалась бабка, и детишки переглядывались и хихикали.

– Так было, мама.

– Я вам дам «так было». Будто осторожнее нельзя.

После трудового дня с лица бабки не сходила улыбка удовольствия. Она приносила соты, полные меду, и угощала внучат, подолгу глядела, как они, высасывая мед, жевали мягкие и сладкие вощинки.

После смерти деда бабка как-то сдала. Она бросала взгляд за окно и часто бесслезно плакала.

При этих думах Миньке привиделось, что и бабка лежит в дедовом углу и умирает. Он сожмурил глаза, откинул воротник дохи и вздохнул всей грудью. «Нет, мама, поживи еще, – запросил Минька в думах своих бабку. – Года три, ну, два пожила бы еще. Как бы это сделать, какого лекарства купить?» И Миньку чуть не про хватила слеза, когда он вспомнил, что первой в его памяти зажила бабка. Бабка водит ему по ладони и наговаривает: «Сорока-ворона гостей ворожила, баню топила, воду носила, тут холодна вода, тут горяча вода, тут кипяток, а тут чик-чикаток». И щекотала Миньку бабка, и он вертелся, подпрыгивал и хохотал от теплых пальцев-рогатин, но с коленей не убегал. Потом Лидка лезла к бабке, чтобы та и ее пощекотала, но бабка отталкивала ее, ворча: «Маленькая, что ли, тебя на руках держать», и Лидка начинала плакать, отворачиваясь к стенке.

– На мокром месте у те глаза, Лидка, – ласково ворчала бабка и привлекала к себе девчонку, прижимала к груди и гладила белые волосы. Лидка смеялась сквозь слезы – так нужна была ей ласка. Вот, Лидка, для Миньки ты нынче главная любовь, главная забота, главная печаль его. Жалость тревожная подступала Миньке к сердцу при мысли о Лидке, и виделись ему всегда тоскливые, напуганные и сторожкие ее глаза. Они после слез становились улыбчивы. Робкая улыбка недолго теплилась в них и улетала до новых слез. Как бы Миньке хотелось, чтобы Лидка всегда улыбалась, всегда была весела и беспечальна. Что бы такое в городе ей купить и развеселить ее на неделю или хотя бы на целый день. А купит он ей гарусный платок, такой же, какой был когда-то у матери. Лидка любила надевать его и просила мать оставить, когда та уезжала с отчимом в другое село. Платок этот был Лидке к лицу, шел к ее карим глазам, и бабка, глядя на нее, говорила:

– Личит тебе такой платок. Личит.

Лидка подходила к зеркалу и долго смотрелась в него, то одним, то другим плечом повертывалась. Розовые цветки на платке походили на розовые Лидкины щеки, розовевшие еще больше от неожиданного открытия: как она хороша. Но и у матери платок был единственным украшением, и на просьбу бабки отдать платок девчонке, отговаривалась:

– Это свадебный подарок мамин.

– Вот и передари его дочери.

– Я куплю ей новый, такой же хороший, – обещала мать, но Лидка знала, что купить ей не удастся: она приняла на руки кучу ребятишек.

Вот удалось бы Миньке купить такой платок, вот хватило бы денег. Хватит ли? Таких платков в продаже нынче нет. Его только с рук можно купить или на барахолке, и то случайно. Миньке хотелось разбудить Спиридона и спросить, какая цена такому платку, но тот храпел вовсю, и будить его Минька не решился.

А то, что называлось городом, приближалось и приближалось. Они уже час ехали по столбовой дороге: высокие столбы справа и слева несли на себе сети проводов, которые ныли и нагнетали тоску. Минька оглядывался, но и там все слилось с белым снегом, и деревенька укрылась им. Как это люди живут без лесов и гор, без родников и рек? Нет тут ни заячьих следов, ни медвежьих, только собачьи следы испятнали все закрайки дороги…

Гнедко кивал головой, что-то вспоминая. Мягкими губами он тянулся к Миньке и бил копытами о полозья – просил убрать пристывшие к ноздрям сосульки. Кроша в руке лед, Минька убрал их осторожно, и Гнедко закивал усерднее, словно благодарил. Минька хорошо помнил, с какой поры родилась дружба между ним и конем. Была последняя весна войны, когда дед взял Миньку на весенний сбор орехов.

– Гляди, бабы подались в лес. И чего сидит, чего месит свои травы? Доктор – посконные оборки. Езжай, говорю, – гнала бабка старого в лес.

С привязанными к седлу мешками, пять штук при одной лошади, уходили бабы в сторону сказочного озера, бесстрашные бабы. Деду отсиживаться было неловко и остаться крайность большая – просили его больные приехать то в одно, то в другое село. Дед поразминался, поразминался, позаглядывал в окошко на весеннее солнышко и сказал:

– Собирайся, Минька, и ты.

То был первый случай, когда дед пригласил Миньку в горы.

– Ишь, и пожить там один не хочет. Не отрывай от школы ребенка, не отрывай, говорю, – ворчала бабка.

Но Миньку уж ничто не могло остановить. Дед принес из кладовки старенькие ичижки, наложил на пятки лосиные сыромятины, из сена натеребил овсюга для стелек. До сумерек точили топоры и поклажу немудреную складывали в сумы, а прохладным утром отправились в лес. Ехали сперва полями. Их сменил обреженный коряжистый лес. Потом они, как в какую пропасть, съезжали так глубоко, что Миньке казалось – назад не выбраться. Потом ехали по неровному льду, намороженному зимой от ключей и ручейков, и скоро выехали на ровную синюю гладь.

– Не провалимся, деда? – спросил Минька.

– Вишь, лужи на льду, – сказал дед, – вот уж их не будет, тогда ездить нельзя.

– Это не то великое море?

– Ух, куда хватил! То море, а это утиная купальня.

Потянулась низина, вся в лозняке, боярышнике и черемушнике. Низина помалу переходила в гору, и начинался высокий сумрачный, казалось, бредущий в гору лес.

– Слезу-ка я, паря, – сказал дед, – тут коню обоих не взять.

Снега здесь не было, и дед проваливался в зыбкий мох. Миньке казалось, что и мягко ступающий дед, и Гнедко, от которого так сладко, так по-домашнему пахнет, и сойка, по-сорочьи шныряющая меж кореньев и валежин, и легкий ветерок, и лесные звуки – все рвется к вершине, к той предполагаемой площадке, с которой откроется взору весь мир. Какая-то песня так и озаряла Миньку изнутри, и не было в ней слов, был только зов – подниматься туда, вверх.

– Вот это гора, деда! – радостно воскликнул Минька.

Дед повернулся, поправил лекарскую лосиную сумку и, стащив с головы шапку, открыл потный скатанный серый чуб. В минуту добрую, ласково попрекая за какой-то давнишний грех, бабка теребила деда за этот чуб, заставляя склоняться до ее плеча, и дед виновато хихикал, глаза его молодо сверкали, он подмигивал Миньке. «Вот как нашего брата». Такие веселые глаза Минька увидел у деда тогда, помолодевшие глаза, хоть и дышал он тяжело.

– Крутенькая горка, Миня, – улыбнулся дед, обнажая ровные и целые до одного зубы, шапкой вытирая пот с шеи и лица.

Не дошли они до перевала, а уже потянуло легким дымком, и там, в распадке, явственно почуялось, что дымок тот – вкусный запах печеной картошки, и все вокруг сразу породнело и одомашнилось.

Бабы встретили их радостной насмешкой.

– Вот и мужики явились!

Деда повертывали так и так, оглядывали и смеялись, сумку его веселая баба себе на бок прицепила и напрашивалась подругам познахарить, полечить их недуги. Молодая баба привлекла к себе Миньку, поцеловала, приговаривая:

– Мужичок-то какой сладкий. Такой и у меня растет. Как он там? Как он будет хозяйничать дома?

Третья баба обеспокоилась:

– Куда мы их поместим? Шалаш-то наш тесный.

А молодая баба перебила:

– Мужикам всегда место найдется. Мужик, он ведь сухонький, махонький. Ляжет меж бабок – и не видно, не слышно его.

– Командиру положена отдельная помещения, – сказал дед, – ему надо думать в тиши, бумаги писать и строгости блюсти.

С теми словами и снял дед с себя полушубок – он и весной ходил в нем – и, оставшись в пиджаке, принялся строить шалаш. Минька помогал усердно. Топором-маломерком поотрубал сучья пихты, ими и укрыли они свой крохотный шалаш, не шалаш, а берложку, и узкий лаз оставили. Внутренность шалаша толстым слоем веток устлали, ветоши вязанку натолкали, а как Минька опробовал жилье, покатавшись в нем, дед собрал совет.

– Вы, бабоньки, спите не шибко крепко, – советовал дед. – Пробуждайтесь раз и другой. И спя шевелитесь, сугревайте себя, а то простынете. Я той войной тем и спасся от простуд, что спал чутко.

– С тобой, дедонька, мы никак не заболеем. Сумка-то у те вон как полнешенька, – пошутила одна баба, но дед будто и не слышал ее.

– Ишо меняйтесь, как спите, – продолжал он. – Мы с дружками в германскую-то вот так сугревались: часок я в середке, часок товарищ. Одна шинель под боком, другой ноги накрываем, а третьей одеваемся. Ишо спинами друг к другу старайтесь спать. Брюхо, оно хлебное, само согреется, а спину греть надо.

Затем дед дознался, кто и что привез из еды, и учреждал порядок поварства.

– По очереди, по очереди, девоньки. И кто лучше изготовит. Мы с Минькой отсюда выпадам – это нам не по силам. Мы дров заготовлять будем. А насчет орехов – тут учить вас нечему, сами знаете, как собирать.

Так дед на первый час определял себя командиром, на том его начальничание и заканчивалось. Как варилось и что варилось, он не интересовался. От каш, картошки и куска хлеба своего отрывал Миньке лишек, щупал живот, тугой ли, ладно ли парень набрался. Глядел вослед уходящим бабам и подмигивал Миньке:

– Пускай туда идут, а мы с тобой в другой уголок заглянем.

Не лазить весной по деревьям, не бить колотом по стволам – ходи по мягкому моху и собирай в мешок шишки. Как становится мешок тяжёл – иди к шалашу и вывали. Весна в тайге больше живет в вершинах деревьев. Там свет, тепло, ветер. С вершины самого большого кедра хорошо увидеть, как пролетает весна, мельком поглядывая на мхи, на черные колодины, на роднички, которые с каждым часом становятся беспокойнее. Весна приказывает каждой насекомине: ты лезь на дерево, ты тащи соломинку, ты расправь крылья и до вершин поднимись. Беспокойная птаха прыгает на ветках, перепархивает перед самым носом Миньки и кричит: «Тут я, тут я». «Знаю, что тут», – отвечает ей Минька, а птаха уже подальше отлетела и манит и зовет к себе Миньку. «А вот где я, а вот где я». «Перестань! – крикнул ей Минька. – Некогда с тобой, лети к своему гнезду».

Ночью дед стлал лоскут медвежьей шкуры и укладывал на него Миньку, и тот прижимался спиной к груди и животу старика. Сухая ласковая рука оплетала Миньку, подсовывалась под ребрышки и грела – и было тепло, как в гнезде. А не сразу засыпал Минька: перед глазами летали птицы, стаями большими. Одна стая покружилась и отлетела к вершинам, а вот уж и другая прилетела и вьется над Минькиной головой, и каждая птица норовит сказать что-то. Минька засыпал, оглушенный кликом птичьим, а просыпался подхоложенный: деда рядом не было. Этот раз разбудил Миньку певучий незнакомый голос:

– Эй! Хто есть живой?

Минька высунул голову из лаза и увидел седока на маленькой лошаденке. Ноги седок выпростал из стремян, руки устало опустил на луку и улыбался узкими глазами и редкоусым ртом.

– Один?

– Ага, – ответил Минька. Седок руки трубой сделал, напыжился и заорал:

– Э! Э! Шибко корошо! Кончай война! Кончай война!

Первым из лесу вышел дед, и седок метнулся к нему, соскользнув с седла.

– Э! Ефимка! Дохутур! Кончай война Капыту-у-у капыту-у-у…

– Да неужели конец холере? – охнул дед и опустился на пенек.

– Капыту-у-у-ли-ро-ва-ли!

– Как ты узнал, Дьемек? – спрашивал обрадованный дед. А из лесу выскакивали бабы и бросали мешки с шишками.

– Ты о чем орал? Ты где про то слышал? – окружили они алтайца.

– Воздух! Радива! Слышал!

Седок бросил на землю кнут и пошел прыгать вокруг кедра, увешанного котелками. А бабы хлопали руками, суетно бегали подле шалаша, обнимались.

– Правда ли? Ба-бань-ки-и-и!

Алтаец все плясал, перевертывался через голову и приговаривал:

– Пра-вы-да, пра-вы-да!

И Минька не мог удержаться, прискакивал, широко расставив ноги и раскинув руки.

– Деда! Деда! Седлай Гнедка.

Бабы охали и метались по табору, бросали в сумы вещички. Коней оседлали и деда упрашивали:

– Дедонька Ефим. Ты уж останься, покарауль с Минькой орехи-то.

– Ну, дак всем ехать нельзя. Ну, дак чего поделаешь, – отвечал дед, и Минька крикнул отчаянно:

– Деда! – Так ему горько было оставаться тут в праздник.

– Мы и тут, Минька, порадуемся, – говорил дед. – Мы и тут выпьем за победу. Дьемек, привезешь водочки?

– Шетверть привезу, Ефимка.

После, когда баб, как метлой, вымело из лесу и когда дед с Дьемеком ходили по табору, несвязно бормоча песню, Минька забрался на самый высокий кедр, на кроне его угнездился и оглядывал гигантские волны синего моря тайги. В какой чаще ее затаились Осинки? По ним ходит сейчас отец, ловкий и сильный, и растягивает гармонь. Всяко бывало – зимой бумага придет о смерти, а летом письмо: жив солдат, наврала лихая бумага. Не так ли могло случиться с отцом? По Миньке, конец войны – это шумное возвращение солдат, а их в одних Осинках полста будет. Вернулись, поди, уже, и разливается радость по селу, обнимаются бабы с мужиками, отцы с сыновьями, деды с внуками, и одних только Миньки с дедом там нет. Отец его, Иван Ефимович, поглядывает на тайгу и говорит: «Ах, нет отца, ах, нет сына Миньки».

Минька слез с дерева и затеребил деда:

– Ну вот! Опять жди, когда очухается. Не буду я ждать тебя. Оседлаю Гнедка и уеду, а ты оставайся. А чо! Возьму и уеду!

Не слышал дед, уснул, сморенный радостью и выпивкой, а слышал бы, сказал: «Нельзя, Миня, ехать. Реки сейчас дурят. Погоди дня два, а то утонешь». Оседлал Минька коня, взял сумы с чистым орехом и поехал.

Гнедко торопился домой, выискивая путь, свободный от веток, то и дело набегая на ручей, который тоже торопился к большой воде. А вот и калтусы, которые теперь не узнать – вода щиколотки коню закрыла, скоро и до коленей добралась, и вот уж Минька ноги поджал, а сумы волочатся по воде. А дальше, за островком-взлобком, кипит поток, заставляя Гнедка всхрапывать и опасливо прядать ушами. Минька глаза расширил от страха и надрывно закричал:

– Но, но, Гнедко-о-о-о!

И не спускал Минька глаз с того крутого берега, когда конь вдруг не достал дна копытом и повис на воде. Сумы, как подушки, надулись, всплыли, и их унесло водой, а сам Минька, сброшенный с коня, цепко вплелся руками в гриву, и вода показалась горячей, обожгла. Так его конь вынес на берег. Минька едва выпростал пальцы из гривы.

– А гостинчик-то отцу! Унесло-о-о-о! – едва выговорил Минька и опустился, рыдая, на землю…

Машина, какую Минька видел только на картинке, обогнала их, подпрыгивая кузовом и гремя железом. Гнедко шарахнулся в сторону и отвлек Миньку от воспоминаний. Прошумел слева и унесся вперед газик, клубя за собой снег. Замаячила красная труба, выросшая на горбу серого здания, и Минька затеребил Спиридона:

– Кажись, приехали. Поднимайся.

Спиридон отмахнул воротник, огляделся и выпрыгнул из саней, хлопая рукавицами, приплясывая и покрякивая.

Город был маленький, раскинувшийся в долине речки, со множеством коротких улочек и переулков, которые упирались в косогоры. В центре была гостиница, ресторан, два-три магазина. Самый большой дом был в три этажа, и тот деревянный. Но и такой город Минька видел первый раз. Маленький-то маленький, но все ж таки не деревня, хотя бы потому, что люди все торопятся, ведь надо из конца в конец пробежать километры.

– Мы сперва свои надобности исполним, Миня, а потом уж общественные, – сказал Спиридон.

Базар оказался в центре города и был тоже невелик – три порядка, крытых тесом, два магазинишка по углам. Уставших и подтощавших коней они тут же выпрягли, подвязали к саням, и кони деловито захрумкали.

Товар свой не весь Минька выставил напоказ. В прихваченный мешочек насыпал орехов и стакан наполнил. Густой и засахарившийся мед выставил в чашке, ее хоть и не вешай – ровнехонько килограмм в ней. Ягоды погодил показывать. Спиридон имел товару – два куля картофеля, один куль тут же старушка купила. Спиридон честь по чести положил его на санки и прикрутил веревочкой попонку, деньги затолкал в карман гимнастерки, на ухо шепнул Миньке:

– Ты тут поглядывай в оба. Я на минутку отлучусь.

Вернулся Спиридон с пряниками, сунул их Миньке в карман.

– Пожуй маленько, замори червяка.

Торговать было Миньке в радость. Суетливые женщины наклонялись над прилавком и сверялись о цене меда, затем удивленно ширили глаза, говорили: «Одурели, видно» – и тогда Минька предлагал:

– Дак орехов тогда купите.

Орехи шли бойко. Минька ссыпал мелочишку во внутренний карман пиджака и думал: вот как жизнь шибанула его – за прилавком он стоит наравне со взрослыми. За сто километров с продажей приехал. Люди глядят на него с любопытством и качают головой, одна старушка даже сказала:

– Районо рядом. Как позволяют малышам торговать на базаре?

Минька глядел на всех прямо и говорил громко, чтобы прогнать страх.

– Дорого, мальчик. Уступи, – просили его, и Минька отвечал:

– Мед этот горный, альпийский. – Так дед называл свой мед, таким и Минька продает.

– Какой, какой, мальчик? – переспрашивал любопытный старичок.

– Альпийский, говорю, – отвечал Минька, не моргнув.

– Издалека твой мед, мальчик.

– Цветы у нас вовсе другие, чем тут.

– Мал, а врать ловок. Откуда ты?

– Из Карагача.

– Знаю. Меды ваши отменные, лучшие меды в крае.

То ли слова старичка помогли, то ли меда на базаре больше не было, но к Миньке очередь набежала, просили продавать помалу, чтобы всем хватило. Никогда еще не было такого с Минькой, чтобы люди вниманием его оделяли. А Минька может не торопясь накладывать в чашку и деньги собирать. Спиридон тесаком выковыривает мед и шепчет Миньке:

– Пошло дело! Так мы продадимся за час – и обедать. Тут тихонький ресторанишко есть. Посидим, поважничаем. А там и за дела общественные. Ты куда деньги кладешь?

– В грудной, – шепчет Минька.

– Правильно. Подальше клади, поближе возьмешь. Приеду домой, расскажу, как ты базарничал. Где ты наобык?

– Люди научили.

– Верно, Минька. Орехи кончились?

– Все. Ягоды выставлять надо.

Гремящую мороженую клюкву Минька продавал стаканами, а Спиридон подхваливал:

– Для киселей городских лучшая ягода. Забирайте остаточки. Ночевали в Доме колхозника.

Утром в воскресный день Спиридон и Минька отправились на барахолку.

По Миньке, зря это множество людей и вещей назвали барахолкой. Товар на руках и на лотках вычищен, выскоблен, выглажен. Сапоги так и сияют, пальто так и пушатся воротниками, глаза людей посверкивают, так и норовят тебе что-то сказать. Это, если взвесить, все дорогое, все главное стащено сюда, как напоказ. Кончится праздник, и понесут добро по домам, запрячут подальше в ящики.

– Что будешь перво-наперво покупать? – поинтересовался Спиридон.

– Гарусный платок Лидке, – ответил Минька.

– Эко ты задумал.

– Это самое главное, – сказал Минька и посмотрел на Спиридона такими же бойкими глазами, какие были у всех тут.

– Давай тогда в самую толпу, может, и вынесли.

Минька скользит взглядом мимо шуб и дошек, платьев и кофт, мимо шапок и брюк галифастых, в глазах его платок плещется цветастый, большущий, расстелить, так во всю кровать будет, – и манит, и манит Миньку в глубь толкучки. Вдоль и поперек исколесили ее, а нужного платка не нашли и пошли было на выход, Спиридон посоветовал:

– Давай купим ей какую-нибудь шапочку.

Минька замотал головой, недовольный, и пошел с барахолки поперед. Тут и набежала на них женщина с папиросой во рту. На руке ее разметался гарусый платок и кистями алыми едва не касался снега. У Миньки дыхание перехватило, растерялся он на минуту, но выручил Спиридон.

– Почем же, тетка, древность такая? – обратился он к женщине.

Цену товару своему тетка знала, и, как назвала ее, Минька отвернулся, рот раскрыв: сюда бы деньги, вырученные за кули Спиридоновы, и все равно не хватило бы.

– Ну, вы, хозяюшка, заломили цену! – начал торговаться Спиридон, разглядывая платок на свет. Хоть залежен платок, но цел и крепок и ничуть не отцвел. – Товар-то немодный нынче! Кто платок такой теперь носит? Старухи одни, да и то когда их в гроб кладут.

– И-эх-х-х! Де-рев-ня! – дыхнула тетка дымом в лицо Спиридону.

– Говори делом, тетка. Бери любую половину.

Женщина вырвала из рук платок и пошагала дальше.

– Тетка! Не упускай покупателей. Задаром отдашь. А ну, вот тебе еще сотня.

Женщина вернулась и бросила платок на руки Спиридона.

– А ну, Михайло Иваныч, раскошеливайся!

Шел Минька в колхозный дом, успокоенный. Ни себе, ни бабке ничего не купил, денег осталось на соль и на спички. Лидка обрадуется, когда Минька платок этот из мешка вынет. И бабка его поймет: ничего не надо ей для жизни, что для смерти было, и то отдала. А Минька будет донашивать немудреную дедову одежду. Лидке надо – чтобы слез ее не видеть. Ей надо, что поделаешь, да и девкой уже становится. Тот раз, когда заявила она, что смерть ее потеряла, Минька долго приловчался серьезный разговор начать, посадить ее перед собой и, сколько есть ума, убеждать, что жить непременно надо, что все у них впереди, что погоди, как они еще заживут: и дом новый построят, и скота больше будет, и огород расширят до самого болота, – так и не смог, он только дернул тогда Лидку за рукав и сказал тихо: «Давай не плети всякое».

Плохо сказал, шибко мало, но Лидка защиту, что ли, какую в нем почуяла, плакать перестала и вздохнула облегченно. Взглянула на него по-особому, словно только заметила, а брат-то, брат ведь есть, не одна она на свете. Так думал Минька, пока шли они до Дома колхозника. Спиридон думать не мешал, оттого, пожалуй, что особый блеск в глазах Миньки видел, другую походку, осанку ответственную, платок в руке. В колхозном доме Спиридон ласково поглядел на Миньку и спросил:

– Что дальше делать будем, Михайло Иваныч?

– Справляй, дядя Спиридон, свои дела живей, и домой двинем, – сказал Минька.

– А детдом? С ним как быть?

– Мне домой надо.

– Не пойдешь, не посмотришь, какой он?

– Незачем

– Я, брат, так и думал. Завтра дело справлю. Послезавтра двинем.

– Завтра бы, – дрогнул голосом Минька.

– Эко торопишься. В кино сходил бы, в музей.

– Проживаться тут.

– Это верно. Город деньги любит. Да и кони сенишко съели. Завтра я с утра все сделаю – и двинем. А завроно скажем, что убег. Скажем так?

В деревню вернулись вечером. И хоть спать клонило и в тепло тянуло, выпряг Минька Гнедка и остыть поставил у столба. Все ждал – вот выйдут бабка с Лидкой, помогут хоть ворота закрыть и оглобли подвязать у саней, но так и не дождался. «Придется выговор дать», – обиделся он и вошел в избу. Бабка лежала на койке и охала.

– Ох, Миня, не встретила тебя, вовсе хворой стала. Встать уж не могу. А та, полыса-то, в клуб наповадилась. А в клубе-то парень чужой, дак, говорят, пристает к ней.

– Это какой еще чужой? – устало ворочая языком, спросил Минька и присел на край бабкиной кровати.

– Боюсь я, Миня, выскочит она за него. А рано. Рано-то, как рано! Я, слава богу, семнадцати, а ей-то, ох-хо-хо. Беда это, Минька. Пошел бы ты к Спиридону, да с им и отсоветовали бы. Потерпела бы еще маленько нужду-то. А то от нужды да к горю.

Распоясанный, с мешками в руках, с осунувшимся лицом – веки так и норовят закрыть глаза, – сидел Минька подле бабки и не знал, что предпринять. Кто, кроме него, ввяжется в такое дело, кому надо?

– Она ничего не взяла с собой? – спросил Минька и полез в бабкин ящик. Тут ли платье, тут ли исподнее, тут ли косынка летняя. Перерыл бабкины тряпки и не нашел ничего.

Подпоясался Минька потуже и, не говоря ни слова, вышел из избы. В клубе пять-шесть парней резались в очко. Столько же девок в другом углу шептались и хохотали и, как Минька вошел, замолчали.

– Тут Лидка не была? – спросил.

– Была, да сплыла, – ответила толстая девка. – Пропас ты сеструху свою. Ее, может, и в деревне уже нет.

– Да тут еще. Собираются, – сказала другая. – Беги к Бекетовым живее.

Минька и дверь клубную не закрыл за собой. С крыльца на сторону соскочил и что было духу понесся в дальний переулок, только снег под ногами хрустел, притаявший за день. За ставней свет горел, и Минька заколотил нетерпеливо.

– Кого надо-то? – послышалось из избы.

– Лидку, Лидку! Откройте.

В избе было людно. Скамьи и табуретки заняли соседские бабы и ребятишки, все загадочно и удивленно уставились на Миньку.

– Ох-хо-хо! – досужно поохала баба.

– Где наша Лидка? – спросил Минька.

– Нету Лидки, нету.

– Опоздал, Минька.

– Проездил сестру-то.

– Дите ведь еще.

– А ты, парень, успокойся. Может, это к лучшему, жених-то хоть и староват, а из семьи порядочной.

– Да что он староват? В двадцать-то пять годков?

– Толкуйте дитю, что он теперь сможет?

– Сейчас только уехали, – шепнул ему парнишка-одноклассник.

Миньке почудилось, что дух Лидкин еще живет тут, что следы ее у порога еще горячи. Что лица-то баб не разгладились от улыбок, с которыми проводили они Лидку за ворота.

– Да во что она хоть оделась-то? – не зная, о чем говорить, спросил Минька.

– Все есть на ней. Некорыстно, да собрали. Шубу хозяйскую вернет, как приедет виниться.

– А в какую деревню?! – спросил Минька.

– Да в Курдюмы. Верст сорок будет.

– Ы-ы-ы! – басовито и надрывно рыкнул Минька, и все, кто в передней и на печке были, повысыпали, думая, что Минька реветь будет. – Ы-ы! – нервно затрясся Минька, но слезы не проронил, только побледнел больше, но тут на ум пал ему Спиридон. Спиной Минька торкнул дверь, она чавкнула, пристылая, и скрыла Миньку в сенной темени.

Кто-то сказал:

– Погорюет маленько и забудет. Дите.

Подхваченный попутным ветром, Минька бежал в другой конец села. Ветер трепал полы шубенки, уши шапки хлопали по щекам, ноги каменно отяжелели, когда он забрякал в колечко ворот Спиридона.

– Хто там? – раздался голос Насти.

– Я, тетка! Минька. Дома ли дядя Спиридон?

– Нету его, нету. В сельсовет ушел. Ступай домой.

– Дома он, дома! Конь-то прыскает. Мне шибко надо его. Тетка-а-а!

– Нету, говорю. Ступай. Это наказанье одно, а не работа.

Видно, по голосу узнал Миньку Спиридон и вышел на крыльцо, покашлял и высморкался.

– Хто там меня?

– Ну, Минька же!

– А, Михайло. Сейчас.

– Лидка убежала! – сказал Минька, лишь порог переступив.

– Как это убежала? Из дому, что ли, убежала?

– С чужим парнем!

– Это ино дело. Я думал, так куда, от нужды. Ну, да так и так от нужды. Ах ты, невеста без места.

– Догонять надо.

– Миня, а может, так и надо?

– Нет и нет! – отчаянно заревел Минька.

Спиридон покряхтел, походил по избе, пожимая плечами, и пригласил Миньку:

– Ты ведь, Миня, не жевал ничего. Садись, поешь горячей картошки.

– Не хочу, – замотал головой Минька.

– Садись, говорю. Не сядешь – не поеду.

Минька сел за стол, но так рук и не поднял.

– Ехать надо, Настя. Ты не сердись на меня. Такое дело. Мне вот тут прострелила эта новость. Девчонка же! Только что, говоришь, уехали? Догоним и через час дома будем.

Жених с невестой остановились на ночлег в соседнем селе у жениховой тетки. Когда Спиридон и Минька вошли в избу. Лидка сидела за столом в розовой кофте с чужого плеча. В светлые волосы вплетена алая лента, а на руке поблескивало серебряное колечко. Она покраснела вдруг и стала вытираться платочком, пряча в нем лицо.

– Ну, здравствуйте, хозяева, – сказал Спиридон, стряхивая с себя доху.

– Проходите-ка, садитесь, – сказал хозяин. – А я где-то, мужик, тебя знавал.

– Я председатель Осинковского сельсовета, – пояснил Спиридон.

– А! – протянул хозяин. – А я здешний тракторист. Видно, встречались на совещании каком-нибудь.

– А вы-то кто будете, молодой человек? – спросил парня Спиридон.

Парень не снял еще с себя солдатской гимнастерки, очень простиранной и короткой. Свежий подворотничок обтягивал налитую шею.

– А я вот за невестой ездил в ваши края, – кивнул он на Лидку и засмеялся, став сразу проще.

– Ага. За невестой, – потупился в пол Спиридон. – Как, подходяща ли невеста? Зыбка-то есть для нее?

– Велика ли между ними разница, девять лет. Редко ли это? – сказал хозяин. – Поживут пять лет и сравняются.

– Ага. Значит, сравняются, – расходился Спиридон. – До цвету, брат, срываешь. А! Зелень несозрелую косишь.

– Понравилась, – широко улыбнулся парень в ответ.

– А я вот властью разом покончу с этим. Ей два года до полнолетия. Ты думал об этом?

– Ну, как, мы думали об этом? – весело обратился парень к Лидке.

Лидка голову опустила ниже, мельком глянув на парня и насупившись, что означало: все решено без вас и не мешайте нам.

– Чего ты сама-то скажешь? Да что тут спрашивать. Ясное дело, обманул, калачиком поманил дурочку. Давай вылезай из-за стола и одевайся. Потом скажешь спасибо.

Все это Спиридон проговорил решительно и приказно и даже пальтишко Лидкино схватил с гвоздя и бросил ей на колени, даже за руку ее, как ребенка, взял и поволок из-за стола, но Лидка вырвалась и уселась на прежнее место, рукой перечеркнув сторону, где были Осинки.

– Нету мне дороги туда, дядя Спиридон. Кому я там нужна? Ну, кому? Миньке одному, так он и сам от горшка два вершка. И не удерживайте меня, не удерживайте! Вишь, отец нашелся.

Лидка губами зашевелила, как бывало с ней перед слезами, но гнев ее оказался сильнее. Она не могла найти места рукам своим: то клала их на стол, то на груди сплетала их, желая казаться взрослой и самостоятельной.

– Ты понимаешь, что ты делаешь? – грозя пальцем, кричал Спиридон.

– Не учи, понимаю, – отвечала Лидка.

– Что ты понимаешь?

– От смерти ухожу. Спасителя своего нашла. Опору надежную.

– Ты чьи слова-то говоришь? Ты бабьи слова говоришь. Так они тебя провожали?

– Нянькой буду, стряпкой буду, все буду делать. Не молчи же! Дима! – с отчаянностью она обратилась к жениху, и тот поднялся из-за стола, одергивая гимнастерку.

– Выйдем, прохланемся, председатель, – сказал он.

– Не-е-т, – протянул Спиридон, – ты здесь объяснись. Или у те в своей деревне нет подходящей девки? Или брак какой у те? Объяснись, изволь.

– Да нет. Без брака, – ответил парень, – а поговорить можно и тут. Говоришь, молода шибко, жертва, значит. Ну и понимай, и я так понимаю. А что из нашего понимания? После войны всюду жертвы, куда ни ткнись. Я вот тоже жертва – вдовый остался. Померла и дитю оставила. Она сказала, в няньки идет. И нянькой будет, и женой, и коровницей. И я ей обо всем этом рассказал, не запрятал. Ну и по сердцу пришлась мне за глаза ее тоскливые, за тревогу в них… И сказал ей: никогда не обижу. Никогда! Знаю, что боится меня. Я вон какой рыжий. Я как подсел в клубе к ней, она аж в стенку влепилась. Я спрашиваю, как тебя звать, она и сказать не может. Я говорю: Лидкой тебя звать. Я же ведь спросил уже, я же позавчера еще глаза твои заметил, я говорю, замуж тебя хочу взять. Пойдешь ли, говорю, на ребенка, на хозяйство? И тут она от стены отлепилась и выпалила: пойду! Да ты меня, Лидка, не знаешь, говорю, да и за сорок верст отсюда. Пойду, говорит, хоть за двести. Ты говоришь, своих девок у нас полно. А я и жениться не собирался, хоть и дите. Мать у меня есть. Ходил бы по разным, шлялся. А вот увидел горе, горе на горе набрело. А может, из их счастье слепим. Я не связал ее, не украл. Правда, бабке не сказались, парню вот этому. Ну, она сама этого желала. Говорит, чтоб разом со старым покончить.

– Да сама же, сама же я! – воскликнула Лидка, прижав руки к груди.

– Ну вот, а теперь одевай ее, где пальтишка-то? Одевай, председатель.

Слово о вдовстве сократило Спиридонову напористость, он пристальней заприглядывался к жениху: парень, как многие, не из бравых, не глуп, видать, и воевал неплохо, по медалям – до Берлина дошел. Спиридон смутился, завертел в руках самокрутку и спросил невпопад:

– У те – девка или парень?

– Мужик трех лет.

– Парнишка – это хорошо. Парнишки с неродными матками лучше девчонок живут, – заметил Спиридон и почесал затылок. – А ты как, регистрироваться намерен?

– А как же, – ответил парень. – Только ведь не запишут пока.

– Ты обязательно распишись, как время придет, – сказал хозяин дома, и хозяйка добавила:

– Без этого нельзя никак. Не пойдет без того, Димка, вроде на обман будет походить. Как-нибудь через знакомство, заплати тому человеку, не поскупись, согласится и годишек-то ей набросит.

– Ну дак как же, Миня, твое-то мнение? Чего же мы брата не спросим? – обратился к Миньке Спиридон.

И все в доме, забывшие было о парнишке, поглядели на него, сидящего у порога на табурете. Он засмущался, но забота не покидала его за все время разговора, он тревожно думал о том же, о чем думали и говорили взрослые. Он поднялся, как поднимаются из-за парты школьники, и махнул рукой, болезненно улыбнувшись.

– Не поедет она назад, знаю ее, – заговорил он. – А ты, Лидка, все-таки подумай. Ты сперва распишись. Вот.

– Дак о чем мы и толкуем, – сказал Спиридон.

– Ты, дядя Спиридон, председатель. Ты бы и расписал их. Распиши их, а, распиши, – умоляюще обратился Минька к Спиридону. Даже руку протянул к нему.

– Я! – положил себе на грудь руки Спиридон. – А ведь это, пожалуй, идея. Ну и голова же у тебя, Миня! А приезжайте-ка через день-другой в Осинки. А я уж грех этот на себя возьму.

– Ну вот как хорошо, вот как ладненько получилось, – обрадовался хозяин дома. – Давай-ка, председатель, садись в передний угол. Мать, неси холодненькой с улицы. А ты, сват, сватом ведь теперь можно тебя назвать, ты, Миня, вот сюда садись, рядом с сестрой. Посидите-ка, нечасто теперь придется сидеть за одним столом. Экой ты, брат, парень смышленый. Задал ты своему председателю задачу.

– Ты его, хозяин, не Миней зови, ты его Михайлом Ивановичем, – сказал Спиридон. – Этого обучила беда, далеко пойдет. Этого только отпускать никуда не надо. Этот нам такого хлеба наробит. Вот ведь что я пророчу тебе. А пока и тебя, Миня, годочка на два состарю, и поедешь ты боронягой нынешной весной. Ведь ездил маленький-то?

– Ездил, – ответил Минька с достоинством.

– Значит, легче тебе прожить. А индивидуальность – то пока. Не пойдет теперь это дело, как ни нажимай. Поиграли вроде с хомутом этим, поросли, подумкали – хватит. А давай-ка за все твое хорошее и за твое, Лидка, выпьем. Тебе, Миня, разрешаю, сеструху ведь выдаешь замуж, ну, хоть с наперсток.

Все чокнулись с Минькой, как со взрослым, а с Лидкой он сам чокнулся особо, постоял еще немного и вдруг неожиданно поцеловал в щеку. Задохнулся Минька от малого глотка. А Спиридон мягкий ломоток ему сует:

– Дыши!

Упился Минька ароматом хлеба, слезы с глаз вытер, чтобы никто не увидел, и закусил горячим пельменем из Лидкиной тарелки. Так они и ели из одной посудины, как ели всегда дома, ели, на последнюю минуту соединенные. Ели, обожженные непривычным вином и забывшие всех вокруг, хотели сказать друг другу что-то и не находили слов, заедая неловкость горячей пищей. Вокруг смеялись, разговаривали – они ничего не слышали. Волосы склоненных голов спутались, рождая ласку и доброту. Минька вдруг поднялся из-за стола и радостно воскликнул:

– Черт побери! Чуть не забыл! Он надернул на себя шапку и выскочил на улицу.

– Коня пошел поглядеть. Хозяин! – проводил его добрым взглядом Спиридон.

Минька вошел в избу с мешком. Со дна его достал платок, развернул, всплеснул им так, что углом одним платок на кровать лег, а другими разметнулся летним лугом по полу.

– Вот, Лидка. Бери, – сказал он, а Спиридон руками замахал:

– Получай, Лидка, Минькин подарок! Ради него брат сто верст отмахал. У! Красотища-то какая!

– Гарусный! – воскликнула хозяйка. – Таких теперь днем с огнем не найдешь. А новешенек-то!

– Неношеный, – сказал хозяин.

Жених взметнул платок к самому потолку так, что ветерок по избе прошел, и набросил его на плечи Лидке.

– Идет-то как тебе, Лидуха! Это, Минька, ты здорово сообразил. Это на долгую память. Так, что ли, Миня?

– Это чтобы жили вы дружно, – сказал Минька и поглядел внимательно на парня. – И чтобы жалел ты ее.

Когда распахнулись ворота и Минька со Спиридоном выехали на улицу, проводить их вышли все и пожелали доброго пути. Лидка стояла поперед всех и плакала навзрыд. А Минька вскакивал на санях и, пока не свернули в переулок, кричал одно и то же:

– До свиданья, Лидка! До свиданья, Лидка!

По случаю гостей из теплушки в дом пригласили бабку Лушу. А так, неделю и две, никто из домашних: ни сын, ни внук Сергей, ни невестка – к ней не заглядывали. Она сама ходила в магазин за продуктами, сама готовила себе на плитке обед, ходила к колонке за водой – имелось все немудрое хозяйство для самостоятельной жизни. Дом она отписала сыну и перешла жить в теплушку, где едва разместились кровать, столик и кирпичная плита. Хоть в тесноте, да в стороне от суеты. Суета приходила нечасто, когда студент-внук являлся с друзьями, брякал воротами и на минуту задерживался на дворе, а из дому не так слышно было, что там у них. Да мешал иногда сын, приходивший домой пьяный. Мало выпивший, он шел прямо в дом и ругался с женой своей Веркой, и тогда доносилось до старухи бубуканье голосов. Средне пьяный сын шел ко псу Диму и с ним разговаривал, играл, садясь подле. Пьяный хорошо он шел к матери, и этот час был для бабки Луши трудный. Сын у нее был один. Есть дочери, да живут далеко, а бабке далеко от родного края уезжать не хочется. Пьяный сын вспоминал одно дурное в жизни, и оно исходило от бабки. Она была виновата и в том, что сын не кончил семи классов и что женился неудачно, и что внука бабка избаловала, и что дом ест грибок, а она как барыня живет в своей келье и в ус не дует. Сидел и попрекал мать и потом ни с того ни с сего лез целоваться, и бабка, обиженная разговорами, отмахивалась и плакала. И сын уходил расквашенный, расплаканный – неудачливый сын, единственный, испорченный прежде ненужной негой. Бабка же плакала больше затем, чтобы сын поскорее ушел, потому что теперь видеть его ей было не надо: все одно и то же, все попреки, ничего нового не приносил ей сын в жизни.

Пугали ее сыновьи глаза, косоватые слегка, впьяне синие зрачки сбивались к переносью, и казалось, что он смотрел не на мать, а пытался заглянуть в себя. За такие сыновьи глаза она много переживала раньше, теперь она их боялась, и только. И другие печали забылись, а сохранились одни добрые воспоминания. Жили воспоминания в виде теплых, ровно катящихся волн, и каждая волна – чей-нибудь голос, чья-нибудь песня. Если бабка углубится, она найдет, чей голос, чья песня. Поют, разговаривают с ней волны, накатываясь одна на другую. Не бывала у моря, жила у реки, а волны, длинные, пологие, тихие волны и цвет их серебряный. То ли бабка сама изобрела эти волны, то ли что ей подсказало – ране их не было и не думала так никогда. В досужее пенсионное время появились они. Появились, может, от мысли, что правильно, хорошо жила. Осталась она вдовой с тремя детишками вовсе молодой. Испугалась, что в деревне не прожить, надо в город на зарплату перебираться, и переехала она и нанялась сторожихой в школу и так смолоду до старости пробыла в сторожихах, нажила стаж и пошла на пенсию. А дом перевезла из деревни на сбережения, отрывая от каждой зарплаты по пятерке. Вот такая дальнозоркая, такая упрямая была: хоть пусто в брюхе, а копейку откладывала. Перевезла дом и обставила кое-как по-деревенски, и теперь эта обстановка – кровать да стул со столом – у нее в теплушке, а комод разбили на дрова, диван пылится на чердаке, а в сыновьем доме теперь все по-новому. Чего только ни натащили в дом, ставить некуда, а самая последняя покупка – магнитофон, особо умная вещь, которая может записать твой разговор навечно.

Вот гости эти и пришли по случаю покупки музыки, как приходили они по случаю приобретения трельяжа, холодильника и дорогих мягких кроватей.

Бабка надела длинное крепдешиновое платье, дорогое, шитое еще в крепкие годы за большие деньги, доброе еще, потому что береженое. А поверх платья вязаную кофту, и вот она за столом, рядом с дядькой, кумом сына, а звать как, не знает. Он тут для всех кум, потому что бывает аккуратно на всех гостях, и к нему привыкли. На другом конце стола внук Сережка и его приятели. Они оборачиваются назад и тянут руки к стонущему, охающему магнитофону. Бабка музыки не понимает, но улыбается, как привыкла улыбаться гостям и вещам сына. Она ласково оглядывает всех, желая, чтобы и ее заметили. На кухне топает пятками невестка, гремит посудой, не дождется конца своих приготовлений. Эти минуты для бабки самые неприятные, потому что не знает, сидеть ли за столом, идти ли помогать невестке. Потом уж, когда невестка выпьет стограммовку и подышит на ломоть, тогда и ей улыбнется бабка, потому что от вина невестка становилась доброй и начинала бабку называть мамой.

– Вот и все, – сказала хозяйка сердито, последний раз обозревая стол и вытирая о фартук руки. – Иван, разливай. Да не красное, не пойло это! – кричала невестка и пыталась расправить брови, расширить глаза, улыбнуться, но улыбка отлетала. Она про себя знала все и торопилась выпить.

– Ну, за что? За магнитофон, значит? Махонький какой, холера, а деньжищи-то!

Гости выпили. раз-другой ткнули в тарелки и повернулись в угол, оглядывая блестевшее дорогое удовольствие. Угрюмый кум стал вдруг вертучим, беспокойным. Возбужденные глаза его бегали по предметам и лицам, и он громко и значительно обратился к внуку.

– Ну, перво-наперво, скажи, сколь стоит она?

– Кто «она»? – насмешливо спросил того внук.

– Эта штука. И что она значит?

Студенты засмеялись, дивясь неосведомленности человека.

– Эта штука все может, – ответил внук, обшаривая взглядом засаленный галстук кума, а тот, развалясь на стуле, задорил:

– Ну что? Ну что? Ну, вот ракета. Она в космос летит, кружит там. Она, так сказать, науку изучает, собак там, пташек проверяет. Тучи где, будет дождь или нет. Так? Так! – ставил кулаком по столешнице точку своим размышлениям кум. – А эта куда полетит?

Студенты ухмылялись, поджидали, что еще скажет кум.

– Продолжайте, продолжайте, – незаметно для кума подмигивал внук товарищам.

– Да что говорить о ней! Балалайка! Напрасная трата денег!

Бабка поморгала, крутила головой, следя за речью и не понимая тоже, зачем этот ящик. Куда бы полезнее насос для огорода, все ведрами черпают из колодца да растаскивают по грядкам, как делалось в старину.

– Без водки тут не разберешься, – сказал хозяин дома и налил по другой рюмке. – Это черт-те что напридумывал человек.

– Ну, кум, слушай, – попросил внук, – слушай, что может эта машина. – Внук щелкнул клапанами, и магнитофон, пошуршав, заговорил, завозмущался, четко и ясно выговаривая: «Балалайка! Напрасная трата денег!»

Кум наигранно удивился: как ловко собезьянничала машина, выпучил глаза, погрозил в угол пальцем.

– Черт подери! Никогда со стороны не слышал себя. Вон как я говорю! Безобразно говорю. Ругательно. Нехорошо, – мотал кум головой, – давай-ка другой раз. Экой я со стороны-то.

За столом смеялись, глядя на потешно озадаченного кума, на игриво уставленные в стол глаза его. Одна бабка не понимала, над чем смеялись молодые, за что просмеяли человека.

– Вы что же над ним, ребята? – спросила она.

– Не поняла ты, бабка, не поняла, – обескураженно качал головой кум, все удивляясь своему отчужденному голосу. – Машина надсмеялась надо мной, бабка. Вот послушай.

Еще раз магнитофон передал шумную речь кума, а бабка глядела в немые уста его и только тут догадалась.

– Да ведь это он по-твоему говорит. Это он уворовал у те голос-то.

Перед третьей рюмкой попросили сказать хозяйку.

– Ну-ка, заверни, мать, тост, скажи слово за эту штуку, – попросил муж. – Скажи, мол, зряшная трата денег. А лучше бы палас купить. Без паласа никуда. Пыль в избе копить нечем. Ага?

– На палас я с тебя сдеру. Этот раз до копейки выкладывай. Помидоры, огурцы – на рынок. Вот тебе и палас.

– Этот раз на палас, а в другой раз на баркас, – сочинил внук, и мать расфыркалась:

– Не подфигуривай! Молод еще подфигуривать! Ты ведь от своей стипешки ни копейки.

– От стипешки ни копешки, – срифмовал внук.

– Где бы взять на это, если бы не отец да мать, а ты подфигуривать.

– У бабки бы подзанял.

Магнитофон повторил громкий бранчливый диалог, который оборвался занозистыми словами: «У бабки бы подзанял», и бабка расхохоталась:

– Займи-ка, внучок, займи-ка.

Затем один студент пел, а другой теребил все одну басовую струну гитары – и это повторил магнитофон, и теперь все обратились к бабке.

– Теперь твоя очередь пришла, бабка, – сказал кум. – Скажи что-нибудь про старинку. Ну, как колхозница.

– До колхозов уехала, – ответила бабка.

– Ну, как замуж выходила.

Бабка зарумянилась вдруг, испугавшись приглашения говорить для магнитофона, отмахнулась, кося смущенный взгляд на кума.

– На потеху-то говорить? – сказала она и, боясь, что и эти малые слова ее уворовала неладная машина, закрыла ладонью рот и поднялась. В такую пору гулянки она поднималась всегда и уходила к себе. Сидеть дальше ей было неинтересно, потому что самые умные слова говорились с первой рюмки. Тихонько она ушла на кухню, а там за дверь. Сквозь единственное, всегда закрытое окно доносились голоса, подвывание магнитофона, утробное буканье гитары, все то, что мало коснулось ее в жизни.

Помаленьку она отдалась волнам своим. Она плыла по волне тихой памяти своей о самой радостной поре – девичестве. Не обо всем девичестве, его разом на волну не поднимешь. Один кусочек ей накатывался и накатывался, как ехали они с поденщины. Ехали на трех парах. В сумраке вечера, в замирании дневного зноя, ехали они бойко, свесив ноги с телег, подбрасываемые на выбоинах, и пели. Она бы в подробностях воскресила этот миг жизни: с кем сидела рядом, какие шлеи, дуги, гривы бились на конях, как росные травы касались ее ног, какой голос слышался с передней и задней пары и с другого боку телеги, какие перелески, распадки, залежи и жнивы проносились мимо. Она уже не раз перебирала в памяти все это, и теперь случай поднимался нерасчлененным, единым и плавал в душе доброй, милой ласковостью, песней, и она плыла, качалась на ее волне.

Это сколько же ей тогда было? Зимой на восемнадцатом вышла замуж, значит, было семнадцать – вон сколько, – и бабка улыбнулась тому, что ей было когда-то семнадцать, как внуку ее Сережке теперь, и она была молода, красива, звонкоголоса и любима и что все бугорки и перелески означались своим волнением. Она могла плакать, горячиться, смеяться и не навовсе это нынче умерло в ней, а обратилось в отлогие, тихие волны, и они несли ее по слабеющей, но еще не отлетевшей памяти. Одна память жила крепче в ней – память песенная. Когда она душой поднималась на плоскую вершину волны, тут и выносилась песня одной случайно выплеснутой строкой, одним извивом голоса. «Соловей кукушку уговаривал», – пелось в ее душе, а другая волна подносила «Во субботу, день ненастный», третья – «На заре было, на зореньке». Иногда бабке становилось совестно: в такие годы и песни на уме. О другом, трудно-печальном, конечном следует думать старому человеку, а ей песни в голову заползают, волнение прежнее приносят.

Бухала за окном гитарная струна, визжала пьяная невестка, ревели мужские голоса и на миг омрачали бабку – она закрывала глаза, натягивала на уши платок и отгоняла нерадостные звуки. В эту пору хотелось поднять на волну что-то сильное, и оно пришло. То была грустная песня, то была печальная песня об утопленнице, и принесла она память о сватовстве, о свадьбе, о счастливом миге ее жизни. Бабка облокотилась о стол и закачала головой, как, должно быть, качала ею, едучи на телеге, и молча запела песню.

Эту песню они и пели с Груней Грачевой, подружкой, где она теперь? Живая ли еще, умерла ли? Сидели они тогда рядышком, голова к голове, плечо к плечу, тряслись на телеге. От тряской дороги голоса, рвались, а они пели и пели.

Сударушка моя Груня, мила, —

пела бабка, а та вместо «Груни» пела «Луша», и было сладко, страшно и тревожно, и они не чуяли ни тряской дороги, ни песен с других телег, ни парней, будущих мужей своих, которые сидели по другую сторону телеги и тоже пели свои парняцкие песни. Радостное чувство поднималось оттого, что сжато поле и плыла мимо вечерняя прохлада, что хорошо складывается любовь вот уже другой год и что она не замужем только потому, что сама «манежит», куражится, сама откладывает, мучает парня; и оттого еще, что пахло вокруг солнцем, свежим жнивьем и отзревающими травами. Хорошее с этой песней пришло настроение, как оно часто приходило к ней в эти дни отдохновения, когда пять лет назад, получив пенсию, она зажила без торопливости. А до того шли долгие годы без роздыха, все было надо и надо и никуда не спрятаться от забот, а тут вдруг свобода на старости лет, на тебе, передохни и оглянись, и бабка отлетала в прошлое, и, слава богу, приходило оно к ней счастливое, а все горькое: война, смерть детей, голодовки – замерло и молчало. Лежа в одиночестве на железной кровати, она пугалась иногда, а ну как поотлетит от нее память о добром, забудет она песни, а приходить будет плохое, как тогда доживать? Вот уж и из этой песни она забыла строчки. «Сударыня моя Груня», а что дальше? Бабка легла, закинув руки за голову, и мучила память, просила отдать слова песни. Они то прилетали, то отлетали, словно играли с бабкой. Хоть слово бы одно пришло, она бы и уцепилась, а там и другое слово открыла. «Да придите же», – просила она память, и слово пришло. Уехал же ведь он, отлюбил и уехал – обрадовалась бабка и запела:

Так слово за словом она вспомнила всю песню и тотчас вспомнила, где закончили они с Груней песню на той поденщине. Они ее закончили против Морозовых заимок и тогда еще, тогда, когда пронесся вдруг из пади густой запах конопляника, и родилось отчаяние, знобкая тоска, накатывающаяся темень разлилась над полями, и они, девчонки, прижались друг к другу. Ей бы сейчас подняться, достать из столика карандаш и записать слова песни, тогда бы в другой раз не мучиться, не искать в туготе памяти слов, а взглянуть в тетрадку, вот она, песня, – пой. Она подумала и опять засовестилась – стара, ни к чему это, да и сладость в самом воспоминании. Вишь, как она этот час хорошо пожила. «Как по синему морю-океану», – провздыхала бабка, охватываясь печалью песни.

А за окном ее, из распахнутого окна сыновьего дома вырывалось топанье по деревянному звонкому полу, уханье пляшущих.

– Их-их-их! – визжала невестка, веселая только в пьяном виде.

Бабка убирала из головы посторонние звуки и несла свою задушевную строку:

Как по синему морю да…

А ведь вот дальше-то и забылось. Как же дальше-то? Бабке стало страшно: а вдруг она вспомнила песню последний раз, вдруг эта, как и другие песни, уйдет от нее? Бабка уставила глаза в невидимый потолок, в темноту, полную бисерного мерцания волн. «Господи! – охнула она. – Господи, прости», – шутя и улыбаясь в душе, сказала она и поднялась с кровати. «Как по синему морю-океану», – билось у нее на сердце, когда она, накинув платок на плечи, как делала еще в деревне на праздниках, пошла в сыновью избу.

Ее, стоящую у притолоки, сперва и не заметили. Кум бил каблуками в пол, словно затаптывал гадюку, подняв руки к потолку, пыхтел и отдувался, скаля желтые прокуренные зубы. Он же первый и увидел бабку.

– А! Бабуся пришла! – прокричал он. – Давай, бабуся, за стол, давай выпей портвейна. – И взял за руку ее, усадил за стол и вина в рюмку налил. Бабка от вина отмахнулась.

– А чего надо, бабуся? – грубовато спросил кум, но бабка его уж не слушала, а качала головой и шевелила губами, и тогда внук крикнул:

– Тихо! Моя бабуля в ударе. Моя бабуля петь желает!

На минуту стало тихо, невестка ушла на кухню греметь посудой, сын утомленно сидел за столом, свесив голову на грудь. Не выдержав тишины, кум заорал:

– Бабуся! Ну, сколь ждать!

– Я не так петь буду, – сказала тихо бабка. – Я на память хочу петь. Чтобы себе не забыть и вам помнить.

– На пленку? Ура! Фольклором займемся! – прокричал внук.

Бабка покивала и откашлялась, поправила платок на плечах, не замечая или не желая замечать, как перемигнулись студенты, как в сторону похихикал сын и глянул на бабку косоглазо.

– Тшшшш! – прошипел внук, и когда наступила тишина, дирижерским жестом велел бабке начинать. Бабка закачалась медленно и плавно, глотнула глубоко, смочила губу о губу и запела, призакрыв глаза:

Как по синему морю-океану…

Что певучей бабка была в молодости, слышно было по звонкому началу. Но, поизмерив силы, она убавила голосу и вошла в ровное пение. Кум зашевелил губами, замахал руками согласно песне. Внуковы дружки уперли руки в подбородки и оглядывали бабкины лицо, руки, одежду, а она уронила темные руки на колени, поправив цветной платок на плечах, и закачалась шибче прежнего. Качали ее невидимые волны и уносили в молодость, и телега, и легкие шлеи, и крутые холки коней виделись ей, и настигала и отставали в ночи злые августовские комары, первые росы брызгали с трав на чирки, на вязаные шерстяные чулки, и все это была – песня. Бабка останавливалась для передыха и омачивала губы, проглатывая слюну, и пела дальше. Кончила бабка петь и обвела всех взглядом благодарности.

– Вот это, бабка, да! – воскликнул кум и поцарапал затылок.

– Это не наше трень-брень, – сказал один студент.

– Это сама история, – сказал внук, улыбаясь. – Сейчас я, бабуля, перемотаю, и мы послушаем.

– А послушаю, послушаю, – покивала бабка стеснительно. – Мне охота услышать, что я там навыла.

Бабка изготовилась слушать, подперши подбородок рукой, всем слухом и вниманием ушедши в угол, где стоял магнитофон. Сперва тихо зашелестели колесики, и вот ей послышался свой голос, отъятый от нее самой, хлябкий и сиплый, но и не потерявший вовсе бойкой прелести девической поры. Бабка улыбалась и вздрагивала губами, отмечая для себя, что спелось все же хорошо, воскрешая из прошлого заветное. Вон какие годы нагреблись, а вдруг и вознеслись откуда-то, и подружка Груня и родной Игнатьич и частушки вспомнились, какие она сама складывала про него и его же, забавляясь, совлекала спеть. И голос Игнатьича послышался, глуховатый, улыбчивый и сердечный на загляденье.

Но пробивалось и проскальзывало нечто новое не от той жизни, в настроении бабки. Прибавок этот усиливался и порождал испуг и печаль. Голос ее повторятся в аппарате и становился как бы чужим, холодным и переставал волновать. Не бывало такого с бабкой, чтобы песня ее не волновала.

– Ну что, бабка, приуныла? – спросил ее кум, как песня кончилась.

– Ну, бабуля, подарок твой отличный, – сказал внук. – Наши трень-брень от твоей песни спрятались под кровать.

– Ты, черт возьми, ведь тысячу раз слышал про это синее море, а тут… Давайте еще раз прокрутим, – предложил сын.

Но бабка, словно испугалась этих слов, поднялась со скамьи и, ничего не сказав, ушла к себе.

Она долго не могла уснуть и, заложив руки под голову, глядела в невидимый потолок. В таком-то виде к ней всегда и приходила песня, и всегда молодая начинала зыбаться над ней, радостная и успокоительная отлетала на миг и прилетала еще моложе и обливала сердце теплотой слов и звуков. Она позвала к себе любимую песню и закрыла глаза, надежно зная, что вот сейчас она польется и принесет неповторимую новую радость. И песня прилетала, но, к бабкиному удивлению, послышался старческий хлябкий голос, точь-в-точь тот, какой она только что слышала из магнитофона. Она привыкла слышать свой молодой прежний голос, который и приносил воспоминания. Эта же песня порождала досаду, и Груша и Игнатьич, хоть и пришли, но печальные и безрадостные, а более всего песня уводила ее к колодцу и огороду, к нескладной жизни сына, к тяжелым коврам и кроватям. Ей виделась своя пыльная улица и сама она, волочащаяся по ней с тяжело набитой «авоськой». Хоть сама песня была печальная, не эта печаль волновала бабку. Ее беспокоило то, что песню поймала машина и сделала ее пленницей. То, что, по ее мысли, поймать, ловить нельзя, как нельзя поймать солнце, ветер, тучу, оказалось в клетке. Летела, менялась песня, порхала вольным мотылем, принося все новые радости. Теперь хоть сто раз прослушай ее, все одно и то же: радость, однажды принесенная, гаснет. Вечно юная, как юны все бабкины воспоминания, песня скоро состарится и умрет. И теперь родилась в бабкиной голове забота, как бы эту песню вернуть к молодости. Она брала памятью другую, третью песню, но оттого, видно, что первая из них пострадала, и они радости не принесли, и бабка опять подбредала к первой и силилась влить в нее молодую прежнюю полевую радость и оттого, что не могла, заплакала.

А гуляющие уже вывалили во двор. Кум вовсю хлопал руками, бил в сухую землю сапогами, совлекая плясать остальных. Пыль, взбитая дружной пляской, проникала в бабкину келейку и терпко застила рот и нос.

– Бабуля! Айда с нами плясать! – кричал в бабкино окошко внук, и бабка, в уме отмахнувшись, закрылась одеялом и ждала тишины, но тишина не приходила, а был вынесен на волю магнитофон, и начались лихие и однообразные песни про любовь, которые пришлись и для пляски. Хрипы и завывания прошибали одеяло и словно вколачивала гвозди в бабкину голову, вот так и ее песню закрутят, подумала она, и плясать станут под нее. Так оно и получилось. Скоро кум закричал:

– Заводи бабушкину песню!

Бабка испугалась и прикрыла уши ладошками, но шепотливые звуки песни и топанье ног достигали ее слуха. Слышался дружный раскатистый хохот, и громче всех хохотала невестка. «Вот так и будете вспоминать меня», – подумала бабка и, как подружку верную, пожалела песню. Никуда ей не уйти, не убежать, не замолчать, обидевшись. Будет она петь и петь, хоть никто ее не станет слушать. Будет песня биться и стонать в напрасном усилии, утомленная, измученная и надоевшая, не прибавившая себе ни единого звука, ни единого страдания.

Когда домашние утром ушли на работу, бабка вошла в дом и остановилась перед ненавистным черным аппаратом, опасно разглядывая его.

Затопила печку и, пока огонь разгорался, неторопливо ковырялась в магнитофоне. Ей удалось снять колесики с лентой. Заодно она отыскала коробку с другими лентами и все это бросила в огонь. Затем вернулась в теплушку, привычно положила руки под голову и позвала песню.

1979 г.

Всю зиму старшие братья возили на станцию солому для солдатских матрацев. Весной послали деньги в Тулу, но их вернули: не успевала Тула делать гармони для страны – такая потребность открылась на них. Тогда и поклонился отец городскому мастеру Киселеву.

– Сделай, браток, поскорее.

– Я их пять штук в год делаю. Заказов много. Два года ждать будешь?

– Нет, два года ждать не стану. Два месяца.

– Тогда и цена ей будет двойная.

– Это сколько же, коли двойная-то?

Киселев назвал цену. Потом уж поняли – мастер двойную цену не взял, полуторная получилась, но сделал в срок заказанный. Это что была за гармонь! На одном конце села играет брат, на другом у девок ноги подкашиваются. Гошка играл старательно. Хорошо разучил плясок пять, и любовь обрел у деревни. Но вот пришел раз к нам паренек, крепыш, широкий в плечах, молчаливый и неулыбчивый, с каким-то напряженным лицом и, выманив брата на улицу, заявил:

– Продай гармонь.

– Как это продай! Я только летичко и поиграл на ней. Да ты ведь и играть не умеешь.

– Не умею – это да, а продай. Она, Гошка, измучила меня. Сна лишила. Что за голоса, что за строй такой у ей! Двойную цену дам.

– И будет она лежать у те в ящике.

– Там видно будет, а я тебя прошу. И не отступлюсь.

Отец наш что-то скумекал, прислушавшись к разговору.

– Продадим, Гошка, если двойную. А к Киселеву дорога теперь знакома.

С неохотой расстался брат с гармонью. А был этот парень Сашка Гурлов, единый сын Юнарьки. Как сейчас помню, его красивое, строгое восково-белое лицо, улыбку его, короткую и холодную. Зубы скалит, а глаза остаются ледяными. Он сказал тогда Гошке:

– Ты и сам не знаешь, кого продал. Я в лады пальцем ткнуть не могу, а чую же вот: золотая это гармонь.

Хоть и жалко было Гошке гармони от такой похвалы, но набрался воли ждать новую, отец ее сразу же и заказал. Сашка уехал в Уяк к Ваньке Тилиле, известному гармонисту, плясуну, пьянице и вору. И как-то и забыли будто о Сашке Юнарьевском.

Прошла весна, кропотливое полотье на заимке, а тут и сенокос подвалил, и на нем-то и узнала деревня нового гармониста. Сашка пришел на нашу десятину с дружками и в узле, в юбке, что ли, пестренькой, принес гармонь. Слух до нас доходил и раньше, что Сашкина учеба у Тилили прошла недаром, что вот, увидите, за пояс Сашка заткнет и Гошку вашего, и самого Тилилю, и будет он первейший гармонист на селе, каких оно и не видывало. В нашей семье такие разговоры считали сказками и что Гошку нашего переиграть никому не удастся.

Известно, что сенокос в старое время был праздником для молодых и для старых. Еду для этой поры припасали слаще, воздух тут был здоровее, и казалось, что сама нелегкая работа пропитывалась ароматами трав, пресными влажными запахами реки, какой-то праздничной торжественностью и неторопливостью. Семьи, с заимок, из своих изб приехав, как бы оказывались наголе и прятали свои стыдные стороны. Ругались вежливо, показывали себя, напрягаясь, с самой выгодной стороны, и женихов, и невест выставляли пооткрытее, не жалея ни сапог, ни рубах.

А тут после знойного, урожайного на сено дня – на тебе: новый гармонист. «Посмотрим, приглядимся, оценим», – улыбались все и поглядывали на Сашку. Он же, неторопливый, развязал гармонь, собравшую сразу на себе горячие блики костра и ставшую новее и приманчивее, – и тотчас рявкнул.

И сразу приметилась особая манера игры Сашкиной – рявкать аккордами. До сих пор играли у нас переборами, одноголосо, и в этом содержалась главная лихость игры. Такую манеру брат мой Гошка усвоил хорошо, кое-что перенял от него и я и с высоты этих познаний мог судить о Сашкиной игре. И скажу: сразу мне его игра даже и не приглянулась. Была в игре в Сашкиной измена привычному. Как это сразу в пять голосов? Прибавь к этому два баса – вон ведь какой гром поднял сразу. Но девки-то, девки наши словно с ума посходили: запрыгали озорно – Сашкина игра подхватила их за самые главные близкие струны. Заохали, заобнимались они, сбегаясь в гуртки, становились в удалую «восьмерку». Что-то не ладилось, что-то в игре Сашкиной казалось им новым и необычным, но и трогающим глубь их сердец. Да и парни вдруг пуще забодрились, завыпячивали груди под новыми сатиновыми разномастными рубахами, выставляя напоказ то одну, то другую ногу в начищенных сапогах. Старики повылазили из балаганов, и малые детишки голоса подали, а ведь уснули было.

В чем секрет игры Сашкиной – так сперва и не узнали. Возьмите нашу самую бойкую плясовую – «подгорную». На сколько винтов, заливов, кружений, подманок и вихрей разных играл мой брат. Каждое кружение вот так на показ и выставлялось: это пятое, это шестое кружение. А тут слышишь – та же песня, завлека – «подгорная», но облачилась она с густоту звуков согласных, артельных, воедино слитых между собой. Чуялось, что с Сашкой на полянку эту сенокосную пришли сразу пять гармонистов, и так и хочется заглянуть, не за Сашкой ли они сидят? Какие-то ухи и ахи разлетаются от гармони и уносятся за парняцкий частокол, в густоту кустов, на смоляную гладь реки. Гошку отец мой подтолкнул плечом.

– Экую ревучую, экую хоровитую гармонь мы продали с тобой. Не жалко?

– Гармонь хороша, но и руки ловкие, – с завистью ответил брат.

Тут Сашка выдохся, заохал:

– Ох, ох, Гошка! Бери-ка играй. Я руки все отмотал.

Я сразу и подумал: не сопоставить ли хочет он игру свою с игрой братовой? Не желая потерять свою славу, Гошка взялся за «иркутянку», с ходу в частоту звуков ворвался – не забыла гармонь Гошкин перебор, и полилась привычная, годами отстоявшаяся игра. Девки тут же выпорхнули в круг, завертелись в любимой «восьмерке», игра им была как раз, и Гошка ловко ладил угадать их топ и разные развороты, все было точно, размеренно и аккуратно, только игра не рождала огня, не мутила отчаянностью душу. Двумя пальцами частил Гошка по ладам, а слышалось, будто сама гармонь жалобно-недовольна, будто просит гармониста: не выдавливай ты из меня тоску, хватай, черпай все, что есть во мне радостного и веселого.

После, когда отплясали на вечерке и Сашка, заключая шествие верхнедесятинских ребят, развернул на прощание гармонь и слитки согласных звуков разбросал в темень ночи, они там долго сгасали и остывали, призывные, любвеобильные. Гошка мой все стоял, все глядел в сторону остывающих звуков, качал головой, смущенный, обворованный, дивясь неслыханной в деревне Сашкиной игре.

Потом, слышим, женился Сашка на славной девчонке Надьке. Она была мила своей стеснительностью и скорым расцветом своим. Как-то вдруг оказалось, что в селе есть Надька. Жила-была девчонка неприметная и вдруг девкой стала, словно откуда-то неожиданно приехала. Поглядишь на Надьку и прежде всего заметишь веснушки. Но скоро о них и забудешь, и очарует тебя кроткая и нежная улыбка. Карие глаза под густыми бровями глядят на тебя так влюбленно, что подумаешь, не любит ли и в самом деле она тебя. Да нет, куда мне, подумаешь тут же, некрасивому, широкомордому, неказистому, соваться. Но и подумаешь опять: а если попробовать. Вот так, знаю, колебался не один парень при думе о Надьке, этой так неожиданно раскрывшейся красоте. Но как скоро Надька стала девкой, так скоро стала и женой. Зачем, не помню я, с парнями зашел к Сашке-женатику. Надька замужем еще стала красивее. Подобралась телом, заострилась как-то, стала еще завлекательнее. Ах, если бы не эти чирки неуклюжие, не эта юбка грубо сшитая, чертокожая. Я мысленно наряжал Надьку в шелковое платье, в красные ботинки цыганские и отправлял по Главной улице городской. Но поворотом тонкой шеи, легким шагом, летучим движением она говорила, что все эти прически, украшения вовсе лишние и не нужные – не главное для нее.

Мы пришли в минуту, когда оба они были заняты гармонью. Надя на миг один, для нас вошедших, оторвалась от дела и мягко улыбнулась, потом опять обратилась к мужу:

– Ты не тот голос, Саня, даешь. Ты послушай, что тут надо. – И Надя запела тихим голосом:

Сашка кивнул на жену и показал головой:

– Яйца курицу учат.

Сказал с какой-то гордостью, но Надя словно и не слышала, повторяя мелодию.

– Стоит и плачет, плачет, плачет. Слышишь?

Сашка нашел голос и проиграл с ним кусочек.

– Ну, видишь, как стало с ним хорошо! – обрадовалась Надька и как бы умыла нас своими черными ласковыми глазами.

– Зачем тебе, Сашка, Тилиля, если дома у тебя такая учительница? – посмеялись мы.

– Ему не Тилиля и не я нужны, – мечтательно сказала Надька. – Ему учиться надо. У него голова на игру хорошая. Ему в город надо подаваться. Там-то, поди, есть у кого подучиться.

– А вдруг он там музыкантшу найдет? – пошутили мы, но Надька только отмахнулась.

– Никуды он от меня не денется. Он в музыканты, я в артистки, – весело и увлеченно ответила она.

Я уж сказал, был Сашка у родителей один. Рос каким-то хилым, бледным. И после, когда Сашка подрос, недеревенская бледность не покидала его. Родители потакали ему во всем. Сказал Сашка – вот эту гармонь мне купите, и купили за двойную цену. Думали, поиграет, позабавляется, как дитя, и оставит ее, женившись. Получилось так, что сам отец его к нам пришел.

– Забирайте вы ее к чертям. Хоть за полцены. Он мне надоел с ней. Он на Надьку-то перестал смотреть, все пилит и пилит, коленцы разные выводит. А работы от его никакой. В поле не столкнешь, в лес сам езжу. Одна печаль с ей. Забирайте!

– Отберет, – сказал Гошка. – Ты его, дядя Юнарий, ничем не отвадишь от нее. Он как бы еще не уехал куда. Он собирается в город, а то в саму Москву. Я, говорит, сплю и вижу, как сижу на высокой сцене и меня слушают умные люди и дивутся, ахают.

– Знаю! – с горечью отмахнулся Юнарий. – Об этом же и мне тарахтит. Гыт, пусть Надька у вас поживет, а я постигать хочу. И что бы ей поплакать – «как я без тебя», а она за одно с ним: «Пусть едет, я хочу того, пусть ученым музыкантом станет».

Раз, и верно, ночным часом пришел к нам Сашка и упросил Гошку переправить его на ту сторону реки. А гармонь в полушалок завязана и на горбу бечевкой приторочена.

Этот раз ждали Сашку подольше, не как от Тилили, ждали полгода от октября до апреля. В весеннюю распутицу вернулся Сашка и, представьте, в новом фасонистом пиджаке, в тупоносых сапогах «джими», и галифины брюк так вот и поспустились на голенища и издали поглядишь – Сашка как в юбке идет. Отец-то ждал его обтрепышем: «Ой, все спустит, все наряды свадебные пропадут», а, гляди, как повернулось все ладно.

На другой день мы, парни, собрались в Сашкиной избе, самой плохонькой в селе, сиротливо стоящей не в улицу, а на зады, посреди огорода.

– Правда, что апрель – никому не верь, – сказал Гошка-брат, оглядывая нарядного Сашку, – ты что, учился или как?

Сашка не вдруг ответил, а помяв в пальцах казбек-папиросу и угостив ею парней.

– Учился ли я? – начал он. – Дак, однако, учился. Все-му! Ха! Ха! Ха! Ага. Всему маленько научился. И ладно, что эту науку враз оборвал. «Хватит!» – говорю. Тут, говорю, ваше училище не по мне. Враз вот так спохватился. «Гнедуху» в полушалок – и айда!

– Это, Саха, что за училище такое? – спросил я.

– А вот слушайте. Это, я сразу без трудов консерваторию нашел, а войти боюсь, боюсь, и только. Гляжу, из дверей дядька выходит, помятый такой и в душе чем-то недовольный. Я к нему и давай рассказывать, кто я такой. «А ну, сыграй что-нибудь». Я ему рявкнул плясовую. Он подумал, подумал угрюмо, схватил меня за рукав и в консерваторию ту и заволок, поставил перед седыми стариками и орет: «Вот, если мой природный талант не подходящ, так вот вам еще один. Из него, – говорит, – должен получиться великий музыкант». Ну, те седые-то седые, но и вежливые, и давай меня пытать. Так сядь, так бери инструмент, так пальцы держи. Я говорю им весело: «Как умею, так и играть стану». И начал я им «подгорную» да «сербияночку» и все наши деревенские подряд и вывалил. Терпят, ухмыляются, машут потом, перестань, мол, а я все крою, выложу все, думаю, меня тут же запишут. «Ну, умеешь играть, – смеются, – а какие твои классы, школу-то какую прошел?» «Прошел три класса, – говорю, – а больше у нас и классов не было». «Мало, – говорят, – парень, маловато. Куда же мы тебя с таким образованием? Ты и в школу-то музыкальную не подойдешь по грамоте своей, хоть и мастеровитый, – говорят, – ты. Мастеровитый ты гармонист, но нам того мало». А разговор-то тот, думаете, где был? В самой Москве! Ха-ха-ха! – холодно и тоскливо захохотал Сашка.

– Ого-го! – выдохнули мы все враз.

– Ну во-от! Тут мой рекомендатель-то, баянистом он оказался, покормил меня с недельку, а потом и говорит: «Ты меня объел окончательно. Тебе, – говорит, – надо свой кусок зарабатывать. Я тебя научу, как это делать. Ты, – говорит, – заходи в ресторан и ногу свою эдак откидывай, ну, как на деревяшке. Крикни: «Послушайте калеку!» и рвани гармонь, и тебя заслушаются, даже плясать под твою подгорную бросятся». И что вы думаете! Он сам мне дощечку к ноге привязал, чтоб не гнулась она. И я пошел. Ить это что, ребятушки! В кою пору десятка в кармане. И ишшо затащут за стол, пей, говорят, калека. Я ить пить было стал! Просят! Сажусь аккуратно, а потом опеть за гармонь. Ну, правда, подолгу не позволяют. Швейцар за рукав тащит – пошел-де, хватит. Я изучил их политику и стал обслуживать ресторанов десять. Так я вот план свой выполнял. Ха! Ха! Ха! Раз дядька один подманил меня ко столу, чашку чаю дал и спрашивает: «Ты откуда, парень?» – «Сибиряк», – говорю. «Валяй-ка обратно в Сибирь. Бросай ты эту хромоту и валяй. Ты, – говорит, – у себя в деревне будешь первый гармонист, а здесь и последний из тебя скоро выскочит». Да я и сам скоро сообразил: тут добра не жди. Вертеп какой-то. И про себя стал плохо думать: «Эко, с деревяшкой, эко, хромой». Тоска взяла и дума: эту же бы гармонь да в деревне развернуть – что бы было!

И Сашка потянулся к гармони. Нам сразу стало понятно, что не зря он скитался так далеко. Наши пляски деревенские будто и забыл или нарочно хотел удивить нас ученостью. Сашка играл, а мы думали: «Пропал для нас гармонист». А Надька, то ли она, верно, понимала игру мужеву, то ли поддержать его хотела, вьется рядом, ахает и удивляется, подсказывая нам:

– Это вот «Брызги шампанского»… Это «Медленный вальс»…

И ладит танцевать со мной или братом, заламывая шею и обливая Сашку ласковым взглядом горячих глаз.

– Санечка! Мы правильно танцуем?

Сашка кивком коротким подтверждает и уходит с головой в музыку, мутными глазами оглядывает нас, страдание выражает на лице и шепчет вроде что-то, словно помешанный. Мы за этим выражением-то более всего следили: на муку ты, Сашка, свою оторвался от деревни. Играл бы этак простенько «тыры-пыры», а не пускал бы эти переливы, чужие и непонятные.

Чужие-то чужие, а как это легко прививалось в деревне. Иная девка идет и Санькины переливы под нос себе выпевает, другой мотивчик парень высвистывает. Не надо уж «подгорной» им, играй, Санька, плясовую с броским названием «С горы», играй «Цыганочку с переходом» или вальс «Молитва дьявола», и закружатся сбивчиво не по-здешнему, и как-то не идут чирки на ногах к тонким городским танцам.

Скоро Сашка опять исчез из села.

Оттого, видно, что нас было много, росли мы безликими. Отец забывал порой, как нас звать, и называл мужиком или девкой. Мать путала имена и, не вспомнив нужного, кричала: «Эй ты, парнишечка!». Каждый старший из детей имел власть над младшими, поощряемую родителями. Посчитайте, сколько было властителей у меня, если я из девяти был восьмым ребенком. К тому же в голову отцу пало считать меня неродным по той причине, что из всех детей я один походил на мать.

– В тот год я и дома почти не бывал, – кивал отец на меня, – чую, не свиреповской породы он.

Слова отца на всю жизнь засеклись в моей памяти, и может, они сделали меня застенчивым, замкнутым. Обиды я переносил с недетским страданием и, чтобы избегать их, был послушным и исполнительным.

Я не успевал исполнять волю старших, и для своей власти над младшим братом у меня не хватало сил. То и дело слышалось в избе: «Санька, подай шило», «отыщи иголку», «сбегай за дровами», «вычисти хлев», «нащепай лучин», «смети с крыльца», «закрой окна». Я часто был предметом увеселительных сцен. Старший, женатый, брат Нефед подзывал меня к себе и, гипнотически впиваясь взглядом, кричал: «Беги, живо! Скажи, чтоб ждали!»

Я бежал из избы и посередь улицы останавливался, недоуменно разинув рот: «Куда, к кому тебя толкнули?» А в окошко глядели толстомордые Ванька, Манька, Митька и исступленно хохотали.

– Что разинул рот? Беги!

– Куда, братька? – спрашивал я рыдающим голосом.

– То-то «куда». С реки горсть воды принеси.

Тут я понимал, что это была сцена, что можно и расслабиться, улыбнуться или всхохотнуть даже.

– Уродина ты, Санька, – качала головой старшая сестра.

– Безумненький какой-то, – добавляла мать.

– Будешь безумненький, как копыто поцелуешь, – хохотал брат.

Уродиной меня звали еще и потому, что верхняя губа моя была рассечена и заросла бледным рубцом. Когда я был поменьше, за своим крестным, старшим братом Нефедом, бегал, как собачонка. Однажды посадил он меня на Серка, старого мерина. Час я на нем просидел, хвастаясь перед всеми братьями. После другой брат, глумясь и предрекая – «что будет», послал меня к жеребенку: «Садись, Санька, на него». Жеребенок брыкнул и поддал мне так, что я на сажень отлетел и растянулся на плахах. Помню, отец, братья и сестры весело глядели на меня, привезенного из больницы, и родитель сказал:

– Гляди ты, чертеныш, выжил.

Брат же Нефед махнул рукой:

– Простофиля же ты, Санька. Не жить рожден, а шишки на себя собирать. Стишок-то про тебя есть: «Видно, по миру хочешь скитаться». Пантелей ты, вот кто.

С тех пор и прозвали меня Пантелеем, тем самым, который промотал хомуты, промотал лошадь. Хором пела родня эту песню, крестообразно дирижируя перед самым моим носом. Я чуял, как те кресты угольной чернотой ложатся на мое сердце. Неужели я, Пантелей, – пропащий человек, непутевый мальчишка?

О школе в семье всегда говорили устрашающе.

– Погоди! Семен Семенович из тебя сделает лепешку.

– Там тебе покажут, как ходить по одной половичке, а на другую не ступать.

– Ох, Санька, Санька, ох, уродец, ты мой, – вздыхала мать. – Ну, вот скажут тебе в школе «лезь в колодец» – и полезешь? Дома свои похохочут и забудут. Там никто не пожалеет, будут тебя тыркать, будут совать тебя, покорненького, куда не надо.

А мне скорее хотелось в школу. Я думал: «Вот увидите, какой я Пантелей! Я буду учиться лучше братьев. Вот увидите!»

Никто в школу меня не собирал. Раз утром наелся печеной картошки и исчез из дому. Меня хватились, чтобы толкнуть навоз убирать в хлеву, и не нашли. Вернулся я с тетрадкой и карандашом и долго искал место, куда бы спрятать драгоценный подарок учителя.

– Глядите-ка, он в школе был! – удивился брат.

– Неужто началось? – огорчилась мать. – Еще огороды не убраны.

– С ума сходит учитель наш, – сказал отец. – Показывай, что написал.

– Потом покажет, – сказал брат, – сыпь в хлев да как следует вычисти.

Я выгребал навоз и прислушивался к улице, с нами учитель обещался сходить в лес. Я услышал веселый щебет первоклашек, бросил лопату и выскочил за ворота, а вдогонку кричали:

– Куда ты! Вернись! А навоз? А дрова? А огород?

Я еще не нагляделся на учителя в классе. В лесу я забегал вперед и глядел в глаза ему, осматривал его опрятный костюм. Мне казалось чудом, что седой и старый человек снизошел до нас, ребятишек, и разговаривает с нами запросто. Его можно спросить, и он ответит ласково и тихо, и так тепло ляжет его рука на твое плечо. В те дни казалось, что засветилось для меня два солнца, одно на небе, другое рядом – и какое из них светлее? И потом, когда спать лег, не виделися мне в глазах ни лес, ни мальчишки. Чуялось какое-то радостное парение, виделась седая голова и голубые ласковые глаза учителя.

Но и эту зиму я больше работал, чем учился. Я уже знал свою работу и делал ее исправно. Кроме своей работы было много такой, которая поручалась в наказание. Особенно часто наказывал меня старший брат Нефед, словно был ко мне приставлен для этого. С каким-то злорадством он заставлял меня щепать лучины, растянувшись на скамье и следя за мной.

– А ну! Что перестал? – кричал он, если я ковырялся в ладошке.

– Занозил, – показывал я руку.

– Эки нежности! Что из тебя получится, Пантелей, не знаю.

Я ненавидел его, но щепал и щепал лучины до потемок, все ждал, вот уйдет он куда-нибудь; знал, что и уйдет, легче не будет, на его место ляжет другой брат и повторит волю старшего.

– Ладно, кончай, Пантелеюшко, – скажет брат, и ты сунешь под печку вязанку лучин, клубком свернешься на горячей печке и уснешь. Работа делилась на легкую, домашнюю, и тяжелую, заимошную.

Меня барином прозвали в семье, когда на целое лето запрягли нянчиться с племянником.

Как только поднималось солнце, во двор выбегала невестка, удилищем шуровала по сеновалу или, не добудившись таким способом, залезала и срывала с меня шубенку.

– Семья пашет, а оп спит. Притаился небось. Марш к зыбке!

Не умывшись, я хватался за зыбку и, если укачать племянника не удавалось, кормил тюрей, сажал на горшок, угнездывал его в тележке и возил по селу в обществе таких же нянек. Глядишь, ребенок голову свесил, и ты уснешь сразу же, коснувшись теплого бревна. Вокруг гвалт, а ты спишь, и разбудит тебя крепкий шлепок невестки.

– Окаянный! Вот ирод навязался. С таким пустяшным делом не сладит! Вези его! Катай его!

Опять заскрипит тележка, и опять, наклонясь к ней, катаю я племянника до вечера. Соседи смеялись:

– Кончай работу. Вот и Санька откучерил на своем драндулете.

Я всегда хотел спать. Я мог спать, сидя на земле, на бревне, навалясь на тележку, даже стоя вдруг чувствовал, что засыпаю. Девчонки замечали мое состояние и кричали:

– Пантелей-то умирает! Ложись уж, чучело, а мы посмотрим.

Спать было нельзя. Из ворот подглядывала невестка.

Я видел, что няньки запасались бутылочками с зеленоватым настоем. Разбухшие головки мака плавали в нем. Горластому ребенку они совали соску в рот и давали глотнуть раз-другой. Повяньгав немного, ребенок засыпал, не чуя на лице черных скопищ мух. Брат где-то прослышал, что мак – отрава, и запретил пользоваться им. Я завидовал нянькам. Раз выпросил у них бутылочку и вдоволь напоил племянника. Отвез его на край села в пышные заросли крапивы и, увидев, что он спит, сам лег подле тележки. Видать, спали мы долго, потому что успела схлынуть жара, и в полусне я чуял идущую прохладу от земли. Крепкие руки схватили меня и подняли на ноги. Я шмыгнул в крапиву, как в кипяток. Плакать я не смел, лишь плясал на одном месте и издавал звук «фу-фу-фу», словно хотел сдуть огонь ожогов. Невестка схватила ребенка, брат тележку и убежали, а я упал на землю и терся об нее. У меня еще горели уши, когда я вернулся домой. Ребенок не просыпался. Брат встретил меня со знакомой бутылочкой.

– Пей.

Я отворачивался, как отворачивается лошадь, когда ей суют несъедобную траву.

Потом я все же взял из рук брата посудину и сквозь коровий кисло пахнущий сосок вытянул маковую запарку. Все уставились на меня кто со злорадством, кто со страхом. Но оттого ли, что успел выспаться, от крапивных ли ожогов или оттого, что был очень напуган, я долго не засыпал… Я знал, чего ждали домашние, и бодро похаживал по двору, швырял камни в воробьев, посвистывал и подмаргивал.

По телу разлилась истома, меня как бы влекло, воздымало вверх. Стало легко, беспечально, явились дерзость и любопытство: что будет дальше со мной? Я много раз слышал про лунатиков. «Дай, стану лунатиком», – отчаянно подумалось мне. Сперва я забрался на заплот и попробовал постоять на нем – получилось. Затем поднялся на козырек калитки, кося глаз на окна дома, перебрался на ворота и, заложив руки за спину, прошелся по ним. Я слышал, как хлопнула сенная дверь и выскочила на улицу мать. Она махала руками, кляла меня и требовала сойти, звала на помощь братьев моих, но они в пустом любопытстве таращили глаза. «Что скажете дальше?» – подумал я и ступил на сарай. Подошвы ног плотно прилегли к теплому дранью. Я добрался до крыши дома, а там и до князька. Выше ничего уже не было. Я стал у края, на самый конек, трухлявый и потрескавшийся. Мне кричали снизу, грозили кулаками – я ликовал: хоть на минуту я стал сильнее, смелее и выше всех домашних. Я даже постоял на одной ноге, а другой как бы пробовал шагнуть в пустоту. Отец сперва тоже что-то кричал, потом махнул рукой, толкнул в сени мать и ушел сам, сказав:

– Его там, видно, сам черт держит.

Скоро плюнули на меня и ушли, не дождавшись, как я слезу с крыши или, сморенный маком, упаду на навозную кучу. Я же слез незамеченный, под сараем забрался в лошажью колодку и, угнездившись в сенной трухе, уснул. Этот раз я спал всю ночь, спал до полдня и проснулся по собственному желанию, не найденный. Я радовался тому, что как нянька потерял доверие, хотя нянчился до самой осени. Усерднее стала подглядывать за моим нянчаньем соседская девчонка. Племянник подрос, стал на ноги, и я радовался, что избавлен от непосильной ноши. В одно утро невестка полезла на сеновал и меня не обнаружила. Она искала меня по стайкам, по всем углам двора, чердак обшарила, но я, как и в тот год, вернулся из школы с карандашом и тетрадкой.

– Учиться, шельма, ходил! – подошла ко мне невестка. – Без спросу, без разрешенья.

Но отец покосился на нее, сел на табурет и долго глядел на меня загадочно.

– Пошто не сказался, что в школу ушел?

– На што? – спросил я и взглянул в глаза отцу: они соглашались со мной.

– Шабаш! – сказал отец домашним. – Учиться пошел. Не трожьте. Сами понянчитесь.

Невестка пожала плечами, брат заворчал:

– Ладно, Санька. Купим мы тебе катанки. Жди!

Катанки мне все-таки купили. Это были первые новые за мою короткую жизнь катанки. До того я довольствовался обносками. Я словно обезумел, надев обновку. Катанки, как игрушки, красовались на ногах. Я дико таращил глаза, хотелось прыгать, хотелось как-то выразить радость, но я страшно боялся; радость моя вызвала бы раздражение старших, слова мои насмешливо повторялись бы на разные тона. Я клял бы себя за то, что так глупо выпалил их. Словом, я не выразил радости перед домашними. Зато, как вырвался из дому, дал волю своим чувствам: я ставил ногу и боком, и прямо и на пятки заглядывал, и всяко было красиво. Я думал, мне позавидует вся школа, и пришел на час раньше, я носился по школьной ограде, кувыркался в сугробах, а в классе прыгал по партам и такой громоток устроил, что из своей комнаты вышел Семен Семенович и остановил меня:

– Свирепов! Что с тобой?

Я глядел учителю в глаза и тоже удивлялся, ужели он не видит, ужели так и не скажет ничего?

– Да у тебя катанки новые! – поднял брови учитель.

– Ну! – подался я весь к нему, оглядел себя и не видел ни штанов с заплатками, ни рубахи, продранной в локтях, все заслонили мне катанки и великий праздник на душе. Вот и Семен Семенович порадовался. Видать, особенные они у меня.

Скоро класс наполнился ребятишками. Я разувался и совал им катанки померить.

– Братька мне купил! – кричал я звонко.

На уроке я заглядывал под парту, учителю отвечал рассеянно, а как тот попросил сочинить задачу, я и задачу сочинил про катанки. «Было у мужика пятьдесят рублей. Половину он отдал за шубу, пять рублей за гвозди, остальные потратил сынишке на катанки». Я понял, что не рассчитал, когда поднялся гомон в классе.

– Твои катанки и пяти рублей не стоят!

– Стоят! – оспаривал я. – И дороже стоят. Попробуй такие найди!

Скоро и дома узнали о цене моих катанок. Старший брат Нефед зубоскалил:

– Двадцатки ты сам не стоишь!

О своей цене я никогда не думал. Но цену мне, как и цену одноклассников, хорошо знал Семен Семенович.

– За что же тебе, Саня, валенки купили? – спрашивал он после уроков.

– Я нянчился, – отвечал я.

– За дело, стало быть. Велика радость – за работу награду получить.

– А меня дома Пантелеем зовут, – жаловался я учителю.

– Слышал. А ты вот что помни: Пантелей – это хорошо. Ты стихов Никитина не знаешь, а Пантелей труженик был, жил славно, да беда за бедой в окошко к мужику стучалась, вот и запил. Но Пантелей – умный мужик, все перенес, он и где-то теперь живет в славе и достатке. Пора такая, власть такая пришла, чтобы Пантелею нашему легче стало. Кличут тебя домашние так по глупости и незнанию! Ты гордись этим именем. Стихи эти я тебе сейчас расскажу. Слушай-ка.

Я запомнил и стихи и слова учителя. Я полюбил Пантелея, и когда меня называли этим именем, я не обижался, чем вызывал у домашних недоумение.

На другое лето я вроде бы опять нянькой стал. Только водился теперь с утятами, маленькими желтенькими комочками. Домашние рассудили так: в поле есть бороняги и пахари. Куда с пользой пристроить этого? Раз июньским утром выпустили из лукошек утят. Они пухлыми шариками скатились к воде.

– Паси, – наказывала мать. – Да не будь зевакой – Пантелеем. На небо поглядывай чаще. Пуще всего берегись вороны и коршуна.

Я остался один и затосковал было, но к речке пришла соседская девчонка. В няньках мы были с ней тем летом. Ольга была усердной пастушкой: подол весь вымочила, рыскает по болоту, коров и свиней отгоняет, а за небо в ответе я. Незаметно Ольга работу в игру обратила: в корзинке ее – пеленочки, одеяльца для утят. Больного утенка она в тряпочку завернет и к доктору принесет. Доктор – я, бестолковый доктор, больше по Ольгиным указкам действую. Лекарства в рот толкаю, уколы делаю. Ольга утенка в зыбке качает, у того рот открыт и голова запрокидывается. Ольга бранит доктора и трогательно причитает. Мы в могилку кладем утенка, в холмик крест из щепочек втыкаем. Так увлеклись похоронами, что не заметили, как прилетел коршун. Камнем упал он в утячий табунок, вот уже и поднимается тяжело. Я хватаю горсть галек и швыряю в хищника. Напугал-таки воровитую птицу. Упал утенок в лужу, побарахтался и затих. Опять похороны. К вечеру на нашем птичьем кладбище пять крестов.

– Если так и дальше пасти станешь, скоро утят не будет. Что делать с Пантелеем? – спрашивает Нефед.

– Хилые они, – оправдывался я.

– Сам ты хилый! Куда ни поставишь, все клин да колода.

Утро убеждает; что вина не во мне. В пригоне три утенка лежат кверху лапками. Пока утята оперились, табунок уменьшился наполовину.

– Кому доверили утят, – ворчал Нефед. – Увидите, к Ильину дню по всем панихиду служить будем.

– Кого же поставишь к ним? Васька мал, Митька боронит, – говорит мать.

– Давно не учен Пантелей.

Я был безразличен к прозвищу, но в этот раз что-то поднялось во мне. Я закинул руки за спину и гордо заявил:

– А Пантелей вовсе не ругательно. Пантелей – это хорошо. Он добрый и умный человек.

Я говорил и захлебывался от волнения. Тотчас домашние окружили меня, потому что такого от меня не слыхивали. В голове у меня помутилось. Мне казалось, что в доме все взвихрилось и поднялось против меня. Петух за окном испуганно воскликнул: «Как это так?!», собачонка проворчала: «Не ерррепенься!».

– Ты откуда это взял, что Пантелей – хорошо? – спросил Нефед.

– Так Семен Семенович говорит, – выпалил я в отчаянности.

– Семен Семенович нашему дому не указ, – сказал брат. – Повторяй за мной: «Я Пантелей, гадкий человечишко».

Я посопел, потоптался на месте и запел:

– Я, Пантелей…

– Какой Пантелей? – допытывался брат.

– Гадкий! – со стоном вырвалось из меня слово. Трудно было понять: это слово обидное я выдавил о себе или брата обозвал им.

– То-то, гадкий, – утешился брат. – Марш пасти утят!

На крыльце мстительное чувство меня охватило снова. Я заплясал и дико закричал:

– Гадкий! Гадкий! Гадкий!

И к речке бежал, припрыгивал, все кричал:

– Гадкий! Гадкий!

Я пас утят, бродя по лужам, и видел, как ребятишки толпами шли к реке. До меня доносился глухой всплеск воды, визг ребятни, зычный хохот парней. Я был один, так как и Ольга праздновала, и утята ее сидели под амбаром. Когда Родька и Вадька, соседские приятели, поманили купаться, я пошел не оглядываясь, оставив ненавистных утят. Словно кто снял с души все обиды и печали, я беспечно бултыхался в воде, уходил столбом вглубь, бегал, взвизгивая, по лугу. Едва согревшись на солнце, мы потянулись к лесу, одолевая крутую гору. До самого вечера не приходили в голову утята. Шаля, гоняясь друг за другом, мы уходили все дальше в лес. Мы залезали на деревья и зорили вороньи гнезда, гонялись за бурундуком, лакомились редкими ягодами земляники. Когда прошли весь лес и увидели пильную дорогу, мы вдруг вспомнили про домашнее.

– Что я наделал! Утят, поди, коршун перетаскал, – спохватился я.

– А я с сушила убежал! – ахнул Родька.

– Я Нюрку оставил в зыбке, – запечалился Вадька. Огородами я пробрался к речке, обшарил всю траву и утят не нашел. Я колебался, идти ли домой, хотя не было случая, чтобы я ночевал где-то. Я открыл ворота и тотчас встретился с Нефедом.

– Я покажу, как делать назло, – подскочил он ко мне. Вывалились на крыльцо домашние. Мать сунулась вперед, чтоб защитить меня.

Нефед ухватился за тонкое запястье мое и поволок к предамбарью. Я укусил ему руку, вырвался и запрыгнул на забор. Домашние думали, что я повторю прежнее: залезу на крышу, откуда меня не взять. Я же спрыгнул на табачную гряду и понесся по огородам к кладбищу и там притаился за пряслом. Кто-то вдруг облизал мне лицо. Я вскочил, чтобы бежать, и рядом увидел собачонку Мушку. Я дался ей обласкать себя, огляделся и пошагал в вечерний темнеющий лес.

Я шел по темному лесу, натыкаясь на деревья, и не от страха – от обиды все во мне зацепенело. Меня царапали сухие ветки, резал ноги папоротник, я шел, как заведенный, не зная, куда иду. Ворона шарахнулась над головой, захлестала крыльями по веткам, каркнула единожды и приткнулась к вершине. Раздался пронзительный лай – это догоняла Мушка. Я присел под кустом и обнял собаку, она свернулась калачиком подле меня, словно сказала: «Ложись-ка и ты. Вовсе не к чему дальше идти». Я знал, что где-то впереди есть лес, большой, глухой и недоступный. Там я укроюсь от домашних, но все это будет завтра. Я устроился поудобней на сухих иглах под сосной и заснул. Когда проснулся, было уже светло, Мушка сидела, передо мной и нетерпеливо повизгивала. Я вспомнил вчерашнее и, словно кто схватил за горло, не мог вытолкнуть воздух. Потом навалилась на меня икота, и мне подумалось, что так я плачу. Я испугался странного плача и заревел по-настоящему.

Вспомнилось обычное утро дома. В такой час отец мажет телегу, а Нефед бежит в луга за лошадьми. Дружно поднимаются остальные, и скоро застолица посапывает, побрякивает ложками.

Я не ел со вчерашнего утра и почувствовал, что голоден ужасно. Я стал обдумывать, как достать еду, не побывав дома. Разве забраться в крайнюю от леса избу Егора Гузова? Я полз по глубокой борозде, между жердями пролез в ограду. В чулане, к великой радости, стояла коврига хлеба. Я схватил ее и выскочил в переулок. Тут и увидела меня мать.

– Санька! Санька! – закричала она.

Обхватив ковригу обеими руками, несся к лесу. Вот уж скотское кладбище, вот и канава: перемахну ее – и опять в лесу. Из-за сосенки мне напересек вышел Семен Семенович. Ничего не стоило проскочить мимо хромого учителя, но ноги мои подкосились, коврига выскользнула из рук и покатилась в овражек.

– Вот и встретились, вот и хорошо, – сказал учитель и потряс меня за плечи. – Сходи-ка, герой, подними хлеб.

На разговор и мать прибежала.

– Нашлась потеря, принимайте, – весело сказал учитель, когда мы вернулись домой. – Умыться бы ему надо.

– Баню ему надо хорошую, – сказал отец.

– И пусть выспится, – добавил учитель.

Спать на сеновал меня не отпустили: боялись, убегу. Я залез на холодную летнюю печку и угнездился на пыльной копне рухляди. Сочтя, что я уснул, отец насмешливо спросил:

– Вот так и живем, Семен Семенович. Поучи нас, дураков, уму-разуму.

– Поучу, на то мы учителя, – ответил Семен Семенович. – Ты в партизанах был?

– Ну! А что?

– За свободу воевал?

– Вроде бы.

– Дак какого ты дьявола режим-то старый в семье устраиваешь? Ты не свободных людей, рабов у себя растишь. Грубиянов и оскорбителей воспитываешь. Зло, а не добро в души их вселяешь.

– Ты нашу жизнь не трожь, учитель, – с угрозой сказал отец. – Она не касаема ни для кого. Как можем, так и живем. В том есть наша извечная нутренная воля.

– Руки бы меньше прикладывали к детишкам, не то в сельсовет приглашу.

– Рушить наши порядки будешь?

– Нет, вмешиваться стану, вот же ведь сижу у тебя и совещу. Так и всегда, где касается детей, не умолчу. На дороге, в нардоме, в избе вашей – везде говорить стану. И не отсмеивайся. Карп Иванович, не вороти взгляда на сторону.

– Да что ты, власть, что ли, мне какая?

– Власть, Карп Иванович. По детям я тут власть самая главная.

– Хватит нам с тобой толковать, – огрызнулся отец. – Детишки в школе – делай с ними что хочешь. Детишки дома – власть твоя кончается. На том мы и порешим.

– Разговоры наши только начались, Карп Иванович.

Пока спорили, кто-то из наших спустил с векши собаку. Серый волкодав носился по двору и, как вышел учитель на крыльцо, бросился к нему, зарычав. Отец отпихнул его ногой, спросив учителя:

– Страшновато?

– Да как сказать, – ответил Семен Семенович. – Кусан ведь я, братец, кусан. Хром-то отчего?

– Хо! Хо! Хо! – глупо захохотал отец и повел собаку к конуре.

Я опять было сунулся на печь, отец за ошкур меня задержал и, к дверям подведя, вожжи снял.

– Снимай штаны! Живо!

Я сжался, готовый ко всему, но и приметил, что без злобы, покойно отец держал вожжи в руке, какая-то досада морщила его лоб. Он оттолкнул меня, вожжи бросил на лавку и, ругаясь, вышел из избы.

Я ходил мимо школы и видел учителя в огороде, во дворе школы, на горке, мне хотелось подойти к нему и сказать: «Здравствуй, Семен Семенович!» Я окончил школу год назад и был в том возрасте, когда дома еще не полный работник и уже не ученик. Меня мучили скрытность и молчаливость – свойства, которые долго подкрадывались ко мне и наконец овладели. Когда я видел школу и учителя, что-то чистое, недомашнее заглядывало в меня, хотелось радость выразить шумно, и знал, что сделать это не смогу. Я шел в потребиловку за керосином или спичками и заходил, как случалось часто, с огородной стороны к школе. Я припаивался лицом к стеклу и видел в классе счеты, карты, плакаты, встречался взглядом с учителем и убегал. Но раз крикнул:

– Здравствуй.

Я даже не назвал имени учителя. Глаза Семена Семеновича вспыхнули, он сунулся к окну, и я сколько хватило прыти понесся к речке. На мостике оглянулся и увидел учителя, он махал рукой, подзывая:

– Свирепов! Эй, Свирепов!

Наш брат, не ученик, то и дело заглядывал в окна школы, показывая язык и гримасничая. Я побаивался, что мне сейчас попадет. Как-то переламываясь, вихляясь извинительно, я перешел мостик и уходил, оглядываясь на учителя. Семен Семенович нетерпеливо сорвался с места и пошагал ко мне, жестом прося, чтобы я подождал. Я остановился.

– Ладно, – махнул он в сторону школы. – Подождут, задачку решают. А как ты поживаешь? Что делал летом?

Я рыбачил с отцом, пас скот, косил, пахал – но ответил только подергиванием плеч.

– А как дома? Все в порядке?

Вместо ответа я стукнул кулаком по жерди прясла. Бойким взглядом он поймал кулак мой и улыбнулся той долгой улыбкой, какая всегда предшествовала его слову.

– Вижу, все страшное позади. Учиться не думаешь? Ну?

Нетерпеливое слово «ну» напомнило урок.

– Дак классов-то больше нет, – сказал я.

– Дальше! В городе!

– Много нас, – махнул я рукой.

– Многовато, – зачесал затылок учитель. – А в сторожа ко мне пойдешь?

Предложение меня рассмешило. В сторожах, пока я учился, была старушка Паша, глухая, суетливая. Она уехала к сыну в город.

– Чего тут смешного? Работать будешь, зарплату получать. Как в окошке увидел, так сразу подумал: тебя возьму.

– Отец не отпустит, – уклонялся я.

– С отцом я поговорю.

Мне было приятно, что учитель говорит со мной, как с равным, руку на плечо положил и к пряслу, как и я, привалился, нос к носу придвинулся ко мне и шепнул:

– Зачем к окошкам-то липнешь?

– Интересно.

– Что ты интересного увидел?

– Учите.

– Заходи прямо в класс и слушай.

– Интересно как-то, – твердил я свое. – Учился, ничего завидного не было, а тут гляну – учите. И парты, и доска. Вроде бы родное что там осталось.

Учитель хлопнул по полам пиджака и кивнул в сторону школы.

– Не усидели! Вывалили всем классом! Ладно, побежал, а ты подумай. Черт ее знает, может, это станет началом судьбы твоей.

– В сторожа-то?

– Вот затвердил. Приходи! – крикнул уходя.

Каждому встречному хотелось передать новость. Четверть с керосином поставил в сенях под лестницу, спички сунул в печурку и тотчас заявил домашним:

– Хватит дармоедом звать. Пойду в школьные сторожа.

– В сторожа! – удивился Нефед и уставился на меня, как на полоумного. – Тебе одна дорога – в сторожа. Лень на пашне работать.

С невесткой они давай хохотать надо мной, совлекли на смех всю орду семейную. Такой гогот устроили, таких предреканий наговорили.

– Отвалит тебе учитель зарплатищу, – смеялась мать. – Куды деньги девать.

– Сынок на заработки идет. Нам, старуха, облегченье.

– И пойду, – настаивал я.

– А ну, замолчать! – цыкнул Нефед и обратился к жене: – Сходи-ка к учителю. Узнай, что там. Может, и верно сторож нужен. Тебя устроим. Беги.

Невестка собралась живо. Полушалок на голову – и того достаточно, чтобы до школы добежать. Вернулась покрасневшая, брезгливо уколола меня взглядом, а для всех хлопнула руками и раскудахталась.

– Эко отлет, Пантелей-то наш. Он уж был там и договорился. Хромой-то черт говорит: «Мне его надо!» Смотри, Нефед, братец-то дороже меня оценен.

– Никуда не пойдет, – решительно сказал отец, будто меня тут и не было. – Пусть ноги поломает за плугом. Пусть дома сполна сладкого отведает.

– Отведал уже, – насмелился я возразить.

Я сел к окну и давай постегонку сучить. Стащил с себя чирок и заплату пристегал. Старшие перестали нудить, занялись делами. Я чинил обутки, выжидая случая, когда меня забудут окончательно, и не дождался. Нефед дернул за рукав и повелел собираться на гумно!

– Да не замерзнешь, – сказал он, когда я взялся за пиджак.

Уверенный, что я догоню, брат споро зашагал вдоль улицы. Я повернул в другую сторону и, сколь мочи было, побежал к школе. Заскочил в калитку, в темном коридоре нащупал ручку и крикнул, открывая дверь:

– Семен Семенович! За мной братька бежит!

Учитель вышел в коридор и спокойно шепнул мне:

– Заходи в мою комнату.

Я прислушивался, как учитель толковал с братом.

– Нефед Карпыч! Заходи, заходи. Я скоро урок кончу.

– Тут где-то Пантелей наш прячется, – низким голосом спрашивал брат.

– Пантелей? Какой Пантелей?

– Санька наш. В сторожа к вам метит.

– Звал, звал в сторожа. Где же он, поджидаю.

– Не отдадим мы его. Бабу мою Дашку берите. Дашка аккуратная. Зачем парнишку от хозяйства отрывать?

– Хорошо. А как у вас с поросятами? – спросил неожиданно учитель.

– На зиму опоросилась. Двенадцать привалила, а куда теперь с имя?

– Покормите – и на базар. Битыми ососочками и продадите.

– Значит, не был?

– Саня? Обещался.

– И примете?

– Что делать? Принять надо.

– Так, – протянул брат и хлопнул дверью.

Скоро все село узнало:

– Санька в сторожа подался. Позор Карпу!

Сам я переживал дни необычайного обновления, словно с меня сползла старая кожа. Я носил дрова, бегал за водой, подметал коридор, крыльцо, двор. Вечером, как только уходили ребятишки, я затапливал печи. Блики огня падали на плакаты, карты, таблицы. В классе было торжественно и тихо, и казалось, что я приобщен к чему-то таинственно-прекрасному. Я вроде повзрослел сразу, походка стала прямее и увереннее, взгляд смелее, в голосе крепость появилась. Но самую большую радость дарили вечерние беседы с учителем. Когда я слышал, как Семен Семенович покашливает, значит, оторвался от стола, значит, «свалил дневные тяготы», как он говорил, Сейчас он выйдет в коридор и потянется, по-стариковски медленно присядет раз-другой, разминаясь, и распахнет дверь класса. Пройдет по мерцающим пустым рядам парт, мурлыча под нос «Сердце красавицы склонно к измене». Я сперва думал, что ему скучно со мной. Жена ого, Дарья Григорьевна, учительствует в соседней деревне Заимках, потому что тут нет свободных классов. И хоть деревни рядом, видятся они редко. Я раз насмелился спросить, не скучает ли он. Учитель подсел к открытой печке, и я заметил, как тепло заулыбались голубые, с маленькими, четко обозначенными зрачками глаза.

– Скучать-то некогда, Саня.

Имя мое, как мне казалось, произносил он ласково. Впрочем, кроме учителя, никто меня Саней не называл, а Санька в доме нашем звучало обидной кличкой, как слово Пантелей.

– Ты видишь, Саня, как скучаю я. С утра до вечера такое веселье.

– А вечером молчите, будто и нет вас.

– Я покажу тебе, над чем я молчу. Пойдем-ка.

Учитель повел меня к себе, легонько касаясь моей спины. На столе нащупал коробок спичек и зажег лампу. Оттого, что стекло сбоку заклеено, огонь был красный и слабый, и стопы книг и тетрадей на столе бросали от себя блеклые, расплывчатые тени.

– Вот тут, Саня, и попробуй поскучать. Не то слово, не скука, а, как бы назвать тебе, великая горячка, натуга каждодневная не покидает меня. Так, Саня, навеселишься, что и ночью о том же во сне видишь. Знаешь, Саня, есть особые учительские сны. Их, кроме учителя, никто никогда не увидит. Веселье-то наше в чем: сидишь и красным карандашом правишь, а в душе то радость, то огорчение, то в самый настоящий гнев войдешь. И что ни тетрадь – стоит перед тобой новый парнишка и плачет, улыбается, шалит. Эх, думаешь, сопливый ты мой народ. Эх, озорная армия. Долгие годы ходить мне с вами в походы. Вот, Саня, и воюю с ними и за них каждый день.

– Всё одни и одни вы тут, – сказал я.

– Не один. Никогда не один. Это кажется так – один. Если кто из нашего брата почувствует одиночество, отвяжись, убегай, только не тяни. Убегай скорей. Тут привыкнуть нельзя. Тут надо прирасти душой и сказать себе – это моё. Я тебе расскажу, дружок был у меня, учились вместе. Романтик такой: «Давай в глушь, давай подальше, мы сеятели», и все такое прочее. Поехали мы с ним в глушь. Тошно было глядеть на него. С урока вернется в мелу, в чернилах, бледный, издерганный, в журнале клякс наставит. И пошло у него: «Мерзавцы! Подлецы! Да я их, да что они, изверги, делают со мной». Я говорю: «Довольно, Федорович, бросай это дело и езжай в город. Найди дело по себе, где романтика сама в руки лезет». – «Уедем, уедем!» – зовет он меня. Я говорю: «Мне бог иных талантов не дал, как быть учителем. Остаюсь».

– И не скучали? – спросил я.

– В скуке ли дело? Есть такие люди. В городе театры, музеи, музыка, а их в лес тянет. И тут только в лесу, глядишь, ожил человек, и красавец-то он какой, душа-то у него какая. Главное в нашем деле – ровное состояние души, воспитание невзыскательности для себя и умеренности во всем. И главное вот еще что: ты слышишь, как бушует ветер?

– Ну! – сказал я.

– Унять его можешь?

Я пожал плечами.

– То-то, что нельзя. Детишки – это вешний ветер, унять его нельзя. Но и ветер мельницы крутит. Так и ребячью прыть на пользу можно направить. Вот какой закон я для себя открыл.

– А вчера вы сердитыми были, – сказал я.

Учитель нахмурился, но тут же внимательно поглядел на меня.

– Ишь ты, какой приметливый, – сказал он. – Бит бывал и оскорбляем, потому и запомнил. Да, прогнал мальчишку из класса. Надо было.

– В третьем классе и меня за ухо вывели в коридор, – вспомнил я.

– Полно, Саня, считать грехи мои. Я не святой.

Учитель поднялся и ушел к себе в комнату. Закрыв печи, я лег на кухне и долго думал о Семене Семеновиче, о нелегкой его работе; неприятно вспомнилось, как он смутился передо мной. Но он встал раньше меня и бодро крикнул:

– Проспали, Саня! Слышишь, как возятся на крыльце, того и гляди с петель сорвут. Открывай сорванцам.

Семен Семенович в тот вечер как бы открылся передо мной новой стороной жизни, той, в которую заглянет не всякий. Мне она открылась, и я благодарил старика за доверие. С этого дня он стал для меня роднее, и если до того он приглядывался к моей жизни, то теперь и я становился зорче к его судьбе. Мне стал понятнее его интерес ко мне, ничем не приметному парнишке, каких он учил сотни, может, тысячи. В тот вечер он как бы выговорился сполна или, быть может, смущен был своей откровенностью – мы неделю не беседовали с ним. Мы в одно время поднимались по утрам. Я уходил за водой и наливал ею бачок и умывальник. Затем я варил картошку, и мы торопливо ели ее, политую постным маслом. По две смены работал учитель и на час выходил подышать воздухом. Под вечер садился за проверку тетрадей. Скоро приходили ликбезники, и начиналась третья смена. В десять часов освобождался от трудов и тихо высвистывал «Сердце красавицы», довольный итогами дня. Раз он остановился передо мной, расставив ноги и уперев в бока руки.

– Слушай-ка, у меня идея, браток, – сказал он весело, за плечо подвел меня к столу и усадил. – Будешь учить ликбезников?

Я не ожидал такого предложения и растерялся, конечно.

– Я серьезно говорю, Саня. Грамота у тебя шла хорошо. Где затруднишься – а я зачем? Не подумай, что нагрузку хочу свалить на тебя. Я конь дюжой. Нет, черт возьми, это здорово бы. Александр Карпыч – звучит-то как!

– Я все забыл, – сказал я.

– Вот и надо вспомнить. Я поговорю в сельсовете, думаю, согласятся, а ты не отказывайся. Это ведь для тебя шаг, и шаг значительный.

– Была не была! – махнул я рукой, соображая: получится – хорошо, не получится – хуже от того не стану.

Я домывал пол в классе, когда ко мне быстрым шагом подошел Семен Семенович.

– Все уладилось. Урока два посидишь у меня, поприглядишься – и начинай.

Я оглядел свой наряд, и учитель заметил это.

– Мы так сделаем. Я кончаю занятия и отдаю тебе пиджак. Не беда, что великоват. Купишь со временем. Ты не робей, главное. И не выказывай, что мало знаешь. Помни, что ученики твои вовсе неграмотные. Понял?

– Ага, – ответил я привычно деревенским словом.

Учитель громко захохотал, обнял меня, охваченный одному ему знакомой радостью. Я же был смущен и подавлен предстоящим, страх вселился в меня и сжимал сердце. Я цепенел от мысли, что придется выйти на люди. Страх так измучил меня, что я лишился сна и рисовал, рисовал себя в новом положении, мускулы мои напрягались, я начинал часто дышать. «Александр Карпыч», – слышался чей-то голос, и я прятался под шубенку и замирал.

В памятный день, одетый в учителев пиджак, я вошел в класс и схватился руками за столешницу. Коли бы кто в эту минуту попытался меня позвать, я пошел бы со столом в руках. Видно, такое оцепенение мое продолжалось долго, но вот я по деревенской привычке швыркнул носом и плюнул на пол.

– С этого, Санька, и начинал бы, – пробасил брат Нефед.

Все засмеялись, и тут в полутьме я увидел бороды и глаза людей. Брат сидел за первой партой и удивленно таращил глаза, словно хотел сказать: «Не видите, что ли, это же наш Пантелей». Я начал цепенеть вновь, но Осип, сосед наш, выручил:

– Саня, проверь-ка, ладно ли я задачку решил?

Онемелой рукой я взял листок и тут только ожил и заговорил:

– Ошибка у тебя, дядя Осип, ошибка.

– Мелешь, Саня, не мог я ошибиться, – подзадоривал Осип меня, вылезая из-за парты.

Потом ночью бессонной вспомнил я, как стоял Осип, прислушиваясь к моему толкованию, повернув ухо и ухмыляясь. Я сжимался под шубой, ликовал, хохотал, мне казалось, свершилось «миру преставление», как любила говаривать мать. За Осипом с бумажкой полез и брат мой. Он не соглашался и перечил Осипу и, о боже мой, стоял передо мной, не зная, как назвать, и твердил одно:

– Складывать надо, складывать.

– Оба ошиблись. А как я объяснил, будет правильно, – сказал я, пытаясь окрепнуть в голосе.

Мужики сидели и чесали затылки, брат подмигнул Осипу и кивнул на меня. Внезапным и новым было наше с ним положение. В этот миг мы как бы поменялись ролями со взаимного согласия, и весь вечер, как мне казалось, брат дурковато помаргивал глазами, часто смачивая во рту карандаш. Раздался звонок, чего никогда не было при работе ликбеза. Я вышел из класса покачиваясь, словно только что проскакал верхом сто верст. Голова гудела, как котел. Я думал об одном: как бы не встретиться с учителем. Мужики курили и разговаривали о базаре и дровах. Я стоял среди них малый и растерянный, не зная, куда девать длинные рукава пиджака. Учитель не показывался, лишь звонок дал из своей комнаты. Я вошел в класс, сел на стул и голосом как можно тверже сказал:

– Выньте тетради по письму.

– Вот это по-учительски, – похвалил Осип. – Только не тетради у нас – бумажки.

В углу блеснул огонек, я спросил:

– Не накурились, дядя Иван?

– Все-все, Саня, – послышалось из угла.

– Свирепов! К доске иди.

Брат выломился из-за парты, в темную пригоршню ухватил мел. У меня в школе было пристрастие к шипящим звукам, как у ребенка к пряникам. Я смачно выговаривал такие слова и дивился: слышится мягко, а пишется без мягкого знака. Из-за сомнений таких я не усвоил правила и безбожно врал на письме.

– Луч, – продиктовал я брату, так как план составляли мы с учителем, то, разумеется, слово это было написано правильно. Но страсть к шипящим толкнула к произвольному выбору слова, я добавил:

– Горяч.

Брат долго рисовал слово, наконец, вздохнув, отошел в сторону.

– Не так, – сказал я, переняв от брата мел и приписав мягкий знак.

– Вот и врешь, Санька, – раздался звонкий голос. Это была Ольга Горпунова, с которой я пас утят. Я почувствовал, как упало мое сердце, словно кто пугнул меня из-за угла. Ольга выбежала к доске и зачеркнула мягкий знак.

– Мягко же слышится, – защищался я и краснел.

– Вот чудак, – махнула на меня рукой Ольга. – Это же мужской род.

– Ну и что! – сломя голову бросился я в спор. Надо было как-то спасаться. – Это же прилагательное!

– Мужское прилагательное. Вот чудак!

– Чудачка и ты! Слышишь, как мягко говорится: горяч, горяч, горяч!

Я смачно и щедро шипел, словно плескал воду на раскаленную плиту. Нефед недоуменно глядел на спорящих. Ученики мои брали слово на зуб.

– Горяч, горяч! Мягко!

– Горяч, горяч! Жестко!

– Вот напахали! – качал головой Осип. – Не поймешь, где как.

Моя премьера горела, но сдаваться я не хотел. Так просто терять дорогу в жизнь? Я слепо и дико напирал грудью на Ольгу, подталкивая ее к дверям, и орал:

– Мягко! Мягко!

Девчонка пожала плечами и вышла из класса. Я, потный и обезумевший, махом кончил урок, сказав рассерженно:

– На этом заканчиваю.

Мужики затолкались в дверях, похохатывая.

– Ну и Санька! Как взъерошился, чертенок!

– А Ольга-то как разошлась!

– Кто из них, из грамотеев, прав?

– Санька, он, – услышал я голос брата и впервые поблагодарил его за родственную поддержку.

Как поколоченный, вошел я к учителю. Он проверял тетради и, не глядя на меня, сказал:

– Кончил, значит? Хорошо. Топи печи.

Я хотел к черту послать ликбез, не по плечу он мне. Если такая нервотрепка будет каждый день, через год в сумасшедший дом отправят. У меня тряслись ноги, кружилась голова, я стоял дурак дураком. Едва снял пиджак и повесил на гвоздик.

– Не поведу я больше ликбез, – сказал я. – Куда мне. Я не знаю ничего.

– Поди-ка сюда, – поманил меня учитель к столу. – Видишь подчеркнутое слово? Не знаю и я, как его написать.

– Вы-то не знаете?

– Не знаю, Саня. Сейчас загляну в словарь. Молодой я, ой, упрям был! Ошибусь, краснею, но одно твержу: так, и никак иначе! Изобличат ребятишки во лжи, а ты пыжишься. Ошибся! И мысли такой не смей в голове держать. Сколько с тех пор годов проработал, а ошибаться не перестал. Мир, Саня, все новые задачи подсовывает.

– В каком вы слове ошиблись?

Учитель хлопнул словарем по ладошке.

– Да мало ли слов, Саня. Ну, вот что, невелико дело – ликбез. Научи читать и решать – и хватит. Всякому грамотному это дело по плечу. Давеча тебя Ольга сбила с толку.

– Вы сквозь стену слышали? – спросил я.

– И скажу: молодец ты. Характер есть. Я думал, выбили из тебя характер домашние. Есть он у тебя. Вон как горячо спорил. Ну а теперь ты мне вроде коллега. Давай руку. Так вот крепко пожму ее.

И тут мой учитель расхохотался.

– Вот видишь, вот видишь, – сказал я с досадой. – Не могу я.

– Не над тобой, – отмахнулся он. – О себе вспомнил. Вошел я первый раз к ребятишкам, а было это в городе на практическом уроке. Вошел и очумел, стою балда балдой и чугунную чернильницу со стола взял. Говорили потом: такое свирепое лицо было, что боялись друзья мои, как бы я той чернильницей не запустил в кого.

– А я в стол вцепился, – сказал я.

– Видел.

– Как видел?

– Я же в классе был. С Ольгой рядом сидел.

Холодная испарина пошла по моему телу…

Хоть ликбез и не настоящее учительство, но слава обо мне скоро обошла село. Баба шла за водой и назвала меня по имени-отчеству. Пораженный этим, я сбился с шага. Первый раз за зиму я шел домой. Меня одолевала робость, словно ничего не произошло со мной и не одет я был в пиджак, купленный учителем на барахолке. Пиджак был перелицован, и на локтях мастерски вшиты заплатки. Заметить их можно, только приглядываясь. Катанки сменить не удалось, я шел домой попочиняться. С тягостным чувством я перешагнул порог. Пахнуло печеной картошкой. Братишка Васька крикнул с печки:

– Пантелей пришел!

Нефед дотянулся до уха его и крепко дернул. В избе все молчали, охваченные неловкостью. Отец заглядывал зачем-то в промороженное окно. Я стащил с себя катанки и примостился к окну, в подоконнике всегда торчали шило и иголка с постеганкой. За плечами я почуял теплое дыхание отца.

– Кто же сырые катанки починяет? – заметил он.

Я отмолчался, тогда он добавил:

– Ну да когда тебе сушить. Работаешь.

Мать стащила с печки отцовы катанки и поставила у ног моих.

– Надень, пол-то ледяной.

Брат отыскал шило половчее.

– Пробуй-ка этим.

Невестушка пропела:

– Чашку чая бы выпил.

Я склонился над катанками еще ниже. Я ничего не соображал, механически работая руками. Когда разогнулся, поймал на себе взгляд отца. Знал ли я глаза его раньше? Я боялся в них глядеть. Они давили меня, невидимые, толкали в спину, били по рукам. Я удивился, пораженный: серые глаза его казались виноватыми. Я подумал, не ошибался ли в отце? Может, он и не был ко мне злым? Грусть в глазах отцовых, какое-то раскаяние так поразили меня, что я не мог больше быть дома. Накинув шубенку, я выскочил из избы.

Смешным и печальным событием обозначилось начало моего учительства.

Раз в воскресенье Семен Семенович ушел к жене на Заимки. Вечером вернулся опечаленный.

– Такое дело, Саня, Григорьевна моя заболела. Фельдшер ничего не может поделать и в город велит везти. Как мне быть с ребятами? Ума не приложу, – сказал он и уставился в пустующий класс.

– С ребятами? Я и останусь!

Благодарным взглядом окинул меня учитель.

– Сладишь ли? Это не взрослые.

– Слажу! – заверил я.

– Ну, как-нибудь. Ведь всего два дня.

– Не закрыть ли на эти дни школу?

– Как хотите, Семен Семенович, а я вроде уж пригляделся к вашей работе.

– Вот какое немудрое дело наше, – осуждающе покачал головой учитель. – Давай сегодня пораньше убирайся, и за план возьмемся. План хороший вместе составим. Пособия приготовим. Голову, поди, не снимут за это.

До позднего часа мы составляли с учителем план. Все мне было ясно. В задачке и грамматике сам разобрался. Учитель похвалил меня и вроде веселее стал. Ночью я проводил его за реку к поезду. Вернувшись, будильник поставил у самого уха, а было хоть не ставь: часто пробуждался, не зажигая огня, вглядывался в глухую черную ночь. Чуть забрезжилось, я был на ногах. Умылся хорошо и надел пиджак. С утра в школу ходили малыши. Я стоял у дверей, как делал Семен Семенович, и встречал ребят. Закутанные в платки и шарфы, шарами вкатывались они за порог, заворачивали на меня курносые мордашки, крича:

– Здравствуйте!..

Недоуменно глядели на меня и убегали в класс прятать сумки. Шваркая носами, возвращались и спрашивали:

– Ты, Санька, учить нас будешь?

– Буду учить, – отвечал я ласково.

Ребятишки хлопали руками, радуясь, и я радовался вместе с ними, говоря себе: «С малышами дело пойдет». Я бойко покрикивал, заглядывал на будильник, с великим волнением дал звонок и с улыбкой, с какой входил к детям учитель, вошел в класс.

Игривое чувство охватило меня. Я вслушивался в себя, радуясь звонкому и смелому голосу. Требовал сесть правильно, вынуть тетради. Малыши привычно устраивались за партами, оживленно глядя на меня. Я радовался – они радовались, и все сливалось в один клубок воодушевления. Это были дни перехода от букваря к хрестоматии. Я растолковал непонятные слова стихотворения, потом старательно прочитал его, как делал Семен Семенович. Один за другим читали ребята стихи, едва складывая слоги, а я похваливал и ставил оценки. Досадливо покосился на будильник, загремевший на моем столе. Я чувствовал, как заполняет меня праздник. Я замечал, как я высок в сравнении с малышами, как густ и бархатист ломающийся мой голос. «Санька! Санька!» – простодушно обращались ко мне малыши, и я терпеливо поправлял их: «Александр Карпович». Голова кружилась от приятной усталости, и мне жалко было, когда, прощаясь, ребятишки выбежали из школы. Не поевши, я оделся и вышел из школы. Был солнечный март. С полей и лесов дул ветерок и нес запахи наступающей весны. Я не знал, куда девать себя, и пошагал к своим.

– Эко разулыбился! – Так встретила меня мать на крыльце.

– Весело, Санька, живешь, – съехидничала невестка.

– Как ему не радоваться: учителем стал, – сказал брат.

Младший брат, насмешливо глядя на меня, хихикнул:

– Хе! К Саньке учиться пойду.

– Откуда знаешь? – спросил я.

– Вся деревня знает – Санька учит.

– Свету преставление! – прошипела невестка. – Вот пользы от него, вот добра. Что ты знаешь!

– Уж, видно, знаю, коли заставили, – сказал я с достоинством.

Из всех своих мне более других была ненавистна невестка. Я видел, что она добрее ко мне не стала.

– Может, поешь? – сказала мать.

– Сытый, – ответил я. – И тороплюсь, скоро вторая смена.

– Как ему не быть сытым: двойные деньги идут, за сторожа и за учителя, – сказала невестка.

– Конечно, – спокойно ответил я.

Я слышал, как шумно невестка вскочила с кровати, как с треском зачесала перед зеркалом волосы.

У меня не проходило праздничное настроение. Бывает же такой прилив счастья, что кажется, ничто не способно умалить его. Я чувствовал в себе какую-то упругость. На голову ниже отца и брата, я, казалось, был выше их.

В школу я вернулся, когда собирались старшеклассники. Я не ел и есть не хотел. Блаженно улыбаясь, я ходил по классу, переставляя счеты и развешивая таблицы. Намочил тряпку и приготовил кусок мела. Дверь в класс то и дело открывалась, и я слышал восклицания, которые меня настораживали.

– Санька и есть!

– Вот это учитель!

Шли последние минуты, и меня охватило сомнение, сумею ли я справиться со старшими? Иные ростом с меня, а силой, может, и покрепче. Я боялся выйти в коридор, а выйти надо было: что-то там зазвенело. Я думал, свалили бак с водой, и вышел. Пыль стояла столбом. Двое боролись и не могли побороть друг друга.

Десяток мальчишек играли в чехарду. Я басовито крикнул:

– Ти-хо!

Ребята не унимались.

Как делал в таком случае Семен Семенович, я зажал уши и знаком этим хотел навести порядок. Я ведь и сторож ещё, я мог схватить из угла палку и навозить зачиннщиков. Но тут же устыдился такой мысли.

– Ти-хо! – крикнул я вновь и услышал:

– Кучу-малу!

Это крикнул наш соседский парнишка Андрюшка. Я хотел было воспрепятствовать Андрюшкиной затее и шагнул к нему:

– Саньку в кучу-малу! Саньку! – крикнул он, вцепился в мой пиджак.

– Вали его! Вали!

Меня окружили, а я как можно спокойнее и внушительнее сказал:

– Звонок подай, Андрей. В класс, ребята!

– Нет! Сначала помять, чтоб мягкий был, – настаивал Андрюшка.

Я тогда же подумал, что это были не его слова, не мог их сказать глупый парнишка. Кто-то его научил. Да уж не невестушка ли наша? Я раздвинул круг, бросился к дверям и тут услышал, как затрещал пиджак. Рукав сполз с плеча и повис. Кто-то пнул мне под колени. Я сумел упасть на живот и приложить руки к лицу. Я был крепче многих и не боялся боли физической. Я думал о пиджаке, об оторванном рукаве и орал:

– Вот падлы! В самую грязь свалили!

Ребятишки повскакали и унеслись в класс. Я поднялся с полу и стал стряхивать пыль с пиджака. Все во мне негодовало. Я взял кочергу и вошел в класс. Я, видно, был страшен для ребят, потому что они шумно поднялись и похватали сумки. Я не видел на их лицах ни ехидства, ни ликования – они стояли передо мной красные и употевшие и виновато швыркали носами. Я отбросил кочергу и повалился на стул, простонав:

– За что вы? А! За что так?

Когда я поднял голову, в классе не было никого. Я отомкнул учительскую каморку. Вздрагивающей рукой написал: «Дорогой Семен Семенович! Не ругайте меня шибко. Не гож я на ваше дело. Тут вам расскажут, как все вышло. Подвел я вас, извините. Я в город подался. До свидания!»

Мне надо было домой зайти непременно. Я нашел предлог: починить рукав.

– Кто тебя так укатал? – устало и без интереса спросила мать.

Невестка к зеркалу отвернулась и шпильку в рот взяла, наверное, затем, чтобы удержаться от смеха. Я подошел к ней и повернул к себе.

– Ты подговорила?

Мы никогда так близко не глядели друг другу в глаза. Она не выдержала взгляда и отвернулась.

Я сам кое-как залатал пиджак, оделся и сказал матери:

– В город я.

– Навовсе? – спросила она.

Я не ответил. Я шел по реке к станции. На горке я оглянулся, прощаясь с родным селом…

Я не знал тогда, что боли забываются.

К Трунову он относился доверительно, подкупали очки, расколотые в двух местах, так и не починенные. А может, потому, что за две недели, перед тем как выехать на фронт, перешивал взводному шинель из солдатской в офицерскую и тут успел приглядеться к своему командиру. В минуту отдыха он подсаживался на край нар, спиной к спине лейтенанта и молчал, покуривая; он курил, глядя в землю и покашливая, и Трунову казалось, что солдат хотел сказать что-то и все сдерживался, все не решался заговорить. Раз повернулся к нему Трунов и, похлопав по спине, спросил:

– Ну как, Гневышев, письма из дому пишут?

Это был традиционный вопрос командира к подчиненному. Он сам собой задавался, если разговор начать было не с чего.

– Но, – ответил солдат однословно.

– Дома жена, дети?

– А как же, – сказал он не сразу, словно сам спросил: как же без этого?

– Все, значит, в порядке?

– Да в порядке-то в порядке. Что может стрястись? Как у всех.

Слышалось, что солдат думает сейчас не о том, и Трунов спросил:

– Вот ты все что-то молчишь, вроде тоскуешь. Это так?

– Да кто же нынче не тоскует? – ответил солдат, всем корпусом повернувшись к Трунову и глянув на него желтыми глазами, слепо глянув. Трунов сразу и не понял, отчего слепо, и лишь после разобрался: слепо-то оттого, что очень уж малы были зрачки в них, такие маленькие – как прокол игольный. Трунову тогда подумалось, что вот как человек не хочет глянуть на солдатчину, чужую ему, вот как живет он все оставленным дома, как надоела ему эта затянувшаяся война. Она была в ту пору в самом разгаре, и если сравнить ее с костром, то все подбрасывались и подбрасывались в него поленья, котел парил, кружилась вода, а не закипала, кружилась, ждала жару и с ним, новым, начнет плескаться, начнет заливать огонь. И вскипит, и огонь зальет, и все пойдет на убыль. Пока костер войны полыхал во всю силу, горели надежды на спасение, на то, выживешь ли, или чья-то рука швырнет тебя в пламя, и ты вспыхнешь и испепелишься. Трунов думал: видно, этот солдат за тысячи верст от пламени войны подсушил себя, изготовился сгореть – на нем это было заметнее, чем на других ребятах взвода. Был он старше многих, ходил вялой походкой, забывчиво курил до самых пальцев, обжигая их.

– Что же тебя тосковать-то заставляет, если дома все в порядке? – спрашивал Трунов.

– Да то же самое, что и тебя, лейтенант, – отвечал Гневышев и улыбался едва заметно.

– Что же все-таки?

– А ты не думаешь, что умрешь?

– На фронте все случается.

– А я умру, лейтенант, убит буду. Это я чую всем нутром. Не думай, что трушу. Не-е-ет. Ты так не думай, лейтенант, а просто знаю, что убьют, и все.

– Да как это тебе втемяшилось думать так? Кто из нас может знать о том? – повысил голос Трунов.

– Я до самой до Оби – ничего не чуял и в лодку сел, и по воде плыл – ничего. А как ступил на берег, так не могу повернуться, чтобы глянуть на своих, на тот берег-то. Не могу, и все. Так и не глянул, так скорее за угол зашел, улочкой побежал и не оглянулся – там сзади-то будто смерть за мной, шагах в двадцати: потом уж я попривыкнул к шагу ее и оглядывался, она как-то вся таяла от взгляда, не любит, чтобы на нее засматривались. Ты бровками дергаешь, лейтенант, ну и дергай, ну и не верь. Я тебе не сказку рассказываю. Теперь она не ходит за мной, приучила к себе, и хватит. Ну что же, умру. Не я первый, не я последний.

– Полно-ка, Гневышев, ерунду плести, – сказал Трунов тоном утешения, деланно сказал, по должности, а сам ждал, что ответит тот.

– Тебе одному говорю. Человек ты образованный. Материшься вон как неумело, – продолжал солдат, – думаю, легче тебе понять, отчего у меня грудь в табаке, пилотка разъехалась, шинелишка черт знает как сидит, ем не чисто. Ну, повоюю, повоюю еще, не сразу же придет и хлоп тебя. А тебе скажу такое, – наклонился он к самому уху Трунова, – не жалей меня, не приглядывайся. Я говорю тебе не затем, чтобы жалеть. Не-е-ет.

– Хватит, Гневышев, ты нас всех похоронишь, а сам цел останешься. Что с тобой? Не хитришь ли? Да что за хитрость – хоронить себя заживо? – проговорил Трунов, как бы размышляя, и увидел, как Гневышев закачал головой и вроде уже раскаивался, что поведал свое предчувствие, и прутиком зарисовал по земле, буркнув:

– Я в четвертый раз туда иду. По четвертому кругу.

– В четвертый! И такие разговорчики? – позавидовал, удивился и возмутился вместе Трунов, отходя от солдата.

К фронту, к пеклу того года, о котором уже говорила вся земля, подбирались они как-то исподволь. Под Москвой простояли полмесяца, под Тулой – два дня, потому что где-то задерживался хлеб. Солдаты ворчали. Командир полка то и дело вызывал к себе начпрода и, видимо, пробрал его порядком, и тот, явно для отвода глаз, направил Трунова просить хлеба в городе. Кто же в войну так просто хлебом разбрасывается? Толкнули его, случайного и вовсе непробойного человека, чтобы тем временем хлеб свой поджидать: он был на подходе. Трунов поглядел, кого бы взять с собой из солдат, на глаза попался Гневышев, и он приказал ему собираться. Прихватив вещмешок, солдат враскачку пошагал к машине, и они поехали.

Трунов обежал полдесятка хлебных учреждений, убеждал, что полк голодный, просил выручить, а там уж сполна рассчитаются и даже лишку прибросят, потому что через день у них всего будет навалом. На лейтенанта глядели с улыбкой, пожимали плечами, отсылали в другую организацию, а один просто сказал:

– Над вами подшутили, товарищ лейтенант.

Гневышев то с лейтенантом вместе заходил к начальству, то оставался в коридоре или в машине и нужен был ровно столько, как если бы его вовсе не было. Раз у машины лейтенант солдата не застал. Шофер подудел многократно, сбегал в соседний магазинишко, в столовую, на почту – Гневышева не нашел. Трунова охватила печаль – солдата потерял. Такая печаль тронула его, что он и про хлеб забыл. Тотчас они махнули на станцию – там все углы обсмотрели, вдоль состава раза три пробежали, все вагонные тамбуры оглядели – солдата не нашли. Трунов почернел от беды, сел рядом с шофером и голову свою руками обхватил, браня себя: пентюх, хлеба не добыл и солдата проворонил. Но тут до слуха долетел тихий, крадущийся звон колокола, и Трунову пришло нелепое предположение: не в церковь ли пошел Гневышев? Трунов сам не понимал, как эта мысль могла прийти в голову: не богу ли помолиться пошел солдат перед фронтом? Может, не все такие, как он, Трунов, проживший короткую жизнь без бога.

– Давай-ка жми к церкви, – приказал он шоферу, – может, там он, подлец.

Гневышев стоял на паперти и нахлобучивал разношенную пилотку. Трунов тотчас подбежал к нему, хотел за воротник схватить и встряхнуть, как мешок, – тот глянул на него желтыми немигающими глазами.

– Удрать вздумал?! – заорал Трунов матерясь.

Гневышев махнул рукой и брезгливо сморщился.

Трунов посадил солдата в кабину, сам в кузов забрался. Они проскочили несколько деревень и остановились у колодца следующей. Гневышев оторвался от цепни, вытер рукавом губы и пробормотал:

– Какое время! Свечи не достанешь.

– Ты что! И вправду ходил молиться? – спросил Трунов.

– Я за себя хотел свечку поставить. Я в ее, в церкву-то, за жизнь ногой не ступал. Тут надо.

– Крайность? – все еще косился Трунов на Гневышева. – А как не нашли бы тебя, куда бы ты, раб, двинул?

– Я бы ране вас к полку вернулся. Вон какая прорва машин идет. А свечку поставить надо было. Я там еще, когда от берега отходил, так почуял, что река эта – грань моя, я тогда сразу и решил: свечку где бы за себя поставить? Я ведь и сам не верю, и свечи эти видел ли? Слышал только о них, а вот свечку и свечку.

Трунов был молод и мало знал людей, иных и замечать не хотел. Война на них открыла глаза. В каком же мире жил Гневышев, если о свечке задумался? Зачем ему свечка, что она может открыть, кого и как она может утешить?

– Без бога эта свечка, – заговорил Гневышев, словно подслушал размышления лейтенанта. – Душа просит, и все тут. Думаю, поставлю – и во мне поворотится, смягчится, сгладится что-то, и я обрету ровность. Что же я мучиться-то буду? Мне ровность нужна, особо сейчас, когда на фронт еду. Мне надо какую-то шишку сшибить с сердца.

– Ты раньше в комсомоле был, Гневышев? – спросил Трунов зачем-то.

Солдат поглядел на него отчужденно и сказал, как о чем-то самом обыкновенном:

– Как же. Бывал. Потом как-то с годами и выбыл. Я и в ем что-то искал. И нашел вроде. Ну, вроде заглянул за гору какую. Славно-так, хорошо было и парни хорошие собрались. Ты вот помалу привыкаешь ругаться, а мы в ем отвыкали. И креститься отвыкли, не то что верить в бога, и сейчас не сумею креста на грудь наложить – забылось. Дай балалайку, с завязанными глазами сыграю, а перекреститься – нет, не получится.

– А свечка? – спросил Трунов.

– Не в свече дело, говорю, – сказал Гневышев. – Свеча, это, может, первое, что осенило… Ну, лучше высказать не могу, – махнул Гневышев рукой и пошагал в кабину.

За Тулой фронт уже чуялся. Не было слышно ни орудийного гула, ни отдельных выстрелов, а было непрерывное фырканье машин, упрямо лезших на подъемчик, да чавканье ботинок, да тихий, осторожный говор людей, едущих туда и бредущих по скользким обочинам дороги. Чуялось, что если не за двумя-тремя вот такими угорчиками, то за пятью была передовая. Иные машины спускались с подъемчика навстречу, грохоча и поскрипывая пустыми кузовами, в них сидели то один, то два солдата, с забинтованными головами или руками; легкораненые шли пешие, и по белым, еще чистым повязкам понималось, что бои шли где-то рядом. Казалось, что раненые были довольны собой и даже веселы. Один подмигнул Гневышеву и, махнув белой рукой, крикнул:

– Езжай, не оглядывайся, там тебя поджидают.

Гневышев помахал и ему и все следил за машинами и людьми, возвращающимися с передовой, и, потрогав Трунова за локоть, сказал:

– Так бы вот ранило, и хорошо.

– Хорошо бы, да, – сказал и Трунов.

– Нет, скажи, лейтенант, – насупив брови и блуждая глазами, спросил Гневышев. – Как это понять: жили люди, землю пахали, кормились, рожали детишек – и бах, давай резать друг друга. А? Это зачем кормились, зачем рожали?

– А если это враг? – спросил Трунов. – Если он придет да семью твою прирежет?

Трунов понимал, что разговор такой не ко времени и не к месту. И разговор этот с Гневышевым должен тоже погаснуть. Но солдат поправил за спиной карабин и продолжал:

– Но я же ведь не о том. Я о том – что же такое война? Отчего сила такая за этим словом? Может, эта волынка вся по глупости чьей-нибудь? По ничтожеству. Мы тут воюем, а миру-то в большую и в малую сторону конца нет. Мы над муравьями смеемся – дерутся, грызутся, зачем им грызться? А кто-то из того большого миру над нами потешается: глядите, ползут в каких-то железных скорлупках, дымок пускают, соринки щекотливые в воздух пыряют, руку подставил этот великан, а в нее соринки тычутся, то есть страшные снаряды. И ему это муравьиная драка, не боле: вишь, копошатся, вишь, грызутся дураки, только мы, великаны, делаем умное дело. Так они думают о себе и забывают, что над ними есть еще больший мир.

– Ну, повез, – сказал лейтенант и отмахнулся, но и себя прихватил на том, что и он думал так, думал о большом и малом мире. В пламени-то вселенной, в огнях бесконечных сколь червячно и ничтожно это дело – война. Почему люди вместо войны не найдут то главное, что сделало бы прекраснее трагически малое время жизни, равное мгновению? В каком-то храме бы пребывать, какие-то свечи зажигать, да вот она, свечка-то Гневышева. И при свете их твердить – люблю, люблю, люблю. И любить бы трепетно, высоко, божественно, пить бы этот нектар мгновения, парить бы в радостях, мотылек земли, человек.

А над Труновым, как и над всеми солдатами и офицерами полка, висело одно слово – прорыв, переданное старшим начальством батарейным и взводным командирам, а от них уже перешедшее к солдатам. Он, далеко еще не военный человек, рисовал, как эта махина из машин и орудий, полков и дивизионов, служб разведки и связи, называемая механизированным корпусом, затягивается головой своей в узкую горловину прорыва, проталкивается плечами, отмахивается руками от наскоков таких же полков и батарей. В массе туловища ее подтягиваются сейчас и они своим отдельным минометным полком, своей батареей по этим пологим холмам к страшной горловине. Гигантский уж корпуса протолкнется весь на клочок земли, называемый плацдармом, и свернется кольцами, тугими узлами, которые не развязать никому, только разве разрежут его на части. Вереницы машин с пушками, минометами, с ящиками снарядов и мин, с пузатыми телами цистерн тянутся на холмы и скатываются с них, и ничто их не остановит, и была в этом потоке предательски странной неожиданная остановка машины Трунова. С машины разом поспрыгивали солдаты и забегали, засуетились в наступающей темноте.

– В чем дело? – спросил Трунов шофера, который видел спасение в отчаянном кручении заводной ручки. – Ты заведешь наконец ее?

– Подъемчик не взяла, – жаловался на машину шофер Протасов. Где-то спешно он кончил курсы и так плохо знал дело, что порой Трунов отталкивал его от машины и сам искал неисправность, а взвод помогал советами. Слева и справа обходили их задние машины, а ихняя не заводилась и отставала от батареи.

– Бензин-то есть у тебя? – спросил шофера Гневышев, тот отгрызнулся и от него.

– Да брось-ка ты с бензином. Его больше чем полбака. Мало? Да?

– Мало, – настаивал Гневышев, – я говорю, у тебя есть ли запасный бензин?

– Ну, есть. Ну, вон полбочки на машине. Ну, чего тебе надо? – раздраженно кричал шофер и ковырялся в свечах.

– Да как же мало, если он говорит, что полбака? – не понимал Гневышева и Трунов.

– Потому и мало, что машина стоит в горе, бензин-то и слился назад. Bо-oт, – протянул он последнее слово.

– Черт-те, правда, однако. А ну, попробуем долить, – почесал затылок шофер. Шлангом он спустил топливо из бочки, крутнул ручкой, и машина завелась.

Ни Трунову, ни другим молодым солдатам не пришла в головы такая простая мысль – пополнить бак бензином, а этот немолодой и малообразованный человек додумался. Когда поехали тихо, Трунов выскочил из кабины и, шагая сзади машины, спросил:

– Видно, случалось, Гневышев, такое?

– Случалось, – растянул солдат снисходительно.

– Где же случалось?

Гневышев ответил не сразу:

– А где, как не на фронте.

В стороне, где всходила луна, слышалось уже погромыхивание боя, затянувшегося на ночь. Свет не так уж далеких ракет брезжил и трепетал над зубцами леса. Гнетущее, покусывающее состояние охватывало Трунова при мысли, что они уже на куске земли, который измеряется километрами и который называется холодным и пугающим словом – плацдарм. Не одни же они тут, вон сколько техники проперло через горловину, но тьма скрыла все, батарея нырнула в неглубокий распадок – и как похоронила себя. Машины, отфыркав, успокоились в тени рытвин и кустарников, и остались тускло посверкивать едва освещаемые луной стволы минометов, плиты и лафеты. Какое-то тихое копошение проглядывалось и слышалось по фронту батареи, справа и слева ее. Бубукали голоса; чьи-то ноги приплясывали вокруг устанавливаемых опорных плит, вырастали и вырастали едва видимые холмы глины, и где-то в утробе земли лязгали о камни лопаты. Все торопилось укрыться от наливающегося света луны. С левого фланга, обходя щели и неровности, шел человек, и по маленькой фигуре, по вольной шатучей походке и по сутулящимся плечам нетрудно было узнать комбата Рубакова. Он подошел к Трунову, пошатался еще, словно унимал свою походку, и спросил:

– Как? Окопался уже?

– Заканчиваю, – ответил Трунов.

С приглушенно выраженной досадой, с болью даже, с нажимом на главном слове комбат сказал:

– Лопат мало. Лопат, а? Есть «студебекеры». Мин в достатке. Лопат, этой ерунды, нет.

– И табаку, – добавил полушутливо Трунов.

– Ну, это полбеды. А вот лопаты – да, – сказал Рубаков и закачался в шаге, и, как тень его размылась, Трунов подумал: «Славный мужичок. Отчего мне становится хорошо при встрече с ним?»

Во взводе его всех энергичнее работал Гневышев. Сноровисто и неторопливо он выметывал из щели землю лопату за лопатой, хакая и, должно быть, отдувая губы при каждом броске. Он был уже по грудь в щели, ворочался там в нательной рубахе, скоро и ее стащил.

– Оденьтесь, – приказал Трунов.

– Да кто же видит меня ночью? – спокойно возразил солдат.

– Простынете.

Копать больше было некуда, и Гневышев, как на турнике, вывернулся из ямы на лопате.

– Это вам щель, – предложил он, отряхиваясь.

– Мне роют, – сказал Трунов и кивнул на солдата, которому было приказано изготовить щель для взводного, но тот работал медленно и неохотно, и Трунов, передумав, добавил: – Ладно. Рой и себе рядом.

Прошел месяц, как полк, в котором служил Трунов, оставил артцентр – редкий сосняк, сыпучие пески и голодный паек. Пятая ночь начиналась на фронте, рылась пятая огневая. Первые огневые держались недолго, по три, по четыре часа, и время проходило в оборудовании батареи и в окапывании. Пристреляется первый номер, каждое орудие выстрелит по разу, солдаты бросятся укреплять плиты, выравнивать двуноги, а от ровика связиста уже летит команда:

– Отбой!

И уж с пригорка в окружении разведчиков и связистов шаром маленьким катится комбат, паруся полами шинели, придерживая о бок бьющийся парабеллум.

– Почему так скоро отстрелялись? – спросит Трунов комбата.

– Я не больше твоего знаю, почему, – ответит он.

Но по тому, как бросали полк то на один участок, то на другой, по тому, как он большее время свое находился на колесах и проделывал короткие марши, по тому, как слева и справа и там оказывались те же артполки, те же батареи «катюш», догадывались, что фронт противника прорвать не удавалось.

– Резиновый он у них, фронт-то, – сказал как-то комбат услышанное им слово, и Трунов рисовал в своем воображении, как оттягивается и занимает прежнее положение эта многослойная резина фронта. Теперь она лопнула. Трунов не разбирался в этих скачках, есть старшее начальство, которому положено знать больше. Ему бы только на огневую, тут его работа, и тут он начальник над своими тремя расчетами и тремя орудиями – маленький начальник, неопытный и необстрелянный. Год назад от классов, заставленных и завешанных полусработанными картинами, от тоскующих натурщиц и тихих преподавателей, от робких зарисовок война оторвала его неожиданно и жестоко. Это был крутой поворот, и Трунов все шесть месяцев подготовки в военном училище пребывал в растерянности. Нет, он бойко решал артзадачи, познал материальную часть, а к концу учебы даже постиг строевой шаг, но русско-немецкий словарь, маленькую синюю книжицу, как раз по нагрудному карману, отрешенно читал каждую свободную минуту. Что уж говорить о том, что он боялся и фронта, и возможной смерти. И вот на руках у него взвод, и вот он, фронт.

Ему казалось, что с одного полюса жизни перебросили его на другой, и кончился мир счастья и красоты. А может, он просто ошибался в себе, никаких у него талантов нет, и мало ли людей его возраста думают о поэзии, музыке, а время все смывает, все сравнивает, и оборачивается: духовным-то складом они куда ниже и плоше искусного и мудрого пахаря или слесаря. Да, да, может, тут началась и его «обыкновенная история». Уходя в армию, свою картину «Рождение утра» он свернул в рулон и отнес старому преподавателю. Он выбрал его не потому, что тот был его учитель – учителя в полном смысле он не видел и не мог видеть в захудалом провинциальном училище, – а потому, что учитель стар и в армию его не возьмут, он переживет войну, а Трунов вернется и картину продолжит. Главная мысль, любовь, в картине обозначилась. К ней приглядывались чуткие, способные люди и говорили: «Это ты любовь выражаешь, не так ли?» Трунов радовался, молчал и думал, что постиг он малую долю того, что должен постичь и что он скажет в ней и о «мире» и о «свободе». Он одолеет все, он возьмет эту гору и в постижении истины найдет блаженство и покой. Он даже год постижения определил – 1948-й. А радоваться, то есть быть подле этой горящей свечи, постигать истину он будет по десять, по двенадцать, по шестнадцать часов в сутки. Он и войны-то начавшейся будто не замечал, поглощенный радужным миром видений. Но заметила его война, и не то что заметила, она взяла его за шиворот и вытащила на свет божий. В первые же дни курсантской жизни он почуял, как предательски выветриваются из него и отлетают взлелеянные радости – «мир», «свобода» и «любовь». Дома, в тиши и уюте, он мог приманить их и рассматривать по целым ночам не смыкая глаз. Здесь он попал в «вертеп», в «ад кромешный», и светлые голуби мечтаний сменились гоготом и рыком, бранью, швырками и толчками, натужно жесткими командами и приказами, ночными тревогами, отработкой построений и зубрежек и тьмой прочих армейских «мелочей», которые угнетали Трунова, рассыпали его и среди этих новых для него людей делали смешным и по-своему потерянным. Он понимал, что «вертеп» этот живет своей наполненной жизнью. А может, он особый какой, не из того теста, как все. И что он, если он особый, взял бы из этой жизни? Спрашивал он себя и отвечал: ничего он тут себе прибавить не сможет, и убьет все светлое и милое, и многое уже убито. Раз заставили его «вести огонь» на кабинетном полигончике, и он понял, что команды, вертикальные и горизонтальные повороты, «вилки», огневые и наблюдательные, – все прошло мимо него. Он стоял истуканом и пялил помутневшие глаза на командира. Кто-то поправил разлепешившуюся на голове пилотку, одернул гимнастерку, развернул ссутуленные плечи – вот таким будь. Как опомнился – в кабинете никого не было. «Что делается со мной? – спросил он себя. – Нет. С этой гадостью надо кончать. И никакой ты не особый, а самая слякоть и есть. И делай, действуй, готовься к битвам, занимай себя чем-нибудь. Ну, хоть немецким языком займись, ты же любил его в школе. Займись им, размазня ты этакий».

Сломя голову Трунов понесся в библиотеку и с надеждой уставился на библиотекаршу, умоляя: «Подарите мне словарь. Русско-немецкий. Прошу вас. Вы мне сделаете доброе дело. Подарите, пожалуйста!» Библиотекарша подарила ему словарь, новый, в синей обложке. Он читал его каждую свободную минуту, не слыша гоготания и насмешек. «Это что придумал наш молчун-то! Он в плен к немцам готовится, чтобы разом заговорить по-ихнему». Степин, глупый паренек, раз выкрал словарь у него. Дознавшись, Трунов смазал его по «сопатке», смазал отчаянно и прилежно и отсидел три дня на гауптвахте, а как вернулся, в тумбочке увидел словарь. «Это тебе старшина отыскал его», – сказал дневальный.

– Отдохни, – сказал Трунов разогнувшемуся в щели Гневышеву.

– Поневоле отдых, – ответил солдат и выбросил на бруствер отломанное лезвие лопаты, – теперь во всем расчете две остались, вовсе никудышные.

– Отвоевались, – сказал и Трунов. Он уже заметил, что далеко не последней солдатской заботой была лопата, да не главной ли заботой она была для батарейцев? Украсть лопату в другой части, выменять на хлеб или на табак считалось верхом солдатской находчивости. Хорошо заточенная и отбеленная лопата – предмет гордости и хвастовства. «Как же, каким способом найти лопату, – думал над этим и Трунов. – Можно было бы одну из двух взять у шофера Протасова, но как возьмешь ее у заботливого и запасливого человека – молодец, что имеет лопату лишнюю. Ему и по положению надо иметь две: нелегкое дело – укрыть на огневой машину, зарыть, как вон зарыл ее сейчас – вся моторная часть в земле. Плохо знает машину, не сберегает ее усердно. Нет, у него лопату брать не резон».

– Лопаты, лопаты, – подумал вслух Трунов, и Гневышен отозвался сейчас же.

– В деревне надо пощупать. Тут вот на увальчике деревенька есть, – сказал он. – Пойдем.

Рытвиной, подталкивая друг друга плечами, они вышли к деревне, к ее задам, засеянным просом.

– Вы почему же сами-то? Послали бы кого, – спросил Гневышев.

– Не додумался, – тихо засмеялся Трунов.

– И за себя никого не оставили.

– Да, забыл сделать распоряжение, – спохватился Трунов.

– Ну ладно, ладно. Мы моментом, – успокаивающе проворковал Гневышев. – А ты гляди, как полыхает. В распадке-то нам не видно было.

Им пришлось остановиться среди поля, чтобы обозреть полосу огней, которая начиналась на северо-востоке, тянулась на юг и заканчивалась на западе, только малый участок горизонта, там, где они входили в прорыв, был темен. Огни не мерцали, а жили, вытягивались зелеными, красными, оранжевыми полосами трассирующих пуль бороздили горизонт жирными линиями ракет, растущими то вверх, то вправо, то влево, повисающими на одном месте и лопающимися, обрызгав небо искрами. Вздымались желтые лезвия прожекторов, теряя отточенные концы в звездах, падали в одном направлении, чтобы подняться в другом.

– Красивая подковка, – сказал Трунов.

– Докрасна накалилась, – добавил Гневышев.

– Разгибать завтра будем.

– Да, – протянул солдат, – а не страшновато?

– Жутковато, Гневышев, это верно, – сознался Трунов.

Они перебрели, как речку, просяное поле, затем перелезли через прясло и постучались в первую хату.

– Кого вам? – спросил слабый старушечий голос за ставнем.

– Открой, хозяйка, – потребовал Трунов.

– Эва! Ночью-те? В такую пору-те?

– Тогда укажи, где лопаты.

– О-ё-ё! Лопаты! Им лопаты надо. Да нетути их. Усе поотобраны, усе сворованы.

– Все равно глядеть будем, бабка. Ничего не тронем, лопаты возьмем.

– А нечего и шариться по чужим дворам. Вот, осподи, наказанье-то.

Крепко севшим фонариком они осветили сарай, вовсе пустой, заглянули в хлевушок, в нем пахло подсохшим навозом; залезли на чердак и, сторонясь кос и серпов, пробрались в дальний угол, – и вот они, лопаты, прикрытые посконными снопиками, вот они, труженицы крестьянские и фронтовые работницы, пара ловких лопат с березовыми черенками. Это клад для взвода. Кайло и ломик прихватил еще Гневышев. Бабка палкой колотила о сенную дверь.

– Уж свои-то, свои-то зачем тащут! О-хо-хо! Приташ-шите назад. Не то сама пойду завтре!

– Не ругайся, старуха. С войны вернемся, занесем, – отозвался ей Гневышев и радовался, шагая обратно, – ладные лопатенки. Кажись, из доброго железа. Наполовину источились, а все целы.

– А эти-то штуки зачем? – кивнул Трунов на лом и кайло.

– Ты первый раз тут, лейтенант. А я-то знаю, что надо нам, – рассуждал Гневышев и вдруг спохватился: – А соломы-то! Соломы хотел прихватить еще. Хоть тебе бы, лейтенант, в траншейку. Давай-ка я сбегаю.

– Не надо, не надо, Гневышев. Обойдемся, – поспешил сказать Трунов и подумал: «Вот бы Рубакову, комбату, в ординарцы его. Да нет. И себе нужен такой солдат».

Подойдя к взводу, они услышали смех и колготню, которые при лейтенанте сразу же оборвались.

– Что за шум тут? – спросил он помкомвзвода.

Да нечего делать им, вот и шумят, – ответил тот.

– А все-таки? – настаивал Трунов.

– Да вот принесли, глядите.

У самых ног лейтенанта лежал ворох одеял, подушек.

– Откуда это все? – спросил он.

– Да вот Жуков… Где ты это достал? – спрашивал и улыбался помкомвзвода.

Жуков, командир второго расчета, самый молодой и неспокойный солдат, подошел к лейтенанту и спросил:

– Вы меня звали?

– Это откуда все? – повторил лейтенант.

– Это, товарищ лейтенант, из окопов я принес.

– Из каких окопов?

– Да вон там, во ржи, за бугорком окопы ихние. Да не одни мы. Мы опоздали. Там уж первая и вторая батареи побывали. Ишь, как немцы воюют, с подушками.

– Побросали все и утекли, – добавил другой солдат.

– А отчего ты веселый такой, Жуков? – спросил Трунов.

– А я там, лейтенант, нашел маленько. Вы только не подумайте, что пьян. Одна бутылка нашлась. На четверых одна.

Трунов хотел было распорядиться – отнести барахло куда-нибудь в ров, но он знал, что распорядится напрасно и все будет растащено по щелям.

– Вшей, поди, там кучи, – сказал он.

– Они народ чистоплотный, – засмеялся Жуков. – Я вам самое хорошее одеяло дам. Берите. Пощупайте, какое мягкое.

Лейтенант молча отошел к своей щели и хотел было залезть в нее и растянуться на сырой и холодной глине, но его окликнул Буретин, командир второго взвода.

– Мягко же будет нынче спать. Тебе что приволокли? Я три подушки забрал.

Трунов прислушивался, лежа на бруствере, как Буретин басовито выспрашивал своего солдата Зайнутдинова:

– Ну, так еще что в плов идет? Ох, и плов же вы варите, во рту тает.

– У, пулов! У, карашо! – подкрякивал Зайнутдинов.

В какой уж раз, подстрекаемый Буретиным, солдат рассказывал, как варится плов, какой огонь нужен вначале, какой потом. Буретин сидел на стволе миномета и хохотал. Он любил садиться на ствол или на плиту и как бы срастался с ними, с металлом, и вообще он казался статуей, которая сорвалась однажды с пьедестала и маялась в поисках надежной для себя опоры. Передвигалась по огневой его медная фигура медленно. Брюки чуть не лопались на тугих коленях. Медные запястья рук распирали обшлага, казалось, вот-вот посыплются пуговицы. С лица Буретин был бронзово-медный, гладкий, полированный. Широкий крепчайший нос и маленькие глазенки, – как-то все так подобрано, чтобы иметь схожесть со статуей. В лагерях из столовой он выходил обиженный, проклинал поваров, и разговор о еде не сходил с его уст до тех пор, пока повар не выходил из столовой и не кричал: «Эй, Буретин, иди-ка давай!» Это командир полка распорядился давать ему добавочное, но как-то неудобно было Буретину при товарищах съедать все сразу, он делал перерыв и шел второй раз по приглашению повара. В лагерях, случалось, он бывал пьян, он падал на сосновые ветки нар и отключался от войны и армии, бредя о паровозе. Он требовал смены стрелок, звал дежурного по станции, спорил о дышлах, поршнях и клапанах, вставлял в рот пальцы и пронзительно высвистывал два коротких и один длинный. В такие минуты он казался не пьяным, а помешанным. Успокаивался, лишь когда подходил Трунов, и, взяв лист бумаги, писал рапорт под диктовку самого Буретина.

«Прошу отправить меня служить на паровоз». После этого он засыпал, как дитя. Трунова он отличал от других взводных и относился к нему уважительно. Он и стеснялся его, и тянулся к нему, и дивился, что это за штука такая – художник.

– Это ты учился, стало быть, года три? – спрашивал он Трунова.

– Четыре, – отвечал тот.

– Че-ты-ре! И что же ты постиг за столько годов? Вопрос был нелегкий, и Трунов отмалчивался, улыбаясь.

– Как это ты угодил в минометчики? – спрашивал он, и слово «ты» звучало приглушенно и не так басовито. А вообще он не жалел голоса, и, казалось, он и есть старший на батарее. Трубным басом он словно забавлялся, как певец любуется своим голосом. Смех его долетал до первой батареи, а комбат спрашивал в трубку с наблюдательного: «Это Буретин опять ржет?»

Поболтав с Зайнутдиновым о плове, Буретин подошел к щели Трунова.

– Эка ночь месячная. Запечатлей меня, Трунов. Нарисуй меня вот таким, как есть сейчас.

Буретин стал над щелью, расставив ноги, отчего плащ-палатка раскрылилась, а пряжки ремня и полевой сумки зажглись слабым светом месяца.

– На отдых выйдем, нарисую, Коля. Даю слово. Я и сам о том думал.

– Думал! Ха-ха-ха! – привертывал свой хохот Буретин, потому что все в эту ночь казалось тихим и пригашенным.

– Вот и договорились, – сказал Буретин, – а теперь к тебе вопросик, служба, – обратился он к Гневышеву, – табачок есть?

Третий день на батарее нет табаку, и люди ходят друг к другу, как что потеряли. В эти трудные дни в мешке Гневышева отыскался самосад. Солдаты прибегали из других батарей, табак быстро раскурили, и весь минувший день Гневышев показывал пустой кисет.

– На одну-то завертку наскребешь, – приставал к нему Буретин.

– Ни пол-одной нету, – отвечал солдат, – было, лейтенант, было, комбату на НП отослал. Сам вот мешочек нюхаю.

Трунов товарища стал звать по имени месяц назад, когда они втайне от командования отлучились из полка, уехав в город. Почему в товарищи Буретин выбрал тогда Трунова? Может, рассудил, что если человек он образованный, то легче будет с ним найти в городе развлечения, легче разговориться и познакомиться. Трунову не надо было вовсе этой случайной встречи, и согласился он ехать скорее от лагерной скуки и потому, что хотелось перед отправкой на фронт еще хоть раз взглянуть на жизнь гражданскую, невоенную. Расчет был прост: в короткую летнюю ночь пробежать пятнадцать километров до станции, часа два трястись в вагоне, погулять и вернуться в полк к подъему. Все было исполнено по-военному точно. До станции они бежали своеобразной иноходью, припадая то на одну, то на другую ногу, и прибыли за какие-то минуты до отхода поезда. В городе сошли на окраине, забрели в первый барак, в первую комнату и выложили на стол три сотни.

– Ищи, хозяйка, литру холеры.

Хозяйка попалась молодая и догадливая, и соседка ее такая же, и вот уж они за столом пьяненькие, вот уж и обнимания начались, а там и огонь погасили, и так просто пришла минутная утеха, и уж будит Трунов Буретина.

– Поднимайся быстро, поезд вот-вот.

– Вот это рывок проделали за одну-то ночь! – хохотал Буретин, когда они утром росным подбегали к лагерю. – Пойдешь еще?

– Н-нет, – ответил Трунов.

– Что так? Или попалась неласковая?

– Надо психологически притерпеться к факту.

– Ого! Ну, молодой. Бывает.

Комбату Рубакову они принесли пол-литра водки, потому что спали с ним на нарах рядом, и ему ли не знать о ночном походе своих взводных. Неделю потом подмигивал Буретин Трунову, хлопал его по спине, говоря:

– Психологически, значит. Это вроде переболеть. Ну-ну.

В эти дни и Трунов как-то пристальнее стал приглядываться к Буретину, и казалось ему, что тот не старше его на добрый десяток лет, а млаже при всей своей телесной могучести. Вовсе разные люди, они стали друг другу необходимы.

– Ну зачем тебе этот немецкий? – присаживался Буретин к Трунову в свободный час. – Зудишь, зудишь. Что ты, разговаривать с ними будешь там? Поговорят наши стодвадцатимиллиметровые.

– Знать надо противника, – отвечал Трунов.

– А вон солдаты говорят о тебе другое: «Этот нахудожничает».

– И ты с ними соглашаешься?

– Нет, я-то тебя маленько знаю. Вон как вприпрыжку за мной. Не надо, а за мной. В знак товарищества. Думал, интеллигент, откажешься, а ничего, пошел. Книжку зудишь, тихоня, а согласился. Значит, свой человек.

Тогда же, как бы за услугу, он предложил Трунову адрес.

– Пиши ей. Это я в госпитале в Реже лежал, с ней и познакомился. У меня ничего с ней не получилось. Шибко грамотная, не по носу пришелся. Вы подходящие будете друг другу. Майорская вдова. Краля. Шуркой звать.

Сейчас, лежа на бруствере, Трунов стал вспоминать фотографию, которая лежала у него в кармане. И верно, красивая и, должно быть, умная женщина. Два полученных письма сдержанны, ясны, ироничны. Трунов представил ее улыбку, с которой писала она ему, и улыбка была приятная, и когда стал дорисовывать ее – и ноги, и талия, и темные густые волосы, и черные вдумчивые глаза, – все было прекрасно в ней. Он улыбнулся, вспомнив, как Буретин выхватил из рук его фотографию и заорал: «она!» и криво и пошловато заулыбался, захохотал, и Трунова покоробило – он был влюбчив и впечатлителен. Ну, что бы значила эта галопная связь с женщиной, которую он встретил в городе? А ведь что-то закружилось в голове такое, будто думать о ней ему приписано вечно. Глаза ее утренние, сном не успокоенные, просили прощения, и поцелуй ее урывчатый и скользнувший, утаенный даже от подруги, просил помнить. И рука эта большая и шероховатая, натруженная рука, просила поклона. И сердце самого Трунова, юное мужское сердце, тронулось рыцарской нежностью. И чтобы сравнить свое состояние с состоянием товарища, он поинтересовался:

– Слушай, а ты не помнишь, какие глаза у твоей городской знакомки?

– Это у какой? – недоуменно спросил тот.

– Ну, вместе-то были?

– А были ли у нее глаза вообще? – закатился в хохоте Буретин.

– Подали-и-сь! – перебил его размышления Гневышев.

Трунов поднялся на локте и прислушался – летело несколько немецких бомбардировщиков, летели они к воротам прорыва, взвывая от солидной нагрузки. Рокот моторов затих почти вовсе, и послышались далекие, как из-под земли, разрывы бомб. Гневышеву тоже не спалось. Он поднялся в щели и, упершись подбородком на руки, глядел куда-то в небо, потом пожевал губами и, покрякав, сказал:

– Сосни, лейтенант, сосни.

Опрокинувшись на бруствер, Трунов опять стал думать о далекой «заочнице», перед глазами появился ее аккуратный домик, герани на окнах, поленницы дров подле забора, ворота. Заскрипели они, и скрип этот напомнил другие ворота, к которым он подходил года три назад такой же, как сейчас, теплой летней ночью. Трунов улыбнулся, вспомнив, как колотилось сердце, когда, замирая, он брался за колечко и повертывал его вправо, как открывались ворота и собака медвежьего склада вылезала из конуры, потягивалась и тихо шла ему навстречу, помахивая хвостом, – привыкла. Сейчас он крадучись пройдет по двору и лестницей заберется на сеновал, там в правом углу ее постель. Он подлезет под одеяло и ляжет подле нее, и она, как и всегда, ойкнет, ойкнет, чутко ждавшая. «Ой, это ты, Володя!» Сладки эти воспоминания, сладки, потому что чисты. Ничего-то не было у них с той девчонкой, одни ожидания да факт, для деревенских ребят не последний: и он ночевщик, и он лазит к девчонке на сеновал, значит, и он парнем стал. Раз утром, в воскресенье, когда на лавочках и бревнах было полно люду, подозвал его к себе отец этой девчонки. «Это хто вчера по двору-то моему шарился?» Как кровь тогда в лицо ему бросилась, как сквозь землю ему хотелось провалиться на виду всех праздных, всех ухмыляющихся, а отец хохочет: «Ха-ха-ха! Да не красней. Не отворачивайся. А оженю я тебя на девке своей». Влюбчив, влюбчив Трунов, прилипчив к одной любви, будто умирает весь девчоночий мир для него. А ну-ка, сколько – два года длилась та любовь, верно, урывками, верно, наездами видел он девчонку, но крепко сидела она в башке его. А тут пришлось из одного училища перекочевать в другое, из одного края в другой перемахнуть. Эшелон на станции задержался для кормежки солдат. Трунов на берег махнул, лодку чью-то, к столбу примкнутую, оторвал и на ту сторону к деревне родной ринулся. К своим родителям только на минуту забежал и тут же к ней, к учительнице, она уже учительницей работала. А было это перед маем, дома все расквашено, размешано, уборка идет вовсю, и любовь его с подолом подоткнутым по избе ходит. Заскочил он в избу, схватил ее в охапку и на крыльцо от всех увел – там и давай целовать. И она целует, но не так уж жарко, и взгляд свой все бросает на сторону, за ограду, в ту сторону, где крылечко крашеное виднеется и оконцы занавешенные – вон чего глаза-то пугаются, вон кто подглядеть-то теперь может. Знавал он и дом тот, и того, кто живет в нем. Но ничего-то не желал видеть и знать в тот час Трунов – нацеловаться, наобниматься, может, на целую войну. Да вот тогда чуть и не утонул Трунов. Лодка-то рыбачья была с садком, пробка-то и выскочи. От волнения пережитого не учуял он, как вода по оборку да уж за голенище сапог заплескивается. Ладно пристал к острову и вычерпал воду. А на станции только поели, только к эшелону собираются, и Трунов тут как тут, отлученный, отлюбленный.

«Хорошая любовь была, хорошая, хорошая, – думал Трунов, – и давно кончилась, а нет-нет да пройдет по душе приятной волной. Прошла любовь эта, а как ведь мучила».

– Трунов? Слышь, где тот у тебя, по четвертому-то разу фронтовик? – спросил Буретин, подходя.

– Да тут я, – отозвался Гневышев, поднимаясь из щели и ссыпая с бруствера глину.

– Слушай, служба. Губы пухнут. Дай на закурку.

– Мешочек понюхать дам, – ответил Гневышев.

– Это что за разговор? – зарычал Буретин. – Тебя старший по званию спрашивает.

– Да нету, вечор говорил, – возмутился и Гневышев. – Ничего нет. Трубка одна осталась. Вот сосу ее помаленьку.

– Тьфу, черт, – изругался Буретин.

Какое-то время молчали и глядели на кинжально взметывающиеся огни прожекторов, вслушивались в далекий треск автоматов.

– Нынче в полный профиль окопались, – сказал Трунов.

– Земля хорошая, податливая, копай – копать хочется, – сказал Гневышев.

– Поди уж, накопался, – насмешливо спросил Буретин.

– Я те разы мене копал, ага.

– Плохо зарывался, оттого и ранило, – зудил Буретин, – четвертый-то раз страшновато? Всего по три бывает: три брата, три богатыря. Не так ли?

– Я уж о том думал и передумал, и хватит бы думать, – сказал спокойно Гневышев. – А те разы копать-то было когда – в пехоте ходил, а другой и третий разы в разведке. Да все больше зимой угаживало, порой-ка. Второй-то раз я в штрафной был.

– Ого! – удивился Буретин. – Как это удалось?

– А так вот – забежал я, из госпиталя-то едучи, на минуту домой, к родным, ну и отстал. Меня и посадили в эшелон с тюремщиками. Ну, видно, держали, держали их в заключении и придумали: хватит им зря хлеб травить. А ехать на фронт кое-кому шибко против души. Им и хотелось еще одну тюрьму заработать. Что они делали! Колокол станционный приволокли в вагон. Зачем уж колокол-то? Спихнули его из вагона на первом же перегоне.

Озоровали… И вот тебе фронт, и смякли наши герои, присмирели, письма застрочили домой.

А я с ними. Ну, не то что я один среди них такой, были другие, но мало. А я годистенький и крепыш такой. Это я теперь подсох после трех-то раз. Трепанули нас разик и другой, на раз еще, может, хватило бы, а командир наш ротный меня приметил и позвал к себе в землянку.

«Ты, – говорит, – Гневышев, бесхитрошный. Ты вот, как пахать выезжаешь. Ты, однако, не тюремный?» «Нет», – говорю. «Ссекут тебя скоро, – говорит, – а ты давай ко мне ближе, пригодишься еще». И то меня нарочным в полк толкнет, то каши ему принеси, то посадит за стол в землянке и сунет мне кружку. «Выпей, Гневышев, ты мне ндравишься». Я с ним и в бой ходил рядом. Велит рядом быть, я и слушаюсь. Видно, со мной и ему в этой орде было безопаснее. А раз говорит: «Ответственная разведка, Гневышев. Давай-ка подбирай ребят». И тут нам консервов, сала, наварку густого, «ешьте, силы набирайте, придете – еще крепче угощу…».

– Короче, служба, короче, – перебил его Буретин. – До утра завел пластинку. Потом расскажешь, а ты, Трунов, кажи-ка еще фотографию.

– Как ее покажешь сейчас, – возразил Трунов.

– А мы фонарик под плащ-палатку.

Гневышев тоже вылез из щели, сунул голову под широкую полу. Все трое уперлись лбами друг в дружку и глядели на маленькое фото, три на пять, молчали, поворачивая ее каждый к себе, наконец Трунов вздохнул и спросил:

– Ты правду сказал, что не спал с ней?

– Я же сказал, – забасил Буретин. – Тебе как еще надо объяснять? Что не было – того не было. А вот любил, это верно. Я бы зачем поглядеть попросил?

– Дня не дождался, – сказал Трунов.

– Днем будет некогда, – ответил Буретин.

– Хороша, – похвалил Гневышев. – Жена, что ли?

Лейтенанты захохотали.

– Хватил, брат, – сказал Буретин. – А «хороша» – не то слово, служба. Это женщина! Это такая женщина! Я те дам! Ты, Трунов, письмо еще дай почитать.

Трунов зашарился в кармане, бумажку, крепко помятую, под фонарик положил, и они, повздыхивая, стали читать, оттягивая ее каждый к своим глазам. Почерк письма был четкий, уважительный к фронтовику, и у всех родилась еще большая симпатия к женщине. Просто как рассказывает она в письме: «У меня ведь сын есть, какая уж я заочница. Ну, коли вам посоветовали, давайте будем переписываться. Может, вам в насмешку, а я буду писать серьезно».

– Какая-а! – почесал затылок Гневышев.

– Она такая, – сказал Буретин, – она может за всякое просто. Это знаете, какая женщина! Это знаете, какой человек! Я ведь прямо говорю. Вот это – баба. Баба, и только. Их много. Эту так не назовешь. Таких мало.

– А что же ты сам с ней не переписываешься? – спросил Трунов.

– Мы с ней с глазу на глаз разговоры вели и ни до чего не докалякались, – сказал Буретин и потушил фонарик. – С глазу на глаз – так что эти письма? Да и волновать себя не хочу.

И чтобы разом уйти от воспоминаний, Буретин обратился к Гневышеву, возобновляя прежний разговор:

– Ну, так в разведку-то, служба, гулял?

– Я, лейтенант, в разведку ходил не раз, – заговорил Гневышев, – да только с нее-то не шел, а ехал. Первый раз не по костям задела, да ждать долго пришлось, крови потерял дивно. Лежу в госпитале и слова командира вспоминаю «бесхитрошный» и «пригодишься». Ведь всего два слова сказал, а как выздоровел, слова-то эти опять меня первым в разведку понесли. Ну, тут меня задело крепко, тут по костям прошлось. А я вам… показать хочу.

– Да ну, зачем показывать? – не понял его Буретин.

Трунов знал, что хочет показать Гневышев. Он показывал и ребятам расчета, и самому Трунову, и, когда солдат зашарился за обмоткой, Трунов поощрил:

– Покажи, покажи лейтенанту.

Ложку кустарного литья Буретин прибросил на руке и пробасил недоуменно:

– Чем же эта ложка особенная?

– Историческая ложка, – сказал Трунов, – ложка-талисман. Так ее не поймешь, а давайте-ка полезем под плащ-палатку.

Ложка передавалась из рук в руки, разглядывалась всяко, круглая, на треть съеденная и потончавшая.

– Ага! Надпись какая-то. «И.Т.Г.» Что это означает, служба?

– Это дядю моего так звали. Это ложка дяди Ивана Тарасовича Гневышева.

– Ну так что же из того? – не понимал Буретин.

– А вот гляди, даты.

Ложку опять брали в руки и, щуря глаза, приглядывались, едва различая крепко потертые цифры. Наконец все сошлись на том, что они обозначают 1914–1918 гг.

– Да-а-а, – протянул Буретин, – заслуженная ложка, ветеран. По другой, либо по третьей войне пошла.

– Дядя мой, покойник, как на фронт взять меня, подарил ее. Я, говорит, четыре года провоевал с ней, берег ее, и ты береги – и ты вернешься живой.

– Дядя-то раненый тоже был? – спросил Буретин.

– Раненый-искалеченный, а живой вернулся и пожил после еще порядком.

– И ты, значит, веришь?

Гневышев замялся, не зная, как ответить.

– Верю ли? Как вам сказать. А берегу, в этом уж будьте спокойны. Я ее никому поесть не даю, ворчат на меня, а я поел – и подальше, под обмоточку. Она всегда чуется тут. Не знаю, как этот раз, те разы проносило.

– Эка жить-то охота, – посмеялся Буретин.

– И тебе, и мне, и всем охота.

– Верь, верь, служба, – сказал Буретин, передавая ложку хозяину. – Тут все же не разведка. Тут минометы. Издали бьем. За горками нас не видно. И зарыться можно. Зарывайся, Гневышев, поглубже. Оно, может, и переиграешь ее.

Когда вошли в прорыв и окопались, Гневышев почувствовал в себе неясность. Где-то там осталась земля своих, а еще дальше дом и семья – там все едино и ясно. Эта же земля ночь назад была у немцев и дышала и жила иной жизнью. Вот и эта рожь под луной, как бездна холодная, колышется – кто ее сеял? И вспахана земля кем-то, и посеян хлеб, и выколосился на русской земле этот хлеб, и не вовсе он тебе родня, потому что зачат он и взлелеян для другой судьбы. А ночь перевернула все, и складываться судьбе его будет не по-замышленному. А пока не этому хлебу низкий поклон. Там далеко, за просторами в семь ночей, там идет настоящая своя жизнь. И тепло той жизни дотягивается досюда. Разная была та житуха за немалую жизнь Гневышева, а вот, поди ты, и горькое и хорошее соединились в один зов, в одну песню, которая уж три года складывается и все не кончена. Что такое с ним, мужиком, делается – он там, там больше. И если он вдруг только тут, ему плохо, он что-то теряет, что-то искать надо, как вот трубку эту ищет суетно по всем карманам. Для дум ли место это, да и слышал он, что солдату на фронте и думать не о чем, кроме как о вражине-немце, сюда все думы должны сбегаться. По рассудку оно вроде бы и так, а по сердцу не получается. Может, Гневышев один такой, а вон те молоденькие… Да нет, и они не думая думают и не помня помнят о том, что там, за семью-то ночами, осталось.

Особо хватала дума Гневышева, когда он оставался один ночью. Тянется лента видений, и каждое из них притирается к сердцу, присасывается. А начинаются видения с дали дальней, с материной присказки, как много усилий потратила близкая природа, чтобы жить ему сейчас. Родились у отца с матерью девчонка за девчонкой, исполу умирали. Дородили они девок до своей изношенности и думали, что не будет уж парней, но вдруг новая полоса пришла, пошли парнишки. Первый родился мертвенький, а другой в подполье упал и убился. В ту пору и пришла к матери бабка Груня, лекарка от всех недугов. «Ты, – говорит, – Мотя, гробик-то на замок закрой, так будет надежнее». – «На замок душу младенца!» – отмахнулась мать. «Не душу, а смерть под замок загони». Отодрал отец от ящика пробой с наметкой, прибил к гробику и замкнул его на черный замок от кладовки. Через год не мешкая опять парнишка народился, нарекли его именем редким для села и вроде божественным – Евлампий. Рос он хилым, вялым, гнусливым. Вяньгал по целым дням, хворал много раз и висел на волоске от смерти, а выживал и выживал. В два года ему роток морщинки стянули, личико цыплячье обострилось – собачьей старостью немочь эту называли. И только в глазах одних посверкивала надежда – одолеет парнишка и эту боль. Девчонок отлаживали, приобретая ему городской манной крупы, сахарку или пряничка – и пряничек валялся день и два, пока его девчонки крадучись не съедали. Одна печеная картошка шла впрок ему, но от нее брюхо раздувалось и, словно не могли снести его тяжести, дужками подхиливались ноги. Шаром Евлашка выкатывал за ворота и, удивленный широтой мира, сверкал глазами и пялил морщинистый рот. Его такого или годом старше поддел однажды рогами соседний баран, поддел крепенько, парнишка выметнулся на бревна, стукнувшись лобиком о торец. Замершего утащили его к бабке Груне отшептывать. Злым входил в память свою Евлашка, и, когда сестры звали его «шкилетом», в них летели камни и палки, а отец только ухмылялся и похваливал – «так их, толстопятых, так». Как же: рос хозяин, работник, солдат. Мать на воина с голиком бросится, отец в охапку его сграбастает и в избу орущего отнесет и там в сумерках зимнего вечера сказку длинную расскажет. «За долами, за горами, за высокими лесами», – мурлычет отец долго, и открываются парнишке неведомые города, села и длинные дороги, цари и царицы. Мир этот, розовый и голубой, мерцает перед глазами, продолжается во сне.

Потом уж, за гостевым столом, отец обнимал за плечи сына и рассказывал пьяненький:

– Счастливым будет, в рубашке родился. В поле под сосной мать принесла.

А мать добавляла:

– Как заорала – рожаю, отец за бугор убежал и переждал там до голоска его. Счастливый, не счастливый, а жить будет.

И отец старательно вколачивал в голову Евлашки розовый сказочный мир, а улица свои краски перед ним размешивала. Евлашка подходил к ведерной крышке, как бы ее взять незаметно, утаскивал ее на улицу под шумок старших и ломался, качал пьяно головой, прижимая крышку к груди и перебирая по ней пальцами – это гармонь у него. Идет Евлашка от ворот своих к воротам соседским и лопочет: «Ыны-кыргар, ыны-кыргар». Там оглянется, нет ли кого из старших или ровесников. Вон соседская девка бежит по росстани. Евлашка заломается пуще прежнего и – раз крышку о землю! Раз еще, если осталась цела. Так расшибают парни о землю радужно-мехую оручую настоящую гармонь. А кто-то уж схватил парнишку за руку и поволок к родителям.

– Гли-ка, Мотя, что твой ухорез выдумал. Хлоп крышку оземь, вроде пьяный. И выругался еще как-то.

– Выругался? – играет в сердитость отец. – Скажи-ка, как ты ругался, молодец?

– Да так вот, – говорит Евлашка.

– У! У! О! О! Ха! Ха! – начинает семья хохотать и удивляться поступку Евлашкину, и ему хорошо, понимает, стервец, что сейчас он герой…

Глядя на звезды, ворочался Гневышев от воспоминания: «Ишь ты, герой какой был!» Воспоминание, как теплой волной, пополоскало сердце его, а близкое зарево передовой на миг августовскими зарницами стало.

Да, вот гармонь-то была потом. Настоящая. С пятнадцати лет он заребятился. С того началось, что отцов картуз стал надевать, а родители уж приметили. Девкам платья не справят – ему лабошак, надеваха новая, штаны магазинского шитья. А сын на большее зарится.

– Гармозу бы, тятя, купил.

– Мать! Гляди, чего Евлаха-то захотел! Да ты же еще молокосос, отберут ее у тебя на улице.

– А что! У Саньки, у Ваньки…

– Ладно, – соглашается отец, – отмолотимся, отстрадуемся, лишку будет – в Тулу заказ сделаем. Пусть и батрацкий сын на гармони поиграет. Прямо из Тулы, новехонькую. Давай сопли утрем богатеньким.

– Давай, тятя!

И ждали гармонь до Покрова, до Рождества, до Масленицы, а тем временем Евлашка пальцы ломал на чужой гармони, веру в себе искал, к рукам ли придется тульская двухрядка? Может, будет ходить она по чужим рукам, а над тобой хаханьки устраивать будут, как над Минькой Слепышевым смеются. Парни теребят его гармонь, а он, как теленок, за ними ходит да приговаривает жалобно: «Легонько сжимай, меха пучутся». Не вышло гармониста из Миньки, растырканную гармонь зашвырнул на чердак. Так ведь тот петь, плясать был бестолков. У Евлашки толк был и в пляске и в песне, как не быть толку в игре на гармони. Сперва ему парни по ладам пальцы растаскивали, скоро и сам стал переставлять кое-как, а вот уж и «подгорную» натыкал, правда, на одних басах, потому считай, что новый гармонист на селе появился. Евлашка ждал, ждал свою гармонь, а тем временем плясовую убыстривал на обеих руках. И вот она, новая гармонь, в ящике окованном. Аккуратно доски отец с сыном отбили и из стружек гармонь извлекли, рыжевато-гнедого отлива, с медными, гладко обкатанными угольниками, с ладами белейшего перламутра, с мягким опойковым зеленокромым ремнем.

Вволю поиграть на гармони довелось лето. Осенью Евлашка ушел служить Колчаку.

Когда Гневышев выходил в своих воспоминаниях к этой поре, он прежде всего видел Нюрку. Нюрка тащилась тогда за ним до самого города, и он не мог ее отогнать, хоть и стыдно было перед ребятами. Женатик, женатик. Всего-то два месяца на восемнадцатом, жидкий парнишка, а за ним баба тащится, потому что девкой ее назвать нельзя. Самой Нюрке стыдно было тащиться, ей лет и того меньше, да мать турнула – провожай, коли выскочила, провожай и провожай, коли не сумела плод выжить. Теперь с высоты лет не может Евлампий видеть ту Нюрку без жалости, ту бабоньку-ребенка, угловатую и неналитую. Чулки ее толстые шерстяные, ниже колен подвязанные, глаза без тоски и печали – бездумные, стыд один в них.

– Давай навинчивай до дому, – сказал ей тогда Евлампий и залез в теплушку, и Нюрка, исполнив долг, повернулась и пошла, а Евлампий вздохнул: «Фу-ты, не как у всех получилось».

Это сколько же, двадцать пять лет назад, узнал он, какая она есть, война. Надел он тогда у Колчака особый военный наряд, какого больше никогда не видывал. Из мешковины был сшит тот наряд, и, как в насмешку, нашиты на нем зеленые петлицы и блестящие пуговицы. После, когда попали в руки красных, смеху сколько было, хоть и они были не шибко нарядны. Командовал Евлашкиной ротой чех по фамилии Буй, глупый и злой человек. Он, да еще дурачок один, да молодой адъютант запомнились от той поры, от короткой колчаковской солдатчины. Дурака звали длинным прозвищем – «семь листов при одной заклепке». Раз, когда не было рядом чеха, с дурака стащили дерюжье обмундирование, набили ветошью и привалили к березе, примостив сверху дуракову фуражку. Как и ждали, чех издали принял чучело за пьяного солдата, раскорячившегося у березы и неспособного стать в строй.

– Свинья! Мерзавец! В строй! – закричал чех. Солдат не двигался, и Буй хотел уж было схватить его за шиворот, но тут же попятился, заморгал глазами и вытер платком вспотевший лоб. И вдруг увидел в строю полураздетого солдата.

– Кто это устроил? – вкрадчивым голосом спросил его чех. – Я тебя расстреляй! Это насмешка над мундир! Это военный преступлений! Это большевистский зараз!

Гневышев не один стаскивал одежду с солдата, а в набивании ее ветошью не участвовал, он дурака держал в это время и уговаривал: «Ну, смотри, заклепка, молчок: придушу. Слышишь?»

– Значит, сам наполнил чучело? Та-эк! – выпытывал чех.

Дурак затрясся, дико зарыдал, оглядывая строй.

– Ну! Ну! Смелоу. Покажи.

Дурак шел вдоль строя, а Гневышев насупил брови и заострил глаза, отпугнуть своим страшным взглядом хотел, и прошел было дурак; но вернулся и указал на него.

При воспоминании той давней картины по телу Гневышева озноб прошел. Так далеко то время, и так живо воспоминание. Гневышев перевернулся на другой бок – ведь и уснуть надо. Что его мучает прошлое в эту ночь. «А дай, буду дышать глубже, дай, вызову чертиков в глаза, пусть попрыгают, попляшут, голова зальется бездумной мутью, и тогда усну», – думал Гневышев и вызвал чертиков, и они прыгали, корчились и рожи всякие строили, пока Гневышев держал их памятью, и смывались забытые, и опять рота, и опять чех, и уж строится отделение, чтобы исполнить приказ его, и гробовое молчание роты, и дрожащая нить ожидания, и Евлашка, вовсе молодой, все еще ждущий, что кто-нибудь помешает порвать эту связь с миром, на который он сейчас глядит. И это сказочное пришествие спасения, невероятное совпадение случаев – прискакал штабной офицер, адъютант командира дивизии поручик Селевин. Его больше никогда не видел Гневышев, а вот и сейчас видит его, как видит Трунова, молодым и румяным, подскакавшим к ним и осадившим коня между стволами винтовок и Гневышевым.

– В чем дело? – по-ребячьи взвизгнул он. – В чем дело, спрашиваю? Красные Лосиху взяли! А вы… Да что это за чучело к березе привалено?

– Да это пошутили, – сказал кто-то.

– Ну, нам не до шуток. Строиться!..

– Ну, что ты возишься в щели своей? – ворчал Трунов. – Под тобой аж солома шумит, аж доски погромыхивают.

– Не спится, – сказал, вскряхтывая, Гневышев. – Пойду хоть плиту подобью.

– Да ведь подбил же ты хорошо.

– Проверю-ка еще раз, – настаивал на своем Гневышев и вылез из щели.

Ночь была светлая, как сумерки. Гневышев подошел к орудию и потрогал ствол, и верно, плита, показалось, чуть косовато лежит и пошатывается. Он взял лопату и надрал дерна. Ему какой раз думалось, что подбивать плиту и вообще возиться у миномета после пехоты и разведки куда домашнее и проще. Впрочем, и там было все понятно и просто, хоть и писалось в газетах, что ума и ловкости разведчикам надо много. Обкладывая дерном плиту и приминая его ботинками, вспомнил он, как однажды простое и ясное дело разведки обратилось конфузом. Этот новый случай напомнил ему, сколь он был силен и ловок, хоть и был самым старшим в роте. Это сейчас, после трех-то ранений, он смяк. Боли в теле никакой, а мясо рук и ног стало жидким. При том случае он помнил себя таким, что, попадись кто в трудную минуту – горло перервет. Сейчас тычет лопатой под плиту – и все на нем тряпкой болтается, разжизло все в нем, корм, что ли, не тот, или порошки госпитальские силу подпортили? А ведь тогда капитан вызвал его и сказал:

– Мне разведчик нужен. Сколько тебе?

– Да сорок пять.

– Многовато для разведчика, но подойдешь. Сноровка есть и сила есть, двоих свалишь.

– Давай, попробую, – пошутил Гневышев.

Сперва все со скользом получалось, все пусто и все на грани гибели. И этот случай. Да, это была вершина душевных сил Гневышева, это тот был случай, когда он сам о себе узнал больше, чем за всю жизнь. Было дано им накрыть пулеметное гнездо и, конечно, добыть «языка». Ночью осенней пошли они туда, аккуратно одолели нейтральную полосу, а как перерезать колючую проволоку стали, зазвенели звонки, это у них здорово устроено, звенят и унять никак нельзя. И пошли по ним хлестать минометным огнем. Ребята в кочки залегли, а Гневышев тем временем последние концы разогнул и туда уже пробрался. А тут и колокольчики замолчали и огонь вовсе смолк. И вот уж он видит холмик невысокий и амбразуру, то, что им надо. Взял он с собой парня покрепче. Там он рванул дверь блиндажа, зарычал и метнулся на то место, где должен быть пулеметчик. И было пусто и тихо там, и сам он обнял стяжок, просунутый в амбразуру. Дутая, ложная была точка, и у Гневышева вырвался стыдный смех. С минуту он сидел снаружи на деревянном брусе, опершись на автомат, и на душе было грустно, пусто и скорбно.

– Иди, скажи ребятам, что нас надули, – сказал он парню, и парень ушел, а Гневышев остался один. Один на чужой земле. Он сидел и минуту, и пять минут, как бы дразня врагов: «Видишь, я сижу один перед тысячами-то твоими, и черта с два ты меня возьмешь. А я бы взял тебя, будь ты в этом блиндаже». «А почему ты не взял?» – спросил он себя, и досада стала душить его в тот миг. Сколько таких просчетов и оплошек наберется по всему-то батюшке-фронту, сколько найдется таких командиров, которые из мати в мать себя хлещут, стучат кулаками, грозят: «Приди-ка мне пустой, расстреляю, в штрафную спроважу». А сами не видят, что ли, биноклем-то обшаривши передовую, не видят, что в амбразуре не ствол пулеметный, а палка. Полз назад и плевался Гневышев, не страшась ругачки, а мучаясь каким-то внутренним хохотом и стыдом.

– Ну, хватит, хватит. Ты рад зарыть миномет, – сказал Гневышеву подошедший Трунов. – Иди хоть поспи маленько.

Гневышев дерном двухрядно плиту обложил, еще поплясал для верности вокруг нее и застыл на минуту. Его остановили запахи трав, плывшие из вершины пади вместе с тихим течением воздуха. Густо пахло конопляником и приятно щекотало в ноздрях, наводя на воспоминание о давнем косячке отцовской конопли за домом у куста черемухи. Надо же, вон куда мотнуло Гневышева, опять к детству, а нет, удержится он сейчас, не уйдет туда. Но уж чует Гневышев влажный запах ржи, сладко-дымчатый, легкий, льется он в голову, как хмель, и приятно туманит ее, и что-то уж зашевелилось из далеких дней, а тут еще пахнуло терпким дыханием картофеля, и в глазах замелькал розовый и фиолетовый цвет его. Картошка, картошка! Как много было с ней соединено хлопот и благополучия его семьи, и как измучивалась земля, рожая ее, скудную, десятый раз подряд. Черви ее желтопроволочные иссекали всю в той изнуренной земле. Помнил Гневышев, как новую землю дали его цеху и все ломали голову, как целинку поделить, чтобы каждому кусок ложбинки достался. «Вот так делите, косыми загончиками», – предложил Гневышев, и все рады были совету и говорили: «Никому в голову не пришло, как поделить целинку, а Гневышев разделил». Года два получал Гневышев хороший урожай, мешков по пятнадцать, аккурат до нового хватало. А этот год Нюрка собрала мало, потому что копала мелко, на полштыка. Оно лопатой-то орудовать и мужику не легко, сотку или полторы – самое большее за день. А как бы хорошо, если бы хоть к следующей весне оказаться дома да землю-то вскопать поглубже. Да, вот он доколачивает, дошагивает другую войну, и обе – какие большие!

Обмыслить всего не обмыслишь, а обшагать пришлось сколь много земли. И опять ему чех вспомнился, который чуть не остановил ему жизнь тогда. Из ржи их тогда подняли, где они винтовки штыками в землю понатыкали. Командир красных винтовки те собрал и велел каждому бежать в распадок. А винтовки эти были у них всего-то полчаса в руках. Их белое начальство на телегах подвозило, когда солдаты были уже в окопах. Тогда же Гневышев подумал: «Мужики мы, голодранцы, а боятся нас генералы». И тогда же он поискал по окопам чеха, охота была встретиться, ох, как славно было бы встретиться с ним! В распадке красноармейцы хохотали над ними. В диво их ввело мешочное обмундирование.

– Вам, ребята, еще в плену придется погулять в мешках месяца три.

– Только-то! – смеялись пленные.

– Вас переагитируют и в хорошую одежду оденут.

– И воевать с белыми отправят?

– А ты думал, до конца войны отсиживаться будешь?

Не сразу, но так и получилось, мешками они дивили Москву. Коленки расползлись, спины пропарились – глядят люди и качают головами. Скороспелые колчаковцы были сонные, молчаливые от бескормицы. Из окон казарм виделся Кремль, и там, думалось, спорят, что делать с голодранцами: уморить ли их вовсе голодом, подождать или еще и приглядеться да агитаторов к ним подпускать почаще. Агитаторами бабы больше были, хорошо, по-родительски, говорили и на солдатах будто ничего и не видели, только в глаза им глядели прямехонько и спрашивали, чьи же вы? Так вот потом рыхловатая женщина пришла, просто по-деревенски причесанная и одетая в простенькое темное платье. Со зрением, что ли, плохо у нее было, все щурила глаза и понятно и просто говорила за Советскую власть. Когда ушла, пошли разговоры: ведь это супруга Ленина была, Крупской ее звать, самим им послана поговорить с ними.

Кремль вроде ближе подвинулся, и теплее стало думаться – сам Ленин теперь знает о них. Хотелось выжить непременно и поглядеть, что будет дальше. Потому-то и потащил Евлашка однажды за собой двух приятелей – в Москве-реке он приметил надежный корм – очистки картофельные так и белеют на дне среди разных несъедобных отбросов, и прилично их, только глубоковато лежат, нырять надо. Евлашка нырял, ремнями привязанный, и двумя горстями сразу достал полманерки. Ели парни варево на берегу реки, договаривались аккуратно на место это приходить, потому что за все лето впервые почувствовали сытость. Так день за днем шел, и не трогал их тиф, а тут и каши стали давать побольше и паек хлебный ладошку закрывал. Скоро сволокли с них мешочные мундиры и гимнастерки с брюками, хорошо залатанные, дали. Ботинки тяжелые с иностранными клеймами, как колодки, на ногах бухали. Вспомнилась Гневышеву артельная людская радость, вроде они все эти месяцы без дома жили, а тут опять дом дали. Обживал его Гневышев легко, и на прощание с Москвой Ленина услышал. Из угла большой площади ни лица его не увидел, ни слов не разобрал, лишь долетали высокие нотки голоса. Потом уж из бесед с товарищами дорисовал смысл слов, и они касались земли, хлеба, городов и войны. Тогда же Гневышев уяснять стал, что он-то сам и есть «народ» и плывет он в этом море людском каплей неотделимой. Убрать каплю – и море начнет распадаться. Значит, надо цепче держаться за людей, плывя в этом море, – такое хорошее настроение к нему пришло в первый раз и вроде вспахало его душу, не успев приборонить. Полилась капля по волжским степям, по украинским просторам, через воды и горы, через голод и смерти пока целой и невредимой, разогретая до кипения боями и огненными речами комиссаров. И так его дела и речи воспаляли, что самому хоть впору лезь на трибуну. Фантазия его поднимала, он видел себя высоко, и видело его море людское, голова кружилась. Зачем бы ему, пахарю, трибуна, стоял бы и слушал и обмозговывал умные речи. Нет, море должно услышать голос капли. Случилось раз, возгласил комиссар, кто из красноармейцев желает высказаться, и тут поднял руку Гневышев.

– Я!

Поспешил Гневышев к трибуне бегом, за перила руками уцепился, и довелось ему крикнуть единое слово – «товарищи». Почуял сразу он, как помутилась голова, как тело его оцепенело, как он раскрыл еще рот и выбросил полслова «здра», словно перекусил его крепко сжатыми зубами. Так сомкнулись зубы его, что в госпитале ножом его размыкали. Нервным шоком назвал доктор болезнь Гневышева. А вернулся во взвод, ребята смеялись, называя его оратором.

– Помнишь хоть речь-то свою, оратор? – спрашивали его.

– Ни хрена не помню, – огрызался он.

– Помнишь, как отдирали руки твои от перил?

– Отвяжитесь!

– Поди, еще охота раз выступить?

– Я вот с ей еще повыступаю, – показал Гневышев на винтовку.

И полилась опять капля по городам и селам, по туркестанским сыпучим пескам, по родимым сибирским лесам, в чоновском отряде побегала и остановилась наконец за председательским столом сельсовета. Тут он встретился с отцом – с ним Колчак расквитался пожестче, вернулся он без ноги, притихший и успокоенный. Он все приглядывался к Евлашкиной горячей работе и говорил ему:

– Ты, это само, полегче с мужиками. Круто, Евлашка, зачал. Сорваться можешь. Не видишь ли, чо ли, что жизнь поворачивается к мужику и кто был ничем – тот станет всем. Понял ты меня?

– Ни хрена я тебя не понял, – отвечал Евлампий. – Я отвозил вчера кнутом Егоршу потому, что шибко рот у него широкий, а ему его вовсе открывать нельзя, потому что до скончания войны колчаковец. Вон ведь до чужой границы допер и вернулся. Зачем утекал? Чего там искал?

– Ить вернулся. Мало этого разве? – возражал отец.

– Надо было вот тут вертаться. А потому буду стегать. А кто похожий подвернется, и того стегать буду. Уму-разуму учить буду, имею право. Я поборник Советской власти, – стучал Евлампий себя в грудь и при слове «поборник» громко гукал губами, словно все еще стрелял.

Свой мир сладкий, свою меру власти и завоеваний принес Евлампий в село и шибко уверовал в это. И когда отец его пришел к нему в сельскую и сказал о мельнице, Евлампий уцепился за дело обеими руками.

– Смелей, тятя, чего тут рассусоливать. Ты батрачил у него. Заработал. Сколько отдает?

– Да один постав. Мукой, говорит, разочтешься.

– Где один, там и три будет. Бери, а я отсюдова подсоблю. Батраку в руки идет. Это власть поддержит.

– Ты, Евлаха, не вздумай силкой, – советовал отец. – Я работал у него пять лет, и в обиду он меня не давал. Хозяин дает постав потому, что ты, говорит, Оська, умный мужик. Я, говорит, тебе разжиться помогу. Я знаю, говорит, что за тобой не пропадет.

– Ладно. Дарит ли, как ли, бери, а там видно будет. Поди, поставишко-то – дрянь какая-нибудь? – спросил Евлампий.

– А вот и пойдем, поглядим.

А что бы смотреть постав? Мельница новая, за войну поднята. О такой паровой мельнице вокруг и не слышно было. Правда, постав был крайний и послабже других, и отец с сыном неделю голову ломали, как усилить. Скоро от размышлений перешли к делу. Хозяин тревожился и все подходил, говоря:

– Ох, наулучшаете, ох, остановите мой пар. – Он паром называл мощность паровика.

Гневышевы в один голос отвечали:

– На тебя и на нас хватит силы. Увидишь. Она же вполовину мощности работала.

Все лето отец ковал новый жернов, раза в два тяжелее хозяйских. Страхи брали, повернет ли его пар, и сердце у Гневышевых замерло, как стали пускать постав. Хрястко и раздумчиво жернов сделал первый десяток оборотов и начал убыстряться, и опять сжалось сердце, как бы стан не развалился, как бы выдержали все укрепы и болты. Трясется и гудит рука Евлампия, приложенная к свае, вертится и попыхивает жернов, а из желоба в деревянный шкаф сыплется мягкая теплая струя.

– Один ваш постав двух моих стоит, – сказал хозяин.

– Пожалуй, трем не уступит, – отозвался Евлампий и пожевал мягкую муку. – Экая благодать, что твое молоко.

Лазил Евлампий по стану, проверяя, все ли ладно, нет ли где трещины, не пахнет ли горелым, и в этот день записал в памяти, что свершился поворот, что вот оно то, что завоевывалось, только старайся тому толчок дать. Сельскую он не бросал, на мельницу проторил дорогу и чуял, что одно без другого жить не должно. Евлампий крепил власть, навык стучать по столу и ожесточаться взглядом, за столом важно перекашивал плечи. Иного непокладистого мужика втолчки прогонял за порог. «Так только надо держаться», – думал Евлампий. Потом где-то поослабить, когда пообвыкнут и поймут, что это и есть корень завоеваний. В голове кружилась своя, не книжная, теория: трудовая власть – это труд твой, труд для себя, а значит, и для людей. Трудом своим ты что хочешь добывай, хоть на небо лезь. Опершись на локти и стуча перстом о стол, он поучал пришедших к нему мужиков:

– Ты, Ванька, лопух. Тебе тесть такое хозяйство дал, а ты сидишь, как курица на яйцах. Ты заводи маслобойку, видишь, в ней какая нужда. Надо шевелить башкой. Вон дом казенный пустует, я тебе по дешевке отдам. Ты, Нефедка, какую холеру залежь-то растишь? Скатай к кыргызам, купи пары три коней и десятин тридцать распаши. Земли-то, земли-то у нас золотые. Ух! Я люто ненавижу лежебок. Хвалю Митрия Егорыча, учитесь у него. Ты, Егорыч, давай другую лавку открывай, до коих пор луговским ходить к нам в Заяры. Надо так зажить, мужики, чтобы у нас вовсе вывелись нищие. Силовать буду, носом тыкать буду, бить буду по сопаткам, а заставлю работать, спасибо потом скажете.

У Плетнева, коего мельницу всю купил, Евлашка на колени вставал и плакал:

– Ефим Кондратьевич! Дак что же ты нас покидаешь? Такое время пришло. Живи да радуйся. Да если мы все дружно, рук не покладая, трудиться будем, какой Россия наша станет. Эт-та самая великая и сильная держава на свете будет. На карте-то, батюшки! Как она, наша страна, по земле-то разметнулась, так опояхом и взяла ее. Если б каждый, как ты, работал, это бы за десять лет весь мир купили – и вот и слава вечная русскому народу…

– Эй, спишь, что ли? – услышал Гневышев над собой голос комбата. Это он еще не ушел на НП или вернулся оттуда – растерялся во времени Гневышев. Он поднялся в щели, поломался, покачался в поясе, разминаясь.

– Кто же это вырыл ровик для мин?

– Я рыл, – ответил Гневышев.

– Рядом-то с орудием?

Гневышев оперся локтями о бруствер и вывалился из ямы, отряхнулся и стал перед капитаном навытяжку. Он был еще у себя в деревне и не понимал, в чем его оплошка.

– Это я распорядился, – сказал подошедший Трунов. – Тут, капитан, кусты, тут бугор, больше некуда.

– Так вот в кусты, в кусты, подальше. Поднимайте расчет и копайте.

Лопату Гневышев держал подле себя, в щели. Он достал ее, протер травой и пошел в заросли березняка и орешника. «Оно правильно командир сказал, там безопаснее, но какая работа, до рассвета пророешься». Гневышев постоял в кустах, покряхтел, досадуя. Как много у минометчиков этой зряшной разовой работы. А потом еще придут сюда мужики здешние и заочно облают за разор леска. Он потоптался в кустарнике и, поняв, что лопатой одной тут ничего не сделаешь, вернулся назад.

– Идем, идем, старина, – поторапливал его командир расчета.

– Ломы, топоры берите, – сказал Гневышев.

Ребятам хотелось поскорей отделаться от безвременной работы, и они, посбросав шинели, торопливо принялись за дело. Хрустели корни, звенели топоры. Луна уже склонялась к горизонту, и было не понять, ее ли свет или свет утра брезжит над головами. Скоро среди кустов обозначилась яма, пахло парной землей, измятой травой.

– Ну, скоро бегать тебе, солдат, в этот лесок, – сказал командир расчета, и Гневышеву подумалось, что таскают ребята ящики в лес нарочно, чтобы помучить утром его, похохотать над его немолодой медлительностью, поругать и покричать на него: ящики были тяжелые, в каждом по две пудовые мины. Сколько дерева тратится, сколько зряшной работы! Кто-то стружками набил их, подставочки выпилил для боеголовок и стабилизатора, и все это на один миг. Утром, как начнется огонь, затрещат доски, вывалятся внутренности, все это останется гнить в кустах или сгорит на кострах.

– Пошли досыпать, – сказал командир расчета. Гневышев прихватил несколько оторванных досок, он их под бок положит, не так будет холодить, и уснет маленько. Чтобы ничего не вспоминать, он так вот, ничком ляжет, голова скорее отяжелеет, к глазам тугота подойдет, может, и поспит. И так оно с первого раза на сон потянуло, поплыл, поплыл Гневышев на теплых волнах, а в глазах Нюрка выросла. Так сладко, так нужно, так безысходно увиделась, что и сна не надо, лучше о ней думать, о Нюрке своей, не нонешней – той, молоденькой, которую они с отцом сватали в чужом селе.

Нюрку он поймал до солдатчины. Как она насмелилась прийти на полянку в чужое село? Верно, с подругами пришла, но вовсе молоденькая, на год млаже Евлашки. Когда отплясали, отшумели, Евлашка не метнулся провожать тут же, а ринулся через огороды и дождался девчонок у еланских ворот. Как научили старшие парни, вытолкнул из середины Нюрку, на что она огрызнулась:

– Эко! Ошалел!

– Заярские все с дичинкой, – сказал Евлашка, цепко держа за руку девчонку. Только он играл на гармони, только она плясала, тоненькая телом, из шустрых подростков, которых взрослые девки отпугивают от полянки, и они на отшибе пытаются кружиться, прислушиваясь к музыке. Видно, приметила ее опытная девка и сказала: «Хватит тебе, дылда, толочься среди детишек, иди к нам», и она вышла к ним и прихватила с собой связанность, стыд, ужас и всю угловатость, и наряды-то были у нее девчоночьи, из которых вылупилась – тесны стали. Ботинки старомодные, с низким каблуком, материны, должно быть. Икорки ног едва начали наливаться. Только что Евлашка играл лихо, а тут подле слабенькой девчушки оробел. Не приходит в голову ни одно доброе слово. Кавалером он оказался куда молчаливым. Наконец что-то про руку забормотал, отмахал-де ее, отдергал гармонью, и покряхтел, как от боли, – слово не шло, пусто и мутно было в голове, смешалось все и одеревенело, шел и мучился, пока не услышал едкий смех старшей подружки:

– Ох и провожатый! Ох, голову задурил сказками!

Нюрка было завырывалась, но и в Евлашке упрямство открылось – он, как в клещи, руку ее взял, не пытайся вырваться. Нюрка по спине била парня, повизгивала и чуть не плакала, в капкан пойманная. Он чуял в себе хватку мертвую. Последний раз полдеревни видело, как он объезжал молодого коня. Раз пять сбрасывал конь его, синяков парню насажал, но и Евлашка в мыло вогнал коня, измучил и утишил. Не словом, не байками возьмет девку Евлашка – он норовом сломит ее, силой железной руки запугает ее, вот так, на излом повернет руку ее. И Нюрка ровно ослабела, в объятья ввернулась, покорная и тут, как ножами, хватила по руке Евлашки. Так и понял сперва он – железом хватила. Затряс руку он, и девчонка выпорхнула, исчезнув в темноте. Евлашка кусты облазил, поле ржаное исколесил, рычал и матерился и, как за мостиком смех услышал, понял, что упустил девку. Скрипнул зубами и залялькал в руке укушенную руку. И остался на запястье блеклый крапчатый венчик.

– Это какая же тебя поцеловала? – спросил его однажды отец.

– Луговская собачонка тяпнула, – отговорился сын.

В новое воскресенье, надев сатиновую рубашку, Евлашка с товарищем пошел было в Луга искать зубастую девчонку. Но девчонка как ни в чем не бывало сама пришла в Заяры и плясала под Евлашкину гармонь куда ловчее, ровно эту неделю тем и занята была, что училась пляске. Особо ловко Нюрка вывертывалась из-под плеча, словно дразнила Евлашку: «Так вот я вывернулась от тебя, так вот я ловка, осторожней на поворотах, парень». И частушку придумала ядовитую:

Евлашка рвал зеленомехую гармонь, словно спорил с девчонкой. «А зачем же ты пришла? Только ли подразнить? А нет, не дамся я дразнить себя, меня же потом лопухом назовут».

Кончилась полянка. Евлашка бросил гармонь в руки дружка, догнал луговских девок и отдернул в сторону Нюрку.

– А вы шагайте, пока вам не намесил! – крикнул остальным.

Нюрку повел в другой конец села, где близко к улицам подбегал сосновый бор. Завтра ему отвечать перед дружками, вон они черными тенями тащутся позади. Евлашке надо экзамен сдать, не опозориться, он не разбирался, худо это, хорошо ли, слышал, так делают многие и за это их героями почитают. За ригой в солому свалил девку Евлашка и остервенело рвал на ней исподнее. Острые когти драли ему лицо, во рту чуялась солоноватость крови. Назавтра лежал Евлашка с дружками у речки и рассказывал, как было, сочинитель нашелся, и они орали свежеиспеченную частушку:

Нюрка не показывалась в Евлашкино село, и он решил, что так лучше, что пусть другая такая приходит, он знает теперь, как с ними разговаривать. Веру вливала похвала приятельская, взгляд их уважительный. Евлашка рос, глядя на них сверху, для шутки давал щупать бицепс тугой и, кто соглашался, опускал тому на голову тяжелую лапу, сламывая шею. Новая слава шла по селу: такой задавить может, только поддайся ему. Стали обходить его стороной девки, и чью ни караулил он, ускользала, смывалась незамеченная. Чуяли девки, на какую сегодня Евлашка не просто поглядел, сшушукивались и скрывали ее сообща. По задам, по загуменьям пробиралась девка домой и удивляла мать: все на сеновале спала, а тут к матери в избу пришла и жмется, напуганная. Нюрку Евлашка увидел в жатву. Ехала она одна на заимку, задумавшись и не замечая никого вокруг. Евлашка косу в землю воткнул и пошагал за телегой – там дальше перелесок. Там он нагнал телегу и вожжу было в сторону потянул. Зубастый серп концом задел плечо и распорол рубаху. Оглянулся, девка уже на телеге стояла и косой размахивала.

– Положи, дуреха, – сказал ей Евлашка.

– Уйди, паразитина! У-би-ю! – простонала она, и слова эти охолодили Евлашку. Разъяренной ястребицей нацелилась глазами Нюрка, косу вознесла сноровисто, и Евлашке подумалось: «Еще поближе бы на четверть – снесла бы голову». До вечера парня беспокоила храбрость Нюркина. Когда домашние улеглись спать, по лесной тропинке метнулся к Луговским заимкам. Думал теперь Евлашка, как бы примириться с Нюркой, как бы вернуть ее веселость и мягкую ласковость. Он не будет приставать к ней с этим. Она ведь не Манька Зуева, что на артель хватало, вон как рубаху разнесла, пришлось своим врать, что с дерева свалился и плечо сучком порвал. Да что плечо – лежать бы ему сейчас на столе со сложенными ручками. Страшна Нюрка, а потянула к себе. Сдайся она – и не нужна больше, а тут на жизнь замахнулась и словно задачу нелегкую задала.

Нюркино с баню зимовейко темнело прогалом выхлестанного окна. Евлашка притаился подле него – кто-то спал в зимовье, тихо и ровно дыша, да кто же, как не Нюрка: одна ехала. Вовсе успокоившись, он полез в окно и на подоконнике чуть подождал, потому что и дыхание на нарах поубавилось. Молчит Нюрка, стало быть, его поджидает, Евлашка пополз по нарам, шубу ощупал и лег рядом, прислушиваясь к новому хриповатому дыханию, это Нюрка попила с жару холодной воды из колодца – у них он двадцать аршин глуби. Евлашка юркнул под шубу и руку протянул. Его обняли крепкие, как железные обручи, руки и шаркнули по лицу пропахшие табаком усы и борода.

– Пусти… твою душу! Чего тебе надо от меня! – орал и извивался Евлашка, пытаясь вырваться.

– А тебе чего надо тут? – с добродушной уверенностью в своей силе спросила борода. Голос этот Евлашка сразу узнал, хоть и слышал один раз, когда мужик приезжал к отцу торговать старую кобылу.

– Да ну тебя! Да ну! Дядя Григорий!

Рановато Евлашка начал строить из себя богатыря, слаб еще, жидок против Нюркиного отца. Они минуту пообнимались, и мужик поднялся, сев в проеме окна. Шарясь по столу, Евлашка нашел ему кисет и спички, и, когда кончилось шуршание бумаги и погас свет, осветивший черную бороду, на дворе зашумела солома.

– Ну, что, Нюрка, будем делать с им? – бросил мужик слова за дверь.

– Отпусти его, падлу, тятя! Глядеть на него не могу, – тонким и плачущим голосом ответила девка.

– Что-то не то дома говорила, – сказал мужик, – ладно, иди досыпай. Мы тут без тебя договорим.

Они слушали, как Нюрка по скобам лезла на зимовье, затаилась там, и мужик спросил:

– Ты зачем пришел-то сюда?

Евлашка сидел на нарах, болтал ногами и на вопрос только глухо и нервно откашлялся.

– Ты прямо говори: после всего этого ты думаешь свататься? Или как это, по-твоему?

Евлашку как прорвало. Задыхаясь от волнения и страха, он селезнем зашипел:

– А ты, дядя Григорий, ко всем сватался, с кем…?

– Резон! – протянул мужик насмешливо. – Значит, так надо понимать: отказываешься.

– Дай дорогу! Не привязывай! – отчаянно заорал Евлашка.

– А я тебя и не держу – валяй вон через дверь, она не закрыта. Месяц сроку даю. Этого хватит? А можешь ране приезжать. Я бы и седня тебя придушил, да погожу. Вижу, удалый. Вон какой мне резон выкинул. Было, брат, было, чего греха таить, а потому и лют, как до самого коснулось. Душу из тебя вытряхну, если чего. Ты меня понял?

Не знал Евлашка другой красивой девки, чтобы отворачиваться от Нюрки, только молод был, так молод, что испугался женитьбы, как пропасти какой, и в ухарстве ребячьем вовсе не увидел Нюрки. Между тем было езжено в дом невесты, были сговор и ряды, и в один прекрасный день посыпался золотой овес на головы венчаных, а Евлашка все ждал, когда комиссар колчаковский появится, когда его с другими парнями посадят на телеги, в пары запряженные, и отвезут на ближайшую станцию. И дождался, и увез его поезд. Не оглянулся Евлашка на молодую бабу, и забылось лицо ее, оттого, может, что не приглядывался. Тот же поезд через четыре года привез его на захолустную станцию, и встретила его баба – другая, синеглазая, налитая и круглоплечая. Завлекая, баба и ребенка ему на руки сунула, счастливая. И Евлампий единым коротким взглядом узнал в нем себя.

Да, вот она какой повернулась, Нюрка-то, спутница-то его вечная. Для этой, для последней, минуты, для станции захолустной и для Нюрки с сыном вспомнилась дурная бесшабашная молодость. Кроме как Нюрка, он жену никак не звал, но сам же чуял, сколько много тепла в этом слове. За три десятка лет он ни разу не спросил, любит ли она его, и не задавал себе вопроса, любит ли он, – все сводилось к заботам о доме и семье, к хитрым сведениям концов с концами, к обманам желудков своих и ребячьих, к долгим многонедельным припасениям закусок для редких пьяных праздников, к спешному приобретению коровенки и к скорой ее продаже, потому что «не по силам», к ругани и крикам между собой, потому что покричишь, так бойчее к верному решению придешь. «Нюрка, Нюрка, Нюрка! – простонал Гневышев. – Почему же я не подумал ни разу иначе назвать тебя? Нюрка, моя голубушка! Помнишь или забыла ты мою жестокость первоначальную? Я ведь ни разу тебя не спросил об этом». Волнение, которое подарило ему воспоминание, подняло его из щели. Он уперся в бруствер и глядел на ржаное поле, которое стало светлее. То, что виделось ночью темными пятнами, были воронки. Перекрестив поле, в разные концы его поднимались два следа танков. Посредине, как от вырытого котлована, виднелись холмы глины. Более мелкие приметы вчерашнего боя рожь за ночь спрятала и принимала на себя мягкое бесшумное волнение, оно неторопливо рождалось у самой батареи, уходило в гору, и в эту рассветную пору поле казалось просторным озером.

Как-то вовсе неожиданно на огневой появился старшина Трифонов. Огневая стоит не бог знает как близко к переднему краю, а Трифонов, околачиваясь где-то подле кухни, в делах своих ровно опаздывал: то с хлебом неладно, то вовремя каша не сварилась, то соли под руками не оказалось. На заре Трифонова не ждали, видно, кто-то его подтолкнул, чья-то сильная рука подействовала. В Трифонове хорошо уживались трусость и веселость. Этот раз, как бывало и раньше, он обратился с настороженной живостью к Трунову, к человеку без строгости, мягкому человеку, он с ним на формировке все заговаривал, стараясь казаться начитанным, и все толковал о какой-то пьесе, в которой Сара Бернар рифмовалась со старой бороной. Ему нравилась игра звуков, и только. Любил он стихи за «складность» и под хмельком с рыданием в голосе декламировал «Девятнадцати лет после смерти отца», перевирал стихи безбожно, а под конец ронял голову на грудь и пускал натуральную слезу, бормоча: «Вспомнишь, жизнь не мила тебе станет». Жизнь в старшине бурлила ключом, и он боялся бомбежек и артобстрелов. Его кухня имела привычку отставать и теряться по причине заготовки дров, поисков воды, а объясняться с начальством он умел вполне искренне, дотошно и обмозгованно.

– Как? Тихо пока? – обратился он к лейтенанту.

– Пока молчат, – ответил Трунов.

– Ага! – заблестел голубыми глазами старшина. – Соображают: дай поможем старшине покормить ребят.

– Какая нынче? – спросил Трунов, имея в виду кашу.

– Вчерашнее меню.

– На сале или как?

– На тушенке.

– О! – Трунов потер руками. – Гневышев, эй, Гневышев!

Лишь перед зорькой Гневышев заснул и тотчас увидел сон – барахолку давнюю, пермскую, вовсе не так увидел, как было в действительности, только черный бушлатик был тот самый, с замасленной кромкой на рукавах, с помятой железной пуговицей и с насекомой, ползущей по рукаву. Он тогда перевернул другой стороной бушлатик и сунул его в руки покупателю, а пятнадцать рублей скомкал в кулаке и бросился к водному вокзалу. К чему бы во сне эта явь давняя, к чему эта насекомая, к чему ее видят, к худу или к добру?

– Гневышев! Ты что же, брат, завалялся? – обратился еще раз к нему Трунов. – Пшенка прибыла, где котелок?

– А! Как рано сегодня кормят, – поднялся Гневышев и загремел котелком. Сминая в горсти лицо и припадая на ногу, которая пристыла от земли и онемела, Гневышев шагал к бачку, там была уже очередь. Повара не было, и орудовал у котла сам старшина, что было на руку Гневышеву.

– Это вот комвзводу Трунову, а это мне, – сказал он, подавая котелки.

– Это что за комвзвод? – прытко спросил Трифонов.

– Это по-старому, по той войне. Ну, лейтенанту.

– А! Вот так бы и говорил, – сказал Трифонов, а Гневышев знал, что намек его окажет пользу. Видать, из дальнего угла хватил ковшом старшина, каши было много, полный котелок, и мясных прожилок было гуще, чем у других. К брустверу лейтенантовой щели подошел и Трифонов, когда разбросал из бачка еду. Он растянулся рядом, приминая в своем котелке с верхом наложенную кашу.

– Это кто, ординарец твой? – спросил старшина, но Трунов промолчал, оглядев размягченно-внимательным взглядом солдата. Старшина есть не хотел, он глядел, как аппетитно и неторопливо ели кашу солдаты, разметавшись по траве или склонившись над котелками, и достал из-за голенища сапога тоненькую с красной каймой книжку.

– Ты погоди еще, – обратился он к Трунову. – Я перепишу один стих. Этот самый, где Алешку-то поминают. «По-русски рубаху рванув на груди». Вот как умирают! Я его перепишу и Алешке, дружку, отправлю. А скажи, Трунов, что означают те буковки в начале книжки. «В. С»?

– «В. С»? А я ведь тоже не знаю. Посвящение, должно быть.

– «В. С», и только. Это чтобы одна она знала. «Будем знать только мы с тобой». А ведь не получится. Книжка-то для мира написана. Кто она – жена ему?

– Может, и жена, какое наше дело. Ты книжку не потеряй.

– Да ну! Из-за голенища-то? Ну, знаешь, хороша. С елки-то, говорит, мне тебя подарят.

– Заучиваешь?

– Само лезет в башку.

Гневышев коркой хлебной подчистил посудину и сунул в вещмешок, Трифонов свой котелок ему пододвинул и воззрился на рожь, сказав этим: «ешь, не жалко». Гневышев отъел две неполные ложки, вроде как попробовал, и, ложку свою облизав, затолкал за обмотку. Трифонов потянулся за узлом, сквозь марлю виднелись в нем хлеб и кастрюля. Так завязывали еду, когда отправлялись на далекое поле жать.

– Давай кого-нибудь, лейтенант. Пусть пожрать отнесет на НП.

– Кого пошлешь, все заняты, – возразил Трунов.

– Делов-то километр.

– Сам-то что?

– Некогда самому.

Было ясно, что старшина не хотел идти на НП: далеко и боязно. Кто знает, что будет через минуту или две, вот и солнце выметнуло лучи.

Старшина лениво потянулся, зевая, кивнул на котелок с кашей.

– Гневышев, отнеси его Буретину. Хоть я ему и дивно наклал, но отнеси, он съест. Ну так, лейтенант, пошлешь?

– Иди уж, иди. А то ведь скоро начнется. Старшина поднялся с земли и, отряхнувшись, пошагал к бачку, громко крича:

– Кто еще чай пить будет? То вылью.

Никто ему не ответил. Старшина вылил чай себе под ноги, взял посудины за проушины и пошагал в гору.

Кашу на НП отнести не успели. Связист вскочил на ноги и, не отрываясь от телефонной трубки и оттопырив руку, словно для приветствия, прокричал:

– По места-а-а-ам!

В конце батареи раздался густой бас Буретина:

– Хоть пожрать успели. Спасибо ему. – Послышалась высокоголосая и певучая команда старшего на батарее:

– Приготовиться к бою!

Из ровиков, от котелков своих, из кустов ближних метнулись к минометам солдаты, на бегу расстегивая гимнастерки и сбрасывая на брустверы и в щели ненужные шинели. А Гневышев аккуратно свернул свою шинель и опустил ее в ровик. Пока шла команда первому миномету, пока возился вокруг него расчет, другие подбивали уже давно подбитые плиты, скрежетали гвоздодерами, открывая ящики. Кряхтение и переругивание перебила громкая команда «одна мина огонь», и сухой треск разнесся по огневой, оставив после себя рассерженное нытье ствола, словно он был недоволен чем-то. Гневышев снял ремень с пояса и пристегнул его через плечо. Он не помнил, какой бой начинался, по его солдатскому счету. По счету минометчика, это был пятый бой, точнее, пятая огневая, и она должна быть самая нелегкая. Те первые огневые были как бы скользящие, как бы с ходу возникавшие и копались не в полный профиль; такие скоротечные, что в сделанном и оборудованном чуялась ненужность, и по тому, как скоро отстреливались минометы свои и как там, впереди, и слева и справа, становилось все тише и тише, ждалось, что вот-вот объявится отбой. Начнется свертывание батареи: хлопание чехлов, свинчивание, подтягивание, звон инвентаря, забрасываемого в кузова машин, ворчание моторов и запах бензина. Сегодня утро открыло все законченным, спрятанным, прихлопанным, сделанным сполна и надолго, и думалось, что жить собрались тут не час, не два. И в воздухе к утру как-то все устоялось, и слышен был густой запах зреющей ржи. Чад пристреливающегося миномета не погасил сырых светлых запахов лета. Гневышев все еще не привык быть далеко от передовой. Этот четвертый раз для него казался по-своему трудным и непонятным ничего-то ты не знаешь, что делается за этим полем ржи, где стоят друг против друга свои и немцы. Сомкнулось поле с небом и сделало неведомым все, что дальше. К этому, оказывается, тоже надо привыкать – не видеть-то противника. И голове твоей приучиться надо домысливать, дорисовывать невидимую сторону боя, а без понимания того кажется, что взрослые, и неглупые, люди заняты опасной игрой. Вон Трунов выпятил грудь, косо растянул рот и упоенно кричит:

– Ба-т-та-р-ррея! Одной миной – огонь!

И, словно забавляясь, отвечают ему командиры:

– Выстрел! Выстрел! Выстрел!

И как отгремит батарея, будут слышны звон и грохот соседних батарей, будешь видеть оскалы зубов, округленные глаза, резкие взмахивания рук и странное безголосие людей. Тут после разведки-то, можно сказать, покой, тут «дом отдыха», как назвал минометное дело их комбат. Он и сам не раз замечал за собой, война сработала с ним такое, отчего он стал спокойнее, нет у него прежней утомительной суетности, окрепла покорность военному делу, и ему хотелось любить всех, кого он вокруг видел: он любил Трунова за неумение браниться и за то, что во всех отношениях со взводом он умел сдержаться, хотя по природе и был горяч. Он любил Жукова, командира своего расчета, за вспыльчивость, невоздержанность и суетность, за лихую, но все еще неумелую матюгню мальчишки. Он подходил к нему и просил раз только дернуть за спусковой шнур и потом глядел, как мина, выхаркнутая из ствола, уходила в небо, покачивая стабилизатором, словно прощалась. Он даже хотел, чтобы тревога вошла в него, но тревога не входила, а помимо его воли приходило и разворачивалось военное утро, много раз встречаемое, летнее и зимнее, дождливое и, как вот это, солнечное и светлое, словно предназначенное не для войны. В грохоте и звоне, в рычании и гуле примолкли ржаное поле, травы, перелески, и птицы в них с верхних веток слетели вниз, ожидая, скоро ли все это кончится. Думалось Гневышеву, что где-то там, на востоке, тоже утро, и поют над рожью птицы, и покойные туманы, а не сизые заволоки чада плавают над тихой, неиспуганной рожью. Давно-давно, в начале войны, он боялся умереть, думал только об этом, радовался, когда бой стихал и приходила ночь: еще на день подвинулась война к своему концу, ведь не вечна она, и так пройдет очередное завтра и послезавтра, и, дай бог, может, спасется он. С годами думы такие сгорели наконец, испепелились, и ему никогда теперь не вернуться в прежнее состояние. Он стал замечать, что в думах все чаще улетает далеко от войны. Сам себе дивился, как может в громе-то, в грохоте, когда то близко, то вдали лопаются снаряды, как он может думать о прошлом: вспоминать, как покупал, а затем скоро и продавал коровенку, повторять давнишний с кем-то спор, воскрешать радостные и горькие минуты встреч, расставаний, смертей и рождений. Как старший по возрасту он жалел всех ребят батареи, он так их в уме и называл «ребята» – и тех, которые были рядом, и тех, кто ими командовал, и тех, кто был не из его взвода, и ел, и ездил, и разговаривал от него далеко. Любил их вот такими – потными, ворочающими двуноги-лафеты, заворачивающими пудовые мины в стволы, отскакивающими и подбегающими вновь к ухающим орудиям, расстегнутыми, окруженными сидорами, шинелями, ящиками, забывшими, что расслабли обмотки, вот-вот вывалится из-под них другое орудие солдатское – ложка. Гневышев неторопливо шел в перелесок, заворачивал себе на плечо ящик и подносил к миномету. Шли минуты боя, когда никто еще не устал и каждый был охвачен молодым возбуждением. Вот и Гневышев подошел к Жукову и крикнул ему в самое ухо:

– Пошла работа!

Тот улыбнулся торопливо, должно быть, не расслышал и крикнул в ответ:

– Таскай!

Что-то домашнее виделось в движениях Гневышева, будто ходил по двору хозяин, запрягся неторопливо делать одну работу за другой. Он переколет все напиленные дрова, сложит в поленницы, там начнет хомут чистить, у оглобель тяжи подравняет и толкнет телегу в сарай, двор подметет – и дела сами идут в его руки: меня сделай, меня возьми. Не торопи Гневышева сделать все дела на огневой, он бы сделал их – не торопи воина. Не сломает Гневышев гвоздодером досок, снимет их осторожно и грудкой сложит подле, будто нужны они ему огород городить. А как создаст подле орудия запасец мин, примется помогать солдату навешивать на стабилизаторы кисло пахнущие колбаски зарядов, став на колени, потому что ему не по годам сидеть на корточках. А тут заметит – ремень спуска короток и стреляющий боязливо тянется за ним из ровика, Гневышев сидор развяжет и, порывшись, извлечет конец шнура, скрутит его вдвое и привяжет к ремню.

– Пробуй-ка.

Когда чаще стали рваться немецкие снаряды, Гневышев позвал шофера.

– Подсоби-ка, парень, не успеем.

– А что такое? – спросил Протасов.

– Кидать часто стал. Мы ямку выкопаем и туда мины. А вдруг ахнет?

– Ахнет, так всяко ахнет.

– Вот я и говорю, чтобы не шибко.

– Этого не надо, – услышал разговор Трунов. – Не надо ямы подле орудия. Из лесу почаще носи.

Гневышев поглядел на Трунова, соображая, руку к затылку занес, но, не поцарапав его, догадливо крякнул.

– Эт-та верна. Не докумекал, – осудил себя Гневышев и пошагал в перелесок, качая черной пропотелой спиной.

Ахнуло в правое дальнее крыло соседней батареи. Клубы чада на минуту заволокли орудие и расчет, а как на рожь свалило чад, там все еще молчало, и потом забегали, засуетились люди, но тут новая, своя, команда по батарее заняла заботами, и никто не взглянул, как санитар Смирнов, тоже немолодой, маленький ростом человек, рысцой побежал туда. Сзади послышалось бычье мычание «катюши», и тусклые дневные ленты огня блеснули над головами, разлиновав небо. В соседнем распадке заохали гаубицы.

– Разгуливается утречко! – крикнул Гневышев, проходя мимо Трунова.

– Вроде того, – широко и с напускным равнодушием оглядел окрестность Трунов.

Он все еще не мог привыкнуть к роли взводного командира и старшего на батарее, и, чем больше разгорался бой, тем сильнее он понимал, что ему надо что-то делать, но что делать, он не находил. Расчеты работали, не мешать же им. Он насмешливо подумал о себе, что вся его работа заключается в том, чтобы, как эхо, передавать услышанную по телефону команду. Трунову сейчас потаскать бы ящики, а он, сильный и крепкий, ходит пять шагов туда, пять – обратно, поправляет на носу очки и руки то назад бросит, то вперед. «Я самый бездейственный человек на батарее, – подумал он, глядя на энергичную работу расчетов, – но кому-то, видимо, надо стоять вот так и глядеть вот так важно и холодно». К счастью, НП замолчал, пришла машина с минами, и он сейчас станет распоряжаться разгрузкой.

– Что там, в шестой? – спросил он Смирнова.

– Двух отправили! – прокричал тот.

– А других?

– Других сразу. Троих, – ответил Смирнов и постоял еще, ожидая вопроса.

Трунов распорядился, куда надо складывать ящики, и стал думать о солдатах, кто они, эти пострадавшие. Он мало кого знал из соседней батареи. Знал Мороза, с которым вместе учился в военном училище, но так и не нашел в нем товарища. Мороз учился плохо, но в полку ему повезло, его назначили комбатом. Малограмотный парень, как и прежде, врал в пустячных артзадачах, но оказался ловок и находчив в обращении со старшим начальством. Он выразительно соглашался или яростно и показно отстаивал свое затем, верно, чтобы скоро согласиться, – и у незнавших его создавалось мнение – мозгует парень. Ярость-то эту, горластость-то и заметили прежде всего прочего, и теперь Мороз на НП – что он там может, разве уж взводом управления распоряжается толковый парень.

– Рама! Рама явилась! – услышал Трунов и оглянулся: не тут ли еще «катюша», но на прежнем месте ее уже не было. «Рама» всегда ожидалась, если немцы получали порцию реактивных мин. Блестя на утреннем солнце фюзеляжами, самолет легко и неторопливо планировал на большой высоте. Невидимые глаза его устремлены на землю, он уже различает, где стоят гаубицы, куда направилась непоседа «катюша», где разместились тупорылые тяжелые минометы. В кружении его было что-то ястребиное, вот-вот облюбует жертву, снизится за холмами и нагрянет сюда по-над полями.

– Нагляделся!

– Отваливает!

– Ну, сейчас шепнет кому-то, – следили солдаты за самолетом. Как отмолотясь, они отходили от минометов и валились подле ровиков. Иные шли в рожь и падали в ее бурые волны, как в реку.

– Перекур! – крикнул кто-то шутливо, и крик после огня показался слабым и далеким.

– Это хлеба не надо, как курить захочешь.

– Черт знает! Когда его хоть завались. А тут. Это что такое деется?

– Вредительство! – крикнул Жуков, зло и насмешливо кривя губы. – Эй, Гневышев, сидор тащи. Поскребем, поищем.

– Рылся, – ответил Гневышев, не пошевелившись.

– Тебе командир приказывает, – напомнил Жуков. Гневышев шатко и устало побрел к щели, выметнул из нее вещмешок и так же вяло приволокся к ребятам. Усевшись на свое место, он положил мешок между ног и, развязав, стал выкладывать свои вещи. Заношенное белье и тряпки разные положил за спину, по сторонам разложил котелок с кружкой, банку с чаем, запасные обмотки, еще банку с пуговицами и нитками, огарок свечи, наконец, узел пэтээровских патронов и, когда мешок опустел, сунул в него голову и оглядел изнутри.

– Не осталось ли чего? – спросил Жуков.

– Тебе бы с добром твоим на барахолку, – захохотал один солдат.

Такой тщательной ревизии мешка Гневышев еще не проделывал и сам стал верить, а вдруг что-нибудь и найдется? Он потряс углы и высыпал содержимое на газету, услужливо подставленную ребятами.

– Одни крошки хлебные. Ничего не добудешь, – сказал Жуков.

– А пахнет.

– Сидор провонял. А табаку тут и на закрутку нет.

– От трубки пахнет, – сказал Гневышев. – Трубку бросил в мешок. Зачем она?

– Хоть трубку дай пососать!

И все по очереди пососали трубку. Потом с газеты артельно выбрали крошки хлеба, остальное ссыпали на бумажку.

– Подпаливай! Ух, и покурим! – крикнул солдат из некурящих.

– От не верит! От хохочет!

Лейтенанты тоже говорили о табаке и тотчас, увидев дым, подошли к солдатам. Жуков подмигнул и, словно разговор шел на эту тему, крикнул:

– Вредительство, что ли! – И уставился на Буретина. Упал и Буретин в рожь, стоять остался Трунов. Он снял каску и протер ее лоскутком байки, вытер шею и лицо.

– О каком вредительстве разговор? – спросил он тягуче, ровно, не меняя лица и разглядывая каску. Солдаты молчали, только прошуршало чье-то безголосое шепотливое хихикание.

– Какое вредительство-то, я спрашиваю?

– Да так, спросту бахнул, лейтенант, – смягчил разговор Гневышев, – бахнул по привычке.

– Курить, лейтенант, не найдется? – спросил его Жуков.

Устыжаясь, Трунов закачал головой. И разговорчики нехорошие, и вопрос злой, ведь он некурящий.

– А что это, не безобразие, Трунов, три дня без табаку? – поднял обожженную солнцем медно-палевую голову Буретин.

– Ты пог-годи, пог-годи, лейтенант, – утишал Трунов резкий выкрик и рукой еще побаюкал, чтобы все молчали и слушали. – Ты тут не бросайся такими словами. Тут фронт. Тут не может этого быть, и разговорчики такие прекратить. Ясно?

– Тут ясно, что начпрод бабу нашел. Лежит сейчас с ней в кроватке. Далеко от бомбежки и усладительно, – пробасил Буретин и уронил голову в рожь.

– И такой разговор неправильный, – заметил Трунов, – непорядочный разговор, детский.

– А какой такой взрослый ответ у тебя на табачное дело? – дерзко спросил Жуков и покраснел. Покраснел, может, от последнего слова, потому что там, в лагерях, совсем недавно называл лейтенанта на «вы». – Какой у тебя правильный ответ?

Тут только взгляд от вещей, от перелеска, от рук своих Трунов перевел на большие, еще ребячьи глаза отделенного.

– А такой правильный ответ, товарищ Жуков: подождать да помолчать, – едва сдерживаясь, ответил Трунов.

– А что мне молчать? Что покрывать беспечность? – зажигался Жуков. Трунов покачал головой и осуждающе поглядел на сержанта.

– Что ты так глядишь на меня? – ерошился Жуков. – Запугать хочешь? Так вот сейчас «юнкерсы» прилетят. Они исполнят это лучше тебя. Они нас всех в щели загонят. И тебя тоже. И тебя, слышишь! Дак уж поговорить бы попросту. А то там учительница без конца: это нехорошо, да это нельзя. И тут то же.

Буретин перевернулся на спину и выдохнул в небо:

– Ха-ха-ха!

– Да об чем ты поговоришь, если ты зелень! – кинул Трунов.

– Я – да. А вот Гневышева послушать. Он нам всем в отцы годен. И тебе, и мне, и всем нам. У него-то, поди, за плечами – ой, ой, ой! Гневышев, говори, пока «юнкерсы» собираются. У тебя в вещмешке полное хозяйство, даже свечка. Свечка-то зачем?

– А со свечкой светлее, – мягко ответил солдат.

После обстрела, который для батареи кончился благополучно, Гневышев еще больше утвердился в мысли, что воевать минометами куда безопаснее. А для него это как бы перекур в войне. Ему как-то живо вспомнилась работа в шахте, в Баргузинзолоте. Долбишь, долбишь ее, жаришь, прогреваешь, из сил выбиваешься, дыму наглотаешься так, что не помнишь, как сядешь в цепню и как тебя выволокут наверх, и после дыма-то, после чада как сладок другой дымок, перекур. И вот таким всегда Гневышев был: хлеб так хлеб, золото так золото, не искал в жизни и побочных кривых дорог, перекуры одни были в его беспокойной жизни. А ведь там же, на золоте, золотом-то и не занимались многие приехавшие с ним. И вспомнилась ему то ли правда, то ли побасенка.

– Вот, может, я вам историю со спичкой расскажу, – предложил он.

– Про табак не говори, про спички можно, – поддержал Жуков.

– Эт-та, приехали мы на золото с дружками. Кто плотником, кто лесорубом устроился, я пошел ворочать камни да землю, ворочал лето, а золото и в глаза не видел, глубоко сидело, язва. А вот один из нас, как приехал, так сразу в сторожа определился. Ему говорим: «Ванька, разве ты за тем тащился тысячи верст?» А он говорит: «Ваше дело – там, мое – тут», – и весь ответ его. Мы, золотишники, так и не добыли себе разживы, только вовсе пооборвались и попали в тот поселок, в котором Ванька сторожем служил. Глядим – дом он сбахал огромный, две коровы породистые и ребятишки одеты ладно. Спрашиваем: «Как это тебе удалось разжиться?» – «А я, гит, со спички разжился». – «Как со спички?» – спрашиваем. «А вот глядите, как», – и с тем снял с лампы стекло, вынул из коробки спичку и подпалил безголовый конец, прикурил скоренько и ту спичку опять в коробок сунул. «Вот так, гит, и жил, вроде ел и пил, а спичка выручала».

– О, политик! Обхитрил нужду, – сказал Буретин.

– Тут и ума надо. Ведь вот как изворачивался, – добавил Жуков. – А не про себя ты это? Вроде бы с виду похож.

– Не-е, – замотал Гневышев головой, – моя жизнь прямо шла, а иногда подумаю, воюет ли тот Спичкин Ванька, может, и на войне спичку отыскал.

– Это не он, Гневышев? Не твой Ванька Спичкин на формировке-то к нам во взвод прибыл? – захохотал Буретин. – Помните Савоськина, этакий узкоглазый, еще себя за парикмахера выдавал? Я в лагерях замаялся тогда с ним: катушку нести не может, задыхается, падает, за сердце хватается, сопли распустит до самой нижней губы, а то и заплачет, и так-то по правде заплачет, что жалко станет. Ну, ладно, садись, говорю, к аппарату. И тут дело не идет: клеммы перепутает, всю команду переврет, такую дикую ахинею понесет, вот, думаю, с таким дурачком да на фронт. Ладно, поставил его в огневой расчет, а он… да сами помните.

– Мину в ствол взрывателем опустил, – вставил Жуков. – Ладно, разряженную.

«Да ну его к такой-то матери», – заорали тогда все. А тут ребят-сибиряков подбросили, и мы с комбатом отделались от него, взяли от нас куда-то этого Ваньку Спичкина. И забыли вроде уж его, а тут, на передовой…

– Кухню оседлал, вставил опять Жуков. – Черпаком орудует.

– И соплей у стервеца не стало. Белые нарукавнички, халатик на нем, и морда такая умная и веселая, румяный да бравый такой. В очереди меня за десять человек заметил: «А! Товахгис лейтенант, товахгис лейтенант. Я вам побольсе, погусце».

– Хгодной взвод, хгодная батахгея, – дополнил Жуков. – Вишь, родной стала.

– Ха! Ха! Ха! Живуч, стерва, этот Спичкин, – закончил Буретин.

Трунов будто и не слушал, он небо оглядывал, услышал гудение далеких «юнкерсов».

– В ще-ли-и! – заорал он, по фронту батареи развеивая голос свой.

«Юнкерсы», разбитые на тройки, плыли на небольшой высоте, и было ясно, что шли они бомбить не дальние тылы, хотя шли и напористо. Ватные цветки разрывов развертывались и вяли вокруг них.

– Пролетят, – сказал Жуков, высовываясь из щели.

– Погоди-ка, – ответил ему Гневышев.

Из первой тройки вывалился передний и, кренясь на крыло, как бы поворотил назад. Передняя часть его словно оступилась на воздушной дороге, и со свистом и воем он стал падать, казалось, прямо на Гневышева, будто его-то он и разглядел, его-то ему и надо. Удары один за другим завстряхивали землю, с брустверов посыпались комья глины, падая на ноги, на голову, на спину. «Эко хлещет, – думал Гневышев, – эко не знает, что все попрятались, выколупни попробуй. Э, вовсе рядом уронил, черт, так всю щель порушить может, берись потом за лопату да поправляй. А землей, а глиной как запахло, да я, кажись, наполовину похоронен. Ну, бей, черт с тобой, прямого-то попадания на свете не бывает, все равно это не разведка и родимая земля запрячет. Однако все там, наверху, исперекорежило, и минометы, поди, опрокинулись и лежат вверх лафетами». Когда упала такая же тяжелая и пустая тишина, Гневышев высунул голову и встретился взглядом с Труновым, как из могилы вылезшим, сплошь осыпанным серым прахом земли.

– Жив, старина? – Голос лейтенанта казался тонким и слабым.

– Живой, – протянул Гневышев и оглядел небо: оно было чисто, голубо и спокойно. Ни близко, ни далеко не было ни своих, ни чужих самолетов, и, казалось, упала на землю случайная минута мира. И на батарее не было видно заметных перемен: минометы – их Гневышев пересчитал – стояли на своих местах, упрямо уставившись в небо стволами, и шинели, и вещмешки, и чайник с водой находились там же, и пэтээры так же покойно лежали на отшибе в своих ровиках. Только во ржи желто разметнулись свежие воронки, и хлеб полег вокруг, прибитый землей и взрывом.

– Пошарило и нас чуть-чуть! – крикнул Буретин и встряхнулся, окружив себя облаком пыли.

Трунов все еще стоял в щели и подолом нижней рубахи протирал очки. Жуков запылен не был, может, он успел вытрястись. Глаза его блестели, он брался за черенок лопаты, показывая на нее, но до лопаты ли сейчас было. Отчаявшись, что его так и не поймут, он спросил:

– Это откуда же такая лопата?

– А бомбой, должно быть, вырыло, – сказал, засмеявшись, Гневышев.

– Не твоя, Протасов? – спросил Трунов.

Шофер оглядел лопату, крепко источенную, немецкую, с толстым, прочно посаженным черенком, и сказал с сожалением:

– Нет, не моя.

– Спокойненько! – хитро улыбнулся Жуков. – Ее волной из шестой батареи занесло. Лежу в щели, а она летит ко мне. Знает, что в ней нуждишка.

– Ты в кою пору, не в бомбежку ли? – не договорил Гневышев и заметил, как Трунов долгим изучающим взглядом посмотрел в смелые и лукавые глаза Жукова, покачал головой и сказал:

– Ладно. Прилетела – так прилетела. Очень-то не показывай. А вообще-то, зря из-за…

– Из-за пустяка рискуешь, хотели сказать, – продолжил Жуков. – А нет, лопата не пустяк, лопата – наша спасительница.

Санитар Смирнов, припадая на ногу и придерживая санитарную сумку, понесся в пятую батарею, а Трунову захотелось к телефону, захотелось услышать голос комбата.

– Ваня! Это ты? – спросил Трунов, цепко охватив трубку, и облегченно, даже радостно, стал докладывать.

– Да все в порядке. Все цело, все живы, а как у вас на НП? Тоже порядок? Ну и хорошо. Старик? Он цел и невредим. В шестой, Ваня, что-то неладно. Видимо, потеря есть. Возятся, машину подкатили. Очки-то? Очки пока терпят. Словом, все пока ладно и не убыль на батарее, а прибыль. «Юнкерсы» новые вороночки нарисовали – дай боже, есть где укрыться. Да, да. Дооборудовали они нам огневую, правильно говоришь. И еще прибыль – лопата. Хорошая, немецкая. Жуков в какую-то батарею сбегал. Пока они, как куры, прятались в щелях, он прогулочку сделал. Вот тебе и мальчишка, вот тебе и необстрелянный. Как ты, Ваня, думаешь, прилетят еще?.. Не раз! Да нет. Нет пока ни табака, ни Трифонова.

Пока не были подвезены мины, расчеты углубляли ровики ПТР, Гневышев прижимал к плечу металлическую пластину приклада, зная, как сильно отдает ПТР и как нелегко из него вести огонь. Кончив работу, солдаты один за другим попрятались в самой ближней, еще сырой и прохладной, воронке.

– Вот это воюем, – заговорил Жуков. – Бросаем мины, а куда, сами не видим. Гляди, и война кончится, а мы немца живого и не увидим.

– Не все не видели, – сказал Гневышев.

– Вот и рассказал бы, пока мин нет, – наивно ширя глаза, попросил Жуков. За эти пять огневых Жуков заметно освоился, попривык, сошло с лица напряжение, как-то обмялся, смягчился его острый прыткий взгляд, голос, который вздрагивал и рвался, когда он подавал команду, стал ровнее и певучее. Командуя расчетом, он всеми силами старался казаться старше своих восемнадцати годов, но мальчишески припухшие губы, быстрая смена восторга на досаду и огорчение, особенно светлые, почти белые, ресницы и брови делали его шестнадцатилетним подростком. Как-то скоро пришла к нему развязность – спасительница от страха, но бояться он не переставал: он первым улавливал звуки приближающихся самолетов, первым клонил голову, чуя шуршание пролетающих над головой снарядов, а в воронке выбрал сейчас самое горлышко, самое глубокое место.

– Говорят, второй снаряд в воронку не угадывает, – намекнул Гневышев на усердное желание парня обезопаситься.

– Я еще в школе об этом знал, – сказал Жуков, – вовсе не существует вероятности попадания.

– Вот сиди и не бойся.

– Я и не боюсь, – возмутился Жуков, – откуда ты взял, что я боюсь. Я просто удобнее сел, чтобы слушать тебя. Верно, пока мин нет, давай.

– Это не будет их, так и сидеть целый день? – спросил Гневышев.

– А ПТР на что? – вмешался в разговор Буретин. – Придут танки – и работа найдется. А пока рассказывай.

– О чем рассказывать? – вздохнул Гневышев.

– Про разведку, – попросил Жуков.

– На войне про войну? Что-то неладно.

– Расскажи тогда, как женился, – посоветовал Буретин.

– Ага. Вот хороший разговор.

Жуков расширил глаза и озорно спросил:

– А то расскажи, как кулачили тебя. Ведь кулачили, а, кулачили? – заглядывал он в глаза Гневышева. – Молчишь, сопишь, думку думаешь. Поди, жалко? Старой жизни-то?

– Эко привязался, – отмахнулся Гневышев и заметил за собой, как медленно с лица его сходила слабая улыбка, хоть он и старался ее удерживать. Это не прошло мимо глаза Жукова.

– Угадал же ведь, угадал!

– Да что на нем, написано, что ли? – заступился за солдата Буретин.

– Я по книгам сужу, – продолжал Жуков. – Я кучу их проглотил. И все про кулаков. Как тут не втемяшишь в башку? У меня вот тут сидит кулачина книжный. А в жизни не видел. Ну, как сказочный герой, невидимка. Я даже сон раз видел, как кулачина душить меня принялся, едва вырвался от него. Вот так я его и воображал всегда: сутуловатым, молчаливым, щуроглазым, как ты, Гневышев.

– Мои родные кулачены, – уставился на Жукова Трунов. – По мне это видно? Я ведь тоже молчу, тоже не из говорунов.

– Маленько и по тебе заметно, товарищ лейтенант. Маленько, – захохотал Жуков.

Трунов лежал дальше всех, не в воронке, а на отвале ее, сыром и парящем под солнцем. Он оглядел всех скользящим взглядом и пристукнул кулаком по новенькому планшетику:

– Нашли, о чем говорить. Так вы договоритесь до точки.

– А! Тут-то и сказать обо всем! – хлопнул себя по круглому колену Буретин. – Тут в самый раз сказать. Мы перед ним, перед немцем-то, все сравнялись.

– И перед смертью, – вставил Гневышев.

– И перед ней тоже, – подхватил Буретин. – А я вот вором был. Ну и судите меня. Меня в училище взяли и выучили на командира, и если сейчас немец сюда придет, я двоих вот этими лапами задушу. А я был вор. Крал хлеб, кожи, раз квартиру обворовал. Не верите – побожусь. Как вор не ворует… – пословица-то, а я не попался, не судим, открутился. Ну, что ты со мной поделаешь, Трунов. Потом машинистом стал, и меня в этот самый, в рабочий контроль, а я вором был.

– Я по харе твоей разбойничьей разгадал такое, – нахраписто уставился на Буретина Жуков.

– Разгадал, говоришь, – захохотал Буретин. – Значит, ты тоже хороший «гад». Это от слова «раз-гад-ывать».

– Ну! В самом же деле! Хватит, – поднял голос Трунов. – Это что в самом деле?

– Ты иди-ка, иди, Трунов, батарею обгляди, непорядок найди. Иди, а мы поговорим тут, – сказал Буретин.

– Шут с вами! – покачал головой старший, оставаясь лежать.

– Ну во-о-от, – вздохнул Буретин. – Кто из нас будет рассказывать? Ты или я?

Гневышев, к которому обратился Буретин, все искоса поглядывал на Жукова, все надо было ему спросить того или объяснить что-то ему.

– Молодой, да ранний, – заговорил он. – Когда ты успел меня окулачить? По книжкам, говоришь, опознал? Книжки, они, как навалятся на что, – в прах изничтожат. Я ведь тоже маленько читал их, искал себя, сравнивал с собой и не нашел. Ругачки много, зубовного скрежета, а себя не увидел: а глаз у те ватерпас. Кулачен я, признаюсь. Да сказать, тебе не первому признаюсь, а последний раз в военкомате откровенный разговор был. Я по ранению дома был и к военкому в кабинет завалился. «Вот объясни-ка мне, военком: я кулак, я чужак, значит, а вы мне скомандовали: иди воюй. Я не могу навредить там, на войне-то?» А он мне только и сказал: «Ничего. Сгодишься». А угадал военком, сгодился ведь! Четвертый раз сюда, три раза сваливали.

– Ты не расстраивайся, ты давай все по порядку, – покачал ему колено Буретин. – Ты не бойся ничего. За рассказ твой тебя самое большое в хозроту или в похоронную команду направят, худо ли тебе будет? Спасибо еще скажешь.

– Никуда меня не денут – проверенный кровушкой. Ну вот слушайте, пока время есть. Тут как раз рассказать такое.

– Я, как с гражданской пришел, за мельницу уцепился. В пять поставов мельница под конец была. О-е-ей как молола! За сто верст ко мне ехали, и хоть раз бы очередь была – жрет, только мешки развязывай. Прорва, а не мельница. Такое на душе было у меня, что добро делаю людям. Мелите, мужики. Через год крупчатку делать буду. Ешьте крупчатку, теперь наше взяло, народное, конец капиталистам и царям, народ властвует. А газеты… Я их читал, конечно, и хоть мужик, а понимал, что они про меня наговаривают, а все для себя-то думал: «Власть моя форс держит, власть без форса, без этой самой политики – какая власть?» Я и похваливал ее: молодец, Советская власть. И когда налоги понесли повторные и тройные, я и тут свой счет вел: власти во как деньги нужны, ну, власть своя, воеваная, пускай возьмет, может, и мне останется. Пускай власть крепит силу – враг он, конечно, был, извечный враг, да жил он где-то за границей – того врага я признавал завсегда, того надо остерегаться. Против такого врага и я враг – бери, власть, деньги. Раз фронтовой дружок пришел ко мне и такой повел разговор:

– Ты изменил Советской власти и в богачи попер.

– А что тут плохого? – говорю. – Давай и ты тоже богатей. Разбогатеем все, страна богаче станет, только и всего.

– Я, – говорит, – и мог бы, но не стану изменять идее.

– Твоя идея – жить в бедности, моя – в зажиточности, – говорю. – Испокон веков человек от бедности спешит к достатку. Найди такого дурака, чтобы жил в другую сторону. Ты, говорю, уродина, коли живешь не по-людски.

– Ишь, – говорит, – как тебя собственность-то насквозь прожгла. Ты, говорит, чужак и неисправим. Тебя лишить голоса надо, а то заразишь людей. Ты, – говорит, – в председателях сельских ходишь, так и отсель тряхануть надо.

Ну, верно, скоро вывели меня из председателей и голоса, конечно, лишили. Тут я и подумал: «Дело заходит далеко, и философия моя пошла насмарку, тут надо башкой поломать вдругорядь». И потом уж сколько я этих философий пересоздал, пока, по войну самую, мотало меня по земле, ровно вихрь какой под меня подкатывал. Носит и носит, уронит на землю на часок и опять несет. Как носит? А так, что оставил я свою Нюрку в деревне с двумя детишками и полетел. Чутье у меня было препорядочное. Не страх, не-ет! Я страхом не болел никогда. Чутье такое, что газетки-то не зря говорили. Одну я прочитал особо внимательно, с корки до корки и еще раз пять пропахал и по газетке той уяснил себе новую философию. И убегай-ка ты, Евлаха, пока цел и силенки есть. Пока вражда эта идет мелкой волной, пока ветры-то верховые не спустились на землю и пока сам не ввязался в этот вихреворот. Так мы и договорились с Нюркой, чтобы мне затеряться временно, будто умер где. И в тридцать-то лет холостым опять стал. Так вот, сел в поезд с узелком маленьким в руках, ничего не надо было, только жизнь шибко хотелось рассмотреть поближе и пошире, хотел затеряться и как бы сызнова жизнь начать. А ни обиды у меня не было, ничего, на себя разве только обижался, что мысли-то мои разошлись со временем. Там уж, когда в душе новое утверждение придет, Нюрку и детишек возьму к себе. Бумаги, справки разные – все у меня гладко было сделано, воспользовался своим председательством. Смошенничал, а что поделаешь? Узелок-то с бельишком у меня свистнули в первую же ночь. Я на багажную полку залез и спал там два дня. Ну, думаю, чист и непорочен и хвост заворочен. Легок вовсе стал, и билет только до Челябы взят. А мужик я видный был. Это сейчас я деформацию поимел по случаю фронта и ранений. А был форсист, ловок и мордой недурен. От Челябы поезд на Свердловск потянул, а я без билета и без денег. Подходит ко мне проводничка, девчонка лет двадцати.

– Билет ваш? – спрашивает.

Я показываю свой потраченный.

– Дак это, значит, без билета едете? Сойдите на следующей станции.

– А ведь я, девушка, на гигант-стройку еду. Еду строить Нижнегородский автозавод. Ты же знаешь, что обворовали меня. Не тревожь-ка меня, будто и не видела.

– А проверка? Как я с тобой?

– Я сам за себя отвечу, девушка. А колес не продавлю. Зато строитель какой явится в Нижний.

– А я ведь тоже нижегородская. Слышал Кстово?

– Нет, дорогая, Кстово я не знаю. А за землячку пошла бы. Хороша ты, курносая! Не замужем еще?

– Поди, и вы не женаты? – захохотала она.

– Был бы женат, с семьей на стройку ехал.

– Бородач такой – и холост!

– Бороду я в минуту смахну. Дай зайду в твою купе.

– Ну ладно, – говорит, – иди, там мыло и зеркало есть.

А с бритвой я не расставался. Она единая у меня и спаслась, потому что отдельно ее за голенищем вез. Очистился я и подушился даже, и как глянула девка на меня, так ее бровки и подскочили. Пондравился, видно, да только я-то тогда думал не о ней. К Кунгуру все места заняли. И тут пошла проверка. Я в тамбуре по железной лестнице на крышу залез и тут уж в обнимку с трубой прокатился.

На Пермском речном вокзале попробовал ночевать, но меня три раза будил милиционер, потом увел в милицейскую дежурку.

– Кто ты такой? Куда едешь? – спросил там начальник.

– Еду строить автозавод, – сказал я уверенно и поглядел, не моргнув, в глаза ему.

– В Нижний, что ли? – спросил начальник.

– А куда же еще?

– Что так потасканный?

– Меня дорогой обокрали.

– Поди, и документы тоже украли? Не так ли?

– Документы сохранились.

– Показывай.

– И покажу, – норовисто отвечаю. – Позвольте разуться, они в сапоге у меня.

– Давай поживей.

Я разулся, неторопливо размотал портянки и из-под стельки достал бумажки.

– Ага! – подобрел начальник. – Сельсовет командирует тебя на стройку. Дак что же тут болтаешься? Что ты зазря время тратишь?

– Не на что ехать. Утром на барахолку съезжу, бушлатик вот этот продам.

– Не надо, – поскреб свой вихор начальник. – В двенадцать ноль-ноль пароход пойдет, как раз до Нижнего. Я тебя на него суну. А то ты много настроишь по вокзалам-то разным.

– О! Вот спасибо за такое дело, – обрадовался я, что дело-то принимает добрый оборот, и, чтобы еще больше поверили мне, спросил: – А могу я тут у вас прикорнуть? Шибко спать хочется.

– Что с тобой делать, ложись вон в угол подальше. Только спать-то вроде некогда.

На улице уже скрежетал первый трамвай. Приехал я на барахолку до восхода солнца. На безлюдной площади один подметала пыль клубом поднимает. Я лег подле крылечка и уснул. Разбудили меня, когда уже люд кругом копошился.

– Вставай, непутевый! Что, в каталажке захотел посидеть? – пнул меня под зад старикан. Я поднялся, отряхнулся, бушлатик свой на руку бросил и заорал:

– Кому по дешевке! Совсем даром отдаю!

И такая-то уж меня пустота, отверженность прохватила. Люд-то весь тут угол свой имеет. Сейчас отторгуются, домой придут и за чай спокойно примутся, ребятишек стегать или ласкать будут. На жен поворчат: «Что лепешек не напекла?» Потом растянутся на кровати и дым в потолок пускать станут. А что же со мной-то поделалось? Это я, недавнишний хозяин мельницы, кто меня ждет и кто встретит меня? Я не горевал, не мучился душой, я на себя как бы со стороны глядел – вон в толчее человек пробирается, плечиком вперед просовывается, на руке потряхивает заваленный, затасканный бушлатишко, не всю пыль со щеки стер, галифе синие и в больших лепехах масляных. Ишь, глаза-то как по-плутовски посверкивают, торопится, сует чуть не каждому встречному продажу свою, а не поторопится – милиционер заметит особу его разнаряженную. Крутой поворот в судьбе моей, свежесть жизненной перемены меня вдруг в хохот бросили. Хохочу и будто сам не чую, хохочу, как во сне, и какой-то скобяной торгаш меня остановил:

– Ты чего ржешь! Ты чего хошь!

– Да вот купи-ка у меня бушлат, я и хохотать перестану, – бросил я ему на руки продажу.

– А сколь тебе за его?

– Дай пятнадцать, чтобы до Нижнего добраться.

А бушлатик мой хоть и потаскан, а новый был, по воротнику сразу все приметили, и уж три пары рук за него держатся.

– Ну! Кто деньги скорее даст, того и бушлатик! – кричу.

Торгашик за брезент свой, железками заваленный, меня уманил и деньги в руки сунул.

– Бери да поживее мотайся отсель, а то вон тот долговязый за тобой приглядывает.

Полтина у меня только осталась от билета до Нижнего. Чтобы начальника милицейского не видеть больше, я на пароход первым заскочил и тут после суматох всех почуял, что жрать хочу зверски. За нижнюю рубаху я выменял три лепешки и тут же проглотил их, только сытости не почуял. А вижу: два татарина приловчились дрова пилить, за это пароходный кок дает им по миске супу.

Я пробрался тихонько в дровяник, топор и пилу под себя и до вечера додюжил там, в жаре-то машинной, все ждал голоса кока и дождался, выскочил на волю с орудием, а уж тут как тут оба татарина, злыми глазами режут меня насквозь, за пилу хватаются. Я топор чуть назад откачнул для устрашения и спрашиваю кока:

– Они обедали?

– Досыта дал.

– Тогда я хоть поужинаю, а то у меня вторые сутки сухорос в животе.

– Да я тебе так дам пожрать, – говорит он.

– Я, брат, – говорю, – на дармовщину не живал отродясь.

– И то, – говорит, – верно. – И подал один конец пилы татарину, другой мне. Так я до самого Нижнего на дровах тех спал, верно, не один, с татарами этими. В Нижнем из Канавина вверх по Оке верст двадцать отмахал и – батюшки – что увидел там! Горы глины! Во все-то стороны глина эта и глина. Редкие барачки так вроде в глине и тонут. Глина, да вода, да канавы глубокие. В конторе меня выпытывать не стали, хоть я бумагу им свою сунул на стол.

– Говори, – спрашивают, – кто ты по специальности, а бумагу свою прибереги для другой нужды.

– Плотник, – говорю, – скорее всего я. Дом, и стайки, и баню сам ставил.

– Хорошо, – говорят, – иди оформляйся плотником. Нам они во как нужны.

Это ведь как я, ребяты, обрадовался, что работа-то вроде ждала меня, работа-то, беда-то моя ожидаемая. Прилипает работа к моим рукам, вот так и прилипает. Я со сладостью работать люблю, неторопливо и въедливо. С думой, с приложением разума. Я соцгород строил. Бывали ли вы там? А я-то ведь еще раз побывал, как к вам в лагеря приехать. Побывал, поглядел, что сделано мной было и что потом сделали без меня. И что немцы понаделали, бомбя завод-то наш. Я там своего старинного дружка отыскал. Где-то добыл он чуток водки, по одной маленькой выпили, а тут сирена и по радио объявляют – бомбежка. Два часа, как по расписанию, бомбил, и все более завод, а на заре повезли на трамваях, на машинах убитых и искалеченных. Такая меня боль взяла, я целый день протолкался в больнице, все помогал, раненых носил. Под вечер соцгород обошел. Мне-то довелось «коробки» строить, некрасивые, плоскокрышие дома. Там потом Бусыгинский квартал появился, Винокуровский и еще другие новые кварталы. Красавцы-кварталы, а мне милы мои «коробки», я делал их, я тут зачинал свою рабочую жизнь. Тут я таскал кирпичи, звенел топором, а потом и стены клал этого самого Дворца труда и редакции «Автогигант», так газета наша звалась. Ну вот. Через год меня ударником вывели и грамоту, и часы именные подарили. Зимой раз зашел в новый Дворец-то тот, а на стене портрет, да так здорово на кого-то смахивает. А прочитал и даже отшатнулся – Евлампий Осипович Гневышев. И раньше-то всего я подумал, а вдруг узнают, а вдруг из тысяч-то народу есть заярские, луговские, степановские? Вот, думаю, наработал, вот наусердствовал. Вот до чего довела моя захватистая рука. Не хитрил я, планов каких-нибудь не придумывал, не влезал в доверие, как говаривали о врагах той поры. Не мог быть иным. А, сознаюсь, думать думал: разоблачат да и припишут – в доверие влез, приспособился, притаился. А рядом крепла другая думка: не привезти ли Нюрку с детишками. Комната у меня имелась, да и квартиру обещали. И все думал, думал о себе, кто же я такой есть нынче, что обо мне со сцены хорошо говорят и в президиумы сажают, и в газетке похвально пишут? Раз иду по улице в премированном костюме, меня окликает человек.

– Евлампий!

Оглянулся я и увидел Митьку Худяева из деревни нашей, бедняка по положению. У меня сердце так и уронилось, столбняк напал, и слова сказать не могу.

– Не ошибся я? – спрашивает.

– Да нет, – говорю, – угадал. А ты чего здесь? Он зубы скалит и во всю улицу орет:

– Тебя разыскиваю. Скрытого кулачину ищу. Ну, дак заявлять или погодить?

– Твое дело, – говорю.

– А ты сам-то как хошь? Поднялся вон как. Я ведь по газетке тебя по этой вот узнал. Ты или не ты? Ага, думаю, Гневышевых нигде не подплетешь.

Я стою подле него и загорюнился и скрыть свою печаль не могу. А печаль-то эту стыдом можно назвать. Кому же бы не стыдно было из почетных-то строителей, от трудов заветных в ничто упасть. Перед глазами-то тысячи людей, которые знают и чтят меня! А легко ли душу уронить, ведь она выпрямилась-то. подросла-то как.

– Ну, – говорит мой землячок, – крепко влип. Давай мне сотню откупных и валяй на все четыре стороны.

Онемелой рукой я ему сотню из кармана вынул. Он деньги взял, скатал их в пучок и обратно в карман мой сунул.

– Пошутил, – говорит, – над тобой, Евлампий. Ничего мне от тебя не надо. А позволь у тебя ночевать ночи две, пока на работу не устроился и общежития не дали.

Взял я его к себе и на работу хорошую пристроил, а у самого на душе мутно. И вроде смеюсь с ним и разговоры веду, а все думаю – вот человек тот, который следить за мной приставлен, поди, бумаги строчит уже, и как придет время – раз эти бумажки куда надо – и пошло дело. Полмесяца по ночам я рисовал, как дело против меня разворачивается, и чуть не одурел от бессонницы и дум, как из знатных-то строителей разжалован и прячу глаза от стыдобины. Стыд меня великий терзал, страшно мне было принять позор. Не вынес я мук, пришел к своему начальству и заявил:

– Увольте меня.

– Ты что придумал? – выпучило на меня глаза строительное начальство. – Такую славу поиметь – и «увольте»! На что похоже? Где-то тебе все снова надо начинать.

– Надо мне, – говорю, – дайте справку – и все тут.

– Ну что же, – говорят, – дадим тебе справку, Гневышев. Такую, что залюбуешься. Что с тобой? Мы тебя хотели в профком, мы подумывали тебя в партию.

– Ладно. Мне самому все это жалко. А давайте.

– Самоубивец, – говорят, – светлый путь покидаешь. Гляди, может, не ладно у тебя что, может, с соцпроисхождением что.

Как сказали это, я справки в карман – и на квартиру. В чемодан столкал все необходимое, а сам скорей на станцию, так скорей, словно за пятами моими следит кто, руку мою хватает, протянутую в кассу за билетом. Думаю, как ногу на ступеньку вагона поднимать стану, меня за плечо притормозят – «погоди-ка, браток». Как я ждал поезда, как минуты эти долги были! Я стоял на перроне и боялся оглянуться и шептал про себя: «Будь ты проклята, мельница. Я, рядовой строитель, зарабатывал за два года столько, что можно три мельницы построить». Раз только поднял глаза, оглянулся и увидел Митьку Худяева. Привалился он плечом к стене и смотрит в ту сторону, откуда я поезда жду. Ну, думаю, влопался, и ослаб так, что чемодана держать не могу. Опустил его, закуриваю, а сам глаз не подниму. А поезд прогрохотал, поскрежетал и остановился передо мной. И слышу из дверей вагонных моей Нюрки крик:

– Евлаша! Евлаша!

И детишки кричат:

– Тятька, тятька!

И еще один бабий голос:

– Митя! Митя! Пособляй!

А Митька зубы скалит, то на меня глядя, то на Нюрку, то на свою бабенку. В каком-то обмороке я поцеловал Нюрку с детишками и едва собрался с вопросом:

– Ты, Нюрка, как сюда? Как тебе довелось разведать?

– А мы от Митрия письмо получили. Приглашает, говорит, тебя Евлаха. Неужели не так? – испугалась моя Нюрка.

А Митька смеется и кричит на весь перрон.

– Так и есть все Ты, Евлаха, не бойся. Эй, носильщик, давай-ка волоки баулы к трамваю!

– Эх, черт подери, – поднялся со дна воронки Жуков. – Машина с минами фырчит. На самом интересном остановился. Ну, хоть убежал или остался, скажи?

– Убежал, – сказал Гневышев. – Ничем не дорожил. Колымы боялся.

– Так и знал. С бабой или как?

– Теперь уж с ей.

Машину разгрузили вмиг, и так как огня не открывали, то все вновь начали было собираться в воронке.

– Постой-ка, постой, – пригляделся Жуков к солдату из соседней батареи. – Это как к нам Аношкин попал? Что он шарится у нас?

Аношкин ходил по батарее, словно ко всему принюхивался, заглядывал в ровики, порылся в пустых ящиках, даже в машину Протасова заглянул, и, когда его увидел Жуков, он стоял у его орудия и, размахивая лопатой, тряс кулаком и свирепо орал:

– Вашу мать! Я с ног сбился, куда могла сгинуть, а она в другой батарее. Да я эту лопату из тысячи отличу. Я ее в похоронной команде за табачок выменял. Сказывай, кто уволок ее? Ты, что ли, белобрысая падла?

Это касалось Жукова, и он поднялся, обтряс шаровары и подошел к Аношкину.

– Ты где ее взял? – спросил он солдата.

– Подле этого миномета, – ответил Аношкин.

– Вот и положи ее на место.

– Это как «положи»! – заорал Аношкин. – Да у меня на черенке буквы вырезаны! Гляди: – Аношкин Константин Тихонович.

– Ага! А у меня тоже. Гляди-ка: Жуков Владимир Иваныч.

– Верно! Да ты когда это сумел? И как хитро: вырезал и грязцой замазал. Ну, ловкач! А скажи, какое клеймо на ней?

– Знаешь, Аношкин, – взялся за лопату Жуков, – у меня тоже приметы есть: черен деревянный и штык железный.

– Ты изгаляться надо мной, сопляк? – взревел Аношкин. – Ты под стол пешком ходил… молокосос, а я… Как не стыдно!

– Покраснел от стыда, – засмеялся Жуков. – А ну, давай, кто у кого отберет.

Цепко держась за черенок, солдаты отталкивали друг друга плечами, кружась, пятясь и матерясь. Потом, шутя-шутя, и пинаться принялись.

– А ну, чья возьмет, – подливал жару Буретин.

Карабины взметывались и били по спинам, явно мешая солдатам, и сперва Аношкин, за ним и Жуков сбросили их. Тут же подобрал их услужливый Гневышев. Налегке, ловчась подплести и побороть друг друга, как петухи, навострились солдаты, скомкав на груди гимнастерки.

– Ну-ка, еще маленько! Ну-ка, кто кого поборет! Кто кого переборет, того и лопата. А ну, напоследочек, а то вон Трунов идет, – подбадривал Буретин. Солдаты устали и, обхватив друг друга руками, кружились, брызгали слюной, тяжело всхрапывали. Трунов шел от связиста, и все ждали, что веселью сейчас конец, сейчас он, бледный и начальственный, уставится на них осуждающим взглядом и закричит: «Вы с ума сошли!», «А ну, кончайте с этим!». Но Трунов шел как-то слепо и, не дойдя до солдат и ничего не замечая, косо растянул рот:

– Танки-и! По места-ам!

Оттуда, где ржаное поле сходилось с небом, из-за глиняного холма, покинутого немцами оборонительного сооружения, вышел танк. Потянулся он в сторону, как бы вовсе не на огневую позицию минометного дивизиона. Потом уж он развернулся на месте и направился на четвертую батарею.

– К нам в гости прет! – крикнул Жуков, возясь у орудия и поднимая ствол до самой крайней точки. Второпях открыли сосредоточенный огонь всей батареей, и мины начали было рваться вокруг танка, но он одолел опасную полосу, а ближнего огня тяжелые минометы дать не могли. Как-то разом огонь оборвался, люди притихли, скрывшись в ровиках и щелях, и только хлопали пэтээры, да чья-то пушка справа била по танку и мазала. Бухал и Гневышев своим пэтээром, целясь в пушечную и пулеметную амбразуры танка. В бою ему не доводилось стрелять из этого ружья, но он помнил, как на стрельбище его пуля разворотила железную полосу в палец толщиной. Он понимал, что ничего с танком сделать не сможет, разве поцарапает его или случайно попадет в прыгающие и все убегающие от мушки амбразуры. Но он стрелял и стрелял, встряхиваясь от непривычно сильной отдачи и не чуя боли в плече.

«Экой дурак за пушкой сидит», – ворчал он не на себя, не на свою слабость и беспомощность, а на того артиллериста-наводчика, пушка которого хлопала и мазала. Танк был близко, месиво из земли, колосьев и соломы сваливалось с его потолстевших гусениц. Близко уже слышалось оглушающее харканье лениво ворочающегося ствола, треск пулемета, а Гневышев стрелял, сознавая, что не надо бы уже стрелять, потому что и ружье перегрелось, и требовалось делать что-то другое. И тут он увидел, как спереди и слева танка лопнули гранаты и чья-то бутылка с горючим пришлась по башне. Легкие синие лоскутья огня отлетали от брони и свивались в дым, но танк все шел, миновал Гневышева и, ткнувшись в крутой бруствер окопа, промял его неторопливо и опрокинул миномет. «Ну-ка, чо ты дальше скажешь», – прошептал Гневышев и нащупал за собой бутылку. Огонь ее лизнул корявую броню и переполз на бак, из которого лилась огненная струя. «А дырку-то эту не я ли проделал?» – подумалось Гневышеву. Танк рыкнул последний раз, грохот и скрежет его оборвался, и из открывшегося люка один за другим вывалились немцы. Отбиваясь от огня, как от ос, они побежали было от огневой, но тут же попадали в рожь, молчаливо и ожесточенно тычась лбами о землю. Гневышев искал взглядом Трунова – ему сейчас же хотелось увидеть лейтенанта, посмотреть в глаза и найти в них и испуг, и удаль, и вздох, и легкость, все то, что он сам испытал после первого своего боя, хотелось крикнуть что-то радостное или хоть круто и весело выругаться. Но лейтенанта он не находил и тревожно спросил Жукова:

– А где командир? Где?

– А верно, где? – спохватился и тот.

«Неужели еще в ровике? – испугался Гневышев. – Что он медлит, что копается?» Он обежал горящий танк, перескочил через распластанный миномет. Опорная плита его сдвинулась и закрыла щель. Напрягшись, Гневышев отволок ее в сторону и увидел торчащие из глины сапоги.

– Лопаты! Живо! – крикнул он и не мешкая потянул за кирзаки, они, разношенные, сползли с ног. Подоспевший Жуков помог вызволить лейтенанта из земли. Серого и запорошенного, они отнесли его в сторону. Санитар Смирнов захлопотал подле Трунова. Расчеты бойко оттаскивали от огня мины. Но танк взрываться не думал. Он подымил еще немного и притих, и, словно забыв о случившемся, батарея пристрелялась и повела огонь по новой цели. Лейтенант Буретин поднимал и опускал руку, ширил глаза и перекашивал рот, будто хотел перекричать стальной рев орудий:

– Огонь! Огонь!

Трунов лежал, привалясь к ящику головой, непонимающе оглядывал огневую и вяло тер тылом руки шею и лицо. Он сам подтянулся к ящику, потому что лежать пластом было стыдно; он считал себя виноватым в том, что не осмотрелся и так несуразно его зарыло в ровике; что все работали, все здоровы, лишь он лежал, и извинительная улыбка набегала на его лицо. Он попытался подняться, но дрожащие слабые руки сламывались в локтях, и он опускался опять головой на ящик. После огня, как измочаленные, вытирая пот подолами гимнастерок, солдаты падали на траву, сваливались подле Трунова.

– Ну, как, лейтенант? – спросил его Жуков. – Мы же вон как волокли тебя. Как корягу замытую выворотили Ну, как?

– Шею немного поламывает, – ответил Трунов.

– Это ерунда. Запиши в книжечку, мол, такого-то числа хорошо отделался.

– Да вот потеря: очки куда-то подевались.

– То-то я и гляжу, каким-то другим ты стал.

И все отметили осунувшиеся без очков лицо и нос лейтенанта.

– Отыскать лейтенанту очки, – распорядился Жуков.

Подошел Буретин и сел на землю, охватив колени руками, и Гневышев сел рядом, и все были потные, жаркие и счастливые, как охотники, за спиной которых лежал поверженный медведь, а им и дела нет до него. Танк, как помеха, торчал на огневой, обгоревших немцев спрятала рожь, и никто о них не проронил ни слова.

– Вот покурить бы кстати, – не унимался Буретин и потер руки.

– Одну бы затяжечку, – с шутливой жалобностью протянул Гневышев.

– А вот и очки, – обрадованно сказал подошедший солдат, подавая их лейтенанту на широкой ладони, – в щели нашли.

– Да, да. Когда тащили, они и сползли с меня, – объяснил Трунов.

– Это воевать в очках – чистая беда, – посочувствовал Гневышев. – Глаза береги и очки береги.

Дрожащей рукой Трунов надел очки, лопнувшие еще в двух местах.

– Дай-ка, – снял их Гневышев. – Что делать с ними? Ведь рассыпятся. У тебя, санитар, клейкопластырь, поди, есть, – обратился он к Смирнову.

Клейкую ткань Гневышев положил на ящик, вырезал складешком два кольца и приклеил их с обеих сторон окуляра. Солдаты засмеялись, когда он надел очки на нос лейтенанта.

– А мы и для другого глаза такую красу сделаем, а то ни человек, ни сова.

И пока Гневышев возился с очками, Трунов вздрагивал от воспоминаний, как его заваливало в щели и как уж он вовсе похоронил себя. Он улыбнулся продолжительнее, с благодарностью поглядел на Гневышева и потряс его широкую жилистую руку:

– Отремонтировал. Спасибо.

И уставился на новый, третий, след танка в ржаном поле. Солдаты выправили Трунову щель. Стала она шире и глубже, и можно было в ней сидеть и лежать и даже плясать, как пошутил Жуков. Трунов торопился войти в себя. Он поднялся на ящик и зашевелил плечами и шеей, словно устанавливал их на прежние места, затем поднялся на ноги и, ставя их широко, как учатся ходить, пошагал к связисту.

– Это ты, Ваня? – обрадовался он, услышав в трубке голос комбата. – Как ты там?

– А что со мной поделается; я среди пехоты. Тебя-то здорово?

– Да вот очки.

– То-то же, очки. К бабам в город бегал, а что бы там об очках подумать.

– В кармане у немца нашли, да не подходят.

– Говорят, ты поджег танк-то?

– Может, я, может, кто другой

– Гляди, и награда будет. Как там наш портной?

– Ты почему, Ваня, так – «портной»? Он на батарее лучший солдат.

– А я нет-нет да и вспоминаю, как он шил нам шинели. А ведь не умел.

– Не умел.

– Не умел, а сшил. Взялся. Это отчего, думаешь?

– Такой уж он прилипчивый к делу. Обглядел весь танк, все искал свои попадания.

– Нашел?

– Бак же пробил!

– Знаю. Давай-ка сюда радиста. Работать надо.

Трунов отошел к своему взводу. Шея и спина по-прежнему ныли, но он, показно бодрясь, встряхивал ими и усердно наблюдал, как солдаты затаскивали в кузов порушенные части миномета и громко удивлялись тому, что самая тонкая и хрупкая из них, прицел, осталась невредимой и что на пять минометов их будет теперь шесть. Затолкали прицел в вещмешок Гневышева, чтобы тот сберег его. Вспомнился Трунову недавний рассказ Гневышева, вспомнилось, как внимательно все слушали его исповедь, а солдат, словно забыл, где он сейчас, улетел далеко и то молодел, то грустнел, голосом менялся и останавливался от волнения. Не выжгли, видать, беды и испытания души его, а взрастили и выправили ее. Здоровое-то от бед становится еще здоровее. Поваливает-работает и тут. Вон как с кряком берет на себя ящики, с кряком опускает их подле миномета и гвоздодером раздирает, сосредоточиваясь и обглядываясь, будто не на войне сейчас, а в тайге лес кряжует и таскает в стопы, чтобы просох к осени. Как-то шире и глубже Трунов видел все вокруг от того солдатского счастья, что остался живой. Ему казалось, что не так опасны стали разрывы снарядов, что рвутся они теперь где-то далеко, стали привычными воющие и пофьюкивающие мины над головой, пролетающие куда-то дальше. И, зная, что не надо бы отрывать солдата от работы, не место бы об этом говорить тут, он сказал Гневышеву:

– О тебе комбат спрашивал. Как, говорит, воюет наш портной.

Гневышев улыбнулся и шинельку, наброшенную на плечи лейтенанта, бегло оглядел, но тут подошел Буретин и спросил Трунова, может. ли он теперь распоряжаться огневой.

– Могу, – ответил Трунов коротко и решительно и отошел к первому расчету.

А Гневышев готовил мины и думал теперь о шинелях, как только что думал о Гнедке, последнем его, баргузинском, коне. Он слышал команды, следил за своей работой и за огнем батареи, переругивался и перекликался с товарищами, но, с остановками и nepeрывами, тянул и тянул счастливо подвернувшуюся нить воспоминаний. Вспоминались лагеря и знобкий февраль. В огромной землянке над Гневышевым и батарейцами спали их командиры – Трунов, Буретин и Рубаков. Гневышев спал чутко и прислушивался, как под боками лейтенантов шумели ветки, – это они менялись местами, кого-то клали в середку, чтобы тот часок поспал в тепле. Он знал, что под боком у них шинель Трунова, ноги закутаны маленькой шинелью Рубакова, а большой шинелью Буретина укрыты. Он сам не спал от холода, а думал о командирах, им-то мерзнуть и вовсе не надо бы. Днем он видел: как и все, командиры мерзли на учениях, и ему вздумалось утеплить их шинели. «Я вам их не только на вату посажу, а перешью вам их, из солдатских в командирские переделаю, если позволите», – сказал он раз. «Ты что, портным был?» – спросил его Буретин. «Я завхозом был в пошивочной». – «Ого! Завхозом-то будучи, ловко, поди, научился шить». – «Я приглядливый». – «Валяй, шут с тобой. Теплей будет – и ладно». Два дня тревожился Гневышев, хватит ли у него ловкости на обещанное? За всю жизнь он сшил себе полушубок, неплохо сшил. Сошьет он и шинель. Тут, в солдатах, лишь бы заняться, лишь бы приложить к чему неугомонные руки. «Идите к каптенармусу и шинели ваши на большой номер обменяйте, – попросил он командиров, – и чтобы были они новые и этакого темно-свинцового отлива. А большой размер потому, что из большого малое сделать легче». Затем он решил, что первому будет шить Трунову: он интеллигент, стало быть, смирен, скомандовать путем не может, этот не взыщет, если не так складно получится. Гневышева и от нарядов освободили – шей, солдат, сошьешь хорошо своим командирам – станешь обшивать пятую батарею, а там и шестую. Не зря же комбат шестой батареи зачастил к Гневышеву и все приглядывался к его рукоделию. Первая шинель, труновская, получилась в талию, как для барышни, а ватные плечи и пышный бюст выдавали Трунова за дородную даму. Борта были широкие и топырились, как крылья, и все же шинель складом своим намекала на офицерскую, лучше сказать, перестала походить на солдатскую. Надев шинель на Трунова, солдат долго оглядывал ее, прицокивая и подсвистывая, изучал плод своей фантазии, прикидывая, как и что у новых шинелей прибавить или убавить. Консилиум собрал из каптенармуса и старшины, людей немолодых и рассудительных и с тряпками дело имеющих. «Ба! У меня старая комсоставская шинель есть», – вспомнил каптенармус о своих складских тайниках. И вот уж распорота изношенная шинель и рассмотрены все клинышки и детальки на ней. С хваткой сноровистостью набросился Гневышев на работу – и вот уж обновка на плечах комбата. Так смекнул Гневышев, что сутулость того и малорослость скрасил, вышло отлетисто и лихо, и командиры других батарей глядеть приходили, примеряли шинель на себя и на очередь к Гневышеву становились. «Сошьешь мне вне очереди, я поллитру куплю», – подговаривался комбат шестой, курносый лейтенант Мороз. «Поллитру не надо, – отвечал Гневышев, – я от самого шитья радостно пьян». Матерому Буретину шил особо осторожно, потому что на лишек материала не надеялся, даже при остатского номера, из какого мог бы командирскую сшить». – «Что же делать?» – загоревал взводный. «Еще одну шинель добудь. Тебе же дают две порции в столовой, дадут и две шинели. Ступай к майору». Разрешил командир полка дать шинель Буретину, и продолжилось гневышевское творение, сладкое творение, минутные радости, полные открытий, мечтаний и опасений, потому опасений, что пожаловал к нему сам майор. Глазом черным глянул искоса на солдата, замершего навытяжку, и сказал, сунув руку за борт поношенной шинельки: «Сможешь?» «Смогу!» – гаркнул Гневышев. «Из отреза?» – испытующе впился в солдата майор. «Смогу и из отреза!» – рванул с хрипотой Гневышев, и голова его затуманилась. «Хорошо мне сошьешь, шить будешь замполиту и начштабу. Ясно?» «Ясно!» – проревел Гневышев в упоении и озорстве и уж верил, что и тут получится, лишь дали бы дня два одному побыть и поразмышлять и повзвешивать. Он выпросил эти дни у майора и еще одно условие поставил перед ним: пусть эти шинели будут последними, потому что на них он потратит все силы и способности и дальше начнется слабость и равнодушие. Не видели батарейцы своего портного две недели. Вернулся он из майорской землянки худой и бледный, руки слегка потрясывались, а глаза блестели и чего-то ждали. А ждали они полкового построения и дождались наконец. Перед строем майор шел первым, за ним замполит и начштаба, все в новых, с иголочки, шинелях, одну ножку стелют, одну линию рук к вискам устремили, и одному Гневышеву ведома тайна, одного его мучает она за полу шинели замполита, никто огрех тот не приметил, ни сам замполит, ни тысяча солдат, никто, кроме острого глаза Гневышева. Один он видит, как слегка заносит полу, как пробегает по ней при шаге досадная волна. Посидеть бы да покумекать еще маленько над этой полой, но знал Гневышев, что дошел до грани и начался спад его радостного порыва, испортил бы он шинель, уж и так начал портить, да остановился на грани неприметности. И тут пристал к нему курносый комбат Мороз – сшей и сшей, – а при наступающей слабости шить шинель на мешкастого и нескладного человека, на болванку этакую шить – риск немалый. Главное, иссяк дар, как иссякает энергия в батарейке, все взяли из него те шесть шинелей, а Мороз нудил: «Сшей!» И не сдержался Гневышев, дай сошью, что уж получится. И сшил. Если выставить с этой шинелью первую, труновскую, то она покажется красавицей. Черт знает, что за ворот получился, хомутом торчит, и собралось на Морозе все как-то сбруисто, даже хлястик на спине торчал седелкой, и в завершение всего бабьим сарафаном вздыбились полы. «Клеш-шинель» назвал ее остряк Жуков, но никто ему не поверил, а сам Мороз гоголем ходил в обновке, ловко козыряя и прищелкивая каблуками. Да, вот он и кончился, праздник, принесший и радость и огорчение. Сколько малых и больших радостей и печалей на пути Гневышева, а больше радостей. Вовсе недавно, здесь на фронте, добыл он килограмм муки, как добыл, это солдатская тайна. Зажила идея накормить лейтенанта лепешками. Нашел масла и сковородку, и радостно вспомнить, как они ели и обжигались, и Буретина угостили, и комбату Рубакову на НП послали в газетку завернутых лепешек.

Гневышев отечески поглядел на Трунова, все еще гнувшегося, все еще встряхивающего плечами, будто хотел сбросить неотступающую боль. Гневышев с ящиком на плече остановился перед лейтенантом и спросил:

– Может, тебе что надорвали, тащили-то?

– Ну, что ты, Гневышев. У меня все в порядке, – ответил Трунов. – А знаешь, на чем я себя прихватил: боя не замечаю, про бой забываю. Будто его и нет.

– Он, и вправду, к вечеру-то глуше стал.

– Нет, нет, как сравню, такой же, а забываюсь.

– Солдатом становишься. Я в четвертый-то раз и слышу его, и не думаю о нем. Я, лейтенант, о другом думаю. О шинелях тех лагерных думаю.

– Что же ты о них?

– А хорошо думается, вот и думаю. А ты в щель спустись, лейтенант.

– Кто же в щелях-то сейчас?

– Да, верно, никого нет в них. Жнем вовсю, жнем, а все от межи отойти не можем. Ни они с того конца, ни мы пожать поля не можем.

– Гляди, завтра-послезавтра рожь-то поспеет.

На самом деле бой принимал затяжной, ровный характер. Казалось, с обеих сторон как бы чего-то ждали, накапливали, должно быть, силы, готовились к большему. Бог знает, как и что делалось за рожью у них и за плечами у наших? Что известно солдату и взводному у минометов? Укрылись они в первой попавшейся балочке, зарылись как могли и ведут огонь по невидимым площадям, по пехоте вражеской, бережливо огонь ведут то одним, то тремя минометами. Залп дадут всей батареей, и смолкнут орудия, спохватившись, и сквозь утомленный мозг услышишь далекие и близкие и тоже нечастые пушечные залпы. А «катюш» стало совсем не видно, и самолеты, наши и чужие, летят на большой высоте, куда-то дальше к ним и дальше к нам. А перед глазами все та же рожь, заметно побуревшая, и белые вызревшие полосы пошли по ней. Завтра, как сойдет роса, надо бы зажинать, и было понятно, что ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю никто жать ее не соберется, она будет прифронтовой неприкосновенной полосой. И было скорбно смотреть на щедрую работу солнца, на догуливавший день, как по заказу, подаренный этому сиротеющему полю, страдающему и все-таки живущему прежним миром добра и благодати.

Конец огневой пришел неожиданно, как все неожиданным кажется на войне. Трунов поглядел, много ли в ровике мин, и приказал поднести еще. Он пошел было к Буретину, чтобы выпросить пэтээровских патронов, и остановился, услышав сзади раскатистый взрыв тяжелой мины. Фугаска легла в рожь, и только отдельные осколки просвистели над огневой. Трунов пошел дальше, но следующая мина рванула подле орудия Жукова и закрыла его чадом. Трунов метнулся к расчету и почувствовал мгновение, как тугая сила во всю спину толкнула его вперед, приподняла и уронила. Oн еще вскочил и успел подумать еще, что живой и сейчас узнает, что случилось с расчетом. На этом и угасла его память. Зажглась она при чувстве стесненности, и не сразу. На огневой было необычно тихо. Он понял, что перевязан, зря перевязан, и сейчас сядет, а то и встанет. Он попытался было подняться, но услышал комарино-тонкоголосый окрик санитара Смирнова:

– Лежать, лейтенант! Тебе нельзя ворочаться!

– Я… ранен, что ли? – спросил Трунов недоуменно.

– В голову, немного, – бросил ему Смирнов с намеренной небрежностью, и Трунов согласился: ранен он и есть и вставать, пожалуй, ни к чему. Но он не так уж плохо чувствует себя, лишь самую малость болит голова. Он и слышит хорошо, только издали будто, и думает и волнуется, даже радуется тому, что вот ранен, а не убит, и это хорошо, счастье, фарт, как говаривал Гневышев. И не больно и не страшно быть раненым. Сейчас он на огневой, а скоро будет там, где нет ни огневых, ни огня, ни разрывов.

– Дайте пить, – попросил он ровно и спокойно, и Смирнов ответил:

– Там уж, там, врач разрешит, дак… да вон и машина пришла.

«А! Потерплю до вечера», – подумал Трунов, соглашаясь, и покосил глаз на сторону. Рядом лежал Жуков, он узнал его по светлым волосам, каких не было ни у кого в батарее.

– Жуков, – позвал он его.

Жуков не ответил. Его рука лежала близко и можно было ее потрогать, но она слишком белая, и нет на Жукове бинтов. «Да он же мертв!» – ужаснулся Трунов и с усилием перевел взгляд на другую сторону. Там лежал Гневышев, он поймал взгляд Трунова и подержал в своих счастливых глазах, попытался сказать что-то, но лишь слабо пошевелил губами.

– Что у тебя, Гневышев? – спросил его Трунов.

– Нога, – ответил за него Смирнов, хлопотавший подле, – погоди, Гневышев. Я тебе сейчас сделаю. Вишь, трубку на табак искрошить просит.

Положив на доску трубку, Смирнов раздавил ее каблуком и мелко искрошил финкой.

– Раза на три хватит, – сказал он и зашумел бумагой. – Не табак, а все ж таки. Гляди, полегче будет. Маячит мне, кроши, мол, трубку. Пробуй-ка.

Пофырчала машина и остановилась. Соскочивший с нее солдат дотолковывался с шофером, как лучше подвести ее, мешала воронка. Впутался голос Смирнова.

– Буретина видели? Он же контужен.

– Буретин за поворотом бегает, – ответил кто-то издали.

– Не убежит?

– На месте крутится. Мы его сейчас подхватим.

Трунову показалось забавным, что так осторожно понесли его в кузов и головой положили на мягкое сиденье. «В голову, потому и осторожничают», – подумалось Трунову. Но он-то знает, что рана – пустяк, так – царапина, за ухом саднит немного. Трунов с жалостью поглядел на Гневышева, положенного рядом, на его свежекровяную обмотку, туго накрученную выше колена, на шапку бинтов, которая билась в мелкой дрожи. В запекшихся губах торчал холодный окурок, солдат снял его с губ языком, уволок в рот, и серо-пепельные скулы заворочались, а сам он уставился на Смирнова.

– Еще? – спросил санитар и захлопотал над новой папиросой. Гневышев затянулся раз и другой и замер, закрыв глаза. Открыл он их при остановке и прошептал едва слышно:

– Отвоевались. Эко как нас, лейтенант.

– Тут он где-то бегает, – сказал Смирнов и выскочил за борт машины.

Трунову хотелось подняться и посмотреть, как это «бегает» Буретин, что с ним такое? В его голове не было ни кружения, ни шума, какая-то настораживающая легкость чувствовалась в теле. Он поднялся на локоть и увидел Буретина, крупным шагом вышедшего из рытвины и побежавшего к машине. Трунова удивили его маленькие, дико расширенные глаза, открытый рот и вздрагивающие раздутые ноздри, Буретин уже был у машины, но оттолкнулся от нее, прокричав «У-ю-ю-ю», метнулся в сторону. Тогда и колченогий Смирнов побежал за ним, а догнав, обнял его сзади и похлопал, успокаивая, по широкой спине. И тот, обмякший и все еще уююкающий, пошел с ним назад изломанной, разбитой походкой.

– Давай, Коля, давай, милай, залезай. У, как тебя оглушило! Вот так, Коля, полежи немного. – И Смирнов поводил над ним руками, как бы завораживая. Буретин растянулся во весь кузов, разметав руки и выдохнув: – У-ю-ю-ю! О-х-х!

Машина шла избитой проселочной дорогой. Позади еще слышались ухающие разрывы снарядов, но война уходила назад. Скрежетали танки, фырчали грузовики. Без строя и неторопливо шли навстречу солдаты, но была тут уже суета тихая, и тихими казались встречные поселки и деревни, полные солдат, машин, белых брезентов над ворохами ящиков – все для войны. Для мира одна борона лишь встретилась на пути, приваленная к пряслу зубьями наружу, словно ощетинилась и молила: «Меня не трогайте», и было горько видеть ее беззащитность. Долго и тихо ехали в гору по глыбистой от дождей дороге, и Трунову казалось, что гора эта навсегда разделит мир на две части – на войну и тишину. Они поедут под уклон, в царство покоя. Там он вылечится, уедет в край лесов и гор и станет дописывать картину. Она уже сейчас, в дороге, вставала и вставала перед ним, и особенно ясно виделась та часть ее, где юноша склонился над девушкой. В целом ему удалось найти мысль о свободе и любви, но глаза – глаза влюбленных были не те, не найдены, о том он знал и дуновение напугало его, и он страдальчески сморщился. Он увидел лучащиеся глаза и протянул руку в желании потрогать их, и вдруг блеснули в них алые капли слез. Как удалось ему вообразить эти слезы? Они светились живее самих глаз, живее всего, что было на полотне. Рядом с ними все гасло, все краски – одни капли слез в глазах сверкали огнем, готовые сорваться. И потом, сколько он их ни гасил в сознании, они всплывали с той же скорбной силой и ясностью. «Вот видишь, вот видишь, где и как я нашел это главное, – подумал Трунов. – А нет! Это не то, чего недоставало. Это то, что пришло разрушить сделанное раньше. Слезы размыли все прежнее, ужасные слезы, разрушительные слезы. И не те ли они, которыми я оплакивал жалкие попытки мои сказать о любви и свободе?..»

– Попрощайся, лейтенант, с последним обстрелом, – сказал Смирнов. – Долго не увидишь.

С горы виднелась обширная долина. Она была серо-розовой от закатного солнца. У смыкания неба с землей вырос одуванчик, изящно-круглый, медленно растущий и медленно тающий, а рядом поднимались другие одуванчики, и издали утробно, запоздавшей угрозой пробурчали взрывы, слегка шевельнув землю.

Все, что теперь встречалось взору, было светло и ало, окрашенное пламенеющим солнцем. Как сутки назад, встречные раненые кричали и махали ему руками, махал и он теперь немым и сосредоточенным солдатам, выкрикивал подбодряющие слова. Его усаживал Смирнов, но он вновь цеплялся за борт и оглядывал все вокруг сверкающими глазами.

– Церковь-то, церковь-то какая розовая! – показывал он пальцем вперед. Это была обыкновенная сельская церковь, давно примолкшая и обветшалая. Кресты похилились в разные стороны. Крыша зияла дырами, и листы железа свесились на карниз. Стаи голубей кружили над куполом и над сушилом, которое примыкало к стене. Сосновый парк, окружавший церковь, был иссечен осколками, желтые воронки разрывов виднелись между деревьями. Два газика стояли возле невысокой паперти. Остановилась их машина, Смирнов отстегнул борт и позвал шофера:

– Давай, Протасов, сперва Трунова.

– Это что же такое в церкви? И почему меня первого? – возмутился Трунов.

– Это полевой госпиталь, – ответил Смирнов. – И давай без шуму, лейтенант. У тебя осколок. Давай поспокойнее.

«Он не знает, как хорошо я себя чувствую. И осколок этот – попугать», – подумал Трунов, когда как в кресло осторожно посадили его на руки санитар и шофер. Все это странно, что его на руках несут в церковь, в ней он не бывал никогда. Хотя какая же это теперь церковь, она ею была двадцать лет назад, а потом стала зернохранилищем, в пазах и щелях и сейчас, поди, чернеют истлевшие квасники зерна. В сумраке послышались стоны и кашляние. Два-три раненых подняли головы и проводили Трунова взглядами, и от них опять ему стало неловко.

– Да отпустите вы меня, черт возьми! – ворохнулся он.

– Ладно уж, ладно. Вот тут тебя и устроим, – сказал Смирнов, и они положили его в темном углу, насобирав под голову соломы.

– И Гневышева сюда, и Буретина, – попросил Трунов.

После дороги и свежего воздуха тут было сумеречно и душно – пахло кровью и потом. Слабо улавливался запах поля, принесенный свежей ячменной соломой, еще сыроватой и прохладной. Перед глазами зияла большая дыра, соединявшая этажи. Сквозь нее виделась половина купола, и там плавал запыленный, почти черный голубь. Темные ангелы с крылышками и с сияниями над головами печально глядели на бормочущих, охающих или забывшихся людей.

Принесли тихого и бледного Гневышева. Он сам неторопливо собрал для себя солому.

– А Буретина не уложишь. Вокруг церкви бродит. Я пойду оформлю вас, – сказал Смирнов.

– Ступай, ступай, – согласился Трунов. – И ты, Протасов, ступай. Вам возвращаться надо. Ты прости, Протасов, что поругивал тебя. Такое дело, брат, нельзя не выругаться. Машину ты неважно знаешь.

– Я, лейтенант, месяц на ней только, – оправдывался Протасов.

– Знаю. С тебя нечего взять. Но парень ты хороший. Ты вон как машину оберегаешь, вон как закапываешь ее. Тихий ты, а солдатское дело знаешь. Где можешь, там ты молодец.

У Протасова покатились слезы. Они пришли так неожиданно, что смутили парня, и он их тут же смахнул, зашвыркал, заулыбался и, на колени став, обнял и Трунова и Гневышева поочередно.

– До свиданья. Я пошел, – выдохнул он и с какой-то отчаянностью махнул рукой.

Гневышев его остановил и сухими воспаленными губами зашелестел, роясь в вещмешке:

– Не бойся, Протасов. Ей скоро конец. Не бойся. Да, на-ка прицел вот, совсем забыл, пригодится.

Шофер отходил, оглядывался и махал рукой, таким его и принял в себя оранжевый луч и вынес за двери, и из луча же явился Смирнов с сестрой.

– Вот они, – показал он на своих раненых, – как бы поскорее, а то уж шибко тяжелые.

– Тут легких нет, – бесцветно и привычно ответила она, – скоро ночь, а половина необработанных.

– Хоть этого сперва, с головой.

– Хорошо, хорошо, сержант. Буду знать. Хорошо, – словно отговаривалась сестра, она остановилась перед капитаном, лежащим без памяти.

– Видите, какие есть.

Смирнов не отставал от сестры, доказывая и разъясняя, размахивал руками, а вернувшись, виновато поглядел на своих батарейцев.

– Ну, мы поехали. Надо. До свиданья, – пожал он руки товарищам и бойко зашагал к двери.

Ноги Трунова касались ног капитана-пехотинца, лежащего в другом ряду. Носки крепко избитых сапог капитана беспомощно развернулись на стороны, из груди с хрипом вырывался воздух. Иногда он переставал дышать и, казалось, был уже мертв, но смалу, исподволь начинал дышать вновь, и скоро грудь разгуливалась так, что билось и вздрагивало все тело и зябко посверкивали ордена и медали.

«Да, вот он как тяжко ранен, едва ли дождется операции, – подумал Трунов, – и Гневышев ранен тяжело, даже говорить не может, а я могу говорить и думать и потерпеть могу до утра. Затылок тяжел, так это не так уж страшно. Я здоровее себя чувствую, чем там, на батарее. Вот и дума моя может улетать далеко. Вон куда полетела, на Урал, к Сане, неведомой «заочнице», прекрасной женщине с пышными русыми волосами. А в самом деле, если после госпиталя отпуск дадут, не махнуть ли на Урал, в городок Реж, на ту улочку Озерную, в домик деревянный? Все ли таким будет, как рассказано в ее письмах? А будет вот как все. Приедет он в Реж, и на станции его встретит Саня, которая давно любит и ждет его. Вот уж увидела она, поражена его молодостью и статностью, и смывается, смывается с ее лица наигранность, несерьез тот, приобретаемый от переписки с «заочником». Губы ее еще поджаты и ироничны, она бодренько потряхивает руку и кокетничает, но взгляд ее что-то поймал, и что-то уж пришлось по сердцу. «Так вот он какой – мой заочник!» – скажет она, и голос ее подсечется. Они пойдут по малой улочке, и там уж где-то спохватится она: «Какая я невнимательная, дайте же, дайте ваш чемодан, вы ж ранены!» Они улыбнутся друг другу и понесут чемодан вместе, и рука ее теплая коснется его руки. Где-то там, у горы (ведь это Урал), где-то у скалы и леса стоит хатка бревенчатая, а из ворот навстречу им выбегает мальчик, так похожий на мать, и она говорит: «Я папу тебе привела, нравится тебе папа?» Мальчишка пожимает плечиками и охватывает их сухонькими руками, ему холодно, он из постели только. Он не помнит папы, не знает, зачем он нужен, но ему так хорошо видеть молодого дяденьку в шинели. У дяденьки нет ружья, нет медалей, да что из того? Он молодой, дадут ему и ружье, и медали. Мальчишка смело карабкается на колени и ручонкой дотрагивается до лица лейтенанта, погладил его, до пилотки дотянулся, и тогда он, Трунов, говорит: «Подарить тебе пилотку со звездой?» Он стягивает с головы тяжелую, просоленную потом пилотку и надевает ее на мальчишку. Как приятно матери, как растрогана она и поспешно нос мальчишке вытирает, помочи на плечико натягивает, и лицо ее, плечи, глаза такие желанные и милые, и не искал ли он их всю жизнь? Не искал ли лицо это, живое и меняющееся…

«Пожалуй, я начинаю бредить», – очнулся от сладких раздумий Трунов. Он дотронулся до шеи, сунул руку под мышку узнать, нет ли жару, но не узнал, догадываясь, что жаркому жара не почувствовать. Он дотронулся до лба Гневышева, сравнивая со своим, но и так ничего не узнал, лишь разбудил дремавшего товарища.

В церкви уж было темно. Лишь под куполом вокруг голубя не замер красный свет. Санитары с фонарем в руках остановились рядом.

– Не дышит, кажется, – сказал один, а другой добавил:

– Он уже.

– Я жив! Что вы! Я живой! – вскричал Трунов, почувствовав, как трудно было ему крикнуть.

– Не о вас, товарищ, мы о капитане. Не дождался, – сказала подошедшая сестра и велела снять ордена, забрать все, что есть в карманах умершего, и унести самого.

Трунов долго глядел на пустое место, уверяя себя, что так вот с ним случиться не может, он все вынесет, только бы жару не было. «Нет, нет. Со мной не будет этого», – прошептал Трунов. Тихо лег на спину и тотчас вернулся на Урал, в бревенчатый домик.

…«Милый, милый, милый?..» – слышит он голос Сани, добрый, ласковый голос, так много в нем задушевности и теплоты. «Вы любили своего мужа?» – спрашивает он ревниво. «Он хороший был человек, но не будем об этом. Я тебя давно люблю. С тех самых пор как в эшелоне увидела». – «Это в каком эшелоне?» – «Да в том, в каком ты ехал на фронт». – «Я тут ехал? Да, правда, я проезжал тут, но как вы видели, как заметили? Ах да, могли и видеть, конечно. А вас я помню с письма, с того письма, в котором фото было. Я тогда же все сразу понял, что выйдет вот так. Как хорошо все получилось с нами».

…Время, время, как бежит оно. Он, Трунов, уж месяц живет у Сани, он муж ей и отец мальчику. Он и огород вскопает, и сена накосит для коровенки, прясло загородит и ворота поправит, а все, что родится, соберет и в чулан, в погреб, в подполье запрячет. Да вот уж он и копает землю, мягкую, черную, и лопата о камешки почиркивает, потому что Урал. Саня несет ему холодной воды из родника – вот же он рядом. «Пей, Володя, пей, прохолонись». Он пьет, и новая уж дума в голове, не прогнать теперь ее, и он говорит Сане: «Мне непременно надо съездить, надо привезти сюда картину. Я о ней тебе рассказывал. Она о мире, о любви и свободе. Мне же непременно надо ее закончить, а теперь-то и время. Я и по хозяйству все сделаю, и картину завершу, и ты будешь любовью в ней. Ты не пугайся красных слез, слезы всякие бывают, ты не пугайся, как увидишь ее».

И вот уж собирает его Саня в дальнюю дорогу, напекла шанег, сахарку добыла где-то и чаю щепотку настоящего. Машет она ему с перрона, и он не спускает с нее глаз. Какая женщина! Это бы не потерять ее, это бы спасти красивую, праздничную, высокую жизнь. Ему уже не надо стука колес, не надо тесного, сутолочного купе. Он в светлой мастерской из красного уральского камня. Яркий свет дня залил помещение и осветил полотно, огромное, во всю стену, а стена вон какая, но и кисть длинна, и полнится картина яркими, все красными, все от солнца цветами, и лицо Санино красное, и плачет она алыми слезами. Как слезы эти прекрасны, как заполнили смыслом всю картину!

«Саня! – зовет он подругу свою. – Саня! Гляди, какая ты получилась у меня!»

«Нюра! Нюра! Нюра!» – слышит он издалека и слабо и неохотно догадывается, что это бредит Гневышев. Ему не надо Нюры, не надо Гневышева – Саня нужна ему, светло-алая, огненная Саня. «Саня!» – крикнул Трунов и испугался оттого, что темнеть стала картина, что едва просматривались, а потом и вовсе погасли на ней лица. «Ах, ночь, ночь наступила. Ну что же! Теперь до утра. До утра-а-а? Так долго ждать? А не затем ли Гневышев Нюру позвал, чтобы свечу заветную принесла. И верно, огарочек тонкий несет Нюра, загораживает рукой, чтобы не погас: вот и пригодилась свечка-то, Гневышев. Он для меня возил ее с собой. Он знал наперед минуту мою трудную, когда осталось так мало работы, всего-то два-три мазка, две-три поправочки. Он такой, Гневышев, он всем помогал, да не он ли, не тот ли он человек, который мир в себе нес, и свободу, и любовь, да ведь он, он на картине-то! Свет так его и выхватил с полотна. Ну все! Гаси, Нюра, свечу. Саня-я-я! Погляди на мою картину последний раз…»

Рука Трунова на минуту поднялась с полу, и пальцы свелись в щепоть, будто все еще держали кисть.

А грудь качалась, гуляла, возносимая порывистыми и судорожными толчками изнутри. Он пил, захлебывался и пил воздух, а его с каждым глотком все более не хватало.

Гневышев очнулся от короткого сна и тотчас вспомнил, что звал Нюру, свою жену, и улыбнулся. Ему было приятно, что назвал ее так, пусть во сне, пусть в бреду, если он назвал так ее, стало быть, в какую-то трудную минуту он называл ее не Нюрка – Нюра. Он упрямо искал в памяти день, и стало проясняться: вспомнились редкие леса, зима лютая, холмы и холмы бесконечные тянулись перед глазами – да ведь это Север, это Кыренга, вон где он назвал ее так, да нет, и не тут, а далеко и от этой дали, на Витиме так назвал он ее. И от того далекого Витима, от края земли на другой край поползла нить воспоминаний и уткнулась в Рамодановский вокзал в Нижнем Новгороде. Как ни просил его земляк остаться, ринулся он с Нюркой и детишками через всю землю, через Урал и Сибирь и там купил Гнедка и немудреную тележонку. На черном рынке добыл хлеба и круп, подковал коня и выехал в места, о которых слышал смутно. Конишка попался нескорый, но тяглый, и вот уж два ста верст позади. Вот и Витим пересечен, вот и район Богдаринский и знаменитое Баргузинзолото. От того Богдарина еще двести верст по горам и лесам лиственничным, подальше от шума и суеты с хорошими справками, с грамотами и рекомендацией. В такую-то даль от мира большого схоронился Евлампий, и на тишину, которая держалась здесь стойко, на озера и речки, на светлоигольчатые лиственницы он рад бы молиться, да не мог, всего бога растерял, не было уж опоры в эту сторону, в другую сторону опоры поставлены – в работу радостную, неутомимую работу. Природа наделила его силой лошадиной, умом трезвым, только спокойствие его убавилось изрядно. Часто стал жизнь свою проглядывать и досадно морщился оттого, что самые сердечные подъемы непременно кончались самыми горькими итогами. Хорошо, что заботы новые уводили от неприятных размышлений. Надо было на землянку лесу навалить и свозить его к облюбованному месту, надо в озерах карасей наловить и хоть как-нибудь пробиться первое время. В жилье некорыстное надо влезть до октябрьских северных морозов. И к бригаде приискательской надо попривыкнуть, приглядеться, такие ли они варвары, какими их рисуют издали.

– Ты, Нюра, не куксись. Поди, проклинаешь меня? Не надо. Всяко в жизни бывает, – говорил он в самую глухую пору ночи жене, обнимая ее. – А мы и тут заживем. Увидишь – ловчее всех тут заживем. Я уж затейку тут начинаю затевать.

– Хватит бы с затеями-то. Живи тихо. Всей душой молчи, – шептала ему хозяйка.

– Не могу, Нюра, вижу, не так. Как тут смолчишь?

А затейка-то – станок для валка, для разгрузки шурфа. Как ни новый шурф – строй станок, малая ли работа, сколько времени тратится на поделку его. А давайте-ка, мужики, переносный станок сделаем, переноси его от шурфа к шурфу и разгружай шахту. Внизу накатины крепкие, в них стойки, а к стойкам бастричины, а на них валок. «Дак ты эту технику до зимы проделаешь», – возражали дружки. «Я ее после работы сделаю», – отвечал Евлампий. И скоро забыли приискатели к каждому шурфу валки примащивать. Запрягут Евлампиева коня и станок перевезут.

– Варит у тебя башка, Гневышев, – сказал ему начальник прииска. – Я срисую станок, и по всему прииску пустим его. А ты с этих пор рационализатором будешь у нас. Ну, ставлю тебя бригадиром. С сего дня ты руководишь тут. Ясно?

С этим бригадирством Гневышев чуть на тот свет не ушел. Все самому надо обсмотреть и взвесить и в шурф самому надо спуститься и узнать, верно ли, что камня коснулась. Да вот она, подошва пологая, разостлалась, теперь на сторону можно податься. Указал он, куда на сторону надо лезть, крепежник понадобился, и он крикнул наверх:

– Спускайте вязанку!

А сам в нишу малую стал, чуял, что ли, Гневышев, что наверху парень растяпистый стоял? И развяжись тут вязанка, просвистел крепежник мимо, не задел, а волной выхватил Гневышева и бросил на себя. Синяками отделался, и как стало дивно золота попадаться, сотня, а то и полторы сотни граммов намывалось, тогда и страх забылся, и шутки полетели:

– Это тебя, Гневышев, черт от золота отпугнуть хотел.

После первой же зимы Евлампий в дом просторный перебрался. Лиственничный большеоконный дом с узорчатым карнизом, с балясинами по крыльцу и веранде, а на задах амбар, баню и скотник добрый срубил для Гнедка и коровенки. А как дом и хозяйство достались, знает он да Нюрка. Казалось, что и не спали они, и Нюрка вроде горбатенькой стала от досок и плах, от вершинок лиственничных, как чугун, тяжелых, а Евлампий подсох и поджарым стал. Это ведь даль-то, даль-то какая от мира большого. Тут на двести верст кругом только старательские бригады, три малых поселеньица да медведи, маралы да сохатые с козулями бродят. Рыбы, сига, из Витима хоть мешками добывай и соли и копти, а девать ее больше некуда. Из приискателей никто и словом не обмолвится, кто ты есть, бригадир. Каждый сюда со своей сложной судьбой притащился. Лишь спирт, разведенный и пахнущий керосином, открывал рты, и то для артельной песни. А любили больше петь «Бродягу с Сахалина». Хлестнут молча по стакану, зажуют куском сохатины, хлестнут по другому, упрутся локтями в стол и, глядя не в глаза друг другу, а в темноту зимних теплых углов, завоют на ночь. К другой песне потянутся, поваляют ее, как горячую картошку, сглотают неразжеванной и опять к бродяге, опять к звериным узким тропам, а за окошком бушует непогода в пятьдесят градусов мороза.

Наконец пришла весна с дымчато-светлым налетом зелени на лиственницах.

– Что-то ты все покрякиваешь, Евлаха, – говорили ему товарищи и сами же отвечали: – Премию ждет наш бригадир. Считай, бригада выйдет самой добычливой за весну.

– Хорошо золото идет. Это верно, – соглашался Гневышев, – должны и премию дать.

Премия не задержалась. Пять бостоновых костюмов и три пары юфтевых сапог болотных, как раз на всю бригаду хватило. Себе Евлампий взял юфтевые. Опять, как на нижегородском автозаводе, хвалили его с трибуны, а станок его, художником срисованный, висел в райклубе и носил имя изобретателя. И было сладко, было гордо-волнительно на душе, так и поднимало в какое-то парение, и так страшно становилось, что вдруг кто подкрадется и унесет радость его новую. Увидит кто-нибудь из деревенских станок его и пойдет с лихой вестью куда надо. «А вот он какой, этот Гневышев, вишь, в бригадиры, в рационализаторы пробрался, чтобы вредить и палки вставлять в колеса». Гнал эту коварную думу трехдневной районной гулянкой на слете ударников-старателей. Бил себя в грудь Евлампий, когда сидел за одним столом с начальником и уверял горячо:

– У меня планы новые в башке гудят. Штреки – ничего. Штреки такие пойдут. Рассечки, рассечки длиньше надо делать, потому что золото…

Ему не дозволял много обещать начальник прииска:

– Хватит, Гневышев. Сейчас о другом у нас речь тут: гуляй, отдыхай, старатель.

И Гневышев пил шампанское, пил спирт бочковый, «же-неный», пил водку из-под пробки и, выйдя на улицу, выбивал дробь и чечетку, поднимал красное лицо к небу и орал:

Гневышев зашевелился и зарадовался в душе, что вспомнил те давние и высокие минуты, настрой тот, когда он будто на крыльях поднялся, гордый умом своим и золотыми руками, счастливый причастием к чему-то огромному, что он и назвать не мог.

Это после, особенно тут, на войне, он понял глубже и дальше, что это такое «огромное», и с высоты зрелости нынешней поглядел на себя, на того и на этого: «вот он, мужик, – пахал, воевал, опять пахал, рвался своим путем к зажиточности, познал мертвое время, но вывели его голова трезвая и руки надежные на добрую дорогу. И зарубцевались раны перед новыми ранами, и вот он нынче, слабый и немощный, миру тому, жизни той говорит спасибо. «Спасибо, – кто-то говорит и ему, – за веру в себя, за жадность к жизни, за то, что сберег мир сладкий и неотступный, который зовется Родина». Одного хотел бы теперь солдат: пожить маленько да увидеть, как ребята выгоняют вражину из земли да как погуляют после тяжкой работы, да как, засучив рукава, примутся ровнять развалины, обстраиваться и добывать себе сытый кусок хлеба. Пускай бы он одыбал от последней раны, пришел бы домой, навалился бы на прясло и увидел бы, как распахнулась дверь и на крыльце появилась Она. Он бы радостно потряс костылями над головой и позвал ее.

– Нюрка! Вот я опеть дома.

Нет, нет, не станет дальше думать Гневышев, да и сердце шибко колотится, и боль все теснее связывает тело. Жар туманит рассудок – не от этих ли дум жар?

Чтобы убедиться, так ли велик его жар, он дотянулся до Трунова, отыскал руку его и тотчас отбросил – она была холодна. Гневышев едва сел, опершись на руки, и в рассветной мгле увидел длинное тело лейтенанта. «Как смерть-то берет, кажись, и не ждешь. Радовался ведь, что ранен легко, а вот уже смерть. – Гневышев горько улыбнулся, вспомнив ложку, оставленную на огневой вместе с оторванной ногой… – Да когда же, когда эта операция», – простонал он и огляделся. Были уже видны белые халаты сестер. Санитары несли на носилках то ли живого, то ли умершего, но все это пока жило и двигалось в дальнем ряду. Его ряд у стены все еще не распечатали. «Неужели я не доживу и, как лейтенант, умру? Надо позвать, надо спросить, и пусть уберут его». Он набрал в грудь воздуха и вскрикнул, но крика не получилось, а получилось глухое хрипение. Не поверил Гневышев и крикнул еще, и опять едва прошуршало в горле. «Это я умираю, с голоса умираю», – подумал он и почувствовал, как стали подкашиваться и дрожать руки, на которые он опирался. Слышалась совсем не та, не вечерняя боль в ноге, не давящая, не душащая, а смягченная, привычно дремлющая. Ему хотелось доказать себе, что он далек от смерти, и он повернулся на бок и достал из вещмешка бумажку, в которой оставалось немного крошева от трубки, но сделать сигаретку уже не мог. Он зашуршал голосом во всю силу, желая обратить внимание соседа.

– Товарищ! Товарищ! – старался он крикнуть, и не получалось, казалось ему, более оттого, что само слово было шелестящее, не звонкое, и он нашел другое.

– Дружба! Дружба!

Это слово давалось труднее, но слышалось в нем некое бубуканье, и Гневышева услышали. Человек рядом зашевелился и стал брать слово, но и ему, басовитому, оно не давалось.

– Бра… бра… бра-то-ок. Че-го-о те?

– Заверни, – попросил Гневышев.

Он ждал, слушая, как шелестела бумага в руках соседа, как покивал слабо тот, сунул в рот ему цигарку и поджег. Гневышев затянулся и задержал в нутре дым, нарочно задержал – что уж будет, и не закашлялся, не поперхнулся, только изо рта и носа повалил дым, и голова слегка помутилась. Он трижды затянулся, оболок себя дымом, опустился сперва на локти, потом на спину и облегченно вздохнул, подумав: «Должно быть, жить буду».

Задремал ли Гневышев или забылся от курева, не приметил, как подошел к нему человек и потрогал за руку. Гневышев раскрыл глаза и улыбнулся, узнав Буретина.

– Здорово, лейтенант, – прохрипел Гневышев и заметил, что Буретин глядел не на него. Он глядел на Трунова, и глаза на потемневшем лице его округлились в испуге. Он долго и молча глядел, потом тихо сказал свое «У-ю-ю!», и по лицу его побежали слезы. Побежали, упали, и лицо его онемело вновь, и таким он стал на колени, сложив на грудь руки товарища. Вздрагивающей неверной рукой он расстегнул нагрудный карман Трунова и вынул синюю книжку. Из нее выпали фотография и три письма-треугольника. Как впервые видел, Буретин долго глядел на фотографию, переводил взгляд на белое лицо Трунова и глядел долго и немо, словно что решал, что додумывал и не мог додумать до конца. «У-ю-ю!» – тоскливо сказал он, замотал головой, сунул книжку, фотографию и письма в свой карман и ушел. Вернулся он через час. Сапоги и брюки его были в глине, лицо в поту. Он тяжело дышал и оглядывался. Как дитя малое, осторожно поднял на руки Трунова и тихо понес его между рядами раненых к широкой двери и там скрылся в лучах восходящего солнца.

Утром распечатали ряд Гневышева. Когда санитары поднесли носилки под него, стоящий тут же Буретин отстранил их. Он закинул на плечо вещмешок Гневышева, осторожно подтолкал руки под солдата и, подняв, отнес его в операционную. Там он подманил к себе врача и, показав на Гневышева, положил свои черные руки на грудь, что означало: «Пожалуйста, сделайте как лучше, это мой однополчанин. Пожалуйста».

– Ладно, ладно, не мешайте, лейтенант, – торопливо проговорил врач, и Буретин вышел. Как маятник, он ходил и час, и два подле двери, останавливался перед ней, словно мог слышать, что делается за ней. Когда вынесли полуживого, не отошедшего еще от наркоза Гневышева, Буретин пошел за носилками и красными, воспаленными глазами глядел на бледное лицо солдата, на его открытые и непонимающие глаза, на забинтованный обрубок ноги, ставший еще короче. Машина с ранеными выехала на дорогу и, окружив себя пылью, скрылась за пригорком. Буретин пошел было за ней бойко и решительно. Потом его повело в сторону, но он все еще шагал с прежней энергией и глядя вдаль. Голова его больная все путала и мешала, не уясняла ничего, кроме лица, которое только что видел он и которое исчезло вместе с машиной – ушло последнее, что соединяло его с батареей, и он теперь вовсе один. На сердце было пусто, и хотелось плакать. На его большое тело давила тяжесть, и ноги подкашивались. Он оступился в борозду и упал ничком, выбросив руки вперед. Он спал, встряхиваясь от жадного, ненасытного всхрапывания.

– Ы-ыы-и-ох! – Такой примерно звук выдавливал я из себя и чувствовал, как чернобородое, словно атласной лентой повязанное, лицо мое собиралось к глазам, как подбородок, даже уши подавались к ним. Я пытался увидеть, что у меня в «окне», то есть в той дыре гипса, который мне продолбили сестры в операционной. Мне казалось, с болью и кровью вылезут в «окно» половинки разбитой берцовой кости. Я проглотил порошки и скоро почувствовал, как все мое тело с тупой и многопудной болью повисло над духом, над мозгом моим, закружилось, отделенное. Я отталкивал его от себя, и какое-то последнее усилие помогло избавиться от тяжести. Я видел, как тело мое вознеслось к потолку, вытянулось дымной струей и вылетело в окно.

Мне сказали, что я спал сутки. Я видел странный сон, множество немецких трупов, разбросанных по берегу речки, под мостом, в кочках луга. Я и сейчас, проснувшись, чуял смрадный запах человечины, перемешанной с запахами черемухи, фиалок и донника. Трупы зашевелились, и безглавые, на руках пошагали по лугу, склоненные вперед и покачивающие свои вознесенные вверх ноги. Мне хотелось поскорее отделаться ото сна. Я стащил одеяло с соседа.

– Не мешайте спать, Дэхэв, – сказал он.

– Вы уже знаете мое имя?! Только точнее надо выражаться: капитан Дахов.

Мы все походили друг на друга плохо простиранным бельем, небритыми лицами, но я помнил, что я командир дивизиона и в палате старший по званию. Мое замечание сосед не принял, поднял голову и поглядел на меня небольшими умными азиатскими глазами.

– Не вижу надобности величаться. Зовите меня просто – Вилков, – ответил он тем спокойным тоном, какой я терпеть не мог на фронте.

– Не забывайтесь, старший лейтенант! – пустил я отработанную фразу, заметив, как Вилков пожал плечами и улыбнулся, желая вызвать улыбку мою, и накололся на холодный блеск моих глаз.

– Молодец! Сколько вы огня тратите впустую! – сказал мне Вилков и укрылся одеялом.

День Первого мая был первым теплым днем весны. К нам в палату вошли празднично одетые люди. Я всматривался в глаза кряжистому дядьке в синем костюме. Мне казалось, что сейчас он думает вот о чем: «Бронь у меня, что поделаешь, дай бог подольше усидеть под ней, авось война кончится и не придется мне быть таким, как эти». Из корзинки, которую держала девушка, он раздавал пакеты конфет и пряников, четвертушки водки.

– Пусть девушка мне подаст, – сказал я, пронизывая дядьку взглядом.

– Пожалуйста, пожалуйста, какое дело, – сказал он сконфуженно.

Я ударил в дно ладонью, бумажная пробка отскочила, и я враз опорожнил посудину.

– Еще! – приказным тоном обратился я к дядьке.

– Нету, товарищ, нету, дорогой, по одной только, – залепетал извинительно он.

– Ладно, себе прибереги.

Дядька развел руками, осуждающе покачал головой, и праздничная толпа вышла.

– Молодец! Как вам не стыдно, – засверлил меня азиатскими глазами Вилков, но я презирал его, как презирал на фронте всякого, от кого попахивало интеллигентностью. Эти дни я приглядывался к Умраяну Гранту, парнишке девятнадцати лет, раненному в руку. Как младенца, таскал он перед собой ржавую гипсовую повязку и не забывал подать «утку» лежачим.

– Веди меня к окну, Грант! – крикнул я парню, слегка опьяненный. Черемуха тянулась веткой в окно, словно подавала зеленую руку. Запахи ее мешались с вонью бинтов и испражнений. Я выбросил за окно костыли, перевалил тяжелый гипс и оказался за окном.

– Грант, за мной! – позвал я.

Добрыми и диковатыми глазами Грант уставился на меня.

– А Вилкова?

– Волоки сюда и Вилкова, – нехотя согласился я.

Гипс Вилкова упирался в пах, длинная нога не гнулась, с помощью Умраяна он едва одолел окно, упал на сырую землю и задышал часто, утомленный. Локтями и пяткой вытолкал себя на припечное место и улегся поодаль. Он презирал меня, или мне так казалось. Мне часто кажется, что я одинок. И ненавижу всякого, кто хоть словом, хоть взглядом действует вопреки моим привычкам. А ведь совсем недавно я был добрым и робким парнем, и все в поселке нашем говорили матери: «Какой стеснительный парень у тебя, Дарья». Я лежу на солнышке, из палаты доносится запах супа, и я уже замышляю что-то против сестры, врача и повара. Я тереблю Аникина, высокого парня с вывороченными толстыми губами, и прошу запеть длинную песню.

– «По Дону гуляет» пойдет? – сверяется он.

– Валяй! – позволяю я.

Аникин продышался, откашлялся и навалился на песню, как воз в гору потянул. Вилков вплелся тенорком. Грант плохо знал русскую песню, оттого мычал, усердно мычал. Я помнил о своей песенной бездарности и только размахивал руками, поощряя певцов. Палатная сестра Леля, высунувшись из окна, звала нас в палату. Рассерженная, отвернулась.

– Увидите, сейчас врач прибежит, – шепнул я Гранту. – Пойте громче!

Мы пели о длинном чугунном мосте, и казалось, песня будет длиться тысячу верст. Вокруг нас, как парунья-курица, бегала Ольга Николаевна, палатный врач. Лицо ее, несимметричное, еще больше сдвинулось на сторону. Она боялась ЧП и с опасением взглядывала на окна начальника и главного врача. Она пыталась быть ласковой и очень нервничала. Она чуть не по головкам нас гладила и умоляла:

– Ну, хватит, ребятки, ну, давайте кончим с этим. Или вам охота холодный обед есть? Товарищ Вилков! Такой тяжелый, такой тяжелый!

На локтях Вилков пополз к окну, я ухватился за полу его халата.

– Изменник!

Я натужно, трескуче и деланно захохотал:

– Напугались, товарищ врач? А ну! Попоем еще, славяне! А попоем еще? – ломался я. – Пускай сам начальник нас попросит.

Через окно же, пыхтя и поругиваясь, влезли мои товарищи в палату. Я лежал в саду, запрокинув руки за шею, и слушал, как за столом, гремя посудой, говорили о моей затее товарищи:

– Расшевелил он нас, этот Дахов, – посмеивался Аникин. – Так ведь, пустая затея, а как-то веселее стало.

– Как врач-то занервничала. А Лолэ наша! Я думал, что заплачет, – сказал Умраян.

– Я так напужалась, так напужалась, – тараторила Леля, счастливая благополучным исходом шутки.

Я представил, как затрепетали при словах этих ее сочные полные губы, и улыбнулся.

– Повеселил, молодец, нечего сказать, – услышал я голос Вилкова, – шути, да меру знай. Мало они с нами возятся: накорми нас, перебинтуй, подай «утку». Ты куда, Умраян, обед понес? На природе, значит, обед ему устраиваешь, Молодец!

– Это ему за песню, – орал Умраян, вылезая в окно с чашкой супа.

– Ну, молодец, молодец!

– Так ведь и ты пел.

– Я пел, – объяснял Вилков, – так ведь сразу же и пошел. А вы, ну, молодцы!

– Что молодцы? Что молодцы, товарищ старший лейтенант? – крикнул я с улицы, не выдержав. – Закиснуть хотите! С тоски и боли подохнуть хотите! Я не дам с тоски пропадать!

– Молчу, не ори, – вяло ответил Вилков.

– Вот так-то лучше, – сказал я и трескуче захохотал. Я хохочу громко, трескуче, без радости и разом обрываю смех. Я хорошо знаю, что смех лица моего не меняет, глаза не искрятся, все во мне кукольно мертво, и, как у куклы же, при смехе шевелится нижняя челюсть. Он не понимает, не понимает, этот Вилков, отчего я выдумал это. Гадко выдумал, а не поймет он, неужели он не такой, как я, не такие нервы у него. Откуда он, где он воевал? Боль в ноге вытягивает мои жилы, но вот чую же я, что не эта главная боль во мне. Главная боль в голове моей. Я все силы собираю, чтобы не думать о ней, напрягаюсь, чтобы думать о женщинах, а не о ней, но так мало знал я женщин и не любил вовсе. Я заставлял себя думать о матери и о детстве своем, в основе-то не так уж плохом, и удерживался на том минуту, две, но скоро терялась счастливая нить раздумий, меня сволакивало и несло, прямо на фронт, в полк свой, в болезненную густоту событий. Я и в ней, войне, силюсь отыскать что-нибудь легкое, сердце сработанное, чтобы не уходить в самую муть-то. Да уж так ли отрадно то, что я вспомнил сейчас.

Я назначен командиром третьей батареи. Предшественника только что ранило. Я плохо разбираюсь в связи и разведке, и жаль расстаться, с батарейскими товарищами, с ними начаты первые бои. Мне нужно идти в штаб полка, но непременно перед тем надо побывать у ребят. По линии связи НП я иду на огневую и встречаю связиста.

– Товарищ лейтенант, – говорит он, – батарея меняет позиции. Давайте назад – и в Ключевку двинем.

Я отвечаю:

– В Ключевку-то в Ключевку, но я теперь не ваш начальник. Мне в штаб надо, парень. Я успею на огневую?

– Вот не скажу, товарищ лейтенант, сматывались уж. Может, и успеете, тут недалечко, вон, за горкой.

Я вприскочку да бегом несусь к огневой и все думаю: «Вот и захвачу, вот и захвачу». На горку забежал и обозрел балочку – ни души. К чему бы теперь, – а иду туда, где стояла батарея. Вижу извороченные ровики минометные, блиндаж командирский, щели солдатские. Черенок лопаты изломанный, свежие и глубокие развороты машин – следы ребят своих. Будто дом мой родной был тут, какой дом по счету? Сколько огневых таких сменил тем летом? Так жалко стало батарею, ребят своих управленческих, комбата и взводных. Это ведь что такое со мной было? Я плакать был готов, что дома-то нет теперь, что где-то в другом месте, с другими ребятами надо завивать новый дом. И вот шел же я попрощаться, и не с кем прощаться, и чую, что прощаюсь со следами жизни батарейской, с этой свежеразвороченной землей. От природы я был артельным парнем. Я шел и оглядывался на онемевшую огневую. Час назад гремела она залпами орудий, и все звенело и сотрясалось вокруг, минуты какие-то назад толклись тут и переругивались ребята, а вот и нет никого, и не с кем попрощаться. А больше других хотел я видеть дружка по училищу Макушина Серьгу, командира второго огневого взвода. Во мне еще не отболела вина перед ним. Он потерял прицел, я не дал ему своего, хотя Сережка просил меня одолжить на одну только ночь; взвод его выделялся «кочующим». Верно, комбат приказал, и я дал прицел, но Серьгу назвал растяпой. Почему, почему я не дал ему сразу прицела, почему мы расстались с ним рассерженными? И потом не виделись с ним долго. Потом работали вместе и так и не объяснились. И потом этот идиотский мотоцикл и нелепая гибель…

– Капитан Дэхэв! Капитан Дэхэв! Я тебя кричу, ты не слышишь, – звал меня Умраян, стоя подле. – Дэвэй я тебе помогу. Простынешь.

– Я не Дэхэв, а Дахов, – поправлял я.

Я словно пробудился ото сна и почуял боль. Как клещами, сдавила ногу гипсовая повязка, хотелось разорвать ее и сбросить. Я добрался до кровати и заворотил ногу на ее спинку. Мне противно было видеть толстые, вывороченные губы Аникина, напоминавшие рану, и я отвернулся.

– Ага! Ползем это мы в ночной тишине, пошевеливаем друг другу пятки: тут, мол, я, – рассказывал Аникин. – Затем и шевелим, чтобы ни слова. Вдруг сержант, парнишка необстрелянный, не вытерпел и заорал: «Немцы!» Хотел шепнуть, а с испугу-то пошло криком. Немцев как ветром сдуло. Ну, тут уж делать нечего, тут надо добывать «языка». И заработала «малая артиллерия» – гранаты.

Я вырвал из-под головы подушку и прижал ее к уху. Но обостренный слух улавливал спор и сквозь нее.

– Такого не бывает, ты, друг, поднаврал.

– Не бывает? Да чего там не бывает. Такие штуки бывают!

– Бывает, бывает! И так бывает. Рассказывай дальше,

Слова ударяли в голову, искали в ней места, а места таким не было. Я сбросил подушку и зарычал в потолок, охватив руками голову:

– Перестаньте, черт бы вас побрал. Перестаньте о ней. Что у вас другого разговора нет? Ну, хоть о бабах говорите! Хватит!

Ненадолго в палате наступила тишина. Вилков, в углу своем рассказывавший соседу о Лермонтове, тоже замолчал и, глядя на меня, насмешливо сощурился. С койки Умраяна перестало слышаться: «Лолэ, Лолэ».

– От псих, – сказал кто-то в дальнем углу.

Я смягчил тон:

– Да черт бы вас подрал! Говорите обо всем. О ней не надо!

– А как ты о ней умолчишь? Как, а? Поучи, как? – обиженно и в нос проговорил Аникин.

Вилков махнул на меня рукой и заговорил с товарищем:

– Вы, может, помните его стихи «Печальная судьба отца и сына: жить розно и в разлуке умереть»?. По-моему, детство наложило печать на всю его поэзию. Вспомните Мцыри, Демона, самого Печорина.

В моей «коробке» была только война, ничего я больше не мог вспомнить. Я вслушивался в рассказ Вилкова, складный и таинственный, вспомнил школу, но не мог воскресить лица поэта. Я глядел на Вилкова с завистью, и это принесло голове облегчение. Есть же мир позади того, что было со мной, но он ему ведом, не мне. Ему легче, он может улыбаться, ровно и мерно говорить час, другой, и его будут слушать. Он ляжет спать, успокоенный рассказом, он вроде бы разрядился. Он будет спать, и рана его между тем будет заживать, и в какой-то день поднимется он с кровати вовсе здоровым. Надо так бы зажить, как живет Вилков или вот так, как Умраян. Давно ли этот парень испытывал войну и страх? Теперь у него два состояния: боль и любовь. Когда приходила в палату сестра Леля, Умраян прицокивал, облизывал воспаленные губы и толкал меня в плечо, чтобы не сказал я чего-нибудь грубого.

И пока Леля проверяла температуру, Умраян сгорбленно ходил по палате, как ребенка, нося перед собой завоженную ржавую гипсовую повязку. Когда же очередь доходила до него, он просил сестру присесть на кровать и нетерпеливо искал ее взгляда.

– Тце-тце! Лолэ! – тихо повизгивал он и оглядывал подвитые волосы девушки, лицо, плечи.

Леля смущенно улыбалась и торопилась отойти к другому раненому. Сегодня Леля пришла в палату празднично одетая. Умраян, туго запахнутый в измятый халат, сидел рядом с ней на койке. Черные, почти вороные волосы его были расчесаны и взбодрены. Губы трепетали, растягивались и не могли закрыть белого оскала.

– Тце-тце! Красивый русский девушка, – шептал он и заглядывал в глаза ей черными глазами. В просвете окна мне виделась крупная голова Лели. Когда она стеснительно отворачивалась от Умраяна, я наблюдал за ее полными и очень подвижными губами. Они, как и губы Умраяна, тоже трепетали, готовились что-то сказать, не успевали и разглаживались в смехе: она не привыкла к Умраяну, она еще только приглядывается к нему, новому и непонятному, но ей хорошо с ним.

– Лолэ! – с пристоном произносил Умраян имя девушки и, не спуская глаз с нее, качал головой, порхал бровью и прицокивал.

– Товарищ ранбольной, вы меня задерживаете, – унимала свои губы Леля, – дайте же градусник, дайте.

– Берите, – по-мальчишески обидчиво отвечал Умраян. – Вы не бережете мою рану, опять поднимется температура. Ах, Лолэ, Лолэ! Берите. – Глаза Умраяна заиграли вновь, всем видом он показывал, что что-то сейчас сделает. Леля потянулась за градусником, ловким движением Умраян зажал ее руку под мышкой и многократно и торопливо поцеловал в пазушку локтя.

– Ай! Ну, ранбольной! Какой вы! – с ребячьим возмущением воскликнула Леля и вскочила с кровати. Градусник щелкнул, и заблестели на полу бусинки ртути.

– Ну, будет теперь мне, будет из-за вас, – ворчала Леля, собирая крошки стекол. – Их, этих градусников, на весь госпиталь пять штук.

– Горячий душа, Лолэ. Ничего не поделаешь, – оправдывался Умраян. – Я в другом госпиталь украду. На фронте затворы крал, банники крал. Умею.

Смущенная и искренне раздосадованная, с осколками в открытой ладони Леля вышла из палаты.

Отчего мне приятно думать о Леле? Я рисовал, как она поднимается по лестнице и входит в кабинет главврача. Василий Иванович хмурит брови, и губы Лели вздрагивают, она уже плачет – как красиво ее лицо в слезах!

Я поманил к себе Умраяна. Из полевой сумки я вынул бумажный сверток и сперва взял из него карандаш, наблюдая за нетерпеливым взглядом парня, потом уж достал градусник. Умраян заплясал, захлопал здоровой рукой по ляжке и полез обниматься.

– Дай, поцелую, дай, поцелую, Дэхэв.

– Только этого не хватало, – холодно я отстранил его. – А как у нее дело с танкистом?

Мне нравилось легко меняющееся лицо Умраяна. Вот оно недоуменно расслабилось, брови, попорхав, унялись, а глаза зажглись любопытством.

– Какой такой танкист?

Я не торопился с ответом. Сделав страдальческое лицо, я залялькался с ногой, завздыхал шумно, как бы от внезапно пришедшей боли, хотя боль, вообще-то, не покидала меня ни на час.

– Какой танкист? – добивался Умраян.

– Какой, какой. – Мне давалась роль заводилы. – Я-то почем знаю, какой он есть. Тебе надо знать.

– Он из нашего госпиталя?

– Говорят, из другого, – врал я. – Смотри, как бы на сухом месте не остаться. Уж очень, говорят, красивый парень, орденами награжден. Ты парень тоже видный и горячая кавказская душа, таких наши девчонки любят. Но помни – танкист.

– Ты злой человек. Дэхэв. Ты хитрый и вредный. Ты выдумал этого танкиста, – волнуясь, шептал Умраян и обдавал щеку мою жаром дыхания.

– Но вот что я приметил еще, – сказал я, морщась и хватаясь за ногу.

– Что же, что же?

– Любит она тебя, по-моему.

Палевую бледность лица Умраяна пробил румянец.

– Видел, как она бросила взгляд на тебя, когда обходила с врачом больных?

– Видел! – выдыхал он.

– Видел, как краснеет при каждом взгляде твоем?

– Видел! – склонялся он к самому лицу моему.

– Так при чем же «злой и вредный»? Куй железо, пока горячо.

Умраян отскочил от моей кровати и замыкался по палате, постанывая и ухмыляясь, не умея скрыть волнения. Я ждал, что он вновь подойдет, но он, видно, понял насмешку мою, вышел в коридор и часа два не появлялся. Вилков декламировал непривычные стихи Уитмена, расхваливая их всячески. Я не любил книжные выдуманные страсти. Мне казалось, сам Вилков, длинный, нескладный человек, с узким угристым лицом, тоже не понимает того, о чем рассказывает. За садом, перебрав его ветки, улеглось солнце, и начало темнеть. И как– то нехотя, досадуя на нечто неумолимое, я отлетел в полк.

Я на НП батареи. Сережка Макушин, мой командир взвода управления, вклеился в бинокль. Я уверен, что он смотрит не куда надо. Я помню о размолвке и не могу на него сердиться, но спрашиваю жестко:

– Ты видел разрыв первого миномета?

– Видел.

– Где?

– Левее ноль пять, дальше церкви.

Сережка повертывается ко мне и показывает редкие зубы с широкой щелью между передними.

– Ну, правильно, – говорю я. – А дальше что?

– Теперь в вилку надо брать, – окает и скошенно смотрит на меня Сережка.

– Тоже верно. Но ты же не туда смотришь. Ты смотришь правее пятьдесят. Что ты там видишь?

В батарее Сережку зовут во-ло-годским, растягивая слово и подчеркивая этим окающий выговор парня: в своей Вологодчине Сережка крестьянствовал, и тут, на войне, он замечает вокруг то заржавелый в поле тракторный плуг, то роняющую зерно пшеницу. Возьмет в руки кустик осота и скажет: «Фу, черт, какой ты тут!» Может, в этом селе, которое раскинулось за окулярами бинокля, Сережке видятся избы своих Бережков. Только иные пахари и жнецы нынче собрались в нем. Колокольня поливает нашу пехоту свинцовым дождем. Гаубичная батарея щелкает кнутами далеких выстрелов и пашет землю вокруг нас. Скрытые в низине жнецы автоматными очередями срезают метельчатый камыш у речки, за которой залегла наша пехота.

– Что ты там видишь? – спрашиваю я строже.

– Коня вижу, – оторвался Сережка от бинокля.

– От, елки-моталки! – не выдержал-таки я. – Ну дал мне черт управленца!

Мне охота поскорее натаскать Сережку на расчетах, но, как всегда, времени не хватает. Разведчик запоздало записывает мою команду на батарею. Перед церковью вырастает белый одуванчик взрыва.

– Вилку-то разделить сможешь? – ворчу я.

Сережка дает мне правильный расчет, но я уже вошел в раж и хлещу его крупнокалиберной бранью.

– Твою душу! Конь! Конь! На кой тебе хрен конь этот!

Мы не заметили, в какую пору провели пристрелку вторая и третья батареи. Теперь по церкви били восемнадцать стволов. Мне хотелось потом посмотреть на свою работу. Если церковная ограда такая же, как в моем селе, то ветхие могилы священников мы должны были опорожнить, разнести каменные надгробия, выкорчевать все деревья. В одном только сомневался я: попадем ли в колокольню – минометам с руки бить по площадям.

Шапка дыма и пыли спрятала церквенку и маленький зеленый парк. Не раз, как-то по-работящему, поднялась наша пехота, такая же негустая, как порубленный камыш, брела по речке, ногами пришупываясь ко дну. Замолчали наши батареи. Войлоком отдирался чад, отдирался и оголял деревья, издали будто не тронутые, первый, второй этажи церкви, колокольню и кресты, и я затаил дыхание: неужели сидит, неужели не прогнали пулеметчика? В глазах моих словно шире стали овальные проемы колокольни, хорошо видимые в бинокль, и кажется, кто-то шевелится там. Это качается доска, привязанная к языкам колоколов. На нее наступят – и колокола звенят. Качается она оттого, догадываюсь я, что разрывы мин раскачали ее. Я провожу обеими руками по лицу, словно снимаю с него усталость и напряжение.

– Ну, скажи, Макушин, где твой конь? – спрашиваю я и насильственно улыбаюсь.

– Конь-то, – спохватывается Макушин, – а вон видишь стожище, так вправо в кустах. Его трудно заметить: зеленый.

– Зеленый! – удивляюсь я.

– Ну да!

Я догадываюсь, какого коня увидел Сережка, оглядываю луг и кусты, но вижу наших солдат. Одолев речку, они перебегают от куста к кусту. Дальше открытое паровое поле, и ребята падают за межой, не отличимые от куч выбороненного жухлого пырея. Долетел из села пулеметный говорок. Зафыркали одинокие очереди автоматов, и скоро звуки выстрелов соединились в единый шум. Заухали разрывы снарядов, сотрясая под нами землю. Сухие комочки глины скатывались с брустверов на ноги. Я знал, что сегодня это была последняя наша атака. Я уверен был, что утром немцев в селе не будет, что уйти их заставит неудачный для нас день. Скоро все вошло в то привычное состояние, когда потрескивали редкие раскаты автоматных очередей, поухивали далекие разрывы снарядов, когда связисты, забыв резкие, отрывистые команды, перебрасывались шутками, когда само солнце перемахнуло на нашу сторону и закатными лучами зажгло кресты церкви, стекла избенок, окуляры неосторожных биноклей и стереотруб. А ближе всех, на нейтральной полосе, в кустах, разгорался огонь фары.

– Ух, мотик! – вздыхал, качая головой, Сережка. – С колясочкой.

– Он заминирован, – сказал я, чтобы прекратить всякий разговор.

– Кто теперь минирует? Разреши, капитан. А? Разреши.

Иногда на ночь я уходил на огневую. Этот раз не пошел, потому что в моей траншее есть одеяла. И подушку добыл Сережка, и одеяла на днях приволок он же из немецких траншей. Кто-то из пехотинцев шепнул Сережке, что недалеко совсем, на пшеничном поле, одеял этих хоть вязанки вяжи. Вот так же Сережка приставал – разреши да разреши. Я отмолчался, и скоро из вороха одеял Сережка выбирал мне самые новые. Траншея моя имела форму могилы, разве немного помельче. Я улегся на дно ее, чтобы уснуть до ночи. Как в колодец, ко мне заглядывал Сережка. Не закрывая редких зубов и сверкая нетерпеливыми глазами, тянул:

– Разреши, капитан. Разреши. А что! Вон во втором дивизионе их, этих мотиков, три. На них вон как приловчились связь тянуть. Обед на них вмиг примчать можно. Три! У нас ни одного. Мы не возьмем, вторая батарея возьмет. Они вон рядом, они, думаешь, не видят его?

– У нас велосипед есть, и ладно, – сонно отвечаю я, и Сережка иронизирует:

– Ве-ло-си-пед! Что на нем делать? Песни развозить? Этот двадцать сил.

Я на два года старше Сережки. Командиры на огневой – сверстники наши. Я по себе понимаю, какая радость для всех иметь в батарее мотоцикл! Я уже рисую: мы на маневре, сто верст, а то и двести по ближним тылам нам перемахивать на другой участок фронта. Наш мотоцикл то догоняет «студебекеры», то отстает, на нем Сережка, и за пазухой у него пол-литра бурачной самогонки. Это хорошо бы иметь такую вольную машинку. Я и себя вижу в коляске, вот уж мы в селе, на нас глядят украинские дивчины. Эх, посадить бы вон ту, хорошенькую, к себе на колени и прокатить ее, целовать ее, потом пить бурачную и вспоминать о ней!

– Разреши, капитан, – ныл Сережка, и я ответил:

– Иди к черту, мне уснуть надо.

Я вытянулся и заломил руки под голову. Надо мною, как в раме, синее покойное небо с редкими ватными облаками. Их насквозь пронизывает розовость закатного солнца. Они далеки и безучастны ко всему на земле, охота подняться и улететь в их покойный тихий мир. Я не поднялся, я в землю зарылся на полтора метра и на какой-то миг забылся. Это не снаряды ухают. Это мать ходит из избы в избу и хлопает дверью. Уронила у печки охапку дров. Это вот она разломила горсть лучин. На шестке зуммерит сверчок. Мать веником его прогоняет – и вот уже трещат, пощелкивают горячие лиственничные поленья, горят, и теплу быть бы, а как занемела спина, как прохватывает ее холод. Давно ли я страшно боялся; сейчас залетит в ровик снаряд, и поминай как звали Дахова, и вроде бы готова могила. Теперь я ложусь спать, о том не думая, и сразу задремываю, но не было и часу, чтобы засыпал я мертвым сном. Я сплю, чувствуя: там комок под боком, там холодит, то будит меня спор с начальником разведки, или какая другая забота лежит рядом со мной в ровике и тычет под самое сердце. В эту переломную весну, когда мы крупно пошагали на запад, во сне часто бывала со мной мать. Я слышу, как от холода немеет спина, но лежу, не ворочаясь, боясь прогнать сон. Я слышу звон струи: это мать наливает в кружку молока. Скрипнула кухонная половичка, ее не обойдешь, она в дверях передней; слышу запах пенки и тихое повздыхивание, тело мое подалось к краю кровати – это мать присела, и сейчас я открою глаза. Но глаз открывать не надо. Я и во сне помню, что под Тернополем, и себя же упрашиваю: «Потерпи, полежи еще», потому что вижу седенькие прядки волос на вдавленных висках, глубокие, лаской теплящиеся глаза. Я так сплю, что хорошо слышу, как с бруствера в ровик сыплется земля, как вполголоса обращается связист и повторяет имя Макушина. Не открывая глаз, я спрашиваю:

– Какого черта! Ну, чего тебе Макушин дался!

– Да ведь мотоцикл-то…

– Чево-о-о?

Я выскакиваю из ровика и хватаюсь за стереотрубу. Стекла отсвечивают сполохи выстрелов, и я сперва ничего не вижу.

– Он из кустов-то вывел его и сюда уже подался, тут огонь по нему, – рассказывает связист. – Он и упал, думали, вот-вот встанет, потащится…

В наступающей мгле я едва различаю мотоцикл и темное пятно рядом.

– Сережка, Сережка! Что ты наделал, Сережка! – колочу кулаком по брустверу…

На краю койки моей сидел Умраян.

– Ты кричал сейчас, капитан. Здорово кричал, Сережку какого-то звал, – встревоженно говорил он.

Я сам слышал свой крик и очнулся.

– Нога, Умраян, нога, – поморщился я.

Аникин махнул рукой в мою сторону:

– У нас у всех руки и ноги.

Должно быть, я прервал его песню. Лежа на кровати и забросив за голову руку, он пел о Софочке, Софье Павловне, где она теперь. Он «полжизни рад отдать, чтобы Софу увидать». Какой раз я слышу эту песню. Какой раз морщусь от пошлости ее, но почему-то и она напоминает о Гранте и Леле.

– Ты любишь Лелю? – спрашиваю я Гранта.

Грант нетерпеливо дергается на кровати, бередя мою рану. От сердца, от головы боль откатывается к ноге.

– Я! – воскликивает Грант. – Да согласись она, я в гипсе этом на Кавказ с ней укатил бы.

Я любуюсь, как вспыхивают глаза Гранта, вздрагивают губы, его сушит высокая температура, но он единственный в палате не поддается ей.

– Не верю, Грант, не верю, – говорю я. – Да погоди ты, не крутись на кровати. У меня и без того ногу больно. Ты вот тут сидишь, а Леля, может, уже из дому вышла. Она ведь через меня встречу с тобой назначила.

– Дэхэв! – вскакивает Грант с кровати.

– Не шуми! – говорю я и оглядываю палату.

Все уже прислушиваются к нам, и я упиваюсь бесстыдной выдумкой. Нервы, нервы надо облегчить какой-нибудь хреновиной. Я сочиняю, как давеча Леля измеряла температуру и, наклонясь к уху, шепнула мне, что сгорает от любви к Умраяну и что непременно будет ждать его сегодня в саду.

– Ты заметил, как она покраснела, когда отходила от меня? – спрашиваю я.

– Нэ заметил, – отвечает Грант.

– Не правду ли говорю, что не любишь?

Грант бьет себя по ляжке и отбегает к окну. Затем повертывается в мою сторону, зло и пытливо смотрит на меня, качает лохматой головой. Я тоже оглядываю его внимательно, подманиваю к себе и еще раз оглядываю,

– Лолэ! Тце! Неужели это правда? – мечтательно шепчет Грант, охваченный радостной тревогой.

– Как баба, стонешь. Тут надо действовать. Халат-то весь поржавелый. Кальсоны грязи черней. Не в тапочках же драных идти на свидание, чучело!

– Новый спектакль, – пробурчал Вилков. – Молодец!

– Помалкивай, – огрызнулся я. – Братья-славяне! У кого что в заначке есть? Я даю гимнастерку. Отворачивай, Грант, матрац.

Нашлись крепко помятые суконные штаны. Диагоналевая гимнастерка не надевалась, мешала гипсовая повязка. Надели одним рукавом. Как мешок, натянули на плечи, хотели подпоясать добрым ремнем, но оголилось брюхо.

– Если подпоясаться нельзя, цепляй ремень через плечо, для форса, – посоветовал я.

Кто-то подсунул чистенькую пилотку, кто-то подставил к ногам хромовые сапоги. Я оглядел парня, одернул гимнастерку, обхлопал брюки. Грант волновался. Смуглость лица его прошибал румянец, на едва обозначенных усах сверкали капельки пота. Неужели он не догадывается об очередной моей выдумке? Хоть бы улыбнулся, хоть бы похохотал, как ржет над всей этой затеей Аникин. Я поглядел на часы и, качая головой, сказал:

– Ступай!

На миг глаза Гранта остолбенели, в отчаянности он потряс головой, прошептал: «Лолэ, Лолэ» и ринулся к дверям.

Догнал ли его в коридоре дружный хохот палаты? Вилков хмурится и нервно тычет окурок в пепельницу.

– Как вы думаете, – спрашивает он, глядя в потолок, – верит он вам или с вами же разыгрывает комедию?

– Верит, – отвечаю я.

– И совесть вас не станет мучить?

– Совесть? Какая?!

Вилков палец поднимает и изрекает витиевато:

– Вы смеетесь над самым святым, что есть у человека, над любовью. Молодцы!

– Однако ж и вы молодец, и вы сейчас смеялись. И вас наша забава тронула, – ответил я.

– А! Что бы ни делалось, лишь бы полегче маленько было, – поддержал меня Аникин.

– Кому забава – кому дурная слава, – срифмовал Вилков.

Он любил рифму.

– Знаешь что, – ответил я ему горячась. – Красна же ведь на миру смерть. Подумаешь, какая жертва – любовь: недотрога она, что ли, какая?

– Хватит, Вилков, с этим чистоплюйством! – раздраженно вскричал Аникин. – Похохотать хоть. Все быстрее по жилам кровь потечет, голова просветлеет.

– Она и без того у тебя светла, как у котла, – сочинял Вилков.

– Такая же, как у вас, – съязвил Аникин.

В спор о моей выдумке вступило еще два-три человека, и я отключился. Я уже видел женщину с мешком за спиной. Она стояла передо мной и ждала ответа. И ответ-то мой должен быть самый пустяковый: назвать свое имя. Я молчал. Я не знал, зачем ей надо имя. Я думал о самом плохом, хотя на лице ее виделась нежность. Она так оглядывала, так осматривала мое лицо, словно запомнить хотела навсегда. Я не удержался в напускной холодности и безразличии и покраснел. Да уж лучше вспомню, вспомню все сначала.

Наш путь лежит от Брянского леса, от разбитого городка К. на Киев. На платформах посверкивают новенькие «студебекеры». На станциях встречают нас толпы женщин. Бабы с мешками рыскают подле эшелона и клянчат:

– Посади, солдатик, посади.

Я, дежурный по эшелону, покрикиваю на баб, отгоняю их от вагонов. Лязгнули автосцепы, а бабонька одна все не отстает:

– Посади, лентенант, а, посади! – так смешно говорит «лейтенант».

Я помог ей забраться на тормоз.

– Садись вон в кабину «студебекера».

Ночью при остановке я отыскал платформу и открыл кабину машины. Женщина притаилась в уголке, словно вросла в стенку. Я даже подумал, не сошла ли она на станции, и спросил:

– Кто тут?

– Дак я, лентенант, – ответила она едва слышно и глухо покашляла.

Я подсел к ней и спросил, не зная, с чего начать разговор.

– Не твоя станция?

– Не сгонять ли уж? Ох, лентенант, лентенант. Мне всю ночь ехать. Утречком уж. Не сгонишь?

– Не сгоню, – ответил я.

– Вот спасибочко, – торопливо проговорила она и облегченно вздохнула. – А бутылочку-то возьми.

Весь прошедший день я пил бурачную самогонку. Как огонь, запалит она голову на час и испарится, летучая. А в горле остаются запахи огородной прели, чугунного перегара, подвальной затхлости.

– Я не хочу. Выпей сама. Намерзлась, – говорю я.

– Ой, намерзлась, лентенант, ой, намерзлась.

Полушепот ее казался молодым. Волнение мое подступало под самое горло, и, может, поэтому я улавливал в голосе ее зазывные ласковые нотки.

– Выпей, погрейся, – настаивал я зачем-то.

– А я ведь вовсе не пью, лентенант. В рот не беру.

Да что со мной? Отчего я вздрагиваю? Давеча подле эшелона тащилась за мной тумба, с навьюченными на плечи стежонкой и полушубком, с навитыми на голову платками, у нее было красное намороженное лицо. Под мешком гнулась, как старуха, и просяще глядела на меня из-под бровей.

Я чиркнул спичкой и на миг увидел большие испуганные глаза, их она тотчас закрыла молодыми, сильными, по-девичьи пухлыми руками.

– А ведь я тоже озяб, не поверишь, – сказал я каким-то противно ущемленным перехваченным голосом.

Женщина поняла меня и еще дальше забилась в угол. И когда я расстегивал ее полушубок, стежонку, она руки мои держала в своих, вроде бы удерживала их и повторяла испуганно:

– Не надо! Не надо! Ох, все вы какие! Ну, нельзя, что ли, без этого? Лен-те-нант!..

Я потом все-таки выпил самогонки. Женщина достала кусочек сала, я сосал его соленую кожицу и слушал неожиданно откровенный рассказ о хорошо начатой жизни с каким-то Федей, которого уж нет в живых. Я слышал одно имя! Федя, Федя, Федя. Слезы и вздохи перемежали ласковый голос женщины. Я чуял, что слезы эти давние, рассказ заученный, но не потерял свежести и задушевности, ничто не возмутило чистой памяти. А я вот, сегодняшний, ничего-то не оставляю, только Федя, один, неведомый мне человек, долго еще будет жить в ее сердце. Я затаил дыхание, затем, верно, чтобы вовсе вымарать себя из ее памяти. Завтра мы уже забудем друг о друге, и запутешествует дальше со мной гадкое подло-утешительное изреченьице: все спишет война – кривые ходули наши.

Всю ночь женщина рассказывала про Федю, про свою деревню и нужду страшенную. Стало отбеливать, навстречу понеслись неясные очертания полей и дорог, рощиц и деревень. Эшелон задергался, ссаживаясь. Женщина вдруг прижалась ко мне и задержалась в долгом поцелуе, я отстранился, она простонала:

– Поди, забудешь. За первой же будкой. А? Забудешь?

Я оставил ее в кабине спешно. Хлопоты по эшелону затмили встречу. Было уже совсем светло, мы стояли в очереди за семечками, когда ко мне подошла она. Полушубок ее висел на руке. Она сняла его нарочно, чтобы казаться собраннее и аккуратнее.

Она подошла очень близко, коснулась грудью и словно вплеснуться хотела в меня ласковыми голубыми глазами.

– Лентенант, ты ведь не сказал мне, как звать-то.

Я пожал плечами и поглядел на нее недоуменно.

– Уж так тяжело назваться, – просила она, не меняя ласковости лица.

– Григорий, – сказал я.

Она покивала успокоенно и отошла.

Потом в вагоне, когда с Сережкой Макушиным лежали на нарах, я сказал!

– Не понимаю: зачем она спросила мое имя.

Сережка поднял брови и долго не опускал их, лицо его озарилось догадкой, но он не спешил с ответом.

– Зачем?

– А как же величать-то, если что? – намекнул он.

А! Вот ведь не списала, не списала она, война-то. Болезненная нежность воскресилась к этой случайной попутчице, и знаю, что беда эта всеобщая. Но она и моя беда, моя боль. Какая это была станция? Да нет, не вспомню этой станции. Я всего-то и запомнил одну станцию на этом нашем пути, кажется, Лыковка или Липовка. И имени не знаю той женщины и слова Макушина совсем было забыл. И вот они светятся теперь обжигающим огнем: она матерью осталась. Может, одна выдумка, может, фантазия моя. Но вот вижу идет она беременная по своей деревеньке, и я для нее потерянная крупинка, и образ мой потускнел и стерся, одно имя крепко в памяти держит, и уже не Григорий ей нужен – Григорьич, Григорьич.

Ох, фантазия! Да не оттого ли она схватила меня сегодня, что ногу больно? Очень. Со мной всегда так: чем ужаснее боль, тем глубже вспахивается память. Я не вижу Умраяна, вбежавшего в палату, не слышу дружного смеха товарищей. Я поднимаю ногу и лялькаюсь с ней и потом только замечаю: он сидит на краю моей койки и дико вращает глазами:

– Ы-ы-ы-и, – выдавливаю я из себя. – Скажи ты, схватила сволочь. Аж под мышками взмокло. Ну что, встретил?

Мне кажется смешным и идиотским нелепое одеяние Гранта, его вымученные глаза, нервное подергивание головы, и диким ревом выплескивается мой хохот.

– Хо! Хо! Хо! Ха-ха-ха!

– Дэхэв! Ты врал. Весь сад обшарил. Ты врал! Зачем врал? Так не честно, – махал рукой Грант.

Я чувствую, как нарастает во мне температура, как выворачивается вся боль из «окна» гипса, но пока в силах сдержать себя, я говорю Умраяну:

– Постой-ка, не тараторь. Дай мне очухаться маленько. Не пришла, значит, задержалась. А ты вон примчался, как мальчишка какой. Столько разве надо ждать? Я ночами ждал бы. Какой ты нетерпеливый. Горячая кав… кав…

Я дальше не мог говорить. Голова моя гудела от невыносимой боли. Я упал на подушку и застонал. Лежачие подняли головы, ходячие подошли ко мне.

– Чего тебе? Чего тебе, капитан? – спрашивал Грант.

– Это ты его расстроил своей любовью, – сказал Аникин.

– Ну, молодцы! Бегите-ка лучше за дежурным врачом, – посоветовал Вилков.

Как после спектакля, с Гранта торопливо сволакивали брюки и гимнастерку. Лицо парня растерянно и виновато. Он и в самом деле чувствует какую-то вину передо мной. Здоровой рукой он помогает Леле пересадить меня на носилки. Сегодня дежурит главный врач, Василий Иванович. Он моложе меня и, наверное, как я – военное училище, кончил институт свой по сокращенной программе. Его и послали работать в наш захудаленький госпиталь, где лечат раненые руки и ноги. Василий Иванович молодец. Он строжится, отдает распоряжения отрывисто, раненых осматривает молчаливо, не улыбнется, не задержится, только, заметил я, руки его трясутся, он боится нашей офицерской палаты. Рассказывают, он взялся было оперировать аппендицит лейтенанту, но, не приступая, передал дело Ольге Николаевне, а сам скрылся в перевязочной. Ампутировать руку или ногу к нам приглашают врача из соседнего госпиталя. Что сегодня будут делать со мной? На широком столе операционной Леля кромсает мою гипсовую повязку, и я уже не различаю, что хрустит под ножом: кости ли мои, повязка ли. Леля напрягается и разворачивает сухой короб на ноге. Василий Иванович подходит, закинув руки назад, длинный и сухолицый, и, подражая кому-то, говорит старомодно:

– Да-с. Абсцесс, дружок. Да-с, препорядочный.

– Что будете делать? – спрашиваю я.

– Да ничего страшного. Но потерпеть придется. Или…

– Дайте лучше посчитать, – прошу я.

В полевом госпитале я насчитал до шестнадцати. Говорят, пьяницы могут досчитать до полста. Я запнулся на семерке, за ней кувыркнулось и полетело вверх длинное и тугое слово «лейтенант», колом огневым вознеслось слово «Григорьич», и стало вдруг тепло, мило, уютно, и я увидел сон: я люблю ее, я называю ее Саней. Я не вижу, а чувствую луга, леса, небо, и все теплым светом залито, и со мной она, я чувствую ее светлое кроткое и успокоенное лицо и в себе чую тоже спокойствие и ласковость, и пусть бы никто не мешал, но кому-то не надо этого.

– Ну! Ну! Ну! Дахов! Ну вот и глаза наконец открыл, – ласково говорит Леля.

Я слышу легкие хлопки по щекам. Хорошо, просыпаясь, видеть милое лицо, чувствовать, как сон сменяется желанной явью. Я долго держу Лелину руку в своей.

Меня поместили в одиночную палату рядом с перевязочной. Стоит только постучать в заколоченную дверь – и придет к тебе санитарка в любое время. Много дней нога лежит на доске. К стопе привязана пудовая гиря и свешена за спинку кровати. Говорят, чтобы срастить мои кости, надо их сперва привести в правильное состояние – эту работу поручили гире. Ворочаться мне не положено и невозможно, и, чтобы легче было коротать дни, я попросил положить себя лицом к свету. Обе рамы открыты, и я чую дыхание лета. Я слежу за облаками, которые, вынырнув на одной стороне окна, медленно плывут к другой. В их формах я вижу слонов, верблюдов, лошадей и собак, носы знакомых людей. Мне охота зазвать их в гости – они чуют мое желание и останавливаются, перед тем как спрятаться за колодой окна. Мне видна макушка яблони. На ней лениво шевелятся листья, вспыхивая на солнце. Давно дерево сбросило ржавые лепестки цвета, и видны зеленые шары плодов. По коридору, все мимо, проходят люди, и по шагу и звуку я безошибочно узнаю, кто. Это вот тяжелая походка Умраяна. Он кладет всю ступню разом, получается плотный шлепок. Два голоса смешались за дверями, расплескались в пустом коридоре.

– Э! И! Лолэ!

– Леля и есть, не ошибся. Ну, Грант. Ну, дай же дорогу!

Голоса сгасли в шлепоте тапочек, в гуле ступеней. Значит, не зайдет Умраян на этот раз, но ему спасибо: он чаще других ходит ко мне, и какое-то непонятное удивление, не досаду или горечь – удивление я заметил в глазах его в последний раз.

– Ты все сердишься на меня? – спросил я однажды его.

Умраян закачался на стуле, и на шоколадном лице его расплылась добрая улыбка.

– Тце, Дэхэв. Как тебе не ай-ай-ай. На тебе обижаться? Мы солдаты. Мы братья. Шутка понимать надо.

– Кто бы другой посватал – я не могу, – начинал я свою роль заводилы.

– Хватит, Дэхэв. Давай о другом.

– Давай начинай. Ты странный какой-то, отчего бы это?

– Это от другого, – сказал Грант, и глаза его округлились.

– Что такое? Чего не говоришь? Да! С тебя гипс сволокли!

– Сняли, Дэхэв. На лонгет руку положили. Ты знаешь, что говорят. Нехорошо говорят. Ложный сустав, говорят. Это ведь плохо, Дэхэв, да?

– Ложный? – спросил я, чтобы собраться с ответом. Конечно, я знал, что такое ложный сустав. Это новые операции – сверление, пересадка кости, это металлические пластинки, винты и гвозди.

– Вот коновалы! – сказал я то, что приходит первым в подобном случае.

– Это плохо, Дэхэв? Да?

– Это операция, – сказал я как можно спокойнее, – Только ты не унывай. Ты уж вроде и нос повесил. Вон же ведь меня как стреножили.

– И мне сказали: операция. Значит, верно.

– Не думай о ней. Ладно? Ты скажи, как у тебя с Лелькой-то?

– Ну, Дэхэв! Ну, даешь! Спасибо тебе, Дэхэв. Умеешь поговорить. Лолэ хохочет, за волосы таскает.

– Значит, любит.

– Дэхэв! – погрозил мне пальцем Грант и торопливо вон шел из палаты.

Теперь какой раз проходит мимо и не заглядывает. Заходил бы сейчас, после ужина, а то я могу «отлететь». Я не хочу отлетать и ловлю каждый звук в коридоре и перевязочной. Аникин тоже не зашел, за дверью комом вывалил слово:

– Здравствуй.

Аникин чувствует, как мешают ему говорить толстые вывороченные губы. В речи он приученно нетороплив, иначе бог знает, что могут нашлепать его губы.

– Ты вчера только перевязывался, – говорит ему сестра.

– Ну! Дак промокло же.

– Не ходи много, не броди по парку. С кем вчера сидел на скамейке?

– Хо-хо-хо! С кем же это! Не помлю.

– Я тебе напомню, – переговаривает его сестра.

Видно, на ухо шепнула что-то она, Аникин расхохотался и разом хлебнул воздух.

– У-у-ффф! Сестра!

Это под хохот сестра сорвала повязку.

– Ты, Аникин, не перепутай время, схлестнешься в роще с другим, и получится сыворотка из-под простокваши.

При каждой перевязке сестра нудит Аникина сказать эту скороговорку и громко хохочет, когда с губ парня слетают нелепые звуки.

– Сыр-прас-крат-квас.

Аникин хлопает сестру по заду и жалуется мне через заколоченную дверь.

– Чуешь, Дахов, как она порочит меня.

– Ох-хо-хо! Вас опорочишь, – отвечает сестра. – Не броди много. Бинтов не напасешься.

Не зашел ко мне Аникин, скользяще уволокся в нижний этаж. И никто сегодня не придет. В полуверсте от госпиталя парк. Не слушаясь сестер, раненые тащатся туда. Поверх серого белья побуревшие от стирки халаты, повязанные ремнем или бинтом. Я рисую, как, валясь вперед, туда же идет Умраян. Хлопающие тапочки поднимают пыль, лонгет оттопыривает полу халата, жесткий чуб вздыбился, и в глазах зажила отчаянность. Нынче в парке все просто и понятно. Пятеро раненых окружили пятерых женщин, ни те, ни другие не будут озабочены в выборе слова: чем жестче, тем возбудительней. Не замечают скверных запахов повязок и белья. Минута – и рассыплются на пары, расползутся в глубинки темнеющего парка. Перед отбоем или позднее буду я прислушиваться к скрипу костылей, к восторженному бормотанию и воровато-приглушенному хохотку.

Буду, если не отлечу к воспоминаниям. Меня как-то нудит сегодня думать о Сережке, так вот с самого ужина всплывают и всплывают его глаза.

Я вижу его в шинели, не той, фронтовой, которые перешивали мы из солдатских. Нет, это шинель прежняя, первая шинель наша, «БУ»[1]. На Сережкиных плечах она повисла, мешкастая, крепкая и порыжевшая: обветшали суконные петлицы на воротнике, и мы по-ребячьи наивно мечтаем сменить их на бархатные. Вот куда ведет меня память – в военное училище, она водит меня по обширной ограде, конюшне, которую мостили мы, в артпарк привела к зачехленным тупорылым минометам, к столовой, в которую мы врывались «справа по одному», к проходной, из которой памятно вышли с Сережкой в канун Нового года. Помню, помню, как мы неудержно, неруководимо улыбались, перемигивались, оглядывали себя и охорашивали, взбадриваясь и проводя от пряжки по ремню большими пальцами, – это была наша первая, и единственная, увольнительная. Воля и одухотворение были написаны на наших подморенных, без надобности побритых лицах. На нас наилучшие шапки, какие могли найтись в батарее, белоснежные подворотнички, над подшиванием которых мучились час и которые так приятно холодят и ласкают шею. Мы забыли, счастливые, о постоянном чувстве голода. Впереди три часа вольные – без старшины и отделенного – иди куда хочешь и делай что тебе рассудится. Вот только не по-праздничному скучный город. Мы шагаем по проспекту в ногу, игриво и весело подбадривает нас скрип снега под начищенными сапогами. У кинотеатра слепенькая афиша. Я спросил, видел ли Сережка «Чапаева».

– Разов десять, – ответил он.

– И я не мене, – сказал я.

Мы не знаем, куда нам идти, не распорядимся внезапно пришедшей волей. В вестибюле таращим глаза на стены, вроде знакомимся с обстановкой, шевелим губами, чтобы не казаться вовсе праздными. Две девчонки в больших валенках заглядывают в окно кассы. Из обшлагов телогрейки выпрастывают красные намороженные руки, едва шевелят онемевшими пальцами. Одна из них, скособочившись, полезла в грудной карман за деньгами. Тихоня-то мой, Сережка-то, напыжился, раздул ноздри (повадка такая у него) и вразвалочку подошел к ним.

– Вы в кино, девушки?

– А что такое?

– Мы бы вам билеты купили.

– Надо же!

– А что в этом плохого? Посидим рядышком, посмотрим.

Ах, и Сережка! Он лыбится, он вежливо отводит их от кассы, даже пожал одной ласково руку и заткнул собой все окошечко.

– Нам четыре билета, барышня! Самых наилучших!

Девчонки переглянулись, опасливо поглядели на меня, одна другую толкнула к двери – и они выметнулись на улицу, хохоча и взвизгивая. Пока Сережка у кассы копался, я пробежал полквартала и за углом крикнул:

– Девушки! Мы ведь не волки. Девушки!

Я бы еще покричал, но шли люди и осудительно оглядывали меня. Я вернулся к Сережке. Он все еще гроши свои укладывал в карман, придерживая губами синие билеты. Теперь у кассы стояли две женщины с поношенными рыжими лисами на плечах. Одна умело возмущалась:

– Ну, как так, девушка, третий? Зачем нам третий! Поищите подальше, постарайтесь.

У нас билеты лишние, но это. не те девчонки, это, может, жены наших училищных командиров и постарше нас годов на десяток. Пусть взяли бы наши билеты, без тех девчонок нам и «Чапаев» ни к чему.

– Сейчас вон бойцы взяли четыре билета, – говорит кассирша. – Куда им четыре? Кого они прихватят такие молоденькие?

Которая пониже как-то неожиданно воззрилась, коротко оглядела Сережку, а меня не стала: мы же одеты так одинаково. Выгнув грудь и покачивая бедрами, она подошла к нам с таким видом, будто в руках Сережки были не наши, а ее билеты. Трешки она держала между пальцами, готовая тут же, не опуская руки, перехватить билеты. Сережка раскрыл рот и тупо глядел на женщин. Я знал его, я знал, что всю храбрость его давешние девчонки с собой унесли. Вся надежда была на себя.

– Не продаем, – сказал я с натужной веселостью. – Так берите.

– Ну, как же это «так»? – порхнула бровками низенькая и тут только поглядела на нас внимательнее.

– Вы ведь курсанты? Из минометного?

– Вроде так, – сказал я.

– Вот видите, берите, – совала она деньги в мой карман, но я руку ее поймал, попридержал и потряс слегка, сказав более твердо:

– Сказал, берите – и все!

– Если не помешаем, посидите с нами. Если не помешаем, – услышал я робкий рвущийся голос дружка, словно боялся Сережка, что женщины поймут его нехорошо и вернут билеты. Он волнуется и ужасно окает.

– Конечно, если… – хотел я поддержать его и запнулся.

Женщина махнула рукой в нашу сторону.

– А ну и что же! Ну и нам веселее будет.

– Знаешь, это не жены командиров, – сказал Сережка, когда мы вышли вслед за женщинами, – это, знаешь, солдатки. У той, повыше, руки желтые, тут ведь химический завод.

– Ну и что! Ну и логика у тебя. Руки желтые, значит, солдатка. Гляди, как одеты неплохо.

– Там же получают лучше.

– Не советуешь ли ты поухлестывать за ними? Давай пошевеливайся.

Я покашлял, отплевался на сторону, и женщины замедлили шаг.

– Что у вас Новый год такой скучный? – спросил я, поравнявшись.

Та, что повыше, ответила шевелением губ и вздергиванием бровей: что тут спрашивать?

– Оно, пожалуй, оттого и тоскливо нам с тобой, что все на холоду да на холоду, – простодушно сказал Сережка, окая ужасно.

– Что, Надя, может, возьмем погреться солдатиков? – передразнила высокая выговор Сережки.

– Мы во-ло-гоч-кии, – сказал он, и все дружно засмеялись, и стало так хорошо, что всеми силами хотелось поддержать прилетевшую к нам веселость.

– Какой глухой переулок! – сказал я. – Не намылят нам шеи?

– Не волнуйтесь, ребятишечки, мы в целости доставим вас в пионерский отряд, – сказала та, что звалась Надей, и с материнской внимательностью стала разглядывать наши лица.

– Ой, какие молоденькие, какие зелененькие. Это по скольку же вам?

– По пяти, – ответил я, – так что и вы не волнуйтесь. Кашкой манной покормите – и ладно.

– Мы и не волнуемся. С чего взяли, что волнуемся, верно, Маша? Ну, пойдемте. Куда ни шло, лишь бы мужиком пахло.

– Да уж пристали, не отстанут, – с наигранной грубоватостью ответила Маша, согласно махнула рукой и улыбнулась нам обоим, словно извинилась.

Зелень, зелень мы были с Сережкой, особенно зелень дружок мой. В широкой шинели с длинными рукавами, с мальчишеской шаткой походкой, с тонкой шеей, которая, как пестик, крутилась в просторном воротнике, Сережка как-то весь съежился, посинел на морозе, в голубых глазах его непрогонимо застыла улыбка тупости и недоумения. Мы все, словно шли воровать, тихо пробирались по лестнице, едва касаясь ступеней и затаив дыхание.

Нас толкнули в комнату и захлопнули дверь. Запахи забытого уюта щекотнули нос. Радио нашептывало незнакомую мелодию. Две белые выглаженные кофты распялены на спинках стульев. На комоде среди шпилек, булавок, банок и коробок стояла единственная фотография. С нее глядели на нас две пары радостно-испуганных глаз. Одни были знакомые – Надины, рядом с ней сидел парень-крепыш в майке, со скрещенными на груди сильными руками. Сережка раза три присунулся к карточке и отошел к дверям. Я бросил нетерпеливый взгляд на стол.

– Сымайте, ребята, шинели! Что вы прижались к дверям, – приглашала нас Надя.

– Разболокайтесь, – сказала Маша и желтыми руками потянулась к Сережке.

Дружок зябко съежился и крутил головой. Я не стал куражиться, сняв шинель, я подсел к столу. Надя убрала с него салфетку, открылись четыре тарелки. На них было пять-шесть ломтиков колбаски, столько же звенышков селедки и старый, обветренный кусок холодца. Одной капусты было дивно. Я вспомнил: такой кусочек холодца мать приносила с мясокомбината, и он считался главной едой на весь день. Сколько дней пришлось этим женщинам обворовывать себя, чтобы собрать новогодний стол? А мы сейчас в один миг сметем, и ничего-то у них не останется.

– Чего ты все у дверей-то стоишь? – еще раз обратилась к Сереже Маша.

– Чего ты ломаешься? – сказал я ему.

Я поймал направление Сережкиного взгляда и увидел желтую, как и руки, шею и грудь Маши. Лицо было белым, противогаз спасал его, он облегал и подбородок и оставлял границу, за ней все было желто, и желтизна эта пряталась за воротник черного шерстяного платья. Какими-то резкими рывками Сережка взглядывал то на стол, то на фотокарточку, то на шею женщины, и она заметила. На плечи накинула платок, туго обернула им шею и подошла близко к Сережке.

– Теперь я лучше? Красивше теперь стала? Ой, глазоньки-то у те какие напуганные! Какой ты милый, какой нешевеленный парнишка!

Дрожащими руками Сережка натаскивал на себя шапку, пытаясь сказать что-то мне, и не решался.

– Гриня! – крикнул он наконец.

– Чего тебе? – спросил я как можно спокойнее.

– Давай на минуту, Гриня. Давай… за водкой. Слышишь, я подожду тебя.

Сережка сказал все это, захлебываясь, и дергал, дергал дверь, торопливо ковырялся в замке. Маша открыла ему.

– Гриня, догоняй! – уже за дверями крикнул он.

Я слышал, как зазвякали по ступеням подковки сапог. Я оправдывался, одеваясь и не глядя на женщин.

– Вот чудило! Извините, диковатый он. Но я сейчас догоню его. Я поговорю с ним. А может, и верно, за водкой. Сейчас я.

Женщины стояли в узком коридорчике, сцепив пальцы перед грудью, и лица их, казалось, окаменели в суровости. В молчании они защелкнули за мной дверь. Прыжком одолевая пролет, я оказался на улице – там Сережка ждал меня, прижавшись к стене. Мы сорвались с места и понеслись по середке улицы, и опять Сережка впереди, только полы шинели хлопают. За углом отпыхтелись и просморкались. Сережка никак не попадал взглядом в мое лицо, то в землю, то в крышу упирались его диковатые глаза.

– Вот трус, – деланно заворчал я. – С тобой только и ходить в увольнительную. Чего человеку не сиделось. Тепло, уютно, запахи хорошие, – говорил я так, чтобы казаться, что мне все нипочем.

– Улыбнулся, наверно, парень-то на фото. Сказал, молодцы, ребята! – пробурчал Сережка пристывшими губами.

– Улыбнулся! – чтобы не молчать, возражал я. – А им до улыбки теперь! Что они сейчас говорят про нас. «Скатертью дорога, зелень, непорченные. Куда нам их, зря только проволынили и в кино не сходили».

– Ладно. Пошагали. У нас еще половина времени, – оправдывался Сережка.

Я подтолкнул его вперед, вялого и обмякшего.

– Эх ты, во-ло-гоч-кой! – ворчал я, хотя и сам не вовсе еще одолел волнение. Мне хотелось разобраться, что случилось с нами, что нас прогнало от женщин. Бедность стола ихнего? Так мы бы и кусочка не тронули, даром что голодные. Посидели, поговорили бы и ушли. На каком фронте этот парень на фото? Наверное, вспоминалась ему Надя-то, хорошо вспоминалась, потому что все хорошо обошлось. Что смутило нас? Тайный умысел солдаток. Умысел? Был ли он? Может, тоска одна, может, мужей своих они вспомнили в этот час. Да и знали они – не ночевщики мы, на короткие часы выпущенные из ограды.

– Слушай, – обратился я к Сережке. – Не вернуться нам? Не купить ли в самом деле водки? Прийти и сказать: «Вот она, милая, едва нашли».

– Я не пойду, – сказал Сережка.

– А мне шибко надо? А все-таки неудобно. Чего тебя от них шарахнуло?

– А я-то знаю чего! – огрызнулся Сережка. – Оно вроде шли на свадьбу, а попали на похороны. И руки и шея у этой. Ей завтра опять глотать газ, а мы кусок последний сожрем.

– Нам сейчас коня подавай. Это да, – согласился я.

Мы шли с Сережкой по темнеющей улице, в ногу шли, куда шли? – просто, чтобы не стоять на месте и доживать наши вольные часы. То ли еда увиденная виновата, воздух ли свежий, волнение ли, пробежка ли наша в два добрых квартала – привычно поголаживало в желудке. Мы увидели вывеску городского рынка.

– Не зайдем? – спросил я.

Сережка кивнул и сделал четверть оборота.

На рынке было тихо и вечерне. Над замкнутыми дверями и над крылечками тоскливо посверкивали огни. Длинные сараи с прилавками наполнились мраком, и не верилось, что кто-то есть тут и торгует хотя бы кислыми огурцами. В дальнем углу ворохнулась черная тень, и мы услышали простуженный старухин голос.

– Вам кого, солдатушки? Пожевать, поди? Вот жмыху не надо? Конопляненький. Маленько осталось. Берите.

На прилавке лежали две темные лепехи вроде тех, которые роняют коровы. Старуха тряслась от стужи, хлопала рукавичками и испорченно дребезжала:

– А вы попробуйте, не стесняйтесь, новогоднего пряничка нонешнего. Горлышко попродерете. Оно и вспомянуть потом будет чего. Жмышок коровы вон как едят.

Сережка сунулся за деньгами, кучку рублевок выдрал из-за пазухи.

– Нам половинку.

– Нашто вам всю? Смочить бы вам. Чайком горячим протолкнуть. Осподи!

Черную полковрижку Сережка разломил об угол, и мы потащились с рынка друг за другом. Рядом идти – одолевало бы сказать: «Зачем уж так унижаться, не вовсе голодны, чтобы скотинью пищу жрать». Першит в горле немного, но это ничего. Это пока сухо, колюче и тошно; когда провалится в желудок, вот и работа для него, вот и забавится он и не будет нудить. Мы обхлопали полы и грудь от крошек и огляделись: идем по глухой окраинной улице. Вдали виднелись огни. Их много, это станция. У калитки маленького домишка паренек рвал гармонь, парни вокруг порывались сплясать, и что-то все не получалось. Я подтолкнул Сережку в плечо: давай, мол, пойдем, но он прибавил шагу. Скрипучая непраздничная музыка вылетает из-под наших ног. Кто нас ждет у тех огней, что нам надо там? Ведь мы оба ни на минуту не забываем, что нашей воли остался час. Зачем-то пробираемся на перрон, прошли его из конца в конец и задергали вокзальную дверь. Дверь не поддавалась, и нам пуще захотелось быть там. Обежали кругом, и вот мы в сером облупленном первом классе. «Ресторан», – прочитали мы, должно быть, в один миг с Сережкой, потому что тут же привычно повернулись наши каблуки. Ни о чем мы не договаривались – сами ноги понесли нас. Столы пустовали, лишь за одним, что стоял в дальнем углу, гремел чашкой железнодорожник. Кисло пахло едой и дразнило желудки. Наши постные лица заметила полногрудая девушка и, опершись на угол буфета, спросила:

– Пожрать бы чего, дорогуша, – сказал я.

– А ничего нет.

– Там что-то разливают, – кивнул Сережка в глубь кухни.

– Это для паровозных бригад.

– А! А так, общего, ничего нет? – уныло спросил Сережка.

– Ну, там пару каш, дорогуша. Для Нового года, а? – клянчил я и нелепо подмигивал.

– Каши нет, разве щей… – Девушка оглянулась на повариху и шепнула нам: – Платите.

Алюминиевые чашки, литровые посудины, поболе наших армейских, – полны щей. Щами они назывались утром или в обед. В чашках плавали редкие исполосканные капустинки, источался едва уловимый кисленький запах. Двумя добрыми свойствами обладало хлебово: оно было горячо и без скупости посолено.

– В пору такая штука, – сказал Сережка.

– В пору, ага, – согласился я.

В пору нам было потому, что в горле все еще першило и покалывало, а в желудках сгущалась какая-то черствость.

– Хорошо! – похваливал Сережка и метал внутрь ложку за ложкой.

Я знал, что сейчас мы думаем об одном: батарея наша пошла ужинать, по команде «огонь» ребята расхватывают со стола пайки хлеба, а лишние, наши, ровно поделят меж собой. И пару картофелин наших тоже поделят, а селедкины звенышки приберет Усольцев, так наказали ему. Съедят это все ребята за наши увольнительные – никому же их не дали, нам только с Сережкой. Нас так и называли: счастливчики. Наворожили нам по доброму стакану водки и по курносой девчонке, и, когда спросили, надо ли оставлять ужин, мы отмахнулись – ешьте. Как кстати были бы прибранные Усольцевым звенышки. Вернемся, он скажет: «Я селедку-то вам оставил. Надо?» Мы должны сказать: «Ну тебя с этой селедкой» и погладим животы, икнем от сытости. Усольцев, конечно, тотчас проглотит кусочки, но мы и не поглядим в его сторону и перемигнемся с Сережкой: знай, мол, наших и помалкивай, где были и что делали – это наш секрет.

– Как, Сережка, отмякло? – спросил я, когда чашки были пусты.

– Вроде рассосалось, – ответил он и поглядел на кухню.

– Еще по одной попросим? Поди, такого добра не жалко? – намекнул я.

– Подаваться надо.

– Так уж нам тютелька в тютельку?

– И опаздывать нет причины.

Мы верны воинской дисциплине. Вот Усольцев, тот без увольнительной волен. В туалете, который примыкает к ограде, он доску приловчился отодвигать. После отбоя поднимется, вроде живот заболел. Утром из того же туалета вылезет и штаны для отвода глаз застегивает. Ловок и опытен Усольцев.

– Как, подкрепились маленько? – спрашивает девушка.

– Спасибо, Маня, – на ура называю я ее. – Набросались малость.

До рук ее дотянулись и потряхиваем их благодарно. Затем несемся, захлебываясь морозом, по темной улице, молча пробегаем Дунькину рощу. Вдали уже видна проходная.

– Хорошая девушка, – говорю я Сережке. – Вот бы с кем заиметь дело: щами бы залила.

– Тут бы не только щи, – дыша мне в затылок, говорит Сережка. – Тут котлет и подливов разных – всего бы позаглаза.

– Чего же ты не подмигнул? – спросил я,

– Подмигнуто уже.

– Все-таки?

– А ты что моргал? Старше, ловчее!

Мы остановились: неохота было идти дальше.

– Ух и увольнительная! – сказал я и захохотал, и Сережка не удержался от хохота. Все-таки нам было весело, черт побери. Оттого, наверное, что брюхи наши были все еще теплые, что что-то вольное, неказарменное вошло в нас, и всему этому суждено быть увеличенному и развитому нашим воображением. Мы не раз, уединившись, посмеемся над нашим гостеванием, над вредным жмыхом и жидкими щами, вспомним звезды и тишину предновогоднюю – и грустное и обыденное заживет в нас памятным и задушевным.

Отвязали от ноги моей гирю. Неделю я пробовал подняться на костылях, пробовал коснуться пола носком ноги – она наливалась и свинцевела. Я знал: от частых тренировок умерится боль и я смогу выйти в сад или на крыльцо. Меня тянуло в общую палату к товарищам. Раз я услышал шлепанье Умраяновых тапочек и окликнул его.

– Как? Тихо в коридоре? – спросил я.

– Сегодня же воскресенье, – ответил Умраян.

– Забирай мои вещи.

Я побросал в гимнастерку, как в мешок, полевую сумку, зубную щетку и порошок. Умраян свернул все в комок и сунул под мышку.

– Фиксируй меня сзади, – сказал я и упористее подхватил костыли. После десятка шагов затряслась здоровая нога, на лбу выступил пот, но это были первые шаги за все время болезни. Меня охватила радость, я чувствовал себя расшалившимся школьником. Мне хотелось вприскочку пробежать по лестнице. Я, как девчонку, обнял Умраяна, и мы, пыхтя и цепляясь за перила, едва одолели пролет.

Дружок мой чуть слышно подвывал и цокал, изловчался всяко, чтобы и руку свою сберечь, и мне помочь, и, кажется, больше меня измучился. На площадке мы сели на передых, и я стал соображать, как без помощи одолеть другой пролет. На ягодицах я сполз вниз, и открылись передо мной двери старой палаты.

– Доброе утро, ребята! – крикнул я, привалясь к притолоке.

Под команду Аникина ребята крикнули трижды «ура»,

– Вилков! Не помешает тебе отрицательный персонаж? – крикнул я.

Как присосался Вилков, едва оторвался от книги. Разнеженное малоглазое лицо утер белой изленившейся рукой и зарадовался, вспархивая бровями:

– Григорий?

– Капитан Дахов! – засмеялся я.

– Ты опять рядом со мной! Вот связала меня судьба с личностью.

– Исторической. Ведь войны, говорят, бывают через двадцать пять лет.

– Тебе позволили ходить?

– Бегать!

Я, потный и обессиленный, блаженно растянулся на Умраяновой кровати.

Какой уж раз за утро Умраян подсаживался ко мне. Я забыл, что вместо гипса на его руке легкий лонгет. На шутки мои отвечает безрадостным коротким оскалом – знаком вежливости. Потом опять молча выбирает из марлевой повязки невидимые соринки. Цвет лица его пепельно-серый, глаза – с глазами такими можно жить и без языка. Даже чернота зрачков как-то размылась, а ромашковая белизна белков перевита красными прожилками. Глаза медленны, сонны, хоть и ширит их парень, стараясь казаться спокойным.

– Что с тобой, Умраянчик? Ты болен? – спросил я его.

– Мы все больны, – ответил он вяло.

– Может, письмо получил нехорошее?

– Да нэээт, – тянул он.

– С Лелей не так что-нибудь?

– Тце! – вскочил он с кровати, я его едва удержал.

Вилков отложил книгу и сказал:

– Мы, Григорий, все немного посмурнели. Завтра у него операция.

Умраян передернулся и раздраженно глянул на Вилкова.

– Ложный! Может, никакого ложного и нет, – пробурчал он.

– А! Ложный-то твой, – как о чем-то пустячном сказал я.

С ложным суставом шутка неприятная. Я не мог глядеть на отупевшее от ожиданий лицо парня, хотелось увести его от них, но как?

– Что ты уж так расквасился, Умраянчик? – сказал я, глядя в окошко. – Ну, операция – так операция, хрен с ней. Не тебе первому, не тебе последнему.

– Кавказ мой «отставить»! Таэк? – по-мальчишески вякнул Умраян.

– А! Кавказ или фронт – кто знает. Уж лучше вылечиться основательней. Как ты проживешь с этим ложным суставом? Ни мешок поднять, ни девку обнять.

Губы Умраяна шевельнулись в летучей улыбке.

– В понедельник, значит, будет. Да. Сутки ждать, не маленько. Да, – размышлял я. – Как бы эти сутки скоротать тебе? Чего бы такое придумать?

– Ему-то и коротать! Такая девка рядом! – сказал Аникин.

– Она не дежурит сегодня, – чуть оживился Умраян.

– Так в гости! – вскрикнул я, и подо мной закачалась сетка кровати. – К Лелечке в гости! Это же открытие, братцы-славяне! Сегодня же, сейчас же!

– К Лолэ? – покачал головой Умраян.

– Отчего же нет? – загорался я. – Даже здорово бы. Пришел и весело так: «Здравствуйте, мамаша, я к Леле. Где она?». – «Да вон она дрыхнет». Ты на коечку к ней подсел и за плечико: «Лелечка! Извини, милая, я мимоходом».

– Не так, – перебивает Аникин. – «Мамочка! Лелечка! Я с ума схожу от счастья!».

Секунду светлый огонек попорхал в глазах Умраяна.

– Ннэт! Стыд надо терать, – потряс головой он.

– Если один боишься, а мы на что? – сказал я, и в голову мою хлестнула идея, от которой поднялся я с кровати и опустил свой гипс на пол.

– Братцы! Что мы ломаем голову! Да ведь это ж так просто. Ведь это ж давно созрело и подготовилось. Не так. Не мимоходом. Мы нарочно и с серьезным делом. Мы сватать пойдем Лелю. За тебя, Умраянчик!

Умраян вскочил с койки, сердито махнул на меня рукой и метнулся к дверям, но там уже стоял Аникин.

– Дэхэв! Твой плохой затея! Насмешка! Да! – грозил пальцем Умраян.

– Какая насмешка, Умраянчик? Самым серьезным образом. Хошь, я сватом буду? И дружку найдем. Аникин! Будешь дружкой?

– За милую душу! – не мешкая отозвался тот.

– Вот и пошло дело. Еще бы в помощники мне кого. Так сказать, помсвата, образованного бы человека!

Я уставился на Вилкова, так как заметил: он книгу свою положил на тумбочку и прислушивался к нашему разговору, закинув руки под голову и глядя в потолок.

– «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой», – продекламировал он, для меня, видно.

– Какая буря, Вилков? Ты опять своими стихами мраку нагонишь. А как бы здорово-то было! За столом сидит товарищ Вилков и этак важно и складно говорит: «Мамаша! Мы к вам пришли с серьезным делом».

– Ваш товар, наш купец! – кричит от дверей Аникин.

Я отмахиваюсь от него.

– Как бы эти слова шли тебе, товарищ Вилков. Воображаю, мать бы слов не нашла, как ответить, а вы бы такое еще: «За судьбой дочки вашей пришли». Умраян! Проси его, проси товарища Вилкова.

Мы с таким напором провели этот короткий диалог, что, когда наступила тишина, все удивленно и с лукавой ухмылкой поглядели на меня.

– Ну, Дэхэв! – перехваченным голосом сказал Умраян.

Аникин же запахнулся в халат и прихромал к моей койке.

– Дружка. Это какая такая должность? – спросил он.

Я сам плохо разбирался в свадебных и сватовских делах, но отмалчиваться было поздно.

– Ну, это вроде дружка, что ли, женихова. Умраянчику товарищем будешь. С дружком, стало быть, пришли сватать.

Словно с улицы залетая, послышался тихий, все нарастающий смех Вилкова. Книга, которую опять держал в руках, многокрылой птицей затрепыхалась над головой, когда он поднялся во весь жердястый рост.

– Эх вы, сваты, – пропел он иронически.

– Ну уж нет, Георгий Петрович, – вежливо возразил я. – Надо, чтобы все было значительно, мудровато, с затейкой. Кому нынче разобраться, кто такой дружка?

– Ну, если для затеи, – поднял брови Вилков.

Я взглянул на Умраяна и понял, что ошибся в слове.

– Дэхэв! Какой ты человек!

– Я говорю, Умраянчик, так, чтобы важно и солидно получилось. Ясно?

– Если так, – размышлял Вилков и поджимал губы, чтобы не улыбнуться. – Если так, то и дружку можно. Был бы я поздоровее, я бы привскочил на койке, – так тонко и с таким достоинством вплетался в дело Вилков.

– Только зачем замсвата? – продолжал он. – Еще скажете, секретаря надо. Просто второй сват.

– Но ты в принципе-то согласен? А, согласен? – допытывался я у Вилкова.

– Прогуляться разве? Только вот нога. Налилась, язва, колодой стала. Понесете от невесты на руках.

– А мы с передышкой, с передышкой. У меня такое же дело, – радовался я. – Ну вот, Умраянчик, и налаживается дело. Ну, стало быть, с этим все. Теперь о другом, славяне, поговорим. Без вина не пойдешь. Закон отцов, братцы. Нарушать нельзя. Ты сколько вчера, Умраянчик, получил?

– Девятьсот рублей, – ответил парень, не моргнув.

– Ну, правильно. Ставка взводного. Не истратил?

– Нэт, – выстрелил Умраян. – Но зачем водка?

– Такое дело, брат, – нетерпеливо ворвался в разговор Аникин, словно боялся, не согласились бы с женихом. – Сватать идешь – бери водку. Обычай. Без водки и делать нечего.

Тут Умраян решительно закрутил головой.

– Водка – нэт. Водка – плохо. По-нашему, это насмешка. Не жалко, вот деньги, Водка! Тце! И вообще, надо ли? Затея.

– Ты об чем, Умраянчик? – словно не понимал я сомнений парня.

– Я, Дэхэв, так скажу, – начал Умраян, сел на стул и смутился, не зная, как ему высказаться. Он крутил шеей, осаживал ее, словно прилаживал к тем нелегким словам, которые собирался выложить. – Лолэ меня не любит.

Он волооко оглядел нас и посерел еще больше. Не зная, как положить темную и сухую руку, он побарабанил ногтями по столу, порываясь куда-то, наконец медными пальцами принялся расчесывать волосы.

– Ну, это ты, Умраянчик, брось, – возразил я не совсем уверенно, смущенный искренностью парня. – Ты это придумал, знаю, зачем: тебе денег жалко. Так и скажи.

– Как не любит? – усердствовал Аникин. – Вчера разов пять спрашивала тебя.

– Врешь! – огрызнулся Умраян, хлопнув по столу ладошкой.

Чего-то я все ждал от Вилкова. Я все еще был удивлен его согласием пойти с нами. Не раздумал бы он после Умраяновых откровений. Кровать ему была явно коротка. Укладываясь, он просунул меж прутьев сперва гипсовую чурку ноги, тихо опустился спиной, вытянул здоровую ногу, блаженно шевеля пальцами ее, и закинул за голову руки.

– Молодец! – сказал он любимое слово, явно адресуя его Умраяну.

Я заметил, он рифму к этому слову не подбирал за явным отсутствием неожиданных. Или не желая оскорбить размышлений, которые выплескивались с этим словом.

– Говоришь, не любит?

Ну-ка, ну-ка, Вилков, какие тут рифмы подберешь?

– Зарубит, погубит, усугубит? Да. А ты сам-то любишь ее? – спросил он и ждал ответа с открытым ртом.

Умраян глянул на него, подергал плечами так, словно хотел сказать: надо ли спрашивать?

– Любишь, значит, тогда собирайся.

Вот оно где завидное спокойствие и хладнокровие. Это не моя легкоспешная болтовня. Умраян снова оттаял, оставалось только размягчить губы, которые все еще были вздуты и шевелились, словно изнутри их кто поталкивал. Глаза были так широко расперты, что казалось, он готов пойти в огонь и воду.

– Ладно. Шутка так шутка, – решительно потряс он головой, – Дэхэв! Сколько надо?

– Дак чего же мелочиться. Всю получку, – сказал я, не моргнув.

– Больше дам. Вот получка. Вот дед на табак прислал. Бери!

– Хватит, хватит и получки, горячая ты душа. Оставь на табак. Теперь, славяне, о внешности позаботьтесь. Форма, конечно, вольная. Желательны погоны и ордена. Шаровары я отдаю жениху, гимнастерку оставляю за собой. Двинем после обеда, абы не обеспокоить едой родительницу, Нуждишка!

– И чтобы не опьянеть разом, – подмигивает Аникин.

– Умраянчик! Сыпь в соседнюю палату, – стараюсь придать словам своим хозяйственную озабоченность. – Проси что-нибудь из одежонки. Особо ищи для Георгия Петровича, пошире и подлиннее.

В этот воскресный летний день вся палата наша была радостно обеспокоена и как бы затаилась в каком-то заговоре. К тому же манили нас и томили запахи, залетавшие в окно из сада, с речки, с конопляника, скрытого в пойме, с побелевших полей – ими я любовался из своей одиночной палаты.

Побритое и подлинневшее лицо Вилкова празднично благообразилось и умилялось. Он обстоятельнее всех готовился в дорогу. Свежими бинтами обмотал подпашники и ручки костылей. Халат, как шинель, подпоясал ремнем с медной звездой и все морщинки его согнал к спине, кальсоны же по-хохлацки заправил в белые носки. На длинной ушастой голове смешно растопырилась пилотка. Была пора, когда сестра и няня, собрав в палатах посуду, мыли ее на кухне – самое подходящее времечко, чтобы незамеченными добраться до «задней» двери, там скрыться в зелени сада – и вот уж дорога, пахнущая навозом и огородами.

– Ты, Григорий, ногу вот так, перед собой, неси, – советует Вилков. – О землю не стукнешь, ну и полегше. Налилась, поди?

– Наливается, – говорю я и морщусь.

– Это сперва пот льет и кровь бьет, после лечге будет.

– Деревяшкой сделается – оно и полегшает.

– Так и так упражняться надо, – сказал Вилков и кивнул вперед, притянулся губами к моему уху. – Заметь, как волнуется наш жених. То просияет, то омрачится. Это хорошо. Лишь бы забыл про операцию. Напоминать ему про то не надо. В прогулке-то нашей это имел в виду?

– Это, и вообще, – ответил я.

– Молодец! За это ты молодец! Как думаешь, если передышку сделаем?

Вилков у палисадника скамейку заметил и, одолев кювет, засаженил к ней. Все место занял гипсом своим и мне принялся сиденье строить из костылей, сунутых в обрешетник, – ничего не получилось, и он похлопал себя по ляжке.

– Клади свою колоду сюда.

Я заворачиваю гипс к носу Вилкова и, как журавль, стою на одной ноге. Мы стараемся не слышать запаха ран. Мы пьем теплый отяжелевший воздух лета. Рядом за решетником дремлет яблонька, или затаилась она и прислушивается, как по телу ее от земли крадется сладкий сок, каждую ветку пропитывает, и яблоки полнятся, тяжелеют, на солнечной половинке румянец уж завязался.

Аникин ногу поджившую отставил и смеется над нами. Ему скоро переводиться в рабочую команду, а там и на фронт. И, может, прогулка эта прощальная.

– Ну, сваты! С вами к вечеру до невесты не доберемся.

Говорит он так, конечно, и за Умраяна, тот нетерпеливо поглядывает на бугорчик, который нам еще предстоит одолеть. Гремя костылями, мы поднимаемся. Издали нас можно принять за учителя с учениками, так длинен Вилков. Не в два ли раза он и старше нас? При ясном свете вымыто серебрятся виски. Ему идти тяжело, останавливаясь, он стаскивает пилотку и, как промокашкой, собирает пот с лица. Мы с ним первый раз так близко видим уходящее лето, примолкшие в невидимой работе сады, собак, гавкающих из подворотен, косые взмывы ласточек, горячую и мягкую пыль под ногами. Это где же мы были, лето? Вроде бы от смерти жили далеконько и ранены не в голову, не в живот, всего-то в ноги, а не видели тебя, лето, забыли твое дыхание и, казалось, свыклись с кроватной жизнью, а вот встретились и, гляди ты, как сердце стучит, даже боязно, как бы лишне не надышаться, не наглядеться, и так уж голова кружится.

– Это там что такое мельтешит? – уставшим голосом спрашивает Вилков.

– Да это же рынок, Петрович, – отвечает Аникин. Он все изведал тут, все обхромал и познал.

– Рынок! Глянем, глянем, что за рынок нынче, – говорит Вилков, устало тычась на костылях.

Районный рыночек, несогласно с уборочной порой, люден и пыжится ранешней довоенной прыткостью. Лишь товары все насорила война. Все готовое, все с плеч, живой музей военный. Бабка на прилавке разметала гимнастерки, у которых и карманы-то еще не примялись, вздутые от солдатских бумаг, шаровары, исподнее с вязками, как у детских распашонок, кирзаки с перетертыми подковами.

Деваха зрелых лет озорные глаза затенила козырьком ненадеванной фуражки, на плечи плащпалатку накинула. От фуражки Умраяновы глаза заблестели, надел ее на ладную пышную голову – как раз впору, справился о цене и засвистал, выпучившись:

– Дэушка! Вы грабите!

Одетый в солдатское старье дряхлый дед продает кусок портяночной бязи, прореху распирают карманы, набитые чем-то тяжелым и угловатым.

– Что там такое у те, деда?

– Зажигалки. С месяшной заправкой.

Дед вынимает пэтээровский патрон, увенчанный колесиком, чиркает раз пятнадцать, корявыми пальцами расправляет фитилек, морщась и сосредоточась, чиркает вновь и, сунув в карман, вынимает другую зажигалку.

– Энту попробуем.

Баба из-под тряпочки показывает кусок желтого шпика, привезённого из заморской великой державы.

Вилков щупает хлопчатобумажную гимнастерку, на себя прикидывает: на груди ее столько же темных невыжженных солнцем пятен, сколько медалей и орденов у самого. Зачем-то он на солнце проглядывает вещицу, и малые глаза вовсе узкими стали, и влага их затмила. Пот, видно, скатился на глаза его, вон как солнце палит. Но отчего губы вздрагивают?

– Гляди ты, батюшки! И тут окрепла, оправилась, – хлипким голосом говорит Вилков, и всем понятно, кто она – земля, значит, наша. Это не жмых того страшного года – это шпиг, пусть американский, это гусь и курица, хоть и дорогие – не подступишься. Зелени разной по прилавкам раскидано, помидоры алеют в двух-трех корзинах.

– Это хорошо, – говорит растроганно Вилков. – Это слава те господи!

– Ты в бога веришь? – спрашиваю я.

– Тут надо сказать. Тут не грех. А это почем же у тебя морковка?

Продает ее человек зрелых лет, широк в кости и красен, как товар его. Продавец в кителе с большого чина и в артиллерийской фуражке. Пристегни погоны – и сойдет за генерала.

– Не для купли же спрашиваешь. Так! Кормят же вас. Так? – громогласно отвечает мужчина, его поддерживает старушенция.

– И ходють тут, ходють, испрашивают попусту. Вас три гошпиталя. Язык отмелишь отвечамши.

– Бабуся! Просили два слова, а ты речугу завернула, – хохочет Аникин.

– Ну, десять рублей пучок. Так? Ну, купишь? Так? – взъяряется мужчина, как оратор, опираясь на прилавок, а меня так и стегнуло по голове: старшинка это, вот такой же был у меня в дивизионе. Хозяйственная хватка и на побывочке пригодилась. А вот сейчас узнаю, точно ли старшинка. Я сволакиваю с плеч халат, будто жарко мне, показываю полевые погоны и ордена.

– Не кричи, старшина! – урезониваю я и сам кричу так, что с непривычки хрипом пошло.

Мужчина снял руки с прилавка, прокашлялся и засверлил меня глазами, отыскивая в памяти что-то.

– Так точно, старшина, – весело отчеканил он. – Не встречались ли где, товарищ капитан?

– Угадал, значит?

– Угадали, так точно.

– По ранению дома?

– Так точно, ранен!

– Ну, хватит кричать-то, – засмеялся я и поманил его наклониться, – ты скажи тихонько, где тут этого самого… – Я пощелкал себя по шее.

Старшина хмыкнул, и запорхала на лице деловая улыбка всеведения.

– Тетка Александра! – гаркнул он в конец ряда, и скоро подплыла, вытирая руки о фартук, мамаша.

– Интересуются, – едва заметно кивнул старшина на нас.

Мамаша не торопилась. У нее привычка минуту-другую поприглядеться к человеку, попытать его цепенелой улыбкой, потом, убедившись в своих мнениях, успокоительно выравняться в лице и гусыней закачаться через весь небольшой рыночек, через пыльную улочку, будучи уверенной, что вопрошавшие не отстанут, здоровые они, на костылях ли. Мамаша ногой торкнула ворота, оставила за собой полыми, и мы гуртом ввалились в ограду. Не глянув на нас, скрылась в амбарушке, и скоро на лавке стояла с погреба потная четверть, по самое горлышко полная мутноватой жидкостью. Мамаша отпробовать просила. И Аникин тотчас исполнил ее желание. Не поморщившись, не крякнув, ничем не выдав силы содержимого, важно спросил:

– Ну и как же такая?

– Теперь одна цена, – не мешкая ответила она.

Умраян лихо выхватил из шароварного кармана деньги и набросал на колени тетке девять сотен. Не торопясь подобрать их, она попросила:

– Вы бы, ребятки, четверть-то мне назадь. Беда. Посуды одной не напасешься, не раздобудешься. Да вы иде выпивать будете?

– Мы к Леле Метелкиной, – сказал Аникин.

– К Лельке Настасьиной? Дак это рядом. Оставьте бутыль-то у их, схожу, кабыть, вечерком.

По какой-то оплошке, или к тому привычны были хозяева, ворота Лелины не заложены. Гуськом, стараясь не стучать, вошли мы в сени, в избу. От назойливых мух сестра наша закрылась марлей. Заслышав наше дыхание и покашливание, сорвала марлю и уставилась на нас припухшими догадливыми глазами. Лелю словно снесло с кровати, она заколотила в пустой умывальник, добыла что-то из него и вытерлась наспех, раз и другой бросив на меня досадный взгляд.

– Леля! Где же мамочка? – спросил я весело.

– Мама занята, – ответила она с нажимом на словах и кивая, досадное волнение заставило ее сунуть кулачок к подбородку и отвернуться к окну.

– Незадача какая! – поцарапал затылок Аникин. – А где-ка все же она?

– В огороде. Убирает просо. Занята, – более спокойно ответила Леля и поглядела на Вилкова так, что тот сразу и прочитал ее взгляд: «Ладно, эти молодые. Вы-то зачем, пожилой и образованный человек?»

– Пошли, ребята, – сказал Вилков.

– Я вас не гоню, – смутилась Леля. – Вот стаканы. Выпейте. А мама занята.

– Заладила одно. Занята да занята. Что она, начальник какой! – грубовато заговорил Аникин. – Мы в огород и пойдем. Поди не помешаем.

Мать Лелина сжала полполоски проса и, как мы вошли, положила серп на плечо, из-под козырька ладони оглядела нас. Неторопливо поздоровалась со всеми за руку.

– Посадить-то вас куда, костыльных хоть. Лелька! Скамейку ташши из избы. Из какого госпиталя?

– Да из Лелиного, мать.

– У! Нашагались. Лелька! Гости-то твои. Иде ты?

Вилков оглядывал огородик, повертываясь на костылях, – все выросло и вот-вот запросится в подвал. Подсолнухи, словно ослепли от солнца, устало свесили головы. Мак сухой, сломи и насыплешь горсть немалую, пожуешь – и молоком пенным наполнится рот. Длиннопалой рукой Вилков ловит листок смородины, мнет его в руке и надышаться не может.

– Это отчего же в просе пни у вас? – спрашивает он хозяйку.

– Пни-то? А это сад у нас был, – объясняет она.

– И вы сад-то под корень?

– А зиму сорокового помните? Все померзло, сад-то и посох. А не посох, все одно вырубили бы. Без яблок можно, без хлеба нельзя. Хлеб – он хлеб и есть. Прошлым годом пшеница была, а ныне просо. Вы присядьте, ноги-то хоть пожалейте.

– И сколько же вы с этого клинышка намолачиваете? – с тихим любопытством спрашивал Вилков.

– Да ить мало, а к пайку прибавка.

Вилков сел на скамейку и рот открыл для нового вопроса. Так он будет спрашивать долго. Умраяну не терпится, он то одну ногу отставит, то другую, наконец к уху Вилкова подобрался.

– Хватит об огороде. О деле давай.

Вилков вроде головой покивал.

– Слушай, мать, – начал он после некоторого молчания, и Умраян заглотал слюну, сейчас начнется, сейчас что-то будет серьезное. Или в шутку все обратится. – Слушай, мать, дай мне серп, хоть горсть одну отрезать, хоть хлеб почуять в руках. Так охота.

– Тебе одному охота? Ишь ты, – говорю я.

– И я пожал бы, – говорит Аникин и потирает руки.

– Тожно в очередь ставайте, – смеется хозяйка. – Лелька! Поди-ка к Марье, попроси серпа.

– Мы, мать, осторожно, мы ни одного зерна не уроним, – говорит Аникин.

Я подтаскиваю скамейку к самому хлебу, и Вилков садится на нее, ему неловко, он нагинается крупным телом к земле и, сладко бормоча, касается рукой теплых и гладких соломин, подпиливая их неумело. Долго они будут чуяться на ладони – ему и того довольно.

– Какие помощники, мать, пошли нынче никудышные, – говорит он. – Руки есть – ног нет. Ноги есть – рук нет.

– Ладим и без вас, куда девашься. Войнища-то дак не спрашивает, – ровным голосом отвечает хозяйка.

Аникин берет у Вилкова серп, оглядывая его.

– Интеллигенция! Эх, тряхнуть, что ли, стариной.

Аникин привычно и ловко заводит серп в просо, и слышится сладкое похрумкивание. Нога вот только мешает ему вольно разгуляться, виш, как он ее в сторону оттаскивает. Добрую горсть накрутил в руке, скобкой серпа поддерживает и осторожно, как ребенка, кладет на перевясло. Вот уж и рукава засучил, и полы халата под ремень подсунул, и весело крикнул:

– Мать, я поехал!

– С богом, сынок. Я вот тебе подсоблю.

Леля жать не научилась, по просьбе матери она фанерки расстелила на земле. С суровой деловитостью, будто поженен и нажился вдосталь, Умраян носил и носил здоровой рукой маленькие аккуратные снопики, Леля их складывала в игрушечную скирду. Исподволь и я вошел в свою роль и советовал, как лучше положить снопы, умолял Умраяна не трясти их, оглядывал несжатый косячок и хозяйственно прикидывал, управимся ли за час. Невольно взгляд мой обращался на городьбу, едва сотканную из тарных досок, из поднятой на улице палки, из обрывков колючей проволоки, из ржавых листов железа. За хозяйкиным огородом видны такие же ветхие пряслица, побелевшие полоски пшеницы и ржи, вдовьи выручки, малые прикладки к малому пайку. Они уберутся с великой осторожностью, в чуланах запрячутся заветные кульки, оберегаемые от мышей и ребятишек. Будет хозяйка брать из кулька по горсти желтого, как золото, зерна, толочь его в ступке и замешивать в тертой картохе, чтобы больше теста получилось и хватило по целой, хоть и маленькой, лепешке на рот. Прячутся пни на полосках, и я рисую, как той первой военной весной подошла вдова к яблоньке, обсекла сучки, подбираясь к стволу, и ударила с кряком, пряча ожесточение в сомкнутых губах, норовя не чуять терпкого запаха почек. Не сладкие яблоки, ломоть хлеба спасет семью. И валились под топором яблоньки, вишенки, груши, и вдова уж не думала о них, уж видела желтую полоску, спасительницу свою. А справа и слева вплоть до самой вершинки горы другая кормилица, картоха, схватилась с землей крепенькими обещающими ботвинами, расчленилась на куски то с сарай, то с табуретку и словно улыбается и говорит: «Ничего, девки, выдюжим, все вам отдаст, все выложит вам земля». Ни маков за рухлядью прясел, ни иных восторгов для глаза – все строгость и напряжение. Вон эта бабонька еще цепче ухватилась, у ней сивая козенка на веревке мечется, тянется к копешке сена, да кто тебя допустит до нее, это твой весь зимний паек. Как хорошо, что есть двутитяя бородатая корова, каждодневная литровка молока. Красулю-то, ведерницу, продала, поди, да и проела в первый год войны и уж думала – гибель впереди, а нет, спохватилась, на тряпье выменяла восьмуху коровьину и нарадоваться не может.

Я пошагал было дальше, услышав похрюкивание боровка в клети, но меня окликнул Вилков:

– Пойдем-ка в избу, хозяйка приглашает.

Мне отчего-то сразу и подумалось, что стол этот из моей избы, стол матери моей, коричневый, большой, с ямками, выжжеными угольками из самовара. Он только что вымыт, и в ямках блестит влага. Настасья Ивановна поставила на стол тарелку с прозрачными ломотками хлеба и сказала:

– Давно-то, поди, как не сиживали за домашним столом.

– Давно, давно, – подхватили мы, обрадованные теплыми словами, и враз заговорили, как давно не сиживали вот так и всех дольше не сиживал Вилков,

– Я ведь за год до войны был взят на переподготовку и так до сего дня, – говорит он, завороженно оглядывая стены, чистые голубенькие занавески на окнах и дверях, неплотный, шаткий пол, сколько уж лет не крашенный.

– Не из учителей ли вы? – спрашивает застенчиво хозяйка.

Вилков развел руками:

– Видать, никакая война не истребит во мне мирной жизни.

– Ну ее, лихоманку, – обеими руками отмахнулась Настасья Ивановна. – А я чую, ребяты, будто и конец ей приходит. Вот так вот гремит, гремит она, а будто последними громами исходит.

Я чуть не подскочил на месте: ведь как раз я об этом думал, когда оглядывал малые огородики, копешку ту и козенку.

– Браво, Настасья Ивановна! – крикнул я невоздержанно.

– Вэрно! – коротко сказал Умраян.

Догадливый Аникин обтер четверть халатом и водрузил ее на середину стола: вот, мол, главное есть, твоя забота, хозяйка, закусочки подкинуть. Хозяйка малосольных огурцов чашку муравленую вынесла, такие зеленые огурцы, будто только из огорода. В другую чашку картошку дымящуюся вывалила, молодую и белесую, такую мелконькую, что всем стало жаль ее.

– Зачем же вы, Настасья Ивановна, загубили? – сокрушался Вилков. – Из чашки бы этой по осени два ведра накопали.

– Ладно, ребяты. Гости вы ненадоедные, – махнула она рукой.

– А как прикормите? – подмигнул Аникин.

– Не всех, одного кого-нибудь, – засмеялась она, показывая ровные крепкие зубы, и оглядела нас по очереди. Мы сразу поглядели на Лелю и Умраяна и зашумели, засмеялись. Аникин зелье разливает, стакан самый полный хозяйке поближе подвинул, а та оглядела себя и хлопнула руками,

– Ох, чего же я такая-то! Лелька! – кричит уж из спаленки. – Где духи, где помада?

Леля улыбается и не отвечает, знает, что мать шалит, и мы улыбаемся и ставим стаканы на стол. Один Умраян задержал в руке ширококромую рюмку. Я вспомнил, как он упрашивал меня вина ему не давать; не принято у них пить вино в минуту сватовства. Да у нас-то все по-другому. В руке парня рюмка ходуном ходит, и не знает он, не догадается, ставить ли ее на стол, держать ли в руке. В это время хозяйка и вышла из спаленки, все заметили, что стала она выше, и отчего выше, каблуки подсказали. Розовая кофта ладно облегла сильные плечи и грудь. На темной загорелой шее струились бусы. Крепкопалые руки она уперла в бедра и притопнула ногой.

– Мама! – осуждающе крикнула дочь.

– За три годика раз-то, дочка. Разик-то хоть при мужчинах покрасоваться, – сказала она, волнуясь, и с напускной лихостью махнула рукой. Большие голубые глаза ее заискрились, глянули сверху вниз – так глянули, что все мы, гремя костылями, поднялись и потянулись за стаканами.

– Настасья Ивановна! – уставился на хозяйку Аникин, стакан ей вставил в руку темную и попридержал ее в теплоте больших белых от неги госпитальской руках своих.

– Настасья Ивановна! – почти от потолка послышался мягкий баритон Вилкова, и все смолкли; как много обещал этот густой, добрый, глубокий голос. В руке Умраяна заплескалась рюмка, побежала на стол тонкая струйка вина. Он глянул пристыженпно в ласковые глаза хозяйки.

– Не беда! Где пьют, там и льют, – подбодрила она.

– Настасья Ивановна, – повторил Вилков, – давайте выпьем за вас, за женщину, за то, что вы были тут такими… ну…

Я знал, какое слово подыскивает Вилков, и продолжил:

– Молодцами!

– Да! Да! Именно! Выпьем!

Мы неторопливо опорожнили стаканы.

Выпил и Умраян и вытер платком руки.

– Тебя как звать-то? – обратилась к нему Настасья Ивановна, и нервная вежливая улыбка просияла на лице его, забагрянились щеки.

– Это наш Умраянчик, – сказал Аникин.

– Это лейтенант Умраян Грант, – сказал важно Вилков и зашевелился на стуле, откашлялся в кулак, обеими руками пригладил редковолосую голову, заострил взгляд на чашке о огурцами и пожевал губами – все затем, чтобы не совлечься на ненужную ухмылку.

– А давайте-ка нальем по другой, – сказал он наконец. – Ведь у нас вопрос один есть, сурьезный вопрос.

Вилков все глядел в чашку с огурцами, не срывая взгляда на другое, оторви он взгляд от чашки и глянь на меня, и оголился бы шуткой весь «сурьез». За столом наступила тишина, Вилков покашлял еще и открыл было рот, но щелкнула калитка, на крыльце заскрипели доски под тяжестью человека. Я облегченно вздохнул.

– Леня явился! – обратилась к вошедшему Настасья Ивановна. – Эко нюх-то у те вострый. Проходи, снимай фуражку. Куда же тебя пристроить?

Мы узнали старшинку, что на базаре видели. Давай мы сдвигаться и греметь скамьями и табуретками. Между мной и Умраяном распористым клином вошел старшина и пообмялся, осаживаясь. Ему тотчас Аникин стакан штрафной подтолкнул, и он закачал головой.

– Да сними ты ее, не стыдись, – сказала Настасья Ивановна и стащила с него фуражку.

На лбу задышал клапаном розовый, похожий на подсохшую рану рубец.

– Эко крепко тебя стебануло, – сказал я, на что старшина только отмахнулся, оглядывая свой стакан.

– Не много? – подмигнул он и открыл два ряда плотно сколоченных зубов.

– Старшинская порция, – засмеялся Аникин.

– Это когда же старшине было много? – сказал я.

Как пьют воду в страдную пору, смакуя каждый глоток, старшина медленно пил, запрокидывая голову и показывая мощную, чисто выбритую шею.

– Молодец! – сказал я, относя это слово ко всей цепкости и крепости жизни, которая возвращалась к людям.

– Ее, холеру, там я перепил столько – дай бог каждому, – похвастался старшина, вкусно хрустя огурцом.

– Молодец! – повторил я уже затем, верно, чтобы уйти от фронтовых разговоров. Во мне жили надежда и гордость, рожденные увиденным в поле и огородах, найденные во взглядах людей, в растущем счастье выздоровления. Я умилялся, глядя на бездумно-опьяненное лицо Аникина, в смущенно-ожидающие глаза Умраяна, на вспотевшие шею и лоб Вилкова, на его растягивающиеся и сжимающиеся, словно дышащие, губы. С высоты своего роста, как на ребенка, глядел он на Лелю, и казалось, она перед ним вовсе девочка и смотрит на него с робостью, а он-то дорвался до своего учительства. Цапая себя за шею, будто галстук поправить хочет, важно поводя глазами, говорит и говорит и уж не в классе ли он, не рисует ли, что не Леля одна – десятки мальчишек и девчонок слушают его сейчас.

– Нет, Лелечка, – говорит он снисходительно и важно, – Лермонтов – гордая личность. Очень гордая, чтобы преклоняться перед сильными. Он выше царей, он сам царь!

– Послушайте! – кричал старшина. – Я ее, холеру…

Его не слушали, и тогда он обращался к одному Умраяну.

– Я там сразу смекнул и приловчился. Палец вот этот мне помог, – крутил старшина перед носом Умраяна толстым сукоподобным пальцем, – схватил со стола стакан и показывает: – Вот, гляди: опускаю палец в стакан, вроде придерживаю, так? А он же вытесняет. Так? От роты-то ка-кааая экономия! Хо-хо-хо!

– Дак это что же, налили, а не пьете, – оглядела стаканы Настасья Ивановна, и Вилков тотчас выпрямился, разлилась на лице его долгая виноватая улыбка, подергивались брови, и он потянулся со стаканом к хозяйке.

– Вопрос-то какой у те? Забыл уж? – спросила она.

Я наступил под столом на ногу Вилкова.

– А такой, что выпьем, и все. Выпьем за Лелю, за счастье ее. А у меня вроде и нога зажила. Хоть плясать сейчас. Ну, кто начнет?

– Ну-ка, я первая, – пропела Настасья Ивановна, а Леля округлила глаза и выдохнула удивленный полушепот.

– Мама!

– Ой, Лелька, я седни сдурела. Ой, Лелька, отваживаться будешь. Давайте ладошками, давайте «барыню» мне.

Мы языками подыгрывали и хлопали ладошками, и громче всех бухал старшина. Коромыслом разбросила вялые руки Настасья Ивановна, ладится дробь выбить высокими каблуками, сама себе смотрит на ноги, неотрывно и сердито смотрит, как изучает свою работу, а ноги помнят одно коленце – троекратное топ-топ-топ.

– Мама! – стонет Леля. – Да что же это с ней такое!

А уж из-за стола вышел Умраян, здоровой рукой пышные волосы на голове примял и пошел орликом попархивать подле хозяйки, на носках вытянулся, словно взлететь хотел, руку над хозяйкой стрелой выметнул, и заорали мы все:

– Ассай-ля-ля! Ассай-ля-ля!

Дружка наш Аникин поталкивает Лелю к краю скамейки, совсем уж столкнул, а как Леля к двери метнулась – и к двери вовремя подоспел, улыбается вежливо:

– Лелечка! Уважь! С Умраянчиком.

– Да не умею же я, – пожимает Леля плечами.

– Не куражься, Лелька, выручай меня. Ой, уморилась! – рухнула на скамью хозяйка.

Леля прижала руки к груди и прошлась, хихикая, раз только глянула на Умраяна, а он уж грудь колесом выгнул, выше еще стал и рукой потолка чуть не достает, плечом Лелино плечо задевает.

Старшина от танцоров отмахивается, спиной к ним норовит сесть и о фронте своем ладит заговорить со мной.

– У меня тоже ротный был капитан.

– А не ты у него? – поправляю я.

– Это все одно, – морщит нос старшина. – Под сиденьем кабины канистра у меня. Командиру подмигну: «Товарищ капитан, не тяпнешь?» От этого никуда не денешься. А какой-нибудь взводный – я еще подумаю. Ну, лейтенант один был, тот дружок, тому в первую очередь. Не жил без запаса, вот какой я старшина.

– Все вы на одну колодку, – говорю я.

– Неужели схожи? Ха-ха-ха! – расхохотался он. – Скажи, капитан, плясун этот, он что, к Лельке санки подкатывает?

– Он любит ее, – говорю я.

– Даже! Ого, смотрю, не свататься ли нагрянули? Опоздали маленько. Тут один ходит.

– Кто он такой? – интересуюсь я.

– Кажись, тоже раненый, а с какого госпиталя, не знаю.

– Ладно, валяйте, – отмахнулся я, чтобы закончить разговор. – Нам не до жен, мы погулять пришли. Скоро туда. Так вот.

– Так дак так. А у меня такая вот в сенях стоит, – показал он на опустевшую четверть. – Тащить?

– Тащи, – сказал я и поманил старшину наклониться. – А случаем тот раненый не здесь сидит?

Старшина как и не расслышал, ленивым шагом сходил в сени и вытянутой рукой опустил медленно на стол до пробки полную посудину.

После, когда шумные, возбужденные и хмельные, мы поспешали к госпитальскому ужину, спускаясь под косогорчик, я выдумывал и неторопливо излагал Умраяну оплошки сватовства.

– Ты знаешь, Умраянчик, по-русскому обычаю не все сразу. Бывает, два или три раза надо сходить и все с потратой, все с расходами. Куда ты денешься от этого? Сходили не напрасно. Я сам слышал, как ответственно отнесся к сватовству Вилков. На кухне он так и сказал матери. «Мы за судьбой вашей дочери пришли». За судьбой! Слышишь?

– Это хорошо! Но почему на кухне, почему не за столом? Я ждал, я истрясся весь, – спрашивал Умраян хмельно и расслабленно.

– Замечу тебе: трястись не надо. Верно, ты трясся прилично. Рюмку всю расплескал. Держи ее крепче, как другой раз пойдем. Смейся, веселись, а ты вон побледнел весь. На старшину косился. Не надо так, Умраянчик.

– Ладно, пошутили. Больше не пойду.

– Говорят тебе, как у русских. А ты лечись пока. Они пусть с матерью подумают, какого жениха могут проморгать. Вон как ты работал! Ты клад для них. Ты заметил, как мать на тебя воззрилась. Какой, говорит, скромный парень.

– Нэ слышал, – вяло ответил Умраян.

– Ты что? Она еще добавила: «Сами взрослые, сами знают, что делать». Это значит: «Приглядись, доча, к парню получше. Не прозевай».

– Где? На кухне сказала? – грустно улыбнулся Умраян и, помолчав, спросил: – Зачем этот старшина? Что ему надо было?

Я оглянулся: сзади всех тащился Вилков, как паровоз, дымя папиросой. От усталости у него тряслись руки, и я долго не мог прикурить от его огня.

Я гляжу на яблоню за окном – на ней ни единого листка. Лишь два-три яблочка-мумии вздрагивают на ветру. Яблонька чиста, свежа, легка и улыбчива, как женщина после родов. Ветер гоняет по саду сухие листья. Вспархивая, они словно снова хотят подняться на дерево. Из окон на осень глядят новые люди. Старые – это мы с Умраяном. Мы зажились в госпитале и, как долгожители, тяготимся собой и окружающими.

Первым уехал Володя Аникин и, как мы договорились, написал письмо с фронта, как мог написать лишь он: «Бьем, гоним, водки много, шамовки навалом». Больше от него писем не получали. Может, устал пить и бить и лежит где-нибудь у шляха под теплым одеялом земли.

Вилкова проводили недавно, и свежи впечатления расставаний. Комиссованный домой на шесть месяцев, он получил сапоги, хлопчатобумажные гимнастерку и брюки, шинель и зарплату ротного. Сидя на его койке, мы решали, что делать с вещами, чтобы выкроить на подарки домашним. Родня его состояла из одних женщин: матери, дочери, жены, тещи и тетки. Мы ломали головы, припоминали виденное на толкучке, наконец меня осенило:

– Друзья! Да ведь тут суконная фабрика! Пряжи хоть бы шинельной достать.

– Пряжу видел, пряжи тут много. Но где деньги? – разводил руками Вилков.

– Пряжу у проходной купить можно, а деньги, – развивал я свою мысль, – деньги добудем так: сапоги побоку, а купим тапочки, легко, и ноге мягче, в вагоне не замерзнешь. Значит, сапоги – раз, теплые белье – два, портянки – три и зарплата – четыре.

Под вечер мы шагали к вокзальчику. На Вилкове были тряпочные тапочки, по-базарному аккуратные, подкаблученные. Зато вещмешок был набит пряжей, шерстью и двумя колючими платками.

– Всех своих обуешь и оденешь этим добром, – сказал я Вилкову.

– Спасибо, спасибо. Я бы не догадался. Купил бы конфет или какую пустяшную забавку.

– Забавку! Разве теперь забавка нужна? Нужны варежки, носки, валенки. Зима наступает.

В окошке вагона мы видели длинное лицо Вилкова, распертую нахлобученную пилотку, красные оттопыренные уши с оттянутыми мочками. Рот его открыт, он старался улыбаться, шевелил губами, а сказать ничего не смог. Словно ему плеснули в лицо, он прикрыл его ладонью, и больше мы Вилкова не видели.

– Гляди, заплакал, – сказал Умраян.

– Да брось ты! – сказал я весело, потому что Умраянов голос надтреснуто задрожал. – Пойдем-ка, а то и ты разрыдаешься, а рыдать тебе нельзя, от расстройства с рукой еще что-нибудь сделается.

На днях с Умраяновой руки сняли гипс, стала она блеклой и тонкой и не совсем разгибалась. Умраян поднимал ее выше головы, многократно снимал и надевал рубашку и, как дитя, радовался успехам. Я хожу с палочкой. Нога в стопе гнется плохо. Я хромаю глубоко, словно одолеваю бесконечные препятствия, но это дело времени. Так было со многими ранеными, уже отбывшими на фронт. Надо и нам настраивать себя к отлету. Я хожу за поселок и отрабатываю «крейсерскую скорость». Меня обгоняет Умраян, там, впереди, целится во что-то и кидает камень.

– Попал, попал! – радуется он и тут же хватается за руку. – Больно, черт!

Так морщится Умраян от боли, что и моей ноге становится больней.

– Давай не рискуй, давай, осторожно. Тебе еще тут охота куковать? Я тебя догнал и обогнал. Видишь, как поваливаю.

– Кто кого проводит? – мечтательно говорит Умраян.

– Догоняй – выздоравливай, и вместе двинем. Ты хочешь в мой дивизион? Ты ведь артиллерист?

– Тце! – соглашается Умраян.

– Все поломаем. Проскочим через десять застав. «Товарищ Яшанин, доложу, с пополнением прибыл. Умраянчика, вон какого красавчика приволок». Жаль только, девчонки для тебя в полку не осталось.

– Голова, сердце Лолэй заполнено – вот так, – показывает Умраян, как велика у него голова от Лели, как раздалась грудь от вздохов по ней.

Я молчу, и тогда Умраян продолжает:

– Шутка шуткой, а сердце растревожилось.

– Да. Леля – это заковычка, – говорю я. – Ну, хоть раз ее поцеловал?

– Нэ позволяет.

– Беда только с вами, – шутя, сокрушаюсь я и советую: – Хоть бы к матери сходил, поговорил бы с ней. Кавказ похвалил. Легче бы стало.

– Хватит, Дэхэв. Опять ты меня… как это? Заводишь.

Меня трогает искренность Умраянова волнения.

– Ты, Умраянчик, дороже мне всех. Люблю тебя, горячая кавказская душа. Пусть не в свой полк, пусть в другой какой – поедешь со мной? Скажи.

– С тобой поеду… вездэ, – говорит Умраян, как о давно решенном, и резко кивает головой.

– Спасибо тебе. Дай руку, друг. Я без друга не могу. Такой ты мне – как раз. Верный, горячий.

– Сэрдытый.

– Какой ты сердитый. Мальчишка ведь. Мягче сердца не встречал.

– Где шутка, где серьез? Ты и на фронте надо мной шутка шутить будэшь?

– Буду, Умраянчик. Куда от этого денешься.

– С-а-авсем характер испортишь, – весело блестит глазами Умраян и смеется, потом обостряется его взгляд, он передвигает фуражку и останавливается. – Это не тот дом, не Лолын?

Мы не заметили, что давно уже идем по задам поселка. Совсем неожиданно встал перед нами дубок, цепко держатся на нем медные листья, и, казалось, медленный звон идет от них. О чем звенят они? Кого провожают, что ли?

– А знаешь, – спохватываюсь я. – Леля вчера дежурство пропустила.

– Два дежурства, – поправляет Умраян.

– Тебе видней. Но что же с ней? Не заболела?

– Спрашивал санитарку – смеется.

– Значит, здорова. Может, в город отпросилась. Зайдем? Как смотришь на это?

Умраян искоса глядит на меня, не затеваю ли чего, и садится на пригретую жухлую траву.

– Подумаем.

– Давай подумаем, – присаживаюсь рядом я.

За разгороженным по-осеннему пряслом видны сухие стебли подсолнухов. Картофельная ботва собрана в кучи. Сникшие гряды оплела сеть огуречных веток. Стерня проса стала вовсе белой, так она успела поседеть под солнцем; похоже, в огороде нынче работал кто-то: лопата воткнута в землю, и грабли валяются зубьями кверху.

– Явимся – что скажем? Стыдно, – толкает меня локтем Умраян.

– А то и скажем, что стосковались, проведать пришли. Голову не снимут.

Во дворе закудахтала курица, захлопала крыльями и вознеслась на забор. То же проделал петух. Оранжевыми шарами они свалились в огород, забегали по грядам и на миг скрылись за копной соломы. После петух опустил крыло, сделал победный танец и генеральской поступью пошагал к калитке, откуда уже выходила хозяйка, обеспокоенная беспорядками.

– Кыш во двор! Мало места там! Да кто это сидит? – Настасья Ивановна козырьком приставила руку и разглядывала нас.

– Не воры, не украдем, – засмеялись мы.

– Это летошные помощники мои? Или чо ли? – улыбнулась она: – Дак и заходили бы.

– Да уж зайдем, Настасья Ивановна, извините.

Еще тот раз я осмотрел стену с фотографиями. Чаще других встречался усатый гвардеец. Лелин отец. Жизнь его отображалась с самого момента женитьбы на Лелиной матери. Вот уж они сидят втроем с Лелей на руках. Вот уж война, и пошли фотографии фронтовые, все больше подле машины, в короткой, под самый ремень, гимнастерке, с одной медалью, с двумя, а вот и Красная Звезда и гвардейский значок на правой стороне груди. А вот и совсем свежая карточка. Да ведь это старшина тот снят, что с нами выпивал! Да ведь это Леля рядом с ним стоит! Подумай-ка! Неспроста в голову пало мне: старшинка-то вовсе не случайно на гостевой шумок явился. Ведь он и глазом не повел тогда в сторону Лели, и все улыбался, и о фронте вспоминал. Такая карточка свежая, и рамка, должно быть, самим старшиной вырезана лобзиком из фанерки и выкрашена детской акварельной краской.

– Что увидел нового, так разглядываешь? – спросил Умраян.

– Ничего. То, что видел с тобой раньше, – ответил я и постарался живее отойти от фотографии. – Ну, побывали, повстречались и пойдем.

Было у меня такое желание – тотчас уйти, но Умраян покойно развалился на стуле и даже отважился спросить:

– Настасья Ивановна, не найдется у вас поллитровочка?

– Фартовые! Где-то маленько осталось, – ответила она, весело подмигивая, и полезла в подполье.

– Вы ни о чем другом не беспокойтесь. Мы выпьем и уйдем, – сказал я.

– Как так «не беспокойтесь». У меня огурчики есть и колбаски малость осталось.

Я поторопил Умраяна выпить и засобирался, говоря:

– Пошли. Лелечки нет, видно, в город уехала.

– Да ведь она… – заговорила было Настасья Ивановна, расплываясь в счастливой улыбке, но я перебил ее:

– Знаем, знаем, Настасья Ивановна. То купить надо, это. Что в вашем городишке купишь? За обновкой поехала, так и надо.

– Какая обновка. Тут такое дело, – простодушно спешила объяснить хозяйка, для чего вытерла губы.

– Не в институт ли махнула? Ведь она только и тарахтела об этом. Это хорошо! Пусть учится. А вы, Настасья Ивановна, не перечьте ей.

«Не перечьте-то» я совсем для другого сказал, и, видно, поняла Настасья Ивановна, фартук подняла и вытерла им лицо, а как открылась, глянула на меня вовсе понимающе, к тому же я подмигнуть ей успел.

– Дак вот так, ребята. Давайте выпейте за ее успехи. У меня вот тут еще осталось маленько. Пусть, пусть. – И хозяйка, не желая того, повернулась к Умраяну и с откровенным участием вгляделась в него.

– Уехала, уехала, – повторила она, и вдруг из глаз ее показались слезы.

– Ничего, мать, – спешно подхватил я. – Не за тридевять земель, в свой областной уехала. Проведывать будет.

– Да уж к одному концу. Когда-то надо.

– Пора, пора, Настасья Ивановна. А вы дайте нам еще одну. Что-то вдруг добавочки захотелось.

Плохо закусывая, мы разом охмелели. Самоварный румянец залил лицо Умраяна. Не мог он больше сдержать себя, обнял старуху и обцеловал все лицо.

– Люблю я Лолу, мать. Каждый день во сне вижу. Спасибо вам за дочь такую.

– Она такая, она хорошая, – притыкая к губам фартук, говорила мать.

– Не надо мне сватов. Сам сватать буду. Войне скоро конец. Дорога на Кавказ. Я женюсь на Лолэ, мать. На руках носить буду.

Умраян так грохнул по столу, что звякнули стаканы на столешнице.

– Да вот уехала, уехала.

Настасья Ивановна заподметала хлебные крошки на столе, заковырялась ногтем в выжженной ямке.

– Звать-то как тебя, забыла?

– Грант, Грант Умраян! С Севана. Отец бросил. Мать умерла. Дед у меня. Какой дед! Бочку вина для свадьбы хранит. Тце!

– Милый мой, Умраянушко! – запела Настасья Ивановна и закачалась вся. – Спасибо тебе, Умраянушко. Спасибо, что дочку-то мою любил. Да ведь дело-то какое.

– Никакого дела! – заорал Умраян.

– Да уж надо, надо. Что поделаешь. Скажу тебе, она Умраянушкой звала тебя и все улыбалась при этом.

– Меня?

– Милый такой, говорит. Только вот, говорит, молоденький. На целый годок, говорит, млаже.

– Эрунда! Какая эрунда!

– Выскочила.

– Таэк, пойдем, – сказал я и поглядел на Умраяна. Он возбужденно ширил глаза и, как мне думалось, не понял последнего слова матери. «Выскочила» понимал как выбежала, ушла, потому и спросил:

– Мать, когда приедет Лолэ?

– Дак бог теперь знает.

Непривычный к вину, Умраян отяжелел, погрузился в пьяную умиленность, цокал и гладил жесткую руку хозяйки. Я натянул на него фуражку, помог подняться со стула.

– Тце! Уехала. Учиться, – бормотал дорогой Умраян. Ноги его подкашивались, он то и дело приседал. Я шел и думал: не сегодня-завтра все узнает Умраян. Как-то надо было сделать, чтобы мягче он принял весть. Как говорят, подготовить его надо было к этому, и я всю дорогу просоображал – как? Под вечер, когда Умраян проснулся, я сел на край его койки. Он схватил мою руку в медные тонкие пальцы и сжал ее, губы его напряглись и посинели, помутневшими глазами он посмотрел на меня и сказал:

– Вот и еще посватались.

– Всячина бывает, Умраянчик, – отвечал я неопределенно.

– Глупо как получилось. Глупо, – потряс он мою руку. – Ладно. Давай не будем о том. Давай о другом. Ну хоть о Макушине рассказывай.

Я удивленно поглядел на Умраяна. Я никому не рассказывал о своем фронтовом дружке.

– О Макушине? Откуда ты знаешь о нем?

– Ты во сне с ним разговариваешь. Кто он?

– Он неживой, Умраянчик.

– Тебя убьют, разве тоже будешь неживой? Для матери? Для меня? Нет, Дэхэв, друг живой, неживой, все равно вместе с тобой. Всегда. Умрем, кто-то о нас думать будет. Дружба – дуб, долго живет.

– Это ты хорошо сказал, Умраянчик. Ты в душу мою заглянул. Помню я Сережку своего.

– Расскажи.

Я помолчал с минуту и с грустью поглядел на Умраяна.

– Дак то опять про любовь!

– А! Рассказывай! – махнул Умраян рукой и зарылся лицом в подушку.

– Была у нас в полку девчонка, Тося Сидорова, – начал я рассказ, – связисткой служила в батарейном взводе управления. Представь, в полку две тысячи женихов и одна девчонка. Это какое бедствие навалилось на мою головушку. Командир полка вызовет меня и начнет песочить.

– Когда у тебя кончится хаос этот?

А хаос этот заключался в том, что, как только вышли на отдых, пошел по всем ночам галдеж, руготня, даже пальба вокруг палатки, в которой Тося наша жила. С пистолетом в руках подбегу я туда, пальну раз-другой, зарычу, заматюгаюсь во всю головушку.

– Докуда этот хаос, этот шабаш будет продолжаться в моем подразделении!

Разгоню всех и караул у Тосиной палатки поставлю, а сам сяду рядом и разговариваю через полог, умоляю ее.

– Тосечка. Давай выходи за кого-нибудь замуж. Беда мне с тобой, и только. Видишь, что творится. Хуже бы чего не случилось. Вышла бы, и безобразия кончились бы разом. Ну, не хочешь выходить, так, для глазу, распишись с кем-нибудь. Для близиру, значит, и живи спокойно. Ну, хоть со мной распишись. Надо мне, я вот так посижу подле тебя, мне и того достаточно. У меня и без тебя хлопот полон рот. Для единой официальности, Тосечка.

Помню, Тося высунулась из палатки по грудь, поманила меня пальцем, я аж обрадовался, и прошипела мне в самое ухо:

– Ни за кого! Ни за что! Никогда! До самого окончания войны.

– Ну тогда, – говорю, – Тосечка, страдать мне много дней и ночей и проборций Яшанина наслушаться про хаос наш досыта.

– Вы командир мой. Вы так и скажите, – кричит она из палатки, – никогда и ни за что!

– Дак ведь не бывать такому делу, Тося. Не удержаться, – говорю. – Две тысячи! К одному бы концу.

– Нет и нет! – бойко, решительно и смело отвечала связистка.

А получилось все ж таки по-моему.

Как-то вдруг в подразделении моем наступило затишье. Меня даже удивило оно: не перед бедой ли какой. О том я хотел поделиться с Сережкой и пошел к нему во взвод. Это и был тот взвод управления, в котором служила Тося.

– Где ваш командир? – спрашиваю солдат.

– У связистки, – говорят, – наверное, ужинает. Он с ней и ест, и спит. Покой теперь.

Говорят без интересу, как о чем-то изжитом, чего долго терпели, вот и избавились наконец.

Этот раз я не стал беспокоить супругов, потом уж Сережку вызвал к себе.

– Значит, так, – говорю, – распишись как положено у начфина.

Я даже не знал, у кого бракосочетаются на фронте.

– Вот так, топайте к начфину и зарегистрируйтесь, чтобы все было законно.

– Есть, капитан, – отчеканил Сережка. – Только погоди, выйдем на формировку.

Я рад был уж тому, что мирно зажила батарея, то есть в том смысле, что прекратились ухаживания.

Батарея моя действовала то в составе полка, то отдельно, то рассыпалась на взводы, в таком случае их придавали к какой-нибудь части, и я не видел людей по неделе. Потом всегда кого-нибудь недосчитывались.

Так однажды не вернулся Сережка: его снесло волной с подножки машины и изувечило ногу. Мне подали от него записку: «Гриня! Всех пулями, осколками ранит, а меня травмировало, как в гражданке. Ты меня жди, все равно в свой полк вернусь, вот увидишь. Передай привет Тосе, и пусть ждет меня».

Есть на кромке Брянских лесов городок К. Недалеко от него в лесу мы и остановились на формировку. Землянок понаделали в соснячке на уклончике. Так уютно зажили. Пообросли складами, столовыми, клубом, провели полковую самодеятельность. Тося декламировала «Ответ» на стихи «Жди меня», и мы все поняли, для кого она их рассказывала. Но скоро у Тосиной землянки снова закружились ребята. Опять дежурному по полку и мне печаль: каждый день отчитываться перед Яшаниным по вопросу о Тосе. Такой вертеп, такое кружение, такую ярмарку устраивали ребята, что хоть завязывай глаза и беги в другую часть. Окошко моей землянки выходило на Тосину, так до чего доходило – начхим, начпрод так и лезут в землянку. Начальство. Как им скажешь: нельзя. Как-то вижу, у начхима нос покорябан, начпрод щеку пластырем заклеил, аккуратно так, вроде бы чирей сел. Еще два-три ухажера с поцарапанными рожами ходят. Ха-ха! Хо-хо! – кругом. А тут опять меня к командиру потребовали.

– Что ты за хозяин подразделения, если с бабой справиться не можешь? – блестит он бельмами на меня.

– На небо спрятать ее не могу.

– Не разговаривать!

Я замолчал. Есть у меня такая удача: обидит кто постарше – молчок. Сверлю начальство взглядом, на миг глаза не отведу, а молчу, и баста, и тем до бешенства доводил его.

– Опять в молчанку заиграл! Характерец! Ладно. Говори, что делать будем.

Тут и я смягчился и выпалил:

– Уберите от меня ее, а то без беды не обойдется. Берите к себе во взвод управления полка.

– К себе! Ха-ха-ха! Еще что-нибудь придумаешь. Ладно, сам решать буду, а хаос ликвидирую.

Раз Тося пришла ко мне с вещмешком за спиной. И глаза на мокром месте.

– До свиданья, товарищ капитан, – говорит. – Вот как плохо бабе быть на фронте. Переводят, куда и сама не знаю.

После спрашивал Яшанина, в какую часть отправили Тосю, Макушин-де запрашивает.

– Взяли, и все, мне о том не докладывают, – отвечает он.

Только сошли царапины у пострадавших, как, словно с неба упал, явился в полк Сережка. Приехал радостный и всех, кто был в моей землянке, перецеловал.

И задерживали, и грозились, и назад отправляли – все обошел – и вот!

– Счастливчик! – говорили ему ребята. – Вон сколько было раненых, и майоры, и капитаны, и не вернулись! Что тебя манило? Полк, что ли, шибко хорош?

– А разве плохой полк? – подмигивал Сережка, а самому так и не терпится спросить.

– Тоська тебя манила. Это тоже – да, – сказал кто-то.

Сережка, было, захохотал, но я сказал, чтобы не тянуть долго:

– Тося, брат, выбыла.

– Это как так «выбыла»! – заморгал часто Сережка и побледнел.

– Да так вот.

– Григорий! Как ты мог допустить такое! Ты друг мне или не друг? Я же писал тебе, что вернусь.

Сережка по-тяжелому заокал. С ним всегда было: как в большое волнение войдет, так кругло заокает, затянет свои длинные «о».

– Говори, куда ее турнули. Хоть письма-то писала? Не может она молчать. Не может не отозваться.

Я молчал и пожимал плечами. Я мог шумнуть на Сережку. Я был его командир и капитан по званию. Сережка не рос в чинах и все оставался взводным. Но я не мог шуметь на Сережку. Я смутился даже, глядя в глаза его выпученные, на искаженное лицо, слыша его хриплый, придушенный голос.

– Ты не друг. Ты… – Сережка назвал меня нехорошим словом, но я и тут не рассердился и сказал.

– Ладно. Не горячись. Нужен ты ей – напишет.

– Слушайте, – прервал меня один лейтенант. – Солдат из четвертой батареи ее видел. Э-э, Никифоров или Никаноров.

– Ефрейтор Никандров, может?

– Во-во, точно.

Не умывшись и не поев, Сережка тут же побежал разыскивать Никандрова.

Тут и Умраян вскочил с постели, будто с Сережкой вместе ему бежать и разыскивать Тосю.

– Нашел? – спросил он меня сурово, словно во всем случившемся виноват один я.

– Нашел-то нашел, – сказал я и хотел уж досказывать, но в дверях показалась новая сестра и весело объявила: разносят обед. Палата ожила, ходячие окружили стол, позванивая разнофасонными ложками и готовясь «порезвиться». Разливая суп, сестра оглядывала застолье, нашла Умраяна и, когда все углубились в еду, стала разглядывать его, не скрывая любопытства.

– Вы влюбились в меня? – раздраженно спросил Умраян и отложил ложку.

Сестра покраснела. Один раненый сказал:

– Сам-то сохнешь. Где Леля? Неделю нет.

– Она… – начала было сестра, но покраснела еще больше, а выходя из палаты, махнула рукой и добавила: – Узнаете!

Умраян отодвинул от себя недоеденный суп, я строго покосился на него и потребовал!

– Ешь!

– Нэ могу! – глухо ответил он и тонкой, изболевшей рукой коснулся моей руки. – Дэхэв, ты друг, ты все знаешь, скажи.

– Я тебе скажу, скажу, – резко заговорил я. – Только ты ешь, Все съешь. Нам всем жрать надо, чтобы окрепли кости скорей. Не год же валяться тут. Ешь и полетим дальше. Там иная жизнь, иные люди.

– Тце! Я съем, Дэхэв, все. В горло толкать буду. Уф, какой скверный городишко. Как все гадко тут, надо бежать. Надо есть. Верно!

Не жуя, Умраян сбросал в себя первое и второе блюда, опрокинул стакан компота и буркнул:

– Пошли.

В последние дни нам полюбилось с ним уединяться в физкабинете, всегда открытом и пустом. Сестра лечебной физкультуры за неимением работы разговаривала с раненым. Мы уселись в другом углу, и Умраян впился в меня тревожными глазами.

– Ну!

– Ты сам уже догадываешься, Умраянчик, – заговорил я мягко, похлопав его по спине.

– Замуж!

– Ну вот, ну вот! Не будем об этом. Давай лучше доскажу.

– К черту! Скажи, кто ее муж? Танкист?

– Какой танкист. Я придумал его тогда. Тот, старшина-то.

– Где глаза?! – сдавленным голосом проговорил Умраян и пальцы обеих рук всадил в волосы. – Лолэ! Лолэ! Такая девушка! Цветок! Тце! Пропала! Где глаза!

Он поднял голову и, качая ею, неожиданно стал всматриваться в меня, губы его шевелились, словно он хотел что-то сказать и откладывал.

– Шутка! Так, Дэхэв? Вы плохо знали меня. Нашутили на мою голову. Шу-утка!

Как маятник, Умраян замотался по кабинету, ссутулившись и по привычке отводя в сторону раненую руку, цокая и вороша папаху волос. Я не умел утешать и молча глядел на него. Он сам обратился за утехой.

– Рассказывай! Нэ могу! Доболеть до конца. Про свою любовь расскажи. А!

– Я не любил, Умраянчик.

– Никогда?

– Нет.

– Счастливый человек. Рассказывай. Про Сережку.

Рассказывать о Сережке – значило думать об Умраяне.

Что-то словно переливалось из одного сосуда в другой. Это была моя любовь. Это была моя боль. Нежность к человеку, с которым скоро расставаться. Останется тоска и память, она пошагает со мной сквозь годы к далекому закату, если он действительно далеко. Нет! Не перельется сосуд – другой наполнится рядом, и будет это, Умраян, – молодое вино, что хранится в погребе деда.

– Доболеть так доболеть. Слушай, немного осталось. Нам только что подбросили новую технику, и мы выехали на полевые учения. По дороге нам встретились бараки, палатки и широкое поле, на нем под пестрыми сетками легкие У–2. Гляжу, Макушин догоняет и прыгает на подножку моей машины.

– Гриня! – схватил он меня за плечи. – Да это ведь тот самый БАО[2], в котором Тося служит! Езжайте, я догоню.

– Не чуди, – охладил я его. – Так вот тебе рядом с нами и оставят ее. Поди, в другой дивизии или корпусе. Этих БАО тут сколько угодно.

– Тут должна быть. Ты мне разреши. Я только на минутку.

– Не разрешаю, – сказал я твердо и захлопнул дверцу машины.

– Таэк! – протянул Сережка и скрылся с глаз.

Вернувшись с учения, мы допоздна провозились в парке.

Надо было привести в порядок машины и орудия, вымести и посыпать песочком аллеи – ожидалась армейская комиссия. В такие часы командир полка, дивизионные командиры и батарейские – все на ногах, все обеспокоены. В хлопотах я не вспомнил о Макушине и значения не придал, почему во взводе его усердствует помкомвзвод. После дошло до меня, когда за взвод докладывал помощник. Я спросил:

– Где командир?

– Не могу знать, товарищ капитан, – ответил тот.

– Давно его нет?

– Только тут был.

– Только?

– Только, товарищ капитан.

По виновато бегающим глазам я понял, что Макушина в расположении нет. Я и других спрашивал, и все, как договорились, отвечали: «не знаю» или «только был». Я обошел офицерские землянки. Макушина не было. «Значит, вот как ты понимаешь нашу дружбу. Ладно же».

– Доложите мне, как появится Макушин, – попросил я помкомвзвода.

Я еще не съел гороховую кашу, принесенную к ужину, как в землянку влетел виновник.

– Разрешите доложить?! – закричал он так, что зазвенели осколки стекол, которыми было забрано оконце. Так кругло он вывалил свое вологодское «доложить», так вытянулся, так лихо кинул руку к виску, так одновременно с рукой ладно щелкнули каблуки, и так весело и по-детски восторженно глядел он на меня, что я сказал себе: «Вот попробуй и рассердись на него».

– Докладывай, – сказал я, – докладывай, сукин сын, как исполняешь волю командира.

– Бывший солдат взвода управления Таисия Сидорова служит в БАО хозяйства «Ж»…

Я сказал «вольно» и долго не мог заговорить, наверное, потому, что и самому не терпелось узнать о девчонке. Комиссия комиссией, но мы были на формировке, когда дышится вольнее, времени свободного много, когда в полк приезжают то сибирские, то уральские, то московские гости – жизнь такая свалилась на нас, как долгожданный праздник. Недавние тревоги позади, и нет ежедневного тягостного ожидания.

– Иди, – сказал я ему и отвернулся, чтобы он не заметил моей улыбки.

Раз вечером подошел ко мне Сережка и предложил:

– Сходим, Гриня. Веселей вдвоем, да и капитан ты все-таки. Ненадолго хоть. Гоняют там нашего брата, лейтенанта.

– Откуда гоняют? – не понял я.

– Из БАО гоняют. Дежурный по части вяжется: «Уходите, ребята, уходите, мне попадет за вас».

– Мне-то что там делать? – спрашиваю.

– Девчонка там одна. «Покажи да покажи своего капитана».

– Ты обо мне там наблаговестил?

Сережка пожал плечами.

– Что тебе вздумалось болтать про меня? – сказал я рассерженно.

Сказать-то сказал, а после ужина свежий подворотничок пришил. Сережка подворотничков не носил. Он кромку белого свитера выпускал из воротника – таким и явился ко мне.

– Пошагали!

Как подчиненный, я поплелся за Сережкой по узкой тропинке, по стылому болотцу через колдобины и валежины разные и все думал: как стану глядеть в глаза Тосе? Показалась низкая тень барака. В него ведет меня Сережка. Распахнулись сенные двери, и открылся темный узкий проход. По сторонам нары в два яруса, и девчат этих, женщин – нары ломятся. Нехорошо мне стало в этом бараке – и глаза женщин ждуще-тоскливые, и быт такой нечистый и обидно-оскорбительный. Мужчине везде ладно, этих жалко стало, как детей. Я смутился, обшаренный сотней глаз, я было остановился, как из дальнего угла послышался звонкий знакомый голос;

– Товарищ капитан! Товарищ капитан!

Это Тося наша спрыгнула с нар и бежит ко мне с раскинутыми руками, и, знаешь, на шею мне кинулась, и с надеждой глядит на меня.

– Товарищ капитан! – говорит. – Возьмите меня отсюда. Возьмите в свою батарею. Плохо я служила? Да? Плохо? К Сережке хочу. Я как без него? Упроси Яшанина, упроси замполита!

Никого не стесняется Тося, никого не видит, за борта шинели уцепилась и, как ребенок, плачет.

– Я рапорт напишу Яшанину, все расскажу!

Было ли, не помню, чтобы по рапорту солдата переводили из части в часть, но я сказал ей:

– Ладно. Пиши, Тося, рапорт. Может, что и получится.

Тут Сережка отвел Тосю, и я опять было заскучал, но подошла ко мне девчонка, маленькая и, как муравей, перетянутая ремнем, руку мне подает.

– Трилистикова, отделенный командир Тосин. А вы и есть капитан Дахов?

– Точно, – ответил я.

Глаза ее потеплели.

– Я сейчас, шинелку надену.

В темноте сеней я привлек Трилистикову – она так вся и подалась ко мне, на носочки, чую, поднимается, и тянется губами к моим губам и дыханием обдает. Мы знали, что скоро объявят отбой, ни о чем не говорили и целовались, как целовались! Мы будто встретились после долгой разлуки. Я прижимал ее голову к груди, клал на одно плечо, на другое, стискивал в руках и целовал вновь. И больше ничего было не надо. Я находился в блаженном состоянии. Такое счастье навалилось на меня, так меня прибросило от мира солдатского к небу, к свету. Ничего, похожего на любовь, не было. Это была тоска по жизни, какую мы оставили дома. После, когда я шел один по едва освещенной луной тропе, я дотрагивался до губ своих, чувствуя их утомленность и припухлость. Ни слова не сказала Трилистикова, оторвалась и побежала укладывать свое отделение на покой, и я выбежал из сеней, будто вдосталь напился, шел по стылым иневелым кочкам и улыбался, унимал улыбку, забывался и заставал себя улыбавшимся. Я шел медленно и, придя, не зашел в свою землянку (что бы я один там делал!), заглянул ко взводным и застал всех офицеров дивизиона.

– Что будем делать, капитан? – спросил дежурный по части.

– Что такое? – спросил я.

– Макушин привел Тосю, закрылся с ней в землянке и никого не пускает. Я обязан доложить о присутствии в части постороннего человека.

– Надо что-то придумать, – сказал я не сразу.

Я понимал, что, если не решить сейчас, будет очередное полковое ЧП. Они мне надоели. Другой ворвался бы в землянку, вытолкал бы обоих, вывел бы из расположения полка и – валяйте, откуда пришли… Но я понимал, что сделать так не смогу: о какой-то вине и соучастии напоминали мои исцелованные и пока не остывшие губы. Мне хотелось сделать все тише и мягче. Кто-то из ребят сказал:

– Вам надо поговорить с ним.

– Добро, – сказал я и вышел из землянки.

Была тихая, теплая ноябрьская ночь, и пробрызгивал снежок. Я несколько раз прошел мимо землянки, из окна которой пробивался слабый свет коптилки, наконец постучался в дверь.

– Сергей!

Я услышал слабый шепот.

– Кончайте с этим, – обратился я к обоим. – Хотите быть вместе, не с этого надо начинать. А пока ночь и не хватились, отведи Тосю в ее часть.

– Я жену привел домой, а не дрянь какую, – послышалось из-за двери.

– Жена или не жена – она солдат. Ей надо быть на месте.

– Ты трус, Гришка! – раздраженно крикнул Сережка.

– Согласен, но ты сейчас же уведи Тосю. Ты подводишь не одного меня, а всех товарищей.

– Для меня все решено! – крикнул он.

– Тогда я велю сломать дверь и взять тебя под арест.

– Попробуй-ка! Попробуй!

Сережка нарочито громко закричал.

– Иди отсюда! Иди! Хоть ночь, да наша… Иди! Ну, чего пристал? Не люди, что ли, мы! Или шибко командир стал! Ну и ломай… твою душу!

Сережка на целую минуту разрядился песней, какой от него я никогда не слышал. Не дослушав, я махнул рукой и вернулся к ребятам.

– Уговорил? – спросили они.

– Уговорил, – покачал я головой и оглядел их. – Так. Не подведете? Никто языка не распустит? Как ты, дежурный?

– Как решил-то? – спросил он.

– Так решил. Пусть до утра. Перед подъемом разбудить. Дьявол с ними.

Ребята покурили, посудачили и разошлись по землянкам.

– А дальше что? – спросил Умраян.

– А дальше сама война сказала последнее слово. Доложили Яшанину. Сережку он посадил под домашний арест. За Тосей пришла Трилистикова и даже не глянула на меня. Она сняла с Тоси ремень, распояхой поставила в середину отделения. Только мы и видели Тосю.

– Поучительная сказочка, – поморщившись, процедил Умраян.

– Быль фронтовая. И верно – поучительная, – сказал я. – Утешься тем, что погорячил кровь. Это наш полустанок.

А там опять фронт, новая рана, новая сестра, и – давай посмеемся! А! Давай посмеемся! Это ведь только в стихах рядом стоят «кровь» и «любовь». В сладкую пору выдумщики так сочиняют,

– Скорей бы уехать, – тоскливо проговорил Умраян.

– Говорят, списки заготовили. Не знаю, есть ли ты в них, – сказал я.

– Какой ловкий! Он есть – я нет! Он уедет – я оставайся. Да?

– Поедем вместе. Рука вот только у тебя не поджила. Больно? – сдавил я ее повыше локтя.

– Больно.

– Вот видишь. Не выпишут.

– Эрунда! Сестра! Пиши мне справку: «Умраян выздоровел, Умраян быка свалит этой рукой».

– Рано тебе со справкой, – ответила из своего угла сестра.

– Мне с другом вместе.

– Не говори вздора, Умраян.

– Вздор! А вот я покажу, какой вздор. – И Умраян метнулся к шведской стенке.

– Не дури! – крикнул я сердито. – Кавказская горячая душа!

Вечером, поужинав, я вышел на крыльцо. Я прощался с маленьким городком, и в мыслях улетая в резерв, на формировку, прислушивался к стуку вагонных колес, которые уносили меня на фронт – меня и Умраяна. Мы шутили с ним, лежа на нарах, вот он сердится, и я успокаиваю его. И от этих раздумий горячая подмывающая струя остро прохватывает меня. И Вилков и Аникин вспоминают, поди, обо мне. Но в голове моей сидит больше Умраян, добрый и наивный мальчишка. Я разжег и погасил в нем ненужную солдату любовь, снял лишнюю заботу, чтобы сон его в окопах был спокойнее, чтобы касалась губ его скоротечная улыбка воспоминания о первой любви, пусть вспомнит, – какая в том беда?

Ко мне подошла палатная няня и сказала:

– Лелечка приехала. Вам и Умраяну поклон просила передать.

– Спасибо, – сказал я и так обрадовался сообщению, что тот же миг вернулся в палату. Зачем мне надо видеть Лелю? Но я стал собираться, охваченный незнакомым мне волнением. Мне казалось, что я меняюсь и расту, и все жилки во мне настраивались, подтягивались, выравнивались. Я хорошел, ясно сознавая, что хорошею. Удивительное состояние совершенства и высоты. Я нашел какой-то предлог отлучиться и оставил Умраяна в палате. Украдкой я вышел по задней двери из госпиталя и пошагал мимо голых садов по примолкнувшей улочке в гору, миновал рынок, не вспомнив о хромоте. Я остановился у знакомого домика и прислушался: из-за двойных рам доносился голос старшины. Я побрякал щеколдой калитки.

– Кто там? – послышался голос Настасьи Ивановны.

– Это я! Не узнаете? – сказал я.

– Голос вроде знакомый, – ответила она подходя. – Это не тот ли, не из госпиталя?

– Тот, тот, – подхватил я. – Тот, Настасья Ивановна. Извините, завтра уезжаю. Вы одни мне знакомые тут. Вот и пришел проститься.

– Ну, дак как же без этого? У меня и Лелька с Ленькой приехали. Заходи, как раз к ужину.

В сенях я оставил палку и молодцевато вошел в дом. Одетая в старенький халатик с большими оранжевыми цветами, Леля резала хлеб, прижимая к животу булку хлеба. Мне показалась она сухонькой, тонкошеей и большеглазой, как после болезни.

– Дахов? – спросила она, с любопытством оглядывая мой офицерский наряд. – Вы совсем какой-то другой.

– Я на минуту к вам. Завтра уезжаю, – объяснял я.

По полу скребнула табуретка, старшина поднялся из-за стола и подошел ко мне. Чтобы не смять волос, фуражку мою поволок со лба на затылок и повесил на гвоздик.

– Снимай шинель, – повелительно пригласил он раздеться. – Я ведь так и со своим капитаном. При солдатах ему: «Есть», «Слушаюсь». А как один, я шапку и шинель с него, стакан в руки – пей. Так все быстро, что капитан мой и очухаться не успеет. Он еще морщится, а я ему шпику, тушенки – за-ку-сы-вай! Только головой качает да твердил: «Ну, старшина!»

Движения старшины были медленны, рука ухватисто жестикулировала, клонила тело на свою сторону, словно в ней был тяжелый лом.

– Плотником был до войны? – спросил я.

– Почти что, – расплылся в улыбке старшина, светлые глаза заблестели, и задышал на лбу алый рубец, – Бондарничал.

– И сейчас бондарничаешь?

– Нет. Сейчас по базарам больше. Шалопайство какое-то заело. Попривык к базарному делу и пока оторваться не могу.

– Пить тебе нельзя, – сказал я.

– Нельзя – это точно.

Разлив из графина самогонку, стакан подтолкнул мне тылом руки.

– Нельзя – это верно. Но я же знаю, что не сегодня умру.

Я выпивать не стал и отказался от ужина, сославшись, что только поел.

– Ну, хоть стакан чаю, – настаивала Настасья Ивановна.

Я пил чай, сидя против Лели, и рассказывал всякий вздор о госпитале затем, видно, чтобы объяснить свой пристальный взгляд на Лелю. Как она выросла, почти сравнялась со мной, думал я, и все как-то подобралось в ней. Пышные волосы, за которыми она любила ухаживать, сникли и спрятались за уши, прилегли к шее. Глаза наполнились ожиданием и видели что-то сокровенное, спрятанное, свое. Мне хотелось взять ее руку и держать в своих руках, как ласточку. Желалось думать, что все перемены к Леле пришли не от старшины – от меня все это пришло к ней, что все так же было бы, если бы это был я.

– Я, кажется, заболтался, – сказал я, поднимаясь.

– Ты сегодня необычно разговорчив, – сказала Леля.

– Вон ведь вы какой веселый человек, – сказала Настасья Ивановна.

– Выздоровел! – заключил старшина. Я пожал всем руки, откозырял и вышел.

Наполненность и тугую здоровость чувствовал я во всем теле, шагая по темным улицам городка. Легкий морозец пощипывал уши, песенным ритмом вылетали из-под меня неровные шаги. Они пели о Леле, о том, что я узнал в этом маленьком городке, и опять о Леле. С горки я увидел госпиталь – единственное трехэтажное здание, как корабль, плывшее в ночи, среди прижатых к земле домишек. Многие окна его были без света, оттого особо ярко горели огни физкабинета. Почему в нем свет? Какие же могут быть лечебные тренировки ночью? Разве забыла погасить сестра? Спрашивал я себя потому, что отгонял навязчивое опасение – не Умраян ли там, не вздумал ли в самом деле проверить на шведской стенке руку свою? С него все станется, а рука-то слабая, рука-то едва склеена. Такое в голову мою засело, что Умраян опять калекой станет. Я прибавлял и прибавлял шаг, посошком помогая. Скоро и побежал, тяжко припадая на ногу, а перед глазами росла картина и заслоняла огни госпиталя. Я видел глаза Умраяна, наполненные ужасом и болью. Я даже стон его услышал и тут же понял: стонал-то я сам. Гнетущее предчувствие беды давило мне грудь: я вот уже в зале, я вижу бледного Умраяна, и слабая рука его, как плеть, разметалась по полу. Я закрыл глаза, запнулся и запрыгал на здоровой ноге. Меня пронзила боль от пятки до мозгов, и я громко и длинно выругался.

Я едва дотащился до госпиталя и, распахнув двери палаты, отыскал взглядом койку Умраяна – он спал. Рука больная лежала поверх одеяла, и я осторожно погладил ее. Ночью мне долго не спалось. Я перебрался на койку Умраяна, обнял его поджарое тело и прижался к спине.

Я долго думал о невозможном: как одолеть многие препятствия и вернуться в свой полк. Не одному вернуться – с Умраяном. Явиться к Яшанину и доложить:

– Товарищ полковник! Прибыл из госпиталя. С товарищем.

Полк остановился в Брянском лесу. Землянки, как птичьи гнезда, понатыкались к склону обширной релки, обхватили ее подковой, и на одном конце ее первый дивизион, на другом – второй. Посередине релки – склады, дивизионные штабы, приманчивые каптерки дивизионных старшин, минометный парк. Разместились надежно и прочно, может, на месяц, может, на три, потому что на дворе октябрь, надо пополняться и набирать силы.

Солдатские землянки были широкие и длинные, на взвод, с большими окнами, с двумя железными трубами. Они соединялись желтыми песочными линейками, на плоских крышах виднелись портреты и лозунги, мастерски выложенные из еловых шишек. Соснячок прятал вороха хвороста, клетки дров, стежки, которые бежали к заветному солдатскому сооружению – столовке.

Только что кончилась строительная лихорадка, когда валился лес, звенели топоры и пилы и вокруг лежали бревна, плахи, сучья, когда темные спины солдат становились еще темнее. Наконец постройки как бы погрузились в землю, в глину, и наступил отдых: пошагали в разные концы взводы и батареи. В осеннем воздухе поверх сосен и берез понеслись то крепнущие, то слабеющие песни, раскатывался гулко-радостный смех, засверкали успокоенно-довольные лица солдат.

Снизошла к людям благодать после знойного лета, после маршей, бесконечного рытья огневых, расставаний и утрат, после гула артподготовок. Казалось, что время остановилось или поплыло медленнее. Что дальше будет, неизвестно, а сейчас передых, сейчас покой, можно расслабиться, опустить ремень дырки на две, упасть на нары и «порезвиться минут шестьсот», сыграть в карты, постучать в домино или украдкой сбегать в хозяйственный батальон к солдатам-прачкам, их там целая сотня.

Землянки командиров были маленькие, сколоченные кое-как, с одинокими узкими трубами и подслеповатыми оконцами, забранными стекольным ломом или обтянутыми промасленной бумагой. Внутри деревянные топчаны, крепко приколоченные к стене и покрытые плащ-палатками, такие же крепкие стол и скамья. Это жилье взводных. Землянки старших командиров мало чем отличались, разве меньшим числом топчанов, фотографией на столе, осколком зеркала, чистым полотенцем, кителем, просторно распяленным на выстроганной палочке. Командир батареи Кубиков, например, жил вместе с другим комбатом – Митрохиным. Они друзья. Батареи их, на марше ли, в бою ли, всегда рядом. Оттого и жилье они избрали общее.

Землянка взводных четвертой батареи доделывалась самими хозяевами. Когда влезли в нее, соорудили прежде всего три топчана, и так как Лукахин был моложе и неопытнее, топчан ему достался у холодной, мало засыпанной стенки, ногами к двери. Катков устроился поудобнее: изголовье его приходилось к глухой стене, высоко заваленной снаружи, а ноги к двери, но от холода отгораживала печка. Третий топчан стоял голый, лишь сумка полевая висела на стене и напоминала о хозяине. Сам же он, Паша Лямин, похоронен в мокрой неглубокой могиле, отсюда километров сто, не более. Лукахин потом уж, когда мерзнуть стал, догадался о хитрости и смекалке товарища, молчаливо и поспешно определившего себе место в землянке. Перед окном взводные водрузили дюжий нешатучий стол, а за стулья пошли сосновые чурки. Промасленная бумага в окне даже в полдень создавала сумрак, и тогда Катков отправился в разведку, а, вернувшись, извлек из полевой сумки несколько стекольных осколков. Лукахин взялся собрать их, долго колдовал над рамой, прибегая к всевозможной осторожности, чтобы «не взорвалось», как объяснил он, и, на завидки другим взводным, в их землянке стало светлей. Комбат Кубиков, войдя к своим подчиненным, потребовал перенести раму в свою землянку, и уже раздосадованный Лукахин полез было выполнять приказание, но комбат усмехнулся и попросил:

– Мне так же. Ясно?

– Ясно, – ответили оба лейтенанта.

– Это далеко такое добро?

– В городе.

– Ага. Не рядом. Это все тридцать. Вы, такое дело, в деревню сходите. Там школа разбита. Ясно?

Деревня была не близко, за сосновым плотным лесом, за кочкастыми пролужинами. Туда опять ходил Катков с солдатом и кроме стекольных осколков принесли сладкую весть: за речкой остановилась прачечная рота, не менее ста девчонок, и по вечерам у них бывают танцы.

В военном училище Лукахину пришлось учиться не с Катковым, а с комбатом Кубиковым. Лукахнн отличался в училище лихой сообразительностью, умением быстро и точно решать любую артзадачу, потому-то он и не огневик, потому он и командир взвода управления, а вот дальше взводного пока дело не идет. Объяснял это Лукахин тем, что не было у него другого качества – организаторской смелости, и тугота на слово жила в Лукахине. Вон Кубиков – спал рядом и учился по его, лукахинским, подсказкам, а как спросил в лагерях начштаб, кто из выпускников желал бы работать командиром батареи, Кубиков плечи расправил и вкрадчивым голосом сказал:

– Разрешите попробовать?

О желании в армии мало спрашивают, а тут начштаб спросил, оглядев лейтенанта:

– Попробовать каждый может. Ты говори – справишься?

– Справлюсь, товарищ майор, – бойко ответил Кубиков – и смог ведь, хорошо, бойко воевал, и солдат его за Курскую дугу отметили медалями, сам получил «Отечественный», а Катков Красную Звезду. Вот как пригодилось Кубикову это другое качество, чего у Лукахина нет – бойкость, набитость, натертость какая-то. А где было набиться, где было натереться Лукахину?

Рос он как-то на отшибе от товарищей. Единственный сынок одинокой учительницы. Не испытал Лукахин в семье мужскую силу и крепость, твердую опору в отце, а без опоры как-то не смело жилось, и хоть Максимка еще до школы сиживал в классе среди ребят, потому что не с кем было оставить его дома, и сиживал годы потом, до десятого класса, все-таки остался «учительшиным» сынишкой, а стало быть, не простым деревенским, при нем опасно курить, материться, потому что может матери передать, нельзя посекретничать, позлословить над учителями.

Никогда ничего он матери не передавал, улыбчивый, добродушный, покладистый парнишка, но так и остался без дружбы и товарищества. Его уважали, можно сказать, за сообразительность и за доброе сердце. Всхмурив широкие, рассыпанные по тяжелым выступам брови, выпятив мягкую алую девчоночью губу, он часами мог сидеть за чужой задачей. Кому она нужна, тот уж устал сидеть, тот уж в городки грохал, или мяч гонял, или в речке бултыхался, а Максимка все сидел и горбился, все чесал затылок, что-то бубня себе под нос. Наконец улыбался, махал длинными руками и, заломив их устало за шею, кричал в окно, озаряясь и светя небольшими броско голубыми глазами.

– Андрей! Иди-ка! Доколотил я!

– Доколотил, так давай сюда, – требовал одноклассник, собирая городошные палки.

Мать Максимки, литераторша Евдокия Степановна, была длинная плоскогрудая женщина. Ей всегда хотелось казаться пониже, и в обществе она горбилась и подламывала колени. Отменно голубые глаза, тяжелые надбровья, курноватость, тощесть, патлатость – все она передала сыну, ничего в нем не было отцовского, того человека, который жил в соседнем селе и имел другую семью. Максиму, учившемуся уже в пятом классе, дружок показал того мужика.

– Это, говорят, твой отец.

Максимка сел на скамью по другую сторону улицы и стал всматриваться в человека, хотел поймать что-то родное, в то время он особо страдал по причине отсутствия отца, искал в человеке том что-то общее, но так ничего и не открыл для себя в неряшливо одетом, пьяненьком бородатом мужике, лишь вспоминалось и вспоминалось один только раз подслушанное слово матери – «трепло». С тех пор не появлялось желания видеть этого человека, наоборот, родилась большая недетская досада на то, что он теперь его знает.

Девчонки с ребятами все лето вились у речки, уходили в лес или артелью отправлялись на полевые работы. И не то что бы он скучал без них – мать была его общество, его собеседник, его единственная любовь, а стал чаще шариться в сердце своем, может, оно по надобности от мира захлопнуто, может, в нем заваривается своя каша, свой особый мир, куда выше, куда богаче мира сверстников, и это отпугивает их, потому что он, такой добрый и покладистый, без этого мира своего давно был бы понят и принят ими. Один он бродил по полям, купался, уходил в лес, а к вечеру возвращался и валился, долговязый, на плечи матери, сидящей за тетрадями, и восторженно рассказывал:

– Ух, как сегодня здорово пел соловей в лесу!

И, ласкаясь, обнимал ее сухую длинную шею длинными и сухими руками, шепча:

– Ты знаешь, мама, что бы мне купила? Баян.

В Брянском лесу после отгремевших боев какая-то доброта разливалась и разливалась по сердцу Лукахина. «Ну, вот и свалена одна беда. Вот и сваливается одна беда за другой».

Занятые ими рубежи понесли вперед иные полки, иные соединения, и минули Брянск, вышли к Могилеву, а они остались здесь на долгую формировку, уже гвардейцами, обстрелянными и притертыми к войне. Они сделали свое дело – разогнули-таки дугу Курскую. Теперь шла размеренная солдатская передышка, с учебой, со строевой, с разборами и сборами карабинов, ПТР, минометов, но это все теперь обливалось светом и теплом победы, праздника, который без слов и лозунгов властно занял сердца и устремлялся с тобой от товарища к товарищу, от землянки к землянке. Праздник этот видел Лукахин в бодром развороте плеч коротенького и верткого замполита Степочкина, в тугом, броском взгляде командира полка Водоливова, в медленно-хитроватом разговорчике дивизионного старшины Савенко, который на днях – с чего ради? – заманил непьющего Лукахина к себе в каптерку и, налив стакан, пригласил: «Тяпни!» Праздник виделся в свежих, чуть припорошенных снегом тропинках, в веющих шушукающихся вершинах сосен, в небе с глубокими сизо-белыми облаками, в солдатском звонком «есть!», в нанесенном с кухни запахе борща, в хлопающих полах шинелей и в свежеподшитом подворотничке. Со вздохом Лукахин шел с тактических занятий и увидел просторную площадку, вырытую на метр вглубь и ровную, как для танцев.

– Зачем это? – спросил он старшину.

– Клуб будет, – ответил тот.

– Клу-уб?! – удивился Лукахин и побежал, догоняя взвод и не переставая удивляться. – Клуб!

Воевали, воевали, остановились, и на тебе, клуб. А ну, как не достроят и позовут дальше? Словно поторопить, он и другой раз забежал на площадку и увидел, что земля прибита тумбами и положены два венца бревен.

– Просторный какой! – подивился Лукахин и радостно угадывал: тут двери входные намечаются, тут сцена будет, сотня скамеек. Это полк, не полк, а дивизион войдет целиком.

В землянке Лукахин рассказал о клубе товарищу, и тот ответил:

– Пусть строится, а я пойду гостей навораживать.

– Это куда ты метишь? – спросил Лукахин.

– В хозроту, – сказал Катков.

– А! В хозроту-то, – обрадованно подхватил слово Лукахин.

– Значит, так, – приказно заговорил Катков, – он был старше Лукахина годами пятью и старался быть начальственным. – Значит, так. Ты дома останешься. А почему? Обоим нельзя, понимать надо. Вдруг поверка? А землянка пуста и некому отчитаться: «Товарищ гвардии подполковник, лейтенант Катков беседует с солдатами!» Это я так, к примеру. Можешь сказать – у врача или вызван туда-то, или по малому или большому, соображай, а я отчаливаю. Устраивает?

– Ага. Мне караулить землянку. Так, понятно, – растянул Лукахин, не обижаясь, сел на топчан, подхватил колено руками и поглядел иронически на дружка. За все время Лукахин ни разу не обиделся на Каткова, а были поводы, были. Раз требовалось проскочить участок между двумя перелесками, пристрелянный немцами. Это были для Лукахина первые робко-тревожные бои, и, может, из желания проверить молоденького лейтенанта Катков приказал ему:

– Лукахин, дуй давай, у тебя машина новая.

И тут была издевка: машина была, верно, не старая, но фордик, малосильная и очень жидкая в рессорах, так вся и ходила ходуном, так и гнулась набок, как разбитая телега.

– Да? Новая? Вот как! – насторожился Лукахин, но не отказался, хотя мог, потому что приказано таким же взводным, как и он. – А ну, попробуем. – Лукахин сощурил голубые глаза, поводил ими бойко по открытому месту и добавил: – Я поехал.

Со связистами и разведчиками в машине Лукахин направился не по дороге, как предполагал товарищ, а по пахоте, бездорожью, по ложбине. Фордик кидало вправо и влево, и думалось, вот-вот опрокинется он, завалится в борозду, но все обошлось, и Лукахин незамеченным пробрался до следующего леска. То-то ликовал он, когда и Катков повел машины свои по его следу и чуть не завалился в борозду со своими «студебекерами».

– Ты что это по дороге не ехал? Гладко, хорошо? – спросил Лукахин Каткова.

– Понял. Молодец. Вольно, – буркнул Катков и уж, верно, с тех пор стал внимательнее приглядываться и доверчивее относиться к курноватому, отменно длинному и жидковатому лейтенанту…

Сидя на топчане, Лукахин словно переломился, спина выгнулась, как у кота, он размыкал, ширил еще узковатые плечи и всем видом говорил, что он не тот, которого знали в лагерях, и не тот, какого видели в начале Курской, он не тот связанный и угловатый парень. Он теперь как-то просто и насмешливо мог отнестись к способности своего тонкого и гибкого тела. Сидя в центре землянки, он мог дотянуться до коптилки на стене, мог взять со стола чайник и поставить на печь, открыть или прикрыть дверь, из-под любого топчана длинной ногой вытолкнуть валенок. Катков падал на постель и громко хохотал над Лукахиным.

– Ну-ка, достань карты, – просил его Катков, и, накренясь на чурбаке, Лукахин тянулся к полке, еще четверть, еще вершок, и вот они, карты, в горсти. По Лукахину меряли высоту землянки и двери. Выше нельзя – землянка будет холодная. Ниже тоже нельзя – парню придется жить в ней, сгорбясь.

Лукахин косо и с ухмылкой поглядывал на сожителя, пришивавшего подворотничок, чистившего брюки и гимнастерку, наводившего лоск на испытавшие непогоду кирзаки. С топчана тянулся Лукахин к ремню товарища и услужливо одергивал гимнастерку, поглаживал по спине, лихо бил по светлым голенищам. Проводить вышел за дверь и помахал вслед рукой.

Только и ему оставаться в землянке было невмочь. Сиротски зябко чувствовал себя Лукахин, когда оставался наедине с полевой сумкой убитого Лямина. Скоро кто-то займет пустующий топчан. Кто он будет, этот лейтенант? Молодой, как Павлик, или немолодой, как в других батареях? Продолжит ли новенький добрую память о товарище, вытеснит ли ее, а пока вот он, Пашка, и вот она, сумка, и в ней открытка с фамилией и адресом. Зачем она положена госпитальной сестрой?

В землянке шестой батареи, куда он наведался, никого не было. «Да чего же я буду сидеть один-то, – подумал он, – подворотничок пришит, сапоги начищены, уйти, так, пожалуй, и лучше будет: нет никого, стало быть, лейтенант у солдат», – поразмышлял Лукахин, надел шинель и неторопливо пошагал по тихим, глухо-осенним зажоринам и кочкарнику, легко перемахивая через колодины и валежины.

Ему вспомнилось училище. В него он попал, когда ему не было еще восемнадцати, это секретарь сельсовета округлил год. Он был самым молодым курсантом, и, конечно, нашлись насмешники над его нескладностью, полудетской наивной физиономией с вечной добродушной улыбкой. Он разом решил покончить с таким отношением к себе. Раз и другой выдал первым свою артзадачу, исполненную размашистым крупным почерком, и насмешливо поглядел на взвод, на ребят, склоненных над столами. В другой раз он решительно отказался подняться с мертвого часа и идти в столовую чистить картофель. За что вечером исполнял наряд вне очереди, до часу ночи мыл пол в казарме. Мыл да посвистывал, да подтрунивал над собой. Кончив, побежал к старшине в куток и нарушил его сон, гаркнув:

– Товарищ старшина! Наряд выполнен!

– Фу ты, черт! – проворчал тот, вздрогнув. – Да как ты смел будить меня? Ну, исполнил – ложись!

– Я хотел указать вам…

– На что ты, неладный, хотел указать?

– На ошибки в артзадачке.

Старшина старшиной, но и он был курсант училища. Дюже слаб в знаниях, но гонорист, старшина кряхтел, пыхтел, надувался, ладонью прикрывал свою неграмотную писанину. Преподаватель артиллерии был к нему ласков, как-никак начальство, но летучку возвращал ему с неизменной оценкой «плохо». Такую летучку и носил Лукахин в кармане – ее как-то довелось обронить старшине.

– Какая моя ошибка? – взъярился старшина и хотел было скомандовать: «Кругом! Шагом марш!», но Лукахин вынул бумажку из кармана и разгладил на ладони.

– Вот слушай: зачем ты множишь? Тут надо делить.

Так и сказал – «слушай» и «ты», потому что знал: интерес к летучке будет сильнее старшинской спеси. Старшина забыл сон, упрямо стараясь разобраться в ошибке, раз пять просил повторить, вроде что-то понял и приказал другой раз в классе садиться рядом.

– Не думай, не списывать, – пояснил старшина. – Понять до конца, черт возьми, хочу. У меня ведь всего шесть классов. Ты растолковывать будешь. Ясно?

Получилось так, что растолковывать пришлось не одному старшине, всему взводу. Смеялись курсанты, когда Лукахин, выбиваясь из сил, выполнял команду ползти «по-пластунски», все выдавливал из своих слабеньких мышц, но хохотали сдобра, с хорошего расположения к парню.

– Вот тут-то, Лукахин, задачу решаешь на единицу, – хлопали парни по мокрой спине и артельно вздергивали на ноги обессилившего товарища.

Хорошо Лукахин, хорошо сжился в училище с ребятами, тут родилось его запоздалое товарищество. Отобрали их тридцать выпускников, направили в Москву, и всякие домыслы шли: не иначе как снова учиться. Все отличники, всех одели с иголочки в диагоналевые брюки и гимнастерки, выдали кожаные, не брезентовые, ремни. Не иначе в академию или на курсы командиров «катюш». И старшина, теперь уж лейтенант Кубиков, был с ними, и говорил он Лукахину:

– Эх, Лукахин, Лукахин. С твоей головой, да еще бы выправочку, расторопность, умел бы ты еще и глазом жечь, каблуками щелкать, ножку давать, быть бы тебе скоро командиром батареи или даже дивизиона. Или в штабе работать.

Может, комбат Кубиков нашептал командиру полка о способностях Лукахина, во время боев его слегка повысили в чине, дали взвод управления полка. Не без огорчения он расстался с НП батареи, с Кубиковым, «выбрал азимут» и отправился в штаб, а, задумавшись, набрел на огневые первого дивизиона.

– Ты где шел? – спросили его.

– Да вот тут, через лесок, – ответил он.

– Через лесок, чертила! Да он минирован! Как тебя дьявол протащил!

Вот наказание выпало, думал он, привыкай опять к новым людям, живи на глазах командира полка, козыряй, щелкай каблуками, докладывай, а докладывать он не умел. Он комбату-то докладывать не научился, то старший лейтенант, то гвардии комбат называл, то товарищ Кубиков, и тот его остановил последний раз, присел с ним на бруствер окопа и начал журить.

– Ну ладно, ну, сейчас в бою да и учились вместе. А как на отдых или в штабе будешь работать? Ты говоришь «хорошо», а надо сказать «есть». Ты офицер. Ты учишь солдат. Ты примером должен быть.

– А я пример. Я не прислушиваюсь к тому, как они скажут, как я скажу, лишь бы выполняли, работали, – отвечал Лукахин.

– Ты идешь служить рядом с командиром, рядом со штабом, будь службистом. Это надо. Легче будет. Приучай себя. Тренируйся. Я, брат, с год козырял, вытягивался, муштровал себя – и прекрасно себя подготовил. Мне ничего не значит встретиться с генералом или даже с маршалом. У меня это как песня. Надо, брат Лукахин, теперь-то уж непременно надо.

От огневых первого дивизиона Лукахин побрел к штабу полка и, как пришел, насмешил начштаба Кобута, назвав его вместо капитана майором.

– Ты меня чином повысил, лейтенант. Ты это отработай. Ну-ка, еще раз доложи.

Второй раз у Лукахина получилось неплохо, и начальник штаба велел принимать взвод. Собственно, принимать было не у кого – предшественник был ранен. Старшина взвода управления доложил, где солдаты и какую они выполняют обязанность. Странное состояние испытал Лукахин: там был взвод рядом, тут взвода как бы и нет. Одни солдаты при штабе, другие при дивизионах или даже при батареях. Связист да разведчик, да старшина на глазах. Что делать, кем распоряжаться? Так в оставшиеся пять-шесть дней до выхода из боя он и не видел своего взвода. И после как-то не вязалось с новой работой, и косо на него поглядывал командир, а скоро последовал приказ: вернуть лейтенанта Лукахина в батарею. Он, как мальчишка, обрадовался, сложил пожитки в вещмешок и уж вместе с Катковым достраивал и обживал землянку.

За стенкой огромной, присадистой палатки раздались смех и говор, и кто-то неумело играл на баяне. Рядом подыгрывал баяну движок, и в лампе перед входом едва схватывались проблески света. Лукахин раздвинул полы входа и оказался в палатке, слепо освещенной, мало ярче лунного света. Пахло пылью, в ней плавали танцующие пары, и среди них Лукахин нашел Каткова по особой его манере танцевать. Он повисал на партнерше, вобрав в плечи голову, расслабленный и бессильный. Его движения выражали лень и опытность. Сильный и ловкий, он как бы прятал и силу и ловкость, вяло ворочался в вальсе и заставлял партнершу кружить и вести его. Лукахин знал, что это лишь заманка, желание обратить на себя внимание, и было смешно глядеть на его тяжелые сапоги с нелепо «под гармошку» смятыми голенищами, на острые колени, которые он подгибал и становился ниже девушки.

И опять ему вспомнился Пашка Лямин. Сейчас он стоял бы в сторонке и ухмылялся, показывая редкие зубы и ширя и без того широкий нос. Не потанцует Лямин на вечере, если не подойдет к нему девушка и не предложит танцевать. А случится, Лямин откачнется, как бы удивляясь, уставится на девушку сытенькими маленькими глазками и скажет: «Да ведь я не умею, вы поучите?» И начнет тяжело по-медвежьи ворочаться, поглядывая себе на ноги, стороня смущенный взгляд, поталкивая других танцоров. Не так ли вел бы себя и сам Лукахин? Он встал поближе к баяну, досадуя на частые ошибки игрока. Ему хотелось взять баян и заиграть, но не смел и пожимал плечами, поглядывая на солдат, словно приглашал их разделить неудовольствие сбивчивой и неверной игрой.

– Вы играете? – спросил его молоденький, как и он, лейтенант.

Здесь выше лейтенантов офицеров не было. Были сержанты, старшины, одетые лучше лейтенантов, были солдаты в кургузых простиранных гимнастерках жаждавшие и робевшие танцевать.

– Немного умею, – не сразу ответил Лукахин.

– Так берите.

Лейтенант сомкнул баян и передал его Лукахину.

Игравший до того сержант прытко оглядел нового музыканта:

– Ну-ка, сможешь ли ты сыграть лучше моего, а не зря ли взялся? – И встал позади Лукахина, уперши руки в бока и всей прытью своей говоря: если не справишься, так вот я, на подхвате. Стул для Лукахина был низок, топкие коленки высунулись, приняв на себя баян. Лукахин тронул басы, взял привычно аккорд и пробежал дробно вверх и вниз.

– Ого! Ну-ка! – потер ладошками сержант, радуясь и завидуя.

Вальс был тихий, медленный и мало знакомый; две девушки попробовали пританцеваться и, смущенные, отошли в сторону. Стояли парочки и молчали, позванные вальсом назад, в пережитое лето. Баян стонал, и, кажется, слышались не его звуки, а голоса тех, кого здесь нет, кто уже не смеется, не волнуется, не приглашает смущенно потанцевать, они навсегда остались на подступах к Брянскому лесу и зовут к себе, просят не забыть.

Лукахин сомкнул баян и извинительно огляделся: он иного сегодня не сможет сыграть. Он передал осторожно баян сержанту и незамеченным вышел из палатки. Он решил, что в полумраке Катков его не узнал и потому не подошел, и назад побрел один, теряя тропинку и набредая на нее вновь. В голове его не погасали звуки баяна. Он как бы играл на дыхании, продлевая или укорачивая его соразмерно шагу, и не думал ни о Каткове, ни о девчонках, оставленных в хозроте. Ни о чем он не думал, просто радовался своей летучести и облегченности. Такое состояние прилетало и прилетало к нему в эти дни. Он верил и не верил в то, что уже с неделю над ним висит тишина. В ветках деревьев и на легком ноябрьском снегу, и в воздухе, и в мягком свете луны – везде млела, трепетала, нежилась тишина. Она виделась во взгляде майора Водоливова, слышалась в поступи, когда взвод шел с занятий, и сама песня маршевая лилась тихо и успокоенно. И смех, и команды, и ветер над вершинами сосен, и фырчанье машин – все было тишиной, и он плавал в ней, наслаждаясь, пил ее, не насыщаясь. В эти дни пришедшей тишины он все возвращался к недавним детским годам, и все шло вокруг матери, а тепло ее дыхания, бедный уют и успокоенность были сейчас с ним, приносили мягкое волнение. После училища, после лагерей и боев светло воскрешалась маленькая уютная комнатка при школе, которую выделил им с матерью директор, белая, кружевная, залитая солнцем, с привычной и милой теснотой, с запахами газет и оладий, герани и чернил, мороженого белья и сапожной ваксы, с неодолимым запахом школы, который врывался из коридора, когда заглядывали к ним ребятишки то по шалости, то звали мать на кружок, на сбор, на заседание учкома. И только поздно вечером воздух в комнате свежел, и усталая мать ложилась на кровать с книгой; тут и Максимка укладывался за нее, уже большой, длинноногий, но все еще ребенок, и просил мать почитать вслух. Он любил это домашнее чтение матери, совсем не такое, как в классе, а тихое, ровное, едва доходящее до слуха, и таинственное.

– Ой, Максимка, устала я, – хваталась мать за косицы; и тогда книгу брал он и читал так же тихо и таинственно, потому что верил: о чем бы ни рассказывалось в книге – о войне, о зверях, о селе или городе, – все в таком чтении представлялось великим, волшебным и прекрасным. Мать засыпала, и, боясь ее потревожить, он читал и читал тихо, как убаюкивал, все тише, уже шепотом, а вот и вовсе умолк и прислушивался к тишине, которая после гама, писка, возни за стенкой, как вот сейчас после боев, приходила желанной…

– Гм. Сколько же тебе годов, молодой человек? – пробуждался от воспоминаний, улыбался и спрашивал себя Лукахин, шагая по тропе и раздвигая перед собой голые хлестучие ветки зачерствевшего кустарника. Такое пробуждение от воспоминаний заставляло подумать о себе: «Как же так, солдат, воин, а половиной мира в детстве? Стыдно, несерьезно», – говорил он себе и вместе понимал, что ничего не сможет сделать с этой раздвоенностью и что, слава богу, она есть.

В землянку Катков вернулся шумный и взбодренный. Он похохатывал над каким-то лейтенантом, который бросился было провожать девушку, она нырнула в соседнюю палатку и крикнула из нее: «До свидания!»

– Я там видел тебя, Лукахин. Я на тебя насмотрелся – молчишь и краснеешь. Позвала бы тебя какая, ты и рад и пошел бы ноги оттаптывать, – подсмеивался Катков. – А я бы, если б подошла, спросил: как живешь, взял бы за руку, по плечику погладил и в глаза ей подольше поглядел, этак пристально, с допустимым интересом, и сказал бы под конец: «Простите, зачем толкаться в этой пыли, скажите лучше, как вас звать, меня Саша».

– Ты сам-то какой-то сонный был. Знаешь, этак глаза затуманил, голову склонил, – посмеялся и Лукахин.

– Так надо, – объяснял Катков, – так легче увлечь. Надо загадочностью брать. Зачем разом раскалываться?

– Тебе всяко можно, – с откровенной завистью сказал Лукахин. – Ты вон какой фартовый. На тебя сразу пять девчонок загляделись. Что не проводил хоть одну?

– Сразу не надо. Я не привык так. Я люблю поломаться. Я неделю не пойду туда. Пусть пождет. А ты, Лукахин, иди. Пойдешь, Лукахин?

Еще в лагерях Лукахин с любопытством присматривался к ловко скроенному, чубастому, лениво-медлительному Каткову, затем ленивому, чтобы лучше его разглядели, лучше оценили его широкие, будто кованые, плечи, красивую розовую шею и загорелое выразительное лицо, которое всегда спрашивало: я вам нравлюсь, а каковы мои карие глаза, а настороженные губы, а каков чуб? «Легко жить красивым, – думал Лукахин. – Им все просто, доступно и сами слова, смелость, напористость, веселость идут к ним навстречу». Помня это, Лукахин возразил:

– Ты неделю не пойдешь? Вот погоди, придет вечер. Тебе без этого будет тошно. Тебе надо быть на виду, на людях,

– Как это «на виду»? – капризно спросил Катков.

– Ну, показаться – вот, мол, я все такой же, жив, здоров.

– Смеешься, Лукахин?

– Зачем же? Я тебе скажу такое: в сорочке ты рожден. Ты жив останешься, и жизнь твоя пройдет гладко, улыбчиво и… плоско.

Катков уставил на Лукахина удивленный взгляд и хотел возразить, но хлопнула дверь и показался посыльный, покачался, словно делал разгон слову, и пропел:

– Товарищ гвардии лейтенант Лукахин! Вам приказано явиться к гвардии майору Водоливову.

– Мне? К командиру? – улыбаясь и недоумевая, спросил Лукахин..

После короткой службы во взводе управления полка Лукахин не видел командира полка, тот не вызывал его, и сам он не обращался к нему.

– Ну, попался. Не будешь ходить к девкам, – смеялся над ним товарищ, а Лукахин оглядел подворотничок, ничего, пойдет еще, щеткой почистил костюм, тряпочкой вытер сапоги и, надернув шинель, пошагал. Шинелью он всего более был недоволен. Это была простая солдатская, выше колен, с короткими рукавами, так что из них выглядывали рукава гимнастерки. Не один раз он намеревался поговорить со старшиной, но все откладывал – не на танцы ходить, а сейчас даже поворчал на себя: «Фу ты, пантюха, да что тебя – укусят за обращение-то?» И решил – вот вернется от командира и тут же пойдет к Савенко.

Землянка командира находилась за строящимся клубом, у которого опять остановился Лукахин: сруб поднялся на полную высоту, сырое дерево, наспех обструганное топором, желтело и источало густой запах скипидара. Добрая батарея бойцов спешно строгала, пилила, рубила, приваливала землю к стенам, готовила потолочины. Даже лейтенант, командир их, сколачивал рамы и, как увидел Лукахина, поднятым молотком поприветствовал его. Это был товарищ по училищу Гречишкин, крупноносый и губастый парень.

– Лейтенанту Лукахину! – прокричал он, положил молоток и подошел. Они пожали друг другу руки и присели на бревно, не зная, о чем говорить. Служили они в разных дивизионах, редко встречались, а встретившись, думали, что вот они учились вместе, были товарищами, но грозное лето заплескало все прежнее и говорить о нем не стоит. Да и говорить было не надо: кругом лес, ноябрьское светлое солнце, густой и терпкий запах дерева, молодая и радостная тишина, и лейтенанты сидели, улыбались, и когда Лукахин поднялся и пошел, сказав «бывай», то и Гречишкин немедля взялся за молоток и опять начал сколачивать раму.

У землянки командира Лукахин остановился, вспомнив, что сейчас надо ему обращаться, досадно улыбнулся, махнул рукой и открыл дверь. Не сбился, не ошибся, все верно сказал и уставился на майора встревоженно-веселыми глазами, все держа еще руку у виска.

– Вольно, – сказал майор.

Водоливов, если к нему идут с рапортом, все дослушает внимательно и не скажет сразу «вольно», а осмотрится минуту, косолапо пройдется, глядя себе под ноги, и потом уж скажет «вольно». Если приглашал кого, словом этим обрывал доклад и разом начинал разговор о деле. Похмыкав носом и загребая горстью жесткие полуседые волосы, майор сел и, склонив голову, спросил неожиданно:

– Где вчера был?

Лукахин вытянулся и опустил глаза, соображая, как ответить. Конечно, он скажет, никуда не отлучался и готовил план для очередных занятий со взводом. Правду сказать – подвести ребят, и прощай тогда, хозротовские девчонки.

– Не говори. Знаю, – сказал майор. – Ты доложил комбату, командиру дивизиона? В лесу осталось всякой твари до черта, а вы на пулю лезете. Я тем субчикам дам жару и тебе сейчас говорю: больше туда ни шагу.

Хорошо говорил майор, ровным голосом и глядел не в глаза Лукахину, не пугающе, а на железную печку, на которой шипел чайник. Лукахину подумалось, что вот так, наверное, разговаривает с сыном строгий отец. Майор и по возрасту подходил в отцы, и что-то домашнее напоминали его сгорбленная усталая спина и небольшая, слегка вздрагивающая рука, поигрывающая карандашом на столе, и расстегнутый ворот гимнастерки.

– Домой съездить хочешь? – оживляясь и косо поглядев на лейтенанта, спросил майор.

Вопрос был неожиданным, Лукахин чуть откачнулся назад и обежал землянку немигающими, широко раскрытыми глазами.

– Я слышал, дома у тебя баян есть. Мы, видишь, какие богатые, баяна не имеем. Вчера начштаб в хозроте был. Не заметил? А он тебя узнал сразу. Говорит, играешь на баяне хорошо. Ну вот, если не жалко, вези баян. Ты ведь недалеко живешь.

– Лукояновский.

– Ну, это недалеко. А я Семеновский. Слышал? Мы с тобой земляки вроде. Чуешь, как мы с тобой возим? Все на «о» да на «о». Ты кем там работал?

– Никем не работал, – ответил Лукахин.

– Ну да, конечно, – покивал майор, соглашаясь. – А родители кто твои?

– Мать учительница.

– Ага! И я учитель. Точнее сказать – был. Ты что-нибудь слышал о Хохломе? Ну вот я там в училище работал. Ложкарь и игрушечник. И гармонист маленько, – засмеялся майор. – Я на русской двухрядке неплохо играл, но нынче хромки больше да баяны. Да-а-а, вон ты откуда, Лукояновский. Не у вас там поют: «За горами, за долами есть Никулино село. Не по-нашему там бають, все цаво, цаво, цаво»?

– Не у нас, а недалеко, – разулыбался Лукахин. – Наше село будацкое. «Бають» – это наше словцо.

– Ага, будаки, слышал, слышал. «Ка-ать! Ва-ась! Есть шагайте!»

– «Есть» – это точно, наше. Только скажут: «Есть айдате». А вы, простите, бывали в наших краях?

– Бывал и в ваших. Я ведь после училища инспектором облоно работал. Ты говоришь, мать учительница. А отец?

Лукахин поднял брови и плечами подергал, и майор заторопился заговорить о другом:

– Тебе надо будет заехать в Горький. Раздобудь лампочек. Для всякого я тебе записку дам. Штук хоть десять. Лампочки позарез нужны. На сцену одну, в зал одну. Нам с замполитом и начштабу по лампе. Лампочек достань, лейтенант. Баян и лампочек.

– Значит, это правда дождемся клуба? – поинтересовался Лукахин.

– Движок есть у нас, – словно и не слышал лейтенанта, продолжал майор, – хороший движок. Я этот клуб сплю – вижу. Баян вези. Оформляйся – и к вечеру в дорогу. Пять дней тебе. Мать увидишь, хорошо. Поезжай, земляк. – И майор за плечи потряс лейтенанта и улыбнулся тепло, словно не редкий раз разговаривали, а всю жизнь прожили под одной крышей.

Уже подходя к своей землянке, спохватился Лукахин:

– Эх, черт возьми, что я о шинели не заикнулся? Ну, да ладно, – махнул он рукой.

На майорской машине Лукахина подбросили на станцию. Вещмешок с мылом (за лампочки и за дорожные хлопоты ему мылом приказали расплачиваться) он затолкал на верхнюю полку, сам приткнулся к краю скамьи и стал глядеть в окно на пробегающие голые перелески, на деревушки с соломенными крышами, как в его краю, на подслеповатые оконца. Сейчас, поди, хозяйки снопы приготовили и скоро обставят ими окна для тепла, и в хатах станет сумеречно. Пожалуй, тут, как и в его краю, с топливом туговато, беречь надо каждое полено. Как и у нас, поди, бойко вышмыгивают и бойко потом зашмыгивают в избу, а стужа воровато прячется под лавки. Все, все, из окна глядя, такое же, как дома. Немец, правда, тут был, но следы его запорошены первым снежком, таким тонким, что сквозь него проглядывает земля. Стебли трав сиротски кланяются поезду. В вагоне шумно и весело, едут все больше военные. Старуха на верхней полке лежит, да молоденькая девчонка прилипла к окну. Какой уж парень к ней подсаживается и балагурную любовь разыгрывает, а ей остается улыбаться, отмахиваться, супить бровки и рассерженно отвертываться к окну. И тут оплошала девчонка: не надо было супиться и сердиться, разом полное купе набилось, и столько липких слов посыпалось, и про нос ее, и про губы, и про глаза. Наговорили много дурно-преувеличенного, и Лукахин оторвался от окна своего и попросил солдата дать место ему подле девчушки. Солдаты поскалились еще немного, поржали, позлословили в соседнем купе о долговязом лейтенанте и его губы и его нос упомянули, но и забыли скоро, увлекшись картами, а Лукахин насмелился спросить, куда и откуда едет девчушк, и узнал, что и с нею война рядом жила и, может, хлеще солдата в цепкие когти схватила ее. Она в оккупации была год и осталась одна, и об этом Лукахину страшно спрашивать. «Осталась одна» – легко ли это разъяснить, лучше спросить о чем-нибудь другом.

– А куда же вы теперь едете? – спросил он осторожно.

– В Саранск, к тетке, – ответила она ровно.

– Это ведь вам через Рузаевку ехать?

– Да.

– И мне через нее. Я в Лукояновский район. Я в Рузаевке пересяду и завтра в обед буду дома.

– А я чуть пораньше.

Они стали друг другу ближе, оттого что едут в одни края. Покинула прежняя скованность, и Лукахин уже не замечал узкого, вытертого пальто девчушки, оно было ей впору года два назад. Она не прятала теперь от него маленьких мордовских глаз, которые затеплились лаской и добротой. Прядка волос падала и падала на них, и девчушка привычно убирала ее под свежевыстиранный платок. Убирала в щепоть сложенными пальцами, искоса и все внимательнее глядя на Лукахина. А он говорил ей о своей деревне, о матери, что если так тихо будут ехать, то и за пять дней не доедут и что придется ему мыло свое распродать в вагоне на пропитание, и все подхохатывал.

Ему казалось новым и неожиданным то, что он не в полку, не в постоянном чувстве порядка и дисциплины. Он перестал думать о недавних боях и о предстоящих, новых, и рассказывал о клубе, который строится в их полку. Это, верно, какая-то отдушина будет для солдат и офицеров. Что-то можно в нем придумать, поплясать, поиграть, пьесу разучить, стихотворение рассказать, а то взять да и самому написать песню. И он начал складывать какие-то слова и слегка распевать и, распевая, поглядывал на девушку, и как бы открыл для себя ее грустные, даже тяжко опечаленные, глаза, и как-то заново увидел ее бедную одежду и чулки, в двух местах заштопанные, и старенькие стоптанные ботинки, и его охватила жалость. Жалость теснила горло, он заговорил какой-то вздор, резко оборвал его и смутился. «Нет, я вовсе не солдат, не военный человек, нет во мне твердости, жесткости необходимой, – с горечью подумал о себе Лукахин, – и живу я не умом, а только сердцем, слабый я человек какой-то», и опять стал вспоминать полк. Он с завистью подумал о Каткове, который любил порисоваться храбрым, твердым и строгим командиром, да и без рисовки было в нем что-то строго военное. Ему казалось, что в бою и в землянке, и когда спит Катков, и когда идет со взводом на занятие или командует на огневой, – везде он живет естественной, единой, только ему свойственной жизнью и никакой другой жизни он не желает и не видит. Лукахину же думалось, что жизнь такая для него – бедой принесенная, она пришла и уйдет, и надо терпеть и готовить себя для иной жизни. Может, поэтому он не был строгим командиром, потому что и без него есть кому строжиться, что жизнь в полку течет по давно рожденному порядку, катится клубком, единым, плотно сколоченным организмом, то уставая, то собирая вновь силы, как обязана уходить от сердца и возвращаться к нему утомленная и освеженная кровь. Кончится война, и организм этот умрет от ненужности, а люди разъедутся к своим естественным и вечным делам. Потому-то он и жалел солдат и не строжился на них, и без того отдающих все силы войне. Эти пять дней воли станут для Лукахина событием среди скучной армейской однообразности. Они уже делают свое дело, уже работают на него, и он чувствует их обновляющую силу. Вот и жалость к девчушке пришла с какой-то резкой и больной обнаженностью. Ведь то же самое он видел до войны сотни раз, и все казалось ему тогда самым обычным и даже скучным. Он словно с другого боку или ближе, что ли, видел все кругом и удивлялся и радовался, понимая, что не один он – и девчушка, и солдаты, едущие в вагоне, видят все вновь, и он прислушивается к их гвалту, открытому, окрыленному. Как бы купаясь в минутной свободе, под дружный взрыв смеха они хлопали картами, стучали в баул, поколачивали друг друга по спинам, перебранивались. Он прислушивался и говорил себе: «Хорошо это. Пусть играют, пусть радуются», и опять глядел на пробегающие голые березы, на стаю ворон над лесом, чувствовал рядом сидящую девчушку, и все казалось ему крупным, свежеомытым и нежно любимым.

А девчушка час и другой глядела в окно. Бойко оглядывала пассажиров, словно только что их увидела, и опять прирастала к окну и думала, и видела, и радовалась, и печалилась так, как с нею давно не случалось. Она ничуть не обиделась на грубые шутки солдат, и в них было свое, родное, не то все мертво-чужое, что ей пришлось увидеть в этот страшный год.

Она год не видела своих солдат и уж забывать стала. И недавно, как с того света, они вернулись в их края, и выросла ли она сама, с землей ли стало иное – все сделалось светло и влекомо. Вагон этот, полки коричневые, родная речь, заполнившая оба конца вагона, и длинная шинель на старике, и суконный платок на старухе давались ей подарками и шептали. «А вот мы какие тут», и глаза девчушки лучились при каждой встрече с новым предметом. Особо ее волновали слова. Ведь и там были те же русские слова и произносились так же, да не та радость в них играла. Девчушка приложила козырьком руку к глазам, заморгала, заморгала и разулыбалась вновь, утишая волнение и приговаривая себе: «Полно, ну, хватит уж, да что это со мной деется?»

Со средней полки сошла старуха, и Лукахин сунул на нее девчушкин баул.

– Залезай и усни, – предложил он ей и потом сидел и глядел за окно из темного вагона в темную ночь, пока до его плеча не дотронулся солдат и не прошептал:

– Хочешь с нами в карты сыграть?

– Давайте, правда, сыграем, – обрадовался Лукахин и пошел за солдатом в соседнее купе. Посреди купе подпираемый со всех сторон коленями стоял баул. На столике метался красный огонек коптилки, прихваченной в дорогу догадливым солдатом.

– Сюда садись, лейтенант. Играем в носы. Представляешь такую забаву? – спросил его солдат.

– Представляю, – сказал Лукахин.

– Нам легче. Лейтенант, понтируй. Такое преимущество тебе, лейтенант, – похлопал по плечу Лукахина солдат и сунул в руки ему колоду карт. Таким обращением солдаты сказали, что в дороге все чины равны, что едут тут командированные, раненые, выздоравливающие, и молча соглашайся с их нормой отношений. Игра началась. У первого игрока был недобор, и Лукахин, сложив три карты, хлопнул ими три раза по его широкому носу. И второй проиграл и с каким-то веселым злорадством воскликнул:

– Везет же тебе, лейтенант!

– А ну-ка, давай, я ставлю десять, – сказал третий солдат, и все вокруг захихикали, глянули на лейтенанта с усмешкой.

Лукахин бросил ему четыре карты, а тот и пятую попросил и веером раскинул их на бауле,

– Очко! – подивился Лукахин.

– Подставляй, лейтенант, нос!

Крепенько, между указательным и средним пальцами, как в тисы, взял солдат карты и приподнялся со скамьи.

– Надо, лейтенант, ловчее, а то не картами, всей пятерней заеду тебе по рубильнику.

Лукахин терпеливо перенес испытание, для смеха, должно быть, при каждом ударе преувеличенно жмурясь и морщась. Потом нос поразмял, ставя его как бы на прежнее место, ощупал загоревшуюся маковку.

– А ну-ка, мне двадцать! – попросил следующий солдат и так хитро повел глазами, что все дружно засмеялись, а Лукахин погрозил им пальцем.

– Держись, парень! Сейчас-то уж не проиграю.

Только две карты и взял солдат и попросил набрать себе.

Весь баул забросал лейтенант дамами и валетами, набрал восемнадцать, и все ему казалось мало. Махнул рукой и вытянул туза.

– Перебрал, лейтенант. Ну а теперь говори, что лучше: двадцать носов – или залезай вон на верхнюю полку и кричи петухом десять раз.

– Пять по носу и пять петухом, – с какой-то лихостью торговался Лукахин.

– Валяй, – дружно согласились солдаты.

Потеснив мальчишку, Лукахин залез на полку, повытягивал там шею, помахал руками, по голенищам похлопал и затянул громкое «ку-ка-ре-ку», задорно запел, горласто, нарочито с хрипотцой, с артистической лихостью, купаясь в захлестнувшем его задоре. Да так все двадцать раз под дружный хохот солдат и собравшихся в коридоре пассажиров.

– А лаять будешь, лейтенант? – спросил его стоящий в проходе капитан.

– Буду лаять, мяукать, мычать – все буду! – возбужденно ответил Лукахин, спускаясь со своего «шестка» и отряхиваясь.

– Ну, даешь, лейтенант, – покачал головой капитан.

– Он не куражливый. Не как тот, вчерашний, – сказал солдат.

– Свой, – подтвердил другой.

А Лукахин, опьяненный своим поступком, счастливо вернувшийся к прежним училищным шалостям, похлопал солдат по спинам, поворошил им волосы и, махнув с игривой досадой рукой, вернулся в свое купе.

Девчушка не спала, потрогала Лукахина с полки за плечо и сказала:

– Не уснуть мне. Гляжу, гляжу в потолок. Залезай и усни, а я у окна посижу.

Лейтенант лег ничком и тотчас захрапел.

Утром шли они по улицам города с компостированными билетами в карманах. Баул и вещмешок нес Лукахин, крупно шагая поперед, и девчушка едва поспевала за ним, возбужденно и радостно спрашивая:

– Ой, лампы ему. Где ты их нынче достанешь? В каком городе.

– С кем черт не шутит, – отвечал он, подкидывая на горбу мешок. – У нас два часа до поезда. Пошукаем.

Они забрались в толкучку. Бабы и мужики дознавались, что у Лукахина в сумке. Если скрытно, непоказно, то, верно, что-то для этих лет редкое. Лукахин не отвечал и только оглядывался на девчушку и жестко говорил: «Не отставай», затем решительно взял ее за руку. Так они раза три пересекли толкучку и наконец увидели лампу, как раз такую, какую велел купить майор.

– Почем она? – спросил Лукахин у мужика и покрутил перед глазами лампу, приглядываясь к волоскам.

– А тебе как? – спросил тот.

– Ну, скажем, на мыло.

– Ага, давай отойдем.

Они отошли в дальний угол толкучки, и Лукахин развязал свой вещмешок, вынул один кусок и, покрутив его в руках, сунул назад.

– Ты, дядя, говори сразу, сколько их у тебя.

Мужчина открыл черную сумку.

– Ага, с дюжину есть. Ну, давай на кусок две лампы, – предложил Лукахин.

– Жирный будешь, – отмахнулся мужчина. – Штука на штуку не хошь?

Лукахин махнул рукой и стал завязывать вещмешок, словно раздумал меняться.

– Мне, батя, надо еще кое-что купить, а лампы куплю не куплю – до свидания. Я ведь с фронта, заказ имею.

– Ну шут с тобой, забирай, – согласился мужчина.

– А где их проверю? – ломался Лукахин.

– С завода только, чудак. Что я, торгаш какой, что ли? Ну погляди, погляди на солнце.

Лукахин покупкой остался доволен. Может, и протрафил с мылом, но он загодя подсчитал, сколько его надо на дорогу, сколько станет подарком матери. Получилось все хорошо, и он шагал на станцию, весело объясняя девчушке, как он дальше поступит со временем, чтобы успеть побыть дома и вернуться в часть к сроку.

– Мне от станции шагать двадцать километров, и там будет моя Красная поляна. Ладно, найдется подвода, а то день идти. Назад, значит, тоже день. Дома, значит, тоже одни день. Мало, для матери мало. Я у нее один.

Они бойко шли к станции, помахивая сцепленными руками, и обоим было хорошо. Она перебирала пальцы сильной широкой руки, а он добродушно отдавал их ей. Потом они сидели в вагоне, который повез ее в Саранск, а его на маленькую станцию Николай-Дар, сидели, привалившись друг к другу плечами, окруженные гомонящими, все еще не устроенными пассажирами, и, убаюканные мерным стуком вагонов, заснули. Наверное, долго спал Лукахин, потому что, когда проснулся, была ночь, люди угомонились и где могли спали. Он почуял под щекой слабенькое плечо девчушки. Она давно не спала, но боялась пошевелиться, чтобы не разбудить лейтенанта. Объявили Саранск, вагон дернуло, и Лукахин поднял голову.

– А я уже приехала, – нараспев сказала девчушка.

– Как скоро! – удивился Лукахин и завозился с вещмешком. – Мне нечего подарить тебе. Возьми мыла, – предложил он, стесняясь. – Извини, больше нечего.

– Ну зачем? Не надо, – шепотом ответила девчушка.

Лукахин попросил открыть баул и сбросал в него куски.

Два куска последних подержал в руках, взвешивая.

– Эти маме.

В темноте подле вагона они стояли и пожимали друг другу руки. И когда дали свисток, Лукахин обнял девчушку и, как сестренку, поцеловал ее трижды в щеку.

Спустя сутки Лукахин ехал в часть.

Лампочки мать уложила в картонную коробку, взятую в сельмаге, и обложила тетрадными листочками, и они лежали на средней полке, рядом с черным футляром баяна. Посадка была в вагон удачная. Как раз одна старушка перебиралась на нижнюю полку, тут и улучил момент Лукахин и водрузил свои вещи. Лукахин испытывал усталость и переполненность впечатлениями. В течение суток не сомкнул глаз. Пришел домой на заре и, постучавшись в материно окно, не назвался сразу. Мать знала его шепот, дыхание, даже молчаливое присутствие чуяла. Он отошел от окна к задней двери школы и там осторожно покашлял.

– Максимка? – услышал он испуганно-радостный голос матери и задержанный торопливо-ошибочный, хорошо знакомый скрежет крючка. Дверь распахнулась, и в полусвете Лукахин увидел неясный силуэт матери в длинной ночной сорочке. Они шли коридором, обнявшись, и оцелованный сын склонялся целовать мать, скользя губами по ее лбу, соленым от слез щекам, зарываясь в ее жиденькие волосы, по-прежнему пахнущие школой. Она продолжала целовать его руки, шею, бормоча что-то перехваченным голосом и прижимаясь щекой к холодному рукаву. Не отрываясь друг от друга, они вошли в комнату и разом сели на диван, на котором спал раньше Лукахин. Мать обхватила его шею и повторяла со стоном:

– Максимка! Максимка!

Пришедший день открыл все, что изменилось за два года.

В единственном их окне не было двух стекол, и вместо них приклеена в несколько рядов сложенная промасленная бумага. В углу, под столом и под кроватью, дрова, закиданные от постороннего глаза разными тряпками. Мать их натаскала ночью из школьного склада, «позаимствовала», как она сказала, сквозь слезы улыбнувшись. Пахло толченой картошкой, и Лукахин подумал сперва, что мать завела кур, но та объяснила, не дожидаясь вопроса:

– Я ведь поросенка завела, сынок. Всю картошку пожрал.

– Мама! Да он тебя оголодит, – удивлялся сын.

– Летом хорошо – крапива. Вот сейчас беда с ним. Я ведь хотела на днях просить Ивана Петровича. Ну вот, сам хозяин приехал. Поди побоишься резать-то?

– Как-нибудь слажу, – мягко ответил сын, – я тебе сегодня всю главную работу сделаю.

– Отчего же сегодня? – спросила тревожно мать, но Лукахин не ответил и в свете наливающегося дня приглядывался к матери, суетящейся подле плиты: шея ее, и раньше длинная, стала тонкой, темной и жилистой. Потемнели и стали длиннопалыми и костлявыми ее руки. Ключицы выпирали, будто хотели сдавить горло. Она уронила руки и, сникшая, присела на диван. – Ой, Максимка, Максимка, коротка, видно, твоя побывка. Пойду отпрошусь от уроков. Всего-то их сегодня два.

– Не надо, мама! – нетерпеливо воскликнул он. – Не надо. Я пойду на твой урок, а ты надень синее платье, знаешь, то, с высоким жабо. Мы его оба любили. Цело оно?

– Да ведь не глажено, – сказала она, но мысль сына сразу увлекла ее. И рядом с тревогой на лице ее зажила обещающая улыбка.

Она знала, что успеет и погладить, и сварить обед, и прибраться по дому. Крупным шагом она ходила по комнате, подбрасывая в печь дрова, гремя утюгом, хлопая сундуком. Сын достал из-под дивана запыленные туфли и принялся чистить, искоса поглядывая на мать, на вдруг ставшие легкими ее движения, на синее тяжеловатое и слегка обвисшее платье и на высокое жабо, которое молодило мать, скрывая некрасивую жилистую шею, на ловкие и знакомые взмахи рук, когда, взяв в рот приколки, она укладывала волосы и притыкала их, отраженная в зеркале. Сейчас она подойдет и поцелует его. А теперь подбежит ко столу и зароется в тетрадях, в книгах она забыла сделать закладки в материалах урока. А теперь подхватит тряпицей черную сковородку с картошкой (сковородка эта и раньше не сходила со стола) и скажет торопливо!

– Похватаем, Максимка, на скорую руку.

– Похватаем, мама, – скажет и сын и улыбнется ей, припоминая недавнее время.

– Это на «пока», – понимающе улыбнется и мать,

А уж комнатку раза три открывали и закрывали мальчишки, дикошаро оглядывали ее и, найдя Максима и удивившись его наряду, орали в пять ртов за дверями.

– Максимка приехал!

– Русачкин сын вернулся.

– Лей-те-нант!

И когда прозвенел звонок и необычно нарядная мать и необыкновенно высокий с шатучей походкой сын вышли в коридор, ребятишки все еще толпились здесь, большеглазые, наэлектризованные, и, давясь и толкаясь в дверях, разбегались по партам. Потом уж, когда он лежал на средней полке вагона, вспоминал этот урок, этот материн подарок, потому что лучшего подарка он не хотел. Мать была его учительницей, начиная с пятого класса. И тогда в необыкновенном, нематеринском виде, предстала перед ним высокая, строгая, величаво недоступная учительница русского языка Евдокия Степановна. Тогда на какие-то месяцы разъединилась мать на два лица, и он не мог уяснить: как же это мать, ласковая, добрая, потакающая его капризам, не спящая ночи из-за его нездоровья, могла произносить жесткое «Лукахин», поставить двойку, безжалостно изрисовать тетрадь его сердитыми знаками красных чернил? Он боялся, что не будет больше прежней матери, но с уроков приходила утомленная, бледная, но заботливая, по-домашнему суетливая мама и кормила его, стирала рубашонки. Постепенно он свыкся и даже полюбил ту, другую, суровую, беспощадно требовательную и тонко внимательную мать-учительницу, и скоро эти два образа слились в единый, и в старших классах Максим стал удивляться тому, как умна, талантлива, как по-своему сложна, глубока эта женщина, которой выпала доля стать для него матерью, учительницей и отцом. Лукахин сидел на уроке и не спускал глаз с матери, и хотя она на него не глянула ни разу, ласковые интонации голоса, веселые глаза, легкие движения и плавная складная речь – все было для него. Ему казалось, что мать в этот час стала моложе, какой не была до войны. Строгая и добрая, она обходила парты, мягко объясняла ошибки детям и, как к другим, наклонилась к нему, принесши запах с детства знакомых духов. И он ответил ей только для нее заметным кивком и улыбнулся мягкой улыбкой ученической покорности. Он увидел что-то новое в матери на этом уроке. Он супил брови и искал ответ, как же назвать это новое, и вспомнил девчушку, встреченную в дороге, ее одинокость и незащищенность. Вот это, это он услышал в слегка вздрагивающем голосе и не в прежнем, упорном, а в смягченном взгляде. Он не думал сейчас о том, как много надо сделать для матери в этот короткий приезд, а сидел и ждал конца объяснения, потом с волнением следил за минутами, которые мать привычно называла «закреплением» – и вот оно, задание на дом, с нажимом, с тщательным обращением внимания на главное, и вот он, точно к сроку прозвеневший звонок, знакомый с первого класса и до боли дорогой, и снимающие напряжение, рождающие у одних потягивание, у других резкое вскакивание с места слова «ступайте на перемену», и знакомая пыль и возня в коридоре, и он, Лукахин, идущий в окружении малышей, склоняющий голову и подгибающий колени, чтобы не казаться особо высоким.

– Ну, спасибо, мама, спасибо. Я как в детство свое съездил, – говорил в комнате Лукахин, восхищенно глядя на мать. – Какая ты, мама, молодец. Мы воюем, отвратительным делом занимаемся, а ты-то что делаешь?

– Я отпрошусь, сынок? – взглянула мать на сына тревожными глазами.

– Не пропускай, мама, ни одного урока. Ведь это урок! – подчеркивая слово, проговорил Лукахин. – Жизнь идет, уроки делаются. Все хорошо, мама. А я к Ивану Степановичу, сладим мы с поросенком и без тебя.

Иван Степанович, инвалид первой войны, на зов солдата тотчас прикостылял на своей деревяшке, и пока мать проводила урок, на дворе уже пылал костер, а над ним желтел боровок. Мать задерживалась с ребятишками, и они из осердия изготовили жареху, и Иван Степанович, краснея от вина, просил Лукахина:

– Выпей, Максимка, еще. Ведь побывка бывает один раз.

– Нельзя, – отвечал он. – Надо сделать кое-что.

Оставив помощника с пришедшей матерью, Лукахин взвалил на плечи мешок и подался к озерку. Как раз морозец стоял на дворе, и Лукахин принялся «лопатить» пшеницу. Он высыпал зерно на лед, смешал его с сухим сыпучим снегом и стал веять. Ветер выхватывал легкий снег, относя его в сторону, а умытые тяжелые зерна сыпались в кучу. Так делали многие крестьяне в их селе: вымытый от пыли и головни хлеб куда вкуснее и белее.

Недалеко от него так же лопатила хлеб какая-то старуха в старой сборчатой шубейке и в толстом, небрежно намотанном полушалке, и удивился, когда та молодо и звонко назвала его по имени:

– Залейтенантился, Максимка, не признаешь и за своих.

Лукахин пригляделся к ней и узнал одноклассницу Вальку Шутову, которая проучилась с ним до седьмого класса и уехала за счастьем в город.

– Едва узнал, Валентина. Ты чего же тут делаешь? – спросил он.

– Да то же, что и ты, – всхохотнула она.

– Да нет – в деревне-то?

– Нужда заставила, и вернулась.

– Как ты живешь-то, Валентина?

– А так вот: замужем за офицером была, а нынче вдовая.

– На фронте погиб?

– Уж как два года.

– И дите есть?

– Все есть. Изба своя, нужда своя.

– Это ведь тебе только девятнадцать?

– Сколь и тебе. Приходи нужду глядеть.

Последнее сказала, когда, как-то подкручиваясь и ломаясь, подошла и стояла уже рядом, маленькая, сухонькая бабонька, лишь глаза голодно, по-вдовьи, поблескивали, опытность бабья так и играла в них.

Не заходя в дом, Лукахин подался с мешком к старому Сергею Тункину. Тот приловчился к войне – мельницу ручную изобрел и на ней зарабатывал на пропитание. На жерновке-поставе крутится верхний жерновик, окованный шиной. В него вмастрячен железный штырь. Берись за него и крути, надев рукавицу или варежку. Дед Сергей сидел в сторонке, покуривал и поглядывал на работу своего изобретения, а Лукахин сбросил шинель и пошел поваживать. Тут смена нужна, вдвоем, с передышкой, куда легче и быстрее, но где смену взять Лукахину? На полдня запрягся он в мельницу эту. То одной, то другой рукой крутил он ее. Слабая желто-яичная струйка лениво сыпалась, и, кажется, не будет конца, когда употевший Лукахин измелет медленно убывающее зерно.

– Брат брата трет, белая кровь течет, – вспомнил он школьную загадку, чтобы вызвать к слову старика, но дед даже не поглядел на Лукахина и посасывал свою трубочку, хотя в прыткости глаз его виделось, что смеялся старик: повеселись-ка, дружок, это тебе не в шинельке похаживать, на солдат покрикивать. А знаешь ли, дед, как хорошо Лукахину – и потеть сладко, и ждать конца помола сладко, и нытье в руках и спине сладкое? Когда пришла мать помочь, он насыпал ей кастрюлю муки и наказал:

– Лепешек, мама, напеки. Испробовать надо, хороша ли мука.

Короткое солнце уже клонилось к вечеру, когда Лукахин заканчивал помол и подумывал: «Время бы хватило, на зайцев петель наставить». Вот и последний ковш засыпан, вот слабеющая струйка вовсе иссякла, и дед Сергей отмерил себе «гарцевый сбор», как он в насмешку называл плату за мельницу.

И тут он попросил Лукахина присесть.

– Глядел, глядел на тебя, парень, и не знаю, как тебя назвать: солдатом ли, офицером ли, – заговорил хитровато старик.

– Считай фронтовиком, деда, – посмеялся Лукахин.

– Я не шутю. Шибко шинелишка-то на тебе стара да нескладна. Вид у тебя неважный, это да. При звездочках-то ране о какие наряды были! Все подогнато, все с иголочки, эти самые аксельбанты болтаются и все такое. А сапоги какие были – зеркало! А у те керзак тот же мой. Это что же обедняла так страна, с солдатом сравняла?

– Война же, деда, – оправдывался Лукахин.

– Вот хоть и шапку возьми твою, некорыстная набивнушка, сивенькая какая-то, мелконькая. А ране у рядового солдата какая была шапка! Серая, бравая, на голове стена стеной, издаля за генеральскую можно принять.

– Хватит, деда, критиковать, я тороплюсь, – снисходительно сказал Лукахин и стряс легкий бус с шинели.

– Осерчал вроде, – глухо засмеялся старик. – Ты не серчай. Как бы ни одеты были, вон какую гору своротили, вон какую тьму опрокинули. И наряд их бравый не помог. Да-а-а. Тут вы молодцы. Да-а-а!

«Успею», – вспомнил Лукахин об охоте и, навалив на себя мешок и сладостно крякнув, отнес его домой, высыпал в ларец и не мешкая побежал в дровяник. Поржавевшие петли висели на гвозде нетронутые. Он сказал матери, что лепешки никуда не убегут, а петли расставить надо, и крупно пошагал, провожаемый горестно-благодарной улыбкой матери, на ходу разматывая клубок с петлями.

Из первой же избы выскочил мальчишка, что-то еще дожевывая и оттого едва выговаривая слова.

– Ты куда? Мак-си-имм!

– Петли попробовать, – громко ответил Лукахин.

Мальчишка засуетился, замахал руками и закричал того громче.

– Меня возьмешь? А! Макси-им!

Со двора раздался сердитый женский окрик:

– А дров нарубил? Это еще какой такой Максим у тебя нашелся?

– Да учительшин-то.

– Учительшин! Он что, по ранению?

– Он лейтенант, – ответил мальчишка, будто лейтенанты ранеными не бывают. – Возьмешь, а, Макси-им!

– Догоняй, – помахал ему рукой Лукахин.

Он шел не по дороге, а по полям, и ему казалось, что небо слилось с землей и леса не было, была разреженная и узкая сетка у горизонта, до которой никогда не дойти. Он ускорял шаг, выбивая из-под снега комья земли и оголяя озимь, и, когда оглянулся, увидел пять-шесть мальчишек, которые пурхались в белом поле, догоняя его. Лукахин приуменьшил шаг, и ребята догнали, но так и остались шагать позади, степенно рассуждая и стесняясь обратиться за разъяснениями к Лукахину.

– Голубые петлички – это авиация. А у него черные.

– Значит, артиллерия.

– А вот какая она у него, артиллерия? Она тоже разная бывает.

– Я думаю, дальнобойная.

– А я думаю, сорокапятка или какая другая пушка, которая прямой наводкой бьет.

– У меня минометы, – подсказал им Лукахин.

Мальчишки приумолкли, попыхтели немного, и один, постарше, сказал:

– Ну, это не то, не главная артиллерия. Это гладкоствольная, – сказал он со знанием дела.

– Как гладкоствольная? – спросил тоненький голосок.

– Ну, знаешь, винтовку, у той нарези в стволе, а у двустволки ствол гладкий. Минометы есть вроде двустволки, только пошире.

– Сколько же пошире?

– У меня сто двадцать миллиметров, – разъяснил Лукахин, усмехаясь, и снял шапку с мальчишки. – Вот такой ствол. Доброе хайло?

Ребятишки помолчали, и чтобы польстить, старший подивился:

– О-ё-ё! Это какую мину-то надо ему!

– Пудовую, – сказал Лукахин.

– О-ё-ё! Поворочай-ка их!

– Ну и что, что тяжелые. Она, поди, летит недалеко, – возразил малыш. Ему никто не перечил, и он еще увереннее заключил: – Не-ет. Минометы все равно хуже дальнобойной. Они не главные.

Лес как-то разом открылся, сперва редкий и малорослый березняк, затем стали появляться сосны. Лукахин остановился и даже остановил свое возбужденное дыхание, прислушиваясь к тишине, в которой все живет, все дышит и лишь притаилось в ожидании. Лукахин наслаждался прежним, часто приходившим к нему, состоянием, которое знакомо одному охотнику, замечал, как обостряется его зрение и как гулко начинает стучать сердце. Он увидел чуть припорошенные треугольнички заячьего следа и тотчас прочел, что след был вчерашний, и оттого повернулся и шире обозрел ложбинку, издали разглядев уже не след, а заячью тропу, молодую тропу, между белыми, как умытыми, березами. Он попросил ребят задержаться, в несколько прыжков подскочил к тропе и, расставив ноги, чтобы не тронуть следа, связал вершинки двух березок, к которым и припутал петлю, засмеявшись над собой: когда он выравнивал петлю и расширял ее, заметил, как тряслись руки, как все в нем радостно напряглось, как хмельно шумело в голове. Это был тот главный миг, за которым шел сюда Лукахин, ждал его тревожно, придет ли, повторится ли. Он с радостью отметил, что и в ногах, широко расставленных над тропой, слышались истома и легкое потрясывание. И когда он поставил петли и, кликнув ребят, уходил из леса, ему казалось, не он шел, а березы кружились в хороводе и бесшумно смеялись, как руки, раскидывая перед ним ветки.

Хоть и мало оставалось времени, Лукахин зашел к Вальке Шутовой. Одетая в крепдешиновое городское платье, она поджидала его, встретила в дверях и провела в переднюю комнату, мимо молчаливых свекра и свекровки.

– Ну, что они меня сторожат. Старуха, что ли, я? – сказала она полушепотом и закрыла дверь на крючок.

– Я на минутку, Валентина, – предупредил Лукахин.

– А насовсем мне тебя и не надо, – засмеялась она, – мне вот с тобой рюмку выпить. Вместе учились. А я ведь сейчас живу, как умираю. Никого-то тут нет. Старичье да ребятня. В городе хоть какой-нибудь мужичонка да подвернется, а тут… Оставлю ребенка им, пусть водятся, пусть ростят, а я в город удеру или на фронт. Возьмут меня на фронт, а?

– Должны бы взять, – ответил Лукахин.

– Что тут пропадать мне! Не семеро по лавкам. Видел, какая нарядная на льду-то была? Для кого наряжаться? Увидела тебя и хоть не то, не то, а сердчишко так и взыграло.

– Что с тобой? Ты такая смирная, тихонькая в школе была.

– Тихонькая, а в Мишку Сойкина и тогда втропалась. Не помнишь, что ли? – захохотала Валька. – Вот так и живу, влюблюсь да горю. Такая уж я ранняя. В шестнадцать лет выскочила. Подумай-ка. Нет, тут я умру, Максим. А ты выпей, выпей рюмочку. Давай-ка чокнемся да выпьем.

И так как Лукахин отставил было недопитую рюмку с крепчайшим самогоном, она вернула ее, попридержала голову парня и опрокинула рюмку в рот. Легко, с каким-то прищелком выпила и сама.

– Люблю крепкую! – воскликнула она. – А что же остается делать? Люблю, Максимка, это оттого, видно, люблю, что чую, сколько мало жить осталось. А ты не гляди, Максим, за окно. Я лучше тебя знаю, когда поезд пойдет. Не задержу. Ну, нацелуюсь, нацелуюсь, от этого ты не открутишься. Нацелуюсь и матери оставлю времечко проводить.

Валька прыгнула на колени к Лукахину.

– Да, тебе тут скучно такой, – засмеялся Лукахин.

– Я такая. Я вся на виду. И все такие, только скрывать горазды.

Валька обхватила шею Лукахина и принялась целовать его, отрывисто, коротко и многократно, полизывая подсохшие свои губы и насмешливо заглядывая в его смущенные, растерянные глаза.

– Не пугайся ты, дурачок. Да неужели ты все тот же? В такое-то время – и тот же! Не бойся ты, я нацелуюсь, и всему конец.

На кухне громко заговорили, подергали дверь, Лукахин услышал голос матери.

– Слышь, Максимка, опоздаешь ведь. Иди сейчас же домой.

Валька испуганно раскрыла глаза, лениво и нехотя сползла с коленей. Заломив за шею руки, тихо и беззвучно плача и улыбаясь, прошептала:

– Успела ведь, успела нацеловаться-то!

Под вечер он шел с матерью к станции, попросив ее надеть новое пальто и пуховый платок. Взвалив на себя баян и вещмешок с лампами, он держал мать под руку и, как бы посмеиваясь над собой, рассказывал ей о первом бое. Как он желал, чтобы медленнее подбирались к передовой, как он просил бога или еще кого-то, чтобы подольше задержались в распадке остановившиеся машины, хоть бы на два часа, а там и ночь придет, а там и стихнет бой, который все охал, все погромыхивал впереди и напоминал о себе, как близкая туча. Как потом отрыли первую огневую и дали огня и как бросили скоро все сделанное и поехали дальше, потому что немец отступал. И потом пришла первая, в фейерверках ракет, ночь. Лукахин сам себе отрыл намеренно узкую и очень глубокую щель, на дне ее постелил соломы и лег, но так и не уснул, все глядел на звезды и все ждал, что вот-вот прилетит к нему пудовенькая, как их, мина – и до свидания, Лукахин. Его мучила совесть от сознания, что из всей батареи боится он один, но скоро понял, что боятся все, но умеют скрывать страх, пряча его в ругани и суете. Он этого делать не мог и перед страхом оставался открытым.

Все это была скучная фронтовая проза, и просилось сказать о себе что-то высокое. Он рассказал, что, все еще страшась, дня через три первым забросил свою каску в кузов машины, потому что ничего она не значила: до огневой пуля не достанет, а от бомбежки и в каске не спасешься. Забросил-то каску первым Катков, а за ним Лукахин и солдаты. И еще одну вольность о себе хотел рассказать Лукахин: он перестал для себя рыть щели, а раз даже прошелся по огневой, когда рвались снаряды и свистели осколки, даже хотел показать полу шинели, пробитую осколком. Но перестал рыть первым и ходил по огневой опять Катков, а где пробило шинель Лукахину, он и сам не помнил.

Лукахин смутился и замолчал, укоряя себя в легкомысленной похвальбе, догадываясь, что и мать заметила его неловкость.

– Ты думаешь, это хорошо, – сказала она, – зачем же дается каска-то? Это же отчаянность, а не смелость, сынок.

Торопливо, заминая сказанное, Лукахин просил мать, когда они шли лесом:

– Ты будь за меня, мама, спокойна, я служу в артиллерии. Мы прячемся по балочкам, по рытвинам, за холмами стоим от противника. Нас разом не достанешь.

– Ты берегись, сынок, ты носи эту каску-то, – просила мать. – В землю, сынок, зарывайся глубже. Я слышала: земля – самое надежное на войне. Об этом в газетах только и твердят: «Зарывайся, солдат, в землю». Ох, хоть бы кончилась, кончилась она скорее. Вот и дошел бы ты до нее, доехал, а тут бы объявили: кончилась, кончилась.

– Кончится, мама, как не кончиться. Вон какую дугу разогнули. Таких две, ну, три дуги – и конец. И придет вот такая тишина, эх, какая тут тишина, мама! А дай-ка я напоследок гляну в петли. Тут вот где-то они.

Лукахин скрылся в смурнеющем лесу, вернулся с зайцем в руках и с петлями, которые поснимал и смотал в колечко.

– Славно прошла моя побывка. Даже зайца поймал, – нарочито бодро заговорил Лукахин. – Из него ты, мама, варежки сшей. Носи и вспоминай, как мы с тобой поохотились. А петли в кладовке спрячь. Вернусь опять, поохотимся. Договорились, мама, договорились?

Лукахин говорил весело и игриво – он не хотел видеть материных слез, и она поняла. Она улыбнулась и попробовала засмеяться над сыновьей охотничьей неугомонностью, наклонила его голову, чтобы дотянуться до лица.

– Ну, иди, мама, иди, поздно уж, а мне ведь шагать и шагать.

За извилиной дороги Лукахин оглянулся – мать стояла на том же месте и махала рукой. Лесное эхо на куски разорвало ее голос:

– Не опоздай, сынок! К поезду. Не опоздай-а-ай!

Как-то так все случается подряд, что живет и живет в Лукахине праздничное настроение. Как не праздник его поездка за баяном, встреча с той девчонкой, с Валькой, с матерью, с полями и лесами. И главная, главная память сидела в голове и создавала настроение и напоминала о себе: позади-то Курская дуга. Землянки, как гнезда ласточьи, прижимались к увалу, и дымок их сливался с дымком, который поднимался от клуба. Какое-то суетное бодрое утро, когда у всех, начиная с майора Водоливова до Миши-каптенармуса, подшиты белые подворотнички, начищены ботинки и сапоги. И эта суета с построением, с ожиданиями и остановками, с хорошим шагом на марше, с полковым знаменем, полотнище которого на поворотах вдруг мелькнет и мелькнет впереди. И опять приходит молодая, возвышающая память: а позади-то Курская дуга.

Потом широкое поле, и на нем весь мехкорпус, и среди множества полков их родной полк, тысяча людей, спрессованных в несколько шеренг на пяти сотках, полк, не переставший оттого казаться единственно дорогим, огромным и главным. Что-то возносило и возносило Лукахина, подкатывало к горлу и сжимало его при виде майора Водоливова, стоявшего перед полком, хватавшегося за уши и надвигавшего кубанку все на лоб, на глаза. А рядом стоял маленький замполит Степочкин и взбадривал плечи, будто хотел подрасти немного. Против их полка гремел сводный оркестр, мало меньше дивизиона, и гарцевали на лошадях армейские и корпусные командиры. Стояние это многочасовое на крепеньком морозе и пробрызгивание снега, и пощипывание щек и ушей было радостным и желанным. И чем ближе подступала пора «гвардейского крещения», как минуты эти потом назвали ребята, тем сильнее волнение охватило Лукахина. На мгновение он отвел глаза и от всадников и от Водоливова, и когда взглянул туда опять, увидел на коленях стоящего седого майора, ладонью подносящего к губам кромку знамени. «Неужели, неужели и ему, Лукахину, как и всем офицерам полка, надо будет подойти к знамени, как он это сделает?» Он видел, как четким, тугим шагом подходили к знамени Катков, Кубиков, Сопунов, сникали на колене, неторопливо поднимались, разворачивались и становились в строй. Он повторил все то же, что проделали товарищи, и оттого, что не было у него ни одного лишнего движения, не задержался ни на секунду, остался доволен. И потом, когда уходили с поля полки, когда их полк расчленился на батареи, и, согреваясь и разгоняя кровь, солдаты гулко ударяли ногами о стылую землю, пушок усов его чуял прикосновение холодного, обжигающего шелка. И еще долго гремел оркестр, отплывая за увалы, за стену леса и посылая последние звуки по-над вершинами деревьев.

В тот день Лукахин играл на баяне для солдат перед их землянкой, играл в клубе для офицеров и поздно кончил играть в майорской землянке. Ему совали стакан водки, он мотал головой, отказываясь, и с любопытством смотрел на разгоряченные лица старших командиров, которые спорили, обнимались, целовались и были такими же простыми и понятными, как Кубиков и Катков. Высокий и строгий командир их дивизиона Сопунов подсел к Лукахину и глядел на его руки, скользящие по клавишам, тряс его колено и повторял «да, да, да», словно в чем-то убеждался опять и опять.

– Ты откуда такой? – спросил он Лукахина.

– Горьковский, – не переставая играть, ответил Лукахин,

– Вон как звучит. Вроде от самого писателя явился сюда, вроде сын, внук его. Я тоже горьковский – я стихи пишу. Странно? Понимаю. А что поделаешь? Вот отаборились, и опять потянуло. Землянку на крючок – и пишу. Ты послушай, ты музыкант, поймешь. Вчера сочинил.

Склонившись к уху Лукахина, Сопунов рассказывал ему стихи о липовой роще и о пчельнике в ней, и лучи заката походили на длинные ресницы, а «из тяжких сот в сторожка пасеки стекал в кадушку теплый мед».

Лукахин сомкнул баян н слушал стихи, а как Сопунов кончил, заговорил о них горячо:

– А знаете, стихи музыкальны, они о тишине и о покое,

– Что же мне делать с такими? А на военную тему не пишутся. Дай, думаю, про войну напишу. Сяду и засну с карандашом.

На улице, провожая лейтенанта, Сопунов грубовато твердил:

– Танго твое так вот в ушах и стоит. Хорошо, плавно, мягко ты играешь. Завидно даже.

Они простились, и Лукахин пошел к себе, хмельной и возносимый мелодией танго. Он останавливал строчку музыки. Пытаясь придать ей иной цвет и энергию, удлинял или укорачивал размах звука, радовался тому, что получалось свое, пахнущее хвоей и легким морозцем, тишиной и землянками, овеянное чувством высоким и торжественным. Он искал слово, чтобы назвать это чувство, и нашел его – это Брянский лес. Что же такое Брянский лес? Почему пришло это слово?

Лукахин присел на пень недалеко от своей землянки. Шли первые минуты после отбоя. Вышел покурить комбат Кубиков, накинув на плечи шинель. Ему что-то не спалось. Он сладко потягивал папиросу и покашливал, сходил в лесок – и в его землянке погас свет. В своем дивизионе и за взлобком, в первом, слышны последние шорохи, окрики, звякание, они как бы отрываются от земли и уносятся вверх. Профыркала машина и понесла рокот за первый пригорок, за второй и смолкла. У минометного парка забубукали голоса, рассыпанные эхом, – это сменялся караул. Теперь слышалось едва уловимое шуршание хвои. «Спите, солдаты», – пожелал Лукахин и подумал, что это все и есть Брянский лес, и волнение его, которое вылилось в звуках, и Сопунов вот такой – тоже Брянский лес, Сопунов, которого в иное время побаивались офицеры штаба. В боевой обстановке запомнились Лукахину его неподвижное лицо, холодный прищур глаз, отработанная матерщина, глухота к возражениям. Он не спрашивал: «Понял?» Не любил повторять. А случалось – гнев в нем как бы раздувался, по узкому каменному лицу проносилось ожесточение, повторял глухо, кратко, без матерщины. Гнев выжигал из речи все лишнее. И этот Сопунов пишет стихи, лирические, о природе! «Надо сходить завтра к нему», – решил Лукахин.

Назавтра, после занятий, Лукахин был в землянке Сопунова. Он напомнил ему о вчерашнем разговоре и попросил почитать стихи.

– Какие стихи? – спросил Сопунов не сразу и безразлично, словно речь шла о сорванной гайке. Лукахин вспомнил строчку вчерашних стихов, и Сопунов поморщился, ленивой рукой вынул из планшета заношенную полевую книжку и кинул на стол.

– Вместе бы почитать, – предложил Лукахин.

– Один разберешься. Я к командиру полка.

Сопунов глянул поспешно на лейтенанта, снисходительно похлопал по спине, сказав тем: «А ты чудак, парень, в такое время и стихи, баян, песни».

Назад Лукахин пошел по молодому сосняку, так ближе было до своей землянки, да и никто не помешает. Он перелистал полевую книжку, в ней две-три записи стрельб, черновик письма, а дальше пошли стихи, написанные карандашом: «С нечеловеческим упорством, страшней в бою и в злобе злей, он шел и шел, немой и черствый, через тела своих друзей». «Немой и черствый» – это он о себе пишет.

Лукахину расхотелось идти в землянку. Там Катков с Кубиковым состязаются в анекдотах. Сейчас солдат пройдет, Лукахин сядет на колодину и будет читать. «Ну-ка, ну-ка, Сопунов, кто ты есть такой в твоих стихах», – как открытию, радовался предстоящему чтению Лукахин. «Ах, только без слов и без стона», – прочитал он строчку и засмеялся: «ах» не шло Сопунову. Но стихи вызвали картину зимнего боя, какого еще Лукахин не испытал. Он почувствовал, будто сам лежит на снегу, кто-то над ним склонился, и он просит словами Сопунова: «Ах, только без слов и без стона». Лукахин стал повторять про себя строчки стиха, выдыхать их, окрашивая мелодией, голос его поднимался, трепетно набирал высоту и падал.

«Вот, черт возьми, не умею записать. Как бы запомнить».

Лукахин вскочил с колодины и побежал, слегка припадая на ногу и дыша в ритм песни. Чтобы не казаться торопливым, душевно прихваченным, в землянке он перебросился словом с товарищем, достал из-под топчана баян, осторожно дотронулся до клавиш и вывел скорбную, рыдающую ноту.

– Ну, завел! Жилы вытягиваешь, – заворчал Катков, ворочаясь на постели. – Давай-ка лучше цыганочку.

Надо было играть цыганочку, без того не даст запомнить пойманную мелодию, и вместе боялся, что улетучится она. Он играл цыганочку, а памятью держался за свою песню, когда в землянку вошли комбаты Кубиков и Митрохин.

– Катков! Ты, кажется, из плясунов! – крикнул Митрохин; подмигивая маленьким хитрым глазом. – Начинай.

Казалось, что красивый Катков все может. Он мог красиво выгибать шею, легко и пружинисто ходить, ловко поворачиваться, скрипя ремнем и портупеей, важно складывать на груди руки и крутить носочком начищенного сапога. Любил пощеголять подслушанной цитаткой. «Пускай ее поплачет, ей ничего не значит», – твердил он последнее время, намекая на какой-то завязывающийся роман в хозроте. Но плясать Катков не умел.

– Катков! Ну, что же ты? – настаивал Митрохин.

К счастью, Катков не знал о себе, что не умеет плясать, этот, по словам Митрохина, «выставочный экземпляр».

Катков выставился. Он с напускной ленивостью поднялся с топчана, топнул ногой, покрутил носком сапога, как-то боком, боком, сносимой ветром птицей потянул в угол и там топнул, еще топнул, молодо, сил много, вот и топнул, а не оттого, что подняла музыка. Казалось, он и ритма не чуял, а так слышал бесцветное колыхание воздуха, тырканье одно. Если бы били ему щипцами о заслонку, он топтался бы и ногами бухал, потому что сила в мышцах застоялась.

– Силен! – сказал Митрохин. – Тебе бы глину замешивать.

«Да, вот как сторона открытая не в согласии со скрытой стороной», – подумал Лукахин.

– А ну, дай-ка комбату пятой тряхнуть стариной! – крикнул сам о себе Митрохин.

Крепышок среднего роста снял шинель и выступил на середину землянки, косо поглядел на потолок, не стукнуться бы, и закружился, подламывая колени и нежно придерживая руками мыслимую подругу. Ноздри тонкого носа расширились, белесые глаза заблестели, влажные губы порывались и все не могли закрыть щелку между передними зубами. Он танцевал одинокий и тихо повизгивал, и вспомнилось Лукахину, как Митрохин, горячий, легко возбудимый, визжал так, что его слышно было на огневой Кубикова. «Вот опять сосед горячку порет», – говорили солдаты. Комбат легко переходил от вспышки гнева к мягкости и покладистости. Такая мягкость и покладистость чувствовалась в его танце и в том, как он, притомленный, обхватил Лукахина, смяв игру.

– Удружил, Лукахин! Сколько месяцев не плясывал. С душой играешь. Так и поговаривает баян. Золотые руки! А ты давай, Лукахин, на улицу. В окошко солдаты заглядывают. Небось не замерзнешь.

Разом все вышли из душного помещения на легкий морозец, гурьбой двинулись к солдатским землянкам. Кто-то, сообразив, машину подогнал, фары направил на солдат, и они как умылись желтым светом. Лукахину скамейку подсунули, старенькую, изношенную, шаткую, и начал он тот же вальс, что играл в землянке Митрохина.

После, когда отплясали солдаты и под команды старшин и помкомвзводов пошагали на ужин, Лукахин остался в землянке один – он заработал у Каткова час одиночества – и вспоминал «радугу мелодии», не ушла она, поджидала ею, в голосах баяна обозначилась первая строка, вторая, подпелась третья, а объединила их последняя, чужая строка, где-то ее Лукахин слышал, да что из того, так она кстати пришлась, такая в ней грусть и отчаянность, так она повела куплет в гору, к высоте, что у Лукахина защемило сердце и от волнения испарина холодная пошла по спине. Он кричал про себя и радовался, что нашлась, сочинялась песня, теперь прибавлять, отнимать, утончать ее, и поможет тому добрая настроенность. Он знал, что состояние это будет жить не один день, пока другая мелодия, другое собрание звуков не унесет его от прежнего волнения. Как хорошо, что он нашел эти звуки, пускай не вовсе свои, – думал Лукахин, – спасибо тебе, Сопунов, угрюмый чертушко, что дал стихи.

Лукахин не мог успокоиться, поставил под топчан баян и вышел из землянки. Как вчера, зарождалась тихая холодная ночь, и опять слышались и замирали ночные голоса, и шепталась хвоя, и слышалась своя песня, пробуждая жалость, словно что-то должно сгаснуть.

«Что я жалею, что должно исчезнуть? – искал ответ в своем настроении Лукахин. – А! – горько доискался он. – Вот что должно увянуть и потом умереть – песня. Да и не песня, а тот свиток волнения, рожденный не вовремя, который живет во мне и непременно породит новую песню. А за гранью леса, за полями и деревнями; за куском времени – опять война. Были смерти позади – будут они впереди, и умрет песня, потому что не станет меня. Как ужасно, как нелепо и возмутительно, что разом, при каких-то необоримых обстоятельствах, умру, не станет того высокого, светлого волнения, которое зовется песней. Не будет звезд и шума хвои и глухого дальнего постанывания, пошептывания, повздохивания, словно все, что недавно гремело и ухало, отдыхает и будет греметь вновь и отдыхать вновь где-то в далеком лесу и тебя уж не будет там. Как не хотелось менять тишину родной деревни на войну, а пришло нежелаемое, и ты его любишь, ибо что такое в тебе сейчас, если милы тебе ночные стоны, если добрую улыбку вызывают свой наивный сожитель по землянке, и сердитый Сопунов, и напускно-требовательный Водоливов, покорно-медлительные солдаты, хитрый старшина Савенко. Как не любить, если день целый сочиняешь песню об оборванной солдатской любви. Тебе хорошо от мысли, что налево от тебя парк с орудиями, которые недавно раскалялись до невозможности прикоснуться, что дороги тебе поленницы дров у дверей, вздрагивающие от храпа солдатские нары, дремлющий дневальный, дежурный по части, который скоро подойдет к тебе и прогонит спать. Если бы взамен всего этого вернули тебе покой деревни, не согласился бы ты, не позволило бы что-то, может, то, что зовется великим словом «товарищество», выше которого в этот час ничего нет. Разные люди собрались в полку. Что их собрало? Не одна же дисциплина. Да нет, вовсе и не она. Она только внешнее проявление силы, которую и назвать нелегко и которая руководит тобой и всеми, кто тут есть. Во имя этого можно пожертвовать песней».

В землянку он вошел тихо, чтобы не разбудить Каткова, и сел на пустой топчан Павлика, – они все еще называли третье незанятое место по имени убитого лейтенанта Лямина. Товарищ не спал. Он только что вернулся из хозроты и бросился рассказывать о девчонках.

– Я знаешь, такой, я сразу не кидаюсь. Я приглядливый на этот счет. Иной первую же, какая посмотрит на него, подцепит и милуется с ней до тошноты. Я действую не так. Вчера одна и плечиком заденет и глазками взыграет, я никакого внимания, я все в другой уголок на смугляночку поглядываю, ах, хороша! Уперся зыркалами и знаю: чует она, а все с подружкой – хи да ха, мол, гляди, от меня не убавится. А улыбается оттого, что я на нее гляжу. Расхохоталась и что-то подружке на ухо шепчет, и уж не сама, а подружка на меня уставилась. Ага, клюнул, значит. Как танго заиграли, я к смугляночке: нельзя ли станцевать, и она так, слепо, будто кто я, вовсе и не важно, руки на плечи кладет. Легко, ой, легко, как перышко, порхает и разок глянула на меня и уж не оторвется. А я изучаю, какая ты есть. Ага, усики, не люблю я с усиками. И глянул эдак раза три подряд на усы ее, она и свяла, погрустнела и глядеть стала в сторону. А мне того и надо. Я еще к какой-нибудь пригляжусь.

– Экая умственность, и в каком деле, – заметил Лукахин.

– Не понимает, – сказал Катков о Лукахине, будто его тут и не было. – Где понять – от маменьки только. Под стол пешком ходил, а я уж с девками спал. Черт те, как это мне здорово на них везло. Какой ни подмигну, та и моя.

– Ты красивый, – с завистью сказал Лукахин.

Было бы светло, можно было бы увидеть, как расплылся в улыбке Катков.

– Кхе, кхе, – покашлял он. – Я знаю их как вот пять своих пальцев. Я и жен уводил от мужиков. Вижу – красивая, и уведу. Но с этими нелегко, хе-хе, эти вешаться рады. Не дай бог никому. Увел раз я одну красавицу, Катей звали. Расскажу по порядку.

– И врать же ты, Катков. Молод ведь, не успел ты еще, – засмеялся Лукахин.

– Но, но! Не хочешь слушать – затыкай уши и дрыхни, – забасил Катков нетерпеливо, словно из рук его улетала птица. – Катя, говорю. Была такая.

– Ни черта у тебя в жизни доброго не было, – грубо оборвал его Лукахин.

– Ну, была же, говорю! – капризно выкрикнул Катков:

Чувствовалось, что история выдуманная, и, не переставая слушать, Лукахин отвернулся к стенке и по-своему стал дорисовывать Катю, мужа ее, Каткова. Катю он видел высокой и красивой. Темной ночью убегала она от нелюбого мужа с Катковым, и вдогонку хотелось крикнуть: «Ошиблась, ошиблась!» Он слышал пустоту слов Каткова, скорый разрыв и новые страдания женщины, потерянность и одинокость ее, убежавшей в чужой город.

– Я потом видел ее в том городе. Стыдно было, отвернулась, – досказывал историю Катков.

– Она презирала тебя, – выпалил Лукахин с раздражением.

– Ме-ня! – не допускал подобной мысли Катков и заговорил о Лукахинской неосведомленности в женских делах Но Лукахин его уж не слышал. Он шел за этой женщиной. Ему приятно было идти за ней по улице, следить за молодой и легкой походкой, подняться по лестнице к ее квартире и увидеть, как навстречу к ней вышел молодой мужчина, и мужчина этот – он, Лукахин. Он любит эту женщину, он все знает о ней, но не спросит ее о том никогда. По комнате бегает их сынишка, и они играют с ним, радуясь каждому еще неловкому, едва рожденному слову. Лукахин всматривается в глаза женщины и бесконечно счастлив, что нет в них страха и отчаяния, она забыла о прошлом и излечилась от беды. И отсюда теперь, с фронта, он тоскует по ней, для нее пишет песню, и не Сопунов, а сам он написал слова: «Знаю, заплачешь ты, ах, только без слов и без стона». Он подумал так и застыдился: слова песни не прикладывались к его небольшой фронтовой жизни, не он успел любить женщин, не он знал эту жизнь. Отчего же болезненно живы слова песни? Лукахин разметался на топчане, столкал к ногам плащ-палатку и, закинув руки за голову, наткнулся на полевую сумку Лямина.

Катков уже спал. Стену с сумкой Лямина и голый топчан освещала луна. С ужасом он подумал, что изголовье пустого топчана рядом, но он не слышит ровного дыхания, медленно тягучего разговора с присвистыванием сквозь щелку передних зубов. Человека нет, топчан и полевая сумка его пусты. Лишь песня, придуманная Лукахиным, тоже о нем: «В зимний морозный вечер буду лежать в снегу».

Не в снегу, в грязи лежал Павлик Лямин, под проливным дождем, а за лесополосой очень близко, были немцы. Павлик в тот день был особенно подвижен. Ему не терпелось сползать к танкам – их было между лесополосами шестнадцать штук. Они были оставлены немцами и не подобраны нашими, были ничейными на ничейной полосе. Павлик ночью облазил их, спускался в люки, приглядывался к ним, вологодский мужичок, широкоспинный, присадистый, светловолосый, с полевой сумкой, бившей по коленям. Что он смотрел ночью? Что он видел в танках? Может, тракторы он видел в них, – как любовно разглядывал он на войне брошенную борону, конные грабли или сенокосилку, колосящуюся пшеницу или заросшие сорняками пары. И тут на НП, которым служил чердак, с какой-то деловой внимательностью брал в руки и разглядывал все, что попадалось на глаза: старую лопату, сломаный стул, ржавый серп, источенную литовку, – и качал головой и шевелил губами, словно повстречался со старыми знакомыми.

Ему не сиделось на НП, и он пошел к командиру группы узнать обстановку. А вернувшись, весело рассказал о лепешках, которыми угостил его командир, и все подталкивал комбата Кубикова сходить и отведать горяченьких. Как рисовал он эти лепешки! И хороший запах в избе, и шипенье сковороды, и как обжигался он ими и запивал холодной водой. Земной был этот Лямин и в дружбе ровен и надежен.

С месяц они, Лукахин и Лямин, носили вину перед командиром полка Водоливовым и посмеивались, говоря: «Не семеро по лавкам. Выплатим как-нибудь». Ящики из-под мин они «потеряли», и Водоливов приказал заплатить за потерю. В боях была заминка, и полк вышел на короткий отдых. Им дали четыре машины, они добросовестно свозили ящики в назначенное место и «потеряли»: полк ушел дальше на запад, и ящики остались позади. На лейтенантов и записали шесть тысяч рублей. «Война кончится, и мы эти ящики привезем майору», – смеялись лейтенанты. Ящики и соединили их. Лямин подходил к Лукахину и, подмигивая, просил:

– Одолжи сотенку.

И тут же разражался громким смехом, падая на траву, раскидывая руки, трепеща ноздрями короткого смятого носа.

– Тебе не жалко денег? – спрашивал Лукахин.

– Так жалко, что упал и подняться не могу. Умру ведь с голоду. На что в столовую схожу? На что хлеб выкуплю? Где денег добуду брюки и гимнастерку купить? – спрашивал, смеясь, Лямин, помня, что все дадут на фронте и не оставят голодным.

– Находимся теперь в рванье, – поддержал шутку Лукахин.

Ему нравилась потешка Лямина над собой. Живя дома в большой семье и испытывая нужду, Павлик не знал ни сапог, ни костюмов, и вдруг после шести месяцев военного училища ему дали все шерстяное, сапоги, новенькую шинель, пилотку хлопчатобумажную, которую он скоро на хорошую, шерстяную, обменял. Он и в лагерях еще охлопывал себя, оглядывал, двигал крепкими плечами под гимнастеркой и ходил вразвалку. По-простецки он любил посмеяться и над своим товарищем.

– Ты десять, а я пять классов кончил, Лукахин, а оба лейтенанты. Ты надувался за партой еще пять лет, а я вольно за плутом гулял да посвистывал. А цена-то нам одинакова.

В минуту затишки на огневой он, плотный и короткий, подходил к Лукахину и вызывал его:

– Ты меня наполовину выше, а я тебя поборю. Ей-богу! Попробуй. – И брался за ремень товарища и дергал на себя, ловко подплетал и сваливал Лукахина на землю, а потом оглядывал солдат: вот какой я, мал, да удал, лейтенант-то ваш.

И там, в училище, на учебном полигоне, и тут, перед противником, Лямкин как бы играл, восторгаясь. Ведь как рассказал о лепешках, будто побывал у матери и угостила ими она. Он теребил комбата – иди, иди, отведай. Но тот отвечал:

– Обстановка не ясна, уходить нельзя.

– Я что, хуже тебя разбираюсь в обстановке? Да вот они, за двести метров, от нас. А какие лепешки! Майор сказал, что, если капитан не придет, он рассердится.

– Без лепешек проживу, – отвечал комбат.

– Тебе легше – зарплату получаешь. Нам с Лукахиным каково? – напомнил он о злополучных ящиках и громко хохотал.

Лямин, как и Лукахин, этот раз денег домой не послал, а нужны ли деньги на фронте? Но Лукахину все равно было жаль товарища и немного себя – так не по-фронтовому были они наказаны, так не вязались эти два понятия – деньги н фронт. Не из-за этих ли денег так подвижен был последний день Лямин? Он опять тогда не усидел на дырявом чердаке и пошагал по грязным окопам распознать обстановку. Может, лучше ходить, а не сидеть и мерзнуть под сырой и холодной, как железо, плащ-палаткой? На час он уходил на огневую, а когда ночью позади НП остановились танки, он и к ним сходил и залезал под люк погреться. Атаки немцев начались в полночь. Видно, вечером за лесополосами накопились их танки и сейчас вырывались на поляну и вслепую били по переднему краю, по окопавшемуся стрелковому батальону. Вслепую же били и наши танки, и все это шло через головы Лукахина, Лямина и Кубикова, ударялось в выхваченную огнем лесополосу и глушилось, смягчалось ею. Для всех на НП это был первый ночной бой, а для Лукахина еще и первый бой на наблюдательном пункте. Комбат натаскивал его на управление огнем, так как все может быть с ним или Ляминым. Там, на огневой, были хорошие командиры орудий, там был Катков, они управятся и без Лукахина.

– Передай-ка на батарею веер, – отдал приказ комбат.

Веер-то как раз и готовил Лукахин. Он передал распоряжение на батарею и, как услышал ответное «готов», скомандовал беглый огонь. Выстрелов своей батареи они не слышали, только по всполохам, по выхватываемым из темноты вершинам берез было понятно, что угадали в рощицу и что немецкие танки сейчас поползут на них или откатятся назад. Но уже, оставляя траншеи, мимо них бежали свои автоматчики. Черными тенями, свистя плащ-палатками и чавкая ботинками, они прошмыгивали мимо НП, и потом уж, когда жутко-холодное чувство сковывало Лукахина, оттого что они оголены и беззащитны перед немцами, потом уж передали из штаба отходить и им. С тяжелыми катушками на спине и с коробками аппаратов, согнувшись, скрылись в темноте связисты. За ними втроем, оставив позади разведчиков, вырывая из грязи сапоги, пошагали командиры и одолели уже пригорок, когда вдруг спохватился Лямин.

– Капитан! Ведь я бусоль забыл.

– Пошли кого из разведчиков, – приказал Кубиков.

Но пропустив мимо себя разведчиков, матерясь и бурча, Лямин повернулся и, широко расставляя ноги и досадно размахивая рукой, пошагал назад. Минуту он еще был виден и скоро растаял в темноте. Потом ракета еще раз выхватила его из мрака, уже подле чердака, и, лежа в грязи, Лукахин думал, что Лямин взял уже бусоль, накинул ремень на спину и вот уж побежал назад. Но на том месте, где Лукахин искал взглядом товарища, на миг распахнулась ночь. Делая с пригорка широкие прыжки, Лукахин метнулся в темноту, разгоряченный, проскочил то место и услышал позади стон. Лямин лежал лицом в грязи, покрытый взвихренной и осевшей на нем плащ-палаткой.

– Пашка! Ты слышишь? Пашка, отвечай! Пашка! – встав на колени, тряс Лукахин за плечи товарища и ждал стона, но стона не было, а была тяжелая плотная тишина и непривычный шум в голове Лукахина.

– Пашка! Эх, Пашка, Пашка, – повторял Лукахин, наваливая на себя товарища.

Широко ставя ноги и пошатываясь, он потащился назад. Из последних сил поднялся на пригорок, кто-то из связистов перенял с него раненого, Лукахин постоял, пошатываясь и дрожа, чувствуя на себе не мокрую одежду, а душащую, обволакивающую распаренную вату. Пистолет веригой давил на бедро. Лукахин оперся руками на повернутый на грудь автомат и потащился за комбатом, темное плавающее пятно которого все более размывалось в темноте. Его качнуло, и он завалился в ложбинку. На четвереньках попытался выкарабкаться из нее, но руки похилились, и он, как по маслу, скатился по грязи назад. «Ну вот, теперь мне не подняться», – подумал Лукахин и немощно стукнул кулаком по автомату. Невдалеке рыкнул танк, наверное, чужой. Скоро тут будут немцы, а он не сможет вытащить из-под себя автомат. Какое-то темное пятно приблизилось к нему, наклонилось, и он узнал в нем комбата.

– Ты чего? – прошептал тот и потрогал Лукахина носком сапога.

– Не могу, – едва выговорил Лукахин.

– Как не могу! Можешь! Какого черта! Можешь! – закричал на него Кубиков и пнул его в бок. Пнул и за воротник поволок, и Лукахин пополз, выкарабкался из ложбины, на пригорок заполз, а там помог ему комбат на ноги подняться. Как пьяный, переломился Лукахин на плечах маленького комбата, и так они тащились еще долго, и когда в сумраке завиделась своя батарея, дрожащим и глухим голосом запросил Лукахин:

– Прошу, комбат, никому. Ты дашь мне слово, комбат? Потом когда-нибудь. Посмейся потом.

– Не скажу, – пообещал Кубиков.

– Ну вот. Спасибо. Спасибо. А пнул? Зачем пнул? Ты что подумал?

– Когда лошадь бьют, в ней силы прибавляется, – ответил комбат, глядя не на Лукахина, а на солдат, которые, как ему подумалось, завершали отбой и ждали команды отправляться.

– Комбат! Вот он комбат! – бежал навстречу им и кричал Катков. – А мы все передумали…

– Зря думали, – перебил его Кубиков и присел на опорную плиту, а Лукахин растянулся на ящиках, сжав челюсти и сомкнув глаза. «Какая каша, какая размазня», – думал он о себе, ненавидя, с отвращением представляя свое вялое, рыхлое беспомощное тело.

Комбат отдышался, отсморкался, вытер пилоткой шею и лицо и скомандовал:

– Поехали!

Кубиков не разглядел, измученный, что ехать было нельзя, что дождь пролил глинистые склоны, слабо поросшие пыреем, и что они уже изрыты колесами машин, много раз пытавшихся да так и не выбравшихся на взлобок.

– Пробовали, – мрачно ответил Катков, и грязный маленький Кубиков устало поднял уроненную голову, поднял и оперся на локоть, вопрошающе уставившись на Каткова. Он понимал, что слабый от утомления и потому тонкий голос его может только испортить впечатление от взгляда, и ожидательно молчал.

– Может, по балке той выедем, – махнул Катков рукой вдоль распадка.

– К немцам в лапы? – с привизгом спросил Кубиков и выставил перед собой маленькую грязную руку, осудительно взвешивая на ней никчемные и пустые слова «пробовали» и «балку».

– Пробовал! Он пробовал! Надо не пробовать! Надо вылезать. Они нас не подождут. Вылезать! На себе тащить!

– Тащили, – отгрызнулся Катков.

– Не разговаривать! – тонко, хрипато и, правда, невнушительно прокричал Кубиков и резко отмахнулся, что значило: «Видишь, говорить не могу, а иди выполняй».

Так его и понял Катков.

Отойдя от капитана, он длинно заматерился, огляделся вокруг отчаянными, посмурневшими глазами, словно в месиве косогоров искал надежное целое место, и натянул мокрую и оттого почти черную тугую пилотку. И все еще натягивая пилотку обеими руками, он побежал к расчетам. Издали слышались его рыкающие распоряжения.

Зафыркала машина, ее облепила сзади и с боков добрая полусотня солдат, и подали они, подсунули машину на самый крутяк, но, поухав, пошумев подле нее, отошли, бурча и чертыхаясь. Последним оторвал плечо от борта Катков. Брызгая грязью, он вновь подбежал к Кубикову и, водя плечами от усталости, попросил:

– Дай канистру, капитан! Дай канистру!

– Кани-истру? – растянул Кубиков, с какой-то надеждой осмысливая слово. Тяжелой рукой он махнул на машину Лукахина, кивком головы показал, где она, канистра, под сиденьем, стало быть, и добавил: – Ага, валяй живее, ага!

Словно не видел человека, Катков рывком поднял сиденье, отчего Лукахин сполз в угол кабины. С грохотом выдрал маленькую пятилитровую канистру, в которой плескалась жидкость, и дикими скачками, падая и поднимаясь вновь, побежал в гору, а Лукахин слепо и устало глядел ему вслед, и ему казалось, что тот уходил тихо. Долго маячили в кустах плечи, пилотка, так он, копотно уходя, вдруг завиделся вдали в полный рост, кому-то размахивая канистрой, и Лукахин тоже знал, зачем это надо. Лукахин вылез из машины и, пошатываясь, пошагал вдоль огневой. «Вот как получается, – думал он, – машины не пускают отступать, машины заставили лечь в мокрые ровики, разложить гранаты, приготовить пэтээры и зябко ждать, оглядывая пологое черное поле, подпирающее хлябкое низкое небо, ждать немцев. И это те машины, которые спасали их и приносили победы и которые теперь держат и, может, удержат многих навсегда.

Где-то сверху, над ложбиной, послышался рокот, и солдаты зашевелились, забормотали, по слуху определяя, что рокот летел со своей стороны и что шел танк. Рокот его, утробный и надежный, огласил перелесок, и скоро все увидели на броне двух людей. Один из них был Катков. Голоса было не слышно, но он кричал, отчаянно махал руками, совался всем телом вперед, словно допосылал вперед медленный танк. Лишь когда танк спустился в ложбину, поняли, что танкист и Катков были навеселе. Не спрашивая, не рассуждая, танкисты ловко подцепили за трос первую подвернувшуюся машину, а к ней другую и третью, и, гремя в четыре мотора, вереница поползла в крутик, оставляя за собой рыжее месиво. А Катков и танкист, скалясь и сливаясь в обнимке, куражливо размахивали канистрой и кричали то одному, то другому солдату, поощряя их, сырых и тяжелых, не отставать. Когда они выволокли три следующие машины на виду у немцев, когда редкие и тоже уставшие пули запели рядом, никого не задевая, когда, уже укрывшись от пуль в перелеске, Кубиков, Катков и танкисты допили остатки спирта, по очереди опрокидывая канистру, Катков огляделся и затревожился, не находя кого-то рядом.

– А где Пашка, капитан? – заорал он. – Где Пашка Лямин?!

– Спроси Лукахина, – вяло и медленно ответил Кубиков, кивнув на Лукахина, стоявшего в стороне.

«Почему спрашивать надо меня? – подумал Лукахин, расслышав разговор. – Не считает ли он меня виноватым в чем-то? Правильно ли он понял просьбу молчать, не дурное ли, не гадкое ли он увидел в его безмерной усталости?»

Подойдя к Лукахину, Катков взял его шинель за обшлага, заставив качнуться.

– Что с Пашкой, сосунок? – прошипел он.

– Погоди с сосунком, – не сразу ответил Лукахин, резко оторвав руки от обшлагов.

– Ты скажи, гад, скажи!

– Иди выспись, Катков. Лямин ранен. Об этом столько же знает и комбат, – громко сказал Лукахин, и комбат услышал, вяло улыбнулся и отвернулся от них.

– И дальше! – наливаясь какой-то нетерпеливой мстительной силой, спрашивал Катков.

– Я передал его связистам. Кажется, Львову. Кажется, ему.

– Ка-жет-ся!

Катков ударил в лицо Лукахина. Удар был со скользом, вялый, и Лукахин нервно и брезгливо поморщился, а вдогонку кинул: «Дурак!», и тот остановился, не поворачиваясь и трогая зачем-то пистолет. И тут, в Брянском лесу, не один раз Лукахину приходили на память эти ночь и утро, густо собравшие неожиданные и неприятные события – ранение Лямина, пришедшую слабость, пинок Кубикова, вот эту оплеуху и, наконец, канистру со спиртом, и все это путалось, мешалось в одно подымающее чувство: «Ну, вот и выскользнули, вот и спасены». Все они были молоды, и редкий раз для баловства Катков один прикладывался к спирту. Лукахин вовсе не пробовал его, не знал его вкуса и только слышал, как плещется под его сиденьем влага, потому и под его, что он моложе других и что было полное комбатово доверие – тут-то спирт сохранился сполна. Никому другому в эти трудные минуты не пришла в голову мысль о канистре, кроме Каткова, даже комбату, тихому, но смекалистому. Как бы все сложилось, если бы не танк и не Катков? Пока начальник приказал и по приказу раскачивались бы танкисты, могло случиться всякое. Катков сделал просто, как поступил бы он с каким-нибудь завскладом или завмагом, угостив его и извлекши выгоду. Это плохо, но это спасло батарею. Это как бы купило им жизнь, но как же, как же бы сделать иначе? Щека Лукахина, по которой прошелся шершавый кулак, все еще горела, когда батарея тащилась по изрытой, грязной дороге к березовому леску и скоро укрылась в нем, щедро высветленном первыми долгожданными лучами солнца. И тотчас засверкали лопаты, зажелтели брустверы, батарея зарывалась в землю. «Это когда же спят они?» – подумал Лукахин о солдатах, забыв о себе, методично махавшем лопатой – он по-солдатски рыл свою щель сам.

Этот раз и Катков, отстранив солдата и сбросив шинель, взялся за работу, но нога с лопаты срывалась, руки слепо скользили по черню, наконец колени подкосились и он свалился на бруствер, беспомощно ухмыляясь.

– Да выроем мы тебе щель, – залюбуешься, лейтенант. А иди-ка поспи, – ласково говорил ему старый солдат. – Эко додумался, эко выручил нас.

– Молодец! – восхищенно отозвался другой.

– Смекнул, брат, за всех один, – сказал третий солдат, и все глядели на Каткова, на то, как он неловко поднялся с бруствера и, пошатываясь, пошел к комбату, но и тот отослал его спать, и тогда пьяно, сонно и бессмысленно обошел он ровики и щели, погрозил кому-то в вершины берез и простонал:

– Эх, Пашка, Пашка, Пашка Ляма!

Нога его несколько раз срывалась, пока он поставил ее на крыло машины, затем просунулся в кабину, утянул за собой ноги, и опять старый солдат сказал:

– Вот так, лейтенант, поспи. Ты заработал.

Слово «молодец» подплывало и подплывало в сознании Лукахина. Он мысленно подходил к Каткову и мирился с ним: «Ну и черт с тобой, ударил так ударил, я первый раз тут, ты два года на фронте, черт с тобой, имеешь право. Только при солдатах не надо было, а так черт с тобой».

Осторожно до его спины дотронулся солдат, поплевал себе на руки и перенял лопату, кивнув:

– Иди-ка, лейтенант, может, и тебе письмо есть.

Лукахин подошел к толчее, шумной и веселой, словно солдаты час назад не сидели в грязной ловушке. Они горготали вокруг молоденького солдатика, полкового почтальона, сидевшего на пеньке и вывалившего из рыжей сумки письма прямо на влажную траву. Он добирался до этого полка не один день, писем накопилось много, и не лучше ли, если солдаты сами помогут разобраться в них?

– Берите только свои, – просил почтальон.

В ворохе треугольничков Лукахин увидел голубенький, делаемый матерью из тетрадной обложки. Какой уж раз все голубенькие с вещим Олегом, склонившим голову на пышную гриву коня.

– Лейтенанту Лямину! – выкрикнул солдатик, и Лукахин потянулся было за письмом, но его перехватила рука Кубикова.

Ничего нового не писала мать, как и в прежних письмах, просила беречься. Сев на пенек, Лукахин стал глядеть па Кубикова, вспомнился пинок, и гадкое и подлое опять цапнуло за сердце.

Лукахин ждал, что комбат поднимет малое осунувшееся лицо от письма и увидит Лукахина, увидит, улыбнется и спросит свое: «Ну как оно?» Но комбат был далек. Правая бровь его вспархивала, а натянутые губы в рамке светлых усов и бороды были бледны. Лукахин подошел и дрожащим голосом спросил:

– Скажи, капитан, прямо: за что пнул меня?

Кубиков медленно поднял глаза, как бы волоча за ними письмо, и вяло и утомленно ответил:

– Иди-ка, Лукахин, усни. Тебе тоже уснуть надо. Усни… пока… – не договорил он и опять уткнулся в письмо.

В это время и упала рядом полевая сумка, ее принес дивизионный фельдшер.

– Пашка умер, – сказал он.

В руках Кубикова зашумело письмо. Он положил его в Пашкину сумку, набросил ее себе па плечо и пошагал к машине, озабоченный.

– Зажил ты, Лукахин, здорово, последнее время: я топаю со взводами, ты в баянчик играешь, – жесткой шуткой провожал Лукахина Катков.

Правда, какой уж день требовал Лукахина в клуб майор Водоливов. Клубная сцена покрашена грязно-зеленой краской. Занавес сшит из плащ-палаток. По сцене расхаживал замполит Степочкин. При виде Лукахина корявое лицо его расплылось, он поманил лейтенанта пальцем.

– Давай-ка, давай, музыкант. Ждем. Дай-ка сперва «сербияночку» для меня.

Невзрачный мужичок, взбодренный кителем, галифе, блестящими сапогами, сдвинутой на глаза фуражкой, дал два круга, пошлепал по голенищам, попытался было отбить дробь, получилось шарканье, и танцор отошел в сторону. Он, замполит, когда появилось в газете стихотворение Сопунова, на собрании весело приглашал участвовать офицеров в печати, кивая на стихотворца и не скрывая иронии, сказал: «Вон, Сопунов. Даже стишки печатает».

Тогда Сопунов передернулся и покраснел. Не мог он гласно признаться в своем грехе. Он отчитал замполита потом, отказался от стихов, ссылаясь на то, что мало ли на свете Сопуновых. С шуточки замполит начал разговор и с Лукахиным:

– Не рассчитался еще за ящики?

– К Новому году рассчитаюсь, если вы немного поможете, – ответил Лукахин, улыбаясь.

– Вишь, что придумал, – обращался ко всем Степочкин, указывая на Лукахина. – Ничего. Молод, не куришь, не пьешь, зачем тебе деньги? – игриво говорил он, легко и привычно обращаясь на «ты». Лукахин не обиделся. Его волновало собрание людей не для обычного военного дела. Тут был Акирцев, певучий парень, Таня-связистка, любившая подслушивать по рации разговор немцев, тут был незнакомый лейтенант из пополнения, по возрасту подходивший в генералы, веселый и подвижный – в чью батарею этот старикан попадет? Тут было несколько солдат, был тут и Сопунов. Он сидел в глубине сцены и жадно курил, окутываясь в дымовую завесу, и недоумевал, зачем ему приказано явиться на эту репетицию, ему, серьезному и деловому человеку. Он сошел со сцены к Лукахину и спросил раздраженно:

– Что тут за шалопаевка собирается?

– Самодеятельность, – ответил Лукахин.

– А я тут при чем? – пожал плечами и сконфуженно улыбнулся Сопунов. – Не ты обо мне что-нибудь назвонил?

– Не я.

– Тогда это дело Степочкина. Привязался с чужим газетным стишонком.

– Так уж не вы и написали? – спросил Лукахин.

– И этот туда же! – вздохнул Сопунов. – Лучше бы не давать тебе полевую книжку. Ты о ней никому. Скажут, разную ерунду записывает, в военном-то документе.

– «Чалдонушка», какое хорошее слово, – мечтательно растянул Лукахин и мягко улыбнулся, – и стихи хорошие, словно где-то подслушанные. Как вы написали их? – неожиданно спросил Лукахин. Сопунов неопределенно отмахнулся, и на короткий миг по лицу пробежала улыбка.

– Ну, зачем, зачем меня сюда? – деланно возмущался Сопунов, откашлявшись.

Если не назван главный, то он означается само собой. Пожилой лейтенант-новичок бегал от одного к другому с листом бумаги и записывал, кто с чем будет выступать, себя внес в список раньше всех и тут же огласил:

– «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?» – это я расскажу. – И став в торжественную позу декламатора, вознесши руку, бойким взглядом искал Алешу и читал куплет и другой, пока не остановил его Степочкин, называя попросту – Ивкин.

– Ты, Ивкин, не отвлекайся, ты давай продолжай дело, если уж назвался груздем. Чтобы все на высоте получилось, Ивкин, на уровне. Лучшее пойдет на бригадный, на корпусной смотр, – важно закончил Степочкин и сел, коротенький, на первую скамью в зале.

Дорогой ли едучи, понаслушался или только сейчас родилась идея, Ивкин объяснил торопливо, что главным «коронным» номером, как он сказал, будет «Все хорошо».

– Вы, поди, все слышали, по радио передают. Ну вот, давайте. Только мы свое «Все хорошо» придумаем. «Все хорошо, мой распрекрасный фюрер». А дальше свое. Вот кто бы подсочинил?

Ивкин дальше стал излагать программу действий, а Сопунов зашел незаметно за кулиску, оттуда минуту и другую клубился на сцену густой дым, и потом рвущимся громким голосом он проорал, невидимый:

– Это ты слышал по радио? – спросил Ивкин.

– По радио, по радио, – кивал Сопунов, выходя из-за кулис.

– Нам надо свое. Надо удивить свежестью, – сказал Ивкин.

– Погодите. По радио было не так. Тут шоссе, тут кузов какой-то, – усомнился Степочкин.

– Так! – крикнул Сопунов и захохотал. – Так!

– Ну хорошо, поручим тебе, капитан, слова подсочинить, а пока этот куплетец разыграем. Ты, лейтенант, подыграй мне, – брал на себя Ивкин исполнение роли генерала-немца. – Улавливай, лейтенант, музыку, а я исполню.

И пошел Ивкин щелкать каблуками, выметывать руки и орать «хайль-хайль», пялить подбородок, пучить глаза, вертеться и делать стойку «смирно», дико рыча, или тянуть дрожащий тенорок. Наконец, крикнул, озирая зал:

– Все разом, все за мной!

И все хором, а с ними и замполит Степочкин рявкнули:

– Все хорошо! Все хорошо!

Согнувшись над баяном, Лукахин подбирал музыку, все возвращаясь, все от точки, без басов пока, потом и басы подключил, и пошло дело. Потом Ивкин под грустную мелодию рассказал «Алешу» и в необходимом месте так рванул гимнастерку, что отлетела пуговица. Он же играл на ложках подсвистывая и подмигивая, вскакивал с места и хлестал, хлестал себя по лбу, по затылку, по коленкам, по пяткам, забыв о конце своего выступления. Его остановил прослезившийся от хохота Степочкин, похвалил лейтенанта, сказав, что в лице Ивкина прибыло доброе пополнение, что номер с ложками пойдет без дальнейших репетиций, лишь посоветовал не хлестать себя по носу и ниже брюха.

Молодой солдатик исполнил «цыганочку», и такой шлепоток устроил на белых некрашеных досках сцены, так расшаркался и раскружился, и так эффектно «под хромовую голяшечку» были закручены на ногах обмотки, что тут же решили: сапог на представление не надевать, а прославить через танец знаменитые солдатские обмотки.

Под конец и сам баянист запросил свой личный номер.

– Давай, лейтенант, давай. Ты достоин своего номера на смотре, – согласился Ивкин, уяснив, что в роли полкового режиссера он незаменим.

Лукахин слышал сиплое, прокуренное дыхание Сопунова и, не повертываясь, а только чуя его за собой, заиграл и запел:

Лукахин пел и подыгрывал негромко, отчего Степочкин подошел ближе, и все сдвинулись, прислушиваясь, а Ивкин расставил ноги, сунул в бока руки, в которых торчали деревянные ложки, и зачарованно глядел на музыканта. Бывает же так, что первое слово, первые движения голоса заставляют встрепенуться, ополоснуться в звуке, загрустить, вспомнить о товарищах, могилы которых недалеко. Сердце полнится отвагой. Обыденное и прискучившее, в обмотках, в пятнах масла, в заношенности и пропотелости становится выстраданно-дорогим. Бог знает что делает с душой война, врубаясь в память, как смертное клеймо уйдет она с тобой в могилу.

– Черт те, хорошую ты песню спел, но не солдатскую, – сказал Степочкин Лукахину, – солдату веселую надо, а твоя о смертях да о стонах. Вредная песня, слабит, как касторка. Ты бы «Чалдонушку» у Сопунова в песню обработал.

– Так вас песня и не тронула? – спросил Лукахин.

– Приду лягу, все еще в ушах стоять будет твоя песня, Лукахин.

– Вот вам и не солдатская.

Лукахин все на Ивкина поглядывал. Уж очень понравилось ему, как тот на ложках играл. Как Ивкин подошел ближе, спросил его:

– Давно вы на этих ложках, лейтенант?

– С малости, – оживился Ивкин. – Ложечного стажа, считай, сорок лет будет.

– Хорошо вы, чисто на них работаете.

– Это еще не все, не все колены показал. Я с ними через голову перевернуться могу и иное что могу показать, только майор смущал, вдруг не понравится вольность такая? Я за них в областной смотр премию получил, шевиотовый костюм, а так разов тридцать со сцены выступал. Мне бы пару или трех человек, мы бы с ложками чудеса творили. Одному не то. А к тебе просьба, лейтенант: не части на баяне, и потише играй, ложку надо слышать. Вполуголос ладь, чтобы не забивать меня.

– Учту, – пообещал Лукахин и поинтересовался: – Где вы эти ложки взяли? Таких сейчас днем с огнем не достать. Новые и так разрисованные!

– О! Этим новым пятнадцать годов. Я их ой как берегу, хоть и дома пар пять лежат, своего времени дожидаются. Я на войну две пары прихватил. Настя моя рот разинула, как я попреж всего эти ложки в сумку положил. В тряпку их да веревочкой закрутил и думаю: «Будет, Серега, случай поиграть, неправда, будет такой час, когда я и там ложки развяжу». А до поры молчок, потому что ложка тут дефицитна. Вон как их прячут по карманам да по-за обмотками. Молчу, а на душе хорошо, потому что ложки те напоминают все смотры ранешные.

– Из дому привез! Это ведь надо же такое! – удивлялся Лукахин.

Чуть стемнело, Лукахин был уже у Сопунова, который держал перед собой комбата Митрохина и рычал на него за какие-то промахи. «Сто раз, сто раз твердить надо», – договаривал Сопунов вслед комбату и так взглянул на Лукахина, что тот вытянулся.

– Я не вовремя пришел? – спросил он.

– А когда мне время будет? – спросил и Сопунов. – Сейчас старшина притащится, потом начальник штаба, а там еще кто-нибудь и пошло на весь вечер. Говори, что тебе надо.

– Я и сам не знаю, что. Надо было вас увидеть.

– Книжку принес?

Лукахин достал из кармана полевую книжку и, расправив уголки, положил на стол. Тому и другому хотелось говорить о стихах, но они лениво кидали друг другу отрывочные замечания о Степочкине, которого оба поругивали за суетность, за сиюминутную доброту и панибратство, Лукахин письмо на столике увидел. «Паливая почта» прочитал на нем и спросил:

– От матери?

– Отец, – как лязгнул затвором, ответил Сопунов и все еще щурился и тяжко отпыхивался, торопливо куря, но и, заметил Лукахин, как-то мягко расслабились губы и в углах их обозначились устойчивые складки, сделавшие лицо приятным.

– На Карельском воюет, – потянулся к разговору Сопунов. – А дом заколочен. Вся моя родня – отец.

Сопунов покрутил ложкой, нетерпеливо покашлял и как-то призывно поглядел на Лукахина.

– И никого больше? – с интересом и с желанием заставить Сопунова разговориться спросил Лукахин.

– С двух моих годов одни. И стирал на меня и мыл меня сам. Никакую бабу не допускал до меня и привычку имел сказать: «Чужие руки холодны». Со мной таскался, как с кукленком. На покос, на рыбалку, на гулянку. И орал всем: «Во какой у меня лыцарь растет». С трех лет научил плавать. Под брюшко раза два попридержал, я почал руками, ногами бить – и поплыл.

В дверь кто-то легко постучал, Сопунов недовольно поморщился.

– Ты, старшина? Ну чего тебе?

– Подписать бы. Мыло вышло, – ответил старшина из-за двери.

– Иди, иди. Я занят. Потом. Иди, Савенко, – добродушно попросил Сопунов и заиграл пальцами по столу, выплывая памятью в русло рассказа. – Во отец! Кто про мать, а я отца одного помню. Грубо, по-мужски, но с любовью он меня обкатывал. Лупонцев тоже давал мне не раз – это тоже надо было. А знаешь чем стягал? Веником. Из коровятника. Силища-то, замах-то, страху-то, а он веником по тебе, вот как полотнищем мягко бьет и заднюху лишь подкрасит. Я потом спрашивал его, почему коровятником-то? «Иным чем зашибить бы мог», – говорит. У меня все детство и вся жизнь – отец. Как ни повернусь что ни делаю – отец тут. И не живет во мне других примеров, все отцово. И письма только от отца да к отцу.

– А в редакцию? – не удержался спросить Лукахин.

– Это казенное письмо, – помолчав, ответил он и так поглядел на Лукахина, словно погрозил тому. – Ты хочешь о стихах поговорить? Давай. Знаешь, в пятый класс ходил и учительница мне больно по душе пришлась, такая звонкоголосая и радостная. Во, думаю, если бы она мне матерью была. Сижу в классе, гляжу на нее и думаю – матерью бы, матерью ее. Задумываюсь и рисую, как она с отцом моим в доме хозяйничает, смеются, весело им так. А она хвать за ухо: «Чего оглох, чего очумел?» Вот, думаю, как славно, вот, думаю – это мать и есть, и не то чтобы обидеться, а даже хорошо мне стало, потому что и она вспыхнула, словно подожглась от моего уха. Она горит, ухо пылает, и так-то мы словно сблизились. Не было со мной такого ни разу, а тут понес в башке: это мать меня подрала за ухо, это не в классе, а дома за шалость она подрала. Как в коридор выбежали, я и крикни ей вслед: «Мама!» Вовсе не со зла, а крайне надо было произнести это слово. Душонка моя просила слово это крикнуть. Она меня за руку да в учительскую, там завопила, забегала. «Слушайте, что этот олух крикнул мне сейчас: «Мама!» Он еще улыбается Он еще смеется!» А другая, старенькая, учительница, бабуся этакая, спросила меня: «У тебя мама есть?» Я буркнул: «Не было» – «Ну вот и ясно, отчего он вас мамой назвал, у него, – говорит, – наплыв такой, вроде галлюцинации, он на минуту вообразил, что мать есть у него, вы есть его мать». – «Неужели так? – ахнула моя учительница и всплеснула руками. – Это так, Сопунов, это так?» «Так», – говорю, и она за плечи привлекла к себе и давай целовать. Домой после уроков пошла со мной и там отцу бахнула: «Сын-то ваш меня матерью назвал. Вы его ласкайте, вы его голубьте, вы ему и мать, и отец». – «Как могу ласкаю», – ответил отец. «Отчего ж вы не женитесь, отчего ж мать не заведете ему?» – «А оттого, говорит, что как заведу, так и ласкать перестану, той ласку передам». – «Да, да это истина, так оно и будет», – сказала моя учительница и с тех пор как-то по-иному стала глядеть на меня. Я, конечно, звал ее по имени-отчеству, но при виде ее что-то от матери держалось и держалось во мне. Я знал запах ее волос, слышал походку, голос ее приводил меня в радостное волнение, я ждал ее уроков. Я и в школу-то ходил вроде затем, чтобы увидеть ее, побывать на уроке, тайно ждать мгновения, когда она подойдет ко мне, наклонится и обдаст теплом дыхания. Вот тут я к стихам-то и подошел, в ту пору я и написал стихи, такие вот:

«Кто этот Митрий?» – спросила меня учительница. «Это мой отец, – говорю, – а Матрена – это баба, к которой он ходит». – «Так он ее не любит?» – «Не любит, а ходит, так, от нечего делать». – «Ты мал, ты еще ребенок рассуждать так». – «Нет, – говорю, – не мал, я все понимаю, я их разведу и вас с ним сведу». Как сказал это, моя учительница поглядела на меня испуганно, покачала головой и рассмеялась: «Так я же замужем, дурачок». Вот в какую пору я написал стихи. А так я ведь никаких планов не имею и поэтом быть не собираюсь. Что это за занятие – писать стишки? Глупость, чепуха какая-то. Люди нормально говорят, а ты стишками с римфочкой. У меня полное отвращение к стихам. Пойми это раз и навсегда. Я знаю, зачем ты пришел. Ты пришел повздыхать над сладкозвучием. Эта рифмочка богата, эта бедна, а вот это ассонанс – так или не так?

Лукахин усмехнулся и пожал плечами. Он был моложе Сопунова на десяток годов и так мало еще знал, что готов был слушать капитана всю ночь.

– А все-таки пишете, – заметил Лукахин, ожидая после замечания новую вспышку рассказа.

– Так отчего я пишу? От тоски и от неопределенности времени. Война. Все рубится, ломается, выть охота. Стишки эти – вытье. Разве не так?

Видишь, какой он, человек-то войны. Зверь зверем.

– А песня, которую я на твои стихи придумал? – спросил Лукахин.

– Это ложь и вытье, – резко ответил Сопунов. – Ты что, в самом деле веришь, что эти «ах», «без слез», «мечты» – состояние моей натуры? Это ложь моя. Я не о том думал. Я мучился тем, хватит ли до вечера мин, как вырвать быстрей из ремонта ЗИС, как получить точные данные артразведки, как сохранить все расчеты и все стволы, как укрыть их на огневой, как пострашнее, покровавее накрыть противника огоньком. А это, – Сопунов схватил со стола полевую книжку, – вытье, это я завыл в ровике на НП, разинул глаза и рот, увидел белые облака и завыл, вот и все. Твоя песня и мои стишонки – это результат расслабленности. Вот как бы с парашютом ты пал на землю. Живой, цел, опасность миновала, ты рад расплакаться, вспомнить милую – «ах, ах» экая мягкость на сердце. Вот и родится в такой миг дрянь.

– А вы, капитан, побледнели, когда я кончил петь. Отчего? – спросил Лукахин.

– Я?! – заорал Сопунов. – Да ты что, лейтенант, мелешь?! Да если и было такое со мной, то опять от лжи.

– Вы мне нравитесь, капитан, – неожиданно сказал Лукахин и, крепко пожав руку хозяину землянки, вышел. В накинутой на плечи шинели за ним вышел и Сопунов.

– Ты не разобиделся на меня? – спросил он Лукахина. – Ты разом встал и вышел.

– Я же сказал – нравитесь, – сказал Лукахин. – Я не верю в эту вашу ложь. Ложь не в том. Она в том, что вы лжете о себе. Плохо лжете. Выдаете себя с головой.

Лукахин сбежал от землянки под горку и, согнув спину, пошагал к себе. В полудороге его нагнал Сопунов и, потеснив на тропинке, пошел рядом.

– Вернулся уже, а потом попер тебя догонять. Чувствую, не усилил, не подчеркнул главное. Ну, скажи, к чему этот балаган с самодеятельностью? – повысил голос Сопунов. – Дай ребятам выспаться, накопить мяса. Чего нам еще надо? Шагистику – надо, политику – надо. Я из всей затеи этой оставил бы насмешку. Поиздеваться над врагом – это стоит. Эта вот штука. «Все хорошо», это издевка, это надо, это пойдет. Я к ней злых слов подсочиню. Ну, ложки – тоже пойдут, а песни, стишки – это ложь в нашем грубом солдатском положении. Какая там дума о любви, когда здесь ты выжил, а там скосят. Думать надо, как обвести, обхитрить противника, переиграть его, сюда мозги направлять надо. В этом верховная цель. На днях я прочел и поморщился: «Сирень моя, любовь моя сияет и не вянет». Снаряды, гильзы, бомбежка, словом, горячая передовая, а поэт тащит туда сирень, вот она цветет, вот она вливает сладость, о любви заставляет думать, какая ложь несусветная! О любви ли думать в ту пору? Как сам поэт не почувствует, что лжет? Порох пахнет сильнее сирени. И до чего дошли поэты – воспевают, поэтизируют пулю, бомбу. Спросите солдата, что он в душе несет об этой пуле и бомбе – песню или ужас? Или смерть – такая уж романтика, словно не в землю холодную кладут, а в небо к ангелам отсылают. Умирай, братва, ах, как хорошо лежать с каской на груди, обвернутому грязной плащ-палаткой! Ты о чем каждодневно думаешь?

– И петь хочу и жить хочу тоже.

– Не «тоже», а все тут. Ты повесил над топчаном сумку Лямина и думаешь, что вот я о человеке память храню, что в сердце моем он жив и с тобой песни поет. Нет, в сути-то не об этом он напоминает, а говорит, что и с тобой может это случиться. А вдруг не ради любви, а ради страха висит эта сумка? И для других. Глядите, я берегу вещь погибшего товарища. Потом ляжешь и будешь думать о сумке, ее Пашка носил, вот так она заплеталась в коленях его, так снимал ее, так вынимал и клал письма, и почуешь скоро, что это ложь одна. Война – грубейшая штука, и ничем ее не скрасишь, кроме что покончить с ней.

– По вам все равно не получится, – более смело, как равному, возразил Лукахин. – Затем, видно, и придумано все, чтобы смягчить, скрасить грубость войны, прикрыть ее наиболее стыдные оголенности. Это заведено не нами. Вспомните Гоголя, Пушкина, Толстого. И эта война не просто кровь, смерти, страдания, есть в ней нечто и высокое.

– Ну, скажем, проявление патриотизма и национального духа, так ведь говорят об этом высоком?

– Да, да и это, и это верно. Пусть попробуют проявить дух свой фашисты. Говорят, убийцы лишены чувства музыки. А мы землю свою спасаем. У меня горло перехватывает, когда я не только пою, но и думаю о «Трансвале», о бурах славных. «Ты вся горишь в огне» – это горит теперь не земля буров, это наша земля горит, – запальчиво проговорил Лукахин, растревоженный мрачными словами Сопунова.

– Ненавижу похоронные марши, – каким-то сдавленным, привернутым голосом сказал Сопунов. – Легче было бы, если хоронили молча.

Они дошли до землянки Лукахина и молча попрощались.

Катков только что вернулся из хозроты. Какая-то сероглазая там и расшевелила его.

– Нет, ведь и девчонка так себе. Маленькая, носишко широконький. Там есть куда виднее девчонки. Особенно старшина их, дама важная, солидная. Можно бы, можно и с ней, а потянуло к этой. Ну, Надька! Чем, скажи, Лукахин, притянула она? – И сам же ответил: – Словом притянула, так говорит, словно за руку ведет. Ты знаешь, для меня слово – ерунда. А тут улыбка, мягкость этакая, прилипчивость и слова.

– Но звал же, тянул ее в кусты, а она не пошла, – вызывал Лукахин на откровенность.

– Как не тянул? Улыбается, этак мечтательно головку клонит, а в кусты не идет. Мне бы в кусты.

– И вся бы твоя любовь на этом кончилась.

– Вся – это верно. Мне больше ее не надо. А не пошла, и я, дурак, лежу сейчас и все думаю, хороши же у нее глаза, черт возьми, и бровки такие ломучие. Как бы завтра встретиться. Ты пойдешь со мной? Ты в эту толстенькую, в эту кубышечку, тоже втропался. Ну и Лукахин, ты отвечаешь своей фамилии – лукаха. Ну, давай, давай, не влюбился еще?

– Чуть постоял и влюбился, – простовато возразил Лукахин.

– Чего же надо? Неделю, что ли, будешь охаживать при нашем солдатском положении?

Лукахин не ответил, не собравшись со словом, а Катков продолжал:

– Куда нас метнуло – в хозроту. Ребята из первого дивизиона в БАО ходят. Что-то все-таки значит. Там даже летчицы есть. Надо кончать с хозротой и в БАО перекочевывать. И с Надькой надо скорей кончать. Ах, Наденька – сладенька, – зевнул Катков и, погремев досками топчана, отвернулся к стене.

Лукахин вяло прислушивался к рассказу товарища. Он все вспоминал сопуновские размышления, видел в ночи его широкобровое лицо.

Брови как бы ползли на лоб, когда горячился он, и опускались, тяжелые, при завершении мысли. Лукахин повернулся на правый бок и увидел сумку Лямина. Слабый снег луны, прорывавшийся сквозь стеклышки окна, падал только на нее, выхватывая ее на стене. Лукахину стало сиротски тоскливо, быстротечный озноб прошел по его костлявому телу, и он потянул на себя шинель. «Так и не рассчитался ты, Пашка, за ящики» – с наивной трогательностью подумал он о Лямине и, умиленный, успокоился, вспомнив Пашкино широкое лицо, светло-карие глаза, в открытой улыбке бьющийся оскал, такой знакомый по щелке между передними зубами. «Боюсь, Пашка, конечно, боюсь умереть, – заговорил Лукахин с Ляминым. – Мне жаль себя, я боюсь за себя, Пашка. Потому что страшно подумать, что тебя нет. При тебе мы вчера и позавчера, и сегодня были бы как-то другими. Может, не я один, с тобой мы сходили бы к Сопунову, и ты сейчас до упаду хохотал бы над ним, ты умел видеть смешное в людях. Может, ты сходил бы с нами в хозроту и смеялся бы над Катковым, раздражал его, лукаво напоминая о его самообольщении. Ты упал бы на этот теперь пустующий топчан и, катаясь на нем, не мог бы выговорить от смеха: «Хо… хо… хочет всех девчонок перелюбить!» Взглянул бы ты на меня, на мою кургузую шинель, сутулые плечи и ребячье обличие, сказал бы, смеясь: «Вот напишу твоей маме письмо, расскажу, как ты проторил дорогу в хозроту». Пашка посмеялся бы: «Ты, Максимушка-осинушка, как-нибудь разогнешься и проломишь потолок землянки». У тебя, Пашка, и глаза раскрылены для улыбки, и когда ты пугался, страшился чего-то, то и в эту минуту выглядел веселым твой притягательно-открытый страх. Потом кто-то скажет: «А видели, Лямин-то как замигал, затрясся, зазаикался?». Ты захохочешь и над собой – и всем станет весело. Если бы ты, Пашка, ходил в хозроту, то и тут представлю, каким бы ты был. Ты бы разрумянился, вспотел бы даже, лицо твое стало бы еще круглее, пилотку бы снял и лицо ею вытер, если бы тебе довелось станцевать с девчонкой. Потом здесь, в землянке, ты растерянно болтал бы ногами, и по глазам затуманенным и по улыбке застывшей догадались бы мы, что ты еще там. И ты не ответил бы на злословие Каткова, а лишь почесал бы затылок и повторял:

«Ах ты, дьявольщина, заползла ведь в голову. Не ожидал, что и я попаду на удочку».

Потом, когда мы с тобой шли бы на занятия по матчасти, когда солдаты возились бы вокруг миномета, ты, отвлекши меня в сторону, горячо говорил бы мне о той девчонке, с которой всего-то раз станцевал, и упрашивал бы меня бежать вечером в хозроту, побежал бы именно со мной, потому что нравлюсь тебе я, а не этот «неотес», у которого на уме одно пошлое. Года, возраст нас соединили, Пашка, оба из деревни и никакой иной жизни не знали…

Снег луны с сумки отплыл в угол землянки, вытянулся и померк. Лукахин съежился под шинелью, чувствуя, как холоднее и холоднее становится. Он поднялся и раздул огонь в печке. Сухие ветки ярко и трескуче загорели. На них Лукахин подбросил короткие чурбашки. Скоро тепло вспарило к потолку, расползлось по углам, забилось под топчаны, и заразгибался, зарастягивался Катков, сталкивая с себя шинель и выпрастывая белые ступни ног. Ветошку, набитую в вещмешок, Лукахин расшиньгал и взбодрил, уложил голову на нее, подложил под щеку руку и, успокоенный теплом и разговором с Ляминым, уснул.

Утром в землянку вошел Ивкин, лейтенант из пополнения, тот новичок, который взял охотно режиссерские заботы в самодеятельности. Он откозырял, за руки поздоровался и, положив свой вешмешок на пустующий топчан, представился:

– Ивкин. Служить буду с вами в одной батарее.

– Откуда, отец? – с нескрываемой иронией и с подчеркиванием слова «отец» поинтересовался Катков.

– Из госпиталя к вам, – ответил лейтенант.

– Поди не прямо, поди в резерве поболтался?

– Побывал и там, но мало, почти что и не был, – ответил легко и певуче лейтенант.

Ивкин был тяжел в плечах, не тороплив, не высок ростом и присадист. Неспешно, по-хозяйски внимательно оглядел он углы землянки и сел на топчан, опустив на колени тугие, словно отекшие, руки.

– Это, значит, мой топчанок? – погладил он доски.

– Ваш, – сказал Лукахин.

– А сумочку эту убрать можно?

– Сумка эта погибшего товарища.

– Ага. Ну, пускай висит. Она не помешает. Я для своей рядом гвоздик присобачу. А земляночку вы славную сгрохали. Долго жить собрались?

– Поживем, сколько позволят. А вы, старина, в училище учились? – спросил Катков.

Лейтенант хмыкнул себе под нос и задержал взгляд узких смеющихся глаз на Каткове, снимая шапку и обнажая редкие смятые волосы и длинную проплешину.

– Учился, брат, учился, – сказал он. – Я, брат, такое училище кончил! Ай да ну! С самого первого дня у нее учусь, у войны, а начал с солдата.

– К концу-то войны так вы и до генерала дотянете, – засмеялся Катков, поправляя на груди портупею и расправляя шинель под ремнем.

– Такую задачу поставил, правильно вы поняли меня, – согласился лейтенант. – Я ведь все рода войск прошел и даже в похоронной, хе-хе, команде побывал, по ранению, правда. А в минометчики другой раз попал. Как же я не могу быть генералом?

– И в похоронной был? – нудил Катков.

– Да, и в ней. Давай, говорят, Ивкин, командуй этим делом, пока не воскрес полностью.

– Вот это повоевал, – смеялся Катков.

– Черт те, не знаю, как здорово ко мне чины и должности разные лезли, – входил в иронический тон лейтенант, понимая, как надо разговаривать с Катковым. – Пробыл на войне каких-то два месяца, и мне капитан говорит: «Нашивай, Ивкин, лычки младшего сержанта». Я говорю: «Что мне младшего, давай прямо старшину». И дал, поглядел вот так на меня, видит бравый какой, и дал. «Бери, – говорит, – Ивкин, бери, нашивай старшину». А потом на другом фронте я смекнул: коли так легко продвигаться вперед, я командира своего на таран взял. «Давай, – говорю, – капитан, мне младшего лейтенанта, сама война звезды нашила на ребрах и на спине». А он мне выпалил: «Бери лейтенанта, а там, – говорит, – как придешь в минометный полк, попроси, – говорит, – бравого лейтенанта из четвертой батареи, а то и за загрудки его тряхни: «Давай капитана!» – вскрикнул Ивкин, поднялся с топчана и потряс за плечи Каткова.

Лукахин, дивясь, оглядел Ивкина, неожиданно захохотал и ушел к взводу. В потемках он вернулся и застал в землянке одного Ивкина. Тот тоже весь день пробыл с солдатами и, видимо, был ими доволен, блаженно улыбался, и поглаживал себя по лысине, как бы похваливал. Он подмигнул Лукахину и кивнул под топчан, где стоял баян:

– Полковой?

– Мой, – ответил Лукахин.

– Сыграй, браток, «Подгорную».

– Что за «Подгорная»?

– Это у нас улица в городе есть.

спел Ивкин, перебирая пальцами, будто у него в руках была гармонь.

– Время нужно, подобрать, – сказал Лукахин.

– Тогда «Скакал казак через долину».

Лукахин заиграл, а Ивкин пересел со своего топчана на лукахинский, глядел на скорое мелькание пальцев и улыбался, затем надулся, стал печальным и запел не басом, как говорил, а тонко, будто другой человек подсел. Ивкин знал меру голоса, не перешибал, даже сам прятался в звуках баяна, а Лукахин слушал его, кивал, поощряя, и ловил тонкий дрожащий голос, глядел на певца, преобразившегося, похорошевшего, закачавшего печально головой, когда казак его напрасно устремился к любимой и зря мучил коня, едва слышно пропел про измену и замолчал, и целый куплет Лукахин проиграл без песни. Движением руки певец просил замедлить игру и с тоской и отчаянием поведал, как повернул казак коня, за смертью своей поскакал в чистое поле, разлюбленный.

– Вот как славно мы с тобой попели, лейтенант, – выдохнул Ивкин, – вот это музыка! Не хуже балалайки.

– Вы и на балалайке играете? – спросил Лукахин.

– Балалаечка гудит, пойду миленочка будить. С мальчишек на ней играю. Я дороже балалайки инструмента не знаю.

– А ложки?

– Ну, ложки – так, забава, баловство, веселье. Ну и хороша же у меня балалаечка. И любил же я ее. Оставил дома на гвоздике и жене наказал – никому до самого меня. Я ведь и за балалайку премию раз получил.

– Вы и с балалайкой в самодеятельности участвовали?

– Да нет, какое там. А может, и так: само делалось, никто не помогал. Я, брат, частушек знал уйму и поспорил раз, что пройду от села до села, беспрерывно буду играть на балалайке и петь частушки. Ни одной не повторю, все новые. Только промежуток малый дай для «О-ля-ле-ля». Пока лелелькаю – частушку вспомню. «Тораторок у меня сорок» – с этой начал, и пошла частушка частушку выталкивать. Сперва сорок частушек на «я» – «Я косила, косила, литовку в воду бросила». Потом частушки на «ты». «Ты подруга-изъядуга, не люби моего друга». Дальше пошли на «миленок», на «мамоньку». «Мамонька ругается, куда платки деваются». Девчонка, с которой поспорил, возлюбила меня за песни, должно быть. Вот и захотела послушать, кило конфет не пожалела, во какая премия. Я их, частушек, сорок сороков знал в молодости.

В этот час, необычно рано, вернулся Катков. Он лихо сбросил шапку, снял шинель и закурил. Лейтенант молча разувался, развешивал портянки, и когда лег, его спросил Ивкин:

– Что-то молчком?

– Сорвалось, старина, – ответил Катков.

– Как сорвалось?

– Попросили удалиться. Дежурный по БАО попросил. Вы, говорят, ребята, нарушаете режим. Вот некультура! Лейтенант лейтенанта удаляет. Ну, чем мы помешали? Я только успел приглядеться: на койке, на втором ярусе, девчонка остроглазая сидит. «Как, – говорю, – звать тебя, милаха?» «Аллочка», – говорит, так сразу и отозвалась, так ей охота познакомиться. «Саша, – говорю, – пойдем на улочку». Она как спрыгнет, как схватит шинельку. У крылечка я успел поцеловать ее, и тут дежурный: «Вас, – говорит, – к нам в БАО табуны ходят, отбиваться нет сил. Драки, – говорит, – устраиваете. Это беда, – говорит, – служить в БАО, командовать женщинами». Но я Аллочке успел шепнуть, завтра встреча. Ты, Лукахин, за взводом моим пригляди, если задержусь.

– Это наказанье с вами, ребята. Будто без бабы этой и жить нельзя, – с насмешливой досадой сказал Ивкин. – Вы бы, как я, пораньше баиньки ложились. Отсыпались бы, скоро позовут. Там спать некогда.

– Скажи мне: сто верст отсюда тебя зазноба ждет, я бы за ночь одну слетал, – сказал Катков.

– Не слетал бы и за пятьдесят, – подначивал Ивкин.

– Клянусь, слетал бы. Машину бы у начтеха выпросил.

– За тридцать километров – поверю. Сам бегал за столько. На Ангаре сено на островах косят. А отец жаден был. Ему тайгу давай, там пырей выше головы. Кошу, а у самого сердце поднывает, как бы на острова сбегать и девчонку повидать. А двадцать километров до реки, да на лодке потом, да по протокам, как раз к полночи доберешься, когда и вечорке конец, и отцы девок своих по шалашам разгоняют. Проберешься в шалаш к ней, а она брыкается, не пускает. Силком поцелуешь. Вот и вся встреча. Гляди, и зорька зачинается. Из лодки крикнешь с отчаяния: «Прощай, не скучай, может, ворочуся» – и рвешь воду, аж весла гудят. А потом на Карьку, и пошел! Карьку в кусты, сам в шалаш и, как мертвый, заснешь.

Отец разбудит и на коня показывает: «Гляди, Карька и ночью купается». – «От комарья, тятя», – говорю.

– Ты, батя, выходит, сибиряк? – спросил Катков.

– Чалдон. Разве по карточке не видно? У нас, у чалдонов, скулы остры, глаза узки, щеки плоски, а носа нет, все «лиса». У нас все перемешалось с бурятами. Братскими называют нас, то есть бурятскими. Приезжайте-ка к нам на базар, русского-то почти и не встретите, все метисы, как я. Бурят чалдону по-русски шпарит, чалдон буряту по-бурятски. Лаются только одинаково. Ох, и велик чалдон ругаться, ровно школу специальную проходит.

– Ну, батя, заливать! – подал голос Лукахин. – Никуда не ходи, только слушай твои байки.

– Хочешь, и о тебе скажу? – добрался Ивкин и до Лукахина, и хоть было темно, все знали, что Ивкин улыбается. – Тебе, верно, не надо ходить в хозроту. Я, чалдон, страшен, а ты, брат, лише меня. Губы толсты, нос курнос, ноги как жерди, бабы таких не любят. Катков – это мужик-масло, а посему и на девок везуч. А тебе лучше сидеть в землянке да сказки мои слушать.

– Не язык, а рашпиль у тебя, старик, – пробурчал Лукахин.

– Не сердись, а давай-ка со мной под баян комедию разыгрывать. Два бравых молодца, мы дадим с тобой дрозда. Завтра репетиция. Приходи-ка.

– Слушайте, Ивкин, вы бы песню какую исполнили, – посоветовал Лукахин.

– Ты, ты, ты. Ты меня на ты, Лукахин. Надо бы, надо к Новому году что-нибудь сгоношить. А я всегда без репетиции, она меня портит. У меня все разом, живенько. Мне крикнут: «Ивкин, давай свой номер», и Ивкин всегда готов.

Разделся Ивкин и дров подбросил в печь и уж коптилку взял в руки, чтобы погасить, как в дверь постучался Сопунов с какой-то троекратной нетерпеливостью покрякивая за дверями. А вошел и схватил в охапку Лукахина, открывавшего ему дверь, и радостно объявил:

– Житомир наши взяли!

– И Гуменку, стало быть, освободили! – вскочил с топчана Катков. – Я родился в Гуменке.

– Что Гуменка, что Гуменка? Тебе о городе говорят. Это же город! Ты понимаешь, что это такое?! – прокричал Сопунов.

– Гуменка! Она ведь рядом с Житомиром. Моя Гуменка! – проговорил дрожащим голосом Катков, и даже в свете коптилки было заметно, как побледнело его лицо, он засуетился, засобирался, будто непременно сейчас надо было ему быть в Гуменке. Не слыша Сопунова, он надернул шинель, нахлобучил шапку и выбежал.

– Это здорово! – как бы для себя сказал Лукахин. – Житомир – это хорошо.

Спать Лукахину расхотелось. Он вслед за Катковым вышел из душной, тесной, провонявшей портянками землянки и пошагал по мягкому, нескрипящему снегу, как ему казалось, по тишине, потому что во всем полку и что было дальше, все молчало, все спокойно спало. Сосны тянулись вершинами к звездам и тихо с ними перешептывались. И вчера было тихо, и несколько недель – все тишина с будничными заботами – и взят город. Ему казались не ко времени тихими и необычными эти недели, и чувствовалась виноватость за покой и желанность его. Позади бои, будут и впереди они, а тут как с неба упал кусок мира, затем, чтобы сказать: «Вот какой этот желанный мир, полюбуйтесь им, оцените его».

Лукахин, забывшись, миновал освещенное оконце Водоливова, прошел мимо притихших землянок, удаляясь по едва видимой тропинке в лес, дотрагиваясь и шевеля тишину полами распахнутой шинели, и вдруг услышал:

– Это ты, что ли, Лукахин?

Подошел Катков и, вынув руки из рукавов, потряс за плечи Лукахина.

– Значит, Гуменка наша. Да, – протянул он. – А мать в Сибири. Узнает и засобирается. Надо написать, чтобы возвращалась. Или обождать, Лукахин?

– Конечно, обождать надо, – сказал Лукахин.

– Я напишу ей, чтобы погодила, но разве удержишь? Гуменка! Это родина моя, Лукахин. Красавица Гуменка! По радио передавали: «Житомир бомбят». И Гуменку бомбили, значит. Ну, шагай, куда пошел. Тебе не понять. Ты ведь горьковский.

Катков легонько подтолкнул Лукахина и пошагал к землянке.

«Гляди, как радуется человек, – подумал Лукахин. – Гляди, он может радоваться. Гляди ты: «тебе не понять». Да, он, Лукахин, понимает, что такое для него Красная Поляна, и Гуменку ему так не понять. Но ведь земля-то вся из красных полян и из гуменок – из тысяч тысяч. И перед Лукахиным пошла кругами расширяться земля, ушла далеко за пределы ныне спокойного Брянского леса, и послышалось ему, как гремит, охает, стонет земля, горят города и села, тянутся по полям ее толпы обездоленных. Его невольно относило в недавнее прошлое, в миновавшее огненное лето, из всех ужасов, смертей, несчастий и бед выросла перед ним картина, которая резче других определяла главное право войны – право на жестокость.

Был жаркий полдень августа. От орудий и от ЗИСов, от карабинов и ПТР источался, отвеивался жар. Шеи и лица солдат, сидящих в кузовах и сонно озирающих улицу поселка, покрывал грязный пот, мокрые гимнастерки почернели, шло наступление, и через поселок двигалась бесконечная вереница машин, танков, тягачей, пеших солдат, орудий, «катюш», санитарных фордиков, командирских «виллисов», все тянулось вперед по узкой улице, силясь обгонять и застопориваясь. Угол выступавшего дома круто поворачивал улочку, и весь серый и ленивый поток сгущался тут, ширился и замедлялся. Из дома сквозь скрип, лязганье железа, фырчание моторов, придавленные жарой окрики и команды послышался стон, стон все усиливался и переходил в раздиравший душу крик. В полутемной пустоте дома на фоне белой печи Лукахин увидел человека. Одной рукой он держался за железный столбик плиты, другой оперся в пол и, видимо, пытался подняться и не мог. Свежая рана на спине запеклась кровью. Солдаты его взвода и солдаты других взводов и других батарей, и сам Лукахин, проезжая, тупо взглядывали на раненого и отворачивались.

«Ведь этот солдат чей-то же есть», – думалось в оправдание Лукахину. Так думалось солдатам, сестре, большим и малым начальникам, и все понимали, что думали они так потому, что сами ехали навстречу неизвестности, и тем успокаивали свою совесть. Какая-то оглушенность жила в тебе: это война, она такая для всех, сегодня – тебя, завтра меня, и что значит смерть этого солдата или твоя смерть среди тысяч-то смертей? Будь тверд, этому учит война, не терзай, солдат, себя размышлениями, шагай своей дорогой. Он искал оправдания, и когда рыли огневые, и вели огонь, и оставляли там могилы, и когда зализывали раны в березовом лесу, тот чужой раненый поднимался из памяти, чтобы пошевелить совесть, но она молчала, а рассудок записывал: нет войны без ожесточения.

И вот упал кусок мира, и от жестокости потянуло к нежности, к тем скворечникам, которые Лукахин с матерью устраивал при школе. Будто по прежним лугам, полям и травам загулял он и шорохи и всякое движение ловил и смеялся над своей нежностью, наслаждался ею и в мыслях говорил своему сожителю по землянке: «Да, я интеллигент, Катков. Я им останусь, я не оскорблю, не нагрублю. Я по миру этому короткому понял, что не убила во мне война доброе зерно: я по-прежнему люблю музыку, стихи, все прекрасное. Я с гордостью заявляю о своих достоинствах и только тем слаб, что еще замечаю в себе их. Надо бы не замечать их, как не замечаешь, что у тебя две руки и две ноги».

Но чем же, чем же оправдать его жестокость, то равнодушие к умирающему солдату, чем оправдать жестокость Каткова, от которой он так медленно оттаивает?

Спор только разгорался, когда Лукахин вернулся в землянку. Сопунов сидел у печки, язвительно улыбался, заедаясь и вызывая Ивкина на откровение.

– Ну что, ну что прибавила твоему сердцу война? – обращался он с привизгом, со свойственной ему горячностью.

– Разом на это не ответишь, – мягко и вежливо отвечал Ивкин, помня, что перед ним командир дивизиона, которого он видел раз и к которому надо приглядеться, осмотреть, срисовать.

– А я хочу прямого и краткого ответа – что? – выпалил Сопунов.

– А вот ты когда-нибудь так много думал, как думаешь на войне? – спросил Ивкин, косо поглядывая на Сопунова: примет ли он простое обращение или как-нибудь отразит его?

– Думал, брат, думал, и раньше и сейчас, – принял норму отношений Сопунов, расположенный поспорить с этим немолодым, повидавшим жизнь лейтенантом. – Ну так что же из этого?

– Из думы родится все, – неторопливо и раздумчиво сказал Ивкин, и Сопунов насторожился в ожидании ответа, расстегнул шинель, сдвинул шапку на бок и оглядел лейтенантов.

– Вот ты, лейтенант Лукахин, ты тонкий, наблюдательный человек, ты много думаешь нынче?

– По-настоящему, я тут только и думать начал, – сказал Лукахин. – И напрягаюсь, и жду и страшусь, и боюсь, боюсь смерти.

Откровение Лукахина возбудило всех, и даже Катков, приостывший на морозе, подремывавший на топчане, повернулся и коротко заметил.

– Она на то не смотрит, боишься ты ее или не боишься, – сказал он.

– Надо в обнимку с ней ходить, подружиться, – добавил Ивкин и пропел: – Ну, Лукахин, если это думой называется, то плохо. Это и не дума, а некое состояние – я этого не понимаю. Не было такой болезни во мне, а с первого дня воюю.

Если признаться, живет во мне жалость, жалость жалит меня. Жалею время, потраченное зазря, жалею убитых и раненых, жалею сирот и вдов. Я имею привычку стишки простой речью излагать. Так вот что извлек из одного: война все отбирает у человека, и счастлив тот, кто убережет в себе человеческое и расскажет о том людям. Тут я с ним не согласился. Человек – везде, а на войне его надо втройне. Какую бездну ума, изворотливости, труда, мук, лихоты вызвала война. Да вот, я сам – пример. Я ране был лих и бесшабашен. Пил, бабничал, едва, слава богу, одна прибрала меня к рукам, ну, детеныша приобрели – с тем багажом и на войну пошел. Война из нищеты духа на ноги подняла. Отродясь я так не думал, как на войне, я первый раз тут плакал и зол бывал, как пес, и вежливый, и нежный. У смерти я жизнь полюбил и, коли бог поможет живым остаться, о, я много еще хороших дел наделаю. Так и помню себя – работать, как черт, буду, жить со сладостью буду. Старик, как видите, а жить долго собираюсь. Да, жалею время, но коли пришла война, развернись, человек.

– Ну и что ты надумал полезного, умного, каких городов настроил, каких садов за войну навыращивал? – спросил Сопунов.

– А я санный ход изобрел для миномета, – восторженно проговорил Ивкин, заворочавшись на топчане. – Вот! Не выходило из башки, что ломается и ломается колесный ход. А зима, а сугробы? Я говорю: на сани миномет. И взялся я мастерить сани, особые, с креплениями. И поставил свой миномет на сани. Из других полков и дивизий приезжали смотреть и перенимать. Как славно с них «к бою» и «отбой» делать. Как я думал, как я думал над этими санями, а как радовался потом!

– Ну, положим, так и я думаю, – соглашался Сопунов. – Но долга ли эта дума? Не набьет ли скоро оскомину? Это из твоего, Катков, взвода солдат думал, думал и пошел. Куда пошел? К бабе в деревню пошел, с постели подняли. К естественной жизни потянуло, отдушину в солдатской жизни поимел. А кто из нас не смотрит с отвращением на это затянувшееся скопление мужчин. Ведь сказал же поэт: «Как хорошо, что трепет губ, сиянье глаз, тепло постели, на перепутье, на бегу сном неизбежным прилетели». Сном называет жизнь-то потерянную.

– Не вечна эта жизнь, – твердил свое Ивкин. – Пройдет метелица, с умом-то возбужденным, с думами-то горячими вернемся, да такое наделаем! Война – беда народная, а беда человека мудрее делает. Я, черт те возьми, такой сон видел; летит наша Земля в черноте ночной, вся она насквозь светится, и свет тот не от Солнца, а от меня идет, от человека.

– Экий не ко времени фантазер!

– Ко времени! Зачем тогда и разум, зачем человек на Землю пришел? Делать ее разумной и радостной.

– Оттого ты на войну и ложки прихватил и за самодеятельность ухватился, а надо учиться ползать «по-пластунски», бегать, зарываться, стрелять по-снайперски. Все остальное – ложь и притворство.

– А жить-то когда? – засмеялся Ивкин.

– Сейчас мы из жизни вычеркнуты. Мы механизмы войны и только.

– А я и тут жить хочу, радоваться хочу, анекдотец услышать, песню новую, сплясать, поспорить вот так. А если подвернулась какая, поцеловал бы, ей-богу. Охота, черт те, любить. Только вон же смотры, комиссии пошли. Сшевельнут нас скоро. Не допоем, не допляшем, самодеятельности не увидим.

– Ну и прет из тебя жизнь, – удивлялся, сдаваясь, Сопу нов. – Как это здорово у тебя. Мо-ло-дец! Ты обгорел, заквасился в войне. Тебя хватит надолго.

Когда ушел Сопунов, Ивкин кивнул на дверь:

– Нездоровый человек. Какой-то растрепанный. Говорит так, вроде бы с собой разговаривает, себя убеждает.

– Он хороший, а грубый и жестокий поневоле, – сказал Лукахин, гася коптилку. Он не вмешивался в разговор, но в душе не во всем соглашался с Ивкиным. Не то, не одна жалость к погибшим тревожит, тревожит невосполнимо потерянное, как если бы не быть Пушкину и Чайковскому, не открыть новый закон физики, новую звезду, потерять чьи-то радости, любовь. Что значит умереть Лукахину? Он, как все тут молодые, весь в будущем. Каждый шаг ступается со словом «буду». Куда ни шагни – все ново, все впервые, и какая бесконечная цепь радостных, трудных встреч, ожиданий доброго и прекрасного. Он желает этих встреч, он готовит себя к ним и там, впереди, он будет чище, сильнее, человечнее, если удастся жить и сберечь вечное, тревожное в человеке «буду, буду, буду».

Но он и завидовал Ивкину, его спокойствию, мудрому желанию радоваться жизни невыносимой, если ее обойти нельзя.

Лукахин прислушивался к мерному и легкому дыханию Ивкина, изголовья их сходились, слышал его густой неистребимый запах пота, помнил его домашним, утренним, уютным, одетым в белые ручной вязки носки, в заячью душегрейку, бог знает где и как добытую. Вспомнилась просвечивающая аккуратно запрятанная в волосах лысина, и казалось, что Лукахин и Катков – его сыновья и что вот-вот забегут, зашумят его внуки, запахнет щами и молоком. Ивкин поднимется с постели на локте и шикнет: «Кыш вы, раноставы, а вот я вас сейчас надоедных». Проще как-то стало с этим стариком-лейтенантом. И Катков стал при нем мягче и добрее. Лукахин ждал на место Лямина веселого, молоденького лейтенанта, каким был сам Лямин, и смутился, увидев Ивкина, а ведь Ивкин-то и нужен был. Он вроде тот же Павлик, только постарел и стал им отцом. Если бы было дома, они пошли бы с Ивкиным петли на зайцев ставить или рыбу в озере ловить. Такое далекое и неосуществимое желание заставило Лукахина улыбнуться, сладко потянуться, уронить голову за изголовье, отстраняя как бы назавтра, про запас, хорошие размышления, и заснуть.

Сквозь первый сон, при полете в забытье, Лукахин услышал:

– Лейтенант, а, товарищ лейтенант. В наряд вас.

Его шевелил за плечи посыльный и тихо, чтобы не потревожить остальных, говорил:

– С двумя отделениями в клуб.

– В клуб? – спросил Лукахин, окончательно просыпаясь. – Зачем же в клуб?

– Гости приехали. На Новый год. Надо постель им в клуб перетаскать.

Старшина Савенко, разбуженный Лукахиным, нарочито медлительно, заспанными глазами пошарил по бумажке, поставил на ней кавычки и предложил расписаться.

– Ты подумай, сколько привалило. Это прямо фарт. Ты пригляди-ка для меня красавицу, – добавил старшина и поманил лейтенанта в дальний угол, к фляге со спиртом. Жестяной кружкой он черпнул из нее, разбавил водой из котелка и сунул в руки Лукахину.

– Выпей хоть раз-то. Такое событие.

В каптерке у старшины Лукахин с Сопуновым бывал раза два. Но от угощения отказывался. А Сопунов, выпив, ждал добавки, уставившись в оболевшие безресничные глаза старшины, всегда казавшиеся сырыми и пьяными.

– Повезло тебе в службе, Савенко, – говорил ему Сопунов, и Савенко таял, так это было угадано в точку, так это размягчало и даже бросало в румянец.

– Повезло, так точно, товарищ капитан, – бодро подтверждал Савенко.

– Не пора ли пострелять? – продолжал Сопунов. – Заряжающий из тебя хороший бы получился.

– Так точно. Заряжающий или стреляющий, – лебезя, подхватывал старшина.

– Я говорю – заряжающий, – подчеркивал Сопунов. – С пудовенькими минами тебе поиграть надо. Засиделся, застоялся ты здесь. Чего глаза юлишь?

– Я не юлю, товарищ капитан. Я вам еще почерпну и компотиком разбавлю.

– Вот и вижу, что юлишь. Ладно. Увижу еще пьяного, так прямо в расчет.

– А вот и не увидите, товарищ капитан.

– Черт с тобой, – прощался с ним Сопунов и уходил.

Но с комбатами и взводными Савенко желал стоять на равных и в добрых отношениях быть с ними, и если случалось отказать в ста граммах, то делал это убедительно, просил заглянуть во флягу и дальше фляги в темноту землянки заглянуть, за ворох телогреек, шинелей, кусков портяночной байки и прочего снаряжения.

Этот раз от спирта Лукахин не отказался потому что чувствовал наступающую радость. Слегка хмелен, он весело распоряжался солдатами, которые тоже были рады гостям. Тусклые лампы плохо освещали приехавших. Сидели гости вдоль стен на скамейках, слышался тихий говорок утомленных дорогой женщин. Как бы подрастая, ходил перед ними замполит Степочкин и, как увидел солдат с шинелями и плащ-палатками, сказал бодренько:

– Ага! Давайте все это на сцену. Будет у вас вроде женского общежития. А мужчин ваших в землянки.

– Дневальными их поставьте, – посоветовала девушка и рассмеялась звонко, и солдаты, и Лукахин не удержались от смеха.

– Найдем и своих. Кем-кем, а дневальными мы богаты, – заметил Лукахин.

– Вот-вот, лейтенант, – начальственно и с прищуром оглядел Степочкин Лукахина. – Сам себя не назначь. Знаю тебя, баяниста.

– Баяниста? – певуче спросила та же девушка. – Так мы и спать не будем. – И, показалось Лукахину, оглядела его высокую фигуру.

С возбужденно-радостным настроением поднялся утром Лукахин. На столе парила чашка горячей воды. В приткнутый к окну квадратик зеркала пялился Катков, сбривая сизую щетку бороды. Старик Ивкин чистил сапоги им же изобретенной смесью, в которой, по его словам, не было только сметаны. От клуба репродуктор доносил звуки вальсов. Лукахин погляделся в зеркало, не заметнее ли стал пушок на губе и не надо ли его сбрить, но его намерение угадал Ивкин и сказал:

– Набреешься еще, погоди.

Лукахин махнул рукой.

– Сойдет!

Кто бы ни приходил в землянку – старшина батареи, посыльный, их артельный ординарец, – все приносили новенькое о гостях, все знали, что приехало тридцать женщин и двое мужчин, какой их возраст и даже как звать. Чаще других произносилось имя Катя.

– Гляди, и к нам явятся, – сказал Катков и торопливее прежнего стал наряжаться. Черт знает, как он мог особо надеть ту же гимнастерку она облегла, обтягивала его завидно стройную фигуру. На разлетистой груди орден Красной Звезды и гвардейский значок, посаженные на алое сукно. Он щелкал каблуками, козырял, подмигивал, обдергивался и обглядывался, обирая и обдувая соринки. Не выдержал долгого ожидания и убежал. Скоро вернулся, крикнув:

– Идут!

И сел на топчан, закинув ногу на ногу, взбодрив чуб, мечтательно подперев рукой щеку. И остальные пытались придать себе непринужденный вид. Ивкин сел на топчан глубоко и поматывал ногами, шапку на покруглевшие глаза поднапустил. Лукахин, склонившись, листал маленькую книжицу «Огонька». Еще бы минута, и они расхохотались бы над собой. Но с улицы вдруг донесся голос:

– Вам в эту землянку, нам в ту!

Послышалось легкое покашливание, постукивание ног о мерзлую землю, затаенный хохоток и шепот, и открылась дверь.

– Входите, входите смелее, – попросил Ивкин.

Катков, как для фотографии, повернул красивую сильную шею, вольно и безразлично позвал:

– Кто там? Пожалуйста!

Девушки заполнили всю землянку. Глуша волнение и стараясь казаться смелой, должно быть, старшая из них громко сказала:

– Ну, здравствуйте, товарищи!

– Здравствуйте, – мягко ответил Ивкин и похлопал по топчану, отодвигаясь и приглашая сесть, – Да садитесь же, – потянул он девушку за руку. Сумку, которую она держала перед собой, взял из ее рук и положил себе в изголовье. Отодвинулись в уголки и другие хозяева, и девушки расселись тесно и неудобно, с прыткой робостью глядя на лейтенантов.

– Ну что, молчать будем? – спросил за всех и засмеялся Ивкин.

– Мы вам гостинцев привезли, – насмелилась, должно быть, старшая из девушек.

– Вот это разговор. Показывай, что в сумке. Как звать-то вас?

– Меня – Катя, – сказал та же девушка. Назвали себя и остальные, и лейтенанты назвались и пожали гостьям руки.

Их сдерживала необычайная обстановка: присутствие девушек в солдатской землянке. Казалось, это были пришельцы из другого мира и явились они к другому народу, грубому, окопно-земляночному, имя которому – парни. Эти два народа жили когда-то вместе, влюблялись, справляли праздники, свадьбы, и вот много лет назад развели их, разослали в разные концы земли, и они забыли друг друга, зачурались и удивляются тому, как одеты, как говорят, как живут те и другие.

– Так что же, девушки, у вас в сумке-то? – отважился подать голос Катков.

– Сейчас, сейчас, – принялась развязывать сумку Катя, положила большие красные руки на колени и вздохнула, потому что очень скромен был их подарок: по четушке водки и по кисету с табаком. Катя выложила подарки на стол и огорчительно развела руками.

– Вот и все.

– Дак чего же нам надо? – воскликнул Ивкин. – Нам одно теперь и надо – закусон. Шагай, Лукахин, на кухню и проси на всех. Я проходил мимо кухни: ну и пахнет нынче по случаю дорогих гостей. Что-то особое сварганили, с луком, с перчиком, с подливами разными.

Лукахин тотчас и с удовольствием побежал, и пока лейтенанты собирали рюмочки – так назвал Ивкин консервные банки, кружки и обрезанные бутылки, – Лукахин с ординарцем принесли еду: пшенную кашу на тушенке, вдоволь, с полведра, и котелки прихватили. Хлеб нарезал Лукахин толстыми ломтями и кашу разбросал по котелкам, подавая их каждому и проговаривая: «Держите, держите», и тем пытаясь вписаться в общую радостно начатую суету. Складным немецким стаканом Ивкин разделил водку, лукаво и смешно заглядывая в посудины, и обратился ко всем:

– Ну что, «огонь», что ли?

– А у меня еще есть закусочка, – нараспев сказала Катя и зашарилась в кармане пальто.

– Гони на стол! – снимая с себя важность, сказал Катков и наклонился плечом к Кате.

– Вот пожалуйста. – И Катя вывалила на стол горсть чесноку.

– Вот это Катя! Из дому ведь привезла? – спросил Ивкин.

– У мамы украла, – подхватила Катя.

По третьему зову девушки насмелились взять посудины с вином, и Катя первая, как блюдце, подхватила большую оловянную кружку, на рожки пальцев посадила и голову сбочила в ожидании.

– Огонь! – еще раз скомандовал Ивкин и, дождавшись, когда выпьют все, выпил сам и громко крякнул, поморщился и покачал головой: – Смерть фашистским оккупантам.

– Хорошо! Еще бы по столько, – добавил Катков и громко засмеялись Ивкин и Лукахин, чтобы окончательно прогнать стесненность.

Уступая место, Лукахин отодвинулся в угол. Он боялся за себя, за свою неловкость, от которой, как ни старался, отделаться не мог.

Ведь есть же люди, так просто и раскованно ведут они себя в обществе девушек. Вон как Катков после водки стал разговорчивее и от того приятнее, интереснее. Его реплики пустеньки, но он влился в общий разговор, и он тут, свой. Как бы ему, Лукахину, заговорить, засмеяться, спросить о чем-нибудь Катю, подвижную, радостно возносящуюся от каждого услышанного слова. Он ловил мельком ее взгляд, видел ее мягкие губы и хотелось заговорить с ней и боялся: спросит он, да не ладно, и все грянут смеяться над ним, а он вспотеет от оплошки. Да хоть бы попросили его играть, игрой войти в общий круг, и, к счастью, поймал зовущий взгляд Ивкина.

Тот многократно поглядывал на Лукахина и теперь потянулся к нему, просяще выставив ладонь:

– Да, Лукахин! Да слушай-ка – сыграй что-нибудь,

– У нас же баян есть, – вставил Катков.

– Ба-ян! Баян есть? – и спросила, и воскликнула Катя и поглядела в угол, как бы узнавая Лукахина, и, закивав, обратилась к нему: – Сыграйте, пожалуйста, сыграйте, товарищ лейтенант.

«Удержись, удержись, лейтенант, не красней», – упрямо твердил себе Лукахин и поймал, и стал рассматривать слово «пожалуйста», так мелодично и певуче оно было произнесено.

– Пожалуйста, – повторил он почти в точности, произвольно, отчаянно, а все приняли за шутку это копирование Катиного слова и засмеялись, а сама она, ничуть не смутившись, пропела:

– Пожалуйста, пожалуйста.

Лукахин, позываемый протянуть руку под топчан, медлил и лениво улыбался, овладевая собой, медленно оглядел гостей и спросил:

– А подпевать будете?

Спросил с усилием, решительно откачнувшись от стены, и выволок футляр из-под топчана.

– Катя, подпой. Катя «товарыньку», – просили подруги Катю. – Ей «товарыньку», лейтенант.

Лукахин знал эту простенькую мелодию-тараторку и заиграл ее, а Катя склонила голову, натужившись и подняв брови, и запела громко, по-поляночному, и, казалось, тесно стало в землянке сильному, молодому, летучему голосу. «Товарынька, дроби, дроби», – просила Катя в одной частушке, в другой жаловалась на «подругу-изъедугу». Пела Катя и умильно поглядывала на гармониста и даже плечиком коснулась его и совлекла на неверный звук. «Вот спасибо гармонисту за хорошую игру», – закончила Катя, вскочила с места и запорхала на тесном квадратике глиняного пола, поднимая запах пыли, взглядывая на Лукахина и притопывая в его сторону, увлекая играть и маня его за собой, обешая что-то радостное, что должно непременно произойти сегодня после самодеятельности. И когда, устав, она села рядом с Катковым и тот положил ей на плечо руку, все равно, думал Лукахин, это так, это ничего не значит, а будет она с ним.

Весь день его поднимали и тревожно возносили решительность и молодая вера в себя.

Зал шумел, сцена кряхтела и вздрагивала. Лампочки подмигивали, питаемые слабой силой движка, который неутомимо постукивал за стеной, напоминая о Новом годе. Занавес из плащ-палаток вздрагивал перед самым носом майора Водоливова. Движок отдавал сцене всю силу, и, как раздвинулся занавес, свет хлынул в сумеречный зал, освещая возбужденные лица, поджигая серебро пуговиц и звезд.

Помещение заполнялось запахом крепких мужских тел, и к началу представления воздух так был густ, что хоть вешай топор. Как водится, начали с хора. Две шеренги солдат грянули: «Вставай, страна огромная», грянули весело, зычно, рассыпанно и торжественно. Потом хористы сбежали в зал и рассеялись. Ухмыляясь, зрители ждали еще чего-то и глядели затаенно на пустую сцену. И вот, важно вышагивая, самодовольно улыбаясь, поправляя на лбу вульгарный косячок волос, вышел на сцену Адольф Гитлер, подбоченясь, присел на стул и уставился в зал затем, чтобы его лучше разглядели.

– Похож, черт те, похож, – кто-то тихо проговорил в зале и хихикнул.

За Гитлером на сцену выскочил генерал, увешанный крестами и наряженный в высокотулью фуражку. Он вытянул правую руку и откачнулся назад, чуть не опрокидываясь. Генерал дрожал и пучил глаза, шевелил губами и не мог произнести ни одного слова.

– С ума генерал-то спятил, – заметил кто-то в зале.

В хохоте никто не расслышал первых слов, лишь видели, как высокомерно повернулся Гитлер, и черный клин волос закрыл ему глаз. Генерал щелкнул каблуками, взвинтился весь, став выше и тоньше, и обрел дар речи:

Но Гитлер как бы только и заметил генерала и высоко поднял левую бровь, восклицая:

Генерал вытянулся, подмигнул в зал и, отдувая губы, докладывал:

Все разыгрываясь, генерал доложил, что в машине ехал «фон дер Труссе и отдал душу он Исусу» и что «генерал был слаб в терпенье, когда попали в окруженье».

проревел Гитлер и забегал по сцене, при этом сполз с головы парик со знаменитым коком на лбу, и открылась круглая стриженая голова солдата – и эта сцена заставила с минуту греметь зал. Генерал на сцене хохотал всех громче. Когда же, напялив на голову парик и чуть не плача, Гитлер затоптал и загневался бормоча, что «у русских наша Украина», генерал, переломившись и сдвинув на бок роскошную фуражку, начал отбивать настоящую русскую дробь и подпевать на частушечный лад лихую концовку водевиля:

Гитлер вроде бы сошел с ума и дико скосил глаза, словно его хватил «кондрашка».

Зал рукоплескал. А Лукахин в дырку задернутого занавеса глядел на Катю и думал, что вот еще номер, другой – и он выйдет и будет петь для нее. Если он споет плохо, то виновницей будет она, если хорошо, то это она поможет ему и тем скажет, что и она думает о нем. Настроение его было так молодо, свежо и ново, что многое в себе он сейчас не понимал сам и удивлялся.

А на сцене трещали ложки Ивкина, слышалась его смешная басня про фюрера и гадалку.

Наконец Лукахин услышал свое имя и вышел с баяном на сцену, растерянный, бледный, высокий, и долго молчал, и все поняли, что так надо. Он запрокинул голову от волнения, от того, что не мог овладеть собой, а все думали, что так надо, и ждали терпеливо. Дрожащей рукой он отыскал клавиши баяна, растянул его, фальшивя; песню запел перехваченным голосом, забавно высвистнув, и в зале засмеялись, решив, что замыслено веселое, смешное выступление, какие слышали сейчас. И страдание и печаль на лице исполнителя – тоже для смеха. Так мучительно выходил Лукахин на стежку своей песни.

Лукахин пел и глядел в зал на Катю, заметив, что она приподнялась на скамье, прислушиваясь. Что было бы с ним, усмехнись она, повернись, зашепчи с подругой, он убежал бы со сцены, но она глядела на него, и страдание и печаль отуманили ее лицо.

«Надо и любить и надо фашистов бить», – пелось в песне, и это должно быть главным.

Лукахин откинул волосы кивком, улыбнулся и ушел со сцены.

Катя вскочила с места и захлопала ладошками, прося повторить песню, но Лукахин уже был на улице. «Какое-то наваждение находит на меня, – подумал он о себе. – Нервы расходились, словно кто поджигал изнутри, уж не заболел ли?» – посмеялся он над собой. Катя неотступно стояла перед глазами. Он к землянке уже своей подошел и подумал удивительно – куда он идет? – и, паруся шинелью, побежал назад.

Дверь клуба открылась и вышли две девушки.

– Куда он мог исчезнуть? – спросила одна.

– Придет. Ему же играть. Ах, и потанцевать охота! Лу-кахи-и-ин! Лейтенант Лукахин. – Это кричала Катя.

– Я – вот, – ответил он глуховатым голосом, выходя из-за угла.

– Лукахин! – обратилась Катя радостно и призывно. – Что же вы! Пойдемте поиграйте. Ну же! Скорее! – И она за руку потянула его к двери.

– Не надо туда. Обойдутся. Пойдемте, – торопливо и невнятно проговорил он.

– Что вы! Что вы, Лукахин. Никак нельзя. Это потом, Лукахин. Играть, играть идите! – тащила Катя его за руку и даже забежала сзади и плечиком подтолкнула его к двери, и Лукахин сдался «на пока», как он сказал себе. После вечера он будет другим, потому что не сладит с собой, он все изломает, все разнесет, если она не будет с ним, а пока он пойдет играть. Он играл вальсы, танго, тустеп и польку, русскую, коробочку, казалось ему, лихо играл. Нервы успокоились, легкое хмельное состояние охватило его, и все вокруг были добрыми, милыми, хорошими, и что из того, что с Катей танцует Катков, это «пока». Он играл и слышал, как в черед звуков песни врывался иной, новый, свой звук, он повторял его, закрепляя, и хмельно радовался, догадываясь, что эти свежие, молодые звуки заставляют резвиться, прыгать, озорно пританцовывать гостей, солдат, офицеров. Они заставили Ивкина вскочить с места и подбежать к пожилой женщине, раскланяться, и оба толстенькие, кругленькие и смешные, они прокружились мимо Лукахина, и Ивкин задорно крикнул:

– Ма-ла-дец, Лукахин!

Грустную и пожилую гостью пригласил Водоливов, она отказывалась, смущенно глядя на майора, неуверенно подала ему руку, и они пошли по кругу, грузно притряхиваясь.

Но вот тонко и заливисто пропел старшина Савенко:

– Строиться!

Басовито повторил другой старшина. Солдаты неохотно пошли к дверям, посвистели, погомонили на улице, и в клубе стало тихо.

Сейчас командиры и гостьи станцуют раз-другой и разойдутся по землянкам, и надо не прозевать, надо сесть рядом с ней, надо сказать ей, так сказать, чтобы она знала только его. Он слышал в себе силы очарования, рожденная уверенность не давала ему покоя, а сдержанность не позволяла ни громко смеяться, ни бездумно болтать. Он следил за Катковым, помнил, как он недалек, наивен, неинтересен, этот красавец, и в душе размышлял: не щедро же одаривает природа человека – даст внешний блеск и поскупится на рассудок и обаяние. Лукахин не слышал, как подсела рядом пожилая женщина и дожидалась, когда он, напряженный и решительный, остановится на ее ласковом взгляде.

– Мне так понравилась ваша песня, – сказала она, не дождавшись внимания. – Я сумела запомнить слова ее и непременно пошлю сыну. Ах, как он любит петь. Он такой же высокий, как вы. И такой же молоденький. Он один у меня, и такая, такая тревога за него…

Мгновение она боролась с собой, чтобы не расплакаться, попридержала платком губы, волевым движением плеч и головы притушила волнение и спросила:

– У вас сестры, братья есть?

– Одна мать, – ответил Лукахин, поглядывая в дальний угол.

– Тоже один! – воскликнула женщина. – Я все смотрю на вас и думаю: вы тоже у матери один. Потому и спросила. Как вас звать?

– Максим.

Женщина всплеснула руками.

– Максим! Так ведь и мой Максим!

Она оглядела Лукахина с ног до головы, не сын ли ее перед ней. Умиляясь, поведала:

– На юге мой Максимка. Слышали про Киев? Киев освобождал. Какие письма он мне пишет! Какие письма! Вы пишете письма матери? Пишите, пишите чаще.

– Я часто пишу, – ответил Лукахин, проникаясь сочувствием к женщине и отыскивая в ней черты матери. Женщина была высокая, как мать, только полнее. – Я даже ездил домой.

– Домой! Как же вам удалось побывать? Мой-то говорит – все занят и занят. Сама хотела к нему, да сказали – нельзя пока. Я и поехала с этой группой. И вот ищу, ищу, кто же из вас похож на моего Максимку. И вас нашла. Знаете, та же у вас совестливость на лице, скрытность какая-то, и я вот насмелилась и счастлива, что поговорила с вами. Извините.

– Спасибо и вам, мать, – ответил Лукахин и, поколебавшись, поцеловал женщину в щеку.

– Он у меня десять классов кончил и тихий, тихий был и во всем мне помогал, уважить умел. Я ведь все занята, все с ребятишками, учительница я.

– Моя мать тоже учительница! – радостно проговорил Лукахин и по-ребячьи заволновался.

– Тоже! Какое совпадение! Это оттого, что нас, женщин, тьма в учителях. Вернусь – непременно напишу сыну о вас «Максима, тезку нашла на фронте», помнить о вас буду.

– И я о вас помнить буду, мать, – сказал Лукахин. – Вы верьте: придет и ваш сын домой. Я, например, вернусь. Ну и он вернется, потому что вовсе не обязательно умирать. Есть некоторая вероятность. Ну, спасибо тебе, мать, – порывался уйти и не решался Лукахин.

– Не держу, не держу, Максимушка, позвольте так назвать вас. Ведь вы все в тот уголок поглядывали. Она только что вышла.

Да, Катя вышла с Катковым – это видел и Лукахин.

– Бегите, бегите. Не опоздать бы вам, – сказала женщина и положила маленькую, подсушенную годами руку в его, жесткую.

– Да, да. Вы простите меня.

Движок высекал последние минуты и, как вышел на волю Лукахин, остановился. Лукахин потряс за плечи солдата-механика.

– Давай, давай. Там же человек.

– Все, товарищ лейтенант. Бензин кончился, – ответил солдат, Лукахин постоял в нерешительности и пошагал обратно в клуб, хоть до землянки бы довести женщину, пусть с Ивкиным посидит, поговорит. К счастью, женщина уже вышла и замахала руками лейтенанту.

– Бегите же! Что со мной случится. Вас вон сколько, охранников.

– Тогда я помчался, – махнул рукой Лукахин и побежал по знакомой тропинке к своей землянке: где же быть еще Каткову и Кате. Ловко увертываясь от сучков, заученно огибая кустарник и перепрыгивая через валежины, Лукахин подбежал к землянке и открыл ее – у затопленной печки сидел Ивкин и покряхтывал, разуваясь и развешивая портянки.

– А где остальные? – спросил Лукахин.

– Знаю, кого тебе надо. К старшине подался.

Лукахин сунул баян на колени Ивкина и, выскочив из землянки, побежал вдоль минометного парка, завернул в соснячок и увидел идущую пару, широким шагом перегнал ее и остановился на тропинке, подбоченясь. Прикрытая полой шинели Катя прижалась к Каткову и склонила голову на его плечо.

– Ой! Да ведь это Лукахин! – не то изумилась, не то подосадовала она, когда подошла ближе. – Ты мне, Лукахин, обязательно перепиши свою песню. Хорошо? Вот сейчас вернешься в землянку и перепиши. Я утром забегу и возьму. Какая славная песня! Верно, лейтенант Катков?

– Хорошая песня, – спокойно и важно сказал Катков. – Ну, ладно, сойди с дороги, не мешай людям прогуливаться.

Лукахин сделал широкий шаг в сторону, не снимая рук с бедер, и, круто загибая тонкую шею, следил, как уходила от него пара, таяла и наконец размылась, спрятанная тьмой и снежными ветками сосен. «Нет, ты пойдешь со мной», – придушенно прошептал Лукахин и метнулся вслед ушедшим. Он нагнал их в мелком соснячке и прежде всего сорвал с Кати полу шинели, ударился в середину, расколов их, и повернулся к Каткову:

– Я с ней. А ты шагай, шагай, шагай отсюда!

– Да ты что? Очумел, что ли? – засмеялся Катков и протянул Кате руку, но Лукахин резко отстранил ее.

– Бить буду, – спокойно сказал Катков.

– Бей! Ну, бей. Ну, пробуй! – навис над Катковым Лукахин, подбоченясь.

Подставив ногу, Катков ударил Лукахина в подбородок, и тот взмахнул руками, сломался и рухнул в снег.

– Вы что, товарищи! С ума сошли! Ну, пойдемте вместе. Ну, как же так! – заохала, закричала Катя. Тяжело поднявшись, к ней подошел Лукахин и попросил:

– Вот так, Катя. Прошу вас: стойте, глядите и ни звука, ни единого звука. Никакого ЧП. Этого не надо. Ясно? – И, сбросив шинель, пошел на Каткова. Каким-то коротким взмахом, без потуг и лишних движений Катков и этот раз сшиб Лукахина. Тот отлетел головой под сосенку, осыпавшись снегом, а Катков сказал:

– Хватит с тебя. Иди в землянку и переписывай песню.

Лукахин поднялся с корточек, провел рукой по разбитому лицу и опять пошел на Каткова: ему бы только вцепиться во что. И он шел, выставив вперед длинные руки, и тотчас пластом расстилался от веского удара, словно натыкался на чугунную тумбу. Но когда Катя сорвалась было бежать, резким, гневным, цепенящим окриком остановил ее:

– Не сметь! Знаете, что нам будет! Не сметь! – И, качаясь, быком шел на Каткова. Каким-то случаем ему удалось поймать полу катковской гимнастерки, и уж знал он, что из цепких пальцев ее не выпустит. Он еще раз повалился от удара, но, и Каткова уронил на себя, и, обнявшись, они катались на снегу. Длинные руки Лукахина, как плети, обхватили Каткова и давили его. Тот порывался ударить, но получались слабые толчки. И когда оба, уставшие, лежали, дыша друг другу в лицо, Лукахин попросил:

– Иди, Катков, домой. Иди. Не мешай. Обещаешь? Отпущу. Ты крепко сидишь, помни.

Некоторое время они порывались еще ударить друг друга или вырваться. Затем притихли на минуту.

– Обещаешь? – спросил Лукахин.

– Отпусти! – выругался Катков. – Да ну! Убери свои патлы!

Лукахин оттолкнул Каткова и сел, умывая лицо снегом и отряхивая его с рук.

– Гимнастерку, сволочь, в крови вывозил, – отпыхивался и бурчал Катков.

– Это цветы тебе от меня.

Они сидели еще минуту на снегу, отодвинувшись друг от друга, часто дыша, хватая снег и глотая его.

– А где она? – огляделся Лукахин.

– Верно. Где? – спохватился и Катков.

Поднявшись, они посовались между сосенок, но Кати и след простыл.

От парка строем шел караул. Разводящий на минуту остановился поглядел на лейтенантов и узнал своего, Каткова.

– Что с вами? Вас кто, лейтенант? Что же тут такое? – забеспокоился он.

– Ничего такого не случилось. Выполняй свое дело, сержант, – ответил Катков.

Они постояли еще немного, пока скрылся в ночи караул, и пошли друг за другом, прислушиваясь к фырканию машин, к ночному сдержанному говору в парке.

– У тебя есть спички? – буркнул, не глядя на Каткова, Лукахин.

– Спички скотине потребовались, – отгрызнулся Катков, гремя коробком. – Не куришь ведь?

– Надо прибраться. Осмотри меня, – глухим баском попросил Лукахин.

Они потратили несколько спичек, чтобы оглядеть лица, одежду, руки. У обоих гимнастерок не хватало пуговиц. Губы и нос Лукахина распухли. Лейтенанты поотмывали снегом пятна крови на одежде, поотряхнулись, пообдергались и пошли было в свою землянку. Но Катков резко повернулся и ушмыгнул в землянку Кубикова. «Спать не хочет в одной землянке», – подумал Лукахин. Не зажигая коптилки и прислушиваясь к храпу Ивкина, он разделся и лег. Завтра он поднимется раньше и к старшине Савенко уйдет, там пуговицы пришьет, завяжет тряпкой синяк и попросит стакан спирта.

Непьющий, он думал сейчас о спирте, потому что ожидал ночь дурную, сон бредовый, урывчатый, а, может, и вовсе не уснет, и утром, может, поправится стаканом, отчего смягчится скверное чувство от драки. Но что же, что же его не вовсе роняет, что его поддерживает? Да это, конечно, утешенное чувство ревности. Это новое, сильное, поднимающее мужское состояние, которое он сейчас открыл в себе, укрепило его. Он сходит утром к Савенко, это решено. Это будет через пять или шесть часов, и он может не спать, дьявол с ним и со сном. «А тот, ухарь-то, не захотел и спать в одной землянке», – подумалось вновь о Каткове, злорадно и мстительно. Нет у него синяков, но пуговиц тоже нет, хотя, хотя синяки тоже должны быть. Потом пришла и остановилась перед глазами Катя, и он почти явственно услышал шепот ее: «потом, потом, лейтенант», и в словах этих была надежда. Она жила в нем вместе с чувством ревности. Ну, хорошо, это все прояснится завтра после стакана спирта.

Заломило косицу. Лукахин приложил к ней ладонь и почуял сырость, кровь, конечно, и повернулся. На другом боку лежать стало легче, он наволок на голову гремучую жесткую плащ-палатку, надышал тепла и засопел ровно, длинно, успокоенно.

Утром растряс его за плечи Ивкин и спросил:

– Где Катков?

Лукахин помычал сонно и отвернулся к стенке и спал еще полчаса, когда шумно распахнулась дверь и, громко разговаривая, в нее вошли Кубиков и Ивкин.

– Ну, молодец! Ну, герой! Не ожидал! – глядел на Лукахина и удивлялся Кубиков, разглядывая помятое, припухшее лицо. – Он тебя украсил?

– Кто он? – спросил и Лукахин, кончиком пальцев притрагиваясь к лицу.

– Не валяй дурака, – попросил Кубиков. – Вы подрались вчера. Каткова ночью не было в расположении. И сейчас нет!

– Я не сторож над Катковым, – процедил Лукахин и хотел добавить что-то, но его прервал Кубиков.

– Сейчас же иди к Водоливову и доложи, как было.

– Ясно, – ответил Лукахин и стал одеваться.

Это какой же третий раз за земляночную Брянскую жизнь Лукахин шел к командиру полка? Первая встреча была короткой, было приказано сдать командование взводом управления полка. Видно, не понравился Водоливову Лукахин то ли молодостью, то ли нерасторопностью. В бою принял взвод, на передышке сдал. Вторая встреча была радостная, длительная и домашняя – о поездке за баяном. Это встреча была третьей. Водоливов был побрит, выглаженно одет, глядел более в пол, а взглядывал на него как-то из-под завернутых рожками полуседых плотных прядей волос. Торопливо и косолапо подошел к зазвеневшему телефону и все дакал, соглашался.

«Слушаюсь», «так точно», «будет сделано», «понял», – отвечал Водоливов, строго вытянувшись. И оттого что ему, старшему, при Лукахине пришлось вот так разговаривать, он зло и раздраженно спросил:

– Вижу, что явился. Так что стоишь, как пень! Да ты что, без языка, что ли?

– Ну, подрались, и все, – выдавил слова и виновато заморгал Лукахин.

– Что подрались, вижу по открытке. Говори, где он?

И по тому, как Водоливов оборвал длинный и сбивчивый рассказ, Лукахину было видно, что командир торопится, некогда Водоливову выспрашивать и пытать, некогда косить черный глаз и делать внушительные паузы ожидания. Жестко и нетерпеливо он потребовал:

– Из земли мне достань Каткова. Все подними, а найди. Вот так. Видишь, звонят. Кончилась передышка. Из земли, а найди Каткова. Не то другой глаз подкрашу.

Последнее было сказано для устрашения, лихо, люто сказано. Вовсе не таким был Водоливов. Или, может, сказал так потому, что перестал уважать Лукахина за его вчерашнюю плаксивую песенку, за баян и стихи, которые с этим спешным утром стали никому не нужными…

После, через три месяца, на Первом Украинском фронте, вспомнится Лукахину, как требовал Водоливов «из земли добыть» Каткова. И покажется там что-то зловещее, пророческое в этих словах, какая-то непременность, будто в другом, Гопычинском, лесу надо будет майору лечь в могилу не с кем-нибудь, а с Александром Катковым. Тогда они парламентерами пошли навстречу выбросившему белый флаг «европейскому сброду» – так окрестили батарейцы вояк из румын, венгров, итальянцев. Потом задавленные огнем наших батарей вояки побросали оружие и сдались в плен, и Лукахин прощупывал взглядом их вялую смиренную цепочку и решил почему-то, что стрелял в парламентеров этот, в стоптанных сапогах, широких бриджах, кожаной куртке, совсем не солдат, скорее бандит. Он отбрасывал рукой со лба длинные черные волосы и глядел в землю, боялся ли, презирал ли батарейцев, потом развязно, уставившись на Лукахина (или показалось, что на него), бросил ломаную русскую фразу: «Слюшай, дай закурьить».

Как пробка, Лукахин выскочил от Водоливова, взял расчет солдат и с ним пошел прежде всего на место уже отбывшего соседнего полка. Может, ночью Катков зашел к старшине Савенко, подгулял у него и теперь отсыпается в порожних землянках. Солдатские жилища темнели пустыми окнами и дверями. Все, что осталось в них, припорошено недавним снежком, а хозяева, отмечтав, отлюбив, отрадовавшись по случаю пришедшего к ним кусочка мира, мчатся на юг.

Каткова, конечно, здесь не нашли.

Но тут прибежал от майора солдат и доложил, что и Кати нет среди гостей.

– Ну хорошо, – облегченно вздохнул Лукахин, наверное, потому, что живым и невредимым увидел Каткова. Что делать Каткову в этих холодных землянках? Скорее всего, он в той деревеньке, куда ходил за стеклом. Тогда он говорил о какой-то одинокой старухе.

– Проверьте ноги, переобуйтесь получше, – обратился Лукахин к солдатам. – Десять километров будет. Кто не может, вернитесь назад.

Видно, всем последний раз хотелось прогуляться по Брянскому лесу, не вернулся никто, только перекрутили портянки, подтянули ремни и двинулись за широкошагим лейтенантом.

Было уже вовсе светло, когда они вышли к деревне, а лучше сказать – к единственному домику, утонувшему среди сугробов и натасканных заборин, досок, жердей. Снег прикрыл просторное вседеревенское пепелище. Одни воздымающиеся ротастые печи, огарки прясел, черные столбы да эта приземистая избенка. Как ее огонь обошел, хлеставший вокруг? За избой рубила дрова старуха.

– У тебя, бабуся, кто-нибудь ночевал? – спросил Лукахин.

Старуха оставила в жерди топор и подошла близко к солдатам, маленькая и сухонькая, вся полушубок да валенки, оглянулась на дом и зашикала таинственно.

– Пусть поспят. Вчера на печке лежу, сон уж вижу, а они стучат. Я думала, дочь из городу припозднилась, там она живет. А тут двое молодых, и он-то сразу и заявил: «Самогонки, бабка, давай, первача», будто я тем и промышляю. Ну, нашла я емя бутылочку, а он опеть: «Давай луковиц чесноку, капустки квашеной. Я за все расплачусь, две зарплаты отдам, у меня свадьба, бабуся». Ну, нашла им соленого огурца, яблочек моченых, ну, как он мне цельную гору денег дал, я и сальца подрезала, а он, радый-радехонек, кричит мне в самое ухо, будто я вовсе глуха: «Свадьба, свадьба, чуешь, бабуля! Ты будешь у нас и свахой, и сватьей, и матерью посаженой, всем будешь, какие только есть чины свадебные. И потому знай, я, гит, Саша, а она Катя. А теперь водицы дай, бабуля, видишь, какой я раскрашенный».

И она улыбается, да обнимает его, видно, все у них ране было обговорено, и, стало быть, сваха отпадает. Ну, как сели за стол, опеть ко мне: «Как это бывает, бабка, что тут надо, песню, что ли, какую свадебную». Мне, старой дурехе, так оне пондравились, да и он пристал и пристал ко мне с этой песней, я и махни рукой и запой им.

Старуха поводила сухонькими в полушубок спрятанными плечиками, глухо заклохтала, показывая, как она пела молодым, слабо затопала ногой, так вот она притопывала под песню свою, и засмеялась, качая в какой-то старческой умиленности головой, и опять, глянув на избенку, заговорила:

– Теперь, говорит, бабка, выпей сколь можешь с нами, да дай нам чистую простынку да и залезай с богом на печь. Не пожалела я, достала им большую льняную простыню, поди самого немецкого генерала, постельку им собрала, и на печь, а теперь вот там молодая с молодым, – радостно засмеялась старуха.

Лукахин тоже хохотнул и как-то весь передернулся, тихо в избу вошел, чтобы не разбудить, и долго глядел на спящих. Простыня простыней, но одеты были они одной шинелькой, по грудь одеты. Они спали, крепко обнявшись. Катя спрятала голову на груди Каткова и волосами светлыми шею, подбородок и нос его закрыла. Лукахин отвернулся к окну и сказал громко:

– Кончай, Катков. Кончай, если от полка отстать не хочешь. Кончай, говорю. – И бросил на кровать брюки и гимнастерку.

И всю дорогу назад Лукахин глядел на руку Каткова, которой сверху полы шинели обнял он Катю за талию. Как рука эта немо краснела, а в полудороге стала синей, а потом и белой, и как, шагая поперед солдат, Катков и Катя смеялись, растирали эту руку, схватывая с дороги легкий ночной снег.

Доложили Водоливову, и он сразу успокоился, похохотал громко и облегченно.

– Вот чадушко! Ладно, разберусь как-нибудь.

К вечеру уехали гости, а с ними и Катя. Скоро исчез из леса первый дивизион полка, остались холодные землянки и ненужные поленницы дров. Хлопотные сборы охватили и второй дивизион, и батарею Кубикова. Ивкин проявил свою хозяйственную сметливость. Он попросил подпятить к землянке машину и стал сбрасывать в кузов все, что может пригодиться на новом месте отдыха, а что будет этот отдых впереди, он был уверен. Полетели в кузов доски стола и топчанов, печь с трубой. Раму со множеством стеклышков он закутал в плащ-палатку и поместил в особо безопасное место.

– Все-все грузите, – советовал он и жителям других землянок. – Потом не заводить, не искать. Все готовенькое. Может, не в лесу, а в степи стоять будем, где и палки гнилой найти негде.

И бросали в кузова полки, подставки разные, оторвали двери и петли для них. Остались голые стены и сумка Лямина на них. Лукахин поглядел на старую, потрепанную сумку Ивкина и предложил:

– Бери, лейтенант, сумку Пашки. На память о нем бери.

– Конечно, конечно, – торопливо и извинительно отозвался Ивкин и снял сумку Лямина и покрутился еще, чтобы не забыть, и сунул в сумку коптилку.

Когда собирать стало нечего, лейтенанты постояли в пустом помещении, покурили напоследок, пооглядывали углы, полые окно и дверь, видно, жаль было землянки, ведь среди теплушек, блиндажей, ровиков, щелей и она – дом. А выйдя, еще раз оглянулись на малый снежный холмик, на пасть двери, сквозь которую убегали последние капли земляночного тепла, и пошли к взводам.

БУ – бывшая в употреблении.

БАО – батальон аэродромного обслуживания.