Август 2010 года, Ленинградская область, Приозерское направление

Вот это белый, среднего размера, крепенький и абсолютно не червивый, а вон стоит группка моховиков, идите сюда родимые, и подосиновик рядом, это я удачно за валун заглянул. Светлый, чистый сосновый лес за Сосново, хорошая августовская погода, когда и не холодно и не жарко и в меру дождей, самое то для похода в лес за грибами. Корзинка почти полная и это всего за каких-то пару часов грибной охоты. Сейчас схожу к машине пересыплю грибы в багажник, перекушу и по новой можно будет сходить, совместить приятное с полезным. Длительная прогулка в сосновом лесу на свежем воздухе полезна для здоровья, плюс удовольствие от самого процесса поиска грибов, плюс непосредственно сами грибы, которые если их правильно приготовить очень даже вкусные. Да, человек предполагает, а бог располагает, вон какая группа красных стоит штук шесть или семь, делаю шаг в их направлении и тут всё вспыхивает нестерпимым белым светом. Что за хрень такая, пару минут стою на месте и тру руками глаза ожидая пока исчезнут цветные круги. Постепенно возвращается зрение и тут замечаю, что лес то стал другой, совершенно другой это точно не Карельский перешеек. Достаю свой мобильник Nokia, он у меня с GPS и пытаюсь определиться где я. Сети нет, но это вполне возможно если рядом нет ретрансляторов, а вот почему он спутники не ловит это непонятно. Гор нет, так что ни каких помех быть недолжно, а спутники он не видит и сети ему для определения места не нужно. А это что, гроза? Вдали громыхает, а небо чистое и тут высоко в небе проходят три девятки самолётов. Сразу видно что это поршневые, не реактивные и что то мне напоминают, ну точно похожи на бомберы Второй мировой. Я конечно не специалист в этой области знаю только как выглядят По/У-2, И-16, Пе-2, ТБ-3, Ил-2 и Ил-4 да ещё ЛИ-2, он же в девичестве С-47 Дуглас, а это хрен его знает кто и что, но внутри становится всё страшнее, куда это я попал? Для начала, наметив ориентир, не меньше часа нарезал круги, надеясь попасть назад, но так ничего и не получилось. Делать нечего надо двигаться не оставаться же на этом месте, людей искать надо. Ох, не нравится мне этот гром уж больно он на канонаду походит, но делать нечего и иду в сторону этого грома-канонады. Жаль я перекусить не успел, живот уже начинает напоминать, что неплохо бы хозяин и перекусить чего ни будь, подкинуть маленько топлива в желудок, но с собой только литровая фляга с колодезной водой. Вообще из вещей у меня только старая камуфлированная армейская горка с капюшоном и ремень с охотничьим ножом. А нож знатный, из первоклассной стали, мне его наш кузнец за 5 бутылок водки отковал из подшипника и на ноже воронение сделал. А ещё фляга с водой да корзинка с грибами. Внимательно осмотрел место, куда попал, а оно заметное. Высокий дуб и рядом какое-то большое дерево, в которое явно попала молния. Это я к чему, любил я почитывать книжки про попаданцев, правда и в страшном сне мне не снилось, что я сам так попаду. Короче был шанс, что я с этого места смогу вернутся назад в своё время. А ещё при мне был телефон, электронные часы и ключи от машины и дома. В кармане был полиэтиленовый пакет, вот я в него всё и сложил, то, что могло меня спалить и закопал под сгоревшим деревом. Нож помог выкопать небольшую ямку, а затем двинулся на Восток.

Часа через три наконец вышел к какой-то лесной дороге и пошёл по ней, а ещё минут через 25 — 30 вышел на опушку, где у двух расстрелянных полуторок лежало 7 трупов в форме красной армии не с погонами, а с петлицами и автобатовскими эмблемами. На бутафорию не похоже, да и как объяснить хотя бы просто перенос меня из одного леса в другой. Осматриваю погибших красноармейцев, видно что погибли они совсем недавно, пожалуй что несколько часов тому назад не более так как от них ещё не пованивает. Вот они все лежат в разных позах, пять рядовых, сержант и старший лейтенант. Лейтенант моей комплекции и даже немного похож на меня внешне и убит осколком в голову так что его форма не пострадала, вот только петлицы у него пехотные. Сначала собираю оружие — пять мосинок, СВТ сержанта и ТТ у лейтенанта. Оттаскиваю оружие и патроны в подсумках в сторону, потом забираю все сидоры, ибо потрошить их на дороге чревато и вздохнув, раздеваю лейтенанта что бы переодеться в его форму. Вот и документы лейтенанта надо изучить и запомнить что бы знать, как меня теперь будут звать. Александр Петрович Ремезов, вот так меня теперь будут звать, хорошо хоть имя совпало и то дело, но деваться мне собственно говоря некуда, ясно что произошло, я каким то образом провалился в прошлое в 1941 или 1942 годы, если бы ещё знать в какое именно место? Теперь основной русский вопрос — КТО ВИНОВАТ и ЧТО ДЕЛАТЬ? Кто виноват хрен его знает, а что делать так к фрицам идти я так и так не собираюсь. Прорываться из окружения тоже чревато, во-первых, не так просто, а во-вторых, меня там сразу особисты за одно интересное место прихватят, так как документы старлея при внимательной проверки мне не помогут. Кроме того, знания местных реалий у меня и подавно нет, буду белой вороной в общем стае и скорее всего меня тут же прямо к стеночке и поставят. Вот и получается, что мне лучше здесь остаться и партизанить, имя себе создать. Так что тут у меня намного больше шансов не только уцелеть самому но и гансам насолить по полной программе. А пробиваться к товарищу Сталину с воплем, что я из будущего уже поздно и бесполезно. Поздно потому что война уже началась, а бесполезно потому что во-первых, так меня сразу и допустят под его грозные очи, а во-вторых, что я уже своими знаниями ничего особо не изменю. Оттаскиваю наших к большой воронке рядом с машинами, раздеваю их и укладываю в воронку, потом засыпаю её. Похоронить ребят в одежде и сапогах не даёт жаба. Им одежда уже не нужна, а сейчас по лесам до хрена народу шляется и не все нормально одеты и обуты. Эта одежда ещё найдёт себе новых хозяев. Переодеваюсь в форму лейтенанта, и по размеру мне подходит и окруженцами будет легче командовать. Проверяю ТТ и только после этого лезу в ближайший сидор. Что тут у нас, ага тушёнка в банке, хлеб и пшенный и гороховый концентрат. Варить кашу некогда, вскрываю банку тушёнки и наворачиваю её с хлебом. Запиваю колодезной водой из своей фляжки, а вода вкусная не знаю есть здесь такая же вода или нет. Подкрепившись, заворачиваю мосинки в брезент и зарываю их в лесу недалеко от дороги в яме, под здоровенным выворотнем, вернее просто кладу их на дно и забрасываю сверху песком. В винтовках оставляю по 5 положенных патронов, остальные патроны оставляю себе. В эту же яму перетаскиваю и все сидоры, ещё прихватываю в полуторках большую лопату и топор. У двух из погибших бойцов ещё оказались малые сапёрные лопатки в матерчатом футляре, что меня очень обрадовало. Вещь незаменимая, носить удобно и можно как самому окапаться, так и какому ни будь ганцу башку её снести. Всего то и надо кромку на совесть заточить. У моего приятеля старший брат в десантуре служил, вот он нас пацанов сопливых после своего дембеля и научил ножи, лопатки и вообще всякое подходящее железо кидать. Раскладываю кусок брезента всё с тех же полуторок и начинаю изучать СВТ-ешку, надо же знать оружие каким воевать собрался. Проваландался не меньше часу, но смог в итоге разобрать её и собрать. Провожу ревизию имущества, итак, что мы имеем с гуся? Винтовка СВТ с ножевым штыком одна штука и аж целых 4 полных запасных магазина на 10 патронов к ней. Пистолет ТТ одна штука и один запасной магазин к нему. Граната Ф1 десять штук, винтовочные патроны 210 штук. Планшет с небольшой стопкой чистой бумаги и картой, правда без обозначения места нахождения, так что где я нахожусь в данный момент неизвестно. Две малые сапёрные лопатки, 3 котелка и 6 сидоров с 11 банками тушёнки, 4 килограммами пшённого и горохового концентрата ну и ещё кое какой мелочи вроде ниток, мыла, помазков и трёх опасных бритв. Вот ведь незадача я-то привык к безопасной бритве, а бриться опасной ещё учиться надо. Однако и вечер уже наступает, а как известно утро вечера мудренее, поэтому сложив все продукты в один вещмешок, а патроны в другой направляюсь в лес искать ночлег. Хорошо погода стоит тёплой, поэтому забравшись в густые кусты заворачиваюсь в брезент и засыпаю. Боже, как утром болит спина, ну не привык я спать на голой считай земле. Брезент можно не считать, он тонкий. Завтракаю хлебом и остатками вчерашней тушёнки. Ну вот — поспали, оправились, поели, можно теперь и делом заняться. Если у нас план мистер Фикс? Есть ли у меня план? Разумеется есть! План А — попробовать отловить окруженцев и план Б — попробовать отбить небольшую группу наших военнопленных, их сейчас до черта и больше. Окруженцы в лесу, пленные на дороге, куда идти? По лесу в поисках окруженцев можно бродить долго, пленные выглядят предпочтительней, решено иду к дороге. Лесная дорога с расстрелянными полуторками через несколько километров вывела меня к просёлочной дороге с довольно оживлённым движением. Нет, постоянного движения на ней нет, но довольно регулярно по ней едут и идут немцы. Выбираю место для засады. Небольшой язычок леса приближается к дороге, до неё метров тридцать и как раз на острее два дерева и куст между ними. Вот между ними я и залегаю, предварительно окопавшись и слегка проредив куст. Время идёт, а ничего подходящего так и нет. Близится вечер, уже собираюсь снятся, как наконец появляется лакомая цель. Человек двадцать наших пленных конвоируют пятеро фрицев. Один автоматчик спереди, двое сзади и ещё двое с винтовками по бокам. Одним словом то, что доктор прописал. И фрицев немного — легче будет справиться и наших тоже — легче будет их обломать. Беру на прицел голову заднего автоматчика и когда он слегка обгоняет своего соседа и оба оказываются на одной линии плавно тяну на спуск. Грохает выстрел и оба охранника падают, как ни как, а винтовочный патрон с 50-ти метров фрицескую башку да ещё и без каски пробивает навылет, а я сразу перевожу прицел на переднего автоматчика и стреляю ещё раз, вот преимущество самозарядной винтовки перед винтовкой обычной или автоматом, затвор передёргивать не надо и время терять, а стреляет она точно и быстро. Он успел среагировать на первый выстрел и развернулся в сторону леса, но меня в кустах между деревьями не увидел, поэтому только повернулся ко мне и сразу поймал пулю в лоб. Уж по крайней мере по неподвижным или медленно двигающимся мишеням, да на небольшой дистанции я стреляю хорошо. Вскидываюсь на бокового солдата с винтовкой, но выстрелить уже не успеваю. Наши уже прочухались что к чему и набрасываются на обоих оставшихся конвоиров. Когда я не спеша выхожу к дороге всё уже кончено. Обоих ганцев забили ногами насмерть. Пленные ещё возбуждёны и очумело смотрят на меня, а у меня есть всего пара минут, так как немцы могут появится в любой момент и сразу начинаю их ломать.

— Ну что граждане предатели, а ну живо подхватили дохлых немцев и за мной в лес!

Как ни странно слушаются сразу, и мы всем кагалом ломимся в лес, и только отойдя где-то на километр от дороги, останавливаемся.

— Становись!- громко командую своей будущей армии — Равняйсь! Смирно!

После небольшого замешательства побросав немцев на землю построились в две шеренги.

— Ну что граждане предатели и разложенцы, как же вы дошли до жизни такой?

— Почему предатели? — слышаться нестройные голоса из строя. — Так Родина поручила вам охранять нашу землю, доверила вам оружие, а вы что? Оружие бросили и в плен сдались, что бы в Германии на немцев работать?

— Товарищ старший лейтенант у нас патроны кончились, а тут немцы… А меня контузило… А нас… — тот час раздаётся из строя нестройны хор голосов.

— А ну тихо! — прерываю их гомон — Вы совершили тяжкое воинское преступление, сдались в плен, но я готов дать вам шанс искупить свою вину кровью! Причём учтите, не своей кровью, а немецкой. Своя кровь вам самим ещё пригодится, а мне нужна кровь немецкая. Сержанты и командиры два шага вперёд! Вперёд выходят двое — сержант и старший сержант.

— Сержант Петренко.

— Старший сержант Полищук.

— Так товарищ старший сержант, вот вам бумага и карандаш, запишите фамилии и воинские специальности бойцов — открываю планшетку покойного старлея и достаю лист бумаги. — приступайте.

Пока Полищук переписывает это Аникино воинство пересчитываю их, 18 человек. Трое легко ранены, четверо без сапог ещё семеро в разной степени раздетости. Приказываю первым переписанным Полищуком стянуть с фрицев сапоги и ремни с разгрузками. Минут через десять Полищук докладывает о выполнении задания. Итак мы имеем 11 пехотинцев, считая сержантов, из них один пулемётчик, одного сапёра, трёх артиллеристов, связиста, танкиста и водителя. Распределяю трофеи, троим босоногим сапоги подходят, четвёртому нет, придётся ему немного потерпеть. Стаскиваем немцев в маленькую ложбинку, и срубив сапёрной лопаткой несколько густых ветвей, закидываем ими немцев. Пока в засаде лежал от нечего делать наточил найденным в вещах точильным камнем сапёрную лопатку на совесть. Как на счёт бритья её не знаю, но заменить топор для рубки не толстых веток она вполне годится. Путь до полуторок занял чуть больше часа. Подходим к моей лёжке, место хорошее, хотя где-то в полукилометре от лесной дороги, но в ложбинке и небольшой родничок рядом. Развожу небольшой костерок, вешаю все три котелка, кидаю в котелки по банке тушёнки и по паре пакетов концентрата, нарезаю остатки хлеба. Минут через 30–40 ужин готов. Мужики прямо таки набросились на еду, кто их кормил в плену. После ужина иду и достаю свою захоронку из пяти мосинок, добавляю к каждой ещё по 10 патронов и даю своим новым бойцам. Пять трёхлинеек, два немецких карабина и три автомата итак десять человек из восемнадцати вооружены уже не плохо. Распределяю караул на ночь и не смотря на то, что ещё не поздно выставив часового и распределив смену ложимся спать все-таки день был насыщенный и тяжелый особенно у бывших пленных. Утром я проснулся от того, что спина окончательно задеревенела, а утренняя сырость пробрала до костей. Светало. В лесу стояла та особая, звенящая тишина, которая бывает только вдали от цивилизации. Часовой — один из тех, кому вчера досталась мосинка — бдительно топтался у дерева, вглядываясь в серые сумерки. После короткой побудки и умывания ледяной водой из родника провели ревизию продуктов. Ничего хорошего. То, что для меня одного было бы приличным запасом на несколько дней, для почти двух десятков изможденных мужиков — буквально на один зуб. Доели остатки хлеба и разделили на всех последнюю банку тушенки просто чтобы перебить сосущую пустоту в желудках. Для этого её отварили в двух котелках, разумеется поделив пополам и получив таким образом некое подобие супа. Я подозвал к себе сержантов.

— Ну что, командиры, докладывайте обстановку. Какое сегодня число и где мы вообще находимся? Меня тут контузило слегка, долго в отключке провалялся, так что какое сегодня число и где мы не знаю.

Сержанты переглянулись.

— Так это… число вроде семнадцатое июля, товарищ старший лейтенант, — неуверенно начал старший сержант Полищук. — Мы в окружение попали под Новоградом-Волынским пятого дня, потом лесами пробирались, пока на моторизованный патруль не нарвались. А находимся мы… ну, если судить по солнцу и как нас гнали, где-то севернее Житомира. Километрах в сорока наверное. Тут глухие места начинаются.

Семнадцатое июля сорок первого года. Житомирская область. Правобережная Украина. Я мысленно присвистнул. Вот почему лес такой чужой! Вместо привычных мне карельских сосенок с белым мхом да гранитных валунов вокруг стояли вековые дубы, грабы, вязы, а подлесок был такой густой, что в десяти шагах человека не разглядишь. Идеальное место для партизанщины. Немцы сейчас рвутся к Киеву, фронт катится на восток, а здесь, в их глубоком тылу, скоро по дорогам сплошным потоком пойдет снабжение для танковой группы Клейста. — Значит так, славяне, — я обвел взглядом свое воинство. — Сидеть здесь, в полукилометре от дороги, нам нельзя. Фрицы скоро хватятся своих конвоиров, начнут прочесывать лес. План на сегодня: уходим глубоко в чащу, ищем глухие болота с сухими островами. Нам нужна скрытая база, вода и чтобы ни одна собака нас там не учуяла, но прежде надо пожрать найти. Проще всего у немцев взять, заодно и вас довооружить, так что идём к дороге и высматриваем подходящую цель.

Свернув временный лагерь, и тщательно замаскировав следы нашего пребывания, мы скрытно выдвинулись к большаку. Место для засады выбрали километрах в трех от вчерашней точки. Лес здесь подступал почти вплотную к обочине, а дорога делала небольшой поворот, заставляя водителей сбрасывать скорость. Я расставил своих бойцов цепью в густом кустарнике. Тем, кто уже был с оружием, приказал брать на прицел кабины, безоружным — сидеть тихо, не отсвечивать и ждать команды на сбор трофеев.

Ждать пришлось недолго, около часа. Вдалеке послышался характерный ровный треск тяжелых моторов. Из-за поворота выкатили два немецких мотоцикла с колясками — дозорные или связные. В каждой люльке торчало по вороненому стволу MG-34, за которыми сидели пулеметчики, лениво оглядывая обочины. — По моей команде бьем только по водителям и стрелкам в колясках, — шепнул я лежащему рядом Полищуку. — Огонь!

Моя СВТ сухо щелкнула, выбивая из седла первого водилу. Тут же дружно грохнули мосинки моих бойцов. Дистанция была плевой, так что немцы даже пикнуть не успели — оба мотоцикла резко вильнули и слетели с дороги в кювет. Мы пулей метнулись к ним. Безоружные тут же поволокли трупы и саму тяжелую технику в густые кусты, подальше от чужих глаз. Главный куш — два целехоньких пулемета с полными коробами лент — перекочевал к нам. Теперь мы были не просто кучкой недобитых окруженцев, а зубастым отрядом, а в качестве бонуса продукты на один перекус для нас. Мотоциклы быстро оттолкали в лес и замаскировали, немцев свалили в сторонке, перед этим обыскав и забрав всё ценное. Я посадил за немецкие пулеметы самых толковых бойцов, приказав держать оба направления дороги под прицелом, и мы снова затаились, правда перед этим быстро уничтожили немецкие продуктовые запасы из колясок мотоциклов.

Мимо потянулся транспорт. Сначала прошла небольшая колонна с пехотой, которую мы разумеется пропустили, дурных нема, лозунг — слабоумие и отвага не для нас. Затем пропылили несколько тягачей с зачехленными пушками. Их мы также пропустили, связываться с такими силами было чистым самоубийством. А вот еще через час нарисовалась цель прямо по нашим зубам: два крытых брезентом грузовика без какого либо сопровождения. Вот это для нас, даже если в кузовах немцы, то два их собственных МГ быстро сведут их преимущество в ноль. Не зря этот пулемёт называли «Адский косильщик» и «Циркулярная пила Гитлера». Вновь мой выстрел стал сигналом к действию. Водитель первой машины ткнулся лицом в руль, грузовик дернулся и замер посреди дороги. Второй резко затормозил и в этот момент один из бойцов и застрелил его водителя.

— Пулеметчики, контроль кузовов! — заорал я. Оба трофейных MG-34 хищно уставились на тенты грузовиков, готовые в любую секунду превратить их в решето, если оттуда повалит немецкая пехота.

Но обошлось. Из кабин вывалились только один экспедитор, которого тут же и упокоили мои стрелки. В кузовах охраны не оказалось, зато сам груз превзошел все мыслимые ожидания. В ящиках и мешках нашлись галеты, тушенка, копченые колбасы, крупа, несколько голов сыра и даже пара ящиков со шнапсом. Я сел за руль одного грузовика, а водитель из бойцов за другой. Пришлось правда немного повозится разбираясь с управлением чуда враждебной техники. Но ничего, завёл этот пепелац и поехал, а за мной и второй грузовик. Далеко правда не уехали, до ближайшего съезда в километре отсюда, а там свернули в лес и ехали по узкой лесной дороге пару километров. Затем попалось хорошее место, где можно было под деревьями спрятать грузовики. Часть продуктов, консервы, мы спрятали в стороне, ещё часть взяли с собой, что могли унести, остальное оставили в грузовиках. Шанс, что на них кто-то наткнётся был довольно мал, но как раз на этот случай мы и спрятали все консервы, которые могли спокойно лежать в стороне. С собой в основном взяли всё скоропортящееся, а в грузовиках остались мука и крупы. Дальше пошли пешком. Теперь, отяжелевшие от богатых трофеев, но предвкушающие сытный ужин, мы уходили строго на север. Вроде там были болота, а это в принципе идеальное место для строительства базы для отряда. Вот только действовать надо будет подальше от неё, что бы не привлекать к ней внимание немцев.

Сформировал два дозора. Петренко с тремя вооруженными бойцами отправил в авангард, наказав двигаться скрытно, осматривая каждый куст. Полищук с остальными замыкал колонну. Выдвинулись, идти по летнему лесу — то еще удовольствие. Жара, влажность, гнус. Зато следы на такой земле скрывать легче, да и зеленка спасает от наблюдения с воздуха. Часа через четыре изнурительного марша впереди послышался тихий свист. Авангард остановился. Я выскочил вперед, держа СВТ наготове. Петренко лежал за толстым стволом дуба и показывал рукой куда-то в низину.

— Товарищ старший лейтенант, гляньте.

Я осторожно раздвинул ветки и обомлел. В лощине, наполовину зарывшись носом в торфянистую почву, лежал огромный, гофрированный тупорылый самолет. ТБ-3. Тяжелый бомбардировщик еще довоенной постройки. Видимо, тянул на восток на честном слове и одном крыле, не дотянул и жестко плюхнулся на лес, снеся консолями крыльев верхушки деревьев. Мы подошли ближе. Экипаж был мертв — кто погиб при жесткой посадке, кто от ран. Лобовые стекла кабины и фюзеляж были прошиты пулеметными очередями — видимо, достал «мессер».

— Лопаты к бою, — тихо скомандовал я. — Похоронить ребят по-человечески. Забрать документы, ордена, если есть. И самое главное… Я посмотрел на турели бомбардировщика. Спаренные пулеметы ДА — Дегтярев авиационный. — Снять всё вооружение.

Полтора часа ушло на тяжелую работу. Летчиков похоронили под огромным дубом, отметив место на моей пустой карте. Зато теперь мы были сказочно богаты. Пять исправных авиационных пулеметов ДА калибра 7.62 и, что самое главное, почти пятьдесят полных дисков к ним, уцелевших в покореженных ящиках боеукладки. Из личного оружия летчиков достались еще четыре ТТ.

К вечеру мы наконец вышли к краю довольно приличного болота. Темная, затянутая ряской вода, кочки, кривые деревца. Петренко, оказавшийся родом из этих мест, с помощью длинной слеги нашел брод, и мы гуськом, по пояс в вонючей жиже, перебрались на сухой, поросший густым кустарником остров. Место было идеальным, достаточно большой и заросший лесом он мог надёжно укрыть наш лагерь. Правда глубоко тут было не закопаться, но вот сделать полуземлянки по скандинавскому типу было можно. Вот только ничего тут рубить было нельзя, придётся нам ещё попотеть таская брёвна для строительства. Зато сюда не сунется ни один патруль.

— Здесь и осядем, — я скинул тяжелый сидор с патронами. — Завтра начинаем валить лес и копать землянки. Топор и саперные лопатки у нас есть. Сейчас едим и все отдыхают, завтра у нас будет очень много работы.

Утро началось с роскошного по лесным меркам завтрака. Нарезали толстыми ломтями трофейную колбасу, сыр, вскрыли пару банок тушенки и заварили в котелках суррогатный немецкий кофе. Бойцы, еще вчера напоминавшие ходячих мертвецов, сейчас заметно ожили. В глазах появилась осмысленность, а главное — вера в то, что мы здесь не просто прячемся, а готовимся бить врага. После завтрака я сразу взял быка за рога, распределив обязанности. Времени на раскачку у нас не было.

— Значит так, орлы, слушай мою команду, — я оглядел свой отряд. — Остров у нас хороший, сухой, но строить здесь мы будем с умом. Окопаться глубоко не выйдет — болото вокруг, копнешь на метр, и пойдет вода. Поэтому делать будем полуземлянки. Углубляемся на метр, остальное поднимаем срубом и засыпаем сверху землей. Главное правило: на самом острове и вокруг него в радиусе километра не рубить ни одной ветки! Если с воздуха или с берега увидят пеньки или свежие порубки — нам конец.

Я разделил людей на три рабочие группы.

Первую, самую крепкую пятерку под командованием сержанта Петренко, я отправил на лесозаготовки. Выдал им наш единственный топор и пару саперных лопаток. Их задача была уйти вглубь леса на материке, рубить подходящие стволы выборочно — одно дерево здесь, другое метрах в пятидесяти, чтобы не создавать проплешин, — и волоком, по бродной тропе, таскать их на остров. Адский труд, учитывая, что тащить придется по колено в болотной жиже, но иного выхода не было.

Вторую группу из шестерых бойцов я оставил на острове в качестве землекопов. Разметил площадки под две будущие полуземлянки, учитывая складки рельефа и густые кусты. Дерн приказал снимать аккуратно, квадратами, и складывать в тени — он нам потом понадобится для маскировки крыш. Копать пришлось саперными лопатками и одной большой, найденной в полуторках.

Третью группу, в которую вошел старший сержант Полищук и еще четверо бойцов, я отправил обратно к спрятанным в лесу грузовикам. Им предстояло соорудить из жердей и плащ-палаток волокуши и перетащить в лагерь оставшуюся муку, крупы и консервы, пока на брошенные машины случайно не наткнулся немецкий патруль или такие же окруженцы.

Сам же я занялся обороной. База без охранения — это братская могила. Вместе с одним из бойцов мы внимательно изучили подступы к острову. Единственный проходимый брод, по которому мы сюда добрались, представлял собой узкую зигзагообразную тропу под водой. Если кто-то сунется сюда без проводника — увязнет в трясине.

Прямо напротив выхода с брода мы оборудовали замаскированное пулеметное гнездо. Я решил пока не светить немецкие MG-34, а использовать трофеи с бомбардировщика. Авиационные пулеметы ДА были отличным оружием, но имели один минус — они предназначались для стрельбы с турели, у них не было сошек. Пришлось импровизировать: вбили в землю толстые колоды из дерева, в которые и воткнули турели с самолёта. Огневую мощь эти спарки давали страшную. Один такой пулемет полностью перекрывал тропу, второй установили на противоположном конце острова, на случай, если кто-то попытается подойти зимой по льду или на лодках.

К вечеру лагерь гудел от усталости. Лесорубы Петренко, мокрые с ног до головы, вымазанные в торфе, притащили бревен только для первого сруба и то не на всю высоту, а только до уровня земли. Землекопы вырыли два котлована. Вернулась группа Полищука, тяжело груженная мешками с крупой и мукой — теперь отряд был обеспечен провизией на месяц как минимум.

Когда стемнело, я выставил секреты с мосинками у брода. Бойцы, измотанные до предела, рухнули спать на настеленный толстым слоем лапник. На следующий день уже все бойцы занялись лесозаготовкой и тасканием брёвен. Даже так смогли притащить только на одну полуземлянку. На следующий день её и рубили, а потом перекрывали и маскировали. Вторую решил строить позже, бойцы слишком вымотались. Вот и решил дать им передохнуть, но не сами знаете чем груши околачивать, а сходить на охоту за фашистскими зверями.

Уважаемые читатели, в связи с тем, что книга вызвала у вас такой большой интерес, я со своей стороны постараюсь выкладывать новые главы не раз в неделю, а как можно чаще. Мне, как автору очень приятен такой ваш интерес к моей книге. Приятного чтения.

Утренний лес встретил нас влажной прохладой и густым, почти осязаемым туманом, который клочьями висел на ветвях вековых дубов. Оставив на острове троих легкораненых под присмотром одного из бойцов и строго-настрого наказав им не отсвечивать, мы выдвинулись на материк. Мой отряд, теперь насчитывающий полтора десятка крепких, отдохнувших и поверивших в себя мужиков, двигался след в след. Впереди скользил Петренко с двумя бойцами — головной дозор. За эти пару дней я понял, что сержант — настоящий лесовик, местный уроженец, чувствующий лес как свой собственный двор. Я шел сразу за дозором, сжимая в руках свою СВТ. Тяжелая, прикладистая винтовка уже стала казаться продолжением моей руки. Позади неслышно ступали остальные бойцы, волоча на плечах немецкие карабины, а двое самых здоровых парней гордо тащили добытые вчера трофейные MG-34 с запасными лентами.

План на сегодня был прост до банальности, но оттого не менее опасен: найти новую точку у оживленной трассы, устроить засаду, разжиться патронами, медикаментами, а если повезет — то и пополнением. Людей мне катастрофически не хватало. Для серьезной партизанской базы пятнадцать человек — это слезы. Нужен был нормальный боевой костяк. Слишком большой отряд мне тоже был не нужен. Всё же чем больше людей, тем больше проблем, тут и питание для них. Максимум батальон, человек триста, а так и одна — две сотни бойцов для меня будет вполне достаточно. И снабжать будет не так сложно и для большинства операций людей достаточно.

Часа через два мы углубились в совершенно дикую часть леса. Здесь не было ни тропинок, ни следов рубки. И вдруг идущий впереди Петренко резко вскинул сжатый кулак и тут же бесшумно опустился на одно колено, прячась за стволом поваленного дерева. Отряд мгновенно замер, бойцы растеклись по зеленке, беря оружие наизготовку.

Я осторожно, стараясь не хрустнуть ни единой веткой, подобрался к сержанту.

— Что там? — одними губами спросил я.

Петренко молча указал стволом мосинки вперед. В метрах пятидесяти от нас, в небольшой ложбине, заросшей густым папоротником, кто-то был. Сначала я заметил лишь неестественное шевеление зелени, а затем разглядел грязную, выцветшую гимнастерку. Люди. Сидят тихо, явно привалившись к склону овражка.

— Немцы? — выдохнул я, всё же видно было плохо и толком не разглядеть, кто там.

— Никак нет, товарищ командир, — так же тихо ответил сержант. — Наши это. Окруженцы, видать. Вон, у одного винтарь блеснул. Но выглядят как черти драные.

— Охватываем их полукольцом, — скомандовал я. — Пулеметчиков на фланги. Без приказа не стрелять. Попробуем взять тепленькими.

Мои бойцы, уже понюхавшие пороху и понявшие цену внезапности, сработали чисто. Через пять минут группа в ложбине оказалась под прицелом дюжины стволов. Я встал во весь рост из-за широкого дуба, держа СВТ наготове, и громко, но без крика произнес: — Оружие на землю! Руки так, чтобы я их видел. Дернетесь — положу всех из пулеметов.

В ложбине началась паника. Раздался лязг затворов, кто-то вскочил, но тут же замер, увидев торчащие из кустов черные воронки немецких MG-34 и направленные на них винтовки. Нас было не видно, зато стволы говорили сами за себя.

— Свои, братцы, свои! — раздался хриплый, срывающийся голос из оврага. — Мы из сорок пятой стрелковой! Не стреляйте!

Из кустов, хромая, поднялся высокий, страшно худой парень в изодранной форме. На его воротнике, несмотря на толстый слой грязи, угадывались два кубаря — лейтенант. За его спиной неуверенно поднимались остальные. Я быстро пересчитал их — пятнадцать человек. Все при оружии, в основном трехлинейки, у одного даже ППД без диска болтается. Но вид — краше в гроб кладут. Истощенные, глаза ввалились, форма висит мешком. Я вышел вперед, не опуская винтовки.

— Старший лейтенант Ремезов. Кто такие? Докладывайте по форме.

Парень вытянулся, насколько ему позволяла слабость, и попытался приложить руку к грязной пилотке: — Командир батареи сорокопяток, лейтенант Николаев! Пробиваемся на восток. Орудия потеряли под Житомиром, снаряды вышли все до единого. Замки с пушек сняли и утопили. Идем уже вторую неделю. Спим в лесу. Товарищ старший лейтенант… у вас пожрать не найдется? Мы уже три дня маковой росинки во рту не держали. Кору грызем.

Я опустил ствол СВТ и обернулся к своим.

— Отбой тревоги. Полищук, достань из сидора пару банок тушенки и сухари. Услышав слово «тушенка», окруженцы вздрогнули, как от удара током. Глаза их загорелись первобытным, волчьим голодом. Когда Полищук вскрыл трофейные немецкие банки ножом, запах мяса заставил их податься вперед.

— Стоять! — рявкнул я так, что они замерли. — Жрать понемногу. Кто набросится — заворот кишок получит, сдохнете в муках. С сухарями, медленно!

Пока бойцы Николаева дрожащими руками делили мясо, мы с лейтенантом отошли в сторону. Я дал ему закурить трофейную немецкую сигарету, хотя сам не курил, но как раз для таких случаев держал при себе курево. Он затянулся так глубоко, что, казалось, дым пойдет из ушей.

— Спасибо, старлей, — выдохнул он. — Думали, всё, отбегались. Куда идете? Фронт уже далеко, немцы по всем дорогам.

— А мы никуда не идем, лейтенант. Мы уже пришли, — я спокойно смотрел ему в глаза. — Я здесь партизанский отряд формирую. База есть, продовольствие есть, пулеметы, как видишь, тоже в наличии. Предлагаю присоединиться. У меня бойцы сытые, вон, форма чистая. Будем немцам кровь пускать здесь, в тылу.

Николаев поперхнулся дымом и уставился на меня.

— Партизанить? Товарищ старший лейтенант, так ведь приказ — к своим пробиваться!

— А ты дойдешь? — жестко спросил я. — Посмотри на своих доходяг. До первой немецкой заставы. А если и перейдете линию фронта, особисты с вас три шкуры спустят за утопленные пушки. А здесь ты — командир. Ты артиллерист?

— Так точно.

— Отлично. Пушки я тебе добуду. Пусть и не сорокопятки, хотя и их можно, но потом проблемы со снарядами начнутся. Тебе немецкие Pak-38 подойдут? Они даже чуть мощней наших сорокопяток будут и снаряды к ним будет проще добывать. Будешь у меня начальником артиллерии. Соглашайся, Николаев, иначе сдохнете тут за здорово живешь без всякой пользы.

Лейтенант посмотрел на своих жующих солдат, потом на моих крепких парней с трофейными автоматами и пулеметами. Выбор был очевиден.

— Согласен, командир. Поступаем в ваше распоряжение.

— Вот и добро. Сержант Петренко! — позвал я. — Перепиши людей лейтенанта. Оружие у них есть, патронов мы им подкинем. Теперь нас тридцать человек. Сила.

Дав пополнению полчаса на отдых и перекур, мы двинулись дальше. Мой расчет был прост: теперь у меня достаточно людей, чтобы организовать по-настоящему масштабную засаду. К полудню мы вышли к оживленному большаку. Место я выбирал долго и придирчиво. Наконец нашел идеальный участок: дорога здесь шла на подъем и делала изгиб, огибая заросший лесом крутой холм. Транспорту волей-неволей приходилось сбрасывать скорость, переключаясь на пониженную передачу. По обеим сторонам — густой подлесок и дренажные канавы, отличные готовые окопы.

— Расставляем огневые точки, — скомандовал я. — Два «эмгача» сажаем на флангах так, чтобы кинжальным огнем перекрывали всю дугу поворота. Николаев, твои люди бьют по кабинам. Мои — кроют кузова. Бьем только наверняка. Ждем хорошую цель. Если пойдет броня — пропускаем, нам с танками бодаться пока нечем.

Мы затаились. Солнце припекало, гнус жрал нещадно, но бойцы лежали тихо. Новоприбывшие артиллеристы, хоть и были измотаны, поняв, что ими командует человек, у которого есть еда и план, вцепились в свои винтовки мертвой хваткой. Ждать пришлось почти четыре часа. Сначала прошли связисты на легковушке — пропустили. Потом прошуршали гусеницами два легких немецких танка — вжались в землю. Наконец, со стороны востока послышался надрывный гул моторов и хриплые крики на немецком. Петренко, сидевший на дереве в качестве дозорного, скользнул вниз.

— Командир, колонна! Впереди мотоцикл, за ним две бортовые машины. Идут медленно. А за ними… пленных гонят. Наших. Человек пятьдесят или больше. Охраны — с десяток конвоиров, плюс в кузовах гансы сидят.

Кровь ударила в виски. Пятьдесят человек! Это же целый взвод, а то и два. Если освободим — отряд вырастет втрое.

— Внимание всем, — передал я по цепи. — Стреляем только по охране и машинам. Пленных не зацепите! Пулеметчикам: первый бьет по головной машине, второй сносит мотоцикл и выкашивает конвой. Огонь по моему выстрелу!

Колонна втянулась в поворот. Зрелище было тяжелым. Пленные едва переставляли ноги, многие были босые, в окровавленных бинтах. Конвоиры, закатав рукава мышино-серых мундиров, лениво покрикивали, поигрывая автоматами. В головном «Опеле-Блиц» сидели расслабленные немцы, курили, свесив ноги за борт.

Я поймал в перекрестье открытого прицела СВТ голову водителя головного грузовика. Вдох, полувыдох. Палец плавно потянул спуск.

Бах! Выстрел разорвал лесную тишину, и водитель, ударившись головой о лобовое стекло, навалился на руль. Грузовик вильнул и уткнулся бампером в канаву, после чего заглох. В ту же секунду лес взорвался огнем. Застучали, надрываясь, оба немецких пулемета. Трассеры с шипением вонзились в мотоцикл с коляской, превратив его в пылающий клубок металла и мяса. Мои стрелки дали дружный, слитный залп.

Немцы в кузове даже не успели понять, откуда пришла смерть. Кинжальный огонь с двадцати метров шансов не оставляет. Те из конвоиров, кто шел пешком, попытались залечь, но Николаев со своими ребятами отработали на отлично — они били одиночными, расчетливо выбивая серые мундиры. Весь бой занял от силы минуту. Когда смолкли последние выстрелы, над дорогой повисла звенящая тишина, прерываемая лишь шипением пробитого радиатора грузовика и стонами.

— Прекратить огонь! Петренко, Полищук — на контроль периметра! Остальным — к пленным! — скомандовал я, выскакивая из кустов.

Пленные стояли, сбившись в кучу, еще не веря в свое спасение. Некоторые упали на землю, закрыв головы руками.

— Свои, братцы, свои! — кричали мои бойцы, выбегая на дорогу. Началась суета. Мы быстро добили пару раненых конвоиров, чтобы не мучились и не ударили нам в спину.

Я подошел к толпе освобожденных. Около полусотни изможденных людей.

— Кто старший по званию⁈ — рявкнул я, стараясь перекрыть гомон. Толпа расступилась, и ко мне шагнул невысокий, плотненький человек, чья форма, несмотря на пыль и грязь, сидела на удивление ладно. На петлицах темнела одна шпала. Капитан.

— Я старший, — голос у него был скрипучий, но уверенный. — Интендант 3-го ранга Быков. А вы кто такой, товарищ старший лейтенант?

— Старший лейтенант Ремезов. Командир партизанского отряда.

Капитан оглядел меня, мое трофейное оружие, сытые лица моих бойцов, и вдруг выпрямился, принимая командирскую позу.

— Отлично, старший лейтенант. Благодарю за спасение. В соответствии с Уставом, как старший по званию, я принимаю командование отрядом на себя. Доложите обстановку, количество людей и запасы продовольствия. Нам нужно немедленно организовать марш к линии фронта.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Типичный тыловик, штабная крыса, которая сдалась в плен, а теперь, когда его вытащили из дерьма, решил поиграть в начальника. Мои бойцы вокруг напряглись. Лейтенант Николаев сжал винтовку так, что костяшки пальцев побелели. Я шагнул к Быкову почти вплотную.

— А ху-ху не хо-хо? Слушай сюда, товарищ интендант 3-го ранга, ты сейчас никто и звать тебя никак, — тихо, но так, чтобы слышали все, процедил я. — Командовать ты будешь на у себя на складе портянками. А сейчас ты просрал своё оружие и сдался в плен к врагам! Ты сдался в плен, а мы — воюем! И база у нас здесь. И пулеметы — мои. Попытаешься качать права — я тебя прямо здесь к сосне привяжу и оставлю фрицам в подарок, вот они тебе обрадуются, когда своих жмуров найдут, оттянутся на тебе по полной программе! Понял?

Быков мгновенно побледнел. Вся его спесь и надменность слетела с него в одно мгновение. Он затравленно оглянулся на пленных, но те смотрели на него хмуро и без всякого сочувствия.

— Я… я понял, товарищ старший лейтенант, — выдавил он. — Но я кадровый командир…

— Ты интендант, — перебил его я. И вдруг меня осенило. Черт возьми, да это же джекпот! — Интендант? Хозяйственник?

— Так точно, начпрод полка был.

— Отлично! — я хлопнул его по плечу так, что он пошатнулся. — Жить будешь, товарищ интендант. Моему отряду как раз позарез нужен грамотный завхоз. Будешь отвечать за провизию, учет трофеев и распределение имущества. Но командир здесь — я. Усек?

— Усек, — Быков сглотнул, но в глазах его мелькнуло облегчение. Наводить порядок на складах он умел и любил куда больше, чем бегать по лесам под пулями.

— Бойцы! — обратился я к освобожденным. — Вы свободны. Кто хочет пробиваться к своим — никого насильно не держу. Дадим пару винтовок и немного сухарей, и скатерью дорога, идите себе на все четыре стороны. Но предупреждаю: шансов у вас практически ноль. Кто хочет искупить кровью плен и бить фашистов — добро пожаловать в отряд. Кормежку и оружие гарантирую.

Ни один человек не сдвинулся с места. Все полсотни остались стоять, глядя на меня с угрюмой решимостью.

— Вот и славно. Разбираем трофеи! — скомандовал я. — Обувь с мертвых фрицев снять, форму снять, оружие и подсумки забрать. Грузовики потрошить быстро!

В кузовах нашлось оружие — немцы везли в тыл собранные на полях боев наши трехлинейки и СВТ. Было и несколько ящиков с патронами. А главное — во второй машине обнаружились медикаменты и несколько тюков с немецкими шинелями и одеялами. Скоро осень, это богатство нам еще как пригодится. Спустя двадцать минут, спалив обе машины, наш разросшийся почти до восьмидесяти человек отряд, тяжело груженный трофеями, быстро растворился в лесу. Главное, за счёт собранного немцами оружия удалось вооружить всех новых бойцов. Даже немного осталось. Возвращаясь на базу, я мысленно прикидывал масштабы предстоящей работы. Восемьдесят человек — это уже почти рота. Их нужно кормить, мыть, размещать. Пары полуземлянок на острове не хватит, придется строить больше, но места там слава богу хватает. Нужно налаживать разведку, дисциплину, обучение. Но начало было положено. Мы перестали быть кучкой разрозненных окруженцев. В местных лесах родился новый, безжалостный хищник, и немцы очень скоро почувствуют его клыки.

Когда мы выбрались на остров, лагерь напоминал растревоженный муравейник. Те, кто оставался в охранении, с открытыми ртами наблюдали, как из лесной чащи выходит бесконечная цепочка бойцов, обвешанных трофейными карабинами, пулеметными лентами и мешками с провизией.

— Петренко! — я подозвал сержанта. — Срочно выделить людей на строительство. Нам нужно еще четыре полуземлянки, и быстро. Чтобы к завтрашнему вечеру все люди имели крышу над головой. И выделите место под склад. Капитан Быков теперь отвечает за каждый патрон и каждую банку тушенки. Если у кого-то из бойцов найду неучтенное «добро» — спущу три шкуры.

Быков, услышав это, расправил плечи. Видно было, что роль «завхоза» ему по душе — он начал деловито обходить ряды, записывая в свой помятый блокнот количество имущества. Теперь у него была власть, пусть и лесная, и он собирался использовать её на полную катушку. Я же, отойдя в сторонку, подозвал Николаева.

— Артиллерист, слушай сюда. Завтра берешь десяток самых толковых и крепких ребят и идешь к тем местам, где были разбиты наши части. Опроси сейчас бойцов, кто знает, где в округе шли серьёзные бои. Ищи всё: от сорокопяток до минометов. Если найдете хоть что-то дельное — тащите сюда. Надеюсь немецкие трофейщики ещё не успели тут всё затрофеить. Нам нужна артиллерия и станковые пулемёты. Немцы скоро начнут прочесывать этот квадрат, и встречать их надо достойно.

Николаев кивнул, его лицо было серьезным. Всё равно задействовать всех бойцов на строительстве лагеря я не мог. Банально не хватало топоров, пил, лопат, так что свободные люди были.

— Понял, командир. Будет сделано.

Вечером, когда лагерь наконец затих, я сидел на берегу острова, глядя, как в воде отражаются первые звезды. Лагерь жил: где-то слышался приглушенный смех, кто-то чистил оружие, звякая затворами. Мы стали армией. Настоящей, пусть и маленькой. Я понимал: теперь, когда у нас сотня стволов и провизия, немцы не оставят нас в покое, тем более, что и мы не будем сидеть тут на попе ровно. Как только мы начнём активные действия, так сразу они начнут «прочесывание». И тогда наш остров превратится в ловушку, если мы не будем готовы. Но до этого конечно лучше не доводить, а сделать так, что бы немцы до одури боялись вообще в леса соваться. А мне надо ещё и своих гавриков учить. Когда Гансы получат от нас полные ушата люлей, они пришлют егерей, а вот они ребята серьёзные и их на хромой козе не объедешь. Тут главное своевременно про них узнать, тогда можно будет устроить им засаду. Лучше всего минную, что бы сначала проредить их конкретно, а затем и добить выживших. Если проморгаем их, то сами кровью умоемся. Надо будет позже выставить секреты на дальних подступах. И когда возвращаться с заданий будем, то проходить контрольные точки, что бы секреты отслеживали, есть за нами хвост или нет.

Я достал из кармана планшетку, развернул карту, которую нашёл у погибшего старлея. Теперь я знал, где нахожусь и мог по ней ориентироваться. С десяток деревень вокруг, три железные дороги, мосты… Каждая точка на этой карте теперь была для меня не просто географическим объектом, а потенциальным полем боя.

— Ну что, фрицы, — тихо сказал я сам себе, всматриваясь в темноту, — поиграем в войну? Вы еще не знаете, с кем связались. Да, я не кадровый военный, хотя и отслужил в своё время, но простым водилой, зато я многое знал из книг и фильмов и голову на плечах имел, а не только в неё ел.

На рассвете, когда туман еще густо стлался по поверхности болота, к нашему временному лагерю вышла странная группа. Петренко, шедший в дозоре, привел троих оборванцев. Один из них, высокий, с посеревшим от усталости лицом, но с горящими глазами, выделялся даже среди моих измученных парней. На нем была изрядно потрепанная форма милиции, а в руках — наган, бережно завернутый в промасленную тряпицу.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил Петренко, — нашли их на тропе у Большого Лога. Говорят, что свои, милиционеры.

Я вышел навстречу. Тот, что повыше, сделал шаг вперед. — Младший лейтенант милиции Решетов, — представился он, стараясь говорить четко, несмотря на крайнюю степень истощения. — Мы из райцентра. Когда немцы вошли, нас отрезали. Пытались организовать сопротивление, но… сами видите. Половина моих полегла в стычках, остались вот мы втроем. Слышали, что в этих лесах завелись люди, которые не бегают от немцев, а воюют. Вот и искали вас.

Я внимательно осмотрел их. Оружие ухоженное, хоть и старое. Взгляд — не затравленный, как у пленных, а злой, какой бывает у людей, потерявших всё, кроме чести. Милиционер, тем более местный — это для меня настоящая находка. Он знает местность, знает людей, знает, кто в деревнях «гнет спину» перед врагом, а кто ждет наших.

— Ремезов, — я протянул руку. — Добро пожаловать, товарищ младший лейтенант. У нас тут, конечно, не курорт, но накормим и оружием обеспечим. Есть одна вакансия — начальник особого отдела отряда. Ты ведь, я полагаю, умеешь вычислять тех, кто в наш отряд с «грязными» целями пришел?

Решетов на мгновение замер, явно не ожидая такого предложения, потом его губы тронула слабая, почти незаметная улыбка. — С этим проблем не будет, товарищ старший лейтенант. С предателями я всегда знал, как разговаривать.

— И ещё, если не знаешь, новичков при проверке надо обнюхивать, если слишком чистый и от него дымом не пахнет, то бери на карандаш. А также, посмотри внимательно. — Я сунул ему в руки свою командирскую книжку. То, что он обнаружит, что она не моя, не боялся.

— А что тут смотреть, товарищ старший лейтенант?

— Скрепки.

— Что скрепки?

— Видишь, они ржавые.

— Ну вижу.

— Если у проверяемого они блестят, а удостоверению несколько месяцев, то это твой клиент. Берешь его за зугундер и колешь по полной, пока не расскажет всё, даже то, что не знает.

Решетов с удивлением посмотрел на меня.

— А вы откуда это знаете?

— Знаю, но всё рассказать тебе не могу, и ещё, кое что из моих приказов и действий тебе может показаться странным, но моя цель одна, уничтожение как можно большего количества противников. Мне нужен ОТРЯД! Такой, что бы от одного его упоминания немцы срались в ужасе. И ещё, позже, когда мы открыто заявим о себе, то для противника мы будем 13-ой бригадой специального назначения войск НКВД.

— Зачем?

— Знаешь, в своё время в одном европейском университете профессора серьёзно разозлили нескольких студентов и те им очень изящно отомстили. Взяли трёх поросят, а на их спинах нарисовали краской 1, 2, и 4. После чего выпустили их в университетскую оранжерею.

— А почему 1,2 и 4 если поросят было всего три?

— А в этом и весь смысл был. Профессора ещё около месяца после этого искали несуществующего поросёнка номер 3. С одной стороны мы запугиваем немцев, а с другой заставляем их искать то, чего просто нет. Дезинформация и психологическое давление тоже оружие и его надо правильно использовать.

С прибытием Решетова в лагере началась настоящая дисциплина. Он не стал ждать приказа — сразу начал «фильтрацию». Тихо, методично, без лишнего шума он беседовал с каждым из двух сотен бойцов, проверяя документы, расспрашивая о службе. Через два дня он пришел ко мне с докладом.

— Проверил всех, одиночек нет, так что пока засылов нет.

— Засланных казачков в основном надо искать среди окруженцев. Среди пленных их пока нет, вот если где освободим лагерь, тогда да, надо будет всех фильтровать, там точно будут согласившиеся работать на противника. Тут и обычные предатели-приспособленцы и те, кто на Советскую власть зуб имеет по тем или иным причинам.

Тем временем лагерь рос. Быков, окончательно вошедший во вкус, выстроил из вещмешков и ящиков настоящий склад. Он умудрялся выменивать у местных жителей, с которыми быстро наладил контакт, на трофейные немецкие безделушки свежую зелень, молоко и даже соль, которая была на вес золота.

— Командир, — однажды вечером Быков подозвал меня к складу. — Мы тут подумали… Раз уж у нас почти сотня человек и куча железа, надо бы сделать полевую кухню. На кострах готовить — это баловство. Пускай мы пару больших котлов и добыли, но всё равно, нужна полноценная кухня, чтобы еда была горячей в любое время. У меня на примете есть одна брошенная сельхозартель в трех десятков верст отсюда, там должно быть нужное нам оборудование.

— Добро, — кивнул я. — Завтра берешь десяток ребят, идете туда. Заберете кухню, заберете все инструменты, что найдете, и до кучи — проверьте, нет ли там чего из консервов.

На следующий день, проводив группу Быкова, я остался в лагере один на один со своими мыслями. Восемьдесят бойцов, крепкие землянки, суровый дисциплинированный быт — это была уже не просто банда окруженцев. Это был мой лесной гарнизон. Я понимал: сейчас, пока немцы заняты фронтом, у нас есть шанс закрепиться. Но скоро — очень скоро — этот лесной островок станет для них главной головной болью во всем округе. Я подошел к карте, разложенной на пне. Впереди была зима, а значит — время готовить припасы. И я знал, где их взять. У врага, сезон моей охоты только начинался. А мне много чего надо, как говорилось в одной книжке — зима близко, а нам для зимовки много чего нужно, в том числе и одежда, а значит надо искать наши склады и потрошить их. Не думаю, что склады с формой заинтересуют немцев, это не продовольствие с оружием и боеприпасами.

Тридцать километров по пересеченной местности, да еще скрытно, стараясь обходить любые мало-мальски обитаемые хутора — задача не из легких. Мы шли почти весь день. Туман, который так удачно скрывал нас утром, к полудню сменился мелкой, противной моросью. Лес дышал сыростью, но никто не жаловался. Бойцы понимали: без теплых вещей грядущая зима убьет нас вернее немецкой пули. К объекту вышли часа в три ночи. Пришлось идти осторожно, а один раз переходить дорогу и ждать момента, пока она будет свободной. Время конечно потеряли, зато бойцы отдохнули и потом с новыми силами двинулись вперёд. Склад располагался на территории бывшей машинно-тракторной станции, обнесенной забором из колючей проволоки. Мы залегли на опушке, метрах в ста от периметра.

— Петренко, — едва слышно шепнул я сержанту. — Что видишь?

— Двое часовых ходят вдоль фасада. Еще один у ворот, курит, зараза, огонек так и светит. И с вышки на заднем дворе один торчит за пулеметом. Судя по всему, основная охрана дрыхнет в кирпичном здании конторы.

— Эсэсовцы? — спросил Решетов, вглядываясь в темноту.

— Темно, не разглядеть, — покачал головой Петренко. — Но форма вроде обычная, мышиная. Видать, тыловиков посадили охранять то, что до фронта не доехало.

— Значит так, — я собрал вокруг себя командиров групп. — Стрелять нельзя. Если поднимем шум, из соседнего гарнизона через час примчатся моторизованные патрули. Работать только ножами и саперными лопатками. Петренко, берешь своих лучших людей, обходите с тыла, снимаете вышку. Я с двумя ребятами беру тех, что у фасада. На всё про всё — десять минут. Пошли.

Я вытащил из ножен свой охотничий нож. Холодная сталь удобно легла в ладонь, привычно и успокаивающе. Оставив основную часть отряда в лесу под командованием Николаева, мы тенями скользнули к периметру.

Проволоку перекусили трофейными кусачками, отжатыми Быковым у какого-то связиста. Я подобрался к курящему часовому со спины. Немец переминался с ноги на ногу, тихо напевая что-то себе под нос. Бросок, левая рука жестко зажимает рот, запрокидывая голову назад, правая с силой вгоняет клинок под челюсть. Немец дернулся, обмяк и тяжело осел на землю. Я аккуратно уложил его в траву. Справа и слева донеслись едва слышные глухие звуки — мои ребята сработали так же чисто. На вышке тоже всё было кончено: Петренко просто перерезал горло задремавшему пулеметчику. Хотя это был первый убитый мной человек таким образом, всё же, когда стреляешь в кого-то, это другое, но ни каких душевных терзаний я не испытал. Только осознание хорошо выполненной работы. Это честно говоря меня порадовало, а то, что эти терзания настигнут меня позже, так не будет этого. Я ведь знал, что натворит на нашей земле эта нелюдь, так что как говорили когда-то бледнолицые в Америке — хороший индеец — мёртвый индеец. Здесь соответственно меняем индеец на немец и всё встаёт на свои места.

— Чисто, — выдохнул подошедший ко мне сержант, вытирая при этом лезвие своей лопатки о траву. Его ганца оставалось только пожалеть, раны от лопатки страшные, а тут видно он ей бил сразу насмерть, раз всё тихо прошло.

— Быков, давай своих архаровцев сюда, — скомандовал я в темноту.

Из леса бесшумно вынырнули несколько десятков теней. Мы подобрались к конторе и с удивлением увидели, что дверь не заперта. Тихонько её чуть приоткрыв, глянули, никого. Также тихо открыли дверь и неслышно проникли вовнутрь. Сразу заблокировали немцам доступ к оружейке, которая расположилась прямо у входа. Дневальный самым беспардонным образом спал, а потому первым и отправился в свою Валгаллу. Его зарезали первым, а потом двинувшись дальше, принялись и за остальных немцев, вырезая их одного за другим. Глухие стоны, возня в темноте, и через пару минут всё было кончено. Охрана была вырезана под корень без единого выстрела.

— Вскрывайте ангары, — приказал я. — Быков, твой выход. Время пошло!

Когда тяжелые ворота со скрипом отворились, Быков чуть не сплясал от радости. Огромный ангар был до потолка забит тюками. — Командир! — хриплым от восторга шепотом доложил он. — Тут всё! Ватники, полушубки овчинные, валенки, сапоги кирзовые. Да тут на полк хватит!

— Нам на полк пока не надо, а вот на три сотни человек берите с запасом. Хватайте всё, что сможете унести.

Работа закипела. Люди носились как заведенные, вытаскивая тяжелые тюки. Но тащить всё это на себе за тридцать километров было чистым безумием.

— Слушай мою команду! — я остановил пробегающего мимо Петренко. — Основную часть груза тащите в Медвежий овраг, это в трех километрах отсюда. Сделаем там временный схрон. Завалите всё лапником и землей, потом заберем. С собой берем только самое необходимое на первый случай! И да, всем переодеться, а то не кадровые бойцы красной армии, а банда махновцев.

Этот мой приказ все встретили с воодушевлением и сразу принялись переодеваться, а также прихватили себе по запасному комплекту. Я им это не запрещал, наоборот, мне же потом лучше будет. Пока бойцы, как муравьи, перетаскивали горы амуниции в лес для организации схрона, я решил осмотреть дальние гаражи станции. Сбив навесной замок валявшимся неподалёку топором, я распахнул створки. В нос ударил запах соляры, масла и старого металла. Внутри стояли два немецких грузовика «Опель Блиц» и один наш ЗИС-5. Но мое внимание привлекло не это. В самом углу, накрытый брезентом, стоял угловатый, хищный силуэт.

Я сдернул брезент и невольно присвистнул. — Вот это подарочек… Передо мной стоял средний бронеавтомобиль БА-10. Наш, советский. Трехосный монстр на базе «ГАЗ-ААА» с клепаным бронекорпусом и башней от легкого танка Т-26. Сорокапятка угрожающе смотрела прямо на меня, а рядом с ней чернел ствол спаренного пулемета ДТ. Видимо, немцы захватили его исправным, пригнали сюда и оставили до лучших времен, намалевав на бортах свои кресты.

— Николаев! — крикнул я. — Тащи сюда того танкиста, которого мы освободили! Быстро!

Через минуту в гараж влетел бывший военнопленный, щуплый механик-водитель. Увидев БА-10, он аж засветился.

— Товарищ командир… Это же наша «бэашка»!

— Завести сможешь? — жестко спросил я.

— Обижаете! Дайте мне пять минут и гаечный ключ, я ей в душу загляну! — он рысью метнулся к капоту.

— Петренко! — скомандовал я. — Загоняйте «Опели» к ангарам. Грузим их под завязку! В ручную мы всё не утащим, а так хоть часть хабара с комфортом доставим.

Работа закипела с удвоенной силой. Быков, как заправский дирижер, распределял тюки: часть уходила пешком в сторону Медвежьего оврага, чтобы осесть в скрытом тайнике, а самое ценное — медикаменты, полушубки, ящики со взрывчаткой, обнаруженные в соседнем боксе, — летели в кузова трофейных грузовиков.

Взревел мотор БА-10. Танкист высунулся из башенного люка, радостно скалясь: — Шепчет, товарищ старший лейтенант! Бак наполовину полон, боекомплект в норме! Снарядов штук сорок есть!

— Отлично. Пойдешь в голове колонны.

Рассвет уже наступил, но всё равно было ещё слишком рано. Склад был вычищен до состояния звенящей пустоты. Мы не стали его поджигать — пусть немцы поломают голову, куда исчезли пятнадцать человек охраны, броневик и горы зимнего обмундирования. Отсутствие пепелища сбьет их с толку и задержит реакцию. А по охране, так их вывезли за километр в лесок, там и выбросили. Тут чем больше непонятного и таинственного, тем лучше.

Колонна из бронеавтомобиля и трёх тяжело груженных грузовиков медленно, не включая фар, выкатилась за ворота. Нашёлся еще один боец умевший водить машины, так что забрали мы все три грузовика и бронеавтомобиль. Остальной отряд уже скрылся в лесу, уходя тайными тропами. Мы проехали около пяти километров по грунтовке, прежде чем я приказал свернуть на заброшенную лесовозную просеку. Там, в чаще, мы тщательно замаскировали съезд свежесрубленными елками, скрывая следы шин на земле.

Я сидел в кабине головного «Опеля» и чувствовал, как гудят от усталости ноги. Но на душе было спокойно. Зиму мы встретим во всеоружии, а наличие у нас бронемашины с 45-миллиметровой пушкой переводило наш отряд в совершенно новую весовую категорию. Партизаны с танковой башней — это сюрприз, к которому фашисты точно не готовы.

Грузовики и бронеавтомобиль мы не стали гнать до самого болота — тяжелая техника просто увязла бы на подходах, да и следы… Для нашего механизированного взвода мы оборудовали превосходный скрытый капонир в глубоком логу, километрах в трех от островной базы. Туда и проехать можно было не наследив, как раз мимо лесная дорога проходила. Загнали туда машины, тщательно затянули их маскировочными сетями, которые Быков в полном составе предусмотрительно прихватил со склада, и забросали сверху лапником. Если не знать, куда смотреть — в десяти шагах пройдешь и не заметишь. Броневик я велел замаскировать особенно тщательно: он наш главный козырь, и «светить» его раньше времени категорически запрещалось. Это был наш козырь или джокер, кому, как удобней называть.

Оставив у техники усиленный секрет из трёх бойцов с трофейным пулеметом, основная часть группы, навьюченная тюками с полушубками, валенками и медикаментами, двинулась к броду.

В лагерь мы ввалились уже засветло. Те, кто оставался на острове, встречали нас с нескрываемым восторгом. Еще бы — уходили оборванцами, а вернулись настоящими гвардейцами, в новеньком обмундировании, да еще и с богатым хабаром. Быков тут же развернул кипучую деятельность, распределяя теплые вещи по землянкам и пряча излишки в обустроенные схроны. Десяток бойцов двинулись назад к грузовикам забрать остатки, а это были простыни и одеяла. А что, спать в одежде на голых досках лежаков или просто на охапках соломы, так зачем себя истязать, если можно спать, как белые люди. На складе выпотрошили матрацы и привезли с собой их чехлы, а теперь накосим и насушим травы и потом набьём получившимся сеном чехлы. Вот и будут у нас вскоре полноценные матрацы. Но расслабляться было рано. Осень постепенно вступала в свои права, ночами ещё не примораживало, но за этим не заржавеет. Землянки мы достроили, досками обшили, но без обогрева они быстро превратятся в ледяные склепы.

— Командир, — Быков вытер пот со лба, закончив учет. — Людей мы одели. Кухня полевая работает, горячим кормим. Но в землянках спать зябко. Братва просит костры разводить, а мы ведь договаривались — никакого открытого огня на острове.

— Правильно договаривались, — кивнул я. — Костры демаскируют. Будем делать печки-буржуйки. Помнишь пустые железные бочки из-под горючего, которые мы на тракторной станции прихватили на обратном пути?

— Помню. Штук шесть в кузов ЗИСа закинули. Только если в них просто дрова палить, тонкое железо за пару недель прогорит до дыр, да и тепло они не держат. Потухнет — и через час снова дубак.

— А мы их модернизируем, — я усмехнулся, вспоминая старые дедовские способы. — Кирпичи, что ребята вчера из руин печи на хуторе натаскали, целы? Глина на берегу есть. Давай сюда пару толковых мужиков с руками, будем инженерную мысль в массы нести.

Работа закипела. Технология была простой, но надежной, как лом. В нижней части бочек с помощью зубила и молотка мы аккуратно вырубали квадратные дверцы, приладив их обратно на самодельные петли из стальной проволоки. А затем началось самое главное: замесив густой глиняный раствор, бойцы начали выкладывать нутро бочек кирпичом, подгоняя его так, чтобы он плотно прилегал к металлическим стенкам, заполняя зазор между кирпичом глиной. Пускай глина была самой обычной, но нам и так сойдёт. Даже если она потом от жара растрескается, нам будет от этого глубоко фиолетово.

— Вот смотри, интендант, — объяснял я Быкову, который с интересом наблюдал за процессом. — Теперь огонь железо не прожжет. А главное — кирпич нагреется, и даже когда угли прогорят, эта «термо-бочка» будет отдавать тепло до самого утра.

Правда тут пришлось повозиться, когда стали кирпичи над прорубленным отверстием выкладывать. Но дверцу изначально делали большой, так что справились. Потом просто протопили основательно эрзац буржуйку, это что бы глина между кирпичами спеклась. Это вместо цемента, как говорится — дёшево и сердито.

— Голова! — искренне восхитился капитан. — А с трубами что делать будем? Дым-то куда-то отводить надо.

— А для этого мы кровельное железо привезли.

Я подозвал Петренко и еще нескольких крепких парней. Мы нашли на краю острова поваленную ветром сухую сосну с ровным, гладким стволом подходящего диаметра. Очистили его от коры на пару метров. Потом нарезали железо на длинные полосы.

— Берите листы железа, — скомандовал я. — Оборачивайте вокруг ствола.

Бойцы навалились, сгибая жесткие листы вокруг бревна. Правда перед этим пришлось прибить край листа к бревну, что бы он крепко держался. Затем, вооружившись деревянными киянками, чтобы не пробить тонкий металл, сначала обернули лист вокруг ствола и выдернули гвозди, а затем начали отстукивать края, загибая их друг за друга в плотный замок. Простучав ровный и аккуратный шов по всей длине, мы просто стягивали готовую трубу со ствола. Получалось идеально ровно и герметично, потому что несколько маленьких отверстий от гвоздей закрывались швом. К вечеру в каждой из шести полуземлянок стояло по новенькой, тяжелой «бронированной» буржуйке. Трубы вывели через крыши, тщательно замазав стыки глиной, чтобы не загорелся дерн и лапник. Чтобы дым не поднимался густым демаскирующим столбом, трубы вывели под нижние ветви елей. Землянки сразу строили рядом с деревьями. Так что особых трудностей не возникло, зато дым точно теперь нас не демаскирует с воздуха.

Когда стемнело, в землянках впервые затопили печи. Тяга была отличной. Кирпич внутри бочек быстро накалился, и по укрытиям поплыло густое, уютное тепло. Бойцы, скинув новенькие шинели, сидели вокруг печек, подставляя ладони к огню. Заодно на верх бочки поставили котелки с водой, чайком побаловаться. Кто-то тихо затянул песню, кто-то чистил оружие. Я зашел в штабную землянку. Здесь тоже было тепло. Решетов сидел за столом, сшитым из горбыля, и при свете коптилки изучал захваченные на складе немецкие накладные. Николаев чертил на обрывке карты схемы пристрелки для нашей сорокапятки на броневике.

Лагерь был готов к зиме. Люди были сыты, одеты и вооружены. Наш остров превратился в настоящую неприступную крепость. Оставалось только дождаться, когда немцы сделают свой первый ход, обнаружив пустой склад и пропажу техники. И почему-то я был уверен, что ответят они очень скоро.

Утро выдалось прохладным, выйдя из штабной землянки, я с удовольствием вдохнул свежий, кусачий воздух. Над островом не было ни облачка дыма — наши хитрости с трубами под елями сработали на отлично. Из труб поднималось лишь легкое, едва заметное марево теплого воздуха, которое тут же рассеивалось в ветвях. Бойцы, умываясь у родника ледяной водой, фыркали, но выглядели бодрыми. Нормальный сон на матрасах и тепло сделали свое дело.

Но червячок тревоги, поселившийся во мне еще с вечера, продолжал грызть. Я прошел через весь лагерь к противоположной, северной оконечности острова. Здесь берег резко обрывался в топь. Черная, покрытая ряской и редким камышом жижа тянулась метров на пятьсот, упираясь в глухую стену материкового леса. Сзади тихо подошел Петренко. Сержант, казалось, вообще не умел ходить громко.

— Не нравится мне этот берег, командир, — задумчиво произнес он, проследив за моим взглядом. — С юга у нас брод, там пулеметы пристреляны. А тут — гиблое место. Дна нет, слега на три метра уходит и до твердого не достает.

— Вот именно, сержант. Гиблое место и если немцы поумнеют, то просто пригонят собак и обложат наш южный брод, они даже наступать не будут. Установят пулемёты, это что бы мы никуда не делись, а затем поставят минометы и перемешают наш остров с грязью. Мы отсюда просто не выйдем. Мыши в бочке.

Петренко нахмурился, переваривая мои слова. — И что предлагаете, товарищ старший лейтенант? Брода тут отродясь не было.

— Брода нет. Значит, мы его построим, — я повернулся к сержанту. — Нам нужна гать. Тайная тропа на материк. Причем такая, чтобы ни с воздуха, ни с берега ни одна собака ее не углядела.

— Гать? — сержант почесал затылок. — Так ведь бревна всплывут, да и видно их будет…

— Не всплывут, если мы их рогатинами к дну пришпилим. Делать будем так: тропу проложим зигзагом, чтобы только свои знали, где шагнуть. Бревна укладываем на полметра ниже уровня воды. Сверху — топь и ряска, снизу — твердая опора.

Половину дня мы потратили на разведку топи. Петренко с двумя бойцами, раздевшись до исподнего и стуча зубами от холода, прощупывали трясину длинными жердями, ища наиболее узкие и неглубокие участки. Наконец, извилистый маршрут был намечен.

После обеда закипела адская работа. Я снял со строительства землянок два десятка самых крепких парней. Лес рубили далеко на материке, в глухой чащобе, чтобы не оставлять свежих пней поблизости. Бревна и толстые жерди волоком тащили к болоту.

Технология была изнурительной. Сначала бойцы, стоя по грудь в ледяной, вонючей жиже, вбивали в торфяное дно тяжелые дубовые колья с развилками на концах — так называемые рогатины. Потом под воду заводили связанные пучки хвороста — фашины, чтобы создать подушку. И только сверху, утапливая их в грязь, укладывали поперечные бревна, намертво заклинивая их между вбитыми рогатинами.

Вода была обжигающе холодной. Работали сменами по двадцать минут, после чего люди пулей вылетали на берег, где их уже ждал Быков. Интендант организовал пункт обогрева: растертых жестким сукном бойцов поили горячим чаем и выдавали по «наркомовским» пятьдесят грамм шнапса из трофейных запасов — исключительно в медицинских целях, чтобы никто не свалился с воспалением легких.

К вечеру второго дня, когда руки у всех покрылись ссадинами, а спины не разгибались от усталости, тайная гать была готова. Я лично прошел по ней от материка до острова. Со стороны казалось, что человек, как ангел какой или святой, просто идет по воде аки посуху. Ноги по колено утопали в ряске и мутной воде, но подошвы сапог уверенно опирались на скользкое, но прочное дерево. Стоило сделать шаг вправо или влево — и ты ухал в бездонную трясину.

На материковом конце гати, прямо под корнями огромного вывернутого бурей вяза, мы оборудовали схрон, спрятав там НЗ: ящик патронов, гранаты и немного сухарей с тушенкой.

— Ну вот, Петренко, — сказал я, отжимая мокрые штаны у жаркой буржуйки в своей землянке. — Теперь у нас есть запасная дверь. Если гости попрут с парадного входа — встретим, а если прижмут — растворимся в лесу, как духи.

— Грамотно, командир, — одобрительно кивнул Решетов, наливая мне кружку кипятка. — Тыл у нас прикрыт. Только вот сидеть мы тут вечно не будем. Люди оружие чистят, в бой рвутся. А тут еще и броневик этот… Танкист вокруг него вторые сутки кругами ходит, как кот вокруг сметаны, каждый винтик уже смазал.

Я сделал глоток горячего чая, чувствуя, как тепло приятно разливается по уставшему телу.

— Долго сидеть и не придется. Немцы уже наверняка на ушах стоят из-за склада. А пока они носятся по округе, высунув языки, мы нанесем удар там, где они нас совсем не ждут. Пора выводить нашего «железного капут» на охоту.

Я развернул на столе карту. Настало время использовать наш БА-10 так, чтобы у фашистского командования затряслись поджилки.

Мой палец уткнулся в синюю нитку реки, пересекающую железнодорожное полотно. — Вот здесь, — сказал я, обводя точку на карте карандашом. — Мост через реку Гнилая. От нашей базы это почти сотня километров. Пешком туда-обратно — неделя, да еще и по открытой местности. А вот на технике по ночным грунтовкам — часа два-три хода в один конец.

Николаев склонился над картой, прищурившись: — Сто километров? Товарищ командир, это же глубокий немецкий тыл. Они там себя хозяевами чувствуют. Мост наверняка охраняется, это стратегический объект.

— В том-то и дело, что хозяевами, — усмехнулся я. — Они ищут нас здесь, в радиусе тридцати верст от сгоревшего склада. А мы ударим там, где они даже не подозревают о существовании партизан. Мы нанесем им удар под дых. И нам в этом поможет «Железный капут».

— Почему «Железный капут»? — Не понял меня Решетов.

Ну вот как ему рассказать про юмористический сериал «Железный капут», про супертанк кайзеровской Германии в Африке во время Первой Мировой Войны.

— Да просто к слову пришлось.

Решетов скептически хмыкнул: — БА-10, конечно, машина серьезная. Но как мы ее туда дотащим? Дороги немцами контролируются. Остановят патрули — и привет.

— А мы не будем прятаться, — ответил я, чувствуя, как внутри разгорается охотничий азарт. — Мы поедем в открытую. Броневик перекрашен в немецкий камуфляж, кресты на бортах есть. «Опели» у нас тоже их, родные. Мы не партизаны, Решетов. На эту ночь мы — специальная моторизованная зондеркоманда, выполняющая патрулирование. Немецкие кителя тоже есть, оденем сверху, как и каски и всё, со стороны мы немцы.

На следующий день лагерь жил предвкушением. Для операции я отобрал тридцать человек — самых обстрелянных и тех, кто лучше всех усвоил немецкие команды, которым их учил один из бывших пленных, до войны работавший школьным учителем немецкого.

Танкист, оказавшийся веселым парнем по фамилии Синицын, колдовал над броневиком. Двигатель ГАЗ-ААА урчал ровно и басовито. Пушку сорокапятку почистили, пулеметы смазали. В кузова грузовиков погрузили трофейную взрывчатку, обнаруженную на складе, и посадили бойцов, одетых в новенькие немецкие шинели.

В сумерках мы выдвинулись. Я ехал в головном «Опеле» рядом с водителем. За нами, мерно порыкивая, катился БА-10, замыкал колонну второй грузовик. Ехали с включенными фарами, нагло, как хозяева.

Расчет оправдался. Мы дважды проезжали через спящие деревни, где стояли немецкие гарнизоны. Часовые, видя характерные силуэты своих грузовиков и бронемашину с крестами, только лениво поднимали шлагбаумы, даже не пытаясь остановить «своих» для проверки документов. Наглость — второе счастье.

К мосту мы вышли около трех часов ночи. Оставив машины в полукилометре, в лесополосе, мы с Петренко и нашим единственным сапером, угрюмым сибиряком по фамилии Крот, поползли на разведку.

Мост оказался серьезным. Железная ферма перекинута через бурлящую реку, по обоим концам — обложенные мешками с песком дзоты. В каждом, судя по торчащим стволам, торчало по станковому MG-34.

— Крепкий орешек, — прошептал Петренко, вглядываясь в бинокль. — В лоб не взять. Положат всех на подступах.

— А нам в лоб и не надо, — я посмотрел на часы. — У нас есть пушка. Значит так. Броневик выкатываем вон на тот холм, до дзотов оттуда метров триста, прямая наводка. Как только Синицын начинает их разбирать, мы бьем по охране, а Крот бежит под опоры со своей «посылкой».

Мы вернулись к машинам. Я дал последние инструкции. Синицын, захлопнув люк башни, поднял большой палец. Дождавшись начала рассвета, что бы было видно куда бить, мы начали.

— С Богом, мужики, — выдохнул я и понеслось.

БА-10 с ревом вылетел из лесополосы, взбираясь на пригорок. Немцы на мосту сначала даже не поняли, что происходит: из предрассветной мглы на них выехала машина с их же опознавательными знаками. Но когда башня БА-10 резко развернулась, наводя 45-миллиметровое орудие прямо на амбразуру дзота, было уже поздно.

Бах!

Грохот выстрела разорвал ночную тишину. Первый фугасный снаряд влетел точно в амбразуру правого дзота. Мешки с песком разлетелись в стороны, внутри сверкнула вспышка, и пулемет замолчал навсегда.

— Огонь! — заорал я, вскидывая СВТ.

Тридцать стволов ударили по опешившей охране моста. Броневик тем временем послал второй снаряд в левый дзот, превратив его в груду дымящихся обломков. Бой длился от силы минут десять. Немецкий гарнизон, лишившись пулеметов, был смят. Дождавшись этого, Крот, пригнувшись, словно гигантский паук, рванул к фермам моста, волоча за собой тяжелые связки тола. Следом за ним бросились и с десяток бойцов, они проконтролировали немцев, добив раненых.

— Командир, готово! — Крот выскочил из-под моста, разматывая бикфордов шнур. — Запала на три минуты!

— По машинам! Быстро! — скомандовал я.

Мы погрузились в грузовики и рванули прочь по грунтовке, не дожидаясь взрыва. Отойдя километра на три, мы услышали, как за спиной раздался тяжелый, утробный грохот. Земля дрогнула, а ночное небо на мгновение осветилось багровой вспышкой. Железнодорожный мост перестал существовать, перерезав немцам важнейшую артерию снабжения на несколько недель.

— Ну вот, — я спокойно стоял, глядя на полыхающее зарево. — А теперь — петляем. Назад по той же дороге ехать нельзя.

Мы сделали огромный крюк, уходя на север, к соседнему району. По пути, словно в награду за дерзость, нам попался отставший от своей колонны крытый немецкий грузовик-фургон. Водитель дремал за рулем, съехав на обочину. Забрав его без единого выстрела, мы с радостью обнаружили внутри полтонны свежих овощей, муки и мясных консервов — отличный трофей для базы.

К утру, уставшие, но целые и с победой, мы загнали технику в наш скрытый капонир. Первый выход моторизованной группы прошел безупречно. Немцы получили звонкую пощечину там, где меньше всего этого ждали. А наш БА-10 доказал, что пушка в умелых руках партизан страшнее целого батальона. Главное, выживших вроде не осталось, так что и немцы про наш БА-10 ничего знать не будут.

Возвращение на остров прошло в приподнятом настроении. Когда мы, переодевшись в свою форму и оставив немецкие кителя в кабинах грузовиков, прошли по секретной гати на остров, лагерь уже просыпался.

Быков, завидев нас, первым делом не устав у нас поинтересовался, а хищно окинул взглядом мешки, которые бойцы тащили с собой от захваченного фургона.

— Овощи? Мука? Командир, вы где это взяли? — интендант чуть не облизнулся.

— На дороге валялось, — хмыкнул Петренко, сбрасывая тяжелый сидор с консервами. — Принимай на баланс, капитан.

Пока бойцы, сдавая оружие дежурному и умываясь, возбужденно пересказывали остальным детали ночного рейда, я собрал командиров в штабной землянке. Внутри было тепло, в нашей «бронированной» бочке весело гудел огонь. Решетов, не спавший всю ночь, поставил на стол закопченный чайник.

— Ну, докладывайте, — Решетов сел напротив, вглядываясь в мое лицо. — Как прошло?

— Моста больше нет, — устало, но с удовлетворением ответил я, принимая металлическую кружку. — Крот отработал на отлично. Ферма легла в воду, опоры снесло. Немцам, чтобы восстановить движение, понадобится не меньше месяца.

Николаев, сидевший рядом, довольно потер руки. — Синицын молодец. С двух выстрелов два дзота разобрал. Я думал, он пристреливаться будет, а он, шельмец, как в тире отработал.

— Это хорошо, — кивнул Решетов, но его глаза оставались серьезными. — Мост — это прекрасно. Но теперь давайте считать последствия. Милиционер достал свой блокнот и открыл его на чистой странице. — Первое. Немцы потеряли стратегический мост. Это не просто склад с портянками. Это перерезанная артерия. Второе. Мы ехали к мосту по их территории. Если они начнут опрашивать гарнизоны, те вспомнят, что ночью проходила колонна: броневик и грузовики. Третье. Охрану моста мы вырезали, но взрыв слышали на многие километры вокруг.

— И к чему ты клонишь? — Николаев нахмурился.

— К тому, что они сложат два и два, — ответил я за Решетова. — Они поймут, что это действовала не местная шайка оборванцев с вилами. Они поймут, что у нас есть моторизованная группа, что у нас есть пушка, и что мы маскируемся под их патрули. И самое главное — они попытаются вычислить, откуда мы выехали и куда вернулись.

В землянке повисла тишина. Треск дров в печке казался неестественно громким.

— Значит, «Железный капут» пока ставим на прикол, — резюмировал я. — Синицыну передай: пусть накрывает машину масксетями так, чтобы даже мышь не проскочила. С сегодняшнего дня вводится режим строжайшей радиомолчания и светомаскировки. Никаких выходов крупными группами.

— Командир, — подал голос Быков, заглядывая в землянку. — Там это… Крот просит зайти. Говорит, что-то важное.

Я вздохнул, поднялся и вышел наружу. Сапер сидел у своей землянки, задумчиво вертя в руках какой-то металлический цилиндр. — Что у тебя, сибиряк? — спросил я, подходя.

Крот поднял на меня тяжелый взгляд. — Товарищ командир. Взрывчатку, которую мы на складе взяли… Я ее сейчас перебирал, когда на учет Быкову сдавал. — И что не так? Отсырела? — Хуже, — сапер протянул мне цилиндр. — Это не просто тол. Это немецкие магнитные мины HHL-3. Кумулятивные. Они их против танков используют.

Я уставился на металлическую болванку с магнитами на дне. — Сколько их у нас? — Два ящика. Штук двадцать будет.

Я почувствовал, как мои губы сами собой растягиваются в хищную улыбку.

— Крот… Ты понимаешь, что это значит?

Сапер угрюмо кивнул: — Понимаю. Если бронетехника пойдет по лесной дороге, нам даже пушки Николаева не понадобятся. Мы сможем жечь их танки прямо из кустов.

— Решетов! — крикнул я, оборачиваясь к штабной землянке. — Отменяй тишину. Кажется, мы нашли способ, как встретить тех, кого они за нами пошлют!

Текст исправлен в соответствии с вашими указаниями. Все ошибки (орфография, пунктуация, опечатки) устранены, при этом структура, стиль и содержание оставлены без изменений.

Глава 4Найти оружие было сложнее, чем одежду. Нам нужен был склад, куда немцы сносят то, что собрали на местах боёв и то, что наши бросили при своём отступлении. Информатора мы взяли «на живца». Поставили трофейный грузовик как сломавшийся на второстепенную дорогу, по которой, по нашим наблюдениям, раз в неделю ходил фургон снабжения. Гауптман Ганс Мюллер, или вернее интендатуррат, как звался у немцев интендант, с прилизанными волосами и трусливым взглядом, не успел даже моргнуть, как был выдернут из кабины своего остановившегося «Опеля». Он крутил собственные дела, а потому и ездил один, без водителя, что и было нам на руку. Ведь водитель — это ненужный свидетель, а немцу потом объясняй начальству, как погиб его водитель, а он уцелел. А тут и объяснять не надо, вернее надо, но не немецкому начальству, а самому немцу интенданту. Мы не стали его бить. После того как его захватили, машину отогнали в лес, это чтобы нам никто не помешал плотно общаться. А там я просто усадил его в лесу у костра, показал свой нож и выложил на свой планшет его личные документы, которые мы успели у него отобрать.

— Ганс, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — у тебя есть выбор. Или ты сейчас подписываешь бумагу о сотрудничестве с 13-й бригадой специального назначения войск НКВД, или мы отправим тебя домой, но в посылке. Представляешь, приходит твоим родным посылка от тебя из России, причём отправителем будешь числиться ты сам, а в ней ты, вернее только твоя кожа, выделанная, это чтобы не испортилась в пути. Представляешь, что будет с твоей семьёй, когда она такую посылку получит? А если будешь на нас честно работать, то не только останешься жить, но и хорошо заработаешь.

Я пододвинул к нему пачку марок — трофейных денег, которые мы изъяли у немцев, причём имперских, а не оккупационных, которыми в основном и расплачивались с местными жителями. Его глаза жадно блеснули. Деньги и страх — лучшее сочетание для вербовки.

— Нам ваши деньги не особо нужны, а понадобятся, так мы их ещё легко себе добудем, столько, сколько нам будет нужно.

— Вы… вы дадите мне уйти? — пролепетал он.

— Дадим. И денег дадим, но только если ты станешь работать на нас. Сейчас ты скажешь мне, где находится ближайший к нам склад советского вооружения, которое вы отбили, и ты обеспечишь нам безопасный подход к нему. Если предашь — мы найдём тебя даже в Берлине.

Он подписал, дрожащей рукой, на заранее отпечатанном листе бумаги на немецком, также он составил нам карту-схему расположения склада на территории старой МТС. Как только мы захватили этот склад, я отпустил его, зная, что теперь он — наш раб, повязанный кровью и деньгами. Если он решит сдать нас, то и сам попадёт под расстрел. И да, насчёт того, что мы отправим его домой в виде хорошо выделанной кожи, я не шутил. Буквально накануне мы спасли небольшую группу евреев, которых немцы привели на расстрел. К сожалению, к началу этого действа мы не успели и первую партию немцы успели расстрелять. Однако, как бы это цинично ни звучало, но для моих планов это было только на руку. Мне был необходим таксидермист, или на крайний случай кожевенник, который умеет работать с кожей, вернее выделывать её.

Как говорится, клин клином выбивают, а террор лечится только ещё более сильным террором. Защитить непосредственно все наши деревни от карателей мы не могли, сил не хватит, а вот сделать так, чтобы немцы сами отказались от своей идеи о массовых казнях гражданского населения — вполне. Правда это будет выглядеть как натуральное средневековье, но немцы сами не оставили мне другого выбора. Существуй другой способ и я воспользовался бы именно им, но его просто не было. Это я, человек другой эпохи и знавший, что тут будет происходить, мог такое спрогнозировать, хотя и мне самому было несколько не по себе от того, что я хотел сделать. Самое простое — это был эффект «Третьего поросёнка», а в моём случае — 13-й бригады сил специального назначения войск НКВД. Еврей-сапожник как раз сделал мне печать, вырезал её из куска толстой резины. Мудрить не стали, тут чем проще, тем лучше, как говорится — дёшево и сердито. На круглом поле разместили число 13, чуть опустив его вниз, а над ним небольшую звезду. По окружности мелким шрифтом — Бригада специального назначения войск НКВД. Когда нет понятия, как должна выглядеть такая печать, если бы она вообще существовала, то и такая вполне сгодится. Это был мой первый шаг в этом направлении. Однако разумеется, что одной печати недостаточно. Мы ведь не в вакууме будем, всегда останутся те или иные свидетели, а потому я вплотную занялся физической подготовкой своих бойцов. Даже по их походке и движению знающие люди мгновенно должны были понять, что они не простая пехота. Благодаря тому, что со склада мы вывезли массу обмундирования, в том числе и комбинезоны разведки, то мои планы осуществлялись легко. Среди спасённых были и портные, вот их и усадили за работу. На стандартную гимнастёрку и штаны нашивалась мелкоячеистая рыболовная сеть и обрезки маскировочной сети, а также вплетались обрывки подходящей по цвету ткани. Тем самым получался эрзац-леший, или гилли. Также делали и с касками, которые тоже прихватили с собой. Таким образом все мои бойцы выглядели необычно и однообразно. То есть, не как сборище окруженцев, а как кадровый отряд. Когда полностью перевооружимся, то и по оружию будет сплошной порядок. Также нам шили и разгрузки, а также налокотники и наколенники. Я старался вспомнить всё, что смотрел и читал про спецназ, его экипировку и тактику действий. Кстати, на вещевом складе в большом количестве был и НР-40, он же Нож разведчика, вот их я приказал выгрести все, и сейчас у каждого моего бойца он висел в ножнах на поясе.

Специально для тех, кто любит говорить — не верю. Согласно регламенту, нож разведчика хранился как раз именно на складах материально-вещевого довольствия, вместе с обмундированием.

Склад МТС охранялся ровно так, как и говорил Мюллер: тыловики, расслабленность, уверенность в своей безопасности в глубоком тылу. Наводка Ганса была идеальной — он даже указал, где стоит пост с пулеметом, который мог бы доставить нам проблем. Мы действовали быстро. Сняли часовых, вырезали охрану в конторе. Когда ворота ангара поползли вверх, в свете фонарей блеснули сотни стволов.

— Вот он, арсенал! — выдохнул Николаев, проводя рукой по холодным стволам СВТ. Там были не только винтовки. Пятьдесят «Максимов» и столько же ДП-27 лежали в ящиках, как будто ждали нас. Это было не просто оружие — это была возможность переломить ход войны на нашем участке. Также там оказались и автоматы ППД. Да, именно ППД, а не ППШ, последние только начинали массово производить, и они ещё практически отсутствовали в войсках.

— Грузите всё, — скомандовал я. — Быков, заводи грузовики. Мюллер не соврал. Теперь у нас есть чем встретить любого врага.

Когда склад был пуст, а техника спрятана, я вернулся к письму, которое давно обдумывал. Мы оставили после себя идеальный порядок — ни одного выстрела, ни одного трупа в ангарах, только пустые ангары. Это должно было свести немцев с ума, когда они станут расследовать это дело. На листке бумаги, отпечатанном на машинке, которая оказалась при складе, наш учитель немецкого напечатал:

«Господа офицеры, спасибо за склад. Ваша предусмотрительность достойна восхищения. Теперь ваши винтовки будут стрелять в правильном направлении. С этого дня здесь начинает действовать 13-я бригада специального назначения войск НКВД. Мы — ваш ночной кошмар. Ожидайте нас в гости. Веселая жизнь только начинается, и да, попробуете отыграться на мирных жителях — пожалеете. Мы знаем много разных пыток и казней, поверьте, наша фантазия безгранична.»

Я поставил печать, вырезанную мне из резины, и положил письмо на стол начальника склада.

— Ну что, Петренко, — сказал я, глядя на притихших бойцов, которые теперь выглядели не как оборванцы, а как элитный отряд, особенно, когда перевооружились. — Теперь мы — 13-я бригада сил специального назначения НКВД. И пусть они знают, что этот номер они запомнят до самой смерти. И ещё, всем бойцам при свидетелях надо это говорить.

Мы растворились в ночи, унося с собой сотни винтовок и пулеметов. И я знал: уже вскоре слух о «тринадцатых» разлетится по всем немецким штабам, сея панику, к которой они не были готовы. Арийский порядок столкнется со скифской яростью и жестокостью.

Всё оружие и патроны мы вывезли, но с собой взяли только пулемёты и автоматы с СВТ, а всё остальное спрятали в лесу. Даже если не пригодится нам, то по крайней мере не достанется противнику. Но что-то мне подсказывало, что это оружие найдёт своих хозяев и очень скоро. А пока я распланировал следующую операцию, причём такую, что немцы вздрогнут. Тщательно подготовившись, мы выехали на дело. Глухая лесная дорога вывела нас к железнодорожной насыпи за пару часов до рассвета. По моим расчетам, эшелон должен был пройти здесь около пяти утра — стандартный график переброски подкреплений.

Нас было около сотни человек. Двое кинооператоров молча снимали то, как к железнодорожному полотну вышла сотня человек в единообразном обмундировании, но не обычном, а похожим на сказочных леших. На головах каски с мелкой сетью и отрезками ткани, которые и маскируют, и размывают силуэт. Вдоль полотна, на расстоянии десяти метров друг от друга, мы расставили все пятьдесят захваченных «Максимов». Это было похоже на безумие: длинная цепь черных стволов, уходящая в туманную предрассветную мглу. Чтобы усилить эффект, в пулеметные ленты мы поставили каждым десятым патроном зажигательный, которые удалось обнаружить в ящиках на складе.

— Все по местам! — скомандовал я, проходя вдоль строя. — Огонь открывать только по моему сигналу. Цель — вагоны с живой силой, по паровозу не стрелять. Жгите их!

Зачем стрелять по паровозу, если он сработает на нас, просто протащив прямо перед нами весь эшелон? Ждать пришлось недолго. Сначала земля дрогнула — глухой гул нарастал, превращаясь в ритмичный стук колес. Из-за поворота вырвался тяжелый немецкий паровоз, выбрасывая в небо снопы искр из своей трубы. За ним, как бесконечная змея, тянулись товарные вагоны, набитые немецкой пехотой. Когда эшелон поравнялся с первым пулемётом, я выбросил руку вверх.

— Пли!

Воздух разорвало от грохота пятидесяти пулеметов. Это был не бой, это была симфония смерти. Сотни пуль в секунду врезались в деревянные и обшитые сталью вагоны. Благодаря зажигательным патронам, эшелон вспыхнул почти мгновенно. Хорошо просохшие деревянные стенки вагонов загорались быстро, а ветер только раздувал огонь. Мощные винтовочные патроны легко прошивали и обычные, и забранные тонким железом вагоны. Шансов спастись не было, тем, кому посчастливилось не поймать пулю или быть легко раненым, наверное, было лучше погибнуть сразу.

Зажигательные пули сделали своё дело, и пожар возник стремительно. Хотя ветра не было, но паровоз создавал его искусственно и тем самым раздувал пламя, превращая эшелон в гигантскую печь. Внутри вагонов начался настоящий ад: крики обреченных людей заглушались треском горящего дерева и непрерывным пулеметным лаем наших «Максимов». Даже несмотря на такую плотность огня, в вагонах были выжившие. Но вот разгоревшийся пожар не оставил им ни малейшего шанса. Весь состав втянулся в полосу огня. К станции, находившейся в пяти километрах от нас, вскоре на полном ходу вылетел объятый огнём состав.

Когда горящий состав на полной скорости влетел на станцию, это выглядело как апокалипсис. Станционные постройки, пакгаузы и стоящие рядом эшелоны вспыхнули быстро. Немцы, ожидавшие прибытия подкреплений, наблюдали, как в их тыл врывается «огненный дракон». Паника была такой, что гарнизон станции, бросив всё, в ужасе бежал в лес, даже не пытаясь тушить пожар. Весь эшелон был уничтожен, выживших не осталось: в такой мясорубке спастись было невозможно. Немцы потеряли пехотный полк, и это при том, что мы сами не понесли никаких потерь, даже ранеными.

Я смотрел на это зарево и понимал: сегодня мы совершили то, чего от партизан не ждали. Мы перестали быть группой, которая «бегает по лесам». Мы стали силой, которая способна стирать с лица земли целые воинские соединения.

— Командир, — рядом со мной появился Петренко, его лицо было черным от копоти. — Они там все сгорели. Ни одного фрица не вышло.

— Знаю, — отрезал я, пряча бинокль. — Собирайте людей. Уходим. Пусть теперь гадают, кто это устроил.

Мы уходили в ночь, оставляя за спиной пылающее небо. Сегодня мы показали немцам, что их тыл — больше не место для отдыха. Это место для их могил. Всё это было бесстрастно снято на киноплёнку. Откуда у нас кинооператоры с аппаратами? А буквально через неделю, как мы обосновались на своём острове, то наткнулись на наш медсанбат, попавший в окружение. К тому моменту все тяжёлые уже умерли, остались только те раненые, которые имели шанс выжить. Вот вместе с медсанбатом и оказалась группа политработников и политотдела армии, а в их числе и кинооператоры. Хорошо, что звания у них были невысокие, и авторитетом задавить меня не пытались. Когда поняли, что со мной, где залезешь, там и слезешь, то прикинув все варианты, решили остаться со мной. Хорошо ещё, что они сохранили довольно большой запас плёнки. Вот и снимали для кинохроники и политотдела. В частности быт нашего лагеря, как там всё устроено, как тренируются мои бойцы, а тренировал я их всё свободное время. Правда снимать они стали только, когда я всех бойцов переодел в новую форму. В лагере и на тренировках они были в обычной форме, но с ножами на поясах, а это сразу бросалось в глаза, и снимали в основном тренировки по физподготовке и ножевому и рукопашному бою. С этим тоже вышел курьёз. Вышел к нам один старшина-пограничник, который, оказалось, хорошо владел ножевым боем. Вот я и стал с ним тренироваться, поддерживать свои навыки в тонусе. И тут выяснилось, что я гораздо лучше владею как ножевым, так и рукопашным боем. К тем знаниям, что мне в детстве дал брат приятеля, я сам в армии тренировался по случаю со спецами, так получилось, а потому сам, не служив в спецподразделениях, достаточно хорошо владел ножевым боем, на твёрдую четвёрку. А вот для этого времени это оказалось что-то запредельное.

Интерлюдия.

Над лесом стоял густой запах хвои и прогретой солнцем земли. В стороне от общего лагеря, на небольшой поляне, старшина-пограничник Иван Савельевич Степанов — человек с лицом, будто высеченным из гранита, — натачивал свой НР-40. Рядом, прислонившись к березе, курил младший лейтенант милиции Решетов. Оба они, «окруженцы» до мозга костей, до сих пор не могли привыкнуть к порядкам, которые установил в отряде лейтенант Ремезов.

Степанов вдруг остановился и кивнул в сторону поляны, где Ремезов в одиночку отрабатывал связки. Движения лейтенанта были пугающе экономными: никаких лишних замахов, никакой суеты, только резкие, как выстрел, выпады.

— Ты видел, товарищ младший лейтенант? — тихо спросил старшина, не сводя глаз с командира. — Вчера на спарринге… я его своим ножом — «раз-два», классика пограничная. А он даже не дернулся. Мягко так ушел, будто его там и не было, а потом… я только почувствовал холод стали у горла.

Решетов выпустил густой клуб дыма и тяжело вздохнул:

— Видел, Иван Савельевич. И в рукопашке то же самое. Я ведь до войны в милиции служил, основы знаю, приемы задержания… Но то, что он вытворяет — это не «уставное». Там и приемы какие-то чужие, и логика другая. Будто он не в пехоте служил, а в какой-то закрытой школе, о которой даже в Москве не все знали.

Старшина спрятал нож в ножны и понизил голос:

— Пехотный лейтенант, говоришь? Врёшь ты, Решетов. Пехота так не работает. Пехота — это «в штыки и вперед». А он… он как зверь лесной, только с мозгами математика. Откуда у простого парня из стрелковой роты такая выучка? Я ведь, когда его впервые увидел, думал — мальчишка, пороха не нюхал. А сейчас… — Степанов перекрестился, — иногда мне кажется, что он вообще не отсюда.

— А может, и «отсюда», да только не совсем, — Решетов прищурился, глядя на тренирующегося командира. — Ты подумай сам. Языки знает как родные, в тактике понимает больше, чем полковники в штабах. А эта его манера работать? Я слышал, что у Коминтерна были свои школы за границей, где готовили таких… «специалистов» для работы в глубоком тылу. Может, он из таких? Сын нелегалов, выросший где-нибудь в Европе, или сам подготовленный агент, которого бросили сюда с началом войны, а документы — легенда прикрытия?

Степанов задумчиво потер подбородок:

— Коминтерн, говоришь? Может, и так. Или из семьи нелегалов, что годами в логове врага сидели, впитывали их повадки, их методы… А теперь просто вернулся домой, чтобы выжечь их калёным железом. Оттого и почерк такой — не наш, не советский, а какой-то… хищный. Будто он сам всю жизнь в волчьей стае прожил и знает их привычки лучше, чем они сами. Да и чувствуется в нём чужеродность. Говорит чисто, но не так, и словечки порой какие-то непонятные проскакивают. Да и жутью от него порой несёт, хотя внешне и не скажешь.

— Главное, чтобы бил врага, — буркнул младший лейтенант, хотя в его глазах всё ещё читалась тревога. — Ты посмотри, как он к засадам готовится. Никакой спешки, всё рассчитано, как в аптеке. И этот его холод в глазах, когда он распоряжения дает… Иной раз оторопь берёт. Будто он не людей тренирует, а машину смерти настраивает.

— Машину, — эхом отозвался Степанов. — Ты прав. Мы с тобой — солдаты, привыкшие к уставу. А он — архитектор. И боюсь я, что когда эта «машина» наберёт ход, мало не покажется никому. Ни немцам, ни тем, кто на них работает.

Они замолчали. На поляне Ремезов закончил упражнение, замер на мгновение, вслушиваясь в тишину леса, а затем резко обернулся в их сторону. Казалось, он слышал каждое их слово, даже с такого расстояния. Походка его была бесшумной, а взгляд — тяжелым, будто он смотрел сквозь них, в какую-то одну ему понятную точку.

— О чем спорим, товарищи командиры? — голос лейтенанта был спокойным, лишенным всякой угрозы, но от этого становилось только холоднее.

Степанов и Решетов переглянулись. Младший лейтенант первым решился подать голос:

— Товарищ лейтенант… Мы вот думаем, откуда вы такой… специфической науке обучены. Ребята шепчутся: может, вы из нелегалов? Или школа Коминтерна? Слишком уж почерк у вас не пехотный, не нашего розлива.

Ремезов остановился в паре шагов от них, глядя куда-то в кроны деревьев. Некоторое время стояла такая тишина, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Наконец он тихо произнёс:

— Многие знания — многие печали, товарищи. Если я скажу вам правду, вы будете спать ещё хуже, чем сейчас.

Он перевел взгляд на них, и в его глазах, на долю секунды, промелькнуло нечто такое, что заставило бывалого пограничника Степанова невольно сжать рукоять ножа.

— Вы думаете, немцы просто хотят захватить территорию? — Ремезов сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — У них есть план. «Ост». Это не про границы и не про смену власти. Это про нас с вами. Про то, чтобы стереть нас как народ. Они планируют оставить в живых лишь жалкие проценты населения, превратив их в бессловесных рабов, а всех остальных зачистить, оставив эти земли для «чистой крови».

Он снова посмотрел на тренирующихся бойцов.

— Они не воюют по правилам, потому что для них нас не существует. Мы для них — пустое место, которое нужно выжечь. И раз они решили играть в это, то я буду играть так, как они даже в самом страшном сне не могли себе представить. Моя «наука» — это единственный язык, который они понимают. И если для того, чтобы ваш дом стоял, а ваши семьи были живы, мне придётся стать тем, кого они будут бояться больше смерти — я им стану. А теперь… — Ремезов резко выпрямился, возвращаясь в привычный деловой тон, — заканчивайте перекуры. Через час выдвигаемся на новое дело. Работы много.

Он развернулся и ушёл, оставив Степанова и Решетова стоять в оцепенении. Младший лейтенант медленно потушил окурок и тихо прошептал:

— Похоже, он из глубинной разведки, Иван Савельевич. Поэтому и знает, что тут будет, и пытается это предотвратить.

Степанов ничего не ответил. Он лишь кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Теперь слова командира звучали не как догадки, а как приговор, который им предстояло исполнить. Но больше всего его задели слова командира, что он заставит противника бояться его. Это какие тогда у него будут методы, чтобы прущие вперёд немцы боялись его как огня? Хотя, глядя на то, как он спускал семь потов с бойцов на тренировках, те чуть ли не на глазах превращались в опытных и опасных бойцов.

Немецкое командование «взорвалось» через 48 часов. Когда до штаба 213-й охранной дивизии дошли донесения о горящем составе, влетевшем на станцию, и о пустом складе МТС, там начался настоящий хаос.

Первой реакцией было отрицание. Полковник фон Штейнер, ответственный за сектор, до последнего отказывался верить в то, что «дикие партизаны» могли организовать столь масштабную акцию. Но когда его офицеры нашли в пустом ангаре склада то самое письмо с печатью «13-й бригады», до него дошло.

— Они не просто жгут вагоны с солдатами, перед этим захватив наш склад и похитив там пулемёты, — прошипел Штейнер, бросая письмо на стол адъютанта. — Они играют с нами в войну, которую мы не можем контролировать.

Немецкая машина, лишившись возможности нанести симметричный ответ — нас было не найти в глубине болот, — включила «план устрашения».

Фон Штейнер отдал приказ: в ближайших селах, попадавших в радиус действия загадочной «13-й бригады», начались облавы. В заложники взяли по двадцать человек из каждого поселения. Обер-лейтенант Кляйн, садист с «чистыми» руками, объявил жителям:

— Мы знаем, что они где-то рядом. Если через три дня этот отряд не сдастся или если произойдет ещё хотя бы одна диверсия — всех этих людей расстреляют.

В лесу мы узнали об этом через того самого Ганса Мюллера. Хотя он и отказался от большинства своих сомнительных комбинаций, но самые безобидные продолжал, а то это станет слишком подозрительно для тех, кто про эти комбинации знал. Также это был прекрасный повод для встреч в случае необходимости. У меня был специальный пост с рацией для этого случая. Зная про «Функабвер», радист должен был просто выдать несколько щелчков на определённой частоте и всё, для нас это сигнал о необходимости встречи. Вот я и выдвинулся, правда ехать пришлось пару часов, но мы переоделись под немцев и ехали на двух мотоциклах с колясками и пулемётами. Когда приехал, Мюллер мне и рассказал про заложников. Всё же мы действовали в стороне от базы, и потому это прошло мимо нас.

Я смотрел на Ганса, потом на своих командиров. Петренко сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Ну что, командир? — спросил он. — Кляйн думает, что мы будем сидеть и смотреть, как они убивают наших?

— Кляйн совершил ошибку, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Он превратил партизанскую войну в личную вендетту. Он думает, что заложники — это его щит. Он ошибается. Для нас они — повод нанести удар, который Кляйн запомнит до конца своей короткой жизни, а также покажет его командованию, что со мной такие фокусы не пройдут.

Я подошел к карте. Мы не могли просто атаковать гарнизон напрямую — там было слишком много сил. Но мы могли использовать их же методы против них самих. А в частности тактику устрашения.

— Петренко, собирай группу захвата, — скомандовал я, не сводя глаз с карты. — Нам нужно четыре человека, лучших из лучших, в маскхалатах.

— Обер-лейтенанта Кляйна? — уточнил Степанов, в его глазах блеснул хищный огонек.

— Именно! Взять надо живым и затем показательно казнить. Его смерть должна быть искусством, которое они никогда не забудут.

Ночь выдалась тёмной, как деготь — идеальное время для тех, кто привык работать в тени. Мы прошли через немецкие секреты, как нож сквозь масло, при этом никого не тронув — нам тревога раньше времени не нужна. Мои бойцы, обученные ножевому бою и бесшумному перемещению, действовали слаженно, словно единый механизм. Кляйн жил в бывшем доме местного старосты, охраняемом двумя часовыми. Часовые даже не успели понять, что их жизни подошли к концу — мгновенный бросок к ним сжатой тени из темноты, и вот они осели в траву, не издав ни звука.

Через пять минут мы были внутри. Кляйн, спавший в одних трусах, даже не успел закричать — кляп из промасленной ветоши заполнил его рот быстрее, чем он осознал, что происходит. Мы связали его, правда перед этим одев на него китель, а вот трусы наоборот стянув, а затем завернули в плащ-палатку и бесшумно вынесли из дома.

К полуночи мы вернулись в центр гарнизона. Для немцев это был момент абсолютного триумфа над «партизанами», но в эту ночь я готовил им урок. В самом центре площади, напротив немецкой комендатуры, стоял столб, который они использовали для объявлений. Мы быстро врыли рядом ещё один, с перекладиной — вернее, жердь, — и усадили на него Кляйна, так, чтобы его ноги касались земли.

Он был в своем мундире, но без брюк и трусов, что было очень унизительно. Его привязали так, чтобы он не мог шевельнуться, а рот плотно заклеили полоской ткани, на которой химическим карандашом было выведено: «ЗАЛОЖНИКИ».

На груди у него висела табличка с листом бумаги, напечатанная на машинке: «Любая попытка использовать заложников приведёт к тому, что все виновные будут казнены с использованием изуверских методов. Ваша охрана — ничто. Ваша жизнь — в наших руках. Военный трибунал 13-й бригады специального назначения войск НКВД».

И рядом — чёткий, черный оттиск нашей печати с цифрой «13».

— Уходим, — тихо скомандовал я.

Когда на рассвете немецкий гарнизон вышел на построение, площадь огласил дикий вопль. Кляйн, ещё живой, но бледный, с безумными глазами, смотрел на своих подчиненных с того самого столба. Вся жестокость, с которой он относился к другим, теперь отразилась в его глазах — он понимал, что для него всё кончено. С такими ранами не живут, и он вскоре умрёт. Но самое страшное для них было не это. Самым страшным было понимание того, что мы смогли проникнуть в сердце их гарнизона, обмануть охрану и сделать что угодно с их офицером, не встретив сопротивления.

Когда фон Штейнер вышел на крыльцо комендатуры и увидел эту картину, он побледнел. Он понял главное: с этого момента «заложники» перестали быть для немцев козырем. Они стали их проклятием, потому что за каждую их волосинку, упавшую с головы, «тринадцатые» теперь будут снимать с них скальпы, причём в прямом смысле этого слова.

Вся 213-я дивизия вздрогнула. Слухи о «ночном кошмаре» превратились в осязаемый ужас. Кляйна, конечно, сняли, но он уже был не жилец, он молчал, так как перед этим доктор ввёл ему ударную дозу морфина, чтобы снять боль. Жить ему оставались считанные часы. Обширные повреждения кишечника с начавшимся абсцессом из попавшего в кровь содержимого этого самого кишечника не оставляли ему шансов.

Я знал, что теперь ни один немец в этом районе не будет спать спокойно. Мы посеяли панику, которая была опаснее любой пули. Мы начали превращать их жизнь в ожидание неизбежной расплаты. Конечно, немцы попытаются нас остановить, но я был готов к этому, и их ждали мои многочисленные сюрпризы. Слишком много я прочитал книг и просмотрел фильмов про спецназ и аналогичные подразделения, а потому скучать немцам не придётся точно.

Теперь стоило ждать ответной реакции противника, причём спрогнозировать её я не мог. Хотя полный слом шаблонов был налицо, ТАК ещё никто не отвечал на действия немцев.

Кабинет полковника фон Штейнера, начальника гарнизона и ответственного за сектор 213-й охранной дивизии, провонял холодным сигаретным дымом и застарелым потом. На массивном дубовом столе, реквизированном из местного райкома, лежали три предмета: рапорт о полностью сгоревшем эшелоне с пехотным полком, рапорт о пустом складе МТС и черно-белая фотография, сделанная гарнизонным фотографом на рассвете. На ней был запечатлен обер-лейтенант Кляйн. Вернее, то, что от него осталось после визита «Тринадцатой».

Фон Штейнер не отрываясь смотрел на четкий черный оттиск печати со звездой и цифрой «13», приложенный к донесению. Тишина в кабинете стояла звенящая. У окна, нервно переминаясь с ноги на ногу, застыл майор Вебер, начальник штаба гарнизона.

— Они проникли в самый центр гарнизона, герр полковник, — тихо произнес Вебер, не выдержав давящего молчания. — Сняли часовых. Вытащили Кляйна из постели. Никто не слышал ни звука. Часовые убиты профессионально: мгновенный удар в шею, никаких следов борьбы. Это не партизаны с вилами и ржавыми берданками. Виден почерк профессионалов, это кадровые диверсанты.

Фон Штейнер медленно поднял на него воспаленные от бессонницы глаза.

— Я умею читать рапорты, Вебер, — голос полковника был похож на скрежет металла. — Я прекрасно знаю, что это не обычные партизаны. Обычные бандиты взрывают рельсы и убегают в болота. А эти… эти устроили нам показательную казнь в самом сердце нашего расположения. Они откровенно издеваются над нами. Их послание предельно ясно: «Мы можем прийти за любым из вас, и ваша охрана — это лишь декорация для нас».

— Мы должны немедленно расстрелять заложников! — выпалил майор, лицо которого пошло красными пятнами гнева. — Как Кляйн и обещал! Если мы проявим слабость, эти русские свиньи решат, что нас можно безнаказанно резать в наших же постелях!

Полковник с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула тяжелая хрустальная пепельница.

— Идиот! — рявкнул фон Штейнер. — Вы читали их табличку⁈ «Любая попытка использовать заложников приведет к изуверским казням». Вы видели, что они сделали с Кляйном? Ему нанесли тяжелейшие повреждения кишечника, посадив на жердь, оставив умирать от сепсиса на потеху всему гарнизону! Если вы не знаете, это старинный вид казни у русских. На колу жертва может умирать несколько дней в страшных мучениях. Есть и другие казни, не менее страшные и мучительные, хотите испытать их на себе? Если мы сейчас тронем хоть одного заложника, завтра ночью они вырежут весь штаб. И я не уверен, Вебер, что ваши расслабленные караульные смогут нас защитить. При расстреле эшелона они использовали 50 станковых пулемётов. Те самые, что перед этим унесли из склада. Это значит, что их не менее сотни, вы понимаете? Сотня отъявленных головорезов! А знаете, какое оружие было на том складе? Полсотни станковых пулемётов, полсотни ручных, более двух сотен русских автоматов и почти полтысячи их самозарядных винтовок! Вы представляете, какая сейчас у них огневая мощь⁉

Майор побледнел и тяжело сглотнул. Возразить ему было нечего. Страх, который «тринадцатые» посеяли на площади этим утром, уже расползался по казармам липкой заразой. Солдаты вместо чистки оружия шептались по углам о «лесных призраках» и элитном спецназе НКВД, который не берет пленных.

Фон Штейнер тяжело вздохнул, массируя пальцами переносицу. Он, как опытный офицер, понимал, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Охранная дивизия обучена бороться с разрозненными группами окруженцев и гонять по лесам необученных крестьян. Столкнуться с кадровой, превосходно оснащенной диверсионной группой, действующей с холодной, математической, даже можно сказать запредельной жестокостью — к такому тыловиков не готовили.

— Соедините меня со штабом корпуса, — устало приказал полковник, пододвигая к себе телефонный аппарат. — И подготовьте шифротелеграмму. Мы запрашиваем помощь.

— Кого мы будем привлекать, герр полковник? — Вебер напрягся. Вызов помощи означал признание собственной военной некомпетентности перед высшим командованием. — Ягдкоманды? Части полевой жандармерии?

— Хуже, Вебер. Гораздо хуже, — фон Штейнер скривился, словно проглотил лимон. — Здесь чистый, рафинированный террор и психологическая война. Это больше не армейский уровень. Доложите о ситуации напрямую в управление СД. Пусть присылают зондеркоманду или спецов из гестапо. Это их профиль — искать иголку в стоге сена и распутывать подобные сети.

— Гестапо? — майор поежился. Взаимная нелюбовь армейских офицеров Вермахта и спецслужб СС была секретом Полишинеля. — Они же вывернут весь наш штаб наизнанку. Обвинят нас в халатности и пособничестве.

— Пусть обвиняют в чем угодно, лишь бы они нашли этого ублюдка, который называет себя командиром 13-й бригады, — отрезал фон Штейнер. — А пока они едут — усилить караулы. Выставить ночные секреты на всех подходах к гарнизону, перекрыть дороги. Удвоить патрули. Заложников… — он на секунду замялся, бросив быстрый взгляд на фото мертвого обер-лейтенанта, — заложников перевести в подвал комендатуры и обеспечить им нормальное содержание. С их голов не должно упасть ни волоса, пока гестапо не возьмет ситуацию в свои руки. И пусть Бог поможет нам, если эти русские решат нанести удар до их приезда. Выполнять!

Вебер козырнул и поспешно выскочил из кабинета. Фон Штейнер остался один. Он медленно подошел к окну, глядя на темнеющую вдалеке зеленую кромку леса. Впервые с начала Восточной кампании полковник Вермахта явственно почувствовал холодок по спине от осознания того, что на этой земле охотник и дичь поменялись местами.

Я понимал, что наша акция с Кляйном вызовет не просто рябь, а настоящее цунами в немецких штабах. Немцы — нация системная, и на системный сбой (а мы для них сейчас именно сбой) они ответят системными мерами. Армейские части для таких задач не годятся, не их компетенция, а значит, фон Штейнер неизбежно запросит помощь у тех, кто специализируется именно на терроре и контрпартизанской борьбе. А кто этим занимался у немцев? Правильно, СД или Гестапо. А это в корне меняло правила игры.

В таких условиях ценность нашего «крота», Ганса Мюллера, возрастала многократно. Но тут крылась одна серьезная проблема — время. Пока он в случае горячей информации найдет благовидный повод выехать из гарнизона, пока доберется до точки встречи, пока мы получим информацию… Могут пройти сутки. А когда за дело возьмется гестапо, счет пойдет на часы, если не на минуты. Мне нужна была мгновенная связь.

Вернувшись на базу, я сразу вызвал к себе командира взвода связи. Трофейных немецких раций после разгрома склада и других трофеев у нас хватало, но использовать их для голосовых переговоров было равносильно самоубийству. Немецкая служба радиоперехвата и пеленгации — «Функабвер» — работала исключительно четко. Засекут долгий выход в эфир, запеленгуют передатчик и накроют квадрат артиллерией. Это если у нас в лесу, так мы этим и Мюллера спалим, а значит нужен другой вариант — Пейджер Джан. Поэтому мы разработали предельно жесткий регламент.

На следующий день, во время очередной, тщательно законспирированной встречи на лесной дороге, я передал бледному, как полотно, Мюллеру портативную немецкую рацию и запас батарей к ней. Аппарат он должен был спрятать в самом надежном месте — среди своего интендантского барахла, куда армейские чины обычно не суют нос.

— Слушай внимательно, Ганс, — сказал я, глядя в его бегающие глаза. — Никаких разговоров в эфире. Вообще. Ты выходишь на связь строго в оговоренные «окна» — а именно ровно в 00 минут каждого часа и только в том случае, если у тебя есть важная информация. В 05 минут, если встреча экстренная. Главное — не сбей настройки рации, она настроена на свободную волну.

— Но кто меня услышит? — дрожащим голосом спросил интендант, прижимая к груди рацию, словно она была взрывным устройством. — Рация маломощная, до ваших болот сигнал точно не добьет.

— Об этом не беспокойся, — усмехнулся я. — Мы будем рядом.

И это была чистая правда. Чтобы схема работала безотказно, я приказал оборудовать скрытый наблюдательный пост прямо под носом у немцев. Петренко с разведчиками нашли идеальную точку — густой ельник на небольшой возвышенности, всего в трех километрах от окраины райцентра. Оттуда в сильную оптику просматривалась даже крыша комендатуры, где сидел фон Штейнер.

Мы вырыли там глубокую, тщательно замаскированную «лисью нору», перекрыли её накатом и заложили дерном. На этом посту круглосуточно дежурила пара самых опытных, умеющих сливаться с лесом бойцов. У них была рация, настроенная на частоту Мюллера и работающая только на прием, чтобы не демаскировать себя излучением. Их задачей было слушать эфир в установленные «окна» и фиксировать сигналы.

В случае получения от Ганса сигнала, ровно в 10 минут каждого часа они поступали точно так же. Короткий сигнал, который даже если каким чудом Функабвер и засечёт, то ни понять его значение, ни тем более засечь источник он не успеет. Таким образом я практически сразу узнаю о необходимости встречи.

Немецкой техники и формы у нас хватает, язык знаю, не говорил, так работал в совместной фирме, вот и пришлось выучить. Хорошая зарплата творит чудеса, когда одним из условий рабочего договора значится прекрасное знание немецкого языка, то и не так раскорячишься, чтобы его выучить. Акцент конечно был, но и большинство немцев не на хохдойче говорят. Был у нас как-то один баварец, так даже Герхард, это немец, что работал в нашем Питерском филиале, с трудом его понимал. Это как если русский будет слушать украинца или белоруса, которые на своём языке говорить будут. Основа одна, но за века изоляции появились различия. Так что вполне сойду за своего, да даже чего голову ломать, выдам себя за фольксдойче. В конце тридцатых часть немцев из Прибалтики уехали в Германию, даже пресловутый Альфред Розенберг, тот самый автор нацисткой идеологии и её главный идеолог, был родом из Прибалтики. Да вспомните хотя бы старый советский фильм Щит и Меч, с Янковским и Любшиным. Там как раз они в 39 или 40 году уезжают в Германию. Вот и я за такого себя выдам, вполне сойдёт.

Теперь гарнизон фон Штейнера был у нас под плотным колпаком. Мы не просто сидели в глухом лесу в ожидании облавы, мы держали руку на пульсе врага. И как только в этот пульс ворвется чужеродный ритм — прибытие тех самых следователей из Гестапо, — мы узнаем об этом первыми.

Оставалось только подготовить для этих незваных гостей достойную встречу. Те пятьдесят «Максимов», что мы экспроприировали со склада, требовали работы, и я уже знал, где именно устрою для прибывающих карателей настоящий свинцовый заповедник. Также во всю делали и эрзац монки из ящиков и шрапнели. Так что встретим дорогих гостей со всем радушием, а земли хватит на всех, впрочем им и этого будет жирно. Болот тоже хватает, не так конечно, как в Белоруссии, но есть, причём и глубоких, а там и дивизию похоронить можно и хрен кто когда их найдёт там, разве что геологи или археологи через не знаю сколько лет.

Ожидание не затянулось. Немецкая бюрократическая машина, скрипя шестеренками, провернулась на удивление быстро, когда речь зашла о престиже рейха и угрозе потери контроля над целым районом, а тем более крайне опасной группы русских диверсантов.

Спустя двое суток после нашего сигнала во внутренний двор комендатуры въехала небольшая, но очень примечательная колонна. Впереди и позади — два трехосных грузовика «Крупп Протце», из кузовов которых горохом посыпались рослые, крепкие парни в пятнистых камуфляжных блузах и касках с руническими петлицами. Войска СС. А между ними плавно затормозил тяжелый полноприводный «Хорьх 901».

Дверцу открыл водитель, и на залитую солнцем брусчатку ступил человек в безукоризненно сидящей серо-зеленой форме. На его левом рукаве чернел ромб с буквами «SD» — Служба безопасности рейхсфюрера СС. Штурмбаннфюрер СД Гюнтер Рамм не любил терять время. Он прошел мимо вытянувшихся в струнку часовых Вермахта, даже не взглянув на них, как будто их тут и не было, и направился прямиком в кабинет начальника гарнизона.

Фон Штейнер поднялся навстречу гостю, но Рамм не стал утруждать себя армейским приветствием. Он бросил на стол папку, снял фуражку с серебряной мертвой головой на тулье и, обойдя стол, бесцеремонно занял стул напротив полковника.

Двое сопровождавших его эсэсовцев с автоматами МР-40 на груди молча встали у дверей, превратив кабинет в филиал допросной. Майор Вебер, находившийся здесь же, инстинктивно вжал голову в плечи.

— Полковник фон Штейнер, — голос Рамма был негромким, лишенным эмоций, но от него веяло абсолютной властью. — Я прочитал ваши донесения. И, признаться, поначалу решил, что в штабе 213-й дивизии начали злоупотреблять шнапсом.

— Штурмбаннфюрер, я попросил бы… — начал было Штейнер, багровея, но эсэсовец поднял руку в черной кожаной перчатке, обрывая его.

— Вы попросили бы о помощи. И Главное управление имперской безопасности вам её прислало. А теперь помолчите и послушайте меня, полковник. Вы позволили кучке недобитых русских парализовать работу целого сектора. Они крадут у вас оружие прямо из-под носа. Они жгут пехотные полки вместе с эшелонами. И в качестве финального аккорда — они проникают в центр вашего гарнизона, убивают часовых и сажают на кол вашего офицера, оставляя театральные записки.

Рамм брезгливо подцепил двумя пальцами фотографию мертвого Кляйна и бросил её обратно на стол.

— И что делаете вы? Вы прячете заложников в подвал. Вы запираетесь в комендатуре и ждете, пока эти «призраки», как их называют ваши перепуганные солдаты, придут за вами. Вы позволили им навязать вам свои правила игры.

— Это не обычные партизаны! — не выдержал Вебер. — Это кадровые диверсанты НКВД! Они вооружены до зубов, действуют бесшумно, у них пулеметы…

Взгляд, которым Рамм одарил майора, заставил того подавиться словами.

— «Кадровые диверсанты», майор? — холодно усмехнулся эсэсовец. — Это люди. Из плоти и крови. Они оставляют следы. Им нужно есть, спать и чистить свое «невероятное» оружие. И они делают ошибки. Ваша проблема в том, что армия привыкла воевать по шаблону: фронт, тыл, артиллерийская подготовка. Здесь это не работает. Вы имеете дело с террористами, полковник. А террор — это моя специальность.

Рамм поднялся и подошел к карте района, висящей на стене.

— С этой минуты все карательные акции, патрулирование и секретные операции переходят под мой прямой контроль. Я привез с собой специалистов. Мы задействуем мобильные пеленгаторы, чтобы слушать эфир круглосуточно. Я привез лучших розыскных собак и проводников из концлагерей — они умеют брать след там, где ваши пехотинцы видят только мятую траву.

Штурмбаннфюрер повернулся к бледному Штейнеру.

— Вы вернете заложников на площадь. Вы устроите им публичную порку, чтобы спровоцировать этих ваших «спасителей из НКВД». Мы заставим их вылезти из нор. Они слишком поверили в свою безнаказанность, полковник. Они считают себя охотниками. Мы докажем им, что они — всего лишь дичь. А теперь, герр полковник, предоставьте мне все материалы по перемещению ваших интендантских служб. Диверсанты не материализуются из воздуха, у них должны быть глаза и уши в вашем гарнизоне. И я найду их.

Я сидел в командирской землянке, склонившись над картой, когда тяжелая плащ-палатка на входе резко откинулась. На пороге стоял запыхавшийся боец из взвода связи, который сидел у нас в связной землянке с рациями.

— Товарищ командир! — выдохнул он. — Только что приняли два щелчка. Мюллер просит экстренную встречу.

Я посмотрел на часы. Пятнадцать ноль-пять. Гестапо начало действовать даже быстрее, чем я предполагал.

— Зови Петренко, пусть готовит группу прикрытия, — бросил я, сворачивая карту.

Через час я уже сидел в кабине трофейного «Опеля» на заброшенной лесовозной просеке, слушая сбивчивую речь интенданта. Ганс был напуган до икоты.

— Рамм… штурмбаннфюрер Рамм из СД, — бормотал он, нервно озираясь. — Он привез ягдкоманду. Головорезы из СС и собаки из концлагерей. Они собираются через неделю вытащить заложников из подвала и устроить показательную казнь на площади. Рамм уверен, что вы придете их спасать, и готовит огневой мешок. На крышах будут снайперы и пулеметы. А еще… он запросил списки всех поставок интендантской службы за месяц. Он ищет утечку. Он ищет меня!

— Успокойся, Ганс, — я хлопнул его по плечу. — Никто тебя не найдет, если ты не наделаешь глупостей. У тебя ведь утечек нет, а значит ты перед ним чист. Даже если он каким-то образом выйдет на твои прошлые махинации, то ему не до них, а сейчас ты ими не занимаешься. Рамм считает, что он охотник? Отлично. Мы дадим ему возможность поохотиться. Возвращайся в гарнизон и живи обычной жизнью.

Когда Мюллер уехал, я развернул карту на капоте грузовика.

Рамм хочет выманить нас в город, где у него преимущество. Значит, мы заставим его выйти в лес, где преимущество у нас. Заложников нужно было спасать, но лезть под подготовленные пулеметы СС на открытой площади — это глупость, за которую мои бойцы заплатят кровью, а потому я на это не пойду.

Ягдкоманда. Элитные егеря-охотники, обученные действовать в отрыве от основных сил. Они привыкли гнать добычу. Что ж, мы подбросим им «кость», от которой они не смогут отказаться.

— Николаев, — позвал я. — Помнишь ту дорогу на старый торфоразработочный карьер? Которая идет через низину, между двух песчаных холмов?

— Так точно, командир, — кивнул боец. — Там гиблое место, грязь даже летом не просыхает. Колея глубокая, шаг вправо, шаг влево — топь.

— Идеально. Завтра утром мы устроим диверсию. Не в городе. Мы взорвем мост на узкоколейке в десяти километрах от гарнизона. Наследим так, чтобы даже слепой заметил. Собаки Рамма возьмут след и поведут ягдкоманду прямо по нашему маршруту. А мы будем ждать их в той низине.

Всю ночь 13-я бригада превращала низину у торфоразработок в филиал ада. Мы не просто рыли окопы. Мы строили «свинцовую мясорубку».

Двадцать «Максимов» были расставлены по склонам песчаных холмов так, чтобы их сектора обстрела перекрещивались, не оставляя слепых зон, но при этом и мы сами не попадали под дружественный огонь. Мы замаскировали их так, что пулеметные гнезда слились с ландшафтом. Но главным сюрпризом были наши эрзац-МОНки.

Вдоль всей грязной колеи, по которой неминуемо должна была пойти преследующая нас колонна, мы вкопали в стенки низины десять деревянных ящиков. В каждом — тол, детонатор, а поверх взрывчатки — килограммы гвоздей, рубленой арматуры и битого чугуна из старых тракторных траков и пули из распотрошённых шрапнельных снарядов. Взрыватели были сведены в единую электрическую цепь. Трофейная немецкая подрывная машинка лежала у меня под рукой, в перекрытом бревнами командирском окопе.

На рассвете диверсионная группа Петренко подорвала мост и, сделав большой крюк, чтобы собрать на себя собак, ушла в сторону нашей засады.

Ждать пришлось до полудня. Сначала мы услышали хриплый лай овчарок, затем гул моторов.

Я прильнул к биноклю. В низину, медленно переваливаясь на ухабах, втянулись три грузовика «Крупп Протце». Впереди, на поводках, шли кинологи с собаками, за ними — эсэсовцы в камуфляже с закатанными рукавами, держа автоматы наизготовку. Около шестидесяти человек. Элита. Те, кто привык убивать беззащитных.

Они шли уверенно, растянувшись колонной по дну оврага. Когда первый грузовик поравнялся с приметной кривой березой — моим ориентиром, — последняя машина как раз втянулась в низину, закрыв ловушку.

Я положил руку на ручку подрывной машинки и резко крутнул её вниз.

В узком пространстве низины сдвоенный взрыв десяти эрзац-МОНок прозвучал как раскат грома, от которого заложило уши. Земля содрогнулась.

Смерч из тысяч ржавых гвоздей, болтов, осколков и пуль пронесся над дорогой на уровне груди, сметая всё живое. Деревянные борта грузовиков разлетелись в щепки, люди падали, словно скошенные невидимой косой. Собаки даже не успели взвизгнуть. Взрыв был направленным — он не оставил воронки, он просто стер колонну в кровавое месиво.

И в ту же секунду, не давая уцелевшим и контуженным эсэсовцам опомниться, с холмов ударили двадцать «Максимов».

Бой, если это можно было назвать боем, длился ровно двенадцать секунд. Плотность огня была такой, что вода в лужах закипела от падающих раскаленных гильз. Когда я пустил зеленую ракету — сигнал прекращения огня, — в низине не было ни одного целого куста. И ни одного живого эсэсовца.

— Осмотреть трупы, — приказал я, сбрасывая маскхалат. — Собрать оружие, документы. И… Петренко, ты помнишь, что делать с головами офицеров?

— Обижаете, командир, — мрачно усмехнулся бывший сержант, доставая свой НР-40. — Сделаем в лучшем виде.

На следующее утро полковник фон Штейнер, вышедший на крыльцо комендатуры выкурить первую сигарету, застыл, выронив портсигар.

Вдоль деревянного забора, ограждающего площадь, ровным строем были вкопаны шесть свежеотесанных кольев. На каждом из них, уставившись остекленевшими глазами на окна комендатуры, торчали головы офицеров и унтер-офицеров ягдкоманды СС, которые прибыли со штурмбаннфюрером Раммом.

К центральному колу, на котором красовалась голова оберштурмфюрера — командира погибшего отряда, — была прибита знакомая Штейнеру табличка с аккуратным машинописным текстом. И черной печатью.

«Я люблю играть в такие игры. Надеюсь, с вами будет гораздо интересней, чем с вашими камрадами из Кондора, тех я резал, как овец. Теперь ваш ход, герр Рамм. И да, если с головы хотя бы одного заложника упадет волос, я лично сделаю из вас настоящее чучело, содрав перед этим с вас живого вашу шкуру. После войны я лично поставлю вас в музей оккупации для памяти потомкам. Гридень».

Ну да, я специально написал про Кондор, пусть думают, что я ещё в Испании резал их камрадов. Тут чем больше всего будет, тем лучше.

Рамм, стоя на рассвете на площади у комендатуры, смотрел на головы своих людей насаженные на колья и понимал: охота перешла в стадию, когда охотника могут съесть в любой момент. Он достал блокнот и начал писать ответное донесение в Берлин, в главное управление СД. Рука его слегка дрожала. Впервые за всю службу он чувствовал то, что испытывали его жертвы — ледяное дыхание неотвратимого финала. Он был не просто напуган — он был глубоко, до костей впечатлен тем, что этот русский «Гридень» превратил его, лучшего охотника Гестапо, в дичь.

Утро после «представления» с кольями стало для гарнизона 213-й дивизии началом долгого, изматывающего психоза. Фон Штейнер больше не выходил из кабинета. Он сидел, вцепившись в край стола, пил шнапс и часами смотрел в одну точку. Рамм исчез из поля зрения — он заперся в архивах, изучая личные дела каждого сотрудника комендатуры, каждого чиновника интендантской службы, каждого полицая. В его глазах больше не было спеси — только холодная, расчетливая ярость хищника, который впервые столкнулся с тем, что зубы жертвы острее его собственных.

По гарнизону ползли слухи, как плесень по сырой стене. Солдаты, еще вчера чувствовавшие себя хозяевами оккупированной земли, теперь передвигались по городку перебежками, постоянно озираясь. Шептались, что «Гридень» — это не человек, а восставший из мертвых русский офицер, обладающий темной магией, или же «сверхчеловек», созданный в закрытых лабораториях НКВД. — Они не просто убивают, они собирают коллекцию, — дрожащим голосом рассказывал ефрейтор из интендантской службы, видя, как спешно, под усиленной охраной, зарывают колья. — Вы видели их глаза на столбах? Они не были испуганы. Они будто все еще смотрят на нас, выискивая следующую цель.

Население городка изменилось. Местные жители смотрели на немцев с новым, пугающим выражением. Раньше в их глазах был только страх или покорность, теперь — тихая, фанатичная надежда. Они будто ждали, что в любую минуту из леса выйдет не «обычный» отряд, а карающая длань, от которой не спрячут ни бетонные стены, ни пулеметные гнезда.

В городе действовала подпольная группа. Обычные железнодорожники и торговцы, которые до этого момента просто фиксировали перемещения эшелонов, были в шоке. Вначале посаженый на кол немецкий офицер, что брал заложников, а теперь отборные немецкие солдаты, прекрасно обученные и вооружённые. Только вчера они тут демонстрировали всем своё превосходство и вот их отрезанные головы насажены на колья прямо напротив комендатуры. Когда первые жители увидев головы эсэсовцев на площади, они пришли в ужас. Эта патологическая, запредельная жестокость «13-й бригады» пугала их даже больше, чем немецкий террор. Они не понимали, кто этот «Гридень», а его имя утаить в тайне немцы не смогли, но осознавали: на их землю пришла сила, для которой не существует понятий «милосердие» или «сострадание».

Поздно вечером, укрывшись в подвале старой мельницы, радист подпольщиков, нащупывая дрожащими пальцами ключ, начал передачу. Краткий отчет, летящий сквозь эфир в сторону фронта: «В секторе действует отряд 13-й бригады НКВД. Уровень жестокости экстремальный. Сначала прямо перед комендатурой посажен на кол офицер командовавший захватом заложников. Затем ликвидирована зондеркоманда СС, головы командиров насажены на колья перед комендатурой. Немцы в панике, гарнизон деморализован. По неподтверждённой информации командир отряда воевал в Испании и ещё там резал немцев».

Рация была старой, самодельной, но в лесу её засекли мгновенно. Немецкие машины «Функабвера» — мобильные пеленгаторные станции, которые привез с собой Рамм, — сработали безупречно. — Есть контакт! — орал оператор в фургоне, срывая наушники. — Квадрат 4-Б, лесная полоса у мельницы!

Две машины СД, подняв тучи пыли, рванули к цели, но подпольщики были опытными. Они уходили через заранее подготовленный лаз в коллектор, а рация, она была надёжно спрятана и наружу выходили только два незаметных проводка к которым и подключался ключ. Щелчок замаскированного выключателя и рация обесточена, а ключ прихватили с собой и спрятали в отдалении, так что при себе никаких улик.

Когда каратели ворвались в подвал, там пахло лишь пылью и гнилым зерном. Рамм, прибывший вместе с ними, в ярости расстрелял пустую стену из своего «Вальтера». Он знал — «Гридень» незримо присутствует здесь, издевается над ним. Эта рация была лишь способом сообщить, что игра началась.

Радиограмма ушла в эфир и, пройдя сложный путь, была поймана центром. В Москве, в глубоком подвале на Лубянке, дежурный офицер расшифровал текст дважды, не веря своим глазам.

— Товарищ полковник, — он положил лист на стол своему начальнику, старшему офицеру внешней разведки. — Донесение из глубокого тыла… Никакой «13-й бригады специального назначения войск НКВД» в списках заброшенных групп нет.

Полковник НКВД, человек с лицом, на котором не отражались эмоции, медленно прочитал текст. Цифра «13» и позывной «Гридень» заставили его нахмуриться. Он знал все штатные подразделения, все группы, заброшенные через линию фронта. Никакой «13-й бригады» в списках не существовало. Это были «неучтенные».

— «Патологическая жестокость»… «Ликвидирована зондеркоманда СС»… — полковник хмыкнул, доставая из стола личное дело, помеченное грифом «Особая папка». — Либо у нас там гений диверсий, который переплюнул всех спецов Коминтерна, либо… Это мог быть человек Судоплатова или Старинова, если Судоплатова, то тогда легче, а если Старинова, тот армеец, это надо к их начальству тогда идти. Однако то, что творила эта группа вообще не укладывалось ни в какие рамки. Если это всё правда, что сообщили подпольщики, то даже он мог только пожалеть немцев.

Он замолчал, глядя на карту. Если это «свои», то они ведут войну, которую Москва официально не санкционировала. Но если они уничтожают эшелоны полками и режут эсэсовцев, как свиней — это те люди, которые могут переломить ход событий в тылу.

— Передайте наверх, — наконец распорядился полковник. — Запросить все данные по позывному Гридень. Кто он такой? Если он там один со своими «лешими» творит такое, то он либо герой, либо самый опасный человек в этом лесу. А по поводу жестокости… — полковник задумчиво прикурил папиросу, глядя на дым, медленно тающий под потолком. — На войне нет «патологической» жестокости. Есть та, что приближает победу, и та, что ей мешает. Пока они жгут немцев, они работают на нас. Статус «Гридня» — наблюдать. Если выйдет на связь — предоставить карт-бланш. Дать сигнал: «Действовать по собственному усмотрению».

В Москве не знали, что «Гридень» уже перешел грань, после которой возврата к обычной жизни не существует. Он стал чем-то большим, чем просто командир отряда. Он стал стихийным бедствием, с которым немецкая военная машина оказалась не в силах справиться.

В кабинетах на Лубянке время текло иначе — здесь измеряли его не часами, а судьбами людей. Старший майор госбезопасности, чье имя знало лишь его непосредственное руководство да его собственные немногочисленные подчиненные, закончил чтение папки с грифом «Особая папка». В ней лежала радиограмма, переданная подпольщиками, и сводки противника, с трудом просочившиеся через линию фронта. Напротив него сидел генерал-майор, отвечающий за оперативную работу в тылу врага.

— Вы читали? — майор толкнул папку через стол. — «13-я бригада специального назначения войск НКВД». Позывной командира — «Гридень». Посаженный на кол немецкий офицер, отрезанные головы эсэсовцев на кольях перед комендатурой. Патологическая жестокость, граничащая с садизмом, но при этом — поразительная эффективность. Уничтожение целого пехотного полка в эшелоне, затем в засаде уничтожение зондеркоманды СС целиком. В обоих случаях — ни одного пленного, ни одного выжившего. Потерь со своей стороны нет, эффективность действий отряда просто зашкаливает. И это при том, что у нас вообще нет бригад специального назначения войск НКВД. Есть только ОМСБОН НКВД СССР.

Генерал нахмурился, перелистывая страницы: — Если это не вымысел, то в лесах под Житомиром орудует не просто партизанский отряд, а настоящая «машина смерти». Стариновские методы, но доведенные до совершенного абсолюта. Судоплатовские люди работают чисто, здесь же — открытый террор, причём специально выставленный напоказ с целью психологически запугать противника. Кто этот Гридень? Откуда он взялся?

— В том-то и дело, — майор закурил, глядя в окно на серый московский двор. — В картотеках — пусто. Никого по позывному «Гридень» в списках заброшенных групп нет. Похоже на «самодеятельность». Человек явно из наших, знает методику партизанской и антипартизанской борьбы, как и диверсионное дело, но с таким опытом, что возникает вопрос: где он его получил? Либо это феноменальный самородок, либо… впрочем, не будем строить конспирологических теорий. Факт в том, что он сейчас методично вырезает элиту СС и держит в страхе целый оккупационный гарнизон в немалом районе.

Генерал откинулся на спинку стула: — Немцы в панике. Рамм из СД там уже готов всех перестрелять. Если мы дадим этому «Гридню» разгуляться, немцы сожгут все окрестные леса, чтобы только добраться до него.

— Нам нужно знать наверняка, — отрезал майор. — Его методы пугают даже наше подполье. Если этот человек выйдет из-под контроля, если он начнет резать всех подряд, мы получим не героя, а стихийное бедствие, которое не будет слушать приказов из Центра.

Решение было принято в течение часа. На выполнение задачи отобрали группу из пяти человек. Не обычных солдат, а «оперативников» высшей пробы — тех, кто специализировался на работе с «трудными» агентами. Группой командовал капитан Волков — человек, который за свою карьеру зачистил не один десяток «неуправляемых» элементов.

Задача была поставлена предельно четко:

Проникнуть в сектор.

Установить визуальный контакт с «Гриднем».

Оценить боеспособность его отряда и его личную адекватность.

В случае подтверждения успеха — передать официальный карт-бланш от имени Центра и инструкцию о сдерживании «патологической» жестокости.

В случае, если Ремезов — психопат, утративший связь с реальностью, — «нейтрализовать объект».

— Вы идете не как каратели, — наставлял их майор перед отправкой. — Вы идете к человеку, который доказал, что может уничтожить крупные подразделения врага из засады с минимальными потерями. Будьте осторожны. Если он почувствует, что вы приехали его «проверять» или «ликвидировать», он пришлет ваши головы в Москву в первой же посылке. Он не просто партизан, он — хищник, который привык к крови.

Группа была выброшена ночью с самолёта. Они были снаряжены по последнему слову — новые маскировочные костюмы, снайперская СВТ у снайпера и новенькие ППШ-41, как сигнал знающему человеку. Но в их сердцах поселился холод. Они слышали слухи об этом «Гридне» из донесений, те самые, которые распространяли сами немцы, вернее, их солдаты. Говорили, что он не спит, что он чувствует врага спиной и что он смотрит на мир глазами человека, который уже мертв.

Автомат ППШ только начал поставляться в войска, и у немецких групп их наличие практически невозможно, в отличие от автомата ППД.

Пока группа Волкова пробиралась через линию фронта, в лесах под Житомиром происходило то, что должно было стать для них настоящим испытанием. Ремезов, почувствовав, что Рамм готовит ему ловушку с заложниками, начал подготовку к новому этапу игры. Он знал, что «Центр» должен отреагировать: слухи о его отряде рано или поздно дойдут до Москвы, и она обязательно пришлёт своих людей выяснить, что тут происходит. Он не ждал помощи, он ждал признания. Но также понимал — люди, которых пришлет Москва, будут оценивать его не по количеству убитых немцев, а по его способности управлять этой бойней. Неадекватный психопат, который ничего не признаёт, ни кому не нужен, разве что для разовой акции, после чего будет списан.

— Готовьте вторую засаду, — сказал я Петренко, не оборачиваясь. — На этот раз мы будем работать не по карателям. Мы будем работать по тому, кто ими управляет. Рамм хочет игры? Он ее получит. И пусть его хозяева в Берлине молятся, чтобы он успел сбежать в Германию до того, как я доберусь до его кабинета.

Группа Волкова пробиралась через густые заросли Житомирщины уже вторые сутки. Их задача была призрачной: найти того, чьи действия вызывали у высшего руководства одновременно восторг и ужас. Разумеется, что его, как командира группы, ознакомили с донесением, вот только в то, что там было написано, верилось с трудом. К полудню они вышли к окраине какой-то деревни. Воздух здесь был пропитан гарью и чем-то сладковато-тошнотворным. Волков сделал резкий жест рукой, и группа залегла в кустах на опушке.

Внизу, на залитой солнцем площади, разворачивалась сцена, от которой у опытных оперативников НКВД, повидавших многое, сжимались зубы. Литовский карательный батальон проводил «зачистку». Это была не просто облава, это была методичная, показательная казнь. Правда, то, что это литовцы, Волков не знал — на них это было не написано, зато они были одеты в немецкую форму.

Волков через бинокль видел, как людей — стариков, женщин, детей — выталкивали из хат и били прикладами за малейшую попытку сопротивления. Офицер-литовец, небрежно покуривая, отдавал приказы, и его подчиненные без тени сомнения начали загонять людей в стоящий неподалеку сарай.

— Капитан, — прошептал снайпер, его голос дрожал. — Мы не можем просто смотреть на это, нужно вмешаться.

Волков стиснул зубы. Приказ был ясен: «Установить контакт с Гриднем, не обнаруживая себя». Любое вмешательство сейчас — это провал всей операции и смерть группы под огнем противника.

— Молчать, — глухо процедил он, хотя внутри у него все клокотало. — Наша цель — Гридень. Если мы сейчас откроем огонь, мы сами ляжем в этой низине, но не спасем никого и провалим задание.

Они были вынуждены наблюдать. Они видели всё: как каратели, упиваясь своей безнаказанностью, устраивали погром, как они убивали тех, кто не мог идти, как они смеялись, веря в свою абсолютную власть над этой землей. Как они загнали всех людей в сарай и затем подожгли его. Группа Волкова была зажата в тиски: они видели преступление, которое не могли остановить, и это превращало их пребывание здесь в пытку. Вечером того же дня, когда каратели, довольные «успехом», расположились в зачищенной деревне на ночлег, Волков и его люди наблюдали, как по лесной тропе бесшумно двигались тени.

Это не были партизаны, это были призраки, одетые так, что походили своим внешним видом на сказочных леших. Они двигались с такой слаженностью, которой капитан не видел даже в элитных подразделениях разведки. Также их вооружение — винтовки СВТ, автоматы ППД, плюс пулемёты ДП — не могло быть у обычных партизан. Похоже, им повезло, и они нашли того, к кому их направили. Впереди шел человек, чью фигуру было трудно разглядеть в сумерках. Никаких опознавательных знаков, никакой вычурности — только холодная целесообразность.

Через два часа началось то, что капитан Волков позже назовет в донесении «адским возмездием». В полной тишине неизвестные бойцы просто рассосались по всей деревне. Их было практически не видно, и если бы не луна, то Волков вообще ничего не увидел бы — лишь едва заметное шевеление. Зато потом они открыто появились на улицах, толкая перед собой многочисленные фигуры. Вскоре началось непонятное шевеление, которое переросло в нечеловеческие крики. Когда достаточно рассвело, Волков увидел то, что разом заставило его, с одной стороны, поверить всему, что он прочитал из донесения, а с другой — согласиться с действиями Гридня.

На месте, где вчера каратели издевались над людьми, теперь стояли колья. На них были насажены ещё живые каратели, но в каком виде… Верх мундира был на них, а также намертво закреплённая зигующая правая рука, зато брюк и трусов не было. Мучительная казнь и позор. А на центральном столбе, приколотая ножом, висела записка на немецком: «За каждого убитого мирного жителя — десять ваших голов. Я не садист, я — ваш палач. Вы сами выбрали такую смерть, начав убивать беззащитных. Гридень».

Волков стоял, глядя на это кровавое свидетельство, и к нему пришло озарение.

— Капитан? — позвал его боец.

— Тише, — ответил Волков, и в его голосе не было прежнего осуждения. — Посмотрите, парни. Видите? Он ударил по палачам. Он через страх и ужас показывает, что будет за убийства гражданского населения. Пожалуй, только это может заставить эту нелюдь не трогать мирное население.

Он понял логику Гридня. Это не была патология. Это была жесткая, расчетливая стратегия запугивания, направленная на то, чтобы переломить хребет оккупационному аппарату страха. Если каратели будут знать, что за каждую каплю крови мирного жителя они неминуемо заплатят своей головой, — они перестанут убивать. Гридень не спасал мирных жителей «вооруженной силой» — он делал саму жизнь карателя невыносимой и смертельно опасной. Это была стратегия, которую Москва не могла себе позволить официально, но в которой она отчаянно нуждалась в тылу врага.

Волков поправил ремень ППШ и посмотрел в сторону леса, куда ушли «тринадцатые».

— Теперь я понимаю, — сказал он группе. — Это не психопат. Это человек, который решил, что быть чудовищем для врагов — единственный способ остаться человеком для своего народа. Нам нужно его найти. И, черт возьми, я надеюсь, что мы будем на его стороне, когда он пойдет до конца.

Группа Волкова отошла в густую чащу, на безопасное расстояние от деревни. Капитан понимал: медлить нельзя. Если Центр должен знать, что здесь происходит, сообщение должно уйти немедленно.

— Радист, работай, — скомандовал он, вглядываясь в заросли.

Радист развернул станцию. Краткий сеанс связи занял считанные минуты. Шифровка ушла в небо, но в лесу стояла неестественная, липкая тишина. Они не учли, что Рамм, приложив все усилия, насытил эфир пеленгаторами. Сигнал Волкова, пусть и короткий, был засечен немедленно.

— Есть! — радостный крик немецкого оператора в фургоне «Функабвера» разнесся по лесу. — Квадрат 12-Г! Они там!

Через полчаса в деревню ворвалась колонна Рамма. Он спешил, надеясь застать «диверсантов» врасплох, готовых к бою или отходу. Но деревня встретила их гробовой тишиной. Рамм первым выскочил из «Хорьха», держа пистолет наготове. Эсэсовцы рассредоточились, занимая позиции у пустых хат. Однако деревня была мертва. Ни единого шороха, ни одного гражданского. Только запах гари и странный, тяжелый дух, висящий в воздухе.

— Где они? — прошипел Рамм, оглядываясь.

В ответ на его вопрос эсэсовец из охраны, стоявший у края площади, вдруг издал сдавленный хрип и осел на землю, прикрыв рот рукой. Рамм, чертыхаясь, подошел к центру площади и застыл. Его пистолет выпал из ослабевших пальцев. Площадь превратилась в филиал ада. Литовские каратели, еще вчера проводившие зачистку, теперь были «инсталляцией» Гридня. Они были ещё живы. Их насадили на колья, причём сделали так, что они зиговали, а вот брюк и трусов на них не было.

— Господи… — прошептал майор Вебер, бледный как полотно.

Каратели хрипели и стонали, их глаза были полны нечеловеческого ужаса. Они уже не могли ни говорить, ни двигаться. Самые слабые уже умерли, но примерно половина из них доживала свои последние часы или минуты в этом мире, прежде чем держать ответ на небесах за те зверства, которые они тут творили. Они были брошены здесь как безмолвное предупреждение, наглядное доказательство того, что с ними сделал тот, кого они искали.

Рамм стоял посреди площади, и в его глазах медленно гас рассудок. Он понял: его не просто переиграли — его высмеяли. Он приехал «накрывать» диверсантов, а попал в ловушку из ужаса, которую Гридень приготовил специально для него.

Волков смотрел на Рамма, который в бессильной ярости метался по площади, и понимал, что Гридень не просто ведет войну. Он ведет охоту, превращая карателей в материал для своих «уроков истории».

— Видите? — глухо сказал Волков своим бойцам. — Он не убил их сразу. Он оставил их мучиться, чтобы каждый, кто придет сюда, увидел, что его ждет. Он не садист. Он — закон. Тот закон, который они нарушили, начав резать мирных жителей. Теперь каждый, кто пойдет в этот батальон, будет знать: он — смертник.

Волков понял: их отчет в Центр теперь станет документом, который окончательно определит судьбу Гридня. Москва должна увидеть, что Гридень — это единственное, что сейчас удерживает оккупантов от полного уничтожения местного населения.

— Уходим, — скомандовал он. — Мы увидели достаточно. Мы знаем, кто такой Гридень.

Рамм не ушел из деревни сразу. Он стоял посреди площади, окруженный своими людьми, которые боялись даже смотреть на колья. Майор Вебер, начальник штаба, подошел к нему, прикрывая лицо платком — запах смерти и нечистот был невыносим.

— Штурмбаннфюрер… мы должны убрать их. Это невыносимо для морального духа солдат.

— Оставьте, — голос Рамма прозвучал как сухой треск сломанной ветки. — Пусть висят. Пусть каждый, кто входит в этот район, видит, что бывает с теми, кто считает себя охотником. Мы не будем их снимать. Мы будем ждать.

Рамм совершил ошибку, свойственную людям его склада: он пытался рационализировать то, что рационализации не поддавалось. Он решил использовать тела как приманку, надеясь, что Гридень вернется добить тех, кто еще хрипел на кольях. К тому же это были прибалты, старые потомственные слуги, ещё со времён средневековья, которые хоть и снова пошли служить старым хозяевам, но оставались людьми второго сорта.

Группа Волкова, отойдя вглубь леса, устроила привал. Капитан сидел у костра, не сводя глаз с огня. В его сознании продолжала крутиться картина с площади.

— Товарищ капитан, — тихо произнес радист, — сигнал ушел. Ждем ответа из Москвы.

А тем временем в Москве, аппарат морзянки отстукивал ритм, который заставил дежурного офицера вздрогнуть. Он принял сообщение, быстро расшифровал его и, сменившись в лице, направился к кабинету старшего майора госбезопасности.

Старший майор внимательно читал текст, поступивший от Волкова: «Объект „Гридень“ обнаружен. Провел операцию по нейтрализации карательного батальона врага. Методы действия просто средневековые, зашкаливают своей жестокостью, но эффективные и оправданы в полной мере. Он казнил захваченных карателей, которые сожгли население целой деревни живыми. Наш объект сначала ночью нейтрализовал и затем живыми рассадил карателей по кольям, да ещё и поглумился над ними. Сделал их зигующими и оставил им только кителя, брюк и трусов на них нет, выглядит жутко и унизительно. Противник полностью деморализован и впадает в паранойю. Считаю невозможным и преступным вмешательство в действия объекта. Хотя его действия за гранью разумного, но только так можно защитить оставшееся на временно оккупированных территориях наше население от тотального уничтожения. Прошу разрешения на установление прямого контакта и совместные действия».

Майор поднял взгляд на генерала, который всё ещё стоял у карты.

— Волков подтверждает: это не психопат, это просто холодный расчёт. Он пишет, что методы Гридня — единственное, что удерживает оккупантов от полной резни местного населения. А самое главное — он документально фиксирует всё, что творит враг. У него там целая оперативная группа кинодокументалистов из политуправления, попавшая в окружение. Это мощнейший пропагандистский актив. Кроме того, мы сможем в случае, если немцы поднимут шум по казням Гридня, показать, почему он так поступает.

В лесу под Житомиром, в трех километрах от деревни, где на кольях всё ещё хрипели каратели, радист группы Волкова поймал ответ. Он подошел к капитану, который всё это время не сводил глаз с темного леса, где бесследно растворился Гридень.

— Командир, пришло подтверждение из Центра.

Волков взял бланк, пробежал глазами по строкам. Лицо его разгладилось.

— Значит, официально нас тут нет, а «Гридень» — наш приоритет. Что ж… — Волков спрятал бумагу в нагрудный карман. — Собирайтесь. Нам нужно найти его до того, как Рамм сойдет с ума окончательно и взорвет всю округу.

Он знал: теперь их задача — не «проверить» диверсанта, а стать его тенью. Москва выбрала сторону, и теперь любой шаг Гридня против немцев будет поддержан силой всей разведсети. Волков поднялся и посмотрел в сторону деревни, где всё ещё стоял густой, тяжелый запах страха. Он надеялся, что этот «Гридень» поймет — Москва прислала к нему не надзирателей, а союзников.

— Выдвигаемся, — скомандовал капитан. — И помните: мы идем не на допрос. Мы идем на поклон к тому, кто уже выиграл эту войну хотя бы в отдельно взятом квадрате.

Волков вел свою группу по следу Гридня. Почти две сотни человек просто не могли не оставить после себя следов в лесу. Сам капитан довольно неплохо читал следы, но был в его группе и настоящий сибирский охотник, который кроме функций следопыта был и штатным снайпером, — именно он был со снайперской СВТ. Конечно, обычная трехлинейка била точней СВТ, но проигрывала ей в скорострельности. Кроме того, в лесных стычках расстояние не играло такой роли, а заниматься профессиональным отстрелом противника Волков не собирался. Зато снайперская СВТ и, главное, ППШ сразу показывали профессионалу, что это действительно группа НКВД, поскольку у немцев ППШ пока быть не должно (будь у них ППД — тогда да).

Они шли по следу, когда внезапно с обеих сторон тропы ожили кусты, и на них в упор уставились стволы ППД. Шесть фигур, похожих на сказочных леших, в накидках, отлично имитирующих растительность, и затянутых такими же чехлами касках, взяли их на прицел своих автоматов. При этом раздалось:

— Оружие на землю! — голос говорившего был ровным, лишенным угрозы, но в нем чувствовалась сталь и решимость.

Волков медленно опустил свой ППШ: — Капитан Волков. Группа «Вектор». Мы пришли к Гридню по делу исключительной важности.

Боец молчал, изучая их взгляды. Затем кивнул, и через минуту они уже шли вглубь болота, к месту, которое невозможно было найти без проводника. Бойцы Волкова демонстративно закинули свое оружие за спину, тем самым показывая свои мирные намерения. Первым, показывая дорогу, пошел тот самый боец, который говорил с ними. Остальные шли позади, продолжая держать группу Волкова на прицеле своих ППД. Со стороны казалось, что бойцов Центра, одетых в обычные маскхалаты, сопровождают ожившие кусты. Вскоре они достигли болота, и проводник уверенно двинулся вперед.

Лагерь «Тринадцатых» поразил Волкова. Это не было традиционное партизанское стойбище с дымными кострами. Это был автономный полевой укрепрайон. Землянки были идеально замаскированы, а система обороны продумана так, что каждый метр простреливался перекрестным огнем. Несколько ДЗОТов со станковыми пулемётами намертво контролировали подступы к тропе через болото. Но самое главное, что поразило Волкова, — это дисциплина. Никакого шума, никаких лишних движений. Бойцы Гридня выглядели как люди, которые вышли из боя десять минут назад и готовы вернуться туда через минуту. А также их обмундирование: сейчас они были не в маскировочной форме, а в повседневной, но видеть это не на фронте, а в глубине вражеского тыла было необычно. Это был не партизанский отряд, а кадровое и хорошо обученное подразделение. В стороне занимались рукопашным боем пара взводов. Ещё один занимался тренировкой в ножевом бое. Это совершенно не вязалось с обычной пехотной частью; у Волкова было ощущение, что он попал на лесную тренировочную базу ОМСБОНа.

Волкова с его людьми провели к одной из полуземлянок, где он, оставив своих бойцов и сняв ППШ, один вошел в полуземлянку. В ней за столом сидели четверо: молодой старлей, ещё младший лейтенант, интендант (судя по его знакам различия) и, неожиданно, старшина-пограничник — правда, что пограничник, так это было видно по зеленой фуражке. Форма была обычной, армейской.

— Кто такой? — спросил его старлей с пехотными петлицами.

— Капитан НКВД Волков, командир группы «Вектор». Прислан к Гридню для установления связи с Центром и координации совместных действий.

Ремезов медленно повернулся. В его взгляде не было ни подобострастия, ни страха перед представителем органов. Только холодный расчет.

— Хорошо работаете, капитан, даже мой позывной узнали, — хмыкнул он. — Ну, допустим. Но прежде чем мы перейдем к делам, ответь на один вопрос, капитан. Чтобы я понял, с кем имею дело: с профи или с «посыльным». Позывной Старинова в Испании? И кого ликвидировал Судоплатов в 1938 году в Роттердаме? Надеюсь, мне вы конфеты не принесли?

Волков замер. В блиндаже стало неестественно тихо. Этот человек только что назвал факты, которые были скрыты под грифами «Совершенно секретно» даже внутри самого аппарата. Упоминание Роттердама — ликвидации Коновальца — в устах партизана звучало как удар грома. Кто он, чёрт его побери такой, что знает и про Старинова, относившегося к армии, и про Судоплатова, бывшего сотрудником НКВД, и про ликвидацию Коновальца? Это знали единицы, и Волков знал об этом только по одной причине: он тоже был в Испании и контактировал там с Ильёй Стариновым, а у себя в конторе приходилось общаться с Павлом Судоплатовым.

Волков медленно выдохнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он смотрел в глаза Ремезову и видел там бездну опыта.

— Старинов в Испании работал под позывным «Рудольфо», — голос капитана стал глухим, почти шепотом. — А Судоплатов в Роттердаме ликвидировал лидера ОУН Евгения Коновальца. Передал ему коробку конфет с сюрпризом.

Волков был поражён: этот «Гридень» знал не только тех, кого знать был не должен по определению, но даже и то, как именно был ликвидирован лидер украинских националистов Коновалец.

Ремезов наконец поднял на него тяжелый, пронизывающий взгляд. В нем не было усмешки — только холодная, расчетливая оценка.

— Зачет, капитан. Можешь дышать, проверку прошёл. Абвер может знать это, но не полевой агент, посланный ими в лагерь к партизанам. Ты здесь не для того, чтобы меня «проверять». Ты здесь, чтобы понять, что я — не подсыл и не случайный человек. Я — единственная причина, по которой этот район еще не стерт с лица земли немецкими карателями.

Волков молчал, переваривая услышанное. Он понял: перед ним не просто диверсант, а человек, знающий «кухню» НКВД лучше, чем некоторые генералы на Лубянке. Ремезов дал ему понять, что он свой, но «свой» совершенно иного порядка.

После разговора Ремезов позволил ему осмотреться. Капитан осматривал лагерь, когда увидел бывшего в землянке старшину-пограничника и рядом милиционера. Волков подошел к ним, решив расспросить их в спокойной обстановке.

— Ну, как вам ваш командир? — спросил Волков, стараясь говорить непринужденно, при этом пытаясь скрыть дрожь в пальцах.

Старшина, прочищая трубку, посмотрел на него тяжелым, усталым взглядом: — Слушай сюда, капитан. Я на границе всякого видал. Но наш «Гридень»… он будто будущее знает. Он расставляет людей так, что немцы сами под пули лезут, как слепые котята. Он не командует — он строит войну, как чертеж. И знаешь, что самое страшное? Он никогда не ошибается. Мы за него в огонь пойдем, потому что с ним — мы живы, а немцы — нет.

Милиционер добавил, понизив голос, озираясь на тени в лесу: — Мы же с ним с первого дня. Он когда появился, у него в глазах такое было… будто он нас всех уже похоронил и снова воскресил. Он учит нас вещам, которые в наших учебниках не пишут. Но если он говорит «надо делать так», мы не спорим. Потому что через час оказывается, что именно так мы и выжили.

Волков слушал их и понимал: это не фанатики. Это люди, которые обрели веру в человека, чьи знания выходят за рамки возможного. И когда он вернулся к Ремезову, капитан НКВД знал одно: он не будет его проверять. Он будет его защищать. Москва получила в руки не просто актив. Она получила легенду.

Через три дня Волков отправился передать радиограмму в Центр, однако не только это было целью. Он рассказал Ремезову, как после его выхода в эфир в деревню вскоре нагрянули немцы с пеленгатором. Поэтому было решено устроить противнику засаду. Радист быстро отстучал сообщение, которое с таким нетерпением ждали в Москве, а затем началось шоу, смертельное для оккупантов.

Москва.

Старший майор внимательно читал текст, поступивший от Волкова: «Вышел на контакт. Объект молод, по документам это старший лейтенант Ремезов, командир пехотной роты, но его знание Судоплатова и Старинова, а также проведенных ими операций, показывает высочайший уровень его осведомленности. Также он знает про немецкий план „Ост“ и пытается остановить его такими запредельно жестокими методами. Гридень ведет систематическую кинофиксацию преступлений врага с помощью группы операторов, попавших в окружение. Пленки готовы к отправке в Центр, крайне необходимы новые. Требуется установление прямого воздушного моста».

Майор поднял взгляд на генерала: — Волков подтверждает: это не психопат, это холодный расчёт. Он пишет, что методы Гридня — единственное, что удерживает оккупантов от полной резни. А самое главное — он документально фиксирует всё, что творит враг. У него там целая оперативная группа кинодокументалистов из политуправления, попавшая в окружение. Это мощнейший пропагандистский актив. Кроме того, мы сможем, в случае если немцы поднимут шум по казням Гридня, показать, почему он так поступает.

Через два часа этот же отчет, дополненный комментариями майора, лег на стол в кремлевском кабинете. Лаврентий Берия, прочитав донесение, нахмурился, а затем отправился прямиком к Сталину. Там он просто зачитал полученное донесение и выводы своего сотрудника.

Сталин не спеша раскурил трубку, прошелся вдоль стеллажей с книгами, затем сам прочитал донесение. Его лицо оставалось непроницаемым.

— «Средневековые методы», — тихо произнес Сталин, выпустив облако дыма. — Скажи, Лаврентий, а что у нас было в Испании? Что было в Роттердаме? Методы — это вопрос эффективности в условиях, когда враг не признает правил войны. Если этот «Гридень» превращает оккупантов в испуганных животных, значит, он делает нашу работу.

— В Испании работал Илья Старинов, очень эффективно работал, а в Роттердаме Павел Судоплатов ликвидировал Коновальца. Об этом знает лишь ограниченный круг людей. Откуда об этом знает Гридень — неизвестно, но это показывает его высочайший уровень информированности, как и о немецком плане «Ост».

— Это еще что за план?

— По словам Гридня, это план немецкого руководства о колонизации СССР. Согласно ему, большая часть населения подлежит уничтожению, а оставшиеся на положении рабов должны работать на немецких хозяев.

— Откуда он это знает?

— Неизвестно. Я уже дал задание нашим людям в разведке узнать всё, что только можно по этому плану. И еще, Гридень фиксирует все преступления оккупантов на пленку. Если мы получим эти материалы, мы сможем перевернуть мировое общественное мнение. Пока немцы кричат о «варварстве партизан», мы покажем миру реальный облик СС. Этот человек понимает, что такое война образов.

— Он понимает, что такое война в целом, — Сталин остановился, глядя на карту. — Мы не знаем, кто он. Но если он уничтожает полки и батальоны, оставляя при этом документальные доказательства их зверств для наших архивов — дайте ему карт-бланш. Но держите его на коротком поводке через Волкова. Если он действительно владеет методами, о которых докладывает капитан, нам нужно не мешать ему, а приумножить его возможности. Снабжение, поддержка, любые ресурсы, которые он потребует, — предоставить. Но следить за каждым его шагом. И пленки… пленки должны быть в Москве через неделю.

Берия кивнул, делая пометку в блокноте: — Будет сделано, товарищ Сталин. Мы дадим ему официальный статус союзника, но Волков останется нашими «глазами».

Сталин вернулся к столу: — Пусть работает. Если он хочет быть палачом — пусть им будет. На этой войне палачи нам нужны не меньше, чем герои.

Уважаемые читатели, сегодня для вас сюрприз. Утром позвонили с работы, сказали что сегодня для моего тура нет заказов, так что я дома, а значит есть время для 7 главы. Я также более чем уверен, что мой замысел по рейду на Житомир и Ровно реален. В Блоге я это обосновываю, но мне очень важно мнение именно тех, кто воевал, не таких, как я, кто ориентируется на книгах и фильмах, а также простом анализе, а кто имеет реальный боевой опыт, причём в рейдах. Итак, а теперь 7 глава.

Тем временем у меня были и другие задачи, которые необходимо было решать. В частности моя мобильность. Достать достаточно транспорта в немецком тылу для меня было не проблемой, проблемой было то, кто будет этим транспортом управлять. С учётом нашего танкиста мехвода, нашлось ещё с десяток водителей, как профессиональных, так и тех, кто просто умел ездить на машине. Для обычного отряда этого хватило бы с головой, но для меня это было катастрофически мало. Вся моя дальнейшая стратегия строилась вокруг рейдов, да и была у меня своя идея фикс — а именно налёт на Ровно, где оккупанты организовали столицу оккупированной Украины. Именно в окрестностях Ровно потом будет действовать отряд Медведева, в который входил и наш легендарный разведчик Николай Кузнецов. Под личиной гауптмана Зиберта, он лично ликвидировал целый ряд нацистских руководителей. Вот для этого мне и требовалось много водителей и я их получил. Для этого пришлось организовать свою партизанскую, лесную школу. Главным инструктором стал наш танкист мехвод, который знал всё, что только ездило. В полутора десятках километров от базы, нашли подходящее место, старый и заброшенный хутор, но в нём и постройках вполне ещё можно было жить, да и на дворе стояло ещё лето, хоть и его конец. Рядом было и поле, не большое, но мне большое и не нужно. Пригнали с десяток трофейных грузовиков, что похуже, да те, которые не вписывались в будущую колонну. Если колонна состоит из одинаковых машин, то она привлекает к себе меньше внимания, чем если из разнобоя. Поскольку самым массовым грузовиком вермахта был Опель Блитц, да ещё и бензиновый, то он и будет нашим выбором. Были у немцев и дизеля, но связываться с ними я не захотел. Солярка была более редким топливом, чем бензин, так что бензиновые машины рулят. Пока основной отряд работал, будущие водители учились ездить. Я кстати при наборе поступил просто, не стал назначать добровольцев в добровольно-принудительном порядке, это когда подходишь к человеку и сообщаешь ему, что теперь он доброволец, так как сам изъявил желание. Зачем, если человек сам заинтересован, то и результат налицо. Короче на утреннем построение просто сказал, что нужно три десятка добровольцев, кто захочет стать водителем. Нашлось аж 32 желающих, вот всех их и взял. Отвезли их на заранее выбранный хутор, а ещё десяток бойцов в охрану. С собой взяли 6 ДП и 4 Максима, на себе им их не тащить, да и у нас пулемётов, что у дурака фантиков. Зато если кто сунется к ним, то десяток пулемётов помножит его на ноль. Ну и разумеется, пока мои будущие водители учились, я занялся подготовкой, а именно постепенный сбор техники и запас топлива.

Для рейда такого масштаба топливо нам требовалось не бочками, а цистернами и я знал, где его взять. Мой взгляд упал на Коростень. Крупный железнодорожный узел, где немцы, не мудрствуя лукаво, обустроили перевалочную базу ГСМ прямо на окраине, вблизи путей, чтобы не гонять бензовозы через весь город. Операцию я спланировал как классический «ночной кошмар». Мы вышли к Коростеню на трех трофейных грузовиках, замаскированных под обычную снабженческую колонну 6-й армии. В кузовах, под брезентом, сидели мои водители и бойцы, которые и будут захватывать склад.

— Петренко, берешь группу на пулеметах, — шептал я, глядя в бинокль на периметр склада. — Задача — отсечь караул. Работать максимально тихо, ножами, помни, любой выстрел и операция провалена.

Склад охранялся стандартно: пара часовых на въезде, трое на вышках и патруль, совершающий обход вдоль цистерн. Немцы были расслаблены. Они считали, что в глубоком тылу, да ещё и в охраняемом гарнизоне, им ничто не угрожает.

Мы сняли часовых на въезде синхронно, как по учебнику. Тени из темноты, что молниеносно метнулись к ничего не подозревавшим часовым. Быстрый удар ножом и тихое опускание тела на землю. Вот где мне пригодились бы револьверы с БРАМИТОМ, но их не было и приходилось работать по старинке, ножами. Дальше всё шло как на конвейере. Пока группа Петренко нейтрализовала расчет на вышке, я с основной группой рванул к эстакаде, где стояли наполненные цистерны. Нам повезло в том, что тут уже была небольшая немецкая колонна, в чьих кузовах стояли уже полные бензина бочки. Классических бензовозов было катастрофически мало и в основном они были на аэродромах, а потому бензин и перевозили в бочках и канистрах.

Тем временем водители уже распределились по машинам, всего было около двух десятков грузовиков, но у меня попросту не хватало на них водителей. Даже мне придётся сесть за баранку и рулить, а что, лишние 2400 литров бензина, лишними не будут точно. В каждом кузове стояло 12 двухсотлитровых бочек с бензином, причём с нашим, натуральным, а не немецким синтетическим, что они гнали из угля. Остальные бойцы тихо вырезали спящую в казарме охрану. Мы когда машины заведём, немцы наверняка проснуться от шума моторов, а так и просыпаться некому будет. Сработали на пятёрку, тихо вырезали всех, после чего завели моторы и двинулись прочь. Поджигать ничего не стал, тут и привлекать к себе внимание не нужно, да и глядишь, позже может ещё разок сюда наведаемся, а что, мне понравилось, сервис! Даже самим бензин наполнять не пришлось, пришли, сели в машины и уехали, лепота! Всего и надо, что охрану вырезать и делай что хошь. Топлива нам теперь хватит надолго, и на учёбу в том числе и грузовики беречь не надо, угробят их мои бойцы и хрен с ними, ещё достанем. Немцы транспорта много имеют, а бог велел делиться, вот и поделятся с нами. Ах они добровольно не хотят, а кто их болезных спрашивает? Нам нужней, они себе ещё на своих заводах наклепают. Я кстати оставил немцам на столе заведующего складом издевательское письмо.

Глубоко неуважаемые господа оккупанты, большое вам спасибо за бензин, теперь мне хватит его на большое количество зажигательных подарков для вас. Надеюсь, вам понравятся мои сюрпризы, обещаю, скучно вам не будет. С пламенным приветом, в прямом смысле этого слова, ваша 13 бригада специального назначения войск НКВД СССР.

Раз пошла такая пьянка, чем больше я наслежу под именем 13 бригады, тем лучше. Тут и слухи лишние среди немцев, да и наш ареол действия, а то если вычислят, где мы базируемся, то ничего хорошего нам не светит. А так пусть попробуют прочесать район в сотни полторы километров в диаметре. Это сколько сил им на это понадобиться.

К утру, когда мы вернулись в лесной массив, я посмотрел на своих водителей. Они были уставшие, но в их глазах горел огонь победителей. Они не просто угнали топливо — они осознали, что могут приходить к немцам домой, забирать всё, что хотят, и уходить безнаказанными. Это топливо пахло не бензином. Оно пахло нашими будущими победами. Пришлось лишние машины, а именно те три грузовика, на которых мы приехали спрятать в лесу. Забрать их с собой я не мог, а жечь глупо. Тут и себя выдать можно и при оказии в следующий раз забрать. На складе нашли немецкие маскировочные сети, хотя хоть убей, но понять их логику, почему там оказались масксети я не мог. Нет, на передовой понятно, маскировать от наших самолётов, но тут, в собственном глубоком тылу? Короче загнали машины под деревья и накрыли сетью. Авось ни кто на них не наткнётся. Даже если наши найдут, надеюсь им хватит ума понять, что это не немцы машины тут заныкали. Если сами не намерены дальше на колёсах ехать, то просто оставят как есть, поняв, что это не немцы тут машины спрятали. Возвращение на базу прошло спокойно, десяток грузовиков были загружены под завязку. Бойцам пришлось ехать вместе с бочками, благо, что места в кузове хватило, но в притык. Зато мы в общей сложности привезли 24 тонны бензина, хватить его должно было надолго. Обычно в наших вылазках больше 6 машин не участвовало. На лесном автодроме тоже всё было в порядке, за это время мои бойцы в процессе учёбы уже «убили» пару грузовиков, так их даже не пытались чинить, зачем? Отогнали их в сторонку и бросили, только сняли колёса с аккумулятором и свечами с проводами. Жечь не стали, лишние внимание к месту за счёт дыма. Да и кто их тут найдёт. Думаю, даже если сами немцы их потом найдут, то скорее всего просто оставят стоять, а не станут эвакуировать. Тут хлопот будет больше пользы. Кстати, бензин оказался наш, тот, что немцы захватили у нас, а не их собственный суррогат выгнанный из угля.

Я кивнул, спрыгивая с подножки кабины. Спина затекла, ноги гудели, но чувство удовлетворения перекрывало любую усталость. — Топливо — в схроны. Петренко, раздели запасы: часть здесь, часть на «учебном» хуторе. И распорядись, чтобы все машины прошли полное ТО. Нам не нужны поломки, когда мы пойдем на следующее дело. Тем временем в штабной землянке меня ждал Волков. Он стоял у карты, задумчиво покуривая папиросу. Услышав гул моторов, он вышел навстречу.

— В Центр ушла донесение, — коротко сказал он, внимательно изучая мое лицо. — Вы снова прыгнули выше головы. Коростень — это не захолустная деревушка, это узел. Там переполох такой, что немцы уже объявили план «тревога» во всем секторе.

— Пусть ищут, — ответил я, сбрасывая планшет на стол. — Пусть перекрывают дороги, пусть поднимают авиацию. Чем больше они будут суетиться вокруг Коростеня, тем свободнее будут наши маршруты к Житомиру.

Кроме того, желая расширить ареол охвата, мы на следующий день выехали в соседний район. Ясных планов не было, в 9 грузовиков спокойно погрузилось полторы сотни бойцов, причём с собой взяли и по Максиму с ДП. Так, на всякий пожарный, а то мало ли что случится может, а 9 станковых и 9 ручных пулемётов на считай роту, это страшная сила. Поехали с нами и два оператора, они, как баре ехали в кабинах грузовиков. Почти три часа езды по лесным дорогам, а там… Жаль, что мы опоздали, но быть всеведущими мы не можем. Короче оккупанты развлекались в своём стиле. Не знаю, чем и тут насолили, в суп плюнули или в компот нассали, но население деревни сожгли. Когда мы приехали, сарай уже догорал. Уже опытные бойцы сходу вступили в бой. Поскольку грузовики были без тентов, то установленные на крыши ДП прямо с колёс открыли огонь. Бойцы в своих лохматках, касках и СВТ с ППД, дружно попрыгали с машин. Видимо наш внешний вид сразу психологически надавил на карателей. Ещё бы, с немецких грузовиков по ним вдруг открывают массированный пулемётный огонь, а затем из кузовов спрыгивают не обычные солдаты, а явно специальное подразделение противника, в необычном камуфляже и касках, да ещё и вооружение. Не обычные винтовки, а сплошь или самозарядные, или автоматы и пулемёты.

…Каратели, видимо, ожидали увидеть привычных партизан в телогрейках или гражданской одежде, а столкнулись с организованной атакой неизвестных, которые явно принадлежали к специальному подразделению противника. Наш массированный огонь «с колес» вскрыл их оборону за секунды.

— Прижать к земле! — заорал Петренко, направляя огонь ДП-27 по скоплению немцев у амбара. — Не давать головы поднять!

Наши бойцы действовали слаженно, как на учениях. Двойки и тройки рассредоточились, используя немецкие грузовики как мобильные укрытия. Огонь СВТ был методичным и сухим: ни одной пули в молоко. Немецкий офицер, пытавшийся организовать сопротивление у здания правления, рухнул после первого же выстрела нашего снайпера.

Когда сопротивление было сломлено, я дал команду «Вперед». Мы методично зачищали дома, в которых засели остатки карательного отряда. На их лицах не было ярости — только липкий, холодный страх. Они видели нашу форму, наши маскировочные костюмы, слышали работу автоматики, которой у партизан быть не могло. Вернее быть в таком количестве, не когда абсолютно все вооружены самозарядным или автоматическим оружием, да ещё с таким количеством пулемётов. Кстати тут мы могли не опасаться задеть мирных жителей, их просто не осталось. В дома к засевшим там карателям сначала влетала одна или две гранаты Ф-1, и только затем, после взрыва, туда врывались бойцы с ППД. Короткая очередь в тела, не выясняя, жив немец ещё или уже нет и дальше.

— Пленных не брать, — бросил я, проходя мимо одного из выживших, пытавшегося ползти к лесу. — Сегодня у Арона будет много «материала».

Операторы, не теряя времени, уже вовсю работали. Камеры стрекотали, фиксируя всё: от трупов карателей до лиц моих бойцов — сосредоточенных, холодных, лишенных жалости. Это был уже не просто бой, это была демонстрация силы, предназначенная для кинохроники. Но более всего зрителей должно было впечатлить то, что все бойцы однообразно одеты в маскировочные костюмы «Леший» и вооружены самозарядным и автоматическим оружием. Когда зритель увидит, что в глубоком вражеском тылу работает такая группа, которая при этом использует трофейный транспорт, то уже одно это должно поднять их дух.

К вечеру всё было кончено. Мы быстро собрали трофеи: оружие, документы, жетоны. Пришлось правда попотеть, когда с тел снимали кожу, каждый такой будущий подарок клали в отдельный мешок с его личным жетоном. Это что бы знать, кому именно, вернее кто именно это был раньше. Никаких следов нашего пребывания, кроме ошкуренных тел карателей, не должно было остаться.

— Командир, — ко мне подошел Петренко, вытирая руки. — Мы нашли у их командира списки их «подвигов» за этот месяц. И адреса.

Я взял бумаги. Напротив каждой фамилии значились домашние адреса в Германии. Идеально.

— В машину, — скомандовал я. — Возвращаемся. Сегодня мы не просто отомстили за уничтоженное гражданское население, мы начинали отправку в Германию «бандеролей», которые её точно взорвут.

Пока колонна разворачивалась, я смотрел на догорающий сарай. Мы не успели спасти людей в этот раз — это стало горьким уроком. Но я знал: за этот сарай, за каждого сожженного человека, в Германию полетят десятки посылок с «личным приветом» от 13-й бригады и предупреждением, что пока будут убивать мирных людей, в Германию по почте будут отправляться назад каратели.

Мы уходили в ночь, а над лесом висел только густой дым, который вскоре развеет ветер. В тех комендатурах, которые ещё про нас не знают, скоро узнают, что в этом секторе появилась бригада, для которой нет линии фронта и нет правил. Есть только цель — и неизбежное наказание за преступления против мирных жителей.

— Волков, — сказал я, когда мы отъехали на безопасное расстояние. — Готовь пленку. Москве нужно видеть, как мы приводим приговоры в исполнение.

Капитан кивнул, кутаясь в плащ. Он уже не задавал лишних вопросов. Он просто делал свою работу — обеспечивал «Гридню» статус, который в Москве оценят по достоинству. А я за рулем своего «Опеля» уже строил маршрут до следующей цели. Ровно больше не казалось мне далекой целью. Оно стало неизбежностью.

Работа Арона была кропотливой, почти хирургической. Он не просто выделывал кожу — он готовил «послания», которые должны были пережить годы. Каждый каратель в виде собственной полностью снятой кожи, как шкура какого зверя, каждая бирка с именем и адресом были тщательно упакованы в промасленный пергамент, чтобы содержимое посылки не испортилось в пути и не вызвало подозрений у почтовых служащих раньше времени.

Через два дня после боя возле Бердичева состоялась встреча с подпольщиками. Им передали телегу с посылками, причём для того, что бы телегу случайно не проверили в городе, возница был полицейским. Да, в полиции, которую организовали немцы были не только различные уроды. Хватало там и подпольщиков, которых специально туда отправили для того, что бы знать, что происходит. Вот в и в этом случае, полицай для немцев свой и ни кто в спокойной обстановке проверять его груз не станет.

— Мюллер подтвердил, — негромко доложил капитан, вернувшись в землянку. — На завтра запланирована отправка почтового состава в сторону Бреслау. Наш человек в распределительном центре уже получил указания: посылки должны попасть в вагоны с пометкой «полевая почта». Они дойдут до адресатов в Германии как обычные бандероли, отправленные с фронта. А самым циничным тут было то, что отправителем значился сам каратель, чьи останки и были в посылке.

Я подошел к карте. Житомир и Ровно ждали, но теперь я понимал: мы нанесли удар туда, где у немцев не было фронта — в их семьи.

— Пусть получают, — сказал я, глядя в окно на своих бойцов, которые, не дожидаясь рассвета, заканчивали проверку двигателей «Опелей». — Пусть каждая фрау в Рейхе знает, чем занимается её муж, когда пишет домой «всё спокойно, в деревнях тишина».

Вести о «посылках» дошли до нас спустя три недели. Волков, получив шифровку из Москвы, выглядел ошарашенным. Он вызвал меня в штаб, где в углу уже привычно стоял «штурмбаннфюрер» Рамм, ставший свидетелем нашего очередного успеха.

— Центр передает отчеты от агентуры в Германии, — начал Волков, не глядя мне в глаза. — В тех городах, куда пришли «посылки», начались беспорядки. Гестапо проводит массовые аресты, проверяя всех почтовых служащих. Но самое главное — эффект страха. Немцы теперь боятся вскрывать любую корреспонденцию пришедшую от их воюющих родственников. Они боятся почтальонов. Это парализовало нормальный обмен новостями между фронтом и тылом.

Я усмехнулся. Мои руки сжимали планшет с картой Ровно. — Они создали систему террора, — сказал я, глядя на пустые стеклянные глаза Рамма. — Мы просто сделали в ответ эту систему адресной. Теперь война для них не на карте, она у них на обеденном столе.

— Но есть и обратная сторона, — добавил Волков. — Берлин в ярости. Они перебрасывают в наш сектор дивизию, усиленную жандармерией и полевой разведкой. Они хотят найти не отряд, они хотят вырезать нас под корень, чтобы стереть память об этом позоре.

— Отлично, — ответил я, выпрямляясь. — Пусть идут. Нам как раз нужно больше «материала» для Арона, и тем страшнее для них будет, когда присланные сюда войска так тут и останутся, сгинув полностью в наших лесах.

Я понимал, что ставки подняты до предела. Впереди была дорога на Ровно — логово нацистской администрации, где мы должны были показать, что «13-я бригада» — это сила, которая не просто действует в тылу, а диктует свои условия игры.

Типичный немецкий городок под Нюрнбергом. Фрау Гретхен Нуссбаум, жена обер-ефрейтора, служившего в том самом карательном батальоне, получила уведомление о посылке. Она ждала вестей — муж писал, что скоро получит отпуск. Когда почтальон, уставший и замотанный, оставил на пороге тяжелый сверток, обмотанный шпагатом, сердце Гретхен забилось в радостном предвкушении: «Гостинцы с Востока». Муж уже присылал ей подарки из далёкой России, в том числе и изумительную пуховую шаль, которой обзавидовались все соседки. Интересно, а что её Гюнтер прислал ей на этот раз. Она вскрыла посылку на кухонном столе. Внутри лежал аккуратно сложенный пергамент, когда она его развернула, то вначале даже не поняла что это. Плотно уложенный свёрток явной кожи. А когда она его достала и развернула… Крик, который она издала, слышали соседи на всей улице. Когда к ней приехала вызванная соседями полиция и местный представитель НСДАП, они не нашли слов. Сама фрау Нуссбаум была в невменяемом состоянии, на полу лежала большая, выделанная кожа, явно снятая с человека. Сунувшаяся соседка, внезапно узнала в ней Гюнтера и побледнев, пулей выскочила из дома, после чего её долго рвало.

В посылке полиция нашла армейский жетон обер-ефрейтора Гюнтера Нуссбаума, а также отпечатанное на машинке письмо: Госпожа Нуссбаум, ваш муж, обер-ефрейтор Гюнтер Нуссбаум повинен в массовых репрессиях против мирного населения Советского Союза. Согласно приговору военного трибунала вынесенного 13 бригадой специального назначения войск НКВД СССР, ваш муж был казнён. Высылаем вам его останки, также хотим вам сообщить, что после того, как Германия будет оккупирована нашими войсками, вы, как жена военного преступника будете репрессированы и сосланы в Сибирь. Преступления ваших солдат против мирного населения не останутся безнаказанными. За все свои преступления придётся отвечать.

Ниже был штамп бригады. В тот же день дом был оцеплен, а фрау Гретхен — отправлена в психиатрическую лечебницу, так как она не переставала кричать, даже когда её выносили на носилках. Власти пытались всё засекретить, но такие вещи невозможно скрыть в городке, где каждый знает каждого. Весть о «посылке от русских» распространилась по городку за час. К тому же такие посылки пришли в разные города Германии и вскоре слухи о них, не смотря на все старания властей скрыть это, разлетелись по всей стране.

Берлин. Рейхсфюрер-СС Генрих Гиммлер. Совещание в бункере

В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. На столе перед Гиммлером лежали фотографии посылок, изъятых гестапо по всей Германии.

— Господа, — голос Гиммлера был ледяным, — мне доложили, что в наших тылах завелась не просто банда. У нас есть проблема, которая угрожает самому фундаменту нашего порядка. «13-я бригада НКВД». Они не убивают — они «десакрализируют» смерть.

Он с силой ударил ладонью по столу, указывая на отчеты из Бердичева.

— Полковник фон Штейнер, командовавший дивизией, попытался скрыть обстоятельства смерти штурмбаннфюрера Рамма. Он подал рапорт о «героической гибели в бою». Мне плевать на его трусость, но мне не плевать на то, что это привело к потере драгоценного времени. Наши офицеры боятся признаться в том, с чем столкнулись!

Генерал СД, стоявший напротив, вытянулся в струнку.

— Рейхсфюрер, наши люди в Бердичеве подтверждают: методы этой бригады — это спланированная психологическая атака. Они используют наших же солдат, чтобы запугать наше население. Это уже не партизанская война. Это попытка дотянуться до каждого немецкого дома.

— Кто этот «Гридень»? — прошипел Гиммлер, впиваясь взглядом в донесение. — Он превратил офицера СС в предмет интерьера и рассылает остатки наших людей почтой? Это не НКВД. Это личное оскорбление всей организации.

— Они используют кадровые подразделения, — продолжал генерал. — Спецтехника, автоматическое оружие, даже операторы, которые документируют каждое их преступление для кремлевской хроники. Фон Штейнер будет немедленно арестован и предан суду за сокрытие фактов. Но это не решит проблему. Нам нужна зачистка, которую этот сектор еще не видел.

— Нет, — отрезал Гиммлер, вставая из-за стола. — Обычная зачистка их только раззадорит. Они хотят, чтобы мы бросили туда дивизию? Мы её бросим. Но эта дивизия будет иметь одну задачу — уничтожить «13-ю бригаду» до того, как они сделают еще одну «посылку». И найдите мне этого Гридня. Я хочу видеть его кожу на своем столе.

В штабе 13-й бригады я внимательно слушал расшифровку данных, которые передал Волков через Центр.

— Ну что, капитан, — сказал я, глядя на притихшего Рамма. — Кажется, мы начинаем нервировать самого Гиммлера.

Волков, еще недавно бывший простым офицером Лубянки, теперь смотрел на меня с нескрываемым благоговением. Он понимал: если сам Гиммлер обсуждает нас на совещании, значит, мы достигли того, к чему я стремился. Мы стали проблемой масштаба Третьего рейха.

— Они выслали против нас элитную зондеркоманду, — сказал он, сжимая в руках шифровку. — Приказ: найти и уничтожить.

— Отлично, — я подошел к окну. — Значит, значит ставки повышаются, вот только играть мы будем на нашем поле и на наших условиях. Посмотрим, что от них в итоге останется. Подготовим им такой прием, что в Берлине еще долго будут вспоминать 13-ю бригаду с настоящим ужасом. А пока Житомир и Ровно, а то потом будет не до них.

Москва. Лубянка. Кабинет Наркома внутренних дел.

Лаврентий Павлович Берия сидел за своим массивным столом, вчитываясь в донесения нелегальной резидентуры из Германии. Рядом лежала стопка радиограмм от капитана Волкова. Напротив наркома, вытянувшись по стойке смирно, стоял старший майор госбезопасности, курирующий канал связи с «13-й бригадой».

Берия отложил листок, снял пенсне и устало потер переносицу. — Значит, он снял с них кожу, упаковал в посылки и отправил женам? — голос наркома был тихим, но в этой тишине чувствовалось колоссальное напряжение.

— Так точно, Лаврентий Павлович, — ответил майор. — Через наши каналы в Бердичеве груз был помещен в немецкие почтовые вагоны. Доставка прошла штатно. Агентура в Нюрнберге, Дрездене и Франкфурте подтверждает: адресаты получили посылки. Эффект превзошел любые аналитические прогнозы.

Берия усмехнулся — жестко, одними губами. — Немцы любят порядок. Они любят, когда всё по правилам. Гридень ударил их по самому больному — он использовал их же хваленую почтовую службу, чтобы доставить им их собственные зверства прямо на кухню. Что гестапо?

— У них паника, товарищ нарком. Внутренняя служба безопасности Рейха переведена на усиленный режим. Вскрывается почти вся корреспонденция с Восточного фронта, почтовые служащие отказываются разносить посылки, боясь наткнуться на очередную бандероль от «13-й бригады». Идут аресты среди гражданских за распространение пораженческих слухов, но это не помогает. Слух о том, что русские спецотряды отправляют мертвецов по почте назад, уже гуляет по всей Германии. Желающих ехать служить на Восток среди тыловых частей убавилось в разы.

Берия встал, подошел к сейфу и убрал туда красную папку. — Собирайтесь, майор. С этим мы идем к товарищу Сталину. Такое нельзя держать в столе. Это уже не тактика, это стратегия государственного террора против агрессора.

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

Иосиф Виссарионович медленно расхаживал по кабинету. В воздухе висел густой аромат табака «Герцеговина Флор». На столе лежал краткий отчет, подготовленный ведомством Берии, и несколько расшифровок радиограмм от Волкова.

Сталин остановился у окна, заложив одну руку за борт френча, а другой сжимая трубку.

— Выходит, Лаврентий, этот твой Гридень устроил Гиммлеру головную боль прямо в его собственном доме? — Сталин не обернулся, но в его голосе слышалось явное удовлетворение.

— Именно так, Иосиф Виссарионович, — Берия стоял у стола. — Мы получили данные о закрытом совещании в Берлине. Гиммлер в ярости. Они бросают в Житомирскую область элитную зондеркоманду, усиленную полевой жандармерией и фронтовой разведкой. Главная цель — найти и полностью уничтожить «13-ю бригаду».

Сталин повернулся. Его глаза смотрели цепко и холодно.

— Немцы пришли на нашу землю, думая, что они безнаказанные господа. Они жгли наших людей в сараях и считали, что это останется без ответа. А теперь их фрау падают в обморок, получив почту с Восточного фронта с остатками их мужей. — Вождь подошел к столу и постучал чубуком трубки по папке с отчетом. — Это правильная работа. Жестокая, но правильная. Войну выигрывают не только танки и пушки. Войну выигрывает тот, кто ломает волю врага. Гридень ломает их волю. Он заставляет их бояться.

Сталин сделал паузу, раскуривая трубку, затем выпустил густое облако дыма.

— То, что немцы бросают туда элитные части — это хорошо. Значит, эти части не доедут до передовой и не ударят по нашим войскам. Гридень оттягивает на себя их резервы. Как у него со снабжением? Мы выполнили его заявки?

— Да, товарищ Сталин, — доложил Берия. — Группа полностью обеспечена нашим спецвооружением. «Маузеры» с глушителями и увеличенными магазинами, пламегасители, направленные мины. У них сильная мобильная база на трофейном немецком транспорте. Они готовятся к крупным операциям в районе Житомира и Ровно.

— Ровно… — Сталин задумчиво прищурился. — Кох устроил там свою столицу. Если Гридень ударит по Ровно, это будет звонкая пощечина всему Рейху. Передайте Волкову: Центр одобряет все инициативы «13-й бригады». Никаких ограничений в методах. Если Гиммлер прислал туда своих лучших ищеек, пусть Гридень сделает так, чтобы из этих лесов назад не вернулась ни одна немецкая собака.

Сталин подошел к карте Советского Союза, висевшей на стене, и посмотрел на отметки в районе Западной Украины.

— Этот человек создает миф, Лаврентий. А мифы иногда бьют сильнее артиллерии. Обеспечьте ему любую поддержку, какую он только запросит. И пусть операторы продолжают снимать. Когда придет время судить этих фашистских палачей, кадры Гридня и его почтовые квитанции станут лучшим доказательством того, что возмездие неотвратимо. И ещё, какая у него бригада, 13-я, пусть их будет 20 и не на бумаге! Немедленно приступить к формированию бригад специального назначения. 13-ую бригаду немедленно провести по всем инстанциям и с первым рейсом отправить все документы по ней к Гридню. Думаю немцы в недоумении, где остальные бригады, надо их просветить на этот счёт.

Москва. Кабинет Сталина.

Сталин аккуратно сложил бумаги, подтверждающие формирование сети бригад специального назначения.

— Этот Гридень, — произнес он, не оборачиваясь, — показал нам, что война в тылу врага может быть не только партизанской, но и дисциплинированной, хирургически точной. Теперь нам нужно, чтобы немцы верили, что таких, как он, у нас тысячи. Пусть перехватывают документы, пусть видят наши «бригадные» печати. Пусть каждая комендатура в каждом лесу ждет своего «Гридня».

Берия лишь коротко кивнул. Он уже знал, что делать. Директива о формировании соединений специального назначения, вдохновленных структурой «13-й бригады», уходила в работу. Кроме того планировалось прислать к Гридню Павла Судоплатова и Илью Старинова для скажем так — обмена опытом, а кроме того и людей на стажировку. Пусть они сами, своими глазами увидят, как работает 13-я бригада, и какие она даёт результаты. Также Берия распорядился немедленно выслать Гридню ещё 2 тысячи готовых МОН, поскольку немцы не на шутку разозлись на него, то лишними они точно не будут, а обычным оружием и патронами отряд Гридня обеспечен, хотя… Вот что, ещё пара сотен новейших автоматов ППШ-41, они не только технологичней в производстве чем ППД, но и в обслуживании лучше, особенно во вражеском тылу. Да и стрелять из него удобней и он чуть более надёжен. А кроме того это также сыграет на имидж отряда Гридня, когда все увидят, что у него только новейшее оружие.

В штабе 13-й бригады.

Я сидел перед столом, заваленным картами Ровно и Житомира, разрабатывая план операции, когда Волков, вернувшись от радиостанции, положил передо мной пакет, доставленный самолетом спецрейса. Внутри лежали официальные документы, приказы по Наркомату и… полная документация 13-й бригады спецназначения войск НКВД СССР.

— Что это? — спросил я, разворачивая листы.

— Это ваш статус, командир, — Волков улыбнулся впервые за долгое время. — Москва не просто одобрила нас. Они решили, что нас много. Теперь вы — не «непонятный партизан». Вы — командир 1-й оперативной группы 13-й бригады спецназначения НКВД СССР. И, судя по бумагам, нам предписано «проинформировать» противника о наличии еще девятнадцати таких бригад в данном секторе.

Я посмотрел на документы. Настоящие печати, приказы, штатные расписания. Сталин решил поиграть с Гиммлером в его же игру — игру в страх.

— Значит, теперь мы официально — «Бригада-13», — я взял в руки новую печать с цифрой «13». — И если они найдут хотя бы один документ о существовании «14-й» или «15-й» бригады, они начнут сходить с ума еще быстрее. Или расшифруют радиограмму о совместных действиях с ними. Документ… нет, слишком наигранно, не поверят, а вот радиограмма другое дело.

Я встал и подошел к «Рамму». Стеклянные глаза «штурмбаннфюрера» по-прежнему смотрели в пустоту, но теперь они будто бы видели конец своего Рейха.

— Слышал, штурмбаннфюрер? — я похлопал его по плечу. — Теперь нас целая армия. И каждый немецкий солдат в этом лесу будет думать, что за каждым кустом сидит еще один «Гридень».

Кстати думал я, как ещё больше закошмарить немцев. К примеру закоптить тела их солдат и отправить назад в Германию, в качестве продовольствия. Даже слоган как-то мгновенно пришёл на ум: Оккупант копчённый, ошкуренный не потрошённый. Но подумав, всё же отказался от этого. Меня даже собственные бойцы в этом случае не поймут. И тут или ломать их через колено, продавливая свой приказ, или сдавать назад. В любом случае я теряю свой авторитет. Я и так кажусь им хоть и не садистом, но демоном наверное точно, а с копчением… Всему есть свои пределы, так что лучше тогда даже и не начинать. Не зря говорят, что лучшее — враг хорошего. Я и так навёл такого ужаса на оккупантов, что они всего боятся. А после Житомира и Ровно, а тем более, когда из посланных по мою голову войск никто не вернётся, это ещё больше их испугает. Так что действительно, главное вовремя остановится. Так что сосредоточимся на Житомире и Ровно. План операции я уже продумал и даже предпринял предварительные шаги. Через Мюллера узнал расписание эшелонов через эти города, это что бы в день операции через них не шли воинские составы, а то они мне всю малину обосрут. Также дал через Волкова задание подпольщикам и подготовил маршрут следования от Житомира до Ровно. Озаботился и техникой, если с грузовиками проблем не было, то вот с бронёй пришлось попотеть. Один бронеавтомобиль БА-10 у нас был, а вот что бы достать ещё три таких, пришлось постараться. Немецкие бронетранспортёры и то было легче достать, даже двухосные Sd.Kfz. 222, которых у нас было аж 3 штуки. Кстати мне прислали и водителей с большой земли под этот рейд, так что теперь проблем с водителями не будет, а ещё в общей сложности около ста бойцов для стажировки, но главным было прибытие ко мне Павла Судоплатова и Ильи Старинова, что стало для меня полной неожиданностью, я честно, не ожидал. Что они лично прибудут ко мне. С одной стороны лично встретится с такими зубрами советских диверсантов это что-то, а с другой стороны, я ведь сам не диверсант и соответствующей подготовки у меня нет. Всё, что есть, это только послезнания и представление по прочитанным книгам и просмотренным фильмам, как и что надо делать. И то, нет ни каких гарантий, что там не встряла лажа, для большей зрелищности.

Ночь выдалась темная, безлунная, идеальная для работы нашей авиации. Старенький Ли-2, переоборудованный для спецзадач, шел на предельно малой высоте, крадучись над верхушками лесов, чтобы не попасть под радары немецких «Вюрцбургов».

Мы ждали на заранее подготовленной поляне в пятидесяти километрах от основной базы. Это была площадка, которую мы использовали для экстренных поставок. В этот раз, когда в небе послышался ровный гул, я дал сигнал зажечь сигнальные огни — едва заметные полоски тусклого красного света, видимые только сверху.

Самолет приземлился жестко, но уверенно. Когда винты остановились, люк откинулся, и на примятую траву первыми спрыгнули двое. В полумраке я даже не понял, кто прилетел. Лишь когда они представились, охренел. Хорошо ещё, что было темно и именно этим можно было скрыть моё незнание гостей. А то как это так, по слухам я сам супер-пупер, а Судоплатова и Старинова в лицо не знаю. Вернее я их видел на фотографиях, но кто будет их специально запоминать в нашем времени. Будь я, как и говорил спецназовцем, то тогда прекрасно знал бы отцов-основателей советских сил специального назначения. Они ведь для спецназовцев, как Маргелов для десантников. А следом за ними еще полтора десятков человек, на стажировку.

Встреча была без лишних слов. Вокруг них из темноты бесшумно выросли мои бойцы. Никакой суеты, никакой лишней беготни. Парни стояли в своих «лохматках» — маскировочных костюмах, которые размывали их силуэты в лесной тени. У каждого в руках либо СВТ, либо свежий ППШ, прижатый к груди. Взгляды спокойные, холодные, профессиональные. Старинов одобрительно хмыкнул, рассматривая экипировку «леших».

— Приветствую, — коротко сказал я, подходя к гостям. — Добро пожаловать в 13-ю бригаду.

— Впечатляет, — заметил Судоплатов, окидывая взглядом строй. — В Москве докладывали, что у вас тут не партизаны, а настоящие диверсанты. Теперь вижу — не преувеличивали.

Никаких долгих приветствий. Мы сразу указали гостям на четыре «Опеля», стоявшие неподалеку, спрятанные под густыми ветвями елей. Грузились быстро. Наши водители, уже прошедшие «лесную школу», действовали как механизм — четко, слаженно, без лишнего шума. Гостей разместили в кабинах головных машин, оставив остальной транспорт для бойцов охраны и прибывших «курсантов».

Дорога до базы заняла около полутора часов. Мы шли скрытными путями, петляя по лесным просекам, избегая открытых участков. Старинов всю дорогу внимательно смотрел в окно, оценивая состояние дороги, знаки маскировки и то, как наши водители чувствуют технику в полной темноте.

Когда колонна наконец въехала на территорию, где был наш транспорт, мы вышли. Судоплатов вышел из кабины и остановился, глядя на выстроившиеся в ряд пушечные Sd.Kfz.222, Sd.Kfz.251 и БА-10.

— Это вы тоже сами «добыли»? — спросил он, кивнув на броневики.

— Бог велел делиться, — ответил я, снимая фуражку. — А немцы в этом секторе — люди на редкость щедрые, если знать, как их правильно попросить.

Когда мы по гати перешли на остров, то прямо прошли к штабной землянке. Вход был замаскирован так искусно, что даже опытный глаз мог его не заметить. Внутри, при тусклом свете керосиновых ламп, их ждал Рамм, стоящий в своем вечном «приветствии». Гости замерли на пороге. Старинов медленно обошел «штурмбаннфюрера», внимательно разглядывая работу Арона.

— Цинично, — наконец произнес Судоплатов, присаживаясь за стол, на котором уже лежали разложенные карты Житомира. — Но в нынешних условиях — чертовски эффективно. Ну, показывайте, «Гридень», как вы собираетесь перепахать их администрацию.

Я развернул перед ними карту. Теперь, когда здесь были те, кто знал диверсионную войну досконально, и даже был её родоначальником, настал момент для окончательного уточнения плана. Мы перешли к делу.

Я разложил на столе карты Житомира и Ровно.

— Времени мало, — сказал я, переходя к сути. — Я подготовил план на два удара. Житомир — завтра в 16:00. Ровно — через два дня, в 10 часов утра, когда все уже на своих рабочих местах, а то лови их потом по всему городу.

Я начал водить указкой по схеме Житомира: — Наша главная задача в Житомире — паралич управления. 16:00 — идеальное время, когда администрация еще работает, но суточная активность уже идет на спад. Группа из тридцати бойцов берет телефонную станцию. Одновременно с этим, не тратя времени на маневры, мы наносим удар по комендатуре, гестапо и гражданской администрации. Пока они работают, остальные группы блокируют казармы пулеметным огнем. Никакой брони в городе — только скорость и автоматическое оружие. Используем грузовики, но с дополнением. Борта машин бронированы, 7 миллиметровые броневые плиты и в их кузовах стоят Максимы с самодельными щитками, которые защищают пулемётчика с трёх сторон. Задача — не выпустить немцев из казарм. Во всех группах рации, координация каждого шага. После выполнения — отход к станции, подрыв узла и демонстративный прорыв в сторону Киева. Мы должны показать немцам, что мы идем на восток, а сами уйдем в леса и двинемся к Ровно.

Старинов внимательно изучал схему города. — А Ровно? — спросил он. — Там масштаб другой.

— Ровно — это осиное гнездо, — я переложил карту. — Удар с западной стороны. Две группы по шестьдесят человек на два основных объекта, плюс поддержка наших броневиков Sd.Kfz.222 и БА-10. Броня подавляет сопротивление у рейхскомиссариата и управления безопасности. Остальные держат периметр казарм. Также первый удар по телефонной станции, кроме того подстраховка на въезде в город. Несколько человек с БРАМИТ-ами подстрахуют снятие патруля на въезде, это что бы раньше времени тревога не поднялась. Весь налет — не более шестидесяти минут. Работают операторы. Казнь Коха — публично, с видеофиксацией. После чего — мгновенный уход.

— Рискованно, — заметил Судоплатов. — Но если вы уложитесь в час, они не успеют поднять авиацию. Вы переигрываете их их же дисциплиной.

— Именно, — ответил я. — Они ждут партизан, которые будут бегать по лесам и взрывать мосты. Они не ждут ударную бригаду, которая приедет на их же грузовиках, вырежет руководство и уйдет, не оставив ни одного живого свидетеля. Кроме того связь, пока она восстановится, мы уже будем в лесах, а там лови нас. Опять же можно сделать ложный отход и лишь затем вернутся на основной маршрут.

Судоплатов и Старинов переглянулись. В глазах Старинова я увидел одобрение профессионала, который наконец-то дождался того самого момента, когда теория встречается с эффективной практикой.

— План принимается, — сказал Судоплатов. — Но помните: мы здесь не просто для стажировки. Мы здесь, чтобы обеспечить вам канал связи с Москвой в реальном времени. Работайте. Ровно должно запомнить этот день навсегда.

Я кивнул. Мой план был готов. 16:00, Житомир. Время пошло.

В кабинете было накурено. Лаврентий Павлович вчитывался в расшифровку радиограммы, которая пришла по закрытому каналу. Телеграмма была краткой, но информативной: «Житомир парализован. Вражеские резервы из Ровно в панике направлены на восток. Ожидаем подтверждения полной потери управления противником в секторе. Старинов, Судоплатов».

Берия отложил лист, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнул огонек интереса. Он вызвал секретаря.

— Передайте товарищу Сталину: «Гридень» справился. Житомир взят, лагерь в Богунии освобожден, враг перебрасывает силы из Ровно в противоположную сторону. Старинов и Судоплатов подтверждают: методика «13-й» работает безупречно.

Берия встал и подошел к карте. Теперь, когда подтверждение пришло не от абстрактных «партизан», а от двух главных экспертов ГРУ и НКВД, вся картина операции приобрела другой вес.

— Значит, это не случайность, — пробормотал он. — Они на месте, видят всё своими глазами, и если даже они признают успех…

Он нажал кнопку селектора. — Подготовьте проект указа о награждении. И да, ускорьте отправку взрывчатки и боеприпасов. Если наши зубры сейчас там, в лесах, с этим «Гриднем», значит, нужно дать им все необходимое, чтобы Ровно пало так же громко, как Житомир.

Пока в Москве анализировали отчеты, Берлин погружался в состояние, близкое к истерии. Информация о событиях в Житомире доходила до ставки Гитлера и аппарата Гиммлера по частям, превращаясь в сводках из «инцидента» в «катастрофу».

Берлин. Штаб-квартира РСХА.

На столе у Генриха Гиммлера лежала телеграмма, содержание которой заставляло его пальцы непроизвольно сжимать край папки. Это был не очередной отчет о «зачистке лесов», это был сухой, сбивчивый доклад из Ровно, переданный по закрытым каналам связи.

«СРОЧНО. ШТАБ РЕЙХСКОМИССАРИАТА УКРАИНА. СОБЫТИЯ В ЖИТОМИРЕ: Административный центр полностью утрачен. Потери гарнизона — более 90%. Концлагерь Богуния (Шталаг 358) уничтожен, заключенные вооружены и организованы. Противник использует тактику регулярных частей НКВД. Доклады о движении врага на восток (к Киеву) требуют немедленной проверки. Комендант города убит. Рейхскомиссар Кох перевел штаб на осадное положение».

Гиммлер медленно поднялся, прошел к окну и обернулся к начальнику своего аппарата.

— Вы понимаете, что это означает? — его голос был тихим, но в нем слышался металлический скрежет. — Это не партизанская банда. Это профессиональная диверсионная сеть, которая работает в нашем тылу, как скальпель хирурга. Они не просто убивают — они наносят удар по престижу Рейха.

— Мой рейхсфюрер, — осторожно начал адъютант, — докладывают о «13-й бригаде» и других соединениях. Возможно, это масштабный прорыв?

— Это «психологическая война»! — отрезал Гиммлер. — Они играют с нами. Захваченный Житомир, освобожденные тысячи заключенных, которые теперь вооружены и ненавидят нас до смерти… Это хаос, который будет расползаться, как гангрена. Кох допустил непростительную слабость.

Реакция Берлина была жесткой и нервной:

Поиск виновных: Гиммлер приказал немедленно начать внутреннее расследование в отношении офицеров, ответственных за безопасность Житомира. Он не верил в «армию русских», он верил в предательство.

Приказ Коху: В Ровно ушла шифровка лично от Гиммлера: «Житомир вернуть любой ценой. Очаги сопротивления заключенных уничтожить до последнего человека. Установить личность главаря, называющего себя „Гридень“. Ликвидация приоритетна. Игнорировать угрозу на востоке, сосредоточиться на поиске диверсионного ядра».

Страх перед неизвестностью: В Берлине начали всерьез обсуждать существование «специальных бригад НКВД». Они были напуганы тем, что русские перестали играть в «партизан» и начали воевать по немецким лекалам — быстро, жестоко и с использованием современной бронетехники.

В штабе Ровно: Эрих Кох, получив приказ Гиммлера, был в бешенстве. Он только что отправил свои элитные части на восток, в Житомир, оставив Ровно практически без защиты. Теперь же, читая приказ из Берлина, он понял, что оказался в ловушке: если он вернет войска назад — он потеряет лицо перед Гиммлером, если оставит их в Житомире — Ровно остается уязвимым для тех, кто «отправил коменданта Житомира на тот свет».

В берлинских коридорах власти впервые за долгое время заговорили о том, что тыл в СССР — это больше не тыл. Это фронт, где противник использует их же методы, но с куда большей эффективностью.

— Найти их, — бросил Гиммлер напоследок. — И прислать мне голову этого «Гридня». Если мы допустим, чтобы такие новости дошли до солдат на передовой, боевой дух Вермахта будет сломлен.

Немцы еще не знали, что «Гридень» уже не в Житомире. Он был гораздо ближе — у ворот их «столицы» Украины.

Западная окраина Ровно встретила нас пылью и привычной суетой тылового города. Мы подходили классической колонной: в голове два Sd.Kfz.251, за ними вереница «Опелей» и наши БА-10 вперемешку с немецкими бронетранспортёрами. Мы выглядели как прибывшая подмога. Это было лучшей маскировкой. Даже если кто и мог нас ждать, то как чисто транспортную колонну с одними грузовиками, но ни как не с бронетехникой. Именно поэтому я и не светил свою броню в Житомире. Мы вообще лишь один раз использовали БА-10 при подрыве моста и то тогда зачистили всех немцев. Сейчас мы выгладили как прибывшее пополнение гарнизона Ровно, и нам это было на руку.

Прямо перед нами, к блокпосту на въезде в город, со стороны центра вырулила телега, на которой сидели шестеро полицаев. Смешение двух потоков было неизбежным: мы сравнялись с ними ровно у шлагбаума. Я сидел в головном бронетранспортере, не спуская глаз с патрульных, нас было восемь человек. Синхронность была предельной. Полицаи на телеге, как по команде, выхватили револьверы с прикрученными «БраМит»-ами. Глухие хлопки — пух-пух-пух — слились с рокотом наших двигателей. Одновременно с этим из амбразур бронетранспортера ударили наши снайперы, используя Маузеры с глушителями. Часовые на шлагбауме даже не успели понять, что их убило: они просто обмякли, не издав ни звука.

— Работаем! — скомандовал я.

Группа захвата выскочила из машин мгновенно. Тела часовых подхватили под руки и закинули в кузов подоспевшего грузовика — ни крови на асфальте, ни поднятой тревоги. Полицаи, наши люди, уверенно заняли пост, как будто ни чего не произошло, а из-за чрезвычайной ситуации на посту вместо немецкого патруля стоят полицаи.

— Первый, — я передал сигнал по цепочке, — периметр чист. Начинаем распределение.

Колонна пришла в движение. С этого момента мы перестали быть «отступающими» и превратились в ударные группы. Два грузовика с местными проводниками, знающими город, как свои пять пальцев, свернули к телефонной станции — они должны были «отключить» город от связи с внешним миром в первые же минуты.

Остальные силы разделились, следуя заранее утвержденному графику:

Группа «А»: три грузовика, два бронетранспортера и один БА-10 на полной скорости выдвинулись к зданию Рейхскомиссариата. Эрих Кох не должен был успеть даже осознать, что война пришла к нему в кабинет.

Группа «Б»: аналогичный состав выдвинулся к зданию гестапо. Наша цель там — архивы и ключевые фигуры, курирующие безопасность.

Группа «В»: остальные машины вместе с оставшейся бронетехникой заняли ключевые перекрестки, блокируя немецкие части, которые могли бы попытаться выдвинуться к центру.

Мы были внутри, как вирус в организме. Ровно еще не знало, что за эти десять минут город перестал быть «немецким». Два «Опеля», припыленные дорожной грязью Житомира, безбоязненно свернули на площадь, где располагалась центральная телефонная станция Ровно. Охрана, заметив знакомые силуэты немецких грузовиков, лишь лениво перевела взгляды на них. Они ожидали увидеть интендантов или курьеров, но никак не смерть. Один из прибывших к нам курсантов, имевший большой опыт и идеально знавший немецкий, сидел в кабине головного грузовика, чувствуя под коленями тяжесть «Маузера» с навинченным глушителем. За пятьдесят метров до поста, когда часовые, заметив приближение, начали подавать знаки жестами, чтобы машины притормозили, наши водители плавно прибавили газ. Гул мощных двигателей, работающих на повышенных оборотах, сработал как идеальный акустический щит.

— Огонь!

Из приоткрытых окон кабин и кузовов раздались едва слышные «чпок-чпок» — сухие, короткие звуки, которые моментально тонули в утробном рокоте моторов. Маузеры, имевшие отличную точность и убойную силу не смотря на глушители, сработали отлично. Рёв моторов заглушил хлопки выстрелов и ни кто ни чего не услышал. Первые два часовых, стоявших у входа, даже не успели схватиться за оружие. Пули прошли точно в цель, опрокидывая их на асфальт так, что тела лишь глухо стукнулись о порог. Еще двое, дежуривших у въезда во внутренний двор, осели, не издав ни звука — их «сняли» снайперы с идеальной точностью.

Грузовики затормозили, едва не касаясь бамперами ступеней здания. Из тентов, словно тени, высыпали две штурмовые группы. В руках у бойцов — Маузеры С-96 с глушителями и примкнутыми кобурами, на поясах — гранаты и ножи. Штурм был стремительным, как удар хлыста. Группа «А» выбила входные двери и ураганом пронеслась по первому этажу, снимая охрану в коридорах. Группа «Б» через окно первого этажа ворвалась в операторскую, где ошарашенные телефонистки и дежурные офицеры связи не успели даже осознать масштаб катастрофы. Вся внутренняя охрана была перебита за считанные секунды: одиночные, тихие выстрелы и короткие рукопашные схватки в узких проходах не оставили врагу шансов. Через три минуты здание было полностью зачищено. Дежурный связист, успевший было потянуться к аварийной кнопке вызова, лежал с дыркой от пули в основании черепа, а наши радисты уже подключались к главной распределительной панели. Петр, командир группы, подошел к передатчику и нажал кнопку вызова.

— «Гридень», на связи «Станция». Обрыв связи проведен. Город отрезан от внешнего мира. Прямых линий с Берлином и штабом группы армий больше нет. Ожидаю дальнейших указаний.

Я, внимательно следя за обстановкой на подъезде к Рейхскомиссариату, ответил: — Принято, «Станция». Начинайте работу по плану. Всем группам: полный вперед.

Сигнал прозвучал четко. Телефонная станция была нашей, и теперь судьба Ровно решалась в тишине, без возможности позвать на помощь.

Картина у зданий Рейхскомиссариата и Гестапо выглядела куда серьезнее. Немцы здесь не просто несли охрану — они подготовились к осаде. Возле входов в здания они из мешков с песком выложили импровизированные укрепления, даже перекрыли их досками и сверху тоже наложили мешки с песком, получив импровизированные дзоты, в чьих амбразурах застыли расчеты MG-34. В окнах первых этажей также виднелись пулеметные стволы. Мы понимали: обычная лобовая атака здесь настоящее самоубийство, поэтому мы использовали стратегию «своих».

Наши колонны — два Sd.Kfz.251 и грузовики — подъехали к баррикадам комиссариата, включив фары, а БА-10 остановились на небольшом отдалении. Немцы за мешками с песком напряглись, но огонь не открывали: они видели немецкую технику и людей в серо-зеленой форме.

— Achtung! — крикнул наш «офицер» из головного бронетранспортера, высунувшись из люка. — Срочное распоряжение штаба!

Пока ошеломленные часовые осмысливали услышанное, мы сократили дистанцию до минимума — до десяти метров. Это была точка не возврата.

— Огонь! — скомандовал я.

В этот момент имитация закончилась. Из брезентовых тентов наших грузовиков, стоявших вплотную к баррикадам, ударили пулеметы «Максим» и ДП-27, установленные на сошках. Огонь был направлен строго по точкам — в пулеметные гнезда за мешками с песком. Немецкие расчеты были подавлены в первые же секунды. В то же самое время наш БА-10, стоявший чуть поодаль, развернул башню и прямой наводкой ударил в дверной проем, превращая баррикаду в облако пыли и обломков.

Группа «А» моментально выпрыгнула из машин и, прикрываясь дымом, ворвалась в пролом. Внутри здания работа была короткой: гранаты Ф-1 в кабинеты, зачистка коридоров огнем ППШ.

У здания Гестапо сценарий был зеркальным. Там укрепления были еще мощнее, но мы сработали наглостью: подъехали прямо к мешкам, «офицеры» начали демонстративно кричать на охрану из-за «неправильного размещения поста», отвлекая внимание. Когда нервы немцев были на пределе, мы просто открыли огонь в упор из всего, что было. В то время как пулеметы группы «Б» «прижали» окна здания, наши люди с гранатами в руках рванули к дверям.

Операторы, стоявшие в кузовах грузовиков чуть поодаль, работали как заведенные. В объективах камер пульсировал настоящий ад: они снимали, с какой наглостью к зданиям рейхскомиссариата и гестапо подъехали машины и как из них открыли огонь, а затем на штурм бросились бойцы в форме и в касках. Это ясно показывало, что работают не партизаны, а кадровые военнослужащие. А затем вспышки выстрелов, падающие тела, взрывы, разрывающие мешки с песком, и наши бойцы, словно тени, прорывающиеся сквозь пыль к дверям оплота врага. Это был чистый, концентрированный хаос, зафиксированный на пленку — доказательство того, что даже самые укрепленные тыловые штабы Рейха не защищены, если противник знает, как бить в уязвимые места.

Внутри Рейхскомиссариата царил полумрак, прорезанный лишь вспышками наших выстрелов. Штурмовые тройки работали идеально: двое бойцов с «Маузерами», чьи глушители превращали выстрелы в сухое шуршание, продвигались вдоль стен, внимательно прочесывая каждый метр коридоров, а третий, идущий за ними с ППШ, страховал их, контролируя тыл и пространство впереди.

Каждая тройка была автономным организмом. Если впереди слышался шум, пара «маузеристов» мгновенно прижималась к стене, беря проход на прицел, а «страховщик» с ППШ, дождавшись сигнала, коротким рывком выходил на позицию, готовый в случае чего залить пространство свинцом. Охрана не ожидала столь высокого темпа: эсэсовцы, пытавшиеся организовать оборону на лестничных пролетах, падали, не успев даже дослать патрон в патронник. Мы продвигались к кабинету Коха. На втором этаже сопротивление усилилось — там засели офицеры штаба, заблокировав массивные дубовые двери.

— Тройка, на работу! — скомандовал я.

Бойцы с «Маузерами» прижались к косякам, а страхующий с ППШ приготовился к рывку. После короткой серии выстрелов в замки, дверь была выбита ударом ноги. Две «тройки» вошли в кабинет одновременно. Эрих Кох, в ужасе наблюдавший за происходящим из-за своего стола, даже не успел схватиться за парабеллум, лежавший рядом с документами. Охрана в кабинете была нейтрализована за секунду: пара «маузеристов» филигранно сняла двоих эсэсовцев у окна, а боец с ППШ страхующего третьего бойца подавил попытку сопротивления у сейфа.

Перед операцией мне показали фотографию Коха. Это действительно был он, а его чин не подразумевал двойника. Я спокойно уставился на гауляйтера всея Украина. Кох мелко дрожал и я решил нагнать на него ещё больше жути.

— Ну что, господин ариец, не ждали, а мы пришли с визитом вежливости. Вас там уже черти в аду заждались, слёзно попросили ускорить ваше прибытие к ним. Они там даже для вас персональный котёл подготовили.

Кох от этого сжался, а я решил его додавить.

— Хотел вас поставить рядом с штурмбаннфюрером Раммом, да времени нет, а жаль. Вы бы отлично смотрелись в паре, да и Рамму наверное скучно стоять в одиночку. Ладно, всё равно говорят — перед смертью не надышишься.

Коха рывком подняли со стула. Он не сопротивлялся, его потащили вниз, где в покрытие площади уже вбили кол, специально для Коха, между делом срезав с него брюки с трусами. А я тем временем потрошил его кабинет на документы. Пара бойцов споро запихивали их в два сидора. Вскоре мы вышли вниз. Здание уже было зачищено и живых немцев не осталось.

В это время кинооператор, прорвавшийся вместе с группой в здание, запечатлел момент, как из рейхскомиссариата вывели Коха. Камера дрожала, ловя в фокус перекошенное лицо Коха, которого наши бойцы, действуя как профессиональные оперативники, выводили из здания.

Он выглядел жалко: в расстегнутом кителе, без фуражки и брюк, с лицом серым от страха. На улице было светло от стоявшего высоко солнца, в городском парке слышалась перестрелка — это группа «В» добивала остатки сопротивления. Я вышел и подошёл к сломленному гауляйтеру. Мои бойцы стояли полукругом, держа оружие наготове. Оператор, прикрытый тентом грузовика, уже настраивал камеру, чтобы этот момент остался в истории.

— Эрих Кох, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, что пугало его гораздо больше, чем крики. — Ты привык подписывать указы о расстрелах, сидя в мягком кресле. Ты привык считать себя богом на этой земле.

Я вытащил из кармана лист бумаги — не официальный приговор, а список его «заслуг», составленный нашими подпольщиками по горячим следам.

— Именем военного трибунала 13 бригады специального назначения войск НКВД, ты приговариваешься к высшей мере наказания за создание системы лагерей смерти на территории Украины. За десятки тысяч замученных военнопленных в шталагах. За сожженные деревни, за тысячи мирных жителей, угнанных в рабство. За то, что ты приказал уничтожить будущее целого народа ради амбиций твоего фюрера.

Кох дернулся, пытаясь что-то возразить, но один из моих бойцов коротко ударил его прикладом под колено, заставляя опуститься на землю.

— Суд над тобой вершится в назидание другим, что бы все ваши вожди знали, отвечать за свои преступления придётся всем — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Приговор тебе вынесли те, чьи жизни ты отнял. От имени всех замученных в Богунии, от имени тысяч угнанных в Германию, от имени всех, кто не дожил до этого утра — приговор приводится в исполнение немедленно.

Пара дюжих бойцов подхватила Коха и приподняв, опустила его голым задом на кол. Высота была специально отмерена, и бывший гауляйтер остался стоять посаженый на кол. Всё это снимал оператор, он побледнел от вида казни, но продолжил снимать. А я повесил на грудь Коха очередное послание. Его я достал из планшета, это был лист плотной бумаги, на котором от руки, каллиграфическим, но жестким почерком было выведено послание. Второго такого шанса донести правду до руководства Рейха может и не представиться, поэтому каждое слово было взвешено.

Кох, который бился в агонии на острие, дёргался, но я всё равно закрепил лист на его груди так, чтобы любой, кто подойдет, мог прочитать текст без труда.

Текст послания гласил:

'Вниманию Берлина и лично Гиммлера.

Сегодня в Ровно завершен суд над Эрихом Кохом. Его «власть» на этой земле закончилась, превратившись в позорный столб для всех захватчиков. Вы называете нас «бандитами», потому что боитесь правды. Но помните: вы пришли на нашу землю с огнем и мечом, и теперь вы получите в ответ то же самое, умноженное в десятки раз.

Никакие бункеры, никакие эсэсовские дивизии, никакие приказы о зачистках не спасут вас. Каждый, кто отдавал приказы о казнях, каждый, кто превращал лагеря в фабрики смерти — будет найден и казнён. Расплата неизбежна. Ваша судьба — стать навозом для нашей земли, если не успеете сбежать в ваши норы. Но и там мы вас найдём и выкурим, когда придём к вам в дом.

Мы — это голос тех, кого вы пытались сжечь и мы не замолчим. Вы допустили роковую ошибку напав на нас и теперь вам придётся отвечать за неё.

Командир 13-й бригады спецназначения НКВД, Гридень'.

Я отошел на шаг, любуясь «картиной». Рядом, побледневший и с трудом сохраняющий равновесие, стоял кинооператор. Его камера все еще гудела, фиксируя детали: повешенное послание, искаженное лицо бывшего хозяина Украины и тишину, которая постепенно охватывала площадь.

— Снимай, — сказал я ему, глядя прямо в объектив, словно обращаясь к тем, кто будет смотреть это в Берлине. — Пусть смотрят. Пусть каждый, кто планирует карательную операцию, знает: за ними уже пришли и пощады не будет ни кому.

Пока группа «А» заканчивала с Кохом, группа «Б» под командованием Петренко полностью захватило здание гестапо. Штурм здесь был не менее яростным, но куда более методичным. Сначала шквальным огнём пулемётов вынесли все немецкие укрепления, а затем наша БА-10 рявкнула и от дверей остались одни воспоминания. Пришлось бронемашине на мгновение отвлечься, она как раз методично посылала осколочные снаряды в окна здания, откуда торчали стволы пулемётов. Хотя большая часть гарнизона отбыла в Житомир, но сил в городе у противника оставалось прилично. Вот немцы и укрепили здание гестапо, вот только это им не помогло. Как говорится — против лома нет приёма, окромя другого лома. Так и тут, против орудия бронеавтомобиля немцы ничего выставить не смогли.

Когда наши бойцы ворвались через пролом, сделанный БА-10, они не дали врагу опомниться. Использовали тактику «очистки коридоров»: в каждый дверной проем сначала летела граната Ф-1, затем — очередь ППШ, и лишь потом «тройка» входила в помещение. Гестаповцы, застигнутые врасплох, пытались забаррикадироваться в своих кабинетах, но наши люди работали как хирурги — выстрел в замок и удар по двери, а затем граната в помещение, всё это не оставляя времени противнику на раздумья. Главное, не надо опасаться, что в помещение окажутся свои или гражданские. Самое основное началось, когда здание было «зачищено» от активного сопротивления. Наша цель была не только в документах, но и в тех, кого они держали в своих подвалах.

— Проводника сюда! — крикнул Петренко.

Местный подпольщик, знавший устройство здания, жестом показал на тяжелую стальную дверь, ведущую в подвальный блок. Там, за мощными засовами, находились камеры пыток и временного содержания.

Мы выбили замок очередью в упор. Запах в подвале был невыносимым: смесь хлорки, крови, сырости и нечистот. Но стоило нам осветить фонарями коридор, как из камер донеслись стоны.

— Выводите всех! — скомандовал Петренко. — Живых — в грузовики, без промедления.

Это была сцена, от которой даже у бывалых бойцов сжимались кулаки. Люди, выходившие из камер, больше напоминали призраков: изможденные, полуголые, покрытые следами побоев. Одни не могли идти сами, и их бережно подхватывали на руки наши бойцы.

Кинооператор, следуя за группой, опустил камеру ниже. Он снимал не только наших бойцов, но и лица спасенных. В объективе — глаза, полные шока и медленно просыпающейся надежды. Это было самое сильное доказательство преступлений гестапо: живые свидетели, которые теперь были свободны. И главное, основная масса заключённых были мирными жителями.

— Тихо, тихо, браток, — приговаривал один из наших бойцов, укутывая в немецкую офицерскую шинель совсем юного парня, который едва держался на ногах. — Мы свои. Теперь всё, Ровно наше.

Пока одни бойцы выносили арестованных, другие споро потрошили сейфы. Папки с пометками «Geheim» (Секретно) и «Streng Geheim» (Строго секретно) полетели в сидоры. Здесь были списки агентуры, планы карательных операций, личные дела сотрудников гестапо — всё, что составляло основу немецкого террора на Украине.

— Группа «Б» на связи, — передал Петренко. — Заложники спасены, архивы у нас. Приступаем к минированию подвалов. Кох у вас?

— Кох у нас, — отозвался я. — Отходим по графику.

Мы не оставили гестапо шанса восстановиться. Прежде чем покинуть здание, мы заложили заряды в несущие конструкции подвала, где располагались камеры пыток. Ровно должно было запомнить этот день не как день оккупации, а как день возмездия, когда каратели сами стали добычей.

Ровно захлебывался в хаосе. Немецкие части, базировавшиеся в казармах на окраинах, были дезориентированы. Они слышали мощные взрывы в центре, видели зарево пожаров, но не получали ни одного приказа. Телефонная станция молчала — штабные линии были мертвы. Радиосвязь с Рейхскомиссариатом тонула в «белом шуме» — наши специалисты по РЭБ методично забивали эфир мощными помехами, превращая любые попытки вызвать центр в пустой треск в наушниках.

Первые две колонны — грузовики с пехотой и мотоциклетный взвод — выдвинулись к зданию Рейхскомиссариата с полным спокойствием. Они были уверены: в тылу произошло «ЧП», которое решится за пару минут. Они не знали, что мы их уже ждем.

Грузовики с бойцами «Гридня» были расставлены как ловушки на ключевых перекрестках, перегороженных «случайно» заглохшей техникой. Когда немецкая колонна замедлилась перед затором, из кузовов наших «Опелей» откинулись тенты.

— Огонь!

С дистанции в пятнадцать метров заработали «Максимы» и ДП-27. Это не было перестрелкой — это было избиение. Немецкие солдаты, сидевшие в кузовах, даже не успели спрыгнуть. Свинцовый ливень буквально выкашивал их ряды. Пулеметные очереди прошивали кабины грузовиков насквозь, сбивая водителей и превращая машины в неуправляемые груды железа, которые, врезаясь друг в друга, намертво блокировали улицу. Оставшиеся в живых немцы, вывалившиеся на асфальт, в панике пытались занять оборону за колесами, но их накрывали гранатами.

В это же время другая немецкая группа попыталась прорваться к Гестапо со стороны жилого квартала. Они шли цепью, осторожно, пытаясь понять, кто и откуда ведет огонь.

— В рацию кричат, — заметил Петренко, слушая эфир через наш перехватчик. — «Где штаб? Почему молчит Кох? Что происходит?»

Я усмехнулся. В их эфире был сплошной ад из проклятий и паники. Офицеры пытались связаться с комендатурой, с Гестапо, с охраной комиссариата, но в ответ слышали только наш, специально подготовленный «шумовой занавес», перемежающийся записью немецкого военного марша, искаженного до неузнаваемости, что еще больше сводило немцев с ума.

Когда они вышли на простреливаемый участок перед Гестапо, их встретил «балет смерти». БА-10, стоявший за углом, выкатился на позицию и дал несколько выстрелов из своей 45-мм пушки, накрыв головную группу осколками. А затем, со стороны наших «засадных» грузовиков, ударили пулеметы. Немцы залегли, пытаясь вести ответный огонь из карабинов, но их позиции были как на ладони.

Они не понимали, кто против них. Они не видели противника — только вспышки пулеметов из тентов и бронетранспортёры, свои бронетранспортёры, из которых по ним вели пулемётный огонь. Они пытались вызывать помощь, орали в рации: — «Всем постам! Это штаб гарнизона! Нас атакуют превосходящие силы большевиков! Где авиация? Где поддержка⁈»

В ответ — тишина. Мы создали вокруг центра города «мертвую зону». Любой, кто пытался приблизиться к комиссариату или Гестапо, немедленно попадал под перекрестный огонь. Мы вырезали их группами, отрезая от управления и лишая воли к сопротивлению.

Операторы, снимавшие это из окон домов, фиксировали лица немецких офицеров: это был не страх смерти, это был парализующий ужас от осознания собственной беспомощности. Они были солдатами вермахта, профессионалами, но здесь, в Ровно, против «Гридня» они были слепыми котятами, которых методично расстреливали из глубины их собственного тыла. Ровно окончательно перестало быть «немецким». Оно стало нашим — полем, где враг платил полную цену за каждый день своей оккупации. Остатки немецких частей отходили в панике и деморализованные. А весь город замер в страхе. Даже не сотни, а тысячи жителей видели, как по улицам их города передвигаются бойцы в лохматых костюмах с самозарядными винтовками и автоматами и многочисленными пулеметами. И так, не смотря на все усилия оккупантов, во всё распространялись слухи, одни ужасней других о подразделениях диверсантов НКВД, которые творили в немецком тылу, что хотели и держали в страхе немецкие гарнизоны. Сегодня все жители Ровно увидели, что это сущая правда, что даже такой крупный город подвергся нападению диверсантов, открыто, средь бела дня и немецкий гарнизон ничего не может с этим сделать.

Ровно было узлом, стягивающим на себя нити всей оккупационной системы, и мы решили разрубить их все разом. В нём и его окрестностях было несколько таких лагерей и именно они и стали нашей следующей целью. Все цели были заранее распределены. Хотя большая часть моих сил продолжала сдерживать остатки немецкого гарнизона, небольшие группы при поддержке бронетранспортёров рванули к лагерям военнопленных. Они на большой скорости подлетев к ним, открывали пулемётный и снайперский огонь по охране лагерей. Немецкие часовые на вышках уничтожались первыми. Охрана, видя, что против них используется бронетехника, а со стороны центра слышны взрывы и в небо уже тянутся жирные столбы дыма, а связь не работает, решила свалить, пока есть такая возможность. Измождённые пленные с радостью и удивлением смотрели на крепкие фигуры в необычном камуфляже, а лешие именно такое впечатление и вызывали. Всех быстро построили, после чего старшие групп громко объявляли:

— Город захвачен силами 13 бригады специального назначения войск НКВД. Все пленные временно переходят под командование бригады. Сейчас все быстро делятся на отряды и затем идут на склад трофейного вооружения. После того, как получат оружие, полностью зачищают Ровно от противника и после этого уходят в леса. Задача, добыв оружие и продовольствие, крупными отрядами пробиваться на Восток к своим, попутно уничтожая все доступные им подразделения противника.

Пленные слушали это с радостью и злорадством, они получили шанс отплатить за всё хорошее противнику. Вскоре бои в городе развернулись с удвоенной силой. Обозлённые пленные, получив оружие и технику со складов, развернулись от всей души. Уже к вечеру немцев и полицаев в городе не осталось. Всего мы освободили порядка 30 тысяч пленных, а это считай три полнокровные дивизии. Утром следующего дня мы все покинули Ровно, причём бывшие пленные, теперь полностью вооружённые и даже с артиллерией и бронетехникой, двинулись в сторону Киева. Паника и бардак в немецком тылу обещали быть знатными.

Аэродром под Ровно был нашей «второй целью». Мы понимали: если немцы поднимут в воздух разведывательную авиацию, наши колонны в лесах станут легкой добычей. Тут не только сама авиация, но и наведение частей противника на нас.

Группа «С» (один БА-10 и два грузовика) выдвинулась к аэродрому еще до начала штурма комиссариата. Они подошли к объекту, когда на стоянках вовсю грели моторы «Юнкерсы» и «Хейнкели» — немцы вели обычную лётную работу и ничего не подозревали. Наши парни не стали вступать в долгий бой. Они использовали метод «огненного дождя». Подъехав почти к самому краю аэродрома, а на трофейных грузовиках с БА-10, на котором были намалёваны немецкие кресты это не составило труда. Там они, откинув пологи тентов, открыли огонь из ручных пулеметов и пары Максимов прямо по бакам заправленных самолетов бронебойно-зажигательными и трассирующими патронами. А бронемашина открыла огонь по зенитным установкам, воспользовавшись отсутствием расчётов. Семь выстрелов из пушки и все четыре малокалиберных зенитки уничтожены. После этого бронемашина перенесла свой огонь на другие цели. Взрывы следовали один за другим, аэродром очень быстро превратился в филиал ада. Огненные столбы поднялись к небу, освещая окрестности на километры вокруг. Самолеты, готовые к вылету, превращались в груды горящего металла. Те, что находились в ангарах, были уничтожены вместе с техническим персоналом. Охрана попыталась сопротивляться, но что она могла сделать. БА-10 и так был бронирован, а у грузовиков были бронированы борта и они довольно хорошо защищали бойцов от ответного огня. По одному Максиму и паре ДП на грузовик, этого было более чем достаточно для подавления любого сопротивления.

— Аэродром ослеплен и обескровлен, — доложил командир группы. — Ни одна птица сегодня не поднимется в воздух, чтобы преследовать нас.

Одновременно с этим на станции послышались взрывы. Это мои парни шалили и там, попутно они подожгли всё, до чего дотянулись их шаловливые ручки. Но был один нюанс, мы оставили полтора десятка эшелонов в целости и даже выставили у них охрану, были у меня на них кое какие планы.

Я слушал доклады и понимал: мы не просто совершили налет. Мы демонтировали всю систему управления Рейхскомиссариата в регионе за одни сутки. Ровно перестало существовать как немецкий тыловой узел. Гарнизон был вырезан, лагеря освобождены, аэродром уничтожен, железнодорожная станция выведена из строя, а главный «хозяин» Украины — Эрих Кох сидел на колу перед зданием рейхскомиссариата, доживая последние часы или минуты своей жизни.

Москва. Кабинет Сталина. 04:20 по московскому времени.

В воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом. Иосиф Виссарионович медленно раскуривал трубку, глядя на карту Украины, где флажки оперативной обстановки уже давно не двигались на восток, а начали хаотично перемещаться по тылам противника. Лаврентий Павлович Берия положил на стол перед вождем папку, в ней был последний отчёт Судоплатова из отряда Гридня.

— Товарищ Сталин, — голос Берии звучал непривычно сухо, — только что получено от Судоплатова из отряда Гридня. Ровно пал, гарнизон города вырезан освобождёнными пленными. Гауляйтер Кох прилюдно казнён прямо перед зданием рейхскомиссариата, всё это записано на киноплёнку. Наш самолёт уже должен быть под Ровно, думаю он уже взлетает, так что часов через пять — шесть можно уже будет самим посмотреть, что было в Ровно.

Сталин поднял голову. Его взгляд, обычно тяжелый и холодный, на мгновение остановился на докладчике.

— Что значит «пал»? — голос вождя был тихим, но в нем слышался ровный гул ожидания. — Мы рассчитывали на подрыв мостов, на нарушение коммуникаций, на захват гестапо и резиденции Коха… Вы докладывали о диверсионной сети, а не о захвате административных центров.

Берия подошел к карте, указал указкой на точку Ровно.

— «Гридень» перешел к методам, которые в Берлине еще не успели классифицировать. Рейхскомиссариат Украина обезглавлен. Эрих Кох, как я и сказал, казнён публично. Но главное даже не это. Судоплатов и Старинов сообщают — освобождены тридцать тысяч военнопленных. И они не просто вышли на свободу — они вооружены, организованы и ведут бои в городе, добивая остатки немецкого гарнизона. Это не партизаны, товарищ Сталин. Это уже полноценная армия в тылу у врага.

Сталин подошел к карте, внимательно изучил обстановку. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— Тридцать тысяч… — задумчиво произнес Сталин. — Это действительно целая армия. И что самое важное — они сейчас там, где немцы чувствуют себя в полной безопасности.

Он повернулся к Берии.

— Старинов и Судоплатов дали оценку?

— Оба эксперта в один голос твердят: методика «13-й» — это не просто диверсии. Это «психологическая война» нового образца. Они не просто уничтожают живую силу, они уничтожают саму возможность немцев считать наш тыл своим. Кроме того они насаждают там атмосферу страха и ужаса, а также то, что за свои преступления придётся отвечать и наказание будет самым суровым.

Сталин затянулся трубкой, выпустив густое облако дыма.

— Наградить. Срочно. И передайте этому «Гридню», что методику мы изучим досконально. Если они могут развалить Ровно за сутки, значит, они могут сделать это и в других секторах. Дайте им всё, что они просят. Боеприпасы, медикаменты, лучшие рации. Пусть жгут их тылы до самого Берлина.

Берия склонил голову.

— Есть, товарищ Сталин. Но есть еще один момент. Они засняли всё на пленку. Операторы «13-й» засняли всё, от штурма Гестапо до финальной сцены с казнью Кохом. Можно подробно посмотреть всю операцию Гридня.

Сталин чуть прищурился.

— Пленку, как привезут, сразу ко мне, хочу посмотреть, что там творил наш Гридень. И копии… подготовьте особый комплект. Покажем это нашим военкорам и отправим по дипломатическим каналам нейтральным странам. Пусть видят, что с оккупантами на нашей земле разговаривают не просьбами, а сталью. И ещё, ускорьте обучение подобных бригад. Думаю даже парочку таких можно отправить в немецкий тыл уже сейчас. Соберите там сотни полторы человек на бригаду, но не абы кого. Пограничники, разведчики, спортсмены, сапёры, и своих диверсантов добавьте, а там пускай к ним курсанты от Гридня присоединятся. Думаю, они уже поняли принцип его действий.

Вождь снова посмотрел на карту, где Ровно теперь горело красным цветом — цветом, который отныне будет преследовать немецкий генштаб в каждом их ночном докладе.

— Работайте, товарищ Берия. Если этот «Гридень» — наш «скальпель», то я хочу, чтобы он вырезал этот нарыв как можно скорее.

Берия вышел из кабинета, а Сталин снова подошел к карте. Впервые за долгое время он чувствовал, что инициатива, ускользавшая из рук с начала войны, начинает возвращаться. И возвращается она не с фронта, а из лесов, где горстка людей решила, что тыл врага — это лучшее место для начала конца Третьего рейха.

Берлин. Штаб-квартира РСХА. 08:30 по берлинскому времени.

Кабинет Генриха Гиммлера был погружен в тревожный полумрак. На массивном столе лежала выжимка из поступивших донесений. Это были отчеты офицеров, которым удалось вырваться из ада Ровно. Гиммлер читал их, и с каждым прочитанным листком его лицо становилось все более землистым.

— «…администрация уничтожена полностью…», «…аэродром в Шпанове превращен в груду дымящегося металла…», «…Кох захвачен и казнен на площади, здание комиссариата и гестапо подорваны…» — Гиммлер вслух читал обрывки фраз, и его голос срывался на свист. — Они даже не скрывались! Они вошли в город, как в собственный дом, и методично вырезали всех, кто носил наш мундир!

Он резко обернулся к начальнику своего аппарата, который стоял у стены, боясь даже вздохнуть.

— Кто это сделал⁈ Где разведка⁈ Мне присылают рапорты, в которых сказано: «нападение неустановленной группы численностью до нескольких сотен человек». Это бред! Группа из нескольких сотен человек не может парализовать целый город, освободить армию пленных и сжечь аэродром под носом у гарнизона!

— Мой рейхсфюрер, — едва слышно ответил адъютант, — выжившие офицеры, пробившиеся к нам, пребывают в состоянии глубокого шока. Они рассказывают о людях в костюмах похожих на лесных чудищ, но прекрасно вооруженных, которые двигались с синхронностью элитных диверсантов, использовали нашу же технику и оружие с глушителями, а также запредельное количество пулемётов. Любые действия нашего гарнизона буквально подавлялись морем огня, плюс бронетехника, наша и противника. Они говорят, что не было ни одного шанса связаться с центром — связь была подавлена еще до начала штурма.

Гиммлер подошел к карте, на которой Ровно теперь было помечено как «зона потери управления».

— Послушайте их отчеты внимательно, — Гиммлер сжал край карты так, что бумага хрустнула. — Они не просто захватили город. Они превратили наше господство в позор. Кох мертв, документы Гестапо — в руках врага, а тридцать тысяч пленных теперь бродят по нашим тылам, вооруженные до зубов. Это не «инцидент», это начало конца нашей безопасности на Востоке.

Он снова бросил взгляд на сбивчивые записи выживших, в которых сквозило одно: животный, первобытный ужас перед «Гриднем».

— Мобилизовать все резервные батальоны СС в радиусе пятисот километров. Перекрыть все дороги, леса прочесать с применением авиации, как только прибудет подкрепление с других участков. Если понадобится, я сожгу этот лес вместе с каждым кустом, но я хочу знать имя этого «Гридня». Я хочу, чтобы он понял: за то, что он сделал в Ровно, он будет молить о быстрой смерти.

Гиммлер отвернулся к окну, глядя на пустые улицы Берлина. Впервые за годы войны он почувствовал холод, который не имел отношения к погоде. В Ровно они проиграли не город. Они проиграли миф о собственной неуязвимости и исключительности, о своём превосходстве над другими. И этот миф только что был расстрелян в упор русскими диверсантами.

Москва. Кабинет Сталина. 13:15 по московскому времени.

Сталин неспешно набил трубку, наблюдая, как на экране кинопроектора замелькали кадры. Сначала мгновенное устранение патруля противника на въезде в город. Затем советские бойцы в полной форме снимающие часовых у рейхскомиссариата и гестапо, затем — огненный ад, и наконец — жуткая, четкая картинка казни Коха с площади в Ровно. Его не просто казнили, а перед этим ещё и унизили. Его надетый китель и отсутствие брюк, пожалуй унизить сильней было нельзя.

Берия, не мигая, смотрел на экран, а Борис Михайлович Шапошников, маршал и «мозг» Генштаба, подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. Он смотрел не на казнь, он смотрел на карту, на которой вторым планом мелькали оперативные сводки отряда «Гридня».

— Товарищ Сталин, — голос Шапошникова, обычно спокойный, сейчас вибрировал от скрытого возбуждения. — Посмотрите на тайминг. Они не просто напали. Они провели симметричное выключение всех узлов управления региона: связь, аэродром, логистика, штаб. Это не налет, это хирургическая операция по удалению органов власти у противника.

Маршал поднялся, подошел к карте и ткнул указкой в Ровно.

— Главный ужас для немцев не в том, что Кох мертв. Ужас в том, что они получили «армию пленных» в своём тылу. Эти тридцать тысяч человек, организованные по принципам, которые внедрил Гридень, сейчас представляют из себя не просто массу, а подвижную угрозу. Они будут действовать автономно, разрывая коммуникации. Теперь немцам нужно срочно снимать войска с фронта и гнать все резервы на ликвидацию этой армии.

Сталин выпустил облако дыма, внимательно слушая маршала.

— Борис Михайлович, ваша оценка? Можем ли мы на это рассчитывать в глобальном масштабе?

— Мы обязаны сделать это системой, — отрезал Шапошников. — Методика Гридня — это «война изнутри». Они не лезут на рожон против дивизий, они бьют по «сухожилиям» армии — по снабжению, по штабам, по карательному аппарату. И главное — они создали ситуацию, в которой немцы вынуждены снимать боевые части с фронта, чтобы охранять свои коммуникации. Каждый немец, гоняющийся за «Гриднем» в лесах — это минус один солдат под Москвой.

Сталин перевел взгляд на Берию.

— Лаврентий Павлович, слышали маршала? Не нужно «абы кого». Нам нужны люди, способные усвоить эту методику. Гридень показал, что вражеский тыл — это не пассивное пространство. Это наше второе оружие. Если нужно, мы создадим из этого «второй фронт» до того, как откроется реальный.

Берия склонил голову.

— Мы и так уже работаем в этом направлении. К весне у нас будут готовы все 20 полноценных бригад, а пока Гридню и тем двум бригадам, что мы сейчас пошлём в немецкий тыл, придется поработать за всех.

Сталин снова повернулся к экрану, где Гридень, одетый в форму старшего лейтенанта РККА, отдавал приказ отряду.

— Этот человек… Гридень, — Сталин помолчал, — действует так, будто у него в руках карта будущего. Пусть действует. Передайте ему: никаких ограничений по инициативе. Если он считает, что тыл врага должен быть превращен в выжженную землю — пусть превращает. Если он считает нужным карать палачей так, чтобы это видел весь Рейх — пусть карает. Мы дадим ему всё, что нужно: патроны, взрывчатку, рации. Но взамен я хочу видеть горящие эшелоны не только под Ровно, а по всей линии от Бреста до Смоленска. И ещё, почему он до сих пор старший лейтенант? Раз он у нас командует бригадой войск специального назначения НКВД, то с этого дня он майор государственной безопасности.

Майор государственной безопасности соответствовал армейскому званию комбриг.

Берия и Шапошников согласно кивнули, при этом Берия произнёс:

— Товарищ Сталин, я подготовлю директиву. Мы назовем это «Операция „Тень“». Пусть немцы не знают, кто именно стоит за каждым ударом, но пусть каждый солдат Вермахта знает: как только он переходит черту, как только он поднимает руку на мирное население — он становится целью. Не для армии, а для «призраков». Это сломает их дисциплину быстрее, чем наши артиллерийские обстрелы.

Сталин удовлетворенно кивнул, его взгляд стал жестким.

— Работайте. Этот «скальпель» должен действовать быстро. Немцы должны осознать, что у них нет тыла. И пока они будут судорожно оглядываться назад, мы подготовим им «сюрприз» на фронте.

Берия вышел, унося в руках папку. В кабинете остались лишь тиканье часов и карта, на которой красные флажки «Гридня» начали неумолимо расползаться в стороны, как метастазы, пожирающие тыл врага.

Вечерело, Ровно догорал, превратившись в огромный костер, видимый за десятки километров. Правда не сам город, а военные объекты, причём на некоторое время город остался вообще без какой либо власти. Немцев мы вырезали, а сами ушли, вернее собрались уходить. Горожане, напуганные происходящим, сидели по домам. Правда сидящего на колу Коха перед зданием рейхскомиссариата видели многие, так что скоро об этом будет знать весь город. Но для меня и моих «Леших» город перестал существовать как цель. Мы выполнили все запланированные цели и даже больше, и теперь нужно было реализовать главный стратегический актив — тридцать тысяч освобожденных бойцов, которые сейчас хаотично кучковались в городе. Именно для них я и оставил полтора десятка эшелонов на станции.

— Слушай мой приказ, — я развернул карту перед командирами отрядов освобождённых бойцов. — Мы не будем гнать вас пешком. Это долго, это уязвимо, и мы потеряем темп. На станции у нас полтора десятка эшелонов, груженных «подарками» для Вермахта. Разгружайте их, доедите с ветерком, завтра утром будете уже в Житомире. Там, после того, как разберётесь с противником, уходите по согласованным маршрутом к своим, причём уходите с музыкой, так, что бы Гитлеру в его Берлине икалось.

Наши ребята работали четко. Полтора десятка эшелонов — это не просто транспорт, это колоссальный объем перевозок. Мы набивали вагоны людьми, как сельдями в бочку. Конечно, комфорта ноль, но задача была не возить гостей, а совершить оперативный рывок. Часов пять — шесть потерпят, зато не двое суток пешкодралить до Житомира. Когда последний состав, окутанный дымом паровозов, ушел в сторону Житомира, я развернул свою группу. Нам предстоял другой путь. Немцы под Ровно получили по зубам, но их авиация еще была где-то в воздухе. Мы должны были ослепить их окончательно, уничтожив еще два ключевых аэродрома по пути нашего отхода.

Житомир был в агонии еще до нашего прибытия. Подкрепления, которые Кох успел отправить туда для «усмирения», наткнулись на восстание местных пленных. Но когда из лесов, бесшумно и синхронно, вышли наши эшелоны с «пополнением», это стало для немцев настоящим кошмаром. Десятки тысяч вооруженных, злых, голодных до мести людей выплеснулись из вагонов, как вода из прорванной плотины. Они сходу окружили город и немцы оказались между двух огней. Немцы, запертые в Житомире, надеялись на укрепленные позиции и пулеметные гнезда. Но они не учли, что против них стоят люди, которые только что прошли через ад плена и получили в руки не только винтовки, но и четкие инструкции от наших инструкторов.

Немцы не успели даже понять, что происходит. Они рассчитывали на прибытие своих подкреплений и ни как не ожидали появления считай трёх полнокровных пехотных дивизий противника, причём с бронетехникой и артиллерией. Пускай немного, но наших танков и орудий в Ровно нашлось, вот сейчас они и давили немецкую саранчу в Житомире. Эшелоны ползли еле-еле, перегруженные сверх всякой меры, но перегон выдержали и теперь в город вошли крайне озлобленные бойцы. Пленных они не брали. В течение двух часов Житомир перестал быть немецким. Офицеры гарнизона пытались вызвать подмогу по радио, но Ровно не отвечал, а Киев помочь не мог.

Когда пыль улеглась, в Житомире не осталось ни одного «хозяина». Сложившаяся ситуация была уникальной: тридцать тысяч человек, освобожденных в Ровно, и тысячи местных пленных, объединившись, превратились в единую боевую единицу. Основательно разграбив немецкие запасы, теперь уже четыре полнокровные дивизии исчезли в лесах. Благодаря Мюллеру мы знали очень многое, в том числе и расположение части немецких аэродромов. Вот на них и нанесут визиты в первую очередь. Какой главный принцип зенитчика? Сам не летаю и другим не даю, вот и мы решили полностью ему соответствовать.

Всю следующую неделю моя группа моталась громя вражеские тылы, в том числе и аэродромы, которых оказалось немного, тыл. Немцы пытались их усиливать, но им не хватало сил на это. Ведь кроме нас было целых четыре дивизии, которые тоже на своём пути громили немецкие тылы. А в довершении к этому из присланной шифровки стало известно, что на следующей недели Центр высадит рядом ещё две бригады специального назначения. Все бойцы с тем или иным опытом и отлично подготовлены, а мои курсанты отправляются туда делиться уже полученным у меня опытом. Жаль конечно, зато с другой стороны немцам ещё жарче станет. Пока приходилось просто оставлять записки с двумя номерами несуществующих бригад, зато теперь будет две настоящие. Авиации мы почти не опасались, у Ровно и Житомира мы её уже уничтожили. Я послал ещё одну группу к Дубно, где был немецкий аэродром. Его уничтожили миномётным огнём. В Ровно захватили шесть самоваров, это 120 миллиметровый миномёт и большое количество мин к ним. Бил он достаточно далеко, вот из них мои бойцы и уничтожили аэродром, не входя непосредственное соприкосновение с противником, так что все его укрепления, построенные буквально за пару дней оказались бесполезны. А отправленные мной пленные сами уничтожили несколько таких аэродром в районе Киева. Кроме того мы методично уничтожали все мосты и станции на своём пути. Правда пришлось отпустить курсантов, они своим ходом двинулись к местам встречи со своими отрядами. Также пришлось попрощаться и с Судоплатовым и Стариновым. Они увидели то, что хотели, и теперь им нужно было по моей методике готовить новые бригады. С одной стороны жаль, а с другой сразу легче дышать стало. Всё же я не профессиональный диверсант, можно сказать дилетант, знающий основы из прочитанных книг и просмотренных фильмов, но и этого оказалось достаточно для этого времени, что бы сделать себе имя. Однако, не смотря на то, что и я сам набрался опыта, но проколоться можно было очень легко.

Если в Москве были довольны действиями отряда Гридня, то в Берлине всё было совсем наоборот.

Это был не просто военный провал — это был системный сбой всей идеологии Третьего рейха на Востоке. Сначала демонстративный захват Ровно и Житомира, а затем превращение 30 000 пленных в полноценную ударную силу — это событие, которое заставило содрогнуться всю немецкую верхушку. А ведь ещё были показательные казни карателей и посылки в Рейх с выделанной кожей самих карателей и приговором русского трибунала по ним. Если раньше посылки с Восточного фронта ждали, то теперь их откровенно боялись. Уже по всей Германии ползли шепотки о страшных русских лесных призраках, что безжалостно вырезали и зверски казнили немецких солдат. Геббельс пытался это вывернуть в свою пользу, но слухи от побывавших дома на побывке солдат из под Житомира разлетелись моментально. В них ясно говорилось, попробуешь убивать мирное население и за тобой придёт жуткий Гридень, от которого нет спасения. Он выкрадет тебя даже из центра города и затем зверски казнит чуть ли не на глазах сослуживцев.

Реакция высшего руководства Рейха была неоднозначной. Для Генриха Гиммлера, главы РСХА и службы безопасности это стало личным крахом. Потеря Рейхскомиссариата Украина — это был удар по его «империи», его ведомству и очень болезненный удар. В его кабинете стоял крик.

— Тридцать тысяч⁈ — Гиммлер в ярости смахнул со стола массивную чернильницу. — Вы докладываете мне, что наши лагеря стали кузницей для армии большевиков? Это не партизаны! Это концентрированное предательство нашего порядка!

В ярости он немедленно подписл приказ о формировании «Специальной оперативной группы СС по ликвидации угрозы „Гридня“». В неё вошли Полицейская дивизия СС и Полицейский полк «Юг». Гиммлер был в натуральном бешенстве: он отдавал приказ не просто «найти», а «стереть в порошок, не оставляя камня на камне». Он требовал тотального уничтожения — никаких пленных, никаких переговоров.

Реакция фюрера Великой Германской Расы, Адольфа Гитлера была другой. Когда ему доложили о происходящем, то он на удивление не закатил очередной истерики. Фюрер был холоден, и этот холод был страшнее криков Гиммлера и его собственных истерик. Он вызвал в свою ставку в Волчьем Логове Кейтеля и Йодля и уже при них отдал приказ.

— Пока мои войска прорываются к Москве, мой тыл превращается в зону боевых действий, — голос Гитлера был тихим, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости. — Я приказал очистить пространство, а не плодить там вражеские дивизии. Гиммлер, займитесь этим немедленно. Если для этого нужно привлечь войска из группы армий «Центр» — делайте это. Мне плевать на планы наступления, если у меня за спиной горит вся Украина.

Реакция Вермахта была закономерной: Генералы Генштаба были в шоке, но этот шок был смешан со злорадством. — Гиммлер превратил оккупацию в бойню, — тихо обсуждали в штабе Группы армий «Центр». — Теперь он хочет забрать у нас боевые дивизии, чтобы спасать свою репутацию. Армейцы начали откровенно саботировать приказы СС. Они видели в создании «армии пленных» ответ на жестокость карателей. Многие командиры частей начали понимать, что «Гридень» воюет с СС и карателями и ему принципиально безразлично к кому именно принадлежат те, кто убивает мирное население. Будь то СС или армейцы, а потому Вермахт уже сейчас старался максимально дистанцироваться от карательных акций. Да, и обычных солдат убивали, но не казнили и у них даже были шансы остаться живыми, так как раненых добивали не всегда, лишь карательные акции подписывали исполнителям смертный приговор и армейцы стали негласно избегать активных действий против мирного населения.

Приказ Гиммлера исполнили молниеносно и уже через несколько дней полицейский батальон СС, усиленный лёгкой бронетехникой, прибыл в район Ровно и Житомира с приказом «железной метлой» вымести любого, кто похож на диверсанта. Они шли колонной, растянувшись по полевой дороге, чувствуя себя хозяевами положения.

Я знал, что они придут и я ждал их. К тому же сработал Мюллер, я встретился с ним под личиной немецкого оберлейтенанта прямо в Бердичеве. Правда памятуя о том, что в хронике я не скрывал своё лицо, то тут на всякий случай встретился с Мюллером так, что бы нас ни кто не видел. Бережёного бог бережёт, вдруг потом кто глазастый, да памятливый увидев меня в кинохронике, а она точно попадёт к немцам, опознает во мне того, кто встречался с местным интендантом. Вот от Мюллера я и узнал о полицейском полке СС и кавалерийской бригаде СС. Он, как интендант имел о них сведенья. Ведь все они должны получать довольствия, да и другой удобной станции для разгрузки их эшелонов поблизости не наблюдалось. А зная о месте и дате можно было работать.

Место для засады было выбрано идеально, длинная полевая дорога без каких либо укрытий. Возможность устроить засаду почти нулевая, вот на этом я и сыграл. От меня ждали классической засады, где будет прямой бой, а вот хрен вам по всей вашей наглой арийской морде. Это моя страна, моя война и правила тут мои, а потому получите войну 21 века. Причём засада была двойной, в небольшой рощице, которая тянулась на пару километров вдоль дороги, как бы само собой напрашивалось делать её именно тут, но кроме моих минёров там никого не будет. По обеим сторонам дороги будут монки. Мои минёры работали всю ночь, спасибо Лаврентию Павловичу за знатный подгон, у меня было чем встретить незваных гостей и отправить их прямиком в ад, где по ним уже соскучились черти. Присланные мне монки устанавливали через каждые 50 метров и устанавливали их под очень острым углом к дороге. Небольшие, выкрашенные зелёной краской прямоугольные ящики, слегка выгнутые, они прекрасно устанавливались на откидных ножках, которые легко входили в ещё не примершую землю. Коридор смерти был длиной в три километра, что бы гарантировано уничтожить всех, кто в момент взрыва окажется на дороге. Шансов на спасении считай не было никаких. На всякий случай оставил взвод автоматчиков, так как тут СВТ менее удобны, зато ухватистые и скорострельные ППШ будут в самый раз. С немецких складов, как раз для таких случаев вывез все их запасы телефонных кабелей. Вот и пригодились, все мины были подключены в единую сеть.

Хотел я устроить одновременную засаду на первые два батальона, но поразмыслив, всё же отказался от этой идеи. Тут всё строится на исключительной точности, а гарантировать, что немцы точно и педантично будут двигаться всю дорогу не смотря на все препятствия, расчитывать было нельзя. Вот и пришлось мне менять тактику засады. Рощица сама по себе привлечёт к себе внимание, как потенциальное место для засады. Вот и будет там засада, но исключительно минная. Второй батальон будет двигаться километрах в 5 от первого, а услышав взрывы, ускорится и попадёт в мою основную засаду. Она будет как раз на открытом месте, где казалось бы совершенно безопасно. Вот и сыграю на психологии противника, с одной стороны желание быстрей прибыть к месту конфликта, что несколько снизит бдительность на совершенно открытом месте. С другой уставы, да и повторюсь, кто ждёт нападения на большую колонну на открытом месте. А я так и поступлю, логика дилетанта, это кошмар профессионала. Дилетант не знает, что так делать нельзя и делает, а что самое смешное, зачастую именно это и срабатывает. Я правда знаю, но именно на этом и весь мой расчёт, ведь противник считает меня крутым профессионалом, за что он сейчас и поплатится. Ну а для третьего батальона у меня припасён свой сюрприз, так что и он не уйдёт от меня обиженным. Отлюблю всех, качественно, вот с кавалерийской бригадой СС придётся повозится, да кроме того их и банально больше, но и на их хитрую жопу у меня есть свой болт с левой резьбой. Играя на поле противника ты уже проигрываешь ему, а я много всего читал и смотрел. Да, у меня нет специального военного образования, но и голова мне дана не только для того, что бы в неё есть. Уже скоро я покажу немцам, чьи в лесу шишки, а также козью морду и мало им не покажется.

.

В связи с тем, что железнодорожная станция Житомира была полностью уничтожена, эшелоны с первыми частями полицейского полка СС «Юг» прибыли в Бердичев. На удивление там было относительно спокойно. Конечно, Гридень отметился и там, выкрав и казнив офицера, который брал заложников, но в остальном там было достаточно тихо, по крайней мере по сравнению с Житомиром и Ровно. Правда после только что проведённого рейда «13 бригады» тихая паника была и там, вокруг казарм и комендатуры выстроили укрепления из мешков с песком и ввели усиленный режим патрулирования. Именно поэтому Бердичев и выбрали в качестве базы полка и бригады СС. Первым туда прибыл именно полицейский полк. В течение дня в Бердичев пришло несколько эшелонов, которые и привезли полк, причём вместе с техникой. Каждый батальон дополнительно усилили шестью бронетранспортёрами. Переночевав, утром следующего дня полк двинулся на Житомир.

Хорошо было иметь своего человека во вражеском стане. Интендант порой знает гораздо больше, чем остальные офицеры. Ведь все подразделения должны встать на довольствие, причём сообщить об этом необходимо заранее, что бы успеть всё организовать. Вот и вышло в итоге, что мы заранее знали о прибытии войск СС для борьбы с нами, а значит и подготовиться к этому смогли основательно.

Дорога, ведущая от Бердичева к Житомиру, казалась пустой. Первый полицейский батальон СС шел уверенно: впереди два бронетранспортёра, за ним груженые пехотой грузовики, замыкал колонну еще два бронетранспортера, и оставшаяся пара двигалась в середине колонны вместе с кубельвагенами штаба батальона. Они ждали партизан, ждали обстрела из леса, но они не ждали, что сама дорога перестанет существовать. Хорошая дорога, разумеется применительно к России, она шла в основном по открытым местам. Вот впереди показалась негустая роща, которая примыкала с двух сторон к дороге и тянулась вдоль неё на несколько километров. Разведка на паре мотоциклов двигалась метрах в двухстах впереди колоны. Вопреки опасениям, заехали в рощу спокойно, да и просматривалась она отлично, а потому все немного расслабились. Немецкая колонна уже полностью втянулась, когда дорога в одну секунду превратилась в локальный филиал преисподней.

Опытный сапёр, крутанув пару раз ручку подрывной машинки, решительно нажал на рычаг и вся дорога исчезла во взрыве. Установленные через каждые 50 метров мины, а именно МОН, и направленные поражающими элементами под острым углом к дороге, рванули все одновременно, причём с обоих сторон дороги. Вся дорога мгновенно превратилась в коридор смерти. Выживших в грузовиках не оказалось, да и сами грузовики, изрешеченные до неузнаваемости, загорелись, так что даже если кто из немцев ещё и оставался жив, то он гарантировано сгорит вместе с грузовиком. Лишь в бронетранспортёрах оказались выжившие, хотя и там половину десанта убило или ранило. Одновременно с этим очередь из ДП поставила точку и с мотоциклистами. Их буквально смело с мотоциклов, а пулемётчики так и остались сидеть в колясках. Мои бойцы с удовольствием смотрели на это представление. Когда старший нажал на рычаг подрывной машинки, то возникший сразу после этого звук не был похож на взрыв. Это был сейсмический удар. Тысячи поражающих элементов монок рванули вдоль дороги, шпигуя всё на своём пути поражающими элементами. Броня бронетранспортёров выдержала их удар, к тому же он пришёлся под очень острым углом, так что все элементы просто ушли в рикошет, но вот через открытый верх десанту конкретно досталось, но живые остались. А вот все грузовики и легковые машины представляли собой жалкое зрелище. Буквально изрешечённые, они медленно разгорались, а из их кузовов так никто и не вылез.

Из придорожного кустарника, прямо из-под земли, поднялись фигуры в маскхалатах «Леший», которые двигались с пугающей скоростью. Пока уцелевшие эсэсовцы, в бронетранспортёрах приходили в себя, мои бойцы рванули на зачистку. Сначала в открытый кузов летела граната Ф-1 и лишь после её взрыва в него врывались бойцы и проводили контроль всех подряд, не глядя, жив кто или мёртв. Они щедро поливали всех из своих ППШ, зато гарантия была стопроцентной. Менее пяти минут и первого батальона полицейского полка СС больше не существовало.

Гул взрывов, донесшийся со стороны авангарда, был настолько мощным, что даже у нас в трех километрах заложило уши.

— Началось, — я посмотрел на часы. — Первый батальон только что прекратил свое существование. Теперь пойдет второй.

Второй батальон СС, услышав этот грохот, не остановился. Наоборот, по немецким меркам они совершили «верное» действие — прибавили газу, чтобы выручить своих боевых камрадов. Их бронеавтомобили и грузовики, выжимая максимум из моторов, пролетели мимо нашей позиции, даже не заметив, что в поле, по обе стороны дороги, в глубоких, замаскированных окопах, уже расставлены «Максимы» и ДП. Когда тут проходил первый батальон, все они были укрыты в индивидуальных ячейках, а после прохода противника, спешно установлены, но с маскировкой. Когда колонна втянулась в «коридор» — ровный, простреливаемый участок дороги длиной в пару километров, я дал команду на огонь.

На этот раз не было задержек. Едва колонна выстроилась в идеальную линию, вдоль всей дороги, синхронно с двух сторон, ударили МОНы. Это был не взрыв, это был сплошной, режущий воздух поток свинца и осколков, который просто срезал всё, что было выше уровня дороги. Правда тут мины были установлены не так часто, а каждые сто метров, но хватило и этого. Но я не дал выжившим даже шанса осознать масштаб катастрофы.

— Огонь! — скомандовал я, и с обеих сторон дороги дружно ударили пулеметы.

Сотни пуль в минуту скрещивались над дорогой, превращая кабины грузовиков в дуршлаги. Немцы даже не успели выскочить — пулеметные расчеты работали с такой плотностью, что любая попытка открыть дверь заканчивалась мгновенной смертью. Бронеавтомобили, пытавшиеся развернуться, тут же получали очередь по смотровым щелям и покрышкам. Через сорок секунд стрельба стихла. На дороге стояли дымящиеся остовы машин, а тишину нарушало только потрескивание огня. А к остановившимся бронетранспортёрам бросились группы зачистки, которые забросили в кузова гранаты, а затем проконтролировали всех там находившихся.

— Группа, эвакуация! — мой приказ был коротким.

Мои бойцы действовали с отточенностью часового механизма. Пока «пулеметчики» сворачивали «Максимы», основные силы уже выводили из глубокого оврага в километре от засады, заранее подготовленные грузовики. Мы не тратили время на сбор трофеев — мы работали на скорость. Прыжок в кузова, и рывок по пересекающей полевой дороге в сторону далёкого леса. Одновременно вдали послышалось несколько взрывов, это перед третьим батальоном подорвали фугасы, что бы задержать его и дать нам спокойно свалить с места засады. А на поле остались только мертвые эсэсовцы и горящая техника, да периодические звуки рвущихся в кузовах патронов, это когда огонь до них добирался. Мы быстро доехали к точке сбора наших групп. СС потеряли два батальона за один час, даже не успев увидеть лица тех, кто их уничтожил.

В «Волчьем логове» стояла тяжелая, гнетущая тишина, которую время от времени разрезал лишь резкий скрежет карандаша по карте. Гитлер, чье лицо приобрело нездоровый землистый оттенок, с ненавистью смотрел на район Житомирщины. Точка, где еще пару дней назад располагалась целая бригада СС, теперь была отмечена густым черным крестом.

— Они не могли просто испариться бесследно, — прошипел фюрер, не оборачиваясь к Гиммлеру. — эти призраки должны есть, должны получать информацию. Они должны прятаться в конце концов. Только прячутся наши части, а они чувствуют себя хозяевами! Армейские части сидят по гарнизонам, как мыши под веником, пока эти… призраки распоряжаются нашей территорией, как своей собственностью и творят что хотят.

Гиммлер выпрямился, его взгляд был холодным и сфокусированным. Для него это было личное поражение — системный сбой, который он обязан был исправить любой ценой.

— Мой фюрер, армейские генералы проявили трусость, они боятся этого «Гридня» больше, чем собственного начальства. Я распорядился отправить в сектор дополнительные охранные части и элитные «Ягдкоманды». Это профессионалы антипартизанской войны, натасканные на работу в самых сложных лесных массивах. Они будут действовать автономно, без оглядки на армейских нытиков.

Гитлер резко развернулся, в его глазах блеснуло безумие. — Выжгите там всё. Если эти бандиты прячутся в лесу, превратите лес в пустыню. Если местное население хоть раз посмотрит на них с сочувствием — сравняйте их деревни с землей. Никаких докладов о «ситуации». Мне нужны только подтверждения ликвидации этого… существа.

В Бердичеве, в прокуренном кабинете штаба снабжения, интендант Мюллер методично подписывал накладные. Его движения были спокойными, почти монотонными. Он чувствовал на себе тяжелые взгляды эсэсовских офицеров, которые суетились вокруг, готовя снаряжение для прибывающих «охотников».

Когда кабинет опустел, Мюллер достал из ящика стола неприметный блокнот. Он аккуратно вывел несколько строк, используя заранее оговоренный код. Это не было донесением для немецкого командования — это было сообщение для лесных призраков. Из своего управления он отправился в небольшой ресторанчик неподалёку. Он был частым гостем тут и его прекрасно знали. Ему тут же накрыли за отдельным столиком и быстро принесли заказ. Мюллер неторопливо пообедал, и расплачиваясь, незаметно сунул сложенный в несколько раз лист бумаги официантке. Вечером того же дня этот листок был у связных, которые и дали короткий сигнал в эфир о донесении. Уже к полуночи это было у меня, а мюллер через пару дней в условленном месте обнаружил небольшой пакет с двумя тысячами рейхсмарок. Этого добра у нас было, как у дурака фантиков, зато Мюллер получал отличный стимул работать на нас. Именно работать, а не делать вид.

— Опять элитные? — негромко спросил заместитель, глядя на листок через моё плечо.

— Теперь «Ягдкоманды», — мой голос был лишен эмоций, лишь сталь и холод. — Гиммлер решил, что если отправить в лес «охотников», они найдут нас. Что ж, пусть ищут. Только лес в этот раз будет принадлежать нам.

Я обвел взглядом своих бойцов, которые бесшумно готовились к выходу. — Никаких лагерей, никаких затяжных боев. Мюллер дает нам координаты входа и маршрут. Встретить на входе, отсечь от коммуникаций и… сделать так, чтобы они просто исчезли. Ни тел, ни следов, ни рапортов. Эти люди должны выйти из состава вермахта прямо в небытие.

Подняв взгляд на небо, затянутое серыми тучами задержался секунд на десять. — Они хотят «выжечь» нас? — Я едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого приказа. — Что ж, тогда пусть привыкают к тому, что в этом лесу охотники не они, а мы.

Гиммлер был последователен. Вместо того чтобы разбрасывать силы, он приказал превратить три ключевых села с немецкими гарнизонами в укрепленные узлы — базы для «охотников». Колючая проволока, доты из мешков с песком, постоянный гул моторов и запах полевых кухонь. Немцы чувствовали себя здесь в безопасности, за стенами и стволами пулеметов. Для интенданта Мюллера это означало утроение работы. Теперь ему приходилось не просто подписывать накладные, а организовывать бесперебойное снабжение сотни «охотников».

Для эсэсовских «ягдкоманд» эти три села стали идеальными плацдармами. Защищенные периметрами из колючей проволоки, они могли чувствовать себя хозяевами положения. Однако их уверенность была лишь иллюзией, которую мастерски поддерживал Мюллер. Он снабжал их всем необходимым, но каждый ящик с патронами и каждая бочка с бензином, отгруженные со склада, становились для меня маркером.

Я знал, когда они закончат обустройство. Я знал, когда у них закончатся припасы, которые они взяли с собой на первые выходы. Долго ждать не пришлось, уже через день из села незаметно выдвинулся десяток фигур в немецком камуфляже. Два автоматчика, пулемётчик и остальные с винтовками, причём одна снайперская. Мне правда пришлось разделить отряд на три части, для каждого села, но оно того стоило. Немцы шли не абы как, а по малозаметной тропинке и через пять километров тропинка вывела к просеке заросшей малиной. С наступившими холодами листва конечно была уже не такая, но всё равно ещё могла скрыть. Когда охотники из Ягдкоманды проходили мимо зарослей малины, оттуда послышались негромкие хлопки. Это мои бойцы отработали их своими переделанными под штурмовые, комиссарскими маузерами с глушителями. Цели распределили заранее, сделали по паре выстрелов. Второй контрольный, а затем утащили немцев в лес. Болот хватало, вот к ближайшему их и оттащили, так что теперь их разве что какие археологи через бог знает сколько лет найдут. Профессионально, с отточенностью часового механизма, мы провели «дератизацию». Ни одной гильзы, ни одного клочка немецкой формы не осталось на поверхности. Мы ушли так же бесшумно, как пришли, растворившись в чаще. Через день другой и следов не останется на земле, короче пришли и с концами. Как говорится: «Закон — тайга, прокурор — медведь», и пускай тут не тайга, но медведи водятся, мамой клянусь. Правда за медведя мы, но это особо дело не меняет, главное лес есть.

А в селе-базе их ждали. Офицеры проверяли часы, повара гремели бачками, надеясь, что к ужину «элита» вернется с докладами об первых успехах. Но лес молчал, и так было во всех трёх отрядах. Через день они с взводом крайне недовольных армейцев прошли по предполагаемому маршруту группы и ничего не нашли. Простые солдаты были безумно рады, что выход прошёл без эксцессов. Прошла неделя и ничего, за исключением пары диверсий на железке. Затем охотник снова двинулись в лес и снова с концами. Оставшаяся десятка не знала что делать, разумеется, что соответствующие рапорты они отправили, но я решил их больше не мучить. Просто ночью полтора десятка охотников, правда несколько человек оказались из обслуги, бесследно исчезли. Мы тихо пришли, не тронув обслугу и также тихо прибили охотников, а затем не оставляя следов забрали их тела и одежду с вещами с собой. Утром обслуга обнаружила исчезновение оставшихся охотников. Это произошло одновременно во всех трёх сёлах.

Гиммлер был в ярости, но эта ярость была холодной и расчетливой. Докладывать Гитлеру о том, что элитные «Ягдкоманды» растворяются в украинских лесах, как сахар в кипятке, он не собирался. Для фюрера план «зачистки» должен был идти по графику. Чтобы спасти свою репутацию и доказать эффективность СС, рейхсфюрер отдал приказ: «Прекратить бессмысленные лесные прогулки. Перейти к тактике тотального возмездия».

Три карательных отряда получили приказ выдвинуться к крупным селам, которые, по данным гестапо, «укрывали бандитов». Приказ был прост: сжечь дотла, население уничтожить.

Мюллер передал сигнал еще до того, как каратели покинули свои пункты дислокации. Когда я получил данные, я понял: время «тихой работы» прошло. Каратели не ищут нас в лесу, они идут убивать тех, кто не может себя защитить. Значит, они должны встретить свою смерть раньше, чем разожгут первый факел.

— Выходим, — коротко бросил я. — На этот раз работаем в полный голос.

Наш отряд двигался по проселочной дороге, скрытой густыми посадками. Впереди, уверенно разрезая дорожную пыль, шли четыре наших БА-10. Следом — грузовики, в кузовах которых замерли бойцы в маскхалатах «Леший». Мы не прятались. Мы шли наперерез карателям, точно зная, в какую минуту они войдут в село.

Когда до цели оставалось два километра, мы увидели отсветы первого пожара. Твари не стали ждать — начали с окраин.

— Газу! — скомандовал я.

Бронеавтомобили рванули вперед, их моторы взревели, перекрывая гул огня. Мы влетели в село, когда каратели только начали сгонять людей на площадь. Эффект был ошеломляющим. Четыре башни БА-10 синхронно развернулись в сторону немецких грузовиков, и почти сразу ударили 45-мм пушки.

Первый же залп разнес штабной «кюбельваген» карателей, превратив его в груду искореженного металла. Следом заговорили пулеметы ДТ. Эсэсовцы, еще секунду назад чувствовавшие себя хозяевами жизни, замерли от ужаса. Из пыли и дыма на них вылетали фигуры в «леших», которые двигались с пугающей слаженностью, не теряя ни секунды. Это не были «партизаны» в лохмотьях — это была регулярная, отлично вооруженная армия, нанесшая удар с точностью часового механизма.

— Всем лечь! — разнеслось над площадью.

Каратели пытались открыть ответный огонь, но наши бойцы, работая как единый организм, подавили любые попытки сопротивления еще в зародыше. Мы не просто стреляли — мы перемалывали их в пыль. Пулеметные очереди скрещивались, не оставляя пространства для маневра. Эсэсовцы, осознав, что попали в ловушку, бросали оружие и пытались бежать, но бежать было некуда — мы перекрыли все выходы.

Через десять минут всё было кончено. На площади, среди догорающих грузовиков карателей, лежали те, кто еще утром мечтал о «победе над бандитами». Мы не оставили в живых ни одного эсэсовца.

Я вышел из люка бронеавтомобиля, глядя на ошарашенных сельчан. Люди смотрели на нас, как на спустившихся с небес мстителей.

— Вы свободны, — сказал я, снимая маску.

Пока мои бойцы оперативно собирали документы и трофеи, я понимал: это послание Гиммлеру. Он хотел сжечь села? Теперь он получит подтверждение, что каждая попытка сжечь село будет стоить ему целого карательного отряда. Мы перешли к стадии открытого противостояния.

Интерлюдия

Кремль. Ближняя дача.

За окнами глухо шумел декабрьский снегопад, укутывая Москву в плотный белый саван. В кабинете Сталина горела лишь одна настольная лампа под зеленым абажуром, отбрасывая длинные тени на тяжелые дубовые панели стен. Хозяин кабинета медленно прохаживался вдоль стола, неторопливо набивая трубку табаком из распотрошенных папирос «Герцеговина Флор».

Напротив него, вытянувшись по струнке, стоял Лаврентий Берия. Его пенсне тускло поблескивало в полумраке, но в глазах горело то самое торжество, которое он с трудом подавлял всю дорогу от Лубянки.

— Значит, привезли? — тихо, с характерным акцентом спросил Сталин, не поднимая глаз от трубки.

— Привезли, Иосиф Виссарионович, — сдерживая дыхание, доложил Берия. — Полчаса назад оформили во внутреннюю тюрьму. Группенфюрер СС Генрих Мюллер, шеф четвертого управления РСХА. Лично товарищ Судоплатов операцию в Берлине проводил. Две недели вели объект, перехватили на загородном шоссе, вывезли под видом покойника через министерство снабжения. В Берлине Гиммлер уверен, что Мюллер погиб или пропал. Наша агентура подтверждает: там сейчас паника и тотальные чистки.

Сталин остановился. Чиркнула спичка, яркий огонек на секунду осветил его суровое, рябое лицо с густыми усами. Он сделал глубокую затяжку, и облако сизого дыма поплыло к потолку.

— Судоплатов, говоришь… — Сталин прищурился. — Молодец Судоплатов. Орден Ленина заслужил. И те, кто с ним был — тоже.

Берия едва заметно выпрямился, принимая похвалу на свой счет. Для него это был колоссальный аппаратный выигрыш.

— Иосиф Виссарионович, Мюллер уже начал говорить, — добавил Берия, понизив голос. — Судоплатов его сломал с порога. Надавил на то, что Гридень из него чучело сделать хочет для своей штабной землянки в Житомире. Ему для Рамма напарник нужен, а Мюллер вполне подходит. Немец поверил, сейчас сдает московскую агентуру гестапо, шифры, каналы связи.

Сталин снова зашагал по кабинету. Тема Гридня заставила его помрачнеть. Этот «лесной призрак» с Украины с самого начала был костью в горле для аналитиков НКВД. Он знал слишком много — технические модификации немецких танков, которые еще только проектировались в Берлине, фамилии глубоко законспирированных агентов, стратегические планы Вермахта, да и в кухне НКВД хорошо разбирался. В мирное время Берия сгноил бы его в подвале, выжимая по капле источники этой невероятной информации. Но сейчас… сейчас Гридень был неприкосновенен. На его методике держался весь разваливающийся немецкий тыл.

— Этот Гридень… — Сталин остановился у окна, глядя на падающий снег. — Странный он человек. Очень много знает. Слишком много для простого смертного. Вы его проверили со всех сторон, Лаврентий?

— Проверили, Иосиф Виссарионович по мере возможностей. Данных о нём нигде нет, но он явно русский, хотя и жил за границей. Кто он и откуда можно только гадать, но сейчас и до конца войны он точно за нас. Но откуда у него такие данные — объяснить не можем. Иголку под ногти ему сейчас нельзя, на нем вся сеть держится. Если мы его изолируем, в тылу у немцев всё рухнет.

— Не надо иголку, — отрезал Сталин. — Сейчас не надо. Он воюет за нас, воюет хорошо, фашистов режет как скот. Пусть воюет. Но то, что Судоплатов показал зубы — это правильно. Наш наркомат должен уметь действовать так же дерзко, как этот Гридень. Нельзя, чтобы один человек, пусть и гениальный диверсант, думал, будто он незаменим для советской власти. Понял меня, Лаврентий?

— Всё понял, Иосиф Виссарионович, — кивнул Берия.

— Хорошо. Мюллера выпотрошить до дна. Всё, что скажет о Москве — немедленно реализовывать, предателей — к стенке. А Гридню… Гридню передайте через связных: Ставка его работу видит и ценит. Пусть готовит своих людей к весне. Нам нужно много таких «призраков». Ступай, Лаврентий.

Берия коротко поклонился и бесшумно вышел из кабинета. Сталин остался один. Он подошел к столу, посмотрел на карту Подмосковья, где уже были нанесены стрелы нашего будущего контрудара, и тихо пробормотал:

— Пятнадцать отрядов, говоришь… Посмотрим, как твои ученики сдадут первый экзамен, товарищ Гридень.

Методика Гридня не подразумевала траты времени на строевую подготовку или изучение уставов. В лагерях особого назначения под Москвой, скрытых в подмосковных лесах, этот месяц превратился в ад на земле. Курсантов — крепких ребят с боевым опытом, разведчиков, пограничников и бывших диверсантов — не учили стрелять. Они и так клали пулю в пулю. Их не учили ножевому бою — у каждого за плечами была своя школа выживания.

Их учили думать как Гридень.

Их вколачивали в тактику абсолютной скрытности и тотального возмездия. «Вы не партизаны, — изо дня в день повторяли инструкторы, прошедшие житомирскую бойню. — Вы не поджигаете избы. Вы уничтожаете логистику. Враг должен не просто нести потери, он должен сходить с ума от бессилия». За месяц им поставили идеальную координацию, работу малыми группами, основы минно-подрывного дела по слабым узлам немецкой техники и, главное, выживание и умение растворяться в зимнем лесу так, словно его глубина — это их родной дом.

К началу декабря, когда лютые подмосковные морозы сковали землю, полтора десятка отрядов — каждый численностью в сто пятьдесят отборных, отлично экипированных и вооружённых бойцов бесшумно пересекли линию фронта. Немецкий тыл группы армий «Центр» готовился к зимовке, уверенный, что русские выдохлись. Они ждали стандартных партизанских налетов на обозы. Но они не ждали «выпускников» школы Гридня. За трое суток до того, как советские дивизии пошли в свое знаменитое зимнее контрнаступление под Москвой, в немецком тылу начался настоящий ад. Накануне генерального наступления Красной Армии тыловые коммуникации Вермахта не просто затрещали — они были перерублены хирургически точными и выверенными ударами. Это не имело ничего общего с хаотичными поджогами, действовали профессионалы.

В районе Клина отряд лейтенанта Соколова (бывшего старшины из группы Гридня) за одну ночь ликвидировал крупную ремонтную базу танковой дивизии. Бойцы ближе к утру вошли в поселок бесшумно, сняв часовых ножами, вместо того чтобы жечь постройки, заложили термитные заряды в двигательные отсеки тридцати подготовленных к отправке на фронт танков и самоходок. Вскоре сработали химические запалы и «подарки» принялись за работу. Металл выгорел изнутри, превратив дефицитную бронетехнику в бесполезные ледяные коробки. Немецкие ремонтники утром обнаружили лишь пепелища внутри моторных отделений и аккуратно перерезанные глотки дежурной смены.

Под Волоколамском другой отряд пустил под откос три эшелона с боеприпасами и зимним топливом. Причем подрывники рассчитали заряды так, что крушение произошло прямо на узком мосту, намертво заблокировав ключевую железнодорожную ветку на две недели.

В Гжатске взлетел на воздух центральный склад горюче-смазочных материалов. Немецкие грузовики, которые должны были везти снаряды на передовую к замерзающим в окопах частям, остались без капли бензина.

Карательные отряды, которые немцы пытались спешно бросить на прочесывание лесов, бесследно исчезали один за другим. Они входили в лес и словно растворялись в нём, назад не вышел никто. Выпускники Гридня повторяли житомирский почерк: они не принимали затяжных боев. Они устраивали кинжальные засады на лесных дорогах, выкашивали командный состав, забирали оружие и одежду, а трупы эсэсовцев уходили под лед лесных болот или оставались на дорогах в назидание остальным — с четкими, узнаваемыми метками спецназа НКВД. Теперь немцы находили номера различных бригад НКВД и хватались за голову.

В штабе группы армий «Центр» в Смоленске генералы бледнели, глядя на карту тыла. Вся прифронтовая полоса глубже чем на сто километров была парализована. Телефонная связь перерезана, радиостанции захлебывались от панических донесений: «Атакованы неизвестными… Действуют слаженно, в белых маскхалатах… Охрана уничтожена за минуты… Потери техники… Снабжения нет…»

Немецкий фронт под Москвой остался без подвоза снарядов, без резервного топлива для танков и без теплой одежды, которая сгорела на тыловых станциях. Загнанный в ледяные клещи Вермахт начал терять управление. Экзамен был сдан на «отлично». Методика Гридня, масштабированная на полтора десятка отрядов, доказала свою абсолютную, страшную эффективность. Стратегический тыл врага был разрушен еще до того, как заговорила наша артиллерия.

И когда 5 декабря 1941 года советские войска пошли вперед, они гнали перед собой деморализованного, замерзшего и оставшегося без патронов врага. А в лесах, параллельно отступающим немецким колоннам, бесшумно двигались тени в белых маскхалатах, готовые продолжать свою страшную жатву. Они только и искали случая вцепится в неосторожных, так что отход противника сильно походил на бегство французов Наполеона из Москвы. Вот только долго резвится им не дали. Вернее не всем, пять групп оставили, а десять оставшихся перебросили под Волхов.

Глава 15

Берлин. Райхсканцелярия, кабинет Фюрера.

Тяжелые дубовые двери захлопнулись с гулким, похоронным звуком. В огромном кабинете с высокими окнами стояла звенящая, давящая тишина. В воздухе висело такое напряжение, что, казалось, чиркни спичкой — и всё вспыхнет. У большого мраморного стола, вжав голову в плечи и вытянувшись по струнке, стоял рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Напротив него, заложив руки за спину и нервно чеканя шаг по паркету, ходил Адольф Гитлер. Лицо фюрера было багрово-красным, левый глаз нервно подрагивал, а сжатые в кулаки пальцы мелкой дрожью колотили по сукну мундира.

— Вы обещали мне Москву за три недели, Генрих! — Гитлер резко остановился, с размаху ударив кулаком по столу. Карты и оперативные сводки подпрыгнули. — Вы лично гарантировали, что Ваши карательные батальоны СС намертво зачистят тылы группы армий «Центр»! И что я вижу⁈

Фюрер схватил со стола пухлую папку в красной обложке с грифом «Top Secret» и швырнул ее прямо в грудь Гиммлеру. Листы с графиками и картами веером разлетелись по ковру.

— Москва отбросила нас на сто километров! Под Ленинградом восемнадцатая армия Кюхлера осталась без артиллерии, без авиации и бежит со своих позиций! Кюхлер пишет, что его солдаты сходят с ума от страха перед какими-то «призраками»! А что делаете вы, рейхсфюрер⁈ Вы присылаете мне сказки про одного русского диверсанта из Житомира⁈

— Мой фюрер… — хрипло, едва разлепив бескровные губы, попытался вставить Гиммлер, но Гитлер сорвался на визг, пересекающий границы ультразвука:

— Молчать!!

Гитлер подскочил к Гиммлеру вплоть до его лица, брызгая слюной и тыча дрожащим указательным пальцем прямо в пенсне рейхсфюрера:

— Вы уверяли меня, что этот «Гридень» — сумасшедший партизан, которого ваши «Ягдкоманды» уничтожат за пару дней! Вы отправили туда сотни элитных офицеров СС! И где они⁈ Гиммлер, где ваши офицеры⁈ Из них делают чучела! Их сажают на колья на въездах в русские деревни! Вся армия, весь Вермахт смеется над СС и боится выходить в лес, потому что вы превратились в мишень для этих дьяволов!

Гиммлер стоял не шелохнувшись, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под мундир. Он впервые видел фюрера в таком неконтролируемом бешенстве.

— Они поставли это на конвейер, мой фюрер… — тихо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, произнес Гиммлер. — Разведка РСХА подтверждает: русские создали сеть. У них теперь десятки таких отрядов… Мюллер пропал, Шелленберг…

— Мне плевать на Мюллера! Мне плевать на Шелленберга! — заорал Гитлер, задыхаясь от ярости. — Вы провалили работу чертового РСХА! Из-за вашей беспомощности наша танковая армия под Клином застряла без капли горючего, а под Ленинградом сожжены лучшие пилоты Люфтваффе! Вы лишили Вермахт снабжения в самый решающий момент!

Фюрер тяжело дышал, тяжело опираясь на край стола. На лбу его выступили вены. Он медленно вытер усы платочком и посмотрел на Гиммлера взглядом, в котором горело безумное пламя:

— Слушайте меня внимательно, Генрих. Если через месяц тылы Восточного фронта не будут очищены… если этот ваш «Гридень» и его проклятые ученики продолжат жечь наши эшелоны, я расформирую части СС в тыловых зонах и отправлю их рядовыми пехотинцами под Волхов! Всех! Начиная с генералов! Вы поняли меня⁈

— Я понял, мой фюрер, — едва слышно выдохнул Гиммлер, отдавая нацистское приветствие одеревеневшей рукой.

— Вон! — рявкнул Гитлер, поворачиваясь к окну. — С глаз моих вон! И привезите мне голову этого «Гридня». В канистре со спиртом. Или ваша голова займет его место!

Выскочив из кабинета фюрера, Гиммлер на ходу вытер заросший потом лоб. В коридоре его ждал Шелленберг, чье лицо вытянулось от ужаса при виде шефа.

— Вызывай всех, Вальтер, — сдавленным, сипящим голосом приказал Гиммлер, быстрым шагом направляясь к выходу из Рейхсканцелярии. — Стягивай под Житомир и Смоленск всё, что у нас есть. Дивизии «Мертвая голова», абвер, жандармерию, лучшие антипартизанские части. Если мы не остановим этот конвейер до весны — нам всем конец.

Штаб РСХА. Берлин — Житомир, февраль 1942 года.

Вальтер Шелленберг стоял над оперативной картой, которую штабные офицеры СС судорожно покрывали синими стрелами и кольцами. На столе стоял специальный аппарат прямой связи с берлинским кабинетом Гиммлера. Рейхсфюрер звонил каждые два часа, и с каждым звонком его голос становился всё более визгливым и истеричным.

— Операция получила наименование «Железный цеп» (Eisenflegel), — докладывал Шелленберг генерал-майору полицийских сил СС. — Задача — тотальное прочесывание Житомирского и Коростеньского лесных массивов. Никаких переговоров. Нам нужен сам «Гридень» — живым или мертвым, и полное уничтожение его центральной базы.

Немцы бросили на эту операцию невероятные для тыловой зоны силы:

Два полка из состава дивизии СС «Мертвая голова», спешно снятые с пополнения;

Четыре батальона полицейской жандармерии и спецподразделения «Ягдкоммандо»;

Три бронепоезда для блокирования ключевых железнодорожных перегонов;

Разведэскадрилью Люфтваффе на связных самолетах «Физелер Шторх».

Немцы планировали зажать Житомирский лес в гигантские стальные клещи, методично сжимая кольцо и выжигая огнеметами каждый квадратный метр.

Но то, что для немецких генералов казалось безупречным планом из армейского учебника, для Гридня стало идеальным подарком.

Штабная землянка Гридня. Февраль 1942 года.

На столе перед Гриднем лежала свежая депеша от агентуры из Ровно и Житомира. Связные доложили о прибытии эшелонов СС и бронетехники еще за двое суток до того, как первая немецкая цепь сделала шаг в лес. Также о них передал и интендант Мюллер, честно отрабатывая свои рейхсмарки. Гридень тихо усмехнулся, поправляя коптилку. В углу всё так же молча «заседал» штурмбаннфюрер Рамм.

— Слышишь, Рамм? — проговорил Гридень, не глядя на чучело. — Твой начальник Гиммлер испугался. Пригнал сюда полторы дивизии СС, чтобы поймать меня одного. Они думают, что мы будем держать оборону, как в классических сражениях. Они до сих пор так ничего и не поняли…

Гридень вызвал командиров двух местных отрядов прикрытия.

— В затяжные бои не вступать, — коротко приказал он. — Немцы идут сплошной цепью, растянулись на сорок километров. Связи между батальонами толком нет — мы им вчера все ретрансляторы срезали. Работаем по нашему классическому канону: «Заманивай, режь фланги, топи тылы».

Когда 10 февраля 1942 года немецкие цепочки в белых маскхалатах углубились в заснеженный лес, операция «Железный цеп» с первых же часов начала превращаться в кровавый хаос. «Лешие» не стали защищать леса. Они просто пропустили авангард СС вглубь лесов, а затем бесшумно замкнули кольцо за их спиной.

В районе Коростеня первый из немецких бронепоездов, призванный блокировать район, выскочил на заминированный участок. Подрыв был рассчитан с аптекарской точностью: с рельсов сошел не сам бронепоезд, а идущая впереди контрольная платформа и паровоз, мертво заблокировав бронесостав в узкой лесной выемке. А через пять минут из засады отработали расчеты с противотанковыми ружьями и бутылками КС. Ослепленный и лишенный хода бронепоезд превратился в стальную душегубку для эсэсовцев.

Карательные батальоны, продвигавшиеся по глубокому снегу, быстро теряли темп. Радиостанции в густом лесу глушились переносными помеховыми установками (одним из технических «подарков» Гридня), а связные на лыжах бесследно исчезали в сугробах — их снимали из Наганов с «Брамитами» задолго до того, как они добирались до соседних рот. Кроме того они постоянно нарывались на минные ловушки, где установленные мины МОН собирали обильную жатву с противника.

Уже к вечеру первого дня немецкие офицеры осознали кошмар ситуации: они не зажимали русские отряды в кольцо — это их самих растянули по лесу и резали по частям. Потери оказались просто ужасающими, к тому же «лесные призраки» обстреливали их из СВТ со снайперскими прицелами с дистанции в несколько сот метров и затем мгновенно уходили на лыжах. По глубокому снегу преследовать их было реально невозможно. Из строя также методично выбивался командный состав. Лейтенанты и капитаны СС падали в снег от снайперских пуль СВТ с оптикой, а лишенные управления солдаты в панике начинали палить по собственным соседним цепям, принимая своих же жандармов за «призраков». К исходу третьих суток операция «Железный цеп» окончательно захлебнулась в крови. В штаб в Житомире вернулись лишь разрозненные, деморализованные группы солдат. Из двух полков СС и четырех батальонов жандармерии безвозвратные потери составили более шестидесяти процентов личного состава, была потеряна вся бронетехника и два бронепоезда. Сам Гридень и его база просто небыли найдены, до них так и не дошли.

Шелленберг, лично руководивший операцией на месте, и сидевший у аппарата связи в Житомире, держал в дрожащей руке телефонную трубку. Из Берлина доносился срывающийся на ультразвук визг Гиммлера:

— Шелленберг! Где «Гридень»⁈ Вы очистили лес⁈

Шелленберг зажмурился и с трудом выдавил из себя слова, за которые его могли расстрелять прямо на месте:

— Рейхсфюрер… Операция провалена. «Гридня» так и не нашли, мы понесли огромные потери, а на выезде из Коростеня… они оставили для вас послание.

— Какое еще послание⁈ — зарычал Гиммлер.

— На обочине дороги стоит сгоревший кюбельваген одного из наших подразделений, — хрипло прошептал Шелленберг. — На его капоте нашим же штыком прибита фанерная табличка. На ней написано: «Генрих, не трать людей. Готовь чучело для себя. Места в моей землянке хватит всем, к тому же Рамму одному скучно. Гридень».

Житомир, штаб оперативной группы РСХА. Февраль 1942 года.

Вальтер Шелленберг стоял у окна, смотря на заснеженный двор особняка, куда один за другим въезжали грузовики с ранеными и деморализованными солдатами СС. Донесения с провалившейся операции «Железный цеп» лежали на столе, но Шелленберг даже не смотрел на них. Он слишком хорошо умел считать и анализировать.

Разгромить осадную артиллерию и аэродромы под Ленинградом в январе, отбросить группу армий «Центр» от Москвы на сто километров, а затем подчистую выкосить элитные полки «Мертвой головы» в житомирских болотах…

«Это конец, — холодно и трезво подумал Шелленберг. — Германия уже проиграла войну. Играть в долгую она не сможет, не хватит ресурсов, ни материальных, ни людских. Её союзники особой погоды не сделают, а ведь есть ещё и Англия с САСШ и остальными колониями бриттов, если даже один отряд элитных диверсантов творил летом и осенью такое, то что сделают несколько десятков таких отрядов уже в этом году. Прорыв блокады Ленинграда и разгром под Москвой ясно это показали. А когда весной эти дьяволы выбросят в наш тыл ещё с полсотни таких отрядов, Восточный фронт перестанет существовать».

В этот момент на столе снова зарычал телефон прямой связи с Берлином. Шелленберг не стал поднимать трубку. Он знал, что там. Гиммлер, загнаный Гитлером в угол и спасающий собственную шею, уже готовил приказ о назначении «виновного». И этим виновным должен был стать начальник VI отдела РСХА Вальтер Шелленберг — «за провал разведки и укрытие агентуры Гридня». Вопрос его ареста и расстрела в подвалах Принц-Альбрехт-штрассе был вопросом нескольких дней. Но у Шелленберга, в отличие от Мюллера, всегда был план «Б».

Москва. Лубянка.

Павел Анатольевич Судоплатов допрашивал очередного ценного «источника», когда в кабинет бесшумно вошел его заглавный оперативный сотрудник и положил на стол шифровку из глубокого подполья.

— От нашего «глухаря» из немецкой секции, Павел Анатольевич. Маркер персональной связи.

Судоплатов быстро развернул листок, пробежал глазами по строчкам, и его брови медленно поползли вверх.

«Объект „Венецианец“ (бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг) просит срочной встречи и эвакуации. Находится в Житомире. В обмен на гарантии жизни и безопасности предлагает всю агентурную сеть VI отдела РСХА в Европе и Америке. Время на принятие решения — 24 часа».

Судоплатов поднял глаза на сотрудника. На его лице промелькнула острая, хищная улыбка: — Ничего себе… Вслед за шефом гестапо к нам собрался начальник всей внешней разведки Рейха. Они там в Берлине совсем посыпались.

Через двадцать минут Судоплатов уже был в кабинете Берии. Решение было принято мгновенно: Шелленберга брать. Никаких армейских групп — эвакуацию проводить через сеть Гридня, благо сам Шелленберг сидел прямо у него под боком, в Житомире.

Житомир. Ночь с 14 на 15 февраля 1942 года.

Шелленберг сидел в своем кабинете, не снимая пальто. В кармане лежал заряженный «Вальтер» ППК и маленькая пухлая папка с персональными шифрами и списками глубоко засеркеченной агентуры SD.

Он не боялся встрече с Гриднем. В отличие от палачей из карательных отрядов СС, Шелленберг был аналитиком и разведчиком. На нем не было крови мирных жителей, он не жег белорусские и украинские деревни. А главное — он сам шел к русским с подарком, который перевешивал вес нескольких дивизий.

Тихий, едва слышный стук в тяжелую дубовую дверь кабинета раздался ровно в 02:15. Шелленберг бесшумно поднялся, подошел к двери и повернул ключ. На пороге стояла тень в белом маскхалате. Лицо человека скрывала маска, а в руке уверенно лежал револьвер Нагана с массивным глушителем «Брамит». Чуть позади, на паркете коридора, у стены неподвижно замер дежурный часовой с аккуратным отверстием в голове, из которой вытекла небольшая струйка крови.

— Бригадефюрер? — тихо, на чистом немецком спросил связной.

— Да. Вы от Павла Анатольевича?

— От него. Охрану снаружи и в коридорах мы уже сняли, без шума. Вы готовы?

— Да, всё при мне.

— Тогда уходим через чёрный ход. Нас ждет товарищ Гридень.

Житомирские леса. Штабная землянка Гридня.

Шелленберг спустился по бревенчатым ступеням в глухую, укрытую от всего мира землянку. В полумраке, при свете коптилки, за столом сидел человек в маскировочном костюме — сухой, с проницательным, насквозь видящим взглядом. Напротив него, в углу за штабным столом, неподвижно восседало чучело штурмбаннфюрера СС Рамма в парадном кителе.

Шелленберг на секунду замер, глядя на чучело, а затем перевел взгляд на Гридня.

— Приветствую вас, господин Гридень, — спокойно сказал Шелленберг, аккуратно положа папку на стол. — Насколько я понимаю, Гиммлер обещал за вашу голову место в Рейхсканцелярии, но я решил, что лучше привезти вам голову самого Гиммлера… вместе со всей его разведкой.

Гридень тихо усмехнулся, медленно наливая в кружку горячий чай:

— Проходи, Вальтер. Садись. Рамм, как видите, молчит — привыкает к новому статусу. А с тобой у нас будет очень длинный и интересный разговор. Павел Анатольевич Судоплатов уже лично вылетел за тобой на спецсамолете.

Немецкий язык Гридня был довольно неплохим, он даже мог сойти за фольксдойче или немецкого эмигранта в энном поколении. Сам Гридень оперся подбородком на сцепленные пальцы и посмотрел на начальника разведки СС:

— Ты сделал правильный выбор, вы проиграли уже тогда, когда напали на нас. И сейчас тоже сделал правильный вывод, кого назначат виновным в провале. А то Гиммлер там в Берлине уже небось вовсю петли вить начал для своих генералов. Только это ему всё равно не поможет, сейчас могу сказать открыто. На данный момент нас здесь всего три бригады, а весной будет уже под два десятка. Как думаешь, что тут начнётся весной?

Житомир, штаб оперативной группы РСХА. 15 февраля 1942 года, 04:00.

Смена караула проходила строго по уставу — каждые два часа. Разводящий ефрейтор СС с двумя солдатами вывел смену из караульного помещения во двор особняка, намереваясь сначала сменить внешний периметр.

Подходя к калитке, ефрейтор посветил фонарем. Наружный часовой не стоял на посту — он лежал у забора, полузасыпанный свежей январской поземкой.

— Вайс! Ты что, уснул⁈ — гаркнул разводящий, подбегая к солдату.

Но Вайс не отклинулся. Его тело уже успело закоченеть на лютом морозе, а глубокий порез на шее заплыл темным льдом. Спецназовцы «леших» сняли его бесшумно, со спины, завалив в сугроб у забора.

— Тревога! — закричал ефрейтор, взводя затвор. — Пост убит!

Солдаты с оружием наперевес рванули в особняк, поднимая на ноги дежурную группу. Поднявшись на второй этаж, чтобы предупредить руководство, они споткнулись о второго мертвого часового, лежавшего прямо на паркете возле дверей кабинета начальника разведки.

Дверь выбили с ходу. Внутри стояла давящая тишина. Рабочий стол был пуст, а папки с оперативными делами, персональные шифры и сам бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг просто исчезли.

Единственное, что обнаружили эсэсовцы на полированном столе — это аккуратно сложенный мундир Шелленберга с нацистской орлиной кокардой, к которому боевым ножом была приколота короткая фанерная табличка. На ней чернилами было выведено:

«Вальтер уехал в Москву на повышение. Не ищите. Гридень».

Берлин. Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

Гиммлер слушал экстренный доклад из Житомира, и его руки, держащие телефонную трубку, колотила крупная, непрекращающаяся дрожь.

Мюллер — пропал. Шелленберг — эвакуирован диверсантами или сам перебежал к русским вместе со всей агентурной сетью SD в Европе и Америке. Полтора полка СС разгромлены в житомирских болотах, а фюрер дал ему всего месяц на «очистку тыла».

— Это предательство… — задыхаясь, просипел Гиммлер в пустую комнату. — Он предал Рейх. Он сбежал…

Гиммлер понимал: если Гитлер узнает, что начальник внешней разведки РСХА сейчас дает показания Берии и Судоплатову на Лубянке, то расформируют само СС, а его, рейхсфюрера, отправят под трибунал за государственную измену и халатность.

— Объявить Шелленберга пропавшим без вести в бою! — срываясь на фальцет, заорал Гиммлер в трубку житомирскому генералу. — Засекретить все его архивы! Любого, кто заговорит об его исчезновении — к стенке без суда!

Москва. Лубянка. 16 февраля 1942 года.

Спецсамолет Ли-2, приземлившийся на аэродроме под Москвой, доставил Шелленберга прямо в распоряжение Особой группы НКВД. В кабинете Берии за столом сидели сам Лаврентий Павлович и Павел Судоплатов. Рядом с Берией замер капитан НКВД — переводчик Особой группы. Напротив них, в отглаженном гражданском костюме, со стаканом горячего чая в руках, спокойно, и даже можно сказать вальяжно, сидел Вальтер Шелленберг. На столе перед Берией лежала пухлая папка с шифрами и списками агентуры SD.

— Ну что, господин Шелленберг, — Берия чуть прищурился сквозь пенсне, перелистывая страницы с немецкими фамилиями и явками в Берлине, Лондоне и Вашингтоне.

Переводчик негромко, быстро и точно перевел слова Наркома на идеальный литературный немецкий.

— Подарок вы привезли солидный, — продолжил Берия. — Известно ли вам, что ваш коллега Мюллер уже два месяца как «работает» на нас из внутренней тюрьмы?

Шелленберг легонько улыбнулся и пригубил чай, отвечая по-немецки:

— Я догадывался, Лаврентий Павлович. Генрих всегда был слишком практичным человеком, чтобы умирать за идеи фюрера. Но мой подарок… шире. Я передаю вам не просто гестапо. Я передаю вам всю архитектуру нашей внешней разведки.

Капитан мгновенно перевел ответ Берии. Лаврентий Павлович посмотрел на Судоплатова, и тот едва заметно кивнул.

— По расчетам Гридня, к весне под его методику мы формируем двадцать новых бригад, — добавил Судоплатов, обращаясь к Шелленбергу на хорошем немецком. — По его плану, этого хватит, чтобы полностью перекрыть тылы группы армий «Юг». С вашей информацией, Вальтер, мы сможем парализовать работу РСХА еще до того, как немцы поймут, откуда пришел удар.

— Я на это и рассчитываю, — ответил им Шелленберг. — Германия проиграла. Теперь вопрос лишь в том, насколько быстро и с какими минимальными жертвами закончится эта бойня.

Лондон. Даунинг-стрит, 10. Подземный военный кабинет. Март 1942 года.

Уинстон Черчилль сидел во главе стола, сжимая в зубах полуистлевшую гаванскую сигару. Перед ним лежала пухлая папка с грифом «Top Secret. For Prime Minister’s Eyes Only», подготовленная MI6 и Объединенным разведывательным комитетом.

Напротив премьер-министра замерли начальник штаба Имперской обороны генерал Брук и руководитель Секретной разведывательной службы (MI6) Стюарт Мензис.

— Стюарт, — Черчилль выпускает густое облако сигарного дыма и тяжелым взглядом смотрит на шефа разведки. — Объясните мне еще раз, потому что я, кажется, стал плохо понимать английский язык. Вы хотите сказать, что русские не просто удержали Ленинград, а полностью смели восемнадцатую армию немцев за три недели?

— Именно так, господин премьер-министр, — ответил Мензис, поправляя галстук. — Наша агентура в Берлине и Стокгольме подтверждает: немецкий фронт на Севере и под Москвой не просто отодвинут. Он разваливается изнутри. В тылу у немцев происходит нечто, не имеющее аналогов в военной истории.

Мензис открыл папку и выложил на стол аэрофотоснимки и расшифровки радиоперехватов:

— Это не партизаны в привычном понимании, Уинстон. По нашим данным, НКВД создал и поставил на конвейер дивизии специальных диверсионных сил. Они работают с хирургической точностью: заварка термитом замков тяжелых орудий, синхронное уничтожение аэродромов, ликвидация штабов. Они лишили Вермахт осадной артиллерии и авиации под Ленинградом буквально за двое суток.

Черчилль медленно опустил сигару в пепельницу. Его лицо помрачнело.

— А что слышно о немецких спецслужбах? — подал голос генерал Брук. — Разве Гиммлер и Канарис не пытаются перекрыть эти выходы?

— В том-то и дело, генерал, — хмуро усмехнулся Мензис. — В Берлине паника, граничащая с безумием. По нашим каналам прошла информация, что в Житомире без вести пропал Вальтер Шелленберг — начальник внешней разведки SD. А до этого из Берлина «испарился» Генрих Мюллер. Немцы пытаются это скрывать, но факт остается фактом: разведка и контрразведка Рейха на Восточном фронте фактически обезглавлены.

— Боже правый… — тихо пробормотал Брук. — Сталин выбивает у них зубы и мозги одновременно.

Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет.

Франклин Делано Рузвельт сидел в своем кресле-каталке у окна. Напротив него стоял специальный помощник Гарри Гопкинс и глава только что созданного Управления стратегических служб (УСС) Уильям Донован («Дикий Билл»). На столе лежал прямой трансатлантический декрет от Черчилля.

— Франклин, — Гопкинс опёрся о край стола. — Черчилль в панике. Он пишет, что если русские продолжат в том же темпе весной и летом, то к концу сорок второго года Красная Армия будет стоять на границах Польши и Румынии.

Рузвельт медленно снял пенсне и потер переносицу:

— Билл, что скажет разведка? Это правда?

Уильям Донован кивнул:

— Абсолютная правда, господин президент. Русские применили принципиально новую тактику асимметричной войны. Некий советский аналитик и диверсант — в сводках Абвера он проходит под кодовым именем «Гридень» — создал методику, которая превращает традиционный тыл армии в зону тотального уничтожения. Немцы не могут использовать танки — им выжигают моторы термитом прямо в капонирах. Они не могут использовать авиацию — пилотов расстреливают в бараках. Вся логистика немцев разрушена. Все попытки Джерри использовать заложников из мирных жителей и проводить массовые расстрелы оканчиваются одним — исполнителей уничтожают. Причём не просто убивают, а самыми средневековыми методами. Вы сами кстати могли видеть это, мы получали от русских кинофиксацию подобных попыток. Там попытка такого карательного подразделения была пресечена, а их самих рассадили жьвьём по кольям, это тех, кто остался жив. Также русские проводят жесточайший психологический террор против семей этих карателей. Половина Германии уже в панике, они боятся получать посылки с Восточного фронта.

— Почему боятся?

— Потому, что в ней может придти снятая с их родного, выделанная кожа его самого. Его в таком виде отправляют домой по почте. Сейчас все посылки тщательно проверяются на содержимое.

— И что это значит для нас? — спросил Рузвельт, внимательно смотря на Донована.

— Это значит, господин президент, что наш текущий график поставок по Ленд-лизу и наши планы по открытию Второго фронта в сорок третьем или сорок четвертом году устарели, — честно ответил Донован. — Если Сталин весной бросит на Южный фронт еще два десятка таких бригад, Гитлер потеряет всю украинскую группировку. Русским просто не понадобится наша высадка в Европе, чтобы дойти до Берлина. Они сделают это сами.

Рузвельт молчал несколько секунд, глядя на карту Европы.

— Ускорить поставки по Ленд-лизу, — твердо произнес президент США. — Мы должны дать Сталину всё, что он просит по автомобильной технике, связи и высокооктановому бензину. Но главное — Гарри, подготовь мне секретное послание в Кремль. Мы должны предложить Сталину личную встречу. И чем скорее, тем лучше. Нам нужно знать, где остановятся эти «призраки Гридня». Кстати, есть хоть что-то по нему самому.

— Нет, это человек загадка, причём по нашим источникам русские тоже про него ничего не знают.

— Как это может быть возможно?

— А вот так. Просто появился внезапно, как чёрт из табакерки и начал наводить ужас на Джерри. Он гений диверсионной и психологической войны. Простые солдаты Джерри запуганы до смерти, если обычно все стараются с фронта попасть в тыл, то сейчас у них обратная ситуация. Все хотят на фронт, а в тылу служить не хотят. Это впрочем неудивительно. Этот «Гридень» уничтожает посланные против него подразделения в полном составе, при этом сам почти не несёт потерь. Причём по нашим данным, он совсем молод, около 25 лет, но отлично владеет рукопашным и ножевым боем.

— Двадцать пять лет? — Рузвельт удивленно вскинул брови, задумчиво перебирая пальцами тяжелые золотые часы. — Разведчик двадцати пяти лет от роду, который в одиночку переписал все правила современной диверсионной войны и заставил Гитлера отзывать дивизии с фронта? Билл, вы сами-то верите в такие сказки?

— Я верю фактам, господин президент, — суховато ответил Донован, разводя руками. — Доклады Мензиса из MI6 полностью совпадают с нашими данными. Этот парень — не просто боец, умеющий резать глотки и идеально владеющий ножом. Он — гениальный математик и организатор. Он создал систему, где каждый боец знает слабые места любого немецкого танка, паровоза или самолета лучше, чем инженер на заводе Круппа.

Донован сделал шаг ближе к столу и понизил голос:

— И самое пугающее, Франклин… Русские сами от него в шоке. Берия и Судоплатов дергают за ниточки, но этот «Гридень» явно играет в свою игру. Он дает им результат, от которого Сталин не может отказаться. Если бы у меня в УСС был хотя бы один такой человек, я бы отдал за него половину бюджета нашего ведомства.

— У вас его нет, Билл, — резюмировал Рузвельт, крутя глобус на столе и останавливая палец на районе Черного моря и Днепра. — Он у Сталина. И прямо сейчас он готовит весеннюю кампанию на Юге.

Президент США решительно посмотрел на Гопкинса:

— Гарри, отправляй шифровку в Москву. Пиши прямо: Соединенные Штаты готовы удвоить поставки полноприводных грузовиков «Студебекер», раций и авиационного бензина. Но я хочу, чтобы Сталин принял меня и Уинстона до начала летних боев. Нам нужно точно знать, где этот молодой гений и его призраки проведут черту, за которую Красная Армия не пойдет.

Москва. Кремль. Март 1942 года.

За окнами кабинета уже сходил первый мартовский снег. В воздухе пахло весной, но в кабинете Сталина, как всегда, царил запах тяжелого табака «Герцеговина Флор». На дубовом столе перед Верховным Главнокомандующим лежала расшифрованная телеграмма от Франклина Рузвельта, переданная через американское посольство. Сталин медленно выпустил сизую струю дыма, прищурился и посмотрел на Берию и Судоплатова, стоявших у края стола.

— Посмотрите-ка, Лаврентий… — Сталин с негромким смешком постучал мундштуком трубки по строчкам шифровки. — Наш американский друг Рузвельт очень заволновался. Пишет, что готов удвоить поставки по Ленд-лизу: «Студебекеры», высокооктановый бензин, рации, любые станки. И прямо-таки умоляет о личной встрече. Спрашивает, где мы планируем провести переговоры «Большой тройки».

— Напугались, Иосиф Виссарионович, — хмыкнул Берия, поправляя пенсне. — И в Лондоне, и в Вашингтоне паника. Наша агентура из англо-американского сектора доносит: Черчилль с Донованом ночами не спят. Они посчитали скорость, с которой «ученики Гридня» разнесли осадный парк под Ленинградом и тылы под Москвой, и сделали вывод: если мы весной выбросим в тыл группы армий «Юг» еще двадцать бригад, союзникам придется догонять нас уже на Эльбе.

Сталин зашагал вдоль стола, набивая свежую порцию табака.

— Они привыкли, что за них воюют другие, — тихо, но с железным натиском произнес Сталин. — Они рассчитывали, что мы с немцем будем грызть друг друга годами, истощая все силы, а они придут через несколько лет на готовенькое и будут диктовать нам свои условия. А тут — раз! И тыл Вермахта горит дотла, Мюллер и Шелленберг сидят у нас на Лубянке, а немецкие генералы просятся на передовую, только бы не оставаться в лесах.

Он остановился напротив Судоплатова:

— Павел Анатольевич, что у нас по материальным заявкам от Гридня на весеннюю кампанию?

— Ему критически нужны три вещи: компактные рации с батареями, спецвзрыватели с термитом и современные медикаменты. Вражеская медицина и трофейные рации для скрытной связи двадцати бригад не подходят.

Берия хитро прищурился сквозь пенсне:

— Вот и отлично, Иосиф Виссарионович. Рации и медикаменты мы заберем из американских поставок напрямую для партизан, а «Студебекеры» и высокооктановый бензин отдадим фронтовым полкам НКВД и армейской разведке, чтобы подтягивать резервы к линии фронта. Пусть Рузвельт за свой счет обеспечивает снабжение.

Сталин одобрительно качнул головой и затянулся:

— Разумная раскладка, Лаврентий. Напишем Рузвельту, что поставки принимаем с благодарностью. От встречи «Большой тройки» не отказываемся, но предложим провести её осенью — скажем, в Тегеране. Пусть понервничают. А по поводу того, где остановятся наши люди…

Сталин подошел к карте Южного фронта и повернулся к чекистам с жесткой ухмылкой:

— Напишите союзникам, что наши отряды остановятся ровно там, где закончится последний фашистский солдат. А Гридню передайте: пусть продолжает в том же духе. Посмотрим, как запечет немцев, когда на Украине у них начнет гореть каждый немецкий гарнизон.

Заснеженные гранитные скалы, раскидистые вековые сосны под тяжелыми белыми шапками и звенящая, давящая тишина, от которой закладывало уши. На Карельском перешейке финское командование долгое время чувствовало себя абсолютными и незыблемыми хозяевами положения. Финские егеря из элитных батальонов «Сисю», привыкшие к лесной жизни и охоте с раннего детства, методично кошмарили советские передовые дозоры. Они искренне считали, что «русский Иван» в глубоком карельском снегу беспомощен, слеп, неуклюж и обречен на поражение.

Летом и осенью сорок первого года, пользуясь тяжелейшим положением РККА на главных оперативных направлениях, финские дивизии без особого труда продвинулись к старой государственной границе и приблизились вплотную к Ленинграду, упершись в бетонные доты Карельского укрепленного района. Никаких мощных долговременных укреплений вроде прежней «Линии Маннергейма» они на этих рубежах построить еще не успели — да и не считали нужным. Зачем, ведь потом всё это отойдет к ним, русских не станет, а немцам эти места совершенно не нужны. Да и потом воевать с ними никто не будет, они союзники, так зачем тогда укрепления? Русские не имеют сил для продвижения вперед, они и так держат фронт из последних сил. Им не до наступления, так зачем тогда строить дорогостоящую оборону?

Оборона строилась на обычных полевых укреплениях, замаскированных деревоземляных огневых точках, узлах сопротивления, тщательно пристрелянных батареях и глубоких, никем не зафиксированных минных полях. Это было сделано на всякий случай — вдруг русские решат взбрыкнуться.

При этом на участке между Финским заливом и Ладожским озером финны сосредоточили солидный кулак: два армейских корпуса, насчитывавших семь пехотных дивизий и отдельные егерские батальоны. Они мертво перекрыли Карельский перешеек, нависая над Ленинградом с севера.

Но в начале марта 1942 года на Карельский перешеек прибыла особая группа НКВД — пять отрядов сил специального назначения из выпускников «Школы Гридня». Они только что отлично отработали под Ленинградом, сдав таким образом экзамен на профпригодность, и вот теперь они были тут. Семьсот пятьдесят отборных штыков.

Среди бойцов обычных стрелковых полков Ленинградского фронта прибытие этого пополнения мгновенно обросло ползучими, фантастическими слухами. Все видели, как в тыловое селение ночью прибыла эшелонированная колонна. Новые бойцы не заходили в общие землянки, держались особняком, а их снаряжение заставляло бывалых пехотинцев лишь удивленно качать головами. Все в белых маскировочных халатах, с непонятными ременными системами, налокотниками и наколенниками. А вооружение… сплошь одни СВТ и ППШ, да ещё с непонятными утолщениями на стволах самозарядок. Были и мосинки, но все исключительно со снайперскими прицелами и также огромными набалдашниками на дулах, а кроме того у каждого бойца, а не только командира, на ремне была кобура с револьвером. Но больше всего бойцов заинтересовало то, что у новичков было по два ножа: один, как и положено, на поясе, а вот второй… Второй нож в ножнах был хитро подвешен к их странной подвесной системе и находился на груди, с левой стороны. В отличие от обычных бойцов, разведчики сразу подмечали особенности движений и походок новоприбывших, которые с потрохами выдавали в них хорошо подготовленных профессионалов. Впрочем, ещё до этого солдатский телеграф передал, что к ним перебрасывают тех самых диверсантов, которые перед прорывом блокады уничтожили всю осадную артиллерию и авиацию немцев на фронте.

— Слышь, Степан, — шептались в окопе переднего края два бойца 142-й стрелковой дивизии под Лемболово, наблюдая, как из штабного блиндажа выходят молчаливые фигуры в белоснежных маскхалатах. — Это что за орелики такие? Смотри, у каждого на винтовке набалдашник, как скалка, и автоматы у всех нулевые, в масле. И маски белые — лиц вообще не видать, только глаза горят, а понавешено на них всего…

— Это из особого отдела пополнение, — сипло ответил пожилой сержант, набивая махоркой козью ножку. — Наш комбат проболтался, что их сам Берия прислал. Слышал про тех «призраков», что под Ленинградом немецкие тяжёлые гаубицы и аэродромы термитом выжгли? Вот это они и есть. Вчера к нашему майору заходил их старшой — так майор перед ним чуть ли не по струнке стоял! Говорят, они в лес ходят, как к себе в огород, а финнов вообще за людей не считают…

И в среднем трое из каждых десяти бойцов в этих отрядах уже ходили по этой замерзшей, политой сукровицей и кровью земле двухлетней давности. Пограничники, оперативники Особых отделов НКВД, разведчики лыжных батальонов образца тридцать девятого года. Они помнили обмороженные до белых костей пальцы в сорокаградусный мороз, расстрелянные из лесных засад санитарные колонны и изуродованные, обезображенные тела советских бойцов и врачей, попавших в руки финских «шюцкоровцев».

Если к немецким солдатам Вермахта «лешие» относились с сухой, сугубо хирургической прагматичностью профессиональных ликвидаторов, то встреча с финнами на Карельском перешейке носила характер давнего, кровного и неоплаченного долга. В отличие от остальных своих товарищей, привлеченных из центральных округов, эти ветераны были безумно рады снова вернуться в карельские леса. Тогда, в сороковом, выходя из окружений и хороня своих друзей в сугробах, они не смогли сполна отплатить врагу. Но зато сейчас у них появилась такая возможность, и они ни за что не собирались её упускать.

Если сравнить те разрозненные, плохо сбитые отряды, в которых они воевали зимой тридцать девятого, и то, чем они располагали сейчас, — это были небо и земля. Тактическая выучка, индивидуальная подготовка, снаряжение и вооружение шагнули далеко вперед. Бойцы были облачены в удобные, не шуршащие на морозе маскировочные костюмы. На плечах висели замаскированные белыми бинтами самозарядные винтовки СВТ-40 с оптикой и специальными щелевыми пламегасителями, пистолеты-пулеметы ППШ с барабанными магазинами, а в подсумках покоились банки с вязким термитом, емкости с горючим КС, коробки с патронами и револьверы Нагана с приборами бесшумной и беспламенной стрельбы «Брамит», которыми был оснащен каждый боец без исключения.

В глухой землянке под толстым слоем наката командир первого карельского отряда старший лейтенант Семенов — сам бывший пограничник, раненый под Суомуссалми в сороковом — оглядел командиров пятёрок перед выходом за линию фронта. Рядом с ним стоял его заместитель, лейтенант разведки Кравцов, тоже ветеран Зимней войны.

— Слушай меня внимательно, — глухо сказал Семенов, поправляя белую маску и проверяя ход затвора своей винтовки. — Финны думают, что этот лес — их родовой дом, а мы тут случайные и слепые гости. Наша задача — вбить им в головы, что дом этот с сегодняшней ночи стал для них общим склепом. Всякий гуманизм и рыцарство оставляем за линией фронта. Кто помнит тридцать девятый год — тем объяснять ничего не нужно. Жалости не будет. В плен не брать никого, включая штабных офицеров, врачей и фельдъегерей. Работаем на тотальное выжигание, как при истреблении паразитов.

Кравцов сурово кивнул, добавляя: — Ребята, помните главное правило Гридня: никакого шума до нужного момента. Финн привык слушать лес. Если хрустнет сучок — он пошлет туда очередь на звук. Пользуйтесь метелью и настом. Первыми идут снайперы с Мосинками и «Брамитами». На самозарядках СВТ у нас стоят только пламегасители — они полностью убирают вспышку в темноте и немного рассеивают звук, но глушителем не являются. Поэтому из СВТ работаем только тогда, когда враг уже поднял тревогу или когда нужно быстро положить группу на открытом месте. Пошли.

Первой задачей отряда Семенова стал финский узел обороны в районе Майнилы, удерживаемый подразделениями 18-й пехотной дивизии финнов. В глубоком заснеженном распадке, укрытом густым ельником в паре километров от передовой, располагались огневые позиции артиллерийского дивизиона. Финские артиллеристы гордились своими орудиями: на оборудованных деревянными настилами позициях стояли тяжелые 152-мм советские гаубицы МЛ-20, захваченные финнами в качестве трофеев зимой 1939–1940 годов под Леметти. Тогда финские части утащили к себе десятки исправных советских орудий, а в сорок первом развернули их стволы обратно на восток, методично обстреливая из них советские позиции.

Финские егеря и артиллеристы, отдыхавшие в теплой бревенчатой казарме в три наката, пили горячий кофе и курили, абсолютно уверенные, что их внешние секреты, минные поля и снайперские «гнезда» на соснах надежно перекрывают подходы к огневым позициям. Они не услышали и не увидели абсолютно ничего, а затем стало поздно, их стали безжалостно убивать.

За час до полуночи тридцать «леших» старшего лейтенанта Семенова бесшумно пересекли внешнюю линию финского охранения. Снежная поземка заметала следы за их лыжами за считанные секунды. Первые три «кукушки» — финские снайперы, сидевшие на вершинах вековых сосен в специальным образом оборудованных маскировочных люльках, — сползли по стволам вниз с аккуратными пробоинами в затылках. Их сняли из трехлинейных винтовок Мосина с глушителями «Брамит» с дистанции в триста метров. Снайперы Гридня работали парами: пока один фиксировал движение на дереве через оптику, второй делал одиночный глухой выстрел. Пуля прилетала быстрее, чем до сосны доходил слабый хлопок выстрела, глушимый порывами ветра.

Лишив финский гарнизон «глаз» на деревьях, отряд Семенова подошел к артиллерийским капонирам по-пластунски, прорезая глубокий наст. Двое часовых, дежуривших у орудийных двориков в тяжелых овчинных тулупах, были сняты одновременно. Кравцов и боец по фамилии Григорьев бесшумно подобрались к ним со спины. Короткие, профессиональные удары боевыми ножами под левую лопатку и в горло — и часовые без единого звука ткнулись лицами в сугроб. После этого в ход пошел фирменный инструмент Гридня.

Семенов лично подошел к первой 152-мм гаубице. Достав из подсумка термитный карандаш, он установил его прямо на сопряжение поршневого затвора и казенника орудия, после чего чиркнул терку. Яркая, слепящая белая вспышка с температурой под три тысячи градусов за мгновение раскалила сталь. Металл затвора потек, намертво свариваясь со стволом и превращая тяжелое орудие в бесполезный кусок железа.

За пять минут бойцы Семенова заварили термитом затворы всех шести гаубиц дивизиона. Советские трофеи сорок первого года были навсегда выведены из строя. А затем настала очередь бревенчатой казармы, где спал технический и орудийный персонал.

«Лешие» не стали забрасывать казарму обычными гранатами Ф-1. Они подкрались к бревенчатым стенам и через вентиляционные отдушины и дымоходы забросили внутрь несколько стеклянных емкостей с вязкой горючей смесью КС и зажигательные патроны. За секунды сухие сосновые бревна и внутреннее убранство казармы превратились в гудящую доменную печь.

Внутри поднялся дикий, исполненный ужаса вопль. Финские артиллеристы и офицеры, задыхаясь от ядовитого дыма и сгорая заживо, пытались выбить окованные железом двери и оконные рамы, выскакивая на мороз прямо в нижнем белье. Вот только дверь была надёжно подпёрта коротким обрубком бревна, а окна были довольно маленькими, но обезумевшие люди всё же умудрялись пролезать сквозь них, но спастись всё равно не могли.

На улице их встречал кинжальный, беспощадный огонь. Бойцы Семенова, рассредоточившись полукругом, расстреливали выбегающих из автоматических «Маузеров» и пистолетов-пулеметов ППШ. В основном правда работали именно Маузерами — сделать хороший пламегаситель к ППШ было сложно и дорого, а с теми немногими, кто умудрялся пролезть в маленькие окна, вполне справлялись и Маузеры.

Финский гарнизон артиллерийского дивизиона численностью в восемьдесят человек был полностью уничтожен за тридцать пять минут. Со стороны советских диверсантов не было ни одного не то что убитого, а даже раненого.

Но на этом расчет не закончился. На развилке лесных дорог, ведущих от огневой позиции в глубь финского тыла к Белоостровскому шоссе, бойцы Семенова установили четыре направленные противопехотные мины МОН, замаскировав их в сугробах у деревьев и протянув незаметные растяжки. А на единственном уцелевшем финском грузовике «Опель», стоявшем у сарая, Кравцов ножом приколол к деревянному борту фанерную табличку.

На ней на чистом финском языке было выведено:

«Привет от павших под Суомуссалми в 1939 году. Мы вернулись. Счета закрываем полностью. Гридень».

Спустя двое суток после налета группа армейской разведки 142-й стрелковой дивизии под командованием капитана Ильина получила приказ провести поиск в ближнем тылу финнов у Майнилы, чтобы захватить «языка» и уточнить позиции артиллерии противника.

Смотрящие в оба разведчики двигались по глубокому снегу, ожидая привычных финских засад, надолбов и снайперов. Но чем дальше они углублялись в финский тыл, тем более жуткая тишина встречала их на пути.

— Командир, глянь-ка… — прошептал сержант, указывая на сосну.

На вершине дерева в маскировочной люльке висело головой вниз тело финского «кукушки». В затылке чернела аккуратная дырочка, а само тело давно закоченело.

А когда разведчики вышли на позицию артиллерийского дивизиона, их глазам открылась картина, от которой у бывалых фронтовиков побежали мурашки по спине.

Опорный пункт финнов превратился в обугленный склеп. Бревенчатые казармы были сожжены до основания, а вокруг в сугробах застыли десятки скрюченных тел финских солдат в одном белье — у всех были точные, смертельные огнестрельные ранения. При этом на самой позиции не было ни одной советской гильзы, ни одного следа тяжелого боя.

Но больше всего разведчиков поразили орудия. Тяжелые 152-мм советские гаубицы стояли с разинутыми казенниками, но затворы были превращены в сплавленный стальной ком.

— Мать пресвятая… — тихо выдохнул сержант, трогая пальцем сварившуюся сталь. — Чем это они их так? Словно автогеном заварили! И ни единого выстрела наша передовая не слышала!

Капитан Ильин подошел к стоящему у дороги сгоревшему грузовику и прочитал приколотую к борту табличку.

— Вот они кто… — качнул головой капитан, повернувшись к бойцам. — Это партизаны Гридня поработали. Про них на совещании в штабе армии говорили. Они тут за пару дней финнам весь тыл набекрень повернули. Финны теперь от страха из своих нор носа не кажут!

Когда группа Ильина вернулась за линию фронта и выложила на стол комдива рапорт с фотографиями и описанием увиденного, в штабе дивизии установилось ошеломленное молчание.

— Значит, правда… — тихо произнес командир дивизии, рассматривая снимки заваренных гаубиц. — Гриденцы за одну ночь вырезали весь артдивизион и вывели из строя тяжелые стволы. Передайте по полкам: готовьтесь к общему наступлению. Финны там сейчас деморализованы до предела.

За следующую неделю активных боев на Карельском перешейке пять отрядов «леших» полностью парализовали тыловую жизнь уже двух финских дивизий — 18-й и 10-й.

Финские карательные отряды, сформированные из опытных лесных егерей и спешно отправленные на прочесывание массивов, раз за разом натыкались на минно-взрывные засады нового типа. Попытки финнов двигаться цепями по глубокому снегу заканчивались катастрофой: замаскированные в сугробах мины МОН при подрыве выкашивали готовыми стальными поражающими элементами целые взводы. Те, кто выживал после первого взрыва и пытался залечь, попадали под точный, методичный огонь снайперов. Снайперы Гридня выбивали в первую очередь офицеров, унтер-офицеров и радистов, лишая отряды управления.

Финны, всегда гордившиеся своей лесной выучкой, стойкостью и умением выживать в любых условиях, начали впадать в тихий, панический ужас. Впервые за всю историю войн карельский лес стал убивать их самих. Никто не мог выйти из бревенчатой землянки по нужде, никто не мог проехать на штабном автомобиле или мотоцикле между хуторами — везде их встречал бесшумный, невидимый и беспощадный враг, который не берет в плен и не знает ни малейшей пощады.

Оказалось почти полностью парализовано снабжение передовых частей. Даже если грузовые колонны под усиленным прикрытием бронеавтомобилей пытались пробиться к передовой, без тяжелых потерь не обходилось ни разу.

Тактика «леших» по разгрому колонн была доведена до совершенства. Когда финская колонна втягивалась в узкую лесную выемку, снайпер из винтовки Мосина с «Брамитом» с дистанции в двести метров убивал водителя головной машины. Грузовик терял управление и поперек дороги блокировал движение. Спустя секунду второй снайпер выбивал водителя замыкающего грузовика.

После этого по остановившимся машинам открывался огонь зажигательными и бронебойными пулями из СВТ с пламегасителями. Стрельба велась по бензобакам и кабинам. Финские солдаты, высыпавшие из кузовов на снег, тут же нарывались на заранее установленные по бокам дороги мины МОН. Если финны пытались организовать ответную атаку и рвануть в лес на вспышки, то попадали под огненный заслон пулеметов и автоматчиков, скрытых за гранитными валунами.

За месяц такой охоты снабжение финских войск на Карельском перешейке фактически встало. На передовые позиции перестали поступать снаряды, горячее питание, топливо и медикаменты. Сама же финская армейская группировка на этом участке осталась без тяжелой артиллерии, затворы которой были сплошь заварены термитом ночными группами диверсантов.

Хельсинки — Миккели. Штаб-квартира верховного командования финскими вооруженными силами. 15 марта 1942 года.

В просторном кабинете с высокими окнами царила давящая, тяжелая тишина. За главным рабочим столом сидел маршал Карл Густав Маннергейм. Перед ним лежала пухлая папка с оперативными донесениями и сводками потерь с Карельского перешейка за последние две недели.

Напротив маршала неподвижно стоял начальник оперативного отдела финского Генерального штаба генерал-лейтенант Эш. Лицо генерала было серым от бессонницы, а пальцы, сжимавшие кожаный планшет, слегка поддрагивали.

— Эш, — тихо, но с ледяной, опасной интонацией произнес Маннергейм, снимая замшевые перчатки и кладя их на стол. — Объясните мне внятно, что происходит на Ленинградском направлении? Почему 3-я, 10-я и 18-я пехотные дивизии нашего IV армейского корпуса докладывают о тотальной потере управления, уничтожении артиллерии и массовой гибели офицерского состава в тыловых зонах?

— Господин маршал… — генерал Эш сглотнул слюну и вытер пот со лба. — Мы столкнулись с абсолютно новым противником. Это специальные диверсионные части НКВД. По их почерку и техническому оснащению… это те самые отряды, которые в январе полностью разгромили немецкую осадную артиллерию под Ленинградом и сожгли аэродромы Люфтваффе. Теперь русские перебросили часть этих сил против нашей армейской группировки.

Маннергейм сурово нахмурился, в упор смотря на генерала: — И наши егеря из «Сисю» не могут выследить их в лесу? Еще полгода назад мы делали в русском тылу всё, что хотели. Что изменилось⁈

— Всё изменилось, мой маршал, — хрипло выдохнул Эш. — Они воюют жестче, профессиональнее и беспощаднее немцев. Они не используют артиллерию и не выдают себя шумными обстрелами. Они подбираются к позициям ночью, термитом заваривают затворы наших орудий — в том числе наши трофейные советские гаубицы и прошлой войны и захваченные этим летом и осенью, — минируют дороги минами неизвестной нам конструкции и вырезают гарнизоны за считанные минуты. Но самое страшное не это…

Генерал запнулся, но под строгим взглядом Маннергейма продолжил:

— Среди них очень много тех, кто воевал на этой земле в тридцать девятом году. Они пришли не просто воевать — они пришли мстить. Они не берут пленных. Вообще никого. Даже раненых и медицинский персонал. Они вырезают всех под корень, оставляя на месте сгоревшей техники фанерные таблички с надписями о том, что счета тридцать девятого года закрываются полностью. В войсках паника, господин маршал. Солдаты и офицеры наотрез отказываются выходить в лесные патрули и сопровождать колонны снабжения. Вся прифронтовая полоса от Белоострова до Лемболово превратилась в «зону смерти»!

Маннергейм медленно поднялся со своего кресла, подошел к огромной оперативной карте, висевшей на стене, и оперся руками о край стола.

Вся полоса финской обороны перед Старым Карельским укрепрайоном была густо испещрена красными крестами — обозначениями подорванных складов, сожженных батарей, вырезанных штабов и уничтоженных колонн.

— Германия проигрывает эту войну, — сухо и холодно констатировал Маннергейм, глядя на карту. — Русские не просто прорвали блокаду Ленинграда и отбросили немцев от Москвы. Они создали настоящую армию призраков, против которой традиционные армейские методы бессильны. Если эти диверсанты продолжат действовать в нашем тылу в том же темпе, через полтора-два месяца они будут стоять под Хельсинки. А защищать столицу будет просто некому — весь наш IV корпус перережут в лесах.

Маршал повернулся к начальнику разведки и произнес слова, определявшие дальнейшую судьбу Финляндии:

— Немедленно свяжитесь с нашим послом в Стокгольме. Пусть ищет неофициальные, самые конфиденциальные контакты с советским посольством. Передайте, что Финляндия готова обсуждать условия выхода из войны и восстановления границ тридцатого года. Нам нужно выходить из этого ада. И чем быстрее мы это сделаем, тем больше шансов сохранить нацию, пока эти «призраки» Гридня не вырезали наш последний полк.

Ленинград. Смольный. Штаб Ленинградского фронта

Середина марта 1942 года

В большом кабинете хозяина Ленинграда висел плотный табачный дым. Командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Говоров и член Военного совета Жданов сидели над свежими оперативно-разведывательными сводками. На столе лежали фотографии, сделанные армейской разведкой под Майнилой и Лемболово: заваренные термитом затворы 152-мм гаубиц, обугленные казармы и снимки финских табличек.

— Леонид Александрович, посмотрите на это, — Жданов постучал пальцем по снимку заваренной МЛ-20. — Финны четыре дня не предпринимают никаких активных действий на севере. По данным войсковой разведки, у них полная апатия. Патрули не выходят дальше пятидесяти метров от надолбов. Разведчики 142-й дивизии заходят в их ближний тыл, как к себе домой, и находят только брошенные посты и вырезанные небольшие гарнизоны.

Говоров медленно снял очки, вытер их платочком и внимательно посмотрел на Жданова:

— Андрей Александрович, эти пять бригад спецназа НКВД за десять дней сделали то, на что у нас ушел бы месяц тяжелых боев с привлечением двух армейских корпусов и огромного расхода боеприпасов. Они вывели из строя тяжелую артиллерию противника без единого нашего выстрела. Финская группировка лишилась «зубов».

— Москва спрашивает наши предложения по Карельскому перешейку, — добавил Жданов, понизив голос. — По линии разведки из Стокгольма поступают сигналы: Маннергейм ищет выходы на наше посольство. Финны испугались.

— Мое мнение как командующего: наступать на Хельсинки сейчас нецелесообразно, — четко по-армейски ответил Говоров. — Пусть эти пять бригад продолжают поддерживать «градус террора» в финском тылу. Финская армия под воздействием этих «призраков» разлагается сама по себе. Сейчас лучшая стратеги это именно ничего не делать, а ждать.

Москва. Лубянка. Кабинет Берии

18 марта 1942 года

В кабинете Наркома внутренних дел СССР присутствовали двое: Лаврентий Берия и начальник 4-го управления НКВД Павел Судоплатов. На столе перед Берией лежали сразу три документа: доклад Говорова из Ленинграда, шифровка от агентуры из Стокгольма о панике в штабе Маннергейма и свежая сводка от диверсионных отрядов.

— Ну что, Павел, — Берия чуть прищурился сквозь пенсне. — Твои парни переброшенные на Карельский перешеек

своими действиями напугали Маннергейма до полусмерти. Финны уже через Швецию прощупывают почву для переговоров. Спрашивают, на каких условиях мы согласимся восстановить границу сорокового года.

Судоплатов слегка улыбнулся:

— Мы изначально закладывались на психологический перелом, Лаврентий Павлович. Мы знали, что финны чувствительны к потерям офицерского состава и лесной войне. У них и так не так много народу, а с такими потерями вскоре просто ни кого не останется. Решили под шумок не только старые земли вернуть, но и новые добавить, а когда наши бойцы — из тех, кто помнил Суомуссалми, — начали выжигать их гарнизоны термитом и оставлять «подарки», у егерей Маннергейма просто рухнул моральный дух.

— Это хорошо, — Берия выпустил сизый дым. — Но Хельсинки мы пока подождем брать за горло. Пускай финны помаринуются в собственном соку еще пару недель. Главное — мы полностью обезопасили Ленинград с севера. Теперь у Говорова развязаны руки. А пять бригад Гридня после зачистки Карельского перешейка мы перенаправим…

— На Южный фронт? — уточнил Судоплатов.

— Именно. Товарищ Сталин утвердил план. Под Харьковом и Днепропетровском весной будет главное срабатывание. Там нужны все силы «Школы Гридня».

Москва. Кремль. Кабинет Сталина

20 марта 1942 года

Иосиф Сталин медленно ходил вдоль длинного стола, набивая трубку табаком из папирос «Герцеговина Флор». У карты Карельского перешейка и Северо-Западного направления замерли члены Ставки и Берия.

— Выходит, финны воевать больше не хотят? — тихо, с характерным прищуром спросил Сталин, останавливаясь у карты.

— Не хотят, Иосиф Виссарионович, — ответил Берия. — Маннергейм понял, что немцы им не помогут, а отряды НКВД методично вырезают его кадровый офицерский состав прямо в штабах. Кроме того их и так не так много, в одном Ленинграде до войны жило больше людей, чем во всей Финляндии. Для них каждая потеря можно сказать критична, а таким образом они быстро останутся не просто без армии, а без населения. Через Стокгольм они запрашивают условия прекращения огня.

Сталин затянулся и выдержал паузу, глядя на красные стрелы вокруг Ленинграда.

— Финнам передать через Стокгольм следующее: никаких предварительных условий. Полный вывод финских войск на линию границы сорокового года, интернирование немецких частей на севере и безаговорочный выход из войны. Если Маннергейм сомневается — пусть наши отряды еще на неделю останутся в лесах Карельского перешейка. Думаю, это значительно ускорит мыслительный процесс в Хельсинки.

Сталин повернулся к Судоплатову:

— А что думает сам Гридень по поводу использования его методики на Севере? Вы делитесь с ним результатами действий наших отрядов?

— Разумеется, он регулярно получает от нас информацию по действиям отрядов. Гридень докладывает, Иосиф Виссарионович, что задача на Карельском перешейке выполнена на сто процентов, — четко ответил Судоплатов. — Финский фронт как организованная сила перестал существовать, снабжение сорвано. Гридень предлагает не тратить там элитные силы спецназа, а срочно концентрировать все двадцать пять бригад на Юге — для предотвращения летнего наступления Вермахта в районе Харькова и Донбасса.

— Товарищ Гридень мыслит правильно, — Сталин кивнул и постучал мундштуком трубки по карте Харьковского прогиба. — Север мы закрыли. Ленинград дышит свободно. Теперь пора браться за Клейста и Паулюса. Передайте в войска: начинать скрытную переброску спецбригад на Южный фронт.

Давай филигранно допишем финальный блок Главы 16, чтобы логически зафиксировать крах финского фронта и панику в Миккели перед переброской сил на Юг!

Миккели. Главная квартира финских вооруженных сил. 22 марта 1942 года.

За окнами кабинета маршала Маннергейма кружила сухая весенняя метель. На дубовом столе перед верховным главнокомандующим лежала свежая оперативная сводка Главного штаба. Поверх нее лежал экстренный секретный донос из штаба IV армейского корпуса.

Маннергейм медленно перелистывал страницы, и с каждой строчкой его лицо становилось все более мрачным.

За последние десять дней безвозвратные потери финских частей на Карельском перешейке превысили три тысячи человек. Но страшнее цифр были детали: более шестидесяти процентов погибших составляли младшие и средние офицеры, командиры рот, батальонов и опытные лесные инструкторы. Девять тяжелых артиллерийских батарей были полностью выведены из строя — затворы 152-мм гаубиц превращены термитом в бесполезные стальные капли. Снабжение пехотных дивизий рухнуло: на дорогах сгорело более четырёхсот грузовиков и штабных машин.

В дверь кабинета тихо постучали. Вручить маршалу расшифрованную депешу из Стокгольма вошел начальник оперативного отдела генерал-лейтенант Эш.

— Сообщение от нашего посла из Швеции, господин маршал, — хрипло произнес Эш. — Советская сторона дала официальный ответ на наш запрос.

Маннергейм взял листок, надел пенсне и пробежал глазами по строчкам. Ответ Москвы, переданный через советского полномочного представителя, отличался чеканной, ледяной жесткостью:

«Правительство СССР не ведет переговоров с теми, кто помогает Гитлеру удерживать блокаду Ленинграда. Условия прекращения боевых действий едины: немедленный и полный вывод финских войск на линию государственной границы 1940 года, интернирование всех немецких частей на территории Финляндии и полное прекращение союзнических отношений с Берлином. В противном случае операции сил специального назначения НКВД в тыловых зонах финской армии будут продолжены с нарастающей интенсивностью и переносом дальше на территорию коренной Финляндии».

Маннергейм отложил бумагу и посмотрел на генерала: — Вызывай членов Военного совета и командиров корпусов. Срочно.

Спустя тридцать минут в оперативно-заседательном зале Главной квартиры кипели нешуточные, страстные споры. За столом собралась вся верхушка финского генералитета и представительства правительства.

— Это национальное самоубийство! — задыхаясь от гнева, орал генерал Пяртен, защищавший идею войны до победного конца. — Выполнить условия Москвы — значит предать нашего немецкого союзника! Берлин этого нам не простит! Мы потеряем Петрозаводск, весь Карельский перешеек и вернемся к той унизительной границе, которую нам навязали в сороковом году! Что скажут солдаты в окопах⁈

— А в окопах скоро некому будет ничего говорить, генерал! — резко перебил его командир IV армейского корпуса. — Вы давно были на переднем крае под Лемболово⁈ Поедьте и посмотрите! Мои полки обескровлены! Солдаты отказываются идти в лесные дозоры! Офицеров вырезают прямо в штабных землянках! Русские «призраки» выжигают наши склады и заваривают артиллерию, не сделав ни единого громкого выстрела! В одном Ленинграде до войны жило больше людей, чем во всей нашей Финляндии! Если мы потеряем на Перешейке еще пять-шесть тысяч кадровых офицеров и егерей, у нас просто не останется нации! Нас некому будет защищать!

— Немцы перебросят нам помощь… — попытался вставить Пяртен.

— Немцы сами бегут из-под Москвы и Ленинграда! — отрезал генерал Эш, опустив ладонь на стол. — У них в Житомире без вести пропал начальник разведки РСХА Шелленберг, а полки СС «Мертвая голова» вырезаны в болотах! Берлину сейчас не до нас!

В зале поднялся невообразимый шум. Офицеры спорили до хрипоты, хватаясь за карты и приводя доводы.

Карл Густав Маннергейм молча слушал этот гвалт, медленно покручивая на пальце перстень. Наконец маршал поднялся. В зале мгновенно установилась звенящая, мертвая тишина.

— Господа, — тихо, но с железной непререкаемостью в голосе сказал Маннергейм. — Мы вступили в эту войну, рассчитывая на быстрый крах Советского Союза. Это было ошибочным расчетом. Русские не просто выстояли — они создали новый способ ведения войны, против которого у нашей маленькой армии нет иммунитета. Если эти «диверсанты Гридня» продолжат действовать в нашем тылу еще месяц, IV корпус перестанет существовать, а русские танки вскоре войдут в Хельсинки без серьезного сопротивления.

Маршал посмотрел на представителя министерства иностранных дел:

— Передайте нашему послу в Стокгольме: мы принимаем условия Москвы. Начинайте подготовку к отводу войск на линию границы сорокового года и отдайте приказ о скрытном минировании складов, занимаемых немецкими частями на севере. Финляндия выходит из войны.

Берлин. Рейхсканцелярия. Фюрербункер.

Март 1942 года

В кабинете висел тяжелый, спертый воздух, пропитанный аптечным запахом лекарств, пота и озона от беспрерывно гудящих вентиляторов. Курить в присутствии фюрера строго запрещалось, и от этого нервозность присутствующих генералов ОКВ только возрастала. За огромным дубовым столом, заваленным оперативными картами, сидел Адольф Гитлер. Его лицо, бледное и осунувшееся после тяжёлой зимы под Москвой, было искажено гримасой ярости. Перед ним лежало официальное извещение из Хельсинки — нота о выходе Финляндии из войны и согласии на условия Москвы.

— Измена! Предательство! Нож в спину! — Гитлер сорвался на визг, стукнув кулаком по дубовой столешнице так, что подскочили карты. — Старый царский сапожник Маннергейм струсил! Променял верность Германскому Рейху на пощаду от славянских варваров!

— Мой фюрер… — осторожно попытался взять слово начальник штаба ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, стоявший у стола навытяжку. — Генерал-полковник Дитль докладывает из Лапландии, что ситуация критическая. Наша 20-я горная армия под Мурманском и Кандалакшей оказывается в тяжелейшем оперативно-тактическом мешке. Если финские егеря перекроют единственное шоссе Рованиеми — Петсамо, три наших элитных горно-егерских корпуса останутся без снабжения и топлива!

— Никакого отступления! — рявкнул Гитлер, впившись в Кейтеля бешеным взглядом. — Дитлю перейти к жесткой обороне! Никелевые рудники в Петсамо — это кровь нашей военной промышленности! Без этого никеля мы не сможем делать броню для танков! Всякий финский солдат или офицер, который попытается разоружить германские части или перекрыть дороги, должен расстреливаться на месте без суда!

Гитлер повернулся к генерал-полковнику Альфреду Йодлю, начальнику оперативного отдела ОКВ:

— Перебросьте в Лапландию части СС и авиагруппы из Норвегии! Если Маннергейм хочет войны на два фронта — он её получит! Мы сожжём их лесные хутора дотла!

— Мой фюрер, — Йодль сделал шаг вперёд, его голос был твёрдым, но в глазах читалась тревога. — Переброска сил из Норвегии ослабит оборону побережья. Британский флот может воспользоваться этим для высадки десанта. Кроме того, финны уже начали блокировать наши склады в Оулу и Торнио. Через неделю мы потеряем возможность снабжать дивизии Дитля не только по суше, но и по морю, так как финские береговые батареи перекрывают выход из Ботнического залива.

Гитлер резко остановился и уставился на Йодля, как будто тот произнёс кощунство:

— Финские береговые батареи? — прошипел он. — Они ещё смеют угрожать германским кораблям? Наши войска должны взять под контроль все порты на побережье! Гарнизон Хельсинки немедленно усилить! Если Маннергейм не одумается, мы сместим его с поста и посадим на его место лояльного немцам командующего! У финнов есть генералы, которые понимают, что такое честь и верность!

В углу кабинета, до сих пор молча стоявший у карты, подал голос Генрих Гиммлер. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь:

— Мой фюрер, ситуация на Севере — лишь часть проблемы. Мы получили подтверждение от нашей агентуры в Стокгольме: финны капитулировали не под давлением Красной Армии. Их сломали не фронтовые дивизии, а те самые «диверсанты», которые парализовали наши тылы под Ленинградом и Житомиром. Это та же самая 13-я бригада НКВД — или её копии. Пока мы обсуждаем переброску войск, эти «призраки» уже перебрасываются на Юг, к Харькову.

Гитлер резко повернулся к Гиммлеру. Его глаза сузились:

— Вы говорите, что эти… бандиты… действуют так же успешно против финнов, как и против нас?

— Хуже, мой фюрер, — Гиммлер медленно подошёл к столу и положил перед Гитлером фотографию сгоревшей финской казармы и заваренных термитом орудий. — Финские егеря, лучшие лесные бойцы Европы, оказались беспомощны. Их режут в их же лесах, сжигают в их же казармах. Маннергейм испугался не Красной Армии, а того, что эти «призраки» вырежут весь его кадровый состав по кускам. Это — новая тактика, мой фюрер. Тактика тотального психологического террора, которая парализует волю к сопротивлению быстрее, чем любой фронтовой прорыв.

В бункере повисла звенящая тишина. Гитлер медленно опустился в кресло. Его руки дрожали.

— Если финны вышли из войны из-за кучки диверсантов… — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Что помешает остальным нашим союзникам сделать то же самое? Румыны? Венгры? Итальянцы?

Кейтель и Йодль переглянулись. Никто не осмелился ответить.

Гитлер резко поднял голову, и в его глазах снова загорелся огонь безумной решимости:

— Мы не можем позволить русским диктовать нам условия! Мы нанесём удар там, где они не ждут! Весной мы перейдём в наступление на Юге! Харьков и Донбасс — это наш приоритет! Мы прорвёмся к Кавказу и перекроем Волгу! Мы раздавим их, несмотря на всех их «призраков»!

Он встал и подошёл к карте, ткнув пальцем в район Харькова:

— Перебросить на Юг все резервные танковые дивизии! Усилить группу армий «Юг» авиацией! Ни о каком отступлении не может быть и речи! Если эти «диверсанты» хотят играть в лесную войну, мы их переиграем! Мы заставим их выйти из лесов и принять бой на открытом поле, где наше преимущество — танки и авиация!

Гиммлер тихо произнёс:

— Мой фюрер, мы должны выяснить, кто стоит за этой тактикой. Кто такой этот «Гридень». Мои люди уже ведут поиск по всей Германии и оккупированным территориям. К сожалению, результаты пока нулевые.

— Найдите его! — рявкнул Гитлер, впиваясь взглядом в Гиммлера. — Я хочу видеть его голову в банке на своём столе! Это — ваш личный приказ, рейхсфюрер! Если вы не сможете его найти, вы займёте его место на скамье подсудимых!

Он повернулся к Кейтелю и Йодлю:

— Приготовить план масштабного наступления на Юге. Кодовое название — «Блау». Мы начнём его не позднее июня. Всё, что есть — танки, самолёты, артиллерию — бросить на Харьков и Донбасс. Мы не дадим этим русским призракам выиграть войну в наших тылах!

В кабинете, несмотря на яркий свет ламп, внезапно стало темно и холодно. Генералы переглянулись, но никто не осмелился возразить. Штабисты ОКВ, столпившиеся у карт, уже начали лихорадочно перекладывать фишки, обозначающие дивизии, с Запада на Восток.

Но за окнами бункера, в ледяной мартовской тьме, уже начинали своё движение другие фигуры — те, кого не было на картах ОКВ. Двадцать пять отрядов «леших», спустившись с заснеженных скал Карельского перешейка и собравшись из подмосковных школ спецназа, уже грузились на железнодорожные платформы. Их ждали днепровские леса, причерноморские степи и весеннее солнце, которое должно было взойти над Харьковом в сорок втором году.

Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.

Конец марта 1942 года

В кабинете Уинстона Черчилля висел плотный, почти осязаемый сигарный дым. Премьер-министр сидел в глубоком кожаном кресле, подперев подбородок пухлой рукой. На столике рядом с привычным бокалом виски лежали три свежие папки с красными грифами секретности от британской внешней разведки МИ-6 и Военно-морского штаба.

Напротив Черчилля неподвижно стоял глава Секретной разведывательной службы (МИ-6) сэр Стюарт Мензис.

— Стюарт, — тихо и хрипло произнес Черчилль, вынимая сигару изо рта. — Вы хотите сказать, что Маннергейм, этот старый, упрямый маршал, который два года назад стоял насмерть против всей Красной Армии, просто взял и подписал капитуляцию за какую-то пару недель? Без крупного советского наступления? Без артобстрелов?

— Именно так, господин премьер-министр, — четко ответил Мензис, поправляя галстук. — Наши источники в Стокгольме и Хельсинки подтверждают: финский фронт рухнул изнутри. Вся прифронтовая полоса Карельского перешейка превратилась в «зону смерти». У финнов вырезаны штабы полков, заварены термитом затворы тяжелых гаубиц, а снабжение парализовано. Но главное — психологический эффект. Маннергейм понял, что если он не выведет страну из войны, эти русские «призраки» за месяц уничтожат весь кадровый комсостав Финляндии. При этом потери со стороны диверсантов — практически нулевые.

Черчилль поднялся с кресла и подошел к окну, за которым моросил сырой лондонский дождь.

— Фантастика… — пробормотал премьер. — Мы шлем Сталину танки «Матильда» и «Ураганы», а он выбивает из войны главного северного союзника Гитлера силами пары сотен невидимых диверсантов! Вы понимаете, что это означает для нас, Стюарт?

— Мурманский маршрут полностью обезопасен, сэр, — ответил Мензис. — Наши северные конвои с ленд-лизом теперь будут ходить в советские порты без риска попасть под удары с финских аэродромов. Но есть и другая сторона…

Черчилль резко повернулся к главе МИ-6:

— «Гридень»?

— Да, сэр. Та же самая методика, что уничтожила немецкую осадную артиллерию под Ленинградом и разгромила элитные части СС под Житомиром. Наши аналитики в Блечли-Парк бьются над этой загадкой. Это абсолютно новый тип войны — асимметричный, тотальный и невидимый. Сталин создает спецвойска, аналогов которым нет ни у нас, ни у немцев. Если русские овладеют этой технологией в совершенстве, после разгрома Гитлера вся Европа окажется у ног Москвы.

Черчилль сжал набалдашник своей трости. Его лицо, обычно румяное, стало серым:

— Это худшее, что может случиться. Мы воюем с Гитлером, чтобы остановить тиранию, но если Сталин выйдет из этой войны полновластным хозяином Европы, мы просто поменяем одну тиранию на другую. Чёрт возьми, Стюарт, мы должны успеть! Мы не можем позволить русским дойти до Ла-Манша раньше нас!

— Именно поэтому наши военные стратеги уже пересматривают планы высадки в Европе, — Мензис сделал шаг ближе. — Крупная операция на Континенте больше не может ждать до сорок четвёртого. Нам нужно форсировать подготовку к вторжению во Францию уже в сорок третьем году. Если мы не высадимся в Европе до того, как Красная Армия выйдет на Эльбу, все наши послевоенные планы рухнут.

Черчилль залпом допил виски и поставил бокал на стол:

— Задействуйте всю нашу агентуру в СССР и среди Белой эмиграции. Я хочу знать, кто стоит за этой «Школой Гридня». Кто этот человек? Русский инженер? Чекист? Или немецкий перебежчик? Мы должны получить эти технологии раньше, чем война закончится. Иначе нам придётся договариваться со Сталиным с позиции слабости, а этого мы допустить не можем.

Полтава. Штаб 1-й танковой армии Вермахта. 6 мая 1942 года. 14:00.

В просторном зале бывшего областного Дома Советов, где пахло сухим деревом паркета и казённым канцелярским клеем, висел тяжёлый гул — не столько голосов, сколько напряжения. Два десятка немецких офицеров склонились над планшетами, адъютанты сновали с папками, а в углах непрерывно стрекотали телеграфные аппараты, выплёвывая шифровки из Берлина и Винницы. Окна были плотно задрапированы маскировочной тканью в зелёных и чёрных пятнах, но сквозь неплотные прорези системы вентиляции в комнату пробивался сухой, разогретый майский воздух, смешанный с запахом цветущей акации, пыли и дальних степных пожаров.

Генерал-полковник Эвальд фон Клейст стоял у огромного стола, который в прежние времена служил для заседаний обкома. Теперь под тяжёлым стеклом лежала не партийная отчётность, а трёхверстная карта Харьковского выступа, испещрённая синими стрелами и красными овалами планируемых котлов. Клейст не смотрел на присутствующих. Его сухое, породистое лицо с глубокими складками у губ, напоминавшее маску древнеримского патриция, было бесстрастным. Он медленно водил циркулем-измерителем вдоль линии от Славянска до Барвенково, словно пытаясь нащупать пульс земли, по которой скоро должны были пойти его «Панцеры».

По правую руку от него с безупречной адъютантской выправкой замер начальник штаба армии генерал-майор Курт Цейтцлер — высокий, подтянутый, с моноклем в глазу, который он теребил в минуты докладов.

— Какова степень готовности корпусов, Курт? — Клейст не поднимал глаз, его голос звучал глухо и ровно, словно он спрашивал о погоде.

— Всё идёт строго по графику «Фредерикус», господин генерал-полковник, — с готовностью отрапортовал Цейтцлер, перелистывая тяжёлый оперативный журнал в кожаном переплёте. — 3-й танковый корпус генерала Маккензена полностью завершил сосредоточение под Краматорском. 14-я и 16-я танковые дивизии получили полный боекомплект — по сто двадцать выстрелов на каждую «четвёрку» и «тройку». Горючего в баках — сто процентов от нормы. Топлива в полевых заправщиках хватит на четыре перегона до Северского Донца. 6-я армия Паулюса готова нанести встречный удар с севера из района Чугуева. Две армии, две стальные лавины, сходящиеся в одной точке.

Клейст скупо кивнул. Он прекрасно знал цену этим докладам. В прошлом году оптимизм Цейтцлера чуть не стоил им Москвы. Но сейчас пауза затянулась. Генерал-полковник смотрел на карту, где за линией Барвенково начиналось пустое пространство, помеченное как «районы сосредоточения противника», но без точных данных о резервах.

— Русские что-то подозревают? — Клейст наконец оторвал взгляд от карты и посмотрел на Цейтцлера в упор. — У них есть своя агентура в штабах. Мы слишком долго перебрасывали эшелоны.

Цейтцлер позволил себе лёгкую, снисходительную улыбку:

— По данным разведки Люфтваффе и радиоперехвата — абсолютно ничего. Маршал Тимошенко лихорадочно стягивает пехоту и танки в центр Барвенковского выступа. Они готовят собственный удар по Харькову. Они смотрят только вперёд, прямо на город, и совершенно не видят своих флангов. Наши корректировщики докладывают: русские колонны движутся в лоб, без прикрытия с воздуха. Мы срезаем этот мешок двумя сходящимися клиньями за семьдесят два часа. Это будет второй Киев, господин генерал-полковник. Даже лучше.

— Насчёт «второго Киева» я не сомневаюсь, Курт, — Клейст наконец распрямился, потёр сухие, тонкие пальцы и шагнул к окну, отодвинув край драпировки. На улице сияло слепящее солнце. — Меня беспокоит тыл. Что докладывают из тыловых районов? Что с этими… лесными диверсантами, о которых столько шумел Гиммлер?

Цейтцлер чуть пожал плечами, пряча раздражение. Он считал разговоры о партизанах дурным тоном для офицера Генерального штаба.

— Господин генерал-полковник, мы не в Карелии и не в смоленских болотах. Украина — это степь. Здесь нет непрерывных лесных массивов, где можно скрывать батальоны. Полтавщина и Харьковщина просматриваются с воздуха на десятки километров. Любая попытка создать здесь партизанский край обречена: наши бронелетучки и патрули охранных батальонов охватывают каждую балку. Каждая база ГСМ, каждый склад боеприпасов обнесены колючей проволокой в три кола, оборудованы вышками с прожекторами и гарнизонами от роты до батальона. Это не леса Белоруссии.

— И тем не менее, — нахмурился Клейст, возвращаясь к столу и с силой ставя на карту тяжёлый стеклянный пресс-папье. — В Берлине паника. Вы же видели шифровку из фюрербункера? Гитлер требует лично контролировать охрану складов горючего. Если мы останемся без топлива в день «X», с нас снимут головы. Буквально.

Цейтцлер побледнел, но взял себя в руки:

— Мы приняли исчерпывающие меры, господин генерал-полковник. Радиус внешней зоны безопасности вокруг главной базы ГСМ под Полтавой и перевалочного узла в Лозовой увеличен до пятисот метров. Внутренний периметр заминирован. Прожекторы с зенитными установками работают круглосуточно. Ни один мышь не проскочит через наше заграждение. Гиммлер может быть спокоен.

Клейст вздохнул. Он снова посмотрел на карту, на яркие стрелы «Фредерикуса», и вдруг произнёс то, что мучило его весь день:

— Пятьсот метров… Это расстояние прямого выстрела из миномёта, Курт. Русские батальонные миномёты бьют на три с половиной километра. Что, если они не полезут через проволоку? Что, если они просто накроют нам цистерны с расстояния?

Цейтцлер замер. Такого ракурса он не рассматривал. Стандартная тактика борьбы с партизанами подразумевала отражение атак на объект, а не дальний обстрел.

— Господин генерал-полковник, — медленно проговорил он, — для точного миномётного огня нужны корректировщики. В степи, без ориентиров, навесная стрельба с закрытых позиций — это лотерея. Наши артиллерийские офицеры не верят, что у русских диверсантов есть такая подготовка. Это слишком сложно.

— Надеюсь, — сухо отрезал Клейст. — Надеюсь, этого достаточно, Курт. Потому что если ошибаетесь вы, ошибаемся мы все.

Берлин. Рейхсканцелярия. Фюрербункер.

18 мая 1942 года. 09:00.

Под землёй, в бетонных лабиринтах фюрербункера, время текло иначе — вязко, тяжело, пропитанно запахом сырости, лекарств и постоянного гула вентиляционных систем. Здесь не было окон, не было солнца. Только тусклый электрический свет, отбрасывающий длинные тени на стены, и глухой гул бетонных перекрытий, приглушающий даже шаги. Воздух казался спёртым, почти осязаемым — смесь озона, йода, бензиновой гари, оставшейся на одежде адъютантов, и едкого запаха нервного пота. Каждый вдох здесь был напоминанием о том, что этот бункер стал не убежищем, а могилой для надежд.

Адольф Гитлер сидел за массивным дубовым столом, заваленным оперативными картами, шифровками и нераспечатанными пакетами из штабов групп армий. Его левая рука, та, что последние годы дрожала всё сильнее, лежала на подлокотнике кресла, пальцы судорожно сжимали зелёное сукно. Лицо фюрера было серым, под глазами залегли тени, словно он не спал уже несколько суток. Он смотрел в пустую стену перед собой, где висела огромная карта Восточного фронта. Синие стрелы немецких армий, которые ещё месяц назад уверенно тянулись к Волге и Кавказу, теперь были перечёркнуты красными — советскими — линиями, прорвавшими оборону под Харьковом. Прямо на карте, поверх стекла, лежала чёрная шифровка из Краматорска, последняя, полученная час назад.

На столе поверх остальных бумаг лежали донесения, подписанные фельдмаршалом фон Боком, с грифом «Совершенно секретно». Они были мятыми, с пятнами пота и чернильными правками, сделанными второпях. Адъютанты замерли у стен, боясь дышать. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель стоял навытяжку у края стола, его безупречный мундир казался ему саваном. Рядом с ним, чуть поодаль, застыл начальник штаба оперативного руководства Вермахта генерал Йодль — бледный, с вечно полузакрытыми глазами, за которыми скрывалась безнадёжность.

Гитлер молчал. Тишина длилась минуту, две, пять. Наконец он заговорил, и голос его был тих, почти шёпотом, но в этом шёпоте звенела такая ледяная злоба, что у Кейтеля похолодели колени.

— Харьков пал. Фланговый удар 1-й танковой армии Клейста, на который я возлагал все надежды весенне-летней кампании… провалился. Дивизии застряли в степи без топлива и снабжения, а советские танковые корпуса Юго-Западного фронта проломили оборону Паулюса и вошли в город. — Он медленно поднялся из кресла, опираясь на стол дрожащими руками. — Военная кампания сорок второго года… сорвана. Наступление на Кавказ и Волгу немыслимо, пока наши дивизии под Харьковом стоят без топлива и боеприпасов. Сорок второй год… год окончательной победы на Востоке… превращается в год позора.

Кейтель шагнул вперёд, осторожно, словно по минному полю:

— Мой фюрер… Генерал-полковник Клейст и фельдмаршал фон Бок докладывают: мы потеряли на Южном направлении более пятисот автоцистерн и шесть крупных баз горючего. Но это не были фронтовые прорывы Красной Армии. Наши дивизии вступали в бой в полной исправности, но… но они не могли двигаться. Топливо исчезало за сутки до начала наступления. Это работа мобильных диверсионных групп, использовавших миномёты с дальних дистанций и направленные мины. Русские не атаковали наши позиции, они атаковали наши артерии.

Гитлер медленно повернулся к Кейтелю. В его взгляде, в этом безумном, блуждающем взгляде, промелькнула искра узнавания.

— Школа Гридня, — выдохнул он. — Опять эти… эти призраки. Гиммлер докладывал мне о них ещё зимой, когда под Ленинградом сгорели наши склады с боеприпасами. А теперь — вся 1-я танковая армия стоит без горючего, как вкопанная!

В этот момент в кабинет бесшумно вошёл Генрих Гиммлер — в чёрном мундире, с бледным, безупречно выбритым лицом. Он держал в руках папку с грифом СД и выглядел так, словно только что вернулся из поездки на Восточный фронт. Гиммлер остановился у стола, щёлкнул каблуками и начал докладывать, стараясь говорить ровно:

— Мой фюрер, позвольте мне подтвердить. Это действительно «Школа Гридня». Мы наконец собрали достаточно трофейных документов и показаний пленных. Почерк тот же, что под Ленинградом и в Карелии. Мобильные группы на трофейных грузовиках, миномётные батареи, работающие по ночам с закрытых позиций, и обязательное отсечение преследования с помощью засад с минами-ловушками и пулемётами. Противник не вступает в бой, он просто выжигает нашу логистику ещё до того, как наши дивизии успевают завести моторы. Это не партизаны, мой фюрер. Это профессиональные войска, обученные по единой методике. И во главе их стоит человек, которого они называют Гридень.

Гитлер шагнул к Гиммлеру, нависая над ним:

— И где теперь этот Гридень? Где он⁈ Вы, рейхсфюрер, клялись мне, что ваша разведка перекроет все балки и овраги! Вы обещали мне уничтожить партизанские бригады за две недели! А вместо этого одна-единственная школа чекистов переломила весь ход кампании на Юге!

Гиммлер побледнел ещё больше, но взял себя в руки:

— Мой фюрер, мы не можем нанести авиаудары по каждому оврагу. Группы действуют малыми силами — по тридцать-сорок человек, не более. Они не держат оборону, они исчезают в степи, как вода в песке. Мы потеряли след Гридня после его появления под Полтавой. Но, по нашим данным, он всё ещё находится в тыловых районах, возможно, координирует действия бригад. Мы делаем всё возможное, чтобы найти и уничтожить его. Я уже отдал приказ создать специальную группу охотников из лучших специалистов СД и абвера. Они будут прочёсывать каждый квадратный километр.

Гитлер резко повернулся к карте. Его пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели.

— Всё возможное — недостаточно! — прорычал он. — Кейтель! Йодль! Я приказываю: сформировать специальный штаб по борьбе с диверсионными группами в тылу. Использовать все авиационные резервы. Прочёсывать каждый квадратный километр степи с воздуха. И… и если вы не найдёте этого Гридня, если он уйдёт живым, вы ответите за это. Все ответите. Мне нужна его голова. Я хочу видеть её на своём столе.

Кейтель и Йодль щёлкнули каблуками. Гиммлер молча склонил голову, скрывая за маской спокойствия холодный страх. Он знал, что найти Гридня в бескрайних степях Украины почти невозможно, но перечить фюреру в таком состоянии было равносильно самоубийству.

Гитлер опустился в кресло, устало прикрыв глаза. Он тихо, почти неслышно прошептал:

— Мы потеряли Харьков, а с ним — инициативу. Теперь русские будут давить нас всё лето. Всю войну…

В бункере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляторов и далёким гулом берлинского утра.

Житомирская область. Лесной массив в 30 км юго-восточнее Житомира.

17 июля 1942 года. 11:30.

Прошёл ровно год с того самого дня, как Гридень очутился в сорок первом. Тогда, в июньском лесу под Полтавой, он споткнулся о корень, упал — и очнулся в мире, где война только начиналась, а он сам был никем. Теперь он стоял у края дубовой лесополосы, прислонившись к стволу старого клёна, и наблюдал, как бойцы 1-го отряда капитана Семенова загружают в кузов трофейного «Опеля» 82-мм миномёты. Майский шквал под Харьковым отгремел. Освобождённый город зализывал раны в глубоком тылу, советские танковые корпуса уходили дальше на запад — к Днепру, а над Левобережной Украиной установилась знойная, обманчивая летняя тишина.

Назначенная оперативная группа «Степной ветер» отработала как часы. За месяц двадцать пять бригад окончательно добили логистику группы армий «Юг», сожгли резервные эшелоны под Днепропетровском и Лозовой и превратили немецкий фронт в оборонительное решето. Немцы ещё держались, но их наступательный порыв был сломлен. Они уже не могли перебрасывать резервы, не могли накапливать горючее, не могли готовить крупные операции. Каждая их попытка перегруппироваться натыкалась на внезапные миномётные налеты, засады на дорогах и уничтоженные эшелоны с боеприпасами.

Гридень смотрел на бойцов и чётко понимал: его присутствие здесь больше не требуется. За этот год двадцать пять спецбригад НКВД превратились в самообучающуюся, автономную и смертоносную систему. Семенов, Кравцов, Громов и сотни других командиров въелись в эту тактику до мозга костей. Они научились воевать не числом, а сухим математическим расчетом: трёхминутный залповый налет, направленные минные засады на путях отхода, тихая работа снайперов и мгновенный уход в балки или лес. Они побеждали — и побеждали практически без потерь.

Гридень знал, что под Москвой в это время заканчивали обучение ещё полсотни таких бригад. Осенью немцев ждал полный ад. Пока они работали исключительно по логистике и снабжению, но осенью объединённый удар нескольких объединенных групп, обученных и оснащённых по высшему классу, будет способен уничтожать немецкие штабы вплоть до штаба фронта. Пять сотен хорошо подготовленных диверсантов способны вырезать любое охранение, а в случае обнаружения задавить огнём противника. Новенькие ППС и маузеры с глушителями не оставят немцам и шанса в боестолкновении в здании. Главное же — не случилась Харьковская катастрофа, а значит, не будет и Сталинграда. Сейчас Сталинградский танковый, Ленинградские Кировский и завод имени Ворошилова гнали на фронт всё возрастающее количество танков. Тут и Курской битвы не будет, но в любом случае крупное сражение всё равно состоится, вот только наличие семи с половиной десятков бригад спецназа даёт шанс уничтожить противника ещё до сражения. Опыт есть, вражескую технику уничтожат на стоянках или при дислокации. Немцы не в состоянии проверять каждый километр дороги на её пути. Тотальное минирование всех дорог монками и фугасами позволит уничтожать немецкие части, не вступая с ними в прямое боестолкновение. Вскоре и тыл, и фронт превратятся в сплошной ужас для них.

А для него действительно всё кончилось. Москва для него противопоказана. Он слишком опасен для руководства, и в самом лучшем случае его ждёт золотая клетка, но скорее всего, узнав всё, что смогут, его ликвидируют. Нет человека — нет проблемы. По принципу — мавр сделал своё дело, мавр может уходить. С каждым днём портал тянул его всё сильней, и это был лучший выход из сложившегося положения.

Из кузова соседнего грузовика выпрыгнул новый радист — лейтенант Ковальчук. Гридень заметил его ещё неделю назад: слишком правильная выправка, слишком цепкий взгляд, слишком часто выходит на связь с Центром без явной необходимости. Он был уверен — за ним установлено негласное наблюдение. Кто-то в Москве хотел знать о нём всё.

— Товарищ старший майор, — Ковальчук подошёл ближе, держа в руках зашифрованный листок. — Только что приняли из Центра. Лично вам.

Гридень взял бумагу, пробежал глазами по строкам.

«Гридню. Задачи группы „Степной ветер“ выполнены. Командование бригадами передать капитану Семенову. Вам в сопровождении группы обеспечения немедленно прибыть на аэродром под Полтавой для вылета в Москву. Личное распоряжение Наркома».

Гридень скупо улыбнулся и убрал бумагу в карман гимнастёрки.

«Ну вот и всё, — подумал он. — Берия и Сталин закрывают вопрос. Наблюдатель Ковальчук отработал своё, теперь меня хотят привезти на Лубянку и окончательно вскрыть шкатулку: кто такой, из какой семьи, откуда документы погибшего командира и почему его русский язык XXI века отличается от сороковых годов».

Он повернулся и посмотрел на Ковальчука. Радист мгновенно отвёл взгляд, делая вид, что проверяет настройки трофейной радиостанции.

— Передайте Семенову, чтобы подошёл к капоту, — спокойно сказал Гридень.

Через минуту капитан Семенов уже стоял перед ним, вытянувшись во фрунт. За этот год Семенов из простого пограничника превратился в сурового, матёрого волка лесной войны — лицом потемнел, взгляд стал тяжёлым, уверенным. Он уже не спрашивал — он выполнял приказы.

— Вызывали, товарищ старший майор?

— Подойди ближе, Семён, — Гридень отошёл в тень ветвистого дуба, подальше от ушей Ковальчука. — Пришёл приказ из Москвы. Я передаю тебе полное руководство бригадами. Отныне ты — командир группы «Степной ветер».

Семенов нахмурился, в его глазах промелькнула тревога:

— В Москву вызывают? Опять?

— В Москву, Семён. — Гридень положил тяжёлую ладонь на плечо капитана. — Запомни главное: немец сломлен, но он ещё силён. Не лезьте в лоб. Не ищите громких побед. Режьте им артерии — бензин, боеприпасы, связь. Работайте так, как я вас учил. Вы теперь всё умеете сами. И ещё: впереди будет как минимум пара крупных сражений. Вы должны будете накануне их не только поработать над логистикой и снабжением, но и вырезать штабы армий и фронта.

— Вы вернётесь, товарищ Гридень? — тихим, хриплым голосом спросил Семенов.

Гридень взглянул на высокое, чистое июньское небо, пробивающееся сквозь дубовую листву.

— Моя война в этом времени закончена, Семён. Вы дойдёте до Берлина без меня, и думаю, не позже лета сорок четвёртого года.

Он не дал Семенову времени на вопросы. Повернулся к стоявшим неподалёку бойцам прикрытия:

— Я пройдусь по лесу до старого дуба, проверю свой тайник. Ковальчук, оставайся у машины. Семенов, за мной не ходить. Через десять минут вернусь — и поедем на аэродром.

Он шёл по лесу один. Погода стояла точно такая же, как триста шестьдесят пять дней назад: жаркий, пахнущий нагретой хвоей и полынью летний полдень, сухой стрекот кузнечиков и шелест листьев. Гридень подошёл к старому, расколотому молнией дубу. Опустился на колени у переплетённых корней и начал быстро разгребать сухой дёрн и слежавшиеся листья. Через минуту его пальцы наткнулись на плотно увязанный полиэтиленовый пакет.

Он вытащил свой тайник, запрятанный в самый первый день его «провала». Быстро развернул его, там были ключи от квартиры и машины, бумажник и паспорт. В свете июньского солнца сорок второго года эти предметы из поликарбоната, стекла и никеля выглядели как артефакты инопланетной цивилизации. Гридень быстро переложил их во внутренний карман своей чекистской гимнастёрки.

И в этот самый момент воздух между трёх старых берёз в десяти шагах от него внезапно задрожал.

Это не сопровождалось ни громом, ни вспышками света. Просто пространство искривилось, словно над раскалённой печной трубой, и замаячило прозрачным, маслянистым маревом. Гридень мгновенно почувствовал то самое тянущее ощущение в груди — портал вернулся. Годовой цикл замкнулся. Окно открылось ровно на том же месте и в то же время.

Самое удивительное, что этот сдвиг пространства был виден только ему. Для радиста Ковальчука и двух бойцов, которые, нарушив приказ, осторожно вышли на склон оврага в пятидесяти метрах позади, Гридень просто стоял на коленях у старого дуба.

— Товарищ старший майор! — донёсся издали голос Ковальчука. — Машина готова! Пора на аэродром!

Гридень поднялся. Он распрямился в полный рост, поправил портупею, повернулся к стоявшим на пригорке бойцам и Семенову, который тоже выбежал на шум.

Гридень посмотрел на них — на своих учеников, на людей сороковых годов, которым он дал шанс выжить и победить, — и скупо кивнул:

— Прощайте, товарищи. Дальше — сами.

— Товарищ командир, вы куда⁈ — крикнул Семенов, делая шаг вперёд по склону.

Гридень не стал ничего объяснять. Он развернулся и сделал спокойный шаг прямо в дрожащее марево между берёзами.

Для Семенова, Ковальчука и красноармейцев произошло абсолютно немыслимое, жуткое событие: человек в форме старшего майора НКВД не побежал, не прыгнул в яму. Он просто сделал шаг вперёд по ровной траве — и растворился в воздухе. На ровном месте. Под прямыми лучами июньского солнца.

Семенов и Ковальчук с вытаращенными глазами и выхваченными пистолетами подбежали к берёзам.

На траве под деревьями никого не было. Лежала лишь примятая мурава да разрытая земля у корней старого дуба.

Гридень исчез.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.