73 года, родился и живёт в Москве.

Писать начал уже в достаточно зрелом возрасте, пятнадцать лет назад. За это время принял участие в качестве автора в восьми ежегодных сборниках конкурса прозы «Новые писатели» под эгидой прогрессивного московского издательства «Дикси Пресс». В качестве соавтора отметился в двух издательских проектах: «Путь дилетантов (книга о поэзии и прозе)» (2021) и детективах про следователя Максима Тугодумова «Остановка» (2019) и «Как насчёт кофе, господин майор?» (2021).

Автор книг «И жизнь твоя, как повесть без конца» («Дикси Пресс», 2017), «Прогулка по Москве» (Lulu Press, 2024), а также книги, выпущенной в электронном виде, «И кем ты сегодня был?» («Дикси Пресс», 2023).

– Дед, ты воевал? – Десятилетний внук бросил ранец в прихожей.

– Чего вдруг спросил? – насторожился старик, приподнимая голову от подушки.

– Мы с классом на стадионе батл-перформанс смотрели. Там гитлерюги на броневике с крестами приехали, в касках таких прикольных, с рожками, а наши на них… Всех вверх тормашками покидали, поубивали, остальные сдались. Круто было!

– На стадионе… Понятно. Май, значит, скоро.

– Дед, нам училка задание дала – спросить у стариков, если в семье есть, кто чего помнит, рассказать классу, как там было.

Дед криво усмехнулся:

– Ответь ей, что там было хреново.

– Ладно тебе. Я честно спросил. Скажи лучше: ты сколько фашистов убил?

– Ни одного.

– Как это? Ты разве в атаку не ходил?

– Не ходил. Я служил в медсанбате.

– А что это? У тебя автомат вообще был?

– Нет. В медсанбате лечат. Автоматы ближе к середине появились. А так всё больше «мосинка», винтарь-трёхлинеечка, и обойма в пять патронов, и то не у всех. У меня и её не было.

– Как же ты тогда воевал? Страшно было?

– Было. Не все в армии стреляют. А страшно всем.

– Ты боялся? – удивился внук. – Чего? Мы же сила!

– Они – тоже, иначе бы не полезли. Иначе бы не четыре года воевали. На фронте все боятся, если не дураки. Ложишься спать и не знаешь, на каком свете проснёшься. На войне важно перемолоть живую силу противника. Раненый в строй рано или поздно вернётся, лучше его добить, пока он беспомощный, безоружный и заодно врачей до кучи, чтоб никто не вставал снова. Так немцы и поступали. Логика простая.

– А мы тоже их раненых убивали?

– Нет. Не знаю таких случаев.

– Когда ты бояться стал?

– Cчитай, с сорок первого, с первого свидания с фашистом. Боишься тогда, когда делать нечего. А когда занят, не думаешь о страхе, но он никуда не девается.

– А что ты вообще там делал? Как оно всё происходило? Вот самый первый раз?

– Обыденно и просто. Получил батальон приказ следовать на указанное место и приготовиться к приёму раненых. Пришли. Разгрузились на опушке, рядом зенитки стоят, чуть дальше – фальшивый аэродром с муляжами самолётов, ещё подальше – настоящий аэродром. Тогда ещё плохо соображали, что так нельзя. Август. Красота. Птицы поют. Как будто нет никакой войны. Вдруг сирена с неба завыла. Пикировщики стали на фальшак падать. Зенитки молчат: приказа открывать огонь не было. Немцы встали в круг, бомбят обманку, боекомплект расходуют. Наши притихли, военный аэродром хорошо замаскирован, фашист его не видит. Отбомбятся «юнкерсы», полетят обратно, наши им вслед вылетят и отметят, откуда они поднялись. Но, видать, у кого-то нервы сдали. Сначала одна, потом вторая, за ней следом забухало… Командиры зениток орут, в воздух из пистолетов стреляют… Балаган прекратили, да уж поздно.

Медсёстры наши – студентки – та же история: как канонада началась, так всё побросали, за руки взялись и побежали парами к зенитчикам. Болеть за наших, аплодировать, смотреть, как те фашистов посбивают.

А один лапотник меж тем вышел из круга – и на орудия. Из пулемётов пострелял, бомбу бросил.

Вышел из пике мастерски, низко-низко, жаром обдал. Видно было, как очки лётчика бликуют. И улетел вслед своим. Бомба хлопнула. Пыль осела, снова солнце светит, полная безмятежность. Птицы щебечут, кузнечики стрекочут, листва шелестит. Кукольные самолёты в щепу разлетелись, чадят, батарея разбита, считай, подавлена, есть погибшие и раненые. А кто? Да мои медсёстры и орудийная прислуга. Вот когда увидел, что пули насквозь прошили ствол зенитки, тогда и стало страшно. На финской кампании такого видеть не доводилось. Потом особисты приехали, командиров зенитных увезли.

– Куда?

– В никуда. На войне таких вопросов не задают.

– А так чтоб совсем-совсем испугался, помнишь?

– Ещё бы! Хотел бы забыть, да не забывается. В сентябре сорок первого за нашими линиями я оказался. Аккурат после шифрограммы за номером сорок девять семьдесят шесть командующего Ленинградским фронтом товарища Жукова. Помню её слово в слово: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны». Сочинил как обрезал. И кто эти «они», не пояснил. Там и оставайтесь, обратно вам дороги нет.

– Ты разве был в плену?

– Повезло, не был. С двадцать второго июня в мыслях – только биться, а тут ещё и родных пристегнули… В голове каждого отложилось: не попадать! Но наши так быстро отошли, что медсанбат оказался за линией фронта. Про нас забыли. Когда немцы мимо стали ездить, мы очнулись и давай драпать к своим. Раненых кое-как тишком отправили. Последние мы, с санитаром нестроевым и водителем, уже ближе к полночи сели на полуторку и погнали. Фары не зажигали. Подъехали к мосту через Волхов. Темень. С другой стороны кто-то стоит, моторы вроде гудят, огоньки синие мерцают. Вышел из машины, слушаю: на каком разговаривают? Наши или ещё кто – не разберу. Запахи ловлю: по-другому немцы пахнут. Выхлоп моторов на эрзац-бензине тоже с нашим чадом не спутаешь. Ветра нет, ночь тиха, только вода под мостом шумит. Непонятно. Санитару приказал сапоги снять, чтобы подковками по настилу не цокать, и аккуратно выяснить. Тот разулся, в темень ушёл и исчез. Пропал. Вдруг слышу оттуда окрик и дружный смех. Я обрадовался: свои. А там хлопок винтовочный, жужжание и cкрип. Фары вспыхнули на секунду, но я успел разглядеть: с той стороны немцы гурьбой и танк. Башня его поворачивается на прямую наводку. Ахнул он болванкой, полуторку с шофёром смело, как будто их и не было, меня через перила в воду скинуло, оглушило, течением понесло. Через день к своим вышел. В неразберихе никто мной не занимался, откуда я появился, где более полутора суток болтался, а страх был великий. Семью-то за что? Враг в бою ещё может промахнуться. Свои – никогда. Кто будет разбираться, был ты в плену или не был – пришёл-то оттуда. Лётчикам особенно с этим приказом не везло. Их пачками за линией фронта сбивали.

– Ты на военном самолёте летал?

– Два раза. На всю жизнь хватило. Зато вот твой дед Иван – настоящий герой. Служил военлётом.

– Он же был слепой!

– После войны наш Ваня ослеп. От ранений.

– А он сколько сбил самолётов?

– Нисколько. Его самого дважды сбивали.

– Какой же он тогда герой?

– Самый настоящий. Был Иван Александрович не скороспелкой, а кадровым лётчиком – командиром бомбардировщика ТБ-3. Сейчас поезда ходят быстрее, чем тогда летал ТБ. Тяжёлый бомбардировщик Туполева – здоровенный, четырёхмоторный, с деревянными винтами, неубирающимся шасси, с открытой кабиной. Выше двух километров забраться не мог, но других в тот момент не осталось. Мы почти всю авиацию потеряли на земле в первые дни. Короче, получил полк приказ днём уничтожить объект. Скорость нашего – под двести при попутном ветре. А у сто девятого «мессера» – пятьсот против ветра. Уже за линией фронта зашёл немец на ТБ сверху, вне сектора обстрела задних стрелков, и убил обоих. Настал «туполю» конец. Фашист нареза́л круги, пристраивался сзади и стрелял короткими. Из-за разницы в скорости он долго не мог на одной высоте с ТБ держаться, уходил на второй круг, затем снова снижался и жалил. Иван самолёт убрал почти до земли, но это не помогло. Пули немца прошивали его от хвоста до кабины, как копну соломы. Защита лётчика – бронеспинка восемь миллиметров. Управление было брошено, скрючились наши за этими спинками. Разлетелись в брызги приборы, фосфор из циферблатов заклубился зелёным туманом, занялась проводка, самолёт горел и падал. Иван приказал покинуть борт. Кто-то из оставшихся в живых выскочил, а Ваня так и не успел. Самолёт упал, развалился на куски и сгорел. Выбрался он, раненый, обожжённый, переполз линию фронта, добрался до своих, а наши его арестовали: боевая задача не выполнена, где твои люди, где самолёт? Чем докажешь, что был сбит, а не сдал врагу боевое имущество?

Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно. Освободили Ваню и отправили переучиваться на истребителя. Переучили по-быстрому, потом он ещё год ждал в части самолёт и в первом боевом вылете снова был сбит. Над Керченским проливом. Шёл он ведомым и не потому был сбит, что не умел воевать, а потому что ведомый должен беречь спину ведущего ценой своей машины и своей жизни. Ваня и сберёг, сам под пули подставился.

Упал в море, плавать не умел, зацепился за какие-то обломки, а немец крутится над ним и стреляет, добить захотел. Но свои, кто ещё оставался в небе, фашиста отогнали. После этого Ивана отправили в тыл, в транспортную авиацию.

– А ты кем летал?

– Пассажиром. Приказали, и полетел. Нашу дивизию в конце октября сорок первого самолётами срочно перебрасывали из-под Ленинграда к Тихвину. Ранним утром, по полной темноте, при светомаскировке, аэродромные уложили в транспортник Ли-2 госпитальный скарб, потом мы забились в хвост и взлетели. Немного рассвело, видим, что самолёт побывал в передрягах: фюзеляж кое-где пробит пулями и осколками, холод и свет через дыры проникают. Чувствуем: ещё кто-то рядом есть. Пригляделись, а над нами из потолка торчат ватные штаны в валенках. Оказался бортовой стрелок, сам на подставочке стоит, над ним блистер – колпак прозрачный, турель с пулемётом. Пролетели минут пятнадцать, и началось. Нам ни черта не видно, слышим только: движки заревели. Стал самолёт виражи закладывать, нас с тюками, ящиками и носилками валять начало от одного борта к другому. Валенки эти задёргались, затоптались. Пулемёт крупнокалиберный – двенадцать миллиметров – молотком застучал, на пол дымными струями гильзы посыпались. Грохот, звон, горелым маслом и порохом завоняло, по нам разок врезали, «клац-клац-клац», новые дыры появились, ветрище, холодище, пыль клубится. В мутное окошко видно, что на бреющем идём над соснами, верхушки цепляем. Медсёстры за меня схватились, заголосили…

– А ты?

– А мне не положено. Зубы стиснул, еле разлепил потом, несладко было. Но приземлились. Дверь откатили, выскочили наружу как ошпаренные, а лётчики моторы не глушат, в форточку кричат: «Ну, все целы? Дуську благодарите, на нашей корове она одна с пулемётом». Мы не поняли, какая Дуська, какая корова… А когда стрелок следом за нами спрыгнул, оказалась девица, сержант. Плюхнулась в иней на траве, шлемофон скинула – от головы пар идёт, волосы слиплись, лицо бледное, злое, руки трясутся. Закурить пытается и не может… Мои девки ахнули, снова заревели, побежали обнимать, знакомиться. Оказалась сержантом не Дуся, а Нина. Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь. Дусей звали предыдущую.

Пока мы своё имущество из самолёта выгружали, экипаж самолёт обходил, ощупывал. Дыры потрогали, покрышки осмотрели, обстучали, цинки с патронами загрузили и через минуту улетели. За следующей партией. А на посадку уже другой самолёт заходит.

Второй раз летел на «дугласе» из Владивостока, в самом конце войны. Там по сравнению с Ленинградом было неплохо. Из Америки по программе ленд-лиза шёл мощный поток помощи, порт не успевал её обрабатывать, даже близлежащие улицы были забиты ящиками и контейнерами. Купил твоей бабушке трёхлитровую банку американского компота, даже шампанское достал. Консервы ещё крабьи, их по продаттестату никто брать не хотел. Задание выполнил, доложился. Командование приказало срочный возврат, и я снова полетел. И как раз над Байкалом в чистейшем небе один мотор хрясь и встал, как обрубили. Искры из него посыпались, белый дымок кудрявый потянулся. Винт колом повис. Лётчики до этого в салон выходили, балагурили, курили, выпивали даже, все же свои – фронтовики. Война к концу идёт, мы живы, враг повержен, жизнь продолжается…

А тут гурьбой в кабину, дверь сразу захлопнули и заперлись. Видать, пилоты ребята были бывалые. Паника, может быть, или ещё что. Офицеры-то с личным оружием. Кое-кто уже и кобуры расстегнул, стреляться собрался: вода в Байкале такая, что в ней долго не протянешь… И то если успеешь выскочить, если самолёт не сразу на дно уйдёт. Другое тоже нельзя со счетов сбрасывать: мало ли что в башку человеку в ужасе придёт? Вот они, лётчики, во всём виноваты! Расстрелять к чёртовой матери, всё равно погибать!

Начали мы через крыло резко валиться вниз и падать. Перегружен был самолёт, все что-то везли домой. Падали долго… со свистом, с треском. Над головой шампанское рвануло, компот лопнул, обсыпало меня, облило, часть багажа из багажных сеток на головы посыпалась. Хорошо, что я швейную машинку не вёз. Но тоже пронесло – выправились кое-как, дотянули до берега и завалились в поле. Перед самой посадкой бортмеханик наружную дверь открыл, чтобы от удара о землю её не заклинило – мало ли, пожар, авось, кто уцелеет. Но оказалось зря, потому что при посадке хвост отвалился. Пропахали мы борозду и встали. Накувыркались внутри салона до кучи-малы, до переломов. Грохнулись знатно: сиденья от пола поотрывало. Кто смог вылезти – выбрались на траву и повалились. Кто корчится, блюёт, кто ничком тут же землю нюхает, целует. Кто плачет, кто смеётся. И каждый подумал: не сейчас. А лётчики, хоть и раненые были, полезли с движком разбираться. Разобрались быстро – шатун оборвался, сказали.

«Отлетался старичок… хорошую жизнь прожил, верой-правдой служил и сейчас не подвёл. Мучили мы тебя, не держи зла. Прости и прощай, боевой друг, царствие тебе небесное».

Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!

После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.

– Дед, а медали у тебя есть?

– Имеются.

– За что?

– Тогда всем давали.

– Ты же никого не убил!

– Награды, чтоб ты знал, за выполнение боевой задачи, милок, назначаются. А задачи у всех разные и всякие.

– Ты их выполнял? Героически? Расскажи! Я перед классом выступлю.

– Лучше не надо. Я тебе расскажу, а другим это знать необязательно.

Глаза внука загорелись.

– Почему? Ты не был герой?

– Да как тебе сказать. За этот случай, я знаю точно, не наградили бы.

– Тогда какой случай был? Ты не выполнил боевую задачу?

– Это как посмотреть. Слушай, мотай на ус.

Когда голод наступил, а медсанбат набран был из ленинградцев, только я на финской кампании успел побывать, считай, кадровый офицер, так вот, когда стали просачиваться слухи, что дела в городе плохи, жестокий голод пришёл, наши стали понемножку откладывать из довольствия, чтобы послать родным. Начальник госпиталя, человек по сути своей гражданский, хоть и погоны носил, сжалился, по-тихому разрешил развезти посылочки. Расстояние до города – всего ничего. Меня как кадрового, с выправкой попросил сопровождать машину, чтобы там патрули и заслоны проезжать без задержек.

Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы. А за неисполнение приказа два наказания: расстрел на месте или трибунал, у которого приговоров тоже два: штрафбат или высшая мера. Дважды два – четыре. Стоило подумать. Тем более что бабушку твою к тому времени уже эвакуировали.

Но мы решили, и я поехал. Всё прошло удачно, нам потом поцелуев от врачей и медсестёр немало досталось. А если разобрались бы, что везли, – ни меня, ни отца твоего, ни тебя бы не было. Да и кто знает, может, и родных личного состава медсанбата – тоже. Так что награда мне выпала совсем другая.

– Дед, медсанбат – это типа больница?

– Ну да.

– Ты говоришь: вы лечили?

– Резали и зашивали. Как могли. Смена – шестнадцать часов, выходной – раз в месяц. Не хватало йода, шёл в ход бензин. Не хватало бинтов, стирали старые. Кровь порой переливали от медсестёр и самих хирургов, когда срочно требовалось. Не хватало белков в рационе – выводили ходячих собирать малину, на ней червячки – чистейший белок. И врачи почти все их ели. У нас были только хирурги. Простых болезней встречалось совсем мало. На четыре года все забыли, что такое простуда, язва, радикулит. Терпели люди, жили надеждой: вот победим, тогда и болеть будем. Раненые тоже непростые были. Дырка в шкуре – полдела. Основная – в голове. Сначала досада – попали, потом страх – успеют ли к врачам доставить, потом эйфория – жив, из ада выскочил, уцелел. А потом паника: как жить с этим? Кому я нужен штопаный-перештопанный на скорую руку? Психовали люди, что говорить… Поступали шоковые и порой сильно не в себе. Истерили, с кулаками лезли, оружием угрожали…

Но потом брали себя в руки, никаких психологов и санаториев, потому что мысли не приходило жаловаться: тремор, сон плохой, живот слабый, писюн вялый. Слово «реабилитация» совсем в другом смысле существовало.

Лечили строго всех. При первичном осмотре зорко следили, куда ранен боец, нет ли самострела, не пулевое ли ранение в спину у офицера? Если видели, что солдат сам себя повредил, то таких ставили последними в очередь на оказание медпомощи. Их судили тройкой военно-полевого суда, затем конвоировали в свою часть, где вешали или расстреливали перед личным составом. А дела офицеров передавали в военную прокуратуру. Вот так-то. Не все выдерживали первую линию.

На передовой, чтоб не рехнуться, больше двух недель нельзя. Ротному жизни – две-три атаки. Или одна, если скотина. Свои уложат. Полностью уходит что-то такое, что держит палец на курке под контролем. Для этого артистов по войскам возили, чтобы не теряли связь с людьми. Политруки газетки читали. Не на всех это действует. Человек с ружьём всегда опасен. После войны шалить стали победители, вернулись и те из молодых, кто, кроме как убивать, ничему не успел научиться.

– Как это?

– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.

– Дедушка, а ты, получается, за всю войну ни разу не выстрелил?

– Один раз пальнул.

– Из чего?

– Из пистолета.

– Промазал?

Дед улыбнулся:

– Как раз попал. В потолок стрелял. Меняли мы дислокацию. В деревне развернулись, приготовились к приёму. Меня определили в какую-то избу. По законам военного времени зона в тридцать километров от линии фронта должна быть освобождена от гражданских. Не покинувших её расстреливать на месте. Толпы беженцев в кино – это не только от немцев люди уходили, наши тоже их гнали. Так вот, к вечеру пришёл я и слышу: кто-то в подполе есть. Стукнул, крикнул – вылезают из погреба двое. Он и она. Спрашиваю: «Вы почему здесь? Приказа не слышали?» Они – в ноги: «Некуда нам идти, как-нибудь здесь пересидим, вы же их скоро погоните?» Достал я пистолет и бахнул: «А ну вон отсюда!» И выгнал.

А потом подумал: попадётся парочка заградотряду, те допросят с пристрастием, они и выложат – военный их отпустил. И придут тогда за мной. Оба вполне могли и подсадными быть, и шпионами – такое тоже бывало. Приказ-то я не выполнил! Надо было пристрелить их к чёртовой матери! В заградотрядах отпетые головорезы служили, ой-ёй-ёй! Их потом тоже демобилизовали, по домам распустили… Кто в милицию пошёл, а кто – наоборот… Между ними порой такие битвы бывали – будь здоров! Их после в одну больницу свозили, они и там продолжали…

В комнату ворвалась разгневанная бабушка:

– Замолчи! Сколько можно? С ума сошёл? Зачем ты мальцу всё это рассказываешь?

– А кто ему скажет правду? Забыла, как тебя в Малаховке в сорок шестом чуть не убили за какие-то паршивенькие часики и рубль с мелочью? У любого дела есть изнанка, и замалчивать её преступно. А им на стадионах ряженых дурней показывают. Да ещё и по всем каналам, да так красочно, так счастливо про войну. Спроси его, ему, небось, на фронт хочется. Побеждать. И молчат, не говорят, что воевать – тяжёлый труд. Труд! Тяжёлый! Круглосуточно! Который без знаний и навыков очень быстро заканчивается братской могилой.

А что они видят? На экране наши, даже умирающие и убитые, – красивые, румяные, а живые – весёлые, ловкие, симпатичные. Там подвиги, девки с завивкой на все вкусы, любовь. И враги у них киношные: сигареты курят и коньяк пьют – прям напиток негодяев. А в конце, к великой радости зрителя, помирают в корчах. В каждом их штабе наш разведчик служит обязательно. А то, что он, чтобы не спалиться, должен ещё и штабную работу исполнять, то есть на немцев работать, с нами воевать, – про то молчок. В кино фрицы, получается, только в окопах сидели, а русские им в ставках все четыре года карты путали? Так, что ли? В наших фашисты стреляют, как водой из шланга поливают, и не попадают, а мы их одиночными кладём и так и сяк, пачками. Патроны в обоймах у советских никогда не кончаются.

Только вот что делать с ямами три на три у медсанбатов, куда вёдрами сносили ампутированные руки и ноги, и кладбищами при эвакопунктах для скончавшихся от ран и травм? И тех, кто умер в очереди?

Они думают, что воспитывают своими красивыми байками? Убеждают, что восстанавливают историческую истину? Замалчивая правду и грязь человеческую, только путают, мутят историю, морочат, вредят. Победили мы их, ура! Договаривайте уж тогда всё: про то, как героев наших раненых и искалеченных родная власть потом из городов вытолкала, чтоб они здоровым гражданам и гражданкам с детьми увечьями и язвами глаза не кололи.

Помнишь, в пятьдесят первом «самовары Сталина» с улиц и рынков вдруг все исчезли?

Куда фронтовиков-инвалидов свезли? В какие райские кущи? Задумка-то правильная была, заслужили они заботу и уход, да вот исполнили всё – как в душу плюнули. Поэтому молчок? Оттого что «некрасиво»?

Про женщин – отдельная песня. Знаю, как им «сладко» было на фронте. И как в тылу фронтовичек бабы «любили», «разлучниц».

Всем было тяжело, но санитаркам доставалось уж никак не меньше других.

Перевяжи под пулями, а потом, не поднимая головы, дотащи как хочешь бойца с оружием до своих траншей. Бог в помощь, если раненый без сознания, а то орущего, обосравшегося, на плащ-палатке, на ватнике, за подмышку, за ремень. По снегу – одно дело, а по болоту, по пашне, по кустам? Вытащишь восемьдесят живых – орден тебе Ленина. Обязательно только, как в приказе 281 от сорок первого указано, с винтовкой или ручным пулемётом. Мёртвые не в счёт. Знаю, о чём говорю, – самому довелось, когда нашу атаку кинули в стык их частей, а разведка купилась, и немец всех наступавших подчистую положил. В торфяник. Ровно столько, сколько встало. Санитарок нет – санитарки повыбиты, и окопы наши пустые. Прибежали в эвакопункт перепуганные штабные, приказали живых собрать, потому что курсантов туда бросили, детей высоких командиров. И мы пошли – весь световой день таскали. Услышал, нашёл, «потерпи, браток», стянул в воронку, если она рядом и без болотной жижи, жгут, перевязка, тащишь и чувствуешь: совсем неподъёмный стал парень, пульса нет, значит, отошёл, отмучился. Винтовку, медальон, если есть, забрал, погибшему глаза закрыл и назад. Снова головой вертишь, смотришь, ветерок нюхаешь: кровь, пока не запеклась, пахнет. Окликаешь тихонько, слушаешь, где стонут, где ещё зовут. Слух от страха обостряется стократно: лягушка в воду бульк – сердце в пятках колотится, в висках стучит, дыхание спирает. Потому что знаешь: ты на мушке у фрица, он тебя видит, он тебя слышит, он знает, чем ты занимаешься, и разрешает тебе. Надоест ему за тобой следить – пошлёт ауфвидерзеен.

Живой хоть на чуть-чуть, да полегче. Притащил, свалил в траншею, глотнул спирта и обратно.

По потерям сестрички шли вторыми после пехоты. Доставалось бабам нашим не только на поле боя.

Вот раз было. Рад бы забыть, ан нет!

Принимал пополнение. Подростки из Ленинграда, полудети, бледные, исхудавшие, испуганные. Выделялась среди них редкой красоты женщина. Статная, гордая. Вдова морского капитана. И фамилия её от моей на одну букву отличалась.

Такую не только я отметил.

Командиру полка доброхоты доложились, выпил он как-то вечерком и затребовал новенькую к себе в землянку. Что там было, не знаю, то есть знаю: получил офицер от рядовой по морде, не дала она ему руки распускать, и тотчас он приказ ей на передовую, на другой берег Волхова. Снабжалась передовая плотами и лодками по ночам. Плот попал под миномётный огонь, ранило бедную осколком в живот ещё на подходе к берегу, да транспорта обратно уже не было – светало. Днём скончалась она, и к вечеру тело вернули нам. В окровавленном ватнике, залепленном песком и тиной. Ваша она, оформляйте и хороните.

Жизнь твоя на войне одна-одинёшенька, от тебя почти никак не зависит и болтается на тонком волоске. Будет приказ умереть – исполняй, умирай без вопросов и слёз. И отдать этот приказ может любой: и дурак дураком, и с катушек слетевший, но выше тебя по званию. Никакие мамы и папы не защитят, и второй жизни нет. Но без этой грубости и жестокости никак! Без дисциплины нет победы, без единоначалия и беспрекословного выполнения приказа армия – банда головорезов. А им, молодым, совсем про другое толкуют. Их «воспитывают» взрослые дяди – киношники! Режиссёры, артисты и артистки. У них это, простите, «ничего личного, работа такая» – снять увлекательно и кассово. Выгодный ракурс, побольше крупного плана, свет отсюда, свет оттуда, кудри поправить, дыму добавить… Мой зритель… мой режиссёр… рейтинги, сборы. Потом полстраны смотрит, как товарищ сценарист, артист-режиссёр, который, к слову, может, и в армии не служил, но деньги на съёмки пробил, себе войну представляет, и верят! А она – совсем другая! Я на войне один раз заплакал, а порой хотелось выть от безысходности, а нынешнее кино смотрю и плачу, но слёзы мои не от воспоминаний – от бессилия. Молчу про фанерные муляжи в кадре, про чистенькие гимнастёрки и сапоги из костюмерной, про ляпы с обмундированием, но ведь тогда у нас даже лица были совсем другие! Наши были на десяток сантиметров ниже и на пару десятков килограммов легче. Наша рота в глазах фрицев выглядела как стая обезьянок. К нам раненых важных фашистов тоже, бывало, понятно, под охраной, чтоб не растерзали, привозили, было с чем сравнить. Русский солдат – приземистый, мелкий, жилистый; немецкий – рослый, здоровый. «Мосинка» со штыком имела сто семьдесят четыре сантиметра высоты, наши были хорошо ниже её, стоящей на прикладе, а немцы – заметно выше. То, что мы их в рукопашной всегда били, трудно представить. Может, и били, но каких сил, моральных и физических, это стоило! Это была, по сути, драка подростков и мужиков. Только когда дивизии сибирского набора на фронт пошли, тогда ещё худо-бедно по антропометрии мы к ним немного подтянулись.

Скажу, что это была стычка не двух идеологий – двух рас, из которых одной не место на свете. Соответственно, и работали круглосуточно. Убивали. Уничтожали. Чем хитрее, тем лучше результат. И не было дублей. Понимаю, что искусство – это искусство допущений, ну так хоть предупреждали бы, как теперь пишут наши заботливые на табаке, что просмотр может привести к розовым соплям и всплеску патриотизма. Чтобы победить, надо убить врага быстрее, чем он тебя, и сделать это без всяких запретов и зазрений совести. Независимо от вероисповедания, воспитания, моральных устоев и тем более раздумий. Сначала убей. Опомнишься и замолишь потом. Но не отмоешься никогда.

Поэтому и говорю: нельзя ничего забывать! Девятое мая – никак не повод веселиться! Повод гордиться и не забывать. Ну да, мы победили. Но скольких и как мы потеряли? Об этом надо помнить, чтобы снова всё не пошло как тогда. Кому в семье погибшего или тем паче пропавшего без вести придёт в голову на годовщину смерти или исчезновения песни петь и устраивать эти спектакли с ряжеными? Спляшите ещё на костях! До сих пор непохороненных бойцов ищут; и находят, и находят, и находят. И не держава – поисковики, энтузиасты. Не горько ли это, не стыдно – от праздника к празднику вспоминать? Потери даже сосчитать не могут до сих пор.

На похожих граблях перед войной уже отплясались – пусть попробуют напасть! На их территории будем врага громить! Малой кровью! Прыгающими танками и сталинскими соколами на краснозвёздных «ястребках»…

Не вмешивайся, мать, правду мальцу надо знать. В натуре людской – жадность и зависть. Так и получается, здесь у каждого поколения своя война. Пусть не лезет на рожон, но знает, что к чему. И готов будет.

– К чему, дед?

– Ко всему. Если что-то не ценится, то оно исчезает. Мир оберегать надо.

Живёт в Нижнем Тагиле, увлекается этимологией, фольклором, поисковым движением. Руководитель литературной мастерской «Особый случай». Публиковалась в альманахах «Пришельцы-1», «О чём к ночи не говорят», «Лакуны», «Пульсар», «Световой год» (№ 1–4). В 2017 году вышел сборник «В темноте», в 2023-м – повести «Быня» и «Тайна строго дома». Стихи выходили в журналах «Макар», «Всем!», «Междуречье», «В тысячу солнц», «Сезон дождей», «Сны и Рифмы» (2025), «Русский смех» (2025), «Дорога надежд» (2024–2025). В 2022 году публиковалась в литературном журнале «Искатель», в сборниках «Письма из старой бутылки», «ЛиФФт». В 2023 году вышла книга о советских офицерах «Непобеждённые», в 2024-м – авторский сборник стихов «Танцующая с ветром», в 2025-м – соавторские книги «Бажовинки», «Смех и не только».

1-е место в конкурсе «Стилисты добра», дипломант «Сезона дождей» (стихи), финалист конкурсов «Герои Великой Победы», «Яблочный Спас – V», 1-е место в номинации «Семейный ансамбль» городского литературно-музыкального конкурса «Сочиняем всей семьёй», победитель в номинации «Художественная проза» в конкурсе «Уральский книгоход», дипломант «Сны и рифмы», 2-е место в номинации «Документальная проза» в конкурсе «Уральский книгоход».

Многие люди ко мне приходят, чтобы судьбу своих родных узнать. Затерялась она где-то в реке времени, и не видно простым глазом. Поэтому я достаю свой хрустальный шар. Смотрю в него долго. Внимательно. И потом раскладываю карты. Одну за другой.

Судьбы у всех людей разные. Редко когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. И печальное, и радостное.

И сами карты разные. Всякий раз новые попадаются. Бывает, и те, что уже были в колоде. Но главное – такие карты нужно уметь читать. Большое терпение и опыт в этом деле нужны…

Вот, например, это большая карта, размером с лист А4. Пожелтевшая от времени. Двухсторонняя. Свёрнутая надвое, с надписью Wenden! («Переверни!») Очень важная. Вся в печатях синих и красных, вся в записях разными чернилами и карандашом. Много людей её в руках держали. Много читали, да мало поняли.

Тут и родной дом, и казённый дом, и дальняя дорога. Многое такая карта расскажет. Но главное – что человек этот на войне попал в плен.

И цифры, что идут по краю, нужно смотреть в хрустальном шаре… если хватит сил. Потому что это номера пересыльных лагерей, через которые везли человека. И даже заговорённый хрусталь звенит от его криков, от глухих звуков ударов конвоиров по телу пленного, от довольного смеха врагов, которые его грабят до белья…

Простые чёрные цифры иногда рассказывают слишком много. Не каждый вынесет.

На одной стороне этой карты самый настоящий отпечаток пальца пленного, его домашний адрес и самые близкие люди, имена родителей. Звание, должность, когда и где в плен попал, откуда прибыл. А переверни – там тебе и про ранения карта расскажет, и про неделю в холодном карцере за попытку отстоять свою обувь, когда её отбирали, и про прививки. И про то, как погнали человека на принудительные работы. Тяжёлые работы… А вот и лазарет, госпиталь. И снова в рабочую команду, пока… пока не обрывает судьбу отпечатанная на машинке короткая надпись «Застрелен при побеге»… И чёрные буквы, оттиснутые клавишами, говорят об этом с каким-то немецким недоумением: мол, чего ему ещё надо было, если даже зарплату рейхсмарками платили? А русские буквы повыше, выписанные рукой человека и чернилами, молчат гордо и презрительно. В них тайная сила, которую врагу не понять никогда.

Вот светло-зелёная карта. Тоже про плен рассказывает. И цвет у неё, знаете, как цвет травы, какая была, когда человека в плен захватили. Лето было, тепло, июнь… А штамп красный с датой уже про август говорит: значит, сама карта только в конце августа легла в картотеку вместе с другими такими же картами. И только надпись Oflag1 перебивает запах ромашек нестерпимой вонью немытых человеческих тел в переполненном бараке пленных. И запахом гнилья от какой-то жидкой похлёбки.

О смерти нет отметок, значит, человек был куда-то дальше отправлен. Открыта его дорога, неясен путь. Один туман впереди: белая карта выпала, как чистый лист.

Вот тёмно-зелёная карта. Карта смерти. Почему? Вон на ней красная печать с датой смерти Verstorben2 и подпись самого узника, видите? А под ней подпись Scharfuhrer3. Это карта узника концлагеря. А вот два креста рядом с датой гибели. Это значит, убили человека, да ещё и дважды: когда в концлагерь привезли и под землю в железный мешок упрятали, а потом казнили и второй крест на карте поставили.

Тяжело читать такие карты: они не рассказывают, они кричат от боли и отчаяния. Требуют возмездия за преступления, совершённые над этим человеком. Они кричат так, что хочется зажать уши и зажмуриться. Но нет. Нельзя. Права такого не имею. Уж коли выпала такая карта, мой долг – сказать всё как есть. Ведь документы говорят голосами их владельцев. Представляете?

А вот другая карта, такая же. Но без печати о гибели. А что же дальше было, какова судьба человека? Вот пометка сверху: Au. Значит, переведён человек в концлагерь Аушвиц. А если Da – то в Дахау. А дальше – карта целиком чёрная. Это темнота, неизвестность, самая печальная карта. Тут гадай не гадай – кануло всё в реку Времени и утонуло. Значит, путь человека там и окончен, там его последнее место пребывания в этом мире. Можно ещё, конечно, в хрустальный шар посмотреть. Но и там темно, как в бездонном жерле печи лагерного крематория.

Вот ещё карта. Старая, потрескавшаяся. Жёлтая. Цвет болезни. И правда, человек на ней от болезни умер. Да не от одной, тяжело он болен был. Надорвался на непосильной работе на заводе, куда его враг пригнал, грозя оружием. А человек в последний свой час на койке в лазарете о родном доме думал. О любимой жене и дочке. И младшем брате, которым так гордился.

Ещё одна карта болезни – список болезненно-коричневого цвета. И правда, пациенты там – в основном дети, и все с кожными болезнями. Список русских детей в больнице, а больница эта не до́ма, а на вражеской территории. Это дети людей, которых насильно угнали в плен на работы. И вот в списке мама с маленькой дочкой – те самые, ради которых их муж и отец в плену решается на восстание и побег. Он не знает, живы ли они. Они уверены, что он погиб: его сослуживец видел, как в боевой расчёт друга попал снаряд. Война разделила их навсегда. И зелёная карта узника концлагеря, карта смерти, вдруг становится красной. Она горит! Пышет жаром искренней любви и кричит: «Всё ради них! Жизнь моя ради них!» И гаснет, осыпавшись чёрным пеплом… Редко, конечно, случается, когда выпадает такая комбинация карт. Но забыть невозможно. Каждый случай в капсуле памяти хранится.

А вот хорошая, добрая карта. УПК, учётно-послужная карточка офицера. Расскажет она, где он родился, какую школу окончил, куда учиться поступил. Всё как на ладони: где воевал, награды, какие есть, женат ли, как жену и детишек зовут. Бывает, часами такая карта рассказывает: о забытых сражениях на конях, о старых обувных фабриках, о НЭПе, о том, как ценят человека на работе и скоро повысят в должности.

За что люблю эту карту больше других: она, бывает, самого человека показывает, молодого, красивого и счастливого. Прямо как с фотографии. И родственники смотрят на него и радуются, как при личной встрече. Воспоминаниями тёплыми делятся, смеются.

Маленькая какая карта… Серая, покрытая зелёным налётом старости и забвения. Цвет отчаяния. Это донесение из журнала боевых действий, написанное карандашом на обрывке газеты. Карта сухо сообщает, что пищи ещё много, боевой дух в подразделении не угас, а вот боеприпасы подходят к концу. Ещё держится карта и срочно запрашивает помощь, но в голосе уже слышны нотки отчаяния. Потому что совсем рядом вой вражеских бомб, слишком близко. Нет, не успеть нашим войскам…

А вот какая карта интересная. Цвета старой меди с кракелюрами, сизая с прозеленью. Вообще это справка, и она официально-деловым тоном строго сообщает, что четырёх курсантов эвакуированное Высшее артиллерийское училище на учёбу не приняло, потому что нет мест. И надлежит им ехать утром в Челябинск на сборы снайперской школы. Да не опаздывать на станцию! Всё понятно? Шагом марш! Левой! Левой!

Вот тоже зеленоватого оттенка карта. Такого оттенка, когда человеку страшно или стыдно за что-то. Это немецкий лист разыскной, и он трусливо шепчет, что сбежали три пленных советских лейтенанта из рабочей команды. Что страшно немцам по улицам ходить, ведь эти русские – они же на всё способны, даже если в одном рванье и весят по сорок восемь килограммов. Какова же судьба этих троих? Грязно-зелёный лист злорадно шепчет, что вот-вот поймают их бдительные бюргеры и донесут в тайную полицию, чтобы беглецов вздёрнули поскорее. И в такие моменты очень жалеешь, что карты не врут.

И эта карта тоже зелёная. Но она цвета зелёного чая – крепкого, настоянного на верности и отваге. Защитного цвета. Справка о службе в партизанском отряде. Она говорит смело и гневно, что жена офицера, не зная, жив ли он ещё, прячет их ребёнка в оккупированном городе. Рискуя жизнью, идёт к партизанам, чтобы рассчитаться с фашистами за мужа. Оперирует тайком подпольщиков, лечит их и передаёт в штаб бесценные медикаменты. Эта карта бьёт и карты плена, и карту узника. Потому что тоже кричит и плачет: «Всё ради тебя! Жизнь моя ради тебя!»

Судьбы у всех разные. Редко когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. Главное – уметь их читать. И слушать.

У меня свои карты Таро. Я – поисковик.

Родился в 1942 году в Иркутске.

Окончил Высшие курсы сценаристов и режиссёров при Госкино СССР в Москве. По окончании работал режиссёром на Дальневосточной студии кинохроники в Хабаровске, на студии телевидения в Нижнем Новгороде, в телекинокомпании «Велес».

Снял по своим сценариям более восьмидесяти фильмов. Член Союза кинематографистов России, лауреат и призёр всесоюзных, всероссийских и международных кинофестивалей. Лауреат Национальной премии за сериал об амурском тигре.

Член Союза писателей России. Лауреат Международного литературного конкурса им. А. Платонова «Умное сердце».

В результате тяжело перенесённого заболевания умер 11 февраля 2026 года.

Мальчишки заигрались. Бардия так ловко спрятался, что Гаумата никак не мог его найти. Скорее всего, потому, что оказался здесь во второй раз, а друг его жил тут вместе с матерью. Увлечённые игрой шалуны даже не заметили, как в просторном гареме наступила тревожная, выжидательная тишина. Все жёны и наложницы мигом разошлись по своим покоям и сидели, смиренно готовясь ко всему. Послышались негромкие голоса и быстрые, проворные шаги…

Бардия, затаившись в дальнем углу длинного коридора, опустился на корточки, сдерживая дыхание и гулкий стук сердца, поджидая, когда Гаумата приблизится, чтобы с криком напасть на него. А тот, крадучись, осторожно двигался в полутьме, стараясь уловить малейший шум…

Но вдруг за его спиной раздались шаркающие шаги и довольный голос:

– Вот он!.. А ну постой!..

Мальчуган не успел обернуться, как мягкая, но сильная рука легла ему на плечо.

– Пойдём с нами! Тебя хочет видеть сам царь…

Высокий грузный человек с улыбкой смотрел на него. Гаумата покорно повернулся и в сопровождении толстяка – это был главный евнух с кучкой помощников – направился в покои Великого Куруша. Они располагались в сотнях шагов от царского гарема.

Главный евнух придирчиво осмотрел мальчика: его наряд и лицо. Благо тот не был слишком растрёпан и нечист. В белой дорогой рубашке, в круглой, расшитой яркими цветами шапочке. Пригладив ему волосы, евнух сокрушённо вздохнул:

– Его величество пожелал видеть тебя немедленно…

Гаумата покорно склонил вихрастую голову, хотя совсем не понимал, зачем он понадобился самому владыке Персии. Тем более во дворце, где он никогда не был. Перед входом туда стояли стражники с мечами, луками в колчанах и короткими копьями. Они враз распахнули двери перед главным евнухом и мальчуганом, и те вошли внутрь, а остальные служители гарема остались снаружи.

Мальчик, идя рядом с высоким толстым провожатым, почти ничего не видел вокруг. И не замечал, что тот упорно старается подстроиться под детские короткие, неуверенные шажки и, неловко семеня, даже не пытается поторопить его. А Гаумата, конечно же, не испытывал ничего: ни волнения, ни страха, хотя в первые секунды, когда ему сказали, что его ждёт сам царь, мальчуган испытал что-то похожее на внезапный, ошеломляющий удар в голову…

Будь он на десяток лет старше, ему бы наверняка кое-что пришло на ум. Он мог бы удивиться, обрадоваться или ужаснуться. Только шестилетний ребёнок ещё не хранил в памяти никаких похожих чувств. Пожалуй, он был лишь подавлен и растерян. Что-то подобное испытывает муравей или жучок, подмятый безжалостной, равнодушной стопой. Однако глаза его и уши урывками ловили чьи-то тихие голоса и фигуры застывших людей, пол и стены огромного зала, куда его зачем-то ввели…

Наконец грузный провожатый замер, склонившись в поясном поклоне, и мальчик тоже остановился.

– Это он? – раздался громкий, властный голос.

– Да, мой повелитель, – ответил евнух высоким, гнусавым тоном.

– Подойди ко мне, Бардия! – голос заметно смягчился.

Мальчуган поднял голову. Высоко, ему показалось, что почти под самым потолком, в сверкающих одеждах и золотой тиаре сидел на золотом троне густобородый грозный человек и манил его рукой. Гаумата не шевелился. Евнух чуть тронул его рукой, подавая знак, но тот даже не двинулся. Бородач нахмурился:

– Ты не узнаёшь меня?..

Малыш молчал. По обе стороны от трона стояли придворные, и повелитель, слегка улыбнувшись, оборотился к ним:

– В прошлый мой приезд он был гораздо смелее!..

– Но это было год назад, Ваше величество, – осторожно подсказал верховный жрец, – а у детей короткая память…

– Наверно, это так… – согласился царь и повернулся к молодому человеку, стоявшему ближе всех к трону: – А ты, Камбуджия, в его годы был гораздо смелее…

Юноша снисходительно усмехнулся:

– Я всё-таки старший сын, Ваше величество…

Все придворные угодливо улыбнулись. Царь – это был Великий Куруш (греки звали его Киром), и вчера он вернулся из похода на Вавилон, умело и решительно подчинив его, пленив тамошнего властителя Набонида, убив его сына Валтасара и короновав там своего старшего сына. Младшего он не видел больше года.

– Не бойся, Бардия! Подойди ко мне…

Один из ближайших придворных, великий визирь, желая услужить владыке, быстро приблизился к мальчику, но тот едва слышно произнёс:

– Я – Гаумата…

И, несмотря на еле различимый голосок, многие уловили его, особенно главный евнух. Он вздрогнул с головы до пят.

– Что ты сказал? – не поверил царь своим ушам. – Кто ты?..

– Гаумата… – прошептал малыш.

Среди придворных заклубилась паника. А злосчастный евнух тут же грохнулся навзничь, закрыв руками лицо.

– Встань, сын собаки! – загремел голос царя. – Ответь, кого ты привёл?..

Визирь, шедший к мальчику, склонился над евнухом и повторил вопрос:

– Кого ты привёл? Где младший сын Его величества?..

У бедного служителя гарема не находилось слов. Минута-другая, и он готов был умереть от страха.

– Кто этот малец? Как он попал сюда?! – властитель обратил взгляд на своё окружение.

– Кажется, это мой брат… – негромко ответил один из придворных, молодой вельможа по имени Патизиф.

– Кажется? – удивился царь. – Ты что, тоже не видел его больше года?..

– Нет, я видел его вчера… – смиренно ответил юноша.

– А почему ты сразу не предупредил меня, что это… Как его зовут?..

– Гаумата… – прозвучал короткий ответ.

Владыка перевёл взгляд на старшего сына:

– И ты молчал, Камбуджия… – Царь покачал головой в золотой тиаре. – Зачем вы оба морочите меня?!

Обстановка накалялась. Остальные вельможи, невольно попав в переделку, склоняли повинные головы. Каждый, хотел он того или нет, готовился принять всесильный гнев властителя.

– Они очень похожи… – пытался выкрутиться Камбуджия, стараясь отвести от себя любые подозрения в желании обмануть грозного родителя.

– Кто? – рявкнул царь.

– Бардия и этот… – сын запнулся. – Я тоже не видел его больше года…

– Это Гаумата, – осторожно подсказал Патизиф.

Великий Куруш подозрительно окинул его взглядом:

– Они похожи? Да неужто?! – Он недоверчиво хмыкнул. – Тогда найдите Бардию!.. Живо!..

Распластавшийся на полу главный евнух неожиданно вскочил на ноги, словно в воздух его поднял здоровенный, внушительный пинок. Проворно пятясь задом, он засеменил к выходу. Царь кивнул начальнику охраны:

– Ступай за ним…

Тот, придерживая рукой короткий меч, мгновенно нагнал служителя гарема и, цепко схватив его за локоть, вывел за порог. Великий визирь, подошедший к мальчику, потрясённо качая головой, вернулся на место. Другие вельможи исподтишка переглядывались.

То, что происходило на их глазах, могло иметь самые непредсказуемые последствия. Одно было ясно: властитель Персии явно встревожен, если не сказать хуже. Чем это могло обернуться для каждого, оставалось лишь с тревогой ждать…

И только несчастный мальчуган, стоя в центре огромного зала, растерянно оглядывался по сторонам, не различая никого, даже родного брата. Царь взглянул на него, и сердитый взгляд его невольно смягчился. Наверное, он понял, что жалкий мальчишка тут ни при чём, и всё-таки…

Он повернул голову к молодому вельможе:

– Как твоё имя?..

– Патизиф, – прозвучало в ответ.

– Ты перс?..

– Нет, я мидянин, Ваше величество. Маг…

Куруш хмуро кивнул. Большинство его придворных, как и сам владыка, были из персидского рода пасаргадов. И то, что юноша оказался мидянином, точнее магом, вряд ли ему понравилось. Но большой беды в этом не было.

– Я тоже маг, мой повелитель, – деликатно напомнил о себе верховный жрец.

Конечно, он и в мыслях не держал ничего сверхъестественного, вовсе не считая себе всесильным волшебником и чародеем. Просто так звалось его племя. (Лишь спустя столетия слово «маг» стало именем нарицательным – лишь потому, что его носители в большинстве своём становились жрецами.) А для маленького мальчика, невольного виновника всего происходящего, принадлежность к этому роду отнюдь не стала благоприятной. Но он всего этого до поры до времени не знал.

Распахнулись двери, и в огромный зал в сопровождении начальника стражи и главного евнуха ввели ещё одного мальчугана. Тут все невольно заметили, что он казался живей и бойчее своего двойника. И на первый взгляд поразительно походил на него, но только на первый. Властитель Персии сурово сдвинул брови…

Мальчишки стояли рядом. Они были одного роста и телосложения, даже одеты почти одинаково: в длинные светлые рубашки, шальвары и круглые шапочки. Царь, внимательно окинув их взглядом, пытливо взглянул на старшего сына:

– Скажи, Камбуджия, их можно различить?..

Юный владыка Вавилона немного помялся и негромко ответил:

– Да, если приглядеться…

– А если не слишком приглядываться?..

Камбуджия пожал плечами. Властитель Персии перевёл тяжёлый взгляд на юношу-мага:

– А ты что скажешь, Патизиф?..

Вельможа неожиданно ответил:

– Большого сходства, Ваше величество, я не вижу. Едва ли оно есть…

Это оказался ловкий, почти спасительный ход. Царь отметил про себя, что мидянин далеко не глуп. И почти все придворные подумали: соплеменник верховного жреца умело обезопасил себя. Они взглянули на двух мальчиков…

Несмотря на некоторое отличие в нарядах (Бардия выглядел богаче), сын царя и отпрыск знатного мага были удивительно похожи. Одного роста, оба одинаково упитанные и подвижные, с правильными чертами лица и тёмно-карими большими глазами. Отличить одного от другого представлялось весьма затруднительным.

В глубине души Великий Куруш готов был себе признаться, что, случайно встретив любого из них, он вряд ли сказал бы наверняка, это Бардия или мальчишка-маг.

Но для него это было неважно. Гораздо важнее другое: как поведут себя его подданные? Если они не видят различия между сыном царя и потомком мага, то дальнейшая судьба обоих станет непредсказуемой.

– Бардия, – обратился он к сыну, – где ты был недавно?.. – Царь старался придать своему голосу ласковые, успокоительные нотки.

Юный принц бойко кивнул на стоящего рядом приятеля:

– Мы играли в гареме с Гауматой…

– А как он попал туда?..

– Я его позвал… – чистосердечно признался младший сын.

Царь перевёл взгляд на главного евнуха, смиренно стоявшего на коленях:

– Ответь, сын собаки, как он оказался там? И почему?!

– Моя безмерная вина, повелитель… – Евнух уронил голову на жирную грудь. – Нет мне прощения!..

– И не будет! – сурово отрезал царь и кивнул начальнику охраны: – Уберите этого негодяя…

Два стража из «бессмертных» вместе с начальником охраны подняли на ноги провинившегося слугу и вывели его вон. Придворные, видя всё это, прекрасно понимали, что подобный конец может постичь каждого. И только два мальчика, будучи невольными виновниками происходящего, ни о чём мрачном не думали. Они лишь недоумённо переглядывались…

А кроме них, о подобном финале, конечно же, не думал и старший сын повелителя. Но старший брат Гауматы лихорадочно искал ответ на самый пристрастный вопрос, который мог задать ему властитель. Но Великий Куруш размышлял о другом.

– Нам думается, что наш дорогой сын и маленький маг не виноваты… – Он скупо улыбнулся. – Ведь бывают же, да простят меня боги, такие шутки творения…

Верховный маг, великий визирь и вельможи сошлись взглядами на двух ребятишках. Их разительное сходство, которое царь назвал «шуткой творения», оказалось предосудительным. Из слов владыки выходило, что его необходимо скорее исправлять…

И каждый придворный представлял это по-разному. Брат Гауматы решил, что малыша прикажут убить. Старшему сыну царя было всё равно. Он уже был властителем Вавилона. А верховный жрец старательно искал в памяти слова знаменитых пророков, дабы объяснить всё капризной волей богов и отвести праведный гнев повелителя. Великий визирь готовился к любому исходу и, если что-то случится, рад был взять всё на себя…

Пожалуй, единственный из невольных участников происходящего, знатный вельможа по имени Виштаспа, в глубине души ужасался этому. Он вдруг вспомнил своего сынишку Дараявауша, который мало чем отличался от двух мальчуганов, стоявших напротив. И, глядя на ребят, похожих на единокровных близнецов, сердобольный отец был уверен, что мальчишку-мага ждёт неминуемая смерть.

– Уберите ему… – негромко бросил царь и показал рукой на своё ухо.

Верховный жрец, великий визирь и пожилые вельможи поняли и оценили милосердие властителя: он решил оставить мальчугана в живых, лишь круто изменив ему внешность. Кто знает, что может случиться с двойником в будущем. И зачем царю и его близким излишне тревожиться об этом?

Визирь, мигом уловив желание властителя скорее покончить с досадной нелепицей, быстро приблизился к маленькому магу и, бережно обняв его за плечи, по-отечески вывел из зала. Старший брат Гауматы, удерживая слёзы, опустил голову. Камбуджия невольно вздохнул. А Великий Куруш ласково улыбнулся и позвал младшего сына:

– Подойди ко мне, Бардия!.. Мы так по тебе соскучились!..

Верховный жрец молча потупился, а знатный вельможа Виштаспа смотрел на всё озадаченным взглядом…

Утром следующего дня Виштаспа отправился в далёкую Бактрию. Царь назначил его наместником (сатрапом) в эту, совсем недавно примкнувшую к персидской державе, провинцию. Отправился он со всем своим семейством: жёнами, детьми, среди которых был его старший сын Дараявуаш, слугами и телохранителями.

Но, чтобы добраться до места назначения, нужно было минуть ещё три области: Сагартию, Арейю и Маргиану. Они подчинились Великому Курушу гораздо раньше, поскольку входили в состав Мидийского царства, против которого персидский владыка безрассудно поднял восстание тринадцать лет назад…

Юный Виштаспа, будучи из одного с ним рода – Ахеменидов, – с охотой к нему присоединился. И война с мидянами растянулась на годы. Куруш одержал верх лишь благодаря измене в рядах мидийского царя Иштувегу. Слывя могущественным и строгим властителем, тот не привык давать спуску ни своим подданным, ни ближайшему окружению. Но, к несчастью, сыновей у деспотичного царя не было, а муж его старшей дочери, знатный мидянин Спитама, люто ненавидел тестя и тщательно это скрывал…

Однако все военные действия, предпринятые Курушем, складывались для персов весьма плачевно. Мидийское войско громило повстанцев почти повсюду. Бунтовщики не могли противостоять регулярной мидийской армии, они даже не сумели собрать воедино все свои силы. Разрозненные отряды смутьянов старательно укрывались по глухим ущельям и малым крепостям.

Куруш, ещё не ставший «Великим», от бессилия и отчаяния уже готов был пасть духом и подумывал о том, чтобы бежать без оглядки или сдаться на милость победителя. В персидской столице Пасаргады царила паника. Со дня на день её жители ждали кровопролитного штурма. И не только сам предводитель, все боеспособные мужчины прятались по дальним углам.

Но к чести прекрасных персиянок следует сказать, что слабые женщины стали гневно упрекать своих мужей и сыновей за постыдную трусость. Те из последних сил набирались отваги и храбрости. А юный Виштаспа во главе небольшого отряда скрывался в старой крепости недалеко от Пасаргад. Он уже и сам был не рад, что поддержал дерзкий порыв своего единоплеменника. До падения столицы и конца мятежа оставалось всего-то несколько дней…

И тут ему донесли, что прискакал какой-то гонец от большого мидийского военачальника.

– Кто его послал? – осведомился Виштаспа.

– Зять царя Спитама, – прозвучало в ответ.

Молодой вельможа не сомневался, что ему будет предложено сдаться. Другого исхода ждать было нечего.

– Пусти его, – кивнул он телохранителю.

Через несколько минут тот привёл воина-мидийца.

– Мой господин, Спитама желает крепкого союза с главою персов Курушем… – без всяких обиняков заявил он.

– Я не ослышался? – оторопел Виштаспа. – Зять царя передаёт нам желание самого мидийского владыки?!

– Нет, – твёрдо ответил гонец, – это желание только господина Спитамы…

– А как же сам великий царь? – не поверил своим ушам вельможа.

Гонец молча чиркнул ладонью по горлу.

– Уже?! – едва не поперхнулся Виштаспа.

– Ещё нет, но если Куруш согласится…

Виштаспа покачал головой:

– Хорошо, я передам всё моему владыке…

И после ухода посланца молодой вельможа отправился в Пасаргады, с трудом нашёл своего повелителя и всё ему пересказал. Но, против ожидания, Куруш согласился на то, чтобы мидийского царя пленили и, оставив в живых, передали ему в руки. Виштаспу это, конечно, удивило, но разубеждать своего единоплеменника он не рискнул. Вероятно, тому желалось умертвить своего врага самолично.

По уговору с посланцем, через день явившимся в крепость, вельможа передал ему пожелание главы бунтовщиков.

– Ладно, – согласился гонец. – Царя Иштувегу мы уже повязали и приковали цепью…

– Везите его в Пасаргады, – качнул головой Виштаспа.

Закованного в цепи царя привезли в персидскую столицу. Сопровождал его зять Спитама. Куруш радушно встретил обоих, приказал освободить царя от оков, а вероломного, подлого зятя – немедля казнить. Виштаспу и других вельмож это изумило и озадачило. А бывший мидийский властитель, глава обширной, богатой, знаменитой восточной державы, был несказанно обязан своему мятежному избавителю, горячо и униженно восхваляя его:

– Когда я вернусь в Экбатану, то сразу приглашу тебя в гости! Устрою тебе достойный и пышный приём!.. Вся Мидия будет благодарить тебя!..

– Это я вернусь туда!.. – сурово оборвал его Куруш. – А тебя отправлю… – Секунду подумал и отрезал: – В Гирканию… (Далеко на север, на южный берег Каспийского моря.)

И всё случилось незамедлительно. Приняв в своё войско мидян, новый царь Персии и Мидии захватил бывшую столицу – Экбатану, дочиста ограбив и разорив её. Мало того, он взял в жёны дочь свергнутого царя – Мандану, жену казнённого Спитамы, и привёз её в свой гарем.

Неожиданная победа обрадовала и воодушевила персов, но поступки царя кого-то привели в недоумение. И Виштаспа тоже был растерян.

– Вижу, ты почему-то не одобряешь меня? – напрямую спросил Куруш своего помощника.

– Я ничего не понимаю, – откровенно признался молодой вельможа. – Зачем ты взял в жёны вдову Спитамы?..

Новоявленный властитель Персии и Мидии снисходительно окинул взглядом своего сподвижника:

– Ты, надеюсь, помнишь, кто я?.. – И, не успел Виштаспа ответить, тут же добавил: – Обычный перс из рода Ахеменидов, а Иштувегу – законный царь Мидийской державы, которую чтут и страшатся Вавилон, Египет, Сирия, Армения и десятки других стран… – Он ткнул себя в грудь: – Кто я для них?.. В лучшем случае – наглый самозванец и выскочка, волей слепого случая свергнувший настоящего, природного правителя!..

Виштаспа с возрастающим интересом и смутными догадками слушал своего собеседника. Оказывается, он его недостаточно хорошо знал.

– Настоящий негодяй и преступник – Спитама, пытавшийся подло устранить своего царственного тестя… – Куруш скупо улыбнулся. – А я сохранил Иштувегу жизнь!.. Не так ли?..

– А зачем ты взял в жёны его дочь?..

Собеседник немного помедлил, потом ответил:

– Пусть владыки соседних стран думают, что царь Мидии сам отдал мне трон как более достойному, чем бывший негодный зять Спитама…

Они некоторое время молчали.

– И что мы теперь будем делать? – озадаченно полюбопытствовал молодой вельможа.

– Воевать! – не раздумывая, ответил Куруш.

– Воевать? С кем?!

– Пока – с ближними соседями! – прозвучал решительный ответ. – А там посмотрим…

У Виштаспы пошла кругом голова. А его безрассудный, полный самых дерзких и хитроумных замыслов властитель вдохновенно рисовал перед ним картины будущих кровопролитных, жарких, славных побед над ближними и дальними могучими державами, должными униженно пасть перед храбрым персидским воинством…

Он слушал и не противоречил. Ему казалось, что опьянённый нежданной удачей соплеменник ловко пересказывает ему древние сказания и легенды, слышанные им в детстве от стариков. Он не забыл, как ещё совсем недавно их женщины стыдили своих мужчин за малодушие и трусость…

Но, будучи одного с царём роду и племени и подчиняясь общим устоям и правилам, не мог не следовать за ним. Тем паче что Куруш стал победителем. По его приказу он перебрался в бывшую мидийскую столицу Экбатану и стал набирать там новую армию.

И однажды к нему пришёл тысяченачальник и доложил:

– Высокий господин, к тебе хочет пожаловать какой-то удивительный старец…

– Кто он? Что ему нужно?..

– Он мидянин. Из рода магов. Зовут его Спитама-Заратуштра…

Виштаспа хорошо понимал мидийские наречия. Имя Заратуштра значило «хозяин золотистого верблюда».

– Он кочевник, – уточнил вельможа, – или родственник покойного зятя царя?

Тысяченачальник пожал плечами:

– Он не сказал. Только умолял принять его…

– Пусть войдёт… – устало согласился Виштаспа.

– Спросил Ахура-Мазду Спитама-Заратуштра:

«Скажи мне, Дух Святейший, Создатель жизни плотской,

Что из Святого слова – и самое могучее, и самое победное,

И наиблагодатное, что действенней всего?»

Высокий худой старик в длинной белой рубахе, перехваченной широким поясом, в круглом тюрбане на голове, с густыми прядями седых волос и живыми, лучистыми глазами сделал неожиданную паузу, взыскующе глядя на молодого вельможу. Виштаспа не выдержал:

– Ахура-Мазда? Это значит Властитель Мудрости?.. Так?..

– Ну да, – с готовностью ответил старец. – Когда-то Он явился мне навстречу. Возник прямо из воздуха… Огромный, нечеловеческого роста, с белыми крыльями за спиной…

– Где?..

– На берегу реки. Я шёл набрать воды…

Вельможа верил и не верил.

– А когда это случилось?..

Взгляд старика ушёл куда-то внутрь. Он, видимо, вспоминал своё далёкое прошлое.

– Сколько лет тебе? – прозвучал прямой вопрос.

– Двадцать пять, – ответил Виштаспа.

– Мне было на пять лет больше… – Старик вздохнул. – И прошло почти полвека с тех пор, когда я задал эти вопросы. Они давно мучили меня…

Молодой вельможа смягчился. Временами его тоже одолевали всякие сомнения.

– И что Он тебе ответил?..

Странный гость оживился и вдохновенно произнёс:

– Ахура-Мазда молвил:

Он вознёс кверху худые бледные ладони и умолк.

– И это всё? – Виштаспа не мог скрыть удивления.

Заратуштра пытливо взглянул на него:

– Тебе этого мало?.. – Он покачал седой головой в тюрбане. – Если во имя Ахура-Мазды ты научишь людей бороться за истину и во всём следовать праведности – Он подарит тебе долгую и счастливую жизнь!..

Молодой вельможа помолчал, потом спросил:

– А сколько лет тебе?..

– Семьдесят семь… – охотно признался старик и чуть улыбнулся: – Но я, ничтожный, щедро пользуюсь милостями Ахура-Мазды и надеюсь нескоро оставить этот свет!.. (Он умер год спустя.)

– А где твой золотистый верблюд? – полюбопытствовал вельможа.

– Мой любимый дромадер давно ушёл к праотцам! – Лицо его помолодело от воспоминаний. – А как мне завидовали все мои родичи, когда он горделиво выступал, неся меня на своём сверкающем позолотой крупе!.. Что было, то было…

Виштаспа тоже улыбнулся:

– А где ты родился?..

Старик показал рукою на восток:

– Это далеко отсюда. В Бактрии…

Бактрия ещё не была присоединена к персидской державе, все взгляды нового царя почему-то устремлялись на запад.

– Зять бывшего царя – кажется, твой родственник? – спросил вельможа спустя минуту.

– Спитама? – старик нахмурился. – Дальний. Но мы из одного рода магов… – Он немного помолчал. – Твой повелитель Куруш казнил его?..

Виштаспа молча кивнул. Заратуштра подумал и заключил:

– Спитама не следовал по пути добра и справедливости… – Он вздохнул. – И царь Иштувегу – тоже…

Молодой вельможа почему-то никак не отваживался спросить его о новом властителе Мидийского царства. Старец ответил сам:

– Имя твоего царя – Куруш? Это значит «пастух, пастырь»?..

Виштаспа кивнул.

– А сколько ему лет?..

– Тридцать четыре года…

Заратуштра покачал головой:

– Ему тоже неведомы заветы Ахура-Мазды. Будучи пастырем, он ведёт свой народ совсем не туда, куда следует…

Вельможа безмолвствовал. Диковинный старик пристально взглянул на него:

– Ты молод. Твоя душа и тело ещё готовы внимать голосу истины и справедливости… И твой дух и взор пока не затуманены тлетворными пара́ми лжи, корыстолюбия и тщеславия… – Он на мгновение умолк и неожиданно спросил: – Дети у тебя есть?..

– Недавно родился сын… – признался Виштаспа.

– А как его зовут?..

– Дараявауш…

– Как?! – удивился старик. – Его зовут Дараявауш? «Добронравный»?!

Вельможа слегка смутился. Заратуштра не сводил с него глаз.

– Ахура-Мазда благоволит тебе!.. Он дарит тебе и твоему сыну духовную силу и радость, дабы они могли одолеть ненависть врагов ваших!..

– Но я не знаю Его! – слабо возразил Виштаспа.

– Если у тебя чисты душа и мысли – значит, ты нацелен на добрые деяния и будешь отважно бороться за истину, неуклонно следуя праведности!.. – Заратуштра был непреклонен и не принимал возражений. – А это – заповеди Властителя Мудрости!.. Следуй им всю свою жизнь!..

Молодой вельможа не возражал. Само появление и слова диковинного старца были настолько внезапны и головокружительны, что молодой перс никак не мог собраться с мыслями. Но то, что он услышал, сразу проникло в его сердце. Он чувствовал себя совершенно нагим и беззащитным, словно с него сняли все покровы, его оберегавшие, и ничего не дали взамен…

Только удивительный старик как нежданно появился, так и нежданно исчез, молча кивнув головой в высоком тюрбане. И до конца дня Виштаспа не мог прийти в себя. А на следующее утро ему вновь пришлось заниматься военными делами…

Куруш задумал начать войну с соседями: вначале – с Парфией, потом – с Арменией и Гирканией. Но те сдались без малейшего противодействия. Царь Армении Тигран охотно перешёл на сторону персидского владыки вместе со своим войском. А следом пришла очередь Киликии и Каппадокии. Они тоже не отважились сопротивляться. Но дальше простиралась могущественная Лидия…

Там правил знаменитый Крез, навсегда оставшийся в мировой истории сказочно богатым персонажем, прямым символом фантастической роскоши и довольства. Кстати, этому способствовала сама земля, которой он владел. Она была буквально нашпигована золотом, и царь одним из первых в мире стал чеканить золотые монеты. (Обычно в ходу преобладало серебро.) И занятые Курушем страны до этого охотно признавали власть щедрого лидийского владыки.

Он принял вызов и сам повёл своё войско навстречу захватчикам. Вместе с персами решил принять участие в сражениях и армянский царь Тигран. Первая битва произошла на берегах реки Галис. Ни та ни другая сторона не одержала победы. Обеспокоенный Крез решил укрыться за стенами своей столицы Сарды и дожидаться помощи от давних союзников: Египта, Спарты и Вавилона. Но Куруш и тут лишил его вожделенной надежды – он пришёл с войском под стены столицы…

И Крез не стал отсиживаться: он вывел свою славную, испытанную в боях кавалерию навстречу врагу. Это был отчаянный и решительный шаг: у противника подобной силы не имелось. Куруш заколебался, но мидийский военачальник Гарпаг, перешедший на его сторону, подсказал ему совсем невероятный выход: поставить в первых рядах верблюдов и посадить на них лучников.

Персидский властитель так и сделал, не очень веря в успех. Но едва лошади врага увидели перед собой высоченных, горбатых и непривычно пахнущих страшилищ, как тут же взбрыкнули, сбросили седоков – тогда ещё не придумали стремян – развернулись и понеслись кто куда… Персидским лучникам ничего другого не оставалось, как дружно кинуться на пеших, беспомощных врагов и без особого труда расстрелять каждого…

Сам Крез успел укрыться в акрополе своей столицы, и Курушу пришлось две недели осаждать и морить его голодом. Но, взяв в плен знаменитого богача, персидский царь сохранил ему жизнь. Он превратил это в традицию. И не оставил своей захватнической тактики. Теперь перед ним лежали Иония, Кария и Ликия. Это были приморские области, населённые в основном малоазийскими греками. А дальше простиралось бескрайнее Средиземное море… Пока оно было единственной преградой для дерзкого честолюбца…

Почти десять лет бывший смутьян и бунтовщик потратил на то, чтобы стать одним из самых известных и почитаемых властителей древнего мира, неуклонно становясь «Великим». (Окончательно он будет им назван, конечно же, после своей смерти.) Но, чтобы бесспорно утвердиться в этом звании, ему необходимо было подчинить себе крупнейшие и сильнейшие монархии.

Первой из них слыл Вавилон. И Куруш двинул к берегам Тигра (он тогда назывался Опис) свою огромную разноплемённую армию. Она множилась сама собой вследствие нескончаемых завоеваний, которые вёл тщеславный, неустрашимый царь, охотно принимая в её ряды любых вояк и головорезов…

Вавилонский владыка Набонид, с тревогой наблюдая за беспрерывными победами своего неумолимого противника, всё-таки надеялся на мощные крепостные стены, храбрость своих военачальников, стойкость и выучку наёмных войск. Но тактика Куруша была настолько изворотливой и гибкой, что полагаться на очевидный успех было делом почти безнадёжным. Так думали его полководцы и военачальники соперника.

Угбару – ближайший наместник вавилонского царя, – стоило персидской армии достигнуть берега реки Гинд (притока Описа-Тигра), сразу перешёл на сторону врага. Но тут случилось знаменательное и досадное происшествие: при переправе через воды реки в ней утонула священная белая лошадь. Куруш разгневался и приказал отвести речные стоки на окружающие поля…

Около месяца его воины трудились землекопами, «наказывая» непокорную водную стихию, но дело было сделано – река превратилась в сотню мелких, жалких ручейков. (Правда, дотошные историки спустя столетия поступок царя расценили как трезвую военную хитрость: ему нужно было исключить неизбежные потери при форсировании коварной водной преграды.)

Так это или нет, нынче можно только гадать. Однако в те лихие времена обойтись без мистики и священнодействия вряд ли было возможно. Никто бы этого не понял: ни царь, ни последний оборванец…

А вавилонское войско между тем прикрывало основную переправу через главную водную артерию страны – реку Опис. Но Куруш и здесь перехитрил противника: он обошёл его, переправившись в другом месте. И корпус изменника Угбару осадил древний город Вавилон, охраняемый сильным гарнизоном под началом Валтасара – сына царя. Да-да, того самого Валтасара, последние дни которого так красочно описала Библия.

Пожалуй, редкий писатель или кинорежиссёр не вдохновился бы этими интригующими строками: «Царь и вельможи его, жёны его и наложницы его пили вино и славили богов золотых и серебряных, медных, железных, деревянных и каменных. В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала».

А выводила она непонятные слова: «Мене, текел, упарсин…» И царь, и его вельможи, и весёлые придворные дамы (эти меньше всего), конечно же, были потрясены. Но, согласитесь, картина случилась довольно странная: город во вражеском кольце, а его главный защитник беззаботно пирует, напропалую развлекается с придворными и наложницами, даже не думая о гибельном финале…

И сильнее всего его волнуют лишь необычные письмена, судя по всему составленные на незнакомом языке. Иначе зачем бы Валтасар стал так настырно выспрашивать своё окружение, что сие значит… Но никто: ни вельможи, ни мудрецы и чародеи – не мог прочесть и расшифровать написанное. А Валтасар, как гласит Библия, «изменился в лице своём, мысли его смутили его, связи чресл его ослабли, и колени стали биться одно о другое».

Проще говоря, у царя случилась дрожь в коленках. Но тут совсем неожиданно пришло избавление в лице его жены. (Видимо, самой главной.) Она вошла и сказала: «Царь, вовеки живи! Есть в царстве твоём муж, в котором дух живого Бога!» Ни больше ни меньше…

Трудно сказать, на что надеялась вездесущая супруга. Хотела ли она нескончаемо долгой, счастливой жизни своему беспечному, сластолюбивому мужу или, втайне ревнуя его, желала приблизить неминуемую кончину. В священной книге об этом ни слова. Лишь имя иудейского пророка. Это был некий Даниил…

По приказу царя пророка мгновенно доставили, а он, судя по всему, слыл полиглотом. И тут же безо всякого труда прочёл вслух мудрёную надпись. Она значила: исчислено, взвешено и поделено…

На каком языке это прозвучало, бог весть. Но, скорее всего, на персидском. (Возможно, какой-то тайный лазутчик Куруша прокрался в покои Валтасара и до смерти перепугал его.) Только с какой целью?..

Но самое удивительное – услышав печальный итог своей суетной судьбы в словах пророка: «Исчислил Бог царствие твоё и положил конец ему. Взвешен ты на весах и найден очень лёгким. Разделено царство твоё и дано Мидии и Персии», – Валтасар отнюдь не расстроился, а приказал одеть Даниила в дорогие одежды и повесил на него золотую цепь!

Мало того, он провозгласил иудейского предсказателя третьим человеком в государстве, после своего отца и самого себя. Так это или нет, но наследник престола оказался на редкость пустым и ничтожным человеком. Иначе и невозможно представить.

Дни же самого Вавилона были, конечно, сочтены. Персидское войско взяло штурмом знаменитый город. Валтасар был убит, его отец Набонид, которого Библия называет Навуходоносором, – взят в плен, но по традиции пощажён…

А простые жители славного города – одного из столпов человеческой цивилизации – встретили своего покорителя шумным восторгом и радушием. Улицы были усыпаны ветвями кипариса – символа славы и благоденствия.

И Куруш, на белом коне, в дорогом облачении, неспешно двигался среди ликующей толпы, широко улыбаясь и кивая гордой головой в золотой тиаре. Виштаспа и Угбару в числе других придворных следовали за ним. Он был вполне удовлетворён победой и шумным приёмом, решив незамедлительно занять пустующий трон. Через несколько дней страна получила нового царя – Камбуджию, старшего сына персидского властителя.

По замыслу отца, всё выглядело как торжественная, пышная коронация законного правителя с участием всех жрецов и придворных. Юный царь Вавилона предстал перед всеми горожанами как их природный владыка, якобы получивший корону из рук Верховного бога вавилонян – Мардука.

А изменника Угбару поставили сатрапом в покорённую страну. Потом Куруш возвратился в свою старую столицу, Пасаргады, решив пышно отпраздновать победу и заодно повидать младшего сына, Бардию. И там могучий властитель Персии, славный покоритель Вавилона стал невольным участником безобразной сцены с неожиданным двойником.

Трудно сказать, чем руководствовался бравый воитель, ведь, недолго думая, он приказал обрезать уши бедному мальчишке-магу. Хотя по тем временам это вполне могло слыть великой милостью…

Приехав в столицу Бактрии, заняв небольшой дворец бывшего мидийского наместника, Виштаспа стал понемногу обживаться на новом месте. Жители, без особых волнений принявшие власть чужого царя, довольно равнодушно взирали на все указы и распоряжения персидского сатрапа.

Однако к чести Куруша следует заметить, что он сам и его ближайшие подчинённые не принимали никаких крутых, карательных мер и старались ничего не менять в обычаях и укладе жизни покорённых племён. Более того, они чаще прилагали усилия по наведению порядка и ослаблению гнёта когда-то бездумно ограбленных, закабалённых, униженных народов…

По распоряжению персидского владыки безо всяких условий освободили из «вавилонского плена» (по словам Библии) бедных иудеев, позволив им возвратиться в Иерусалим. Даже разрешили возвести новый храм, вернув всю священную, ранее разграбленную утварь. Те бесценные золотые сосуды, из которых, хвастливо роскошествуя, пил Валтасар со своим окружением. И взяты они были «из святилища дома Божия в Иерусалиме».

А Виштаспа вдруг вспомнил, что оказался на родине диковинного старца по имени Заратуштра. Он приказал своим слугам разыскать родственников покойного «хозяина золотистого верблюда». И вот неделю спустя слуги доложили ему, что в окрестностях Бактры проживают два его младших брата, а старшие братья умерли.

– Дети у него есть? – спросил сатрап.

– С нами пришёл его сын, Исад-вастра…

– Приведите его…

В покоях наместника находился его старший сын, Дараявауш. Хотя мальчику было всего одиннадцать лет, отец охотно его принимал, видимо поощряя желание отпрыска принимать участие в делах взрослых мужчин.

И глазам подростка предстало необыкновенное зрелище: в покои вошёл высокий худой чернобородый мужчина в белоснежной длинной рубахе, перепоясанной широким поясом. На голове его красовался круглый тюрбан. Он вошёл и гордо выпрямился. А Виштаспа невольно улыбнулся:

– Узнаю сына славного Заратуштры!..

Исад-вастра даже глазом не моргнул. Замечание наместника он, скорее всего, понял по-своему. И не успел Виштаспа задать ему какой-то вопрос, как сын пророка, возвысив голос, вдохновенно произнёс:

– «Молись Мне, Заратуштра, и днём молись, и ночью,

Свершая возлиянья, как это подобает.

Я сам, Ахура-Мазда, приду к тебе на помощь.

Придут к тебе на помощь и воды, и растенья, и праведный Заступник…»

Юный Дараявауш, глядя на необычного посетителя и слыша его звучный, проникновенный голос, словно погрузился в какую-то волшебную сказку и готов был внимать ей без конца, но его властный отец поднял руку, призывая оратора к молчанию:

– Скажи мне, сын блаженного, что ты нам возвестил?..

Исад-вастра не раздумывая ответил:

– Это «Гаты», молитвы из книги Заратуштры, которая зовётся «Авеста»…

– У тебя есть эта книга?..

– Да, я записал её на воловьих шкурах…

Кроме старшего сына наместника в покоях находились ещё двое вельмож, и все они озадаченно переглянулись.

– У твоего отца было четверо братьев, и старшие уже умерли? – уважительно осведомился Виштаспа.

– К сожалению, да… – Сын пророка вздохнул. – Остались в живых Нотарига и Ниветши. Отец был трижды женат, я – сын его младшей жены, у меня ещё три сестры…

– Он сам родился в этом городе?..

Исад-вастра неожиданно улыбнулся:

– Мой покойный дядя, который был скотоводом, рассказывал мне: когда отец родился, он не заплакал, как все новорождённые дети, а громко и весело рассмеялся… И его радостный смех убил сразу две тысячи демонов зла!..

Наместник и его свита уважительно качнули головами.

– Потом его, как это принято, омыли коровьей мочой и завернули в овечью шкуру, а он продолжал смеяться…

Юный Дараявауш не сводил глаз с рассказчика. Даже упоминание о моче, при всей её гадливости и скверне, не оттолкнуло его от личности того, о ком шёл рассказ. И Виштаспа согласился:

– Твой отец с первых дней был отмечен милостью Ахура-Мазды…

Тут сын пророка нахмурился и неожиданно сказал:

– Это так, но силы Ахримана очень велики, и они не хотят сдаваться… – Он окинул пристальным взглядом сатрапа, его вельмож и мальчика. – А все праведные люди должны неустанно бороться с ними! Всю свою жизнь. Во имя Властителя Мудрости!..

Виштаспа и его помощники были, конечно, согласны, только едва ли они ясно представляли себе, что нужно для этого делать. Вдохновенные слова сына Заратуштры проникли в сознание присутствующих, правда, каждому по-своему, но вряд ли они настроили их на благие дела и поступки. Таково уж свойство человеческой природы…

Щедро наградив новоявленного прорицателя, наместник с миром отпустил его, взяв обещание представить во дворец священную «Авесту». Когда Исад-вастра в сопровождении вельмож удалился, Дараявауш спросил отца:

– Досточтимый родитель, а почему младенца помыли в моче?..

Виштаспа, не будучи потомком скотовода, кое-что всё-таки слышал об их обычаях, но очень немного и смутно.

– Ну, может, у них было мало воды. Только чтобы напиться… – И, видя недоумение в глазах мальчика, добавил: – Но Заратуштру это не осквернило!..

Он был по-своему прав. Младенцу это ничуть не помешало. Более того, корова для многих народов: индусов, египтян, африканских масаев – всегда слыла священным созданием. А египетская богиня Хатхор, с телом женщины и головой парнокопытного животного, всеми почиталась как богиня любви, красоты и радости. И купание в её моче – завидная привилегия… (Масаи до сих пор моют ею головы.)

Виштаспа всего этого, разумеется, не знал и объяснил как мог. И сын, похоже, этим удовлетворился. Но его интересовало и другое.

– Ахура-Мазда – это кто?..

– Это наш Главный Властитель, Творец всего живого… Он сотворил горы, реки, моря и людей…

– А коров и овец? – не отступал подросток.

– Их тоже… – Отец насупился.

– А почему Ахриман такой сильный? Кто он такой?..

Это уже было выше понимания наместника. Он с трудом осознавал, что в мире творится что-то не совсем справедливое и милосердное, но изменить это ему едва ли по силам. А как донести всё до ума одиннадцатилетнего мальчишки? Тем более что тот желал услышать чёткий и понятный ответ. Только Виштаспа не мог его дать и опасался уронить свой вес и образ. Для него это было недопустимо.

– Мы поговорим об этом потом!.. – Отец сердито свёл брови, и Дараявауш понял, что дальнейшие расспросы неуместны.

Хотел этого Виштаспа или нет, но этот невразумительный, туманный ответ выручил его. Подросток-сын невольно подумал, что здесь скрывается какая-то страшная тайна, раскрыть которую время ещё не наступило…

А неугомонный Куруш не переставал и не уставал воевать. Он захватывал одну область за другой. Подчинив Вавилон и присоединив к нему Сирию, Палестину и Финикию, он вознамерился пойти войной на Египет, но там владычествовал деятельный и неустрашимый фараон Амасис, и персидский царь решил не рисковать. Он отправился на покорение далёкого Востока, желая расширить пределы своей державы вплоть до берегов могучего Инда…

Ещё почти десять лет неутомимый воитель распространял свою власть на Парфию, Дрангиану, Арию, Хорасмию, Бактрию… – в общем, более чем на десяток чужих стран и областей, достигнув наконец правого берега стремительного, полноводного Инда. Трудно сказать, почему неистовый вояка не двинулся дальше. Может, его остановили неукротимые воды могучей реки или непроходимые джунгли, простиравшиеся за ней…

Но остановиться в своём неодолимом желании подчинить себе новые земли с их исконными обитателями бывший смутьян уже не мог. Это стало каким-то наваждением, страстью или судьбой. Говоря современным языком, Куруш был неисправимым фаталистом.

Начав своё удачное восхождение победой над мидийским монархом, он уже не мог изменить самому себе. (И как тут не вспомнить его роковых подражателей: Александра Македонского, Чингисхана и Наполеона?) Но, не пойдя вглубь Востока, Куруш тут же отправился на далёкий, почти неведомый север, в своём, конечно, представлении…

Минуя правый берег Каспия, персидский завоеватель углубился в жаркие степи и опалённые зноем пустыни Средней Азии, выйдя к берегам Сырдарьи (тогда – Яксарта). Там жили племена таинственных массагетов – «рыбоедов». И в жестокой схватке с ними величайший воитель древности сложил свою буйную голову. Было ему шестьдесят три года…

Все обстоятельства его скоропостижной, загадочной смерти покрыты непроницаемо-густым историческим мраком. Хотя сама кончина человека такой величины и размаха не может остаться без широчайшего, шумного отклика. Он, наводивший страх и ужас на все тогдашние «цивилизованные» страны, попросту не смел упокоиться мирно, без самых невероятных легенд и мифов. И они посыпались как из рога изобилия…

Поверьте, нет ни малейшей необходимости приводить и перечислять их, поскольку все «авторы» не доискивались правды, а стремились перещеголять друг друга в нагромождении всяческих, самых невероятных, чудес и грозных прорицаний, связанных с уходом величайшего завоевателя…

Но на родине Великого Куруша, в городе Пасаргады, был возведён весьма скромный многоступенчатый монумент, отдалённо схожий с привычной кухонной печью. Трудно сказать, чем руководствовались его создатели, явно не желая принизить либо намеренно упростить личность того, в чью честь возводили этот памятник. Скорее всего, они считали, что прижизненная и посмертная слава их властителя так велика, что не нуждается ни в каком преувеличении или украшении. Там оставлена лишь одна короткая надпись: «Я – Куруш, царь, Ахеменид». И всё.

А трон его, оставшийся без властителя, занял старший сын, Камбуджия (греки называли его Камбизом). И, как всякий отпрыск царя, он был излишне самонадеян, взбалмошен, вспыльчив и жесток. По крайней мере, таким его запечатлела история. Более того, многие летописцы считали сына Куруша мрачным деспотом и невменяемым человеком, чуть ли не отвратительным извергом.

И странное дело: после гибели его отца жители покорённых стран, дотоле относительно спокойно, мирно соседствовавшие друг с другом, вдруг начали бунтовать. Причём везде и всюду. Держава заполыхала со всех углов.

На первый взгляд это могло казаться почти невероятным, ведь повсюду смягчались административные, религиозные или этнические притеснения. Купцы и путешественники были очень довольны отсутствием всяких границ, возможностью свободно передвигаться в любой конец огромной державы, и тем не менее…

В областях, недавно вошедших в состав Персидской империи, ещё живы были воспоминания о былой независимости. А их правящие верхушки никак не могли примириться с утратой собственной власти. Молодой же царь, в отличие от гибкого, умудрённого житейским опытом отца, был чересчур крут и прямолинеен.

Став властителем громаднейшей страны, Камбуджия и не думал входить в интересы и заботы своих подданных. Они должны лишь беспрекословно ему подчиняться. В далёкой Бактрии, где когда-то был наместником Виштаспа, новый царь сменил его на младшего брата, восемнадцатилетнего Бардию…

Трудно сказать наверняка, зачем он так поступил. Но вероятнее всего, недоверчивый и мнительный Камбуджия вознамерился убрать как можно дальше своего возможного соперника. Юноша был сыном второй жены покойного Куруша, царицы Манданы – дочери свергнутого мидийского властителя Иштувегу. И, значит, он имел не меньше шансов занять престол.

А вместе с ним на дальнюю окраину империи отправился мидийский вельможа Патизиф – давний преданный сторонник Камбуджии, старший брат несчастного Гауматы, которому в детстве отрезали уши. Обезображенный юноша, ровесник и двойник Бардии, тоже поехал вместе с ними. Это было искренним желанием царственного друга, не понимавшего и не одобрявшего жестокого поступка великого отца.

Однако ещё до приезда на родину пророка Заратуштры до слуха Бардии и его окружения донеслись отзвуки начавшихся там волнений. Жители глухой провинции как будто бы только и ждали, когда неистовый воитель в конце концов уйдёт в мир иной и можно будет сбросить ненавистный гнёт. И по мере приближения к столице всё суровее и напряжённее казались им лица местных жителей, и куда охотнее и послушнее встречали они юного сатрапа и его многочисленную свиту…

С трудом добравшемуся до дворца новому наместнику часто вслед неслись громкие проклятия и коварные стрелы. Патизиф, будучи опытнее и старше, сокрушённо качал головой:

– Чтобы навести здесь нужный порядок, мой господин, – он взглянул на юного сатрапа, – придётся нижайше просить нашего повелителя (то есть Камбуджию) прислать сюда целую армию!..

Бардия, поморщившись, отвернулся от окон, из которых неслись шумные вопли и проклятия:

– А чего хотят эти люди?..

Патизиф усмехнулся:

– Чего они хотят – трудно сказать, а вот чего не хотят – понятно…

– И чего же?..

Вельможа не успел ответить, как его младший брат, безухий Гаумата, негромко бросил:

– Они не хотят видеть нас…

Он по-прежнему походил на своего двойника, только лицо у него стало длиннее и суше, а отсутствие ушей скрывали густые пряди, спускавшиеся к шее. Наместник перевёл на него внимательный взгляд:

– Ну что за дурачьё?! Ведь мы ещё ничего им не сделали!.. Ни плохого, ни ужасного…

– Это неважно… – усмехнулся Патизиф. – Для них мы – чужаки, и этого вполне достаточно!..

– А как же мой предшественник – Виштаспа? – не согласился Бардия. – Он же перс!..

– Мой господин, его назначил сам Великий Куруш! – парировал вельможа.

Все трое замолчали. Их новый царь, конечно, не шёл ни в какое сравнение со своим знаменитым предшественником. Кто же этого не знал и не понимал? А восемнадцатилетний сатрап с растущей тревогой сознавал: ненавистный Камбуджия решил навсегда от него избавиться.

– Но моя мать – мидийская царица… – слабо возразил он.

– Но твой отец – перс! – заметил Гаумата.

– Верно, – подхватил его старший брат, – а здешнее население – это маги, бактрийцы, мидийцы, бусы, сагартии… И персидские купцы здесь бывают только наездом…

– А мать Камбуджии – царица Кассандана из персидского рода Ахеменидов, я же – внук царя Иштувегу! – не сдавался Бардия.

Патизиф и Гаумата тихо переглянулись. Братья-маги понимали, что любые доводы юного наместника вряд ли пойдут ему на пользу. Если вспыхнет и займётся пламя неохватного, всесокрушающего мятежа, его не погасить никакими доводами рассудка…

С немалым трудом подавив-таки волнения в близлежащих провинциях, Камбуджия решил продолжить завоевания отца. Он понимал: для усиления и упрочения собственной власти следует многократно умножить свою славу и величие. А что это, если не победа над сильным, признанным государством? Тогда это мог быть только Египет…

Фараон Амасис, против которого не отважился выступить Великий Куруш, к сожалению, несильно остерегался его тридцатилетнего сына. Хотя тысячелетняя монархия, которой он привычно управлял, изрядно состарилась и одряхлела.

А главное – её военные силы, как это часто случается в странах с подобной историей и традициями, были в большинстве наёмными. Фараон благоволил малоазийским грекам и охотно принимал их у себя. Они же возглавляли всю египетскую армию. Её испытанный главнокомандующий – некий Фанес, – стоило Камбуджии лишь направить своё войско на захват Палестины, тут же перебежал к персам! И оставил на произвол судьбы не только армию, но и собственную семью…

Более того, предательство созрело даже в самом ближайшем окружении фараона. Главный евнух Комбафей, желая стать персидским наместником, через своих подручных отправил к Камбуджии тайного агента с подробными планами дорог и мостов, по которым интервенты смогли бы без малейших угроз и потерь достигнуть самого сердца богатой державы и пленить её властителя!..

Главным же препятствием на пути к вожделенной победе была Синайская пустыня. Она словно высшей волей главных богов древней страны – Ра и Гора – преграждала дорогу любым захватчикам. Но для Камбуджии это не было помехой. Он знал, что голая, отверженная земля вовсе не безлюдна. Через неё беспрестанно движутся караваны кочевников-арабов, столетиями враждующих с мирными земледельцами, населяющими Египет…

И как тут не вспомнить страницы Библии, где красочно описана лютая вражда пахаря Каина и пастуха Авеля? Правда, Авель – кроток и добродушен, а Каин – завистлив и мстителен: «Восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его».

Ведь древние иудеи, как известно, были кочевниками-скотоводами, и отсюда их нелюбовь к земледельцам, в которых они подспудно подозревали коварство и жестокость. А в жизни всё случалось зачастую совсем наоборот. И персидский царь наверняка об этом знал. Поэтому он с такой завидной лёгкостью сумел договориться с арабами, чтобы те снабдили его водой и сопроводили армию через мрачную пустыню…

На сильных, выносливых верблюдах с бурдюками, полными живительной влаги, персидское войско за неделю пересекло безжизненные, глухие долины и холмы и вышло на берег Средиземного моря, к мысу Пелусий, где стояла одинокая крепость, называемая «ключом к Египту». В ней располагался внушительный гарнизон, состоявший из египтян и греков.

Всё-таки не все наёмники оказались гнусными негодяями и предателями, многие остались верны присяге. Мало того, среди стойких защитников находились сыновья перебежчика Фанеса. Их было решено использовать в качестве наглядных искупительных жертв, зная, что их отец состоит в рядах неумолимых врагов…

Представьте картину: крепость со всех сторон окружили лихие персидские пращники, лучники, копьеносцы и конники, а на её стенах неожиданно появились осаждённые, выставив впереди себя связанных по рукам и ногам юношей (их количество, к сожалению, неизвестно). Но их бедный отец – Фанес – мигом узнал своих несчастных детей.

Камбуджия и престарелый Крез, сопровождавший его, с явным интересом и сочувствием наблюдали за происходящим. И разноплемённое персидское воинство тоже замерло в интригующем молчании, видя это. В те времена любое театральное, священное или жизненное действо практически ничем не отличалось от другого. Люди внимали всему с жадным любопытством…

И к пленникам неспешно приблизились для большей наглядности искусные палачи с громадными ножами и большими серебряными чашами в руках. Зрители замерли. А осаждённые только того и ждали. Палачи, умело и ловко перерезав жертвам горло, тут же подставили чаши под струи крови…

Фанес, Камбуджия и Крез хмуро переглянулись. Они с трудом понимали смысл и цель происходящего. А всё войско встревоженно и сердито загудело. Воинам показалось, что их изо всех сил стараются запугать. Но тут к чашам с кровью долили вина, и осаждённые залпом выпили ужасающую смесь. Царь персов и его окружение решили, что враги подают им знак: что эта участь ждёт каждого…

И не успел Камбуджия дать сигнал к началу сражения, как ворота крепости широко распахнулись, осаждённые с дикими, остервенелыми воплями и лютой бранью бросились на врага. Завязалась жестокая, беспощадная битва…

Знаменитый «отец истории» Геродот, побывавший на месте страшного сражения семьдесят лет спустя, ещё видел кошмарные следы того, что там произошло. Как ни странно, кости и черепа участников обеих сторон ещё сохранились и лежали беспорядочными кучами, но в стороне друг от друга. Здесь – скелеты египтян, там – кости персов…

Любознательный исследователь не только внимательно осмотрел побоище, но и попробовал «на крепость» то, что осталось от непримиримых бойцов: их черепа. Солидный бородатый мужчина (таким его изображали скульпторы и живописцы), как шкодливый, озорной мальчишка, бросал камешки в останки погибших бойцов и слушал хруст ломавшихся костей.

Вот что он пишет: «Кости воинов, павших в этой битве, были свалены в отдельные кучи. На одной стороне лежали кости персов, как они были погребены, на другой – кости египтян. Черепа персов оказались такими хрупкими, что их можно было пробить ударом камешка. Напротив, египетские черепа были столь крепкими, что едва разбивались от удара большим камнем».

Представляете? Прославленный историк не просто развлекался бросанием камней в чужие безымянные могилы, он почему-то испытывал на прочность костные останки чьих-то голов! Зачем ему это понадобилось?

А вот зачем: «Причина в том, что египтяне с раннего детства стригут себе волосы на голове, так что череп под действием солнца становится твёрдым».

Вот и вся загадка! Жгучие, безжалостные лучи тропического светила, как оказывается, только закаливают немудрящие головы беспечных египтян! И значит, «отец истории» был ещё и пытливым естествоиспытателем. Созерцая следы былого побоища, он старался понять первопричину чьей-то победы и чьего-то поражения.

Однако результат выходил парадоксальный: «У персов черепа хрупкие вот почему: они с юности носят на голове войлочные тиары и этим изнеживают свою голову».

Вот так. И особо гадать тут нечего!

Тогда почему «твердолобые» египтяне потерпели жесточайшее поражение от «хрупколобых» персов? Как это понять? И Геродот не пытается объяснить это никакими естественными либо историческими причинами. Битва – так уж случилось – была вконец проиграна, и перед персидским царём открылась широкая, просторная дорога – река Нил – к столице Египта, Мемфису…

И победитель незамедлительно отправил своего посла к фараону Амасису с предложением сдаться. Он не знал, что престарелый владыка, сорок четыре года счастливо правивший крепколобыми подданными, внезапно скончался, был набальзамирован и похоронен в роскошной усыпальнице, возведённой заранее. А сын его, Псамметих III, едва-едва занял престол и был, очевидно, в трауре.

Тем временем к персидскому владыке прибыл гонец из далёкой Бактрии. Он доставил тревожное послание от Патизифа. Верный вельможа сообщал царю, что его брат, Бардия, вместо того чтобы жестоко подавить мятеж, готов возглавить его. Камбуджия вознегодовал. И недолго думая отправил Патизифу письмо с приказом тайно умертвить младшего брата. И в награду за это взять управление в свои руки. Но знать об этом не должен никто…

Гонец ускакал, но спокойствия у главы захватчиков не прибавилось. А корабль с послом достиг столицы Египта, Мемфиса, и там его захватила обезумевшая толпа. Посланника, его охрану, всех матросов жестоко убили и, мало того, разрубили судно на части и сожгли. Ярость и месть египтян за поражение под Пелусием не имели границ…

В середине месяца афаним (сентябрь), наскоро перекусив и по привычке старательно прикрыв густыми прядями оба обезображенных уха, Гаумата отправился во дворец. Поднявшись по лестнице главного входа и войдя в большую приёмную, он почти нос к носу столкнулся со старшим братом.

– Доброе утро, Патизиф. Наш повелитель уже проснулся?..

Вид у вельможи был заметно встревоженный, хотя тот старался это скрыть.

– Повелитель, мне кажется, приболел… – Патизиф вздохнул. – Я послал к нему лекаря…

Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.

– А что с ним?..

Патизиф пожал плечами, как бы желая стряхнуть с них тяжёлое, мрачное предчувствие. Гаумата хотел направиться в покои захворавшего приятеля, но старший брат остановил его:

– Погоди. Лекарь ещё там…

Юноша недоумённо взглянул на него, давая понять, что никто не может помешать ему поздороваться с другом. Но Патизиф цепко ухватил его за локоть:

– Не ходи!.. Там что-то нехорошее…

Противиться старшему брату Гаумата попросту не мог. Этого не позволяли их строгие семейные привычки. В приёмной появился старичок лекарь, небольшой, седобородый, в высокой круглой чалме. Низко кланяясь, он просеменил к вельможе.

– Что с ним? – озабоченно спросил Патизиф.

Лекарь покачал головой в увесистом тюрбане.

– У господина наместника… – он понизил голос, – проказа…

– Что?! – ужаснулся вельможа, но ужаснулся как-то чересчур картинно, хотя произнёс это полушёпотом. – У него проказа?!

Лекарь скорбно опустил глаза. Гаумата впервые видел его, а по причине искалеченных ушей слышал не очень отчётливо.

– Что он сказал? – спросил брата юноша.

Вельможа сделал суровое, обеспокоенное лицо, давая понять, что ответит потом. Покровительственно положил руку на плечо лекаря, как бы благодаря его за службу и напоминая о чём-то тайном, известном только им. Гаумата был по природе наблюдателен, а невольное уродство лишь усилило эту привычку. И действия старшего брата навели его на тревожные мысли. Но тот, не говоря ни слова, отпустил старика лекаря и, заметив встревоженное лицо Гауматы, покачал головой:

– Пойдём отсюда…

Младший брат не посмел ослушаться. Они спустились в просторный двор перед дворцом. Прислужники и стража, попадавшиеся им на пути, низко кланялись обоим, ведь они были главными фигурами из окружения юного сатрапа. И наблюдательный Гаумата в растерянности даже не заметил, что старший брат держал себя так, будто он являлся главной персоной в далёкой провинции.

Войдя в собственные покои, Патизиф не таясь возвысил голос и сказал:

– У Бардии беда… он подхватил проказу…

– Проказу?! Где?! – недоумевал калека.

– Откуда мне знать? – Вельможа нахмурился. – Только бы об этом никто не пронюхал!..

– А лекарь? Он же всё знает!..

– Я ему строго-настрого приказал молчать! – В голосе Патизифа прозвучали угрожающие нотки.

– И как теперь быть?..

– Как быть? – Вельможа прошёлся по залу. – Придётся тебе перебраться туда…

– Куда? – не понял младший брат.

– Во дворец… – Патизиф вздохнул.

Гаумата оторопел:

– А что скажет Бардия?..

– Он ничего не скажет, – твёрдо ответил вельможа.

– Как, не скажет? – Калека оправился. – А когда выздоровеет?..

– Проказа не лечится! – отрезал Патизиф.

Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец. Патизиф, поняв это, пошёл в наступление:

– Постой! Ответь-ка мне: кто изувечил твоё лицо?!

Гаумата чуть обмяк.

– Ну, что молчишь?.. Или ты всё забыл?! Забыл или нет?..

Юноша с трудом выдавил:

– Нет, не забыл…

– Ну тогда ответь!..

– Великий Куруш… – прозвучало еле слышно.

– А за что? – не отступал вельможа.

– Ты сам знаешь… – Калека не поднимал головы.

Старший брат осклабился в едкой усмешке:

– Разве это твоя вина, что ты и Бардия похожи как две маслины?..

– Но Бардия в этом не виноват…

– А ты? – Патизиф с трудом перевёл дыхание. – В чём твоя вина? За что тебя так жестоко наказали?! Безо всякой вины…

Несчастный юноша не находил ответа. В больших чёрных глазах его стояли слёзы. Брат, хмурясь и вздыхая, напомнил:

– Куруш приказал визирю сделать это…

– А зачем? – беззвучно произнёс Гаумата.

Патизиф пожал плечами:

– Думаю, затем, чтобы не случилось какой-то случайной путаницы… – И, видя недоумение в лице брата, добавил: – Вы были так похожи с Бардией, что главный евнух вас перепутал и вместо него привёл тебя, как будто ты – младший сын царя…

Судя по всему, несчастный калека до конца не понимал всех обстоятельств давней трагедии или не желал её вспоминать.

– Великий Куруш не любил неясностей… – Вельможа иронично усмехнулся. – Если у его сына появился двойник – значит, кому-то это может пригодиться!

– Как пригодиться? – не понял младший брат.

– По-разному… – Вельможа выдержал многозначительную паузу.

– Я должен идти во дворец? – Гаумата не поднимал глаз.

– Не сейчас… – Патизиф вздохнул. – Завтра или послезавтра…

Калека взглянул на него. По выражению его лица вельможа понял, что в голове юноши роятся тревожные и опасные мысли, возможно, он даже готов постичь тайный замысел старшего брата. Тут Патизиф, даже неожиданно для самого себя, крепко обнял и прижал его к себе и ласково заметил:

– Не горюй. Всё будет хорошо. Помни: мы оба – маги…

На десятый день после взятия Мемфиса Камбуджия приказал своим слугам и телохранителям вывести за стены города фараона Псамметиха, всех его вельмож и усадить их прямо наземь. Посрамлённый владыка Древнего Египта, глава XXVI династии, переживший грозное нубийское нашествие и едва-едва обретший свободу и власть, правил родной страной всего полгода.

Его доблестный отец скончался, а сын не обладал волей и умом покойного и к тому же был далеко не молод. Но бесчестие, которому его подвергли, пожилой фараон принимал вполне спокойно, понимая, что ныне он всецело во власти победителя. Впрочем, в те времена это было событием довольно привычным. Будь он сам на месте персидского царя, то поступил бы едва ли мягче и добрее.

Но, сидя на голой земле, под прямыми, палящими лучами августовского солнца, Псамметих и его придворные с тоскою думали о том, что их ждёт дальше. А народ, теснившийся поодаль, с любопытством, волнением и жалостью смотрел на бесславное поругание своих владык. (Персидский царь, по всей вероятности, затеяв всё, именно этого и желал – всеобщего позора.)

Только, судя по всему, простые «твердолобые» египтяне ничуть не отождествляли самих себя со своей бывшей властью, которой они безропотно подчинялись не одно столетие. Лишь теперь, видя фараона и его свиту не в роскошных парадных одеждах и не в безмерном удалении от себя, а в пыли и у своих ног, они потрясённо переживали увиденное…

Но тут из городских ворот появилась вереница молодых девушек, почти раздетых донага и наскоро обмотанных короткой повязкой вокруг бёдер. В руках у каждой был пустой глиняный кувшин. Псамметих низко опустил голову. Впереди шла его дочь, а за ней – дочери его придворных. В толпе пронёсся сочувственный, жалостливый ропот…

А бедные девушки, подобно жалким рабыням, понуро направились к реке, к благодатному Нилу, чтобы доверху наполнить кувшины. Толпа не сводила глаз с фараона, понимая, что сильнее унизить его уже невозможно. Однако Псамметих лишь молча вздыхал и не поднимал головы. Не мог же он стенать, вопить, бить себя по щекам и рвать волосы, взывая к богам и моля о пощаде. Его свита пока не роптала…

Кое-как набрав воды, несчастные девушки, спотыкаясь, проливая потоки слёз и громко рыдая, с трудом возвращались назад, еле ступая мимо посрамлённых отцов, открыто выставляя им свои нестерпимые страдания и жгучий стыд. И те, не выдержав, горько заплакали. Но и тут фараон не изменился в лице…

Камбуджия не видел всего этого, однако, продумав всё заранее, приказал своим слугам внимательно следить за происходящим, отмечая любую мелочь и подробность. И те старательно следили за всем, ничего не упуская из виду. Поза и действие, вернее, бездействие фараона приводили их в недоумение. А когда мимо Псамметиха провели его старшего сына, осуждённого на смерть, отец даже глазом не моргнул!..

Вот тогда персидский царь решил прекратить постыдное зрелище, не принёсшее ему ничего желаемого. Телохранители, подняв фараона с его свитой на ноги, повели их к городским воротам. И здесь случилось то, что привело главу персидских захватчиков в полное недоумение. Псамметих вдруг остановился вблизи полуголого нищего старика, усердно просившего подаяние, и горько, взахлёб, ни от кого не таясь, расплакался. Нищий тоже разрыдался…

Когда персидскому царю донесли об этом, он не раздумывая приказал доставить к себе плачущего фараона. Телохранители привели Псамметиха в его бывший дворец и хотели поставить на колени перед новым хозяином. Но Камбуджия сделал знак рукой, дав понять, что в этом нет нужды. Бедный египетский владыка всё ещё не пришёл в себя после необъяснимой сцены.

– Почему ты, – спросил его победитель через толмача, – не пролил ни капли слёз, видя своих униженных дочерей и сына, ведомого на казнь, а горько расплакался, встретив жалкого попрошайку? Это твой близкий родственник?..

– Нет, – искренне ответил Псамметих, шмыгая носом, – это мой давний близкий приятель…

Царь скупо улыбнулся:

– Вы с ним вместе охотились и славно воевали?..

– Нет, – фараон подавил вздох, – мы сидели с ним за одним столом, когда пировали…

Камбуджия недоумённо взглянул на бывшего владыку Древнего Египта:

– Тогда почему ты так расстроился и лил слёзы?! – Он правда ничего не понимал.

Псамметих попытался объяснить:

– Мне до глубины души стало жаль его… – Он сочувственно вздохнул. – Теперь он – хозяин огромного состояния – дотла разорён, гол, бос, голоден и вынужден униженно просить подаяния, словно последний побирушка!.. Как же ему не сострадать?!

И тут персидский царь, вопреки ожиданиям, неожиданно растрогался. А бывший владыка павшей Лидии, сказочный богач Крез, стоя поодаль, даже пустил слезу.

Подавив вздох, Камбуджия пристально всмотрелся в лицо египетского владыки: гладко выбритое, чуть одутловатое, с мешочками под слезящимися, подкрашенными тушью глазами и скудной, приклеенной к дрожащему подбородку бородёнкой, оно вызывало смирение и жалость. А на голове у Псамметиха вместо гордой двойной короны была скромная синяя повязка, охватывающая лоб и завязанная на затылке, а два конца её лежали на плечах фараона.

Камбуджия понимал, что в этом наряде не было ничего случайного. Бывший фараон из последних сил пытался хотя бы внешне сохранить облик и значимость недавнего властелина. Насколько всё ему удалось, трудно сказать. Но он сам, будучи сыном Великого Куруша, строго чтившего и сохранявшего чужую власть, дал знак слугам увести поверженного монарха, подарив ему жизнь. Однако покойному отцу Псамметиха – фараону Амасису – победитель не думал ничего прощать.

Взломав вход в его просторную усыпальницу, расписанную красочными, яркими фресками, повествующими о славной жизни и деяниях покойного, дерзкие налётчики разбили саркофаг и извлекли из него мумию, размотали бинты, расхитили все бесценные священные амулеты, сопровождавшие усопшего в загробный мир, и старательно надругались над ним. Яростно бичевали, остервенело кололи мёртвое тело ножами, мечами и вконец изгадили. А потом сожгли… (Так сообщает Геродот, но многие учёные считают это досужим вымыслом египетских жрецов.)

Возможно, сжигая мумию на костре, Камбиз хотел почтить прах бывшего властителя, но для египтян, в отличие от персов, всё это представлялось вопиющим святотатством и кощунством. Они не считали огонь божеством и символом очищения. Зато персидский царь был всем вполне удовлетворён и решил отправиться далее: в поход на карфагенян, аммониев и эфиопов…

– Никто не должен этого знать!..

Филолог по первому образованию (ВГУ, Россия), литературовед и педагог – по второму (университет г. Карлсруэ, Германия), сценарист.

Работы входили в шорт-листы «Сценарной ярмарки», конкурса «Уральский книгоход» (2025), курсов от CWS и Band. Роман «Шесть месяцев Заката» привлёк внимание издательства «Эксмо».

C 1998 года живёт в Германии, работает в школе. Специализируется на литературе XIX века и пишет в традициях русской классической прозы. Готовит к публикации сборник рассказов, выдержанный в эстетике той эпохи. Уверена, что и сегодня есть читатель, которому близка эта стилистика.

Ожидание почтовой кареты затягивалось. Станционный смотритель, время от времени заглядывавший в комнату, горестно разводил руками: свежих лошадей покамест не было. Кроме меня оказии ожидали ещё двое: молчаливый князь Вяземцев, имя которого, если не ошибаюсь, нередко мелькало в сводках русско-турецкой войны и войны на Кавказе, и титулярный советник Пётр Михалыч Кобелев, путешествующий по казённой надобности. Между последним и мною завязался привычный для случайных попутчиков разговор. Но чем дольше длилось наше невольное соседство, тем более доверительные вещи рассказывал Пётр Михалыч о своей многострадальной жизни: дожив до седин, он так и не удосужился ни семьи создать, ни выше чина «титуляшки», как он сам уничижительно выразился, подняться.

– Да что вы знаете о судьбе! – неожиданно вспылил князь Вяземцев, чем удивил нас обоих этой непонятной грубостью.

Чтобы сгладить впечатление, как мне думается, он предложил нам иранского табаку. Раскурив трубку, князь поведал нам историю, которая полностью объясняла его несдержанность.

Спустя пару лет, услышав несколько таких поразительных историй, я решил записать их для потомков. Тешу себя мнением, что кому-то из них будет интересно узнать, как жили и любили их предки.

Летом 1816 года, будучи ещё студентом военного училища, Николай Вяземцев пригласил сокурсника из обнищавшего, но благородного рода Градецких провести отпуск в своём имении.

С первого момента появления Градецкого в кадетском корпусе оба стали, как говорится, не разлей вода. Алексей Градецкий обладал, по словам Вяземцева, тем природным обаянием, жизнелюбием и весёлостью, которые невольно заражали и не давали хандрить ни при каких обстоятельствах. Для Вяземцева, от природы не склонного к учению и муштре, новый друг был глотком свежего воздуха, что отвлекал от ненавистных казённых стен и мог развлечь в любой, даже самой неподходящей, ситуации. Вяземцев не желал расставаться с ним и на время отпуска.

В имении Алексей был представлен соседям – генерал-губернатору и его домочадцам: дородной супруге и четырём отпрыскам. Старшая, Лиза, в играх с которой Вяземцев проводил все лета за неимением других товарищей, просто не могла не влюбиться в белокурого красавца Алексея. Да и как было не влюбиться, если его любили все? Младшие дети, заслышав его голос в зале, прибегали из комнат и висли на нём, умоляя рассказать очередную страшную историю или устроить представление в саду. Втроём с Лизой они разыгрывали сценки из известных комедий, чем потешали не только детей, но и губернаторшу, вновь начавшую спать на папильотках, и дворовых, видевших «спектаклю» только на ярмарках. Даже генерал-губернатор иногда выглядывал из окна и, попыхивая сигарой, наблюдал за представлением, радуясь, что супруга наконец перестала канючить, как ей тут скучно. Но если положительные перемены в супруге он заметил, то перемены, происходящие со старшей дочерью, вовсе остались без его внимания.

Как там у поэта: «Пришла пора, она влюбилась…»? Вяземцев, в отличие от невнимательного отца семейства, подмечающий всё, с интересом наблюдал за развитием нежных чувств двух дорогих его сердцу людей (сам он уже года три крутил шашни со вдовой графиней по соседству, а Лизу воспринимал, скорее, как сестру). Он показал Алексею любимое место Лизы у пруда, где были привязаны качели, на которых раньше катались они, рискуя слететь прямо в воду, а ныне Лиза качала младших сестёр и брата. Иногда они специально прогуливались там, чтобы дать возможность нашим Ромео и Джульетте обменяться парой слов, прежде чем младшие уговаривали друзей устроить с ними игру в салочки или покачать посильнее, а не так, как Лиза.

Между влюблёнными завелась тайная переписка. В дни, когда встретиться не удавалось, Алексей оставлял письмо в дупле вяза, к которому были привязаны качели. Пока дети были заняты своими ребяческими играми, Лиза украдкой исследовала тайник и, если находила послание, прятала его под лифом платья, чтобы прочесть в одиночестве перед сном и написать ответ при свете свечи. Так ей, выросшей на романах Шатобриана и Карамзина, казалось romantique.

Но каждое лето имеет обыкновение заканчиваться. Лиза с семьёй вернулась в N, а друзья – в казарму, располагавшуюся, к счастью, верстах в двадцати от города.

Двадцатилетний Алексей, терзаемый разлукой и любовью, решился просить руки своей Лизы. Но генерал-губернатор, прекрасно осведомлённый о средствах молодого человека, вернее об их отсутствии, отказал. Узнав об этом от maman, Лиза закрылась в комнате и проплакала три дня.

На балу графини ^*ейской Алексею удалось потанцевать с Лизой. Влюблённые договорились бежать и тайно обвенчаться. Алексей обещал всё подготовить.

Генерал-губернатор, заметив их шушуканье во время танца, решил поговорить с дочерью дома. Вызвав её в кабинет, он запретил Лизе впредь заносить имя Градецкого в бальную книжку. Расплакавшаяся Лиза осмелилась бунтовать, и генералу-губернатору ничего не оставалось, как наказать жене на время не принимать приглашений на балы, а лакею было велено следить за корреспонденцией дочери.

Накануне Нового года по традиции в доме генерал-губернатора состоялся бал-маскарад. Он лично перепроверил все приглашения и разорвал одно, адресованное князю Вяземцеву, – в его глазах виновнику всей этой истории с никчёмной влюблённостью дочери.

Друзья, узнав от модистки, что барышня заказала маску печального Арлекина, решили передать Лизе письмо с сыном графа Луцкого, единственным из училища, кто получил приглашение. Молодой Луцкий был детально инструктирован.

Искренне желая помочь Алексею, Луцкий всё выполнил в точности: найдя Лизу по маске Арлекина, он вежливо просил её о танце. А во время мазурки тайно передал ей записку, шепнув, что она от друга. В записке стояло следующее: «Мой милый Арлекин, всё приготовлено. Утром нас обвенчают. Буду ждать Вас с санями сегодня в полночь у заднего двора Вашего дома. Решайтесь! Навеки Ваш, Вас преданно любящий Алексей».

Алексей с Вяземцевым прождали до утра, заморозив и лошадей, и ямщика, и себя. Лиза не вышла… Наутро Алексей подал рапорт о своём переводе на Кавказ. За ним последовал и Вяземцев.

Лиза, узнав через несколько дней о неожиданном отъезде Алексея, сильно обиделась и, погоревав месяцев шесть, вышла замуж за человека хоть и немолодого, но искренне её любящего.

Но на этом повествование не заканчивается. Через пару месяцев замужества, подружившись с младшей сестрой мужа, Лиза узнала от той прелюбопытную историю. Семнадцатилетняя Наташа доверила невестке свою тайну: она влюблена в незнакомца Алексея, с которым танцевала год назад на балу в доме Лизы. Статный молодой брюнет в маске предлагал ей бежать и обвенчаться, но Наташа не решилась, а сейчас сильно жалеет и всё ещё надеется на новую встречу. Наташа с гордостью показала подруге письмо незнакомца. Узнав почерк Алексея, Лиза побледнела. Она успела отдать Наташе письмо, прежде чем с ней случился обморок.

Позже ей удалось успокоить перепуганную золовку, объяснив всё «интересным положением». Лиза просила показать ей маску, в которой Наташа была на балу. Немного удивлённая, та принесла маску Арлекина. Лиза чуть не расплакалась…

Точно такая же маска пылилась где-то в доме генерал-губернатора…

Лиза долго не решалась, но в итоге просила матушку князя Вяземцева переслать сыну её письмо, в которое она вложила одно для Алексея. В нём Лиза объясняла все обстоятельства той ночи и фатальную ошибку какого-то брюнета, перепутавшего арлекинов. Градецкий тут же захотел вернуться в N, так что Вяземцеву пришлось показать ему письмо матери, где та рассказывала о посетившей её Лизоньке, подруге его детства, сделавшей отличную партию и находящейся на сносях…

В следующем же месяце при защите крепости Градецкий бездумно бросился на вал и был зарублен горцами на глазах Вяземцева.

И ведь что удивительно, князь наверняка мог рассказать нам другие истории, напрямую связанные с его судьбой, с событиями на Кавказе, с русско-турецкой войной, но в его памяти эта история с другом как нельзя лучше иллюстрировала злые выверты судьбы, так часто играющей нашими жизнями…

Родился, но ещё не умер. Пишет о том, что у всех на уме, и о том, о чём никто бы не догадался.

Под колёсами шуршал снег. Старенькая «Тойота Ленд Крузер» замедлилась и остановилась на обочине.

– Чего так далеко от тропы встал? – спросил Сашка, сидящий на пассажирском сиденье.

– Не канифоль, не проедем дальше, грузовики колею набили ещё в начале осени, – ответил Мишка и с треском затянул стояночный тормоз.

Сашка вышел и с наслаждением втянул морозный воздух носом. По обе стороны долины высились тёмные с белоснежными прогалинами горы, словно гигантские куски шоколадного торта, политые сгущённым молоком.

Мишка всю дорогу весело болтал о своих любовных похождениях. Хвастался, что встречается с двумя, причём одна из них замужем, а в августе за неделю сменил семь девиц, каждую ночь проводил с новой. Сашка слушал о похождениях казановы да молча кивал. Не заткнёшь же старого друга, с которым давно не виделись, вот и терпел. А заткнуть очень хотелось: в делах любовных у Сашки не ладилось. Жена ушла. Любил он её всем сердцем, как говорится, до гроба любил.

Хлопнула дверь машины.

– Боты у тебя модные, Санька.

– «Лова». Прикупил вчера, старые запропастились куда-то, не нашёл.

– Э, друг, в новых попёрся?

– Дома потоптался. Не жмут, не трут. Сидят как влитые.

– Уж лучше берцы, чем эта твоя «Льово», – на французский манер проговорил Мишка.

– Ага, – не желая спорить, согласился Сашка.

Дорога, истерзанная колёсами грузовиков, теснилась между сизыми кедрами. Глубокие рытвины, словно следы гигантских гусениц, присыпанные снегом, тянулись вглубь тайги. Мишка шёл впереди. Снег под ногами хрустел, будто свежая вафля. Сашка остановился и, задрав голову, разглядывал игольчатые ветви.

– Идёшь? – крикнул Мишка.

– Шишку здесь ободрали подчистую!

– Дык ноябрь уже, а идти надо было в октябре.

– Занят был.

– Три осени подряд?

– Чё, три года не ходили?

– Ну даёшь, Санька! Променял ты нас с тайгой на свою Ксению.

– Не мою, разбежались мы.

– Слава те господи. Блудный сын вернулся. Чего разбежались-то?

– Я и сам не понял. Расстаться надо, говорит. Сперва не поверил, а она пакует чемоданы. Я налил кружку пива, включил телик, развалился на диване, потягиваю пенное, рыбкой закусываю. Сижу, каналы щёлкаю. Думал, поигнорю, она и успокоится, как обычно. Так нет же! Всё серьёзно – смотрю: чемоданы на пороге, шубу уже надела, обувается. Тут-то у меня забрало и упало.

– Натворил чего?

– Схватил её за плечи и тряхнул со всей дури. В чувство хотел привести. А она – в крик, визг, «помогите!» орёт. Меня как холодным душем ошпарило. Стою и понимаю: вот до чего дошло. В груди ком, сердце ноет. – Сашка постучал себя в грудину и скривился. – Хоть здесь ложись в колею да помирай.

– Не кисни, диагноз ясен. Будем лечить. Фартовый ты перец, Саня.

– Ты каким задом слушал?

– Перед тобой, – Мишка обвёл себя рукой, – врачеватель разбитых сердец, Эрос, Амур и Купидон, триединый бог любви.

– Бог совращения и лжи.

– Лжи? – переспросил Мишка, его брови выгнулись дугами от искреннего удивления.

– Лжи, вранья и обмана. А ведь вы с ней похожи. Она тоже: «Люблю-люблю, я навсегда твоя, ты навсегда мой, детей от тебя хочу». Так говорила, а потом – на!

– Никого я не обманываю, – серьёзно проговорил Мишка.

– Мне-то сказки не рассказывай, – усмехнулся Сашка.

– Теперь понятно, почему она тебя бросила.

– За базаром следи, – прошипел Сашка.

Мишка хмыкнул, прибавил шагу и скоро потерялся из виду. Сашка плёлся в одиночестве. Лишь хруст снега под подошвой да издевательское карканье ворона нарушали таёжную тишину.

«А ведь неправда, не похожа она на Мишку ни капли, – думал он, нехотя переставляя ноги. – Ксюша от трудностей никогда не убегала, наоборот – не раз пыталась поговорить, достучаться. Жаловалась, что после работы сил не оставалось заниматься готовкой, уборкой, просила помочь. Умоляла бросить пить каждый вечер».

И вдруг – отрезвляющая мысль, будто вылитый на голову ковш ледяной воды, даже не мысль, а осознание прошибло его: это он не шёл навстречу, не откликался на просьбы, отмахивался. Он после каждой ссоры дарил одни и те же, пусть любимые, белые розы и уверял, что всё будет хорошо. И всё было хорошо, но не двоим, а только ему одному.

Мишка ждал под размашистым кедром, сидел на замшелом стволе поваленного дерева и курил сигарету, отпуская облачка дыма.

– Так кого я обманываю? – прищурившись, спросил он.

– Женщин своих.

– Вот те на, приплыли. Разве я обещаю кольца с бриллиантами и сдохнуть в один день? Что там выдумывают бабы – это их дело. Я отдаю любовь и получаю любовь.

– Получаешь любовь и бросаешь любовь.

– Не мы такие, природа такая.

– Какая?

– Жестокая. Думаешь, меня ни разу не динамили? Алинка ушла молча. Ни ответа ни привета. Звоню – маты, агрессия, брошенные трубки. И что? Себя гнобить? Не, брат. Претензии, недовольства – первый признак того, что любви конец.

– А поговорить ты не пробовал?

– Пробовал. Бабы же так устроены: им один раз покажешь слабину, сядут на шею и уже не слезут.

– Ага, – вырвалось у Сашки.

– Смотри, следы копыт. Косуля проходила.

Все эти мысли о Ксюше, о равнодушии к её просьбам так заняли Сашку, что он только сейчас заметил отсутствие ружья на плече у Мишки, без которого тот по завету отца никогда в тайгу не совался.

– Миха, где ружьё?

– Не брал я его.

– С дуба рухнул? А как же «мужик должен охотиться»?

– За шишкой идём? Вот и идём, – ответил Мишка, бросил окурок в снег и тяжело так, прерывисто вздохнул, будто на грудь ему положили двухпудовую железную гирю.

– Ох и выдал мне твой батя тогда, – вспомнил Сашка. – Я первый раз на охоте. Сидим в засаде. Валерий Саныч шепчет: «Подпусти ближе, стреляй в сердце, чтоб не мучилась». У меня руки ходуном: вот она, изящная, глядит по сторонам, ушками трепыхает. Ну я не выдержал, шмальнул поверх – косуля в кусты, только копыта сверкнули. Матюков выучил на полжизни вперёд. Если батя узнает, что ты в тайге без ружья…

– Не узнает, – тихо сказал Мишка и посмотрел задумчиво вдаль, будто пытался рассмотреть кого-то среди кедров.

Где-то далеко в долине взвыл волк. Затянул с ноткой обиды и печали.

– Зря ты ружьё не взял, Миха.

– Не боись, они нас как огня – ближе не пойдут.

– Тоскливо завывает. Будто жалуется на свою волчью судьбу. Или скорбит по кому-то? Как думаешь?

– Да жрать он хочет, косулю заловит и успокоится. Чё, мож, по одной, а?

– На голодный желудок? Не. Дойдём до места, перекусим, там и накатим.

– Здесь сворачиваем, – сказал Мишка и свернул с дороги.

– В гору?

– Минут десять-пятнадцать до перевала. Или полдня в обход?

Сашка отрицательно мотнул головой и покорно последовал за другом.

Подъём по крутому склону давался тяжело. Ноги не слушались. Он с трудом выталкивал себя наверх, цепляясь за шершавые стволы кедров и тоненькие ветви рябины, увешанные гроздьями красных ягод. Сашка остановился и сорвал одну, отправил в рот, но ягода оказалась невкусной, кислой. Накатила на него вдруг слабость, даже не слабость, а приятное бессилие, и потерял он всякое желание двигаться; не хотел ни шишек, ни тайги, ни Мишкиной рожи с раскрасневшимися щеками, ничего не хотел. Его счастье столько лет было рядом, под боком, стоило только протянуть руку, поговорить, выяснить, договориться, сделать шаг навстречу, откликнуться. На душе стало паршиво. Теперь хотелось как следует напиться, опрокинуть залпом целый стакан, залить в горло чего-нибудь покрепче да попротивнее, а затем ещё один и ещё, до беспамятства.

– Ну, друг, – заговорил сам с собой Сашка, – совсем ты раскис. Сейчас возьмёшь себя в руки – и вперёд. Понял меня?

Первые шаги дались с трудом, будто ноги налились свинцом, будто жалость к себе осела там ядовитым металлом. Сашка, борясь со слабостью и болью в мышцах, ожесточённо, с презрением к себе поднимался по склону; набирал обороты, пыхтел, как паровоз, что много лет гнил под открытым небом, а теперь в его топке разгорелся настоящий пожар, в котле закипела вода, двинулся поршень, тяги со скрипом заходили и вращали ржавые колёса, набирали обороты.

– Второе дыхание? – спросил Мишка на перевале и подмигнул.

– Или третье, со счёта сбился.

Сашка стянул лямки, бросил вещи к корням – на ковёр из рыжих иголок, уселся на рюкзак и привалился спиной к стволу кедра. С перевала открывался вид на соседнюю долину, простирающуюся до гряды гор на горизонте. В голубом небе кружила пара орлов.

– Ты знаешь, – сказал Сашка, – наша жизнь чем-то похожа на тайгу. Шишку находит тот, кто не боится трудностей. Любви достоин тот, кто готов трудности преодолевать.

– Кислород в башку ударил?

– Получается, тайга – это как бы изнанка жизни, – продолжал Сашка. – Мы вроде приходим за шишками, но на самом деле приносим в тайгу свои, взбираемся по склону, чтобы оставить наши шишки здесь и взамен набрать кедровых. Пройти испытание и доказать себе, что мы чего-то стоим и достойны таёжных даров.

– Эк тебя завернуло. Хорош болтать, идём, солнце уже высоко.

– Мих, сладкого очень хочется. У тебя шоколадки случаем нет?

– Сахар упал. Потерпи пять минут. Спустимся к реке, перекусим.

Мишка впереди, Сашка следом, они спускались по рыхлому, как взбитый крем, снегу, будто на лыжах, по диагонали, меняя направление, зигзагом. Под снегом шуршали хвойные иголки. Кедры здесь встречались вековые – не обхватить и вдвоём. Только шишек всё не было.

Крутой склон сменился пологим. Идти стало легче. По тайге разносились звуки журчащей воды. Запахло смолой. На поляне у оврага высились бурые кучи перемолотых и выпотрошенных кедровых шишек.

– И здесь побывали. Ладно, на той стороне что-нибудь соберём, – сказал Мишка.

В низине между валунов струился напористый ручей.

– Место верное, вот и пень… только бревна нет, – удивился Мишка. – Да и хрен с ним, так перемахнём.

– Гонишь? – спросил Сашка, подошёл ближе и оценивающе осмотрел возможную переправу. – Камни как глазированные.

– Плавки взял?

Не успев ответить на подколку, Сашка вдруг поскользнулся и, размахивая руками, грохнулся в воду. Он тут же вскочил на ноги и, поскользнувшись снова, едва не упал, но вовремя поймал баланс и навалился грудью на заснеженный берег. Мишка подал руку и помог выбраться.

– Миха, у меня ботинки полные воды, замёрзну.

– А я говорил: берцы надёжнее. Значит, так, сейчас по-бырому накатим для согрева и костёр разведём, – со знанием дела заключил Мишка.

На срубе пня экстренно организовали подобие стола: разложили полураскрытые пакеты с квашеными огурцами и грибами, сало, лук и чёрный хлеб. Из-за пазухи Мишка вынул блестящую фляжку с гравировкой, оскалившейся волчьей головой, крутанул крышку и разлил горячительный напиток по металлическим кружкам.

– Будем.

– Хорошо пошла, – прохрипел Сашка и с хрустом откусил огурец. – У Валерий Саныча точь-в-точь такая же фляжка.

– Да его это. Его, – ответил Мишка задумчиво.

Сашка снял ботинок, вылил воду и надел обратно.

– Как батя, кстати?

– Нет его с нами, месяц как нет.

– Миха… я не знал…

– Ещё бы. Всё со своей Ксюшей тусишь.

– Тусил, – поправил его Сашка. – Почему не позвонил?

– Ты же занят постоянно.

– Не гони, я бы приехал. Ты-то как?

– Держу свой стакан наполовину полным.

Сашка подвинул кружки. Мишка плеснул из фляжки.

– Земля пухом.

Выпили залпом. Помолчали.

– Как он? – спросил Сашка.

– Что?

– Как умер?

– Умер и умер, нечего тут сопли жевать.

– Ладно… Если захочешь рассказать, выплеснуть всё, что накопилось, я рядом. Важно, чем именно стакан наполнен, понимаешь?

– Философ хренов.

– Миха, от себя ведь не убежишь. Выговорись – легче станет. Правда. Я про Ксюшу никому, кроме тебя, не рассказывал, а как рассказал, сразу всё понял. Права ведь она была.

– Слабак. Не зря она тебя бросила.

Слова резанули по живому. Сашка сдёрнул ботинок, взял за подошву и перевернул над импровизированным столом. Вода струйкой полилась в Мишкину кружку.

– Ну что, силач, – вытаращился Сашка, – наполовину пустой или наполовину полный?

Мишка набычился и секунды три сопел молча.

– Пошёл ты! – выкрикнул он и смахнул кружки.

Брызги разлетелись веером, и пустые кружки упали в снег. Мишка закинул рюкзак за плечи и устремился обратно к перевалу.

– Миха, стой! Погоди. Прости меня!

Тот замедлился и остановился, развернулся вполоборота и посмотрел другу в лицо, затем скинул рюкзак, расстегнул и выудил оттуда запасные носки.

– Бери. Расчисти место для костра, я за дровами. Просушим твои «Льово» и обратно двинем.

– Жаль, что шишек так и не нашли.

– Ничего, завтра вернёмся. Принесём свои и кедровых соберём.

Родился 10 июня 1986 года в г. Владимире. В 2009-м окончил МГТУ им. Н. Э. Баумана, факультет «Энергомашиностроение», по специальности «Компрессорная техника».

По окончании института остался в Москве. Проживает в г. Реутове. Разведён. Работает инженером. С командировками объездил все республики СССР, два года жил в Казахстане. Некоторое время работал и жил в США.

Писать начал в 2019 году. В 2022-м вышла первая книга – роман «ОК», рассказывающий о жизни автора в Оклахоме, Алма-Ате и Москве. В 2023 году издана вторая книга – сборник прозы «Альбом», посвящённый городу Владимиру. В 2024-м вышла третья книга – роман «Счастливая сколопендра».

Публиковался в журнале «Российский колокол» и в литературном приложении к «Независимой газете» НГ-Exlibris. Финалист XXIV общенациональной литературной премии им. П. П. Бажова (2023). Финалист Российской литературной премии (2023) в номинации «Писатель года», в подноминации «Малая проза». Победитель конкурса короткого рассказа Интернационального Союза писателей (2024). Победитель в номинации «Роман» Московской литературной премии-биеннале – 2022–2024.

Привет, меня зовут Люся, и я – домашнее животное Олега.

Познакомились мы с ним пять лет назад на выставке кошек. Я была там участницей, а вот Олег, как выяснилось потом, зашёл туда случайно. Он, конечно, выделялся на фоне кошатников. Молодой и красивый парень. Симпатичный, обаятельный, с широкой улыбкой. Я стала наблюдать за ним, и вдруг наши взгляды встретились. Олег подошёл ко мне и улыбнулся. С выставки в итоге мы ушли втроём: я, Олег и кошка Голди, которую Олег купил, чтобы я не скучала. Мне тогда это показалось очень милым.

И первое время наши отношения действительно складывались замечательно. На день рождения Олег подарил мне прелестный чокер. Он и сейчас на мне, хотя я несколько раз порывалась его сорвать, но так и не решилась. Уж больно вещь эта красивая. Что-что, а вкус у Олега был. Этого отрицать никак нельзя. Одевался он стильно. Прямо настоящий принц. Ему только белого коня не хватало для полного комплекта. Но и без этого белого коня я чувствовала себя как в сказке. Я тогда не понимала, что сказки не сбываются. Ведь если бы они сбывалась, то не умер бы Александр Грин от болезней и голода. «Алые паруса» – это одно, а реальность – совсем другое.

Тучи начали сгущаться незаметно. Олега уволили с работы, и он долго не мог найти другую, отчего стал раздражительным. Я пыталась его успокаивать. Пыталась приласкать и приободрить. Садилась к нему на колени и мурлыкала что-нибудь весёлое. Но Олега это только ещё больше распаляло. Он спихивал меня и шёл на кухню, где заедал свой стресс всем, что находил в холодильнике. Мне было, конечно, обидно, но всего лишь чуточку. Я отгоняла от себя дурные мысли: мол, недостатки есть у всех, а мелкие конфликты – это всего лишь притирка друг к другу.

Но притирка затянулась. Лучше не становилось, только хуже. Олег из милого парня превратился в капризного хозяина. Он стал постоянно выражать недовольство тем, что я не ем вместе с ним. Скрывать не буду, такая настойчивость, пожалуй, мне тогда даже льстила, и я тоже начала по вечерам набивать пузо, что, конечно, быстро сказалось на моём весе.

На этой почве произошёл наш первый серьёзный конфликт. Олег упрекнул меня в том, что я потолстела. Представляете, сам есть заставлял и сам же теперь обвиняет в полноте. Меня это взбесило. В голове что-то перещёлкнулось, и я начала нечленораздельно шипеть. В ответ Олег рассмеялся и, погладив меня, сказал, что злиться не надо – он просто пошутил. Ругаться мне тогда совершенно не хотелось, и я проглотила обиду, чем ещё сильнее развратила начинающего тирана. С тех пор Олег превратился уже не просто в капризного хозяина, а в ядовитого. Он взял моду обращаться ко мне в уничижительной форме. В какой-то момент дошло до того, что он запретил мне играть с Голди. Якобы наши забавы мешают ему смотреть телевизор.

Жизнь моя стала нелепой. Придирки сыпались как из рога изобилия. Я поняла, что удавка затягивается всё сильнее вокруг моей шеи. Я стала сторониться Олега, не отвечала на его ласки. А однажды, когда он ушёл с друзьями смотреть футбол, я… не сбежала, нет. Просто ушла продышаться и долго не возвращалась домой. Я хотела этим показать, что между нами назрела проблема.

Олег меня тогда быстро нашёл. В три часа ночи мы уже были дома. Он гладил меня по голове и шептал извинения. Казалось, что Олег искренне раскаялся и всё осознаёт. Я растаяла, простила… И первое время опять всё было хорошо, будто я снова попала в сказку. Но закончилась она уже через месяц, и всё снова пошло как по накатанной: вечное недовольство, критика и тотальный контроль.

Я так истерзалась от всего этого унижения, что внушила себе: во всём виновата одна только я. Ведь, когда к нам приходили гости, Олег был само добродушие. Никто бы не мог заподозрить, что такой рубаха-парень может быть тираном. Я решила, что заслуживаю подобного отношения к себе. Жила в вечном страхе, только и думая о том, как сегодня меня унизит Олег. Я стала панически его бояться. Была тише воды, ниже травы, стараясь не отсвечивать. Даже Голди в своих поступках была свободнее, чем я.

Она, кстати, меня игнорировала. Видела мой забитый вид, чувствовала, что я – слабое звено в этой квартире. Я осталась одна, и эта изоляция привела меня к чудовищной мысли: никому, кроме Олега, я не нужна, потому что я – жирная уродина. Поняв это, я забивалась в угол кровати и несколько часов просиживала там, уставившись в стену, размышляя над тем, что же мне теперь делать.

Каким же сейчас это кажется наивным, но я решила, что наши отношения с Олегом ещё можно исправить. И только я услышала скрежет ключа, как тут же бросилась ко входной двери, чтобы встретить хозяина. Я стала тереться о него, но он грубо отпихнул меня ногой, рявкнув, что из моей пасти воняет, как из помойки.

Потом я сделала ещё несколько попыток спасти наши отношения, но все они провалились и закончились тем, что однажды Олег ударил меня. Было больно, но, уверяю вас, психологическое насилие гораздо больнее. Просто от физического остаётся след. У меня опух нос, будто пчела его укусила.

Олег, конечно, опять начал извиняться. Волосы на себе рвал. Даже на колени упал, объясняя, что ударил меня из-за любви, мол, так проявляется его забота. И… я опять поверила. Хозяин опять смог меня обмануть. На самом же деле всё его раскаяние было только ухищрением. Так заботятся о ломовых лошадях. Сначала нагружают до полубессознательного состояния, а потом кормят, чтобы не сдохли. Я этого тогда не поняла. С Олегом у нас опять начался период сказки. Стоит ли говорить, что не прошло и недели, как рукоприкладство повторилось. А дальше – всё по кругу. И, поверьте, жить в таком колесе – это тяжкое испытание. Но привыкнуть можно ко всему, и я привыкла.

Следующие несколько лет прошли в постоянных издевательствах. Они бы так и продолжались до бесконечности, если бы не очередной скандал, который закончился трагически для… Голди. Олег настолько почувствовал себя безнаказанным, что в порыве ярости убил её. Сначала задушил, а потом для пущей убедительности перерезал ей горло.

Первой моей реакцией был ступор. Жестокая расправа над Голди превратила меня уже даже не в домашнее животное, а в пресмыкающееся. Месяц я провела как в горячке, выполняя все требования Олега. Даже самые безумные. Тот горячечный месяц я, по сути, не жила, а ходила по минному полю, нервно ожидая, когда же Олег сорвётся и прикончит меня. Я чётко понимала, что следом за Голди обязательно придёт и моя очередь. Рано или поздно. Выход из этого кромешного ада был только один. Бежать!

И вот сегодня я наконец-то решилась. Я выпрыгнула со второго этажа и благополучно приземлились на свои две ноги. Затем распрямилась, расправила плечи и, сделав глубокий вдох, полноценно почувствовала, что перестала быть домашним животным и опять стала человеком. Женщиной по имени Людмила. И это чувство переполняет меня до сих пор, потому что женщина – это звучит гордо.

05–10.11.2024, Реутов

Июль 2024-го в центральной России выдался грозным, как царь всея Руси Иван IV. Особенно напряжённая обстановка сложилась в Москве, где на улицах установился режим бесчеловечной душегубки. Тепловой воронок мог приехать за каждым и почти в любой момент, даже ночью было небезопасно. Люди стали бояться выходить из помещений, где есть кондиционер. Психика у многих не выдерживала. Один мой знакомый собрал вещи и уехал на озеро Иссык-Куль. Другого переклинило, и он нырнул в стакан, чтобы абстрагироваться от реальности. Кто как мог, так и спасался. Но вообще, строго говоря, жители и гости столицы разделились по отношению к душегубке на четыре категории.

Первые. Те, кому нравился африканский климат. Этих людей оказалось немало. По моим прикидкам, процентов десять-двенадцать. Я своими ушами слышал, как один парень восхищался душегубкой, утверждая, что для него это в чистый кайф: потеть и коптиться, преть и глотать литрами жидкость.

Вторые. Большинство. Они страдали от душегубки, но мирились с ней, как с печальной необходимостью. Кто-то старался меньше проводить времени на улице, другие просто не выходили из своей квартиры, батонясь круглые сутки под кондиционером.

Третьи. Эмигранты. Они покинули пределы Москвы, опасаясь за своё здоровье.

Четвёртые. Меньшинство. Партизаны. Они остались в Москве, но не подчинились душегубке, считая ниже своего достоинства ползать по асфальту, вывалив язык на плечо.

Впервые о партизанах я услышал в начале июня. Увидел репортаж по местному телевидению. Оказалось, что они собираются в соседнем от меня районе – в Крылатском. Отторжения или подозрения партизаны у меня тогда не вызвали. Обычные вроде ребята. Вот только я не понял, из-за чего они бунтуют. В чём смысл их протеста? Ведь душегубка в июне была ещё очень и очень умеренной, её, по сути, не было. Поэтому для себя я решил, что эти несчастные партизаны – самые обычные выпендрёжники.

Всё кардинально изменилось в начале июля, когда резко подскочила температура. Улицы Москвы опустели: власть на них захватила душегубка. Начались массовые тепловые репрессии, которые дали толчок двум явлениям: оттоку населения из столицы и укреплению внутри столицы антидушегубочного движения, то есть партизанщины, которая к середине июля вышла на пик.

Вот и я на этом пике решил стать партизаном. Случилось это вчера. Спусковым крючком стало то, что позавчера я уволился с работы. Не выдержал. Вернее, выдержал сорок дней без выходных, а вот сорок первый – уже нет. Послал начальника на три буквы, добавив, что я – не слово из трёх букв. Я – не раб! Но, перестав быть рабом на складе, я попал в крепостную зависимость от душегубки. Вообще если так подумать, то работа и душегубка – во многом почти синонимы. Первый мой выходной за сорок дней оказался ничуть не легче трудовых будней.

Я по привычке встал рано и попил кофе. После него я обычно уходил, но теперь-то идти было некуда. Я остался дома и продолжил сидеть на стуле. Над столом тикали часы, отсчитывая время. Мне нравилось слушать эти щелчки. Работал непрерывный конвейер, выбрасывая на свалку секунды. Их гора нарастала, и чем выше она становилась, тем сильнее накалялась атмосфера вокруг меня. Душегубка крепчала с каждой новой-старой секундой. То была даже не душегубка, а душегубочные застенки, ведь в моей холостяцкой квартире отсутствовал кондиционер.

Около десяти меня пробил первый пот. Я принял душ, но душ толком не спас от душегубки. Он только смыл склизкий пот и немного взбодрил. ЗОЖ-энергетик. Хватило его ненадолго. Уже через пятнадцать минут душегубка снова взяла своё. Я попытался с ней бороться, но сквозняк не хотел со мной сотрудничать, а все вентиляторы в Интернете раскупили.

Я кое-как дотянул до обеда. Лежал на кровати, тупил в мобилу и смотрел канал «Россия 24». Аппетита как не было, так он и не появился. Только неуёмная жажда. Душегубка варила меня на медленном огне, как лягушку. Я отложил телефон в сторону, выключил телевизор и стал разглядывать потолок. Часа два или три я провёл за этим бестолковым занятием. Прел, потел и коптился, пока не понял одну простую вещь: или я – душегубку, или душегубка – меня.

Я тут же позвонил Виту. Он сочувствовал партизанам – это знала каждая собака на районе. Я попросил друга мне помочь. Он ответил, что вообще без проблем, и даже высказал желание тоже попартизанить пару дней, вот только у него сейчас нет инвентаря: отдал знакомым ребятам. Я заверил товарища, что это не проблема – у меня найдётся лишний комплект.

– Супер! – ответил Вит, и мы договорились с ним встретиться завтра в двенадцать около памятника красноармейцам.

Конец своего первого выходного дня я провёл между душем, холодильником и телевизором. Жалкое существование. Меня грызло ощущение того, что, уволившись, я совершил большую ошибку. Если бы я остался на работе, то мой сегодняшний день не стал бы таким мучительным и долгим. Скорее всего, он прошёл бы как обычно. Я бы отсидел его на складе под кондиционером, да ещё бы заработал нормально денег. А теперь ни денег, ни кондиционера. Вместо них – душегубка на полную катушку, которая, по прогнозам синоптиков, протянется ещё пару недель.

Спать я лёг рано, но так, кажется, и не уснул, ворочаясь в душегубочной дрёме. Мне во всех красках представлялось, как я буду принимать партизанское крещение. Или присягу – не знаю, как правильнее. Мой бедный, измученный мозг, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь показывал мне яркие мультики. Поэтому с утра я чувствовал себя варёным, хотя голова вообще не варила. Парадокс. Я даже подумывал отказаться от партизанщины, но уже после первого пота решил, что нужно обязательно закончить с тем, что так энергично начал, иначе меня ждёт судьба пойманного речного рака.

В десять я позвонил Виту и спросил, всё ли у нас в силе. Он ответил, что да, но только на одну ночь. Ксю заболела, у неё то самое началось. Я понимающе угукнул, но про себя подумал, что они, наверное, опять поругались: у Ксю эти дни случались по три раза в месяц. Положив трубку, я принял холодный душ, собрал рюкзак и вышел из квартиры. На остановке висело объявление, что из-за душегубки расплавились провода и поэтому троллейбусов сегодня не будет.

Это во многом меняло диспозицию. Одно дело – доехать, и совсем другое – дойти. До памятника красноармейцам дороги было чуть больше двух километров. Оттуда – ещё примерно четыре до нужной точки. Итого плюс-минус шесть километров – примерно час десять интенсивной ходьбы. Далеко не каждый решился бы на такой переход. Душегубка не дремала и была очень коварна.

Я решил всё же рискнуть, ведь терять мне, по сути, было нечего, кроме своих душегубочных застенков. Я двинулся вперёд и уже минут через пять почувствовал, что тепловой воронок меня потихоньку догоняет. Пришлось зайти в магазин и купить минеральной воды. Когда я опять вышел на улицу, то бутылка чуть не выскользнула из моих рук. Она вся была покрыта конденсатом. Я вдруг подумал, что похож на эту бутылку точь-в-точь, ведь я тоже весь покрыт… потным конденсатом. Я поправил рюкзак на затёкшей спине. Он весил не меньше двадцати килограммов. От неудобных лямок немели плечи.

Примерно через километр я допил минеральную воду, но в организме ощутил материальный убыток. Очевидно, жидкости в меня добавилось меньше, чем покинуло вместе с потом. Баланс получался отрицательным, вот только поправить его было нечем: магазинов по пути больше не встречалось. Я просто брёл вперёд и хрустел пластиковой бутылкой. Чувствовал я себя при этом соответствующе: переломленным и смятым. На спину давил огромный рюкзак, а душегубка подавляла сознание, подтачивая силы, причём не только физические, но и моральные.

К концу второго километра я начал быстро сдавать позиции. Ещё немного, и я бы рухнул на обочину: рюкзак стал непомерной ношей. Но аллилуйя! Из-за поворота показался памятник красноармейцам. Справа от него в тени деревьев стоял Вит и копался в телефоне, не замечая моего приближения. Одет он был явно не по-партизански: на ногах – домашние тапочки.

– Что за фигня? – крикнул я.

Вит ответил, что у него форс-мажор, и кивнул в сторону дома, намекая на то, что вины его тут никакой нет, это всё Ксю. Я сбросил рюкзак на асфальт. Голова у меня гудела и даже кружилась, спина тупо ныла, а потная плотная ладонь хрустела пластиковой бутылкой. Я со всей силой бросил её в мусорку.

– Зачем я тогда всё это пёр?! – Мне захотелось пнуть рюкзак, но я сдержался, зато перешёл на крик: – Ты же обещал! Ведь я не знаю, как идти!

У Вита зазвонил телефон. Он сделал неопределённый жест рукой и отошёл в сторону. Из динамика послышалось недовольное женское «бу-бу-бу». Когда оно закончилось, Вит сообщил, что ему нужно срочно бежать домой: дела совсем плохи. Возможно, придётся вызывать скорую. Он вкратце объяснил мне дорогу до партизан и свалил, оставив меня наедине с душегубкой.

– Каблук! Тут никакая душегубка не нужна! – Я сел на рюкзак и стал думать, что мне делать дальше.

Доехать куда-либо не получится: троллейбусов нет. Такси – принципиально нет. Идти обратно – два километра, до партизан – не меньше четырёх. То есть в два раза больше, да ещё этот чёртов рюкзак. Опять же, силы – их оставалось не так уж много. За два километра душегубка здорово меня измотала. Если возвращаться домой, то в лучшем случае я доплетусь полуживым, а на завтра – всё сначала. Хождение по унылому кругу: холодильник и телевизор, душ и душегубка. И так пару недель. Я зажмурился и тряхнул головой: с меня, как с пса, полетели крупные капли.

– Возвращаться нельзя! – Моё решение было окончательным. Я даже притопнул ногой.

Но и дойти – почти не вариант. Это я тоже прекрасно понимал. Пришлось расстаться с теми вещами, что я брал для Вита. Я аккуратно сложил их под деревом. Не пропадать же добру. Кому-нибудь пригодится. Рюкзак при этом стал весить килограммов четырнадцать. Я прикинул в уме: легче на тридцать процентов. Неплохо! Это в меня вселило уверенность, что шанс дойти всё-таки есть. Я ещё раз встряхнулся, как пёс, закинул на плечи рюкзак и двинулся вперёд, в сторону партизан.

Дорога шла то через лес, то через одноэтажную застройку. Очень хотелось пить, но все магазины, как назло, обедали. Только через полтора километра я увидел бабушку, которая продавала землянику. Около неё стояла термосумка с прицепленной картонкой.

«Пломбир на палочке. 200 рублей».

Я немедленно его купил. Мне нужно было срочно взбодриться. Я чувствовал, что тепловой воронок ездит уже где-то совсем рядом со мной. Но вот только открыл мороженое я не сразу: меня отвлекла девочка-подросток, которая спросила дорогу до МФЦ. Я минут пять объяснял ей, как лучше дойти, но девочка, кажется, так ничего и не поняла. Моя речь была невнятной. Язык во рту еле ворочался, потому что слюна отсутствовала напрочь, а без смазки всё работает не слава богу. Это знает каждый образованный человек.

Вдруг на ногу мне что-то капнуло. Я резко поднял голову: неужели дождь? Это было бы замечательно, но, увы, небо оставалось голубым и безоблачным, как на картине Верещагина «Апофеоз войны». Тогда я посмотрел вниз: чёрт, мороженое! Оно уже вовсю текло, протекало через упаковку. Я быстро её вскрыл.

– Бли-и-ин! – протянул я. – Отстой!

Внешний вид пломбира меня огорчил. Выглядел он сильно уставшим, подтаявшим и готовым вот-вот плюхнуться с палочки. Я понял, что если быстро его не съем, то мне вообще ничего не достанется, кроме шершавой деревяшки. Я начал жадно хомячить сладко-сливочный холод, а он в ответ обильно поливал меня каплями: на майку, шорты и чёрные кеды. Я весь измазался, как настоящий свинтус, но зато освежился, отогнав от себя хотя бы на время назойливый тепловой воронок.

На замороженной энергии я прошёл ещё примерно с километр, как вдруг почувствовал резкий упадок сил. Тепловой воронок всё-таки догнал, настиг меня, но ещё не затянул к себе в логово. Я держался из самых последних сил, почти полностью потеряв человеческий облик. Меня скрючило в три погибели, я постоянно моргал и начал сопеть, как маленький трактор. Шаги мои делались всё короче. Скорость ходьбы падала, а перспективы туманились, потому что до конца маршрута оставалось ещё немало – километра, пожалуй, полтора или даже больше.

Как я с ними справился, понятия не имею. Видимо, включился автопилот. Помню только, что в руке у меня была палочка от пломбира и мне всё казалось, что эта палочка – это я. Никому не нужная беспломбирная сухая деревяшка. А раз я – сухая деревяшка, то зачем мне балласт?

В голове что-то перещёлкнулось, и я автоматически скинул рюкзак на обочину. Идти стало легче, но сознание туманилось всё сильнее. В какой-то момент я решил, что у меня смертельное обезвоживание. А тут ещё и кто-то рядом бибикнул. Я был абсолютно уверен, что это тепловой воронок подаёт мне знак: мол, залезай – поехали. Пора! Меня охватила животная паника, и, видимо, на этом адреналине, на этих морально-волевых усилиях я и пёр вперёд, пока не встретил говорящую лошадь.

– Сержант полиции Волгин! – представилась она. – Это ваш рюкзак?

Я оцепенел, уставившись в глаза лошади. Мне вспомнился Маяковский: «Подошёл и вижу глаза лошадиные». Вдруг с неба упал мой рюкзак, а с лошади соскочила фуражка. Я не сразу понял, что эта фуражка и есть сержант Волгин. Я приветственно ему кивнул, а он стал пристально меня разглядывать.

– Почему выкинул рюкзак? – спросил полицейский, перейдя на «ты».

Я молча показал палочку от пломбира. Волгин нахмурился и обошёл меня кругом.

– В чём это ты измазан весь? Что со зрачками?

Но мне было уже плевать на допрос. Ко мне вернулось ощущение реальности, и я осознал, что нахожусь около места партизанского крещения. Я банально его увидел.

– Мне удалось, удалось, – прошептал я и встал на колени, не веря своим глазам. Но как подтверждение мимо прошлёпали два партизана в шортах и расстёгнутых рубашках.

– Ты что, наркоман? Лечь! Лечь на землю! – рявкнул Волгин и вытащил дубинку. – Быстро лечь!

Я попытался объяснить полицейскому, что я – никакой не наркоман, а самая обычная жертва московской душегубки.

– Только чудо меня спасло от теплового воронка! Он почти меня сграбастал! Честное слово!

Но сержант ничего не хотел слышать. Он пообещал, что применит силу, если я не выполню его требование. Пришлось подчиниться. Волгин тщательно меня обыскал, проверил даже интимные места, для чего мне пришлось раздеться. Пусто. В рюкзаке полицейский тоже ничего не нашёл.

– Показывай телефон! – распорядился сержант. Это была его последняя зацепка.

Я показал, но ничего противозаконного в моём телефоне не обнаружилось: ни переписок, ни фотографий, ни уж тем более координат закладок.

– Приношу извинения! – смущённо произнёс Волгин и потоптался на месте. – Тебе это!.. М-м-м… ну… в общем, место нравится это?

– Конечно.

– Ну, тогда оставайся тут.

– Тут? Но ведь тут нельзя! Объявление вон висит.

– Тебе можно! Я предупрежу своих, чтобы они тебя не трогали. Да и рюкзак у тебя здесь уже разобран. – Волгин стыдливо хохотнул. – С моей помощью.

Вещи из рюкзака были раскиданы по всей поляне. Четыре пачки макарон, две – гречки, десять «Роллтонов», семь «Дошираков», один спальник, одна пенка, разная посуда, газовая горелка, мешок с палаткой и ещё всякое другое походное.

– Спасибо! – смущённо ответил я. – Очень приятно и… неожиданно!

Сержант резко вскинул плечи, всем видом показывая, как несправедливо моё второе наречие. Ничего неожиданного в его поступке нет, он такой же человек, как и все. У него тоже есть совесть. Я протянул Волгину руку, чтобы сгладить неловкую ситуацию. Волгин пожал её и сказал:

– Да ты и сам уже готов к труду и обороне! Чего одеваться лишний раз? Иди!

– Точно! – Я рассмеялся.

Ведь и правда: после обыска на мне были только трусы.

– А вы… не хотите со мной? – поинтересовался я, больше в шутку, чтобы поддержать душевный разговор.

– Я? – Глаза полицейского округлились, но всего на мгновение. – Хм. А почему бы и нет? Смена закончилась. Да и жарища эта уже в печёнках!

Ровно через сорок пять секунд Волгин, как и я, стоял в одних трусах. Его конь по кличке Палыч пасся рядом, пощипывая зелёную травку.

– С богом! – Сержант перекрестился.

– Э-ге-гей! – крикнул я.

Мы одновременно сорвались с места и побежали вниз по крутому склону. Раз шаг, два шаг, три шаг – мои ступни сошлись вместе. Колени согнулись, а руки вытянулись вперёд. Я оттолкнулся от земли и полетел вверх. Справа от меня летел сержант Волгин.

– А-а-а! – орал он во всю глотку.

Я посмотрел на московское небо – там висело жаркое тяжёлое солнце. Подо мной текла Москва-река. Я закрыл глаза и всем телом собрался в кулак, предчувствуя победу. Нужен был последний, нокаутирующий, удар по душегубке. И я нанёс его.

Бултых! Брызги в сторону!

20–27.07.2024, Реутов

Родился в 1946 году в Китае в семье русских эмигрантов. Десятилетним с родителями переехал в Россию. Окончил исторический факультет Уральского госуниверситета (Екатеринбург). Работая журналистом, представлял в Прибалтике газеты «Советская культура» и «Известия». В настоящее время живёт в Воронеже.

Пишет прозу и публицистику. Публикуется в журналах и интернет-изданиях. Издал книгу стихов, четыре книги прозы. Член Союза писателей России. Лауреат ряда литературных конкурсов.

Темы повестей и рассказов разнообразны, порой экзотичны. Так, повесть «Молодым не ходи в Гуандун. Записки юноши-конфуцианца» погружает читателя в китайский мир времён опиумных войн. Рассказ «Поэт и султан» посвящён древнеперсидскому поэту Фирдоуси. Рассказ «Ужин с танцами в Метехи» показывает настроения и болевые точки нынешней Грузии.

Г. Литвинцев первым в России перевёл на русский стихи основателя современного Ирана аятоллы Хомейни, составил комментарии к ним. Но главными темами его творчества остаются внутренний мир современников, драматические коллизии российской жизни.

Проживающий в трёхкомнатной квартире на шестом этаже кирпичного дома в центре Вадим Яковлевич Вериков проснулся от невнятного звука. На часах было двенадцать. В такое же время, ни раньше, ни позже, сон прерывался и вчера, и позавчера, и третьего дня, и всё по причине гудения. Из-за того, что гудение это было не особенно громким, а каким-то тусклым, размытым, не удавалось установить его источник и даже месторасположение. Но механический монотонный звук, слегка вибрирующий, с лёгким подвыванием, давил на уши и моментально лишал организм счастья сна. Больше всего он раздражал среди тишины ночи своей неопределённостью, непонятным происхождением.

Первым делом Вериков подумал на верхних соседей, вселившихся в дом около года тому назад. Люди, судя по всему, не бедные, они купили сразу две квартиры, на седьмом и восьмом этажах, соединили их внутренней лестницей, месяцев девять что-то ломали, долбили, канителились, не давая покоя всему подъезду, оснастили жилище всевозможной бытовой, световой и развлекательной техникой. Но после вселения особых неудобств не доставляли. Сам Борис, долговязый детина лет сорока, дома, кажется, бывал редко, добывал средства где-то за границей. В его отсутствие наверху царила полная тишина, и только по возвращении с потолка валилась обычная звуковая дребедень, что ныне повсюду. Но всё это в меру, под вечер, а позднее стихало. Этажом ниже проживал одинокий старик-вдовец, обнаруживавший себя лишь временами замечательно громким чиханьем.

Звук слегка нарастал, как бы набирая обороты, ввинчиваясь, и всё сильнее давил на уши. Вадим Яковлевич не выдержал и подскочил к окну. На улице всё было спокойно, у мусорных баков привычно крутились знакомые собачонки, помелькивал снег, и мирно дремали припаркованные к забору машины. Гудеть с этой стороны явно было некому и нечему. Явилась мысль о трансформаторе во дворе, с другой стороны дома, куда выходили окна гостиной. Вадим Яковлевич прошёл в гостиную, там тоже подвывало, но гораздо слабее, чем в его спальне. Для чистоты опыта он отворил окно и окончательно убедился, что и трансформатор тут ни при чём. Звук отчётливо слышен был в коридоре, но сильнее всего – над его кроватью. А вот откуда он приходил – сверху, снизу, сбоку, – это нельзя было разобрать. Звук словно сочился со всех сторон или просто возникал ниоткуда, сам собой сгущался из воздуха.

На этот раз Вадим Яковлевич решился разбудить жену. Он пошёл в её комнату.

– Что не спишь? – встретила Алла Сергеевна вопросом, едва он приоткрыл дверь.

– Помнишь, я вчера говорил тебе о шуме? Вот и сейчас, пойдём-ка.

Жена послушно встала и пошла с ним.

– Слышно? Гудит. Вот здесь, вроде бы сверху… Нет, с той стороны.

Лицо Аллы Сергеевны в тусклом свете окна выказывало напряжённое внимание. Она оглядывалась, крутила головой, ходила за мужем то к кровати, то к шкафу.

– Нет, ничего не слышу. Извини…

В голосе жены Вадиму Яковлевичу послышалось недовольство. И это ещё больше раздражило его.

– Да вот же, вот! Как не слышать?! Гудение такое, как будто стиральная машина работает или пылесос… то тише, то громче, волнами…

Жена постояла ещё немного.

– Нет, я пойду, завтра первый урок. Да и ты ложись. Если и шумит, то негромко, не мешает.

Звук и в самом деле терпимый, не громовой, но очень надоедливый. Он есть, есть! Почему же она не слышит? Вадим Яковлевич почувствовал раздражение против жены, какое возникало, когда они ссорились и она не понимала порой самых простых его доводов. Вот и теперь – что бы ей прислушаться, быть повнимательнее, посочувствовать? А то получается, будто он всё придумал для своего развлечения. «Мне рано вставать на уроки!» У него, между прочим, тоже лекция первой парой (Вериков читал физику в университете). А теперь не заснёшь…

Вадим Яковлевич снова улёгся и стал ждать. Он уже знал, что пакостный звук длится недолго, минут пятнадцать-двадцать, а потом исчезает. От гудения ли, от разговора ли с женой участилось сердцебиение, дыхание затруднилось, стало чесаться в спине (явный признак перевозбуждения, знакомый ещё с детства, но тогда чесалось от радостных ожиданий завтрашнего дня, а теперь – от нервов). Лёжа, он перебирал возможные варианты происхождения звука. Действительно похоже на стиральную машину, но почему так поздно, а главное, в одно и то же время? Версия совсем отпала, когда он вспомнил, что в доме и воды-то не бывает с одиннадцати часов. Пылесос? Холодильник? Кондиционер? Всё сыпалось под напором самых простых рассуждений.

Ну вот, кажется, замолкает, словно невидимый дирижёр подаёт знак. При этом звук не выключается, не прекращается разом, одномоментно, а слабеет помаленьку, растворяется, уходит в ночную тишину как бы на цыпочках, озираясь. Не то у Верикова со сном – его приходится потом дожидаться долго-долго, а когда сон слетает, наступает время вставать.

Не любитель всяческих конфликтных ситуаций и разбирательств, Вериков всё же решился на другой день поговорить с верхними соседями, поговорить, конечно, деликатно, ни в чём не упрекая, а только чтобы выяснить, слышится ли и им нечто непонятное по ночам, а если слышится, то чем они это объясняют. Он даже не стал подниматься к соседям в квартиру, чтобы особенно не беспокоить (скажут: по пустякам!), а позвонил по телефону.

Трубку взял Борис. На все разъяснения и вопросы отвечал односложно: «Не знаю, не слышал, не представляю» («Ещё бы сказал “не участвовал”», – подумал Вериков), – но всё же пообещал следующей ночью напрячь внимание:

– Всё равно ложусь не раньше часа.

Назавтра сосед не позвонил, и Вадим Яковлевич решился сам напомнить ему об уговоре. Ответом было всё то же «не слышал». Ещё Борис высказал догадку, что это могут «петь» трубы отопления, резонанс, знаете ли. О резонансе Вериков сам мог прочитать целую лекцию, однако на другой день позвал к себе домового сантехника. Тот пришёл, посмотрел, покрутил вентили и ответственно заявил, что в обычном режиме трубы ведут себя тихо, а гудеть могут лишь при сливе воды по окончании отопительного сезона.

А покоя не стало. Звуковое наваждение донимало еженощно, без исключений, всегда около двенадцати. Оно возникало бледным унылым призраком, постепенно наливаясь плотью и силой, заполняло комнату и, пульсируя, сжимало голову, терзало сердце. Вадим Яковлевич понимал, что ему слышен только верхний слой сигнала, действительно не столь явный, чтобы разбудить дом или вызвать тревогу в городе, но основная, мощная, его часть работает в диапазоне ультразвука. Отсюда такое воздействие на организм, на психику, оттого ощущение боли в ушах и паники в нервах.

Вериков был человеком трезвым, нормальным во всех отношениях, в заговоры и тёмные силы не верил. Он не допускал, чтобы кто-нибудь просто так, без всякой причины мог облучать ультразвуком, например из противоположного дома, его квартиру. Чем мог заслужить такое внимание простой доцент? Кому он навредил? А может, пойти провериться у психиатра? Глупо, не поймут, да и звук-то оттого не исчезнет. «Если у вас установили манию преследования, это ещё не значит, что за вами действительно не следят», – вспомнилась старая шутка. Вызвать спецов санэпиднадзора? Но как их убедить прийти в полночь да и заставить ждать непонятное гудение, которое никто больше в подъезде не слышит, не исключая собственной жены?

– Ты стал в последнее время раздражительным, замкнутым, – говорила Алла Сергеевна. – Всё из-за пустяшных звуков! Неужели они так тебя раздражают? Придумал фонофобию. А у тебя, по-моему, элементарная фобофобия, страх перед фобиями. Смеюсь, конечно. Между прочим, зарегистрирована и такая болезнь – афобофобия, боязнь отсутствия фобий. Тебе она не грозит. Ты всегда был склонен видеть за простыми вещами какой-то скрытый смысл. Всегда придирался к словам, меня подозревал в секретах, в тайной, скрытой от тебя жизни. Помнишь, как из-за ничего повздорили с тобой на выставке? Тебе захотелось видеть в тех картинках какой-то «второй план», которого там из-за их простоты и быть не могло. А вообще-то тебе, я думаю, просто требуется воздух, смена обстановки. Поезжай куда-нибудь, как раз и от меня отдохнёшь.

Алла Сергеевна предложила поменяться комнатами:

– Тебе здесь будет спокойнее, а мне везде хорошо.

Но и в комнате жены Вадим Яковлевич проснулся точно в то же самое время, расслышав гудение, крадущееся к нему мягкими шагами по коридору. И на другой день вернулся спать обратно к себе.

Сосед снизу, видно набожный старичок, посоветовал позвать батюшку, отслужить в квартире молебен, окропить святой водой.

– Задали же вы мне загадку, Вадим Яковлевич, весь день думаю, слова ваши не выходят из головы. И давно вам оно слышится? Наваждение! Сущее наваждение! И надо же, в нашем доме. Я вам так скажу: дело нечисто. Дом наш, я это знаю документально, строили на месте старого кладбища. Конечно, «мир есть общая могила священная, на всяком бо месте прах отец и братий наших». Ещё мальчишками, до войны, бегали мы здесь, играли, прятались между деревьев и памятников.

– Ну так что же?

– А вы не понимаете? – говорил старичок сосед. – Я и сам по ночам кое-что слышу, много чего слышу, правда, не в одно время, а в разное. Проснёшься – и тишина. Такая тишина, будто уже умер. Потом пение начинается, разговоры, не соседей, нет, незнакомые голоса, и говорят, говорят… А понять ничего нельзя. На чужих говорят языках каких-то. Когда долго живёшь один и знакомых почти не осталось, то и всё вокруг уже чужое, постороннее. Идёшь по двору – и никто тебя не знает, не замечает, и ты никого не узнаёшь, словно уже на другом свете. Не оттуда ли доносятся звуки-то? Кто-то помнит о нас, вспоминает, зовёт…

– Прекрасно я вас понимаю, – сказал Вериков. – Я моложе вас, а иногда… так хочется тишины! Я вот всё чаще отключаю свой телефон. Не можется ни с кем разговаривать. Никаких обещаний и объяснений. Сколько в своей жизни бесполезных часов я провёл с другими! Сколько пустых разговоров! О какой ерунде спорили! Теперь, если встречаю знакомых, стараюсь их обойти. Говорю себе: «Он был знакомым когда-то, в то позапрошлое время… Сейчас я его не знаю. Того человека, которого я знал, больше нет, в настоящее время его не существует. Тогда был другой, осталась лишь оболочка». Хорошо чувствую себя лишь наедине с собой, когда никто не мешает думать.

– Нет, Вадим Яковлевич, – сказал сосед снизу. – Вот я бы поговорил иногда, с удовольствием бы поговорил, если б было с кем. Никого не осталось. Телефон не звонит, и отключать незачем. А ведь были жена Васильевна, сын, дочь… Дочь, правда, жива, только живёт далеко. Не пишет. И пойти мне некуда… Последнее дело, поговорить не с кем. А ведь есть что вспомнить, жил ведь. И куда все подевались? Иногда кажется, что я только за дверь вышел, в магазин сходить. Ну, может, разговорился с кем во дворе, задержался малость. Возвращаюсь – никого нет, все съехали, потерялись, жизнь прошла. Как-то на улице вижу: идёт моя Васильевна. Да ведь точно она! Пошёл было за нею, потом одумался… А про звуки я вам вот что скажу… Здесь было кладбище…

Вериков отмахнулся:

– Ну так что же? Мне коллега обещал привести специалиста по НЛО. Он тебе, говорит, в два счёта выгонит «барабашку».

– И это бы не худо. Вы учёный, вам лучше знать.

– Да что мы знаем?! – нервно заговорил Вериков. – Вот я знаю определённо, что звук является ночью, около двенадцати. Это факт. А что дальше? Почему возникает звук, кто его творит – неизвестно. Первопричина от меня скрыта. Может быть, она и вовсе отсутствует в цепочке причин, доступных нашему пониманию. Жена вот уверена, что звука этого вообще нет, есть только моё воображение, и это для неё – тоже факт. Значит, чтобы существовало истинное, должно быть что-то ещё, за пределами нами видимого и слышимого. Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует. Для тех, кто не верит, его нет. А уж в комнате шумит, на улице где-нибудь или у меня в голове – в принципе безразлично. Ведь и внешний звук тоже слышим мы головой…

Сжимая голову руками, Вериков отвернулся от старичка соседа и стал смотреть в окно.

Вечером приехал сын. Наедине, чтобы жена не внесла в разговор сумятицы, Вадим Яковлевич рассказал ему о своих мучениях, попросил совета. Артур, следователь по уголовным делам, как всегда, чем-то удручённый, непролазно занятый делами, слушал не очень внимательно.

Зато сразу же взял быка за рога:

– От меня что требуется? Могу установить наблюдение с улицы, для начала камерой, инфракрасной, в темноте видит. Телефон ваш на прослушку поставлю. Опрошу свидетелей.

– Каких свидетелей?

– Соседей, дворника, управдома. Кто-то хулиганит, не может же, чтобы никто ничего не видел. Свидетели всегда находятся. Что-то в видиках остаётся…

Вошла Алла Сергеевна:

– Извини, Артур, но не то ты говоришь, совсем не то! У отца, скорее, в голове шумит, возможно, из-за давления. Да разве его заставишь провериться!

– Не знаю, кто из вас прав, – сказал Артур. – Если чьи-то показания не подтверждаются другими свидетельствами или вещественными доказательствами, суд не обязан им верить. Извини, отец, но похоже на депрессивную манию. В самом деле, пора тебе позаботиться о здоровье. Ты нас пугаешь…

– А ты – меня, – сказал Вериков, смеясь. – Я тебе не подследственный, чтобы снимать с меня показания. И вот что… зима прошла, самое время побывать на даче. Мне главное – проверить, увяжется ли звук за мной.

– Идеально! – сказал Артур. – В самом деле, надо тебе сменить домашний режим на дачный. А с привидения возьмём подписку о невыезде. Это у тебя в голове шумит, пап, следи за давлением.

И нежным движением прижал голову отца к своей, будто в самом деле надеялся таким образом услышать тот диковинный шум.

Пришла весна. Вериков почти привык к «посланцу иных миров», как он в шутку называл звуковое привидение. Он, правда, слегка изменил график жизни: спать ложился пораньше, а проснувшись в полночь, пару часов, чтобы успокоиться, работал в гостиной; когда удавалось, досыпал днём. Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.

Копание грядок на воздухе, купание в бане или что другое подействовало, но только первую ночь на даче Вериков провёл без просыпа и очнулся лишь на заре под истошные вопли лягушек. «Ну вот, а говорили, в голове шумит, – с удовольствием подумал он. – Нет, всё-таки на свете есть предметы, которых вам не сдать, аспирант Горацио!»

Спустя неделю, воскресным вечером, вернувшись в город, Вадим Яковлевич не стал дожидаться «барабашку» и сразу же улёгся спать. Ближе к полуночи его как будто толкнули в бок. Он открыл глаза. Стояла полная тишина. Вадим Яковлевич замер в ожидании. Посмотрел на часы. Время пришло, но звук не являлся.

Вадим Яковлевич встал, подошёл к окну, побродил по квартире. Он не знал, как быть, что надо делать. К тишине трудно было привыкнуть, она давила пустотой и бесконечностью, будто время кончилось или весь мир перестал существовать.

«Да что это я, – думал Вериков, снова взглядывая на часы, – как будто жду чего-то… как будто волнуюсь… Не барабашку же я жду. Всё, спать! Я дома, я отдохнул, я здоров, никаких побудок, кругом тишина».

Он лёг на кровать, задремал. И тут же вскочил в испуге. Тот же звук! Нет, тихо… не слышно… приснилось.

Встал, начал ходить.

«И что теперь делать? – напряжённо думал Вериков. – Тогда я знал, что отзвучит десять-пятнадцать минут – и утихнет, можно идти спать. А к тишине трудно привыкнуть. Да и что тишина, что она, собственно, такое? На самом деле такого физического явления, как тишина, не существует. Тишина – отрицательное понятие, всего лишь отсутствие звуков, шума. Раздастся малейший скрип – и тишина исчезнет, её не станет. Громкость звука можно измерить. Тишина неизмерима».

Вериков смотрел в окно, на часы, снова кругами ходил по комнате. Остановившись, вслушивался.

«Да, пустота и бесконечность, – думал он. – Будто время кончилось или весь мир перестал существовать. Будто ледяное что-то прикоснулось вдруг к сердцу. Будто гнетёт воспоминание о чём-то мучительном и гадком, что случалось некогда в этой моей комнате, да и сейчас длится, только тайно. А что, если звук тот всё же есть, он здесь, гудит, как прежде, только я его больше не слышу? Не сломалось же что-то тайное в мире, не надорвался же какой-то механизм! Скорее, с собственным моим организмом что-то произошло – и он теперь неспособен слышать, воспринимать, как не слышала жена, как не могли слышать все остальные. Но я-то мог, мог! Я слышал. Каждую ночь. Я имел дивный дар, может быть, единственный. Что же теперь со мной? Или я оглох? Что-то во мне сгорело? Глухота страшнее побудок и бессонницы. Главное – теперь не узнать, являлся ли непознанный ночной гость на самом деле или мне только казалось… Может, не навсегда эта тишина?»

Вериков свалился в кресло и замер с открытыми глазами.

Этого автора, представляющего город Мурманск, можно назвать начинающим, ищущим свой путь: его литературным поискам всего два года. Направление, в котором он пробует свои силы, – реализм с элементами мистики и драмы. Главным в творчестве автор считает гуманистическое начало, где человек и его место в этом мире находятся во главе угла, – именно здесь истоки его увлечения литературой XIX века. Среди любимых писателей – Достоевский, Л. Толстой, Чехов, Гоголь, Тургенев.

На данный момент в обойме автора несколько рассказов и одна повесть. Появились первые публикации: электронные – «Чтиво» (СПб.), альманах «Эдита»; бумажные – журналы «Подвиг», «Инвожо», «Уральский следопыт», «Все загадки мира» («Ступени»), «Смена», «Нижний Новгород», «Знание – сила», альманахи издательства «Перископ-Волга».

Ночь тяжёлым густым мазком художника ложилась на полотно города. Всего несколько минут – и серые вечерние тени растворились в этой кромешной темноте, только на парадных улицах и площадях неоновые вывески и ослепительная декабрьская иллюминация бросали вызов неизбежному её приходу. Там бурлила кипучая предновогодняя деятельность: сияли витрины работающих допоздна магазинов; зазывалы в причудливых одеяниях норовили, невзирая на статус и возраст прогуливающихся, завлечь их в свои увеселительные заведения; у бесконечных баров и рестораций, эпатирующих своими названиями, толклись вышедшие на перекур. Вдоль проспекта стремительно неслась человеческая толпа, разделённая на две части направлением своего движения. Бывало, люди не могли разминуться, врезались друг в друга – чаще это заканчивалось грубыми, но всё же взаимными извинениями. Но стоило отойти в сторону буквально на сто метров, как ты оказывался в другом мире. Здесь реклама светилась не так ярко, заманчивых мест было совсем немного, а редкие прохожие, искренне недоумевая, что они здесь забыли, старались быстрее проскочить туда, куда их так влекло праздничное настроение. Здесь ночь вступала в свои права гораздо раньше.

По заснеженной улице большого северного города, с трудом переставляя ноги, медленно брёл старик. Количество и своеобразие надетых им вещей могло поразить неискушённого наблюдателя. Для сохранения тепла ему приходилось жертвовать скоростью движения и укутываться во всё, что удалось раздобыть к сезону холодов. Зима выдалась с обильными снегопадами – снег был везде! Он падал на его старую кроличью шапку, отчего она разбухала от влаги и совсем не грела, на рукава куртки – их приходилось постоянно отряхивать. Снег налипал на обувь, превращая каждый шаг в маленький подвиг. Улицы, по которым передвигался старик, были плохо почищены, на них зачастую оставалась только узенькая тропинка, и ему требовалось держаться с краю, чтобы случайно не помешать прохожим – любой из них мог легко отпихнуть его прямо в сугроб. На центральных улицах, наоборот, тротуары убирались тщательно, но и свидание с полицией было гарантировано. Почему он так боялся полиции, старик и сам точно не знал. За время своих скитаний он не попадал к ним ни разу, но что-то, навеянное рассказами его соратников, не имевших, как и он, крыши над головой, подсказывало избегать таких встреч. Полицейские же относились к бездомным равнодушно, и если тех не заносило в центр города, то просто не обращали на них внимания: не лезешь туристам и уважаемым гражданам под ноги, не занимаешься попрошайничеством – бродяжничай сколько хочешь, пока сам не подохнешь.

Осенью, с наступлением первых заморозков, основное правило: «Двигайся, чтобы жить» – теряло свою актуальность. Тут уже одного движения становилось мало – необходимо было найти место, где можно переждать холода, изредка выбираясь на поиски еды. Приходилось искать открытые подвалы, караулить у подъезда, да не нарваться при этом на агрессию со стороны жильцов. По счастью, те брезговали прикасаться к бездомным, поэтому, делая ставку на своё социальное превосходство, использовали ненормативную лексику и оскорбления, чтобы выгнать их обратно. Зимой самой большой удачей считалась ремонтируемая теплотрасса: там можно было, дождавшись ухода рабочих, согреться и переночевать.

Но так везло крайне редко. Некоторые из них, доведённые холодом до тупого, животного отчаяния, бездумно, абсолютно механически заходили в магазины или торговые центры. Никакой существенной выгоды такой поступок не приносил – даже при наличии денег на покупку какой-то мелочи их сразу выставляли на улицу. Продержаться в таком месте пять минут, подышать тёплым воздухом – уже победа. Он вспоминал, как, первый раз услышав в свой адрес: «Куда ты завалился, бомжара вшивый? От тебя всё сейчас провоняет, выметайся, а то охрану вызову!», – вышел из магазина и, не совладав с эмоциями, расплакался прямо на ступеньках. Резануло слух «выметайся» – так выметают мусор, и получается, в их глазах мусором был он.

Потом он, правда, привык, что вызывает у людей только чувство гадливости и отвращения. Свыкся с тем, что к таким, как он, ни жалости, ни сочувствия нет. Те же случаи, когда он всё-таки сталкивался с человеческим участием, остались в его памяти навсегда – он помнил всех, кто когда-то и чем-то ему помог. Пусть даже самой малостью, пусть чем-то для них несущественным, но для него это была настоящая помощь, пришедшаяся очень кстати. Девушка в плаще и летних, не по погоде, туфельках – по всему виду студентка. Он надолго запомнил её худенькие руки, хрупкие плечи и непропорциональную им огромную сумку. Она покупала в ларьке хот-дог и, заметив его жадный взгляд, которым он сопровождал процесс приготовления: как продавец укладывает сосиску на гриль, наливает соус, посыпает всё это жареным луком, – не задумываясь протянула ему и сам волшебно пахнущий горячий свёрток, и сдачу. Он, стоявший с полным ртом слюны, промычал что-то несуразное в благодарность, она же, грустно улыбнувшись, убежала в сторону подъехавшего трамвая.

Как-то вечером, проведя весь день на ногах, но толком так и не согревшись из-за сырой, промозглой погоды, он увидел подъезжающий автобус, набрался смелости и, вдохнув поглубже, словно ухнул с разбега в реку, быстро вошёл в заднюю дверь. Час пик уже миновал – автобус был почти пустой. Он видел, что кондуктор направился в его сторону, и единственная мысль, крутившаяся в тот момент у него в голове, была о том, чтобы расстояние до следующей остановки оказалось как можно больше. В том, что его высадят, он не сомневался. Но случилось чудо, он иначе тогда это и не воспринял: кондуктор молча на него посмотрел, а потом, не спрашивая за проезд, вернулся на своё место у водительской кабины. Он проехал в тот раз до самой конечной, люди больше не заходили, и в конце маршрута они ехали вдвоём с кондуктором. Старику очень хотелось сказать ему спасибо… но он так и не отважился. За полчаса он согрелся больше, чем за целый день хождений по городу. Воспрянув духом, он решился это повторить. Попытка закончилась полным провалом: кондукторша, толстая, двигающаяся по салону, словно танк, дама, едва заметив, как он заходит в автобус, развопилась так, что он кубарем выкатился назад на остановку. Под привычный уже для него аккомпанемент: «Куда ты лезешь? Дышать невозможно! Я тебя в полицию сдам!»

Но больше полиции он боялся молодых, уверенных в своих безнаказанности и силе, не знакомых с милосердием подростков. В среде бездомных это было самым страшным испытанием: вдруг столкнуться со стайкой таких волчат, не имеющих моральных ограничений и переполненных не знающей на кого выплеснуться агрессией. Ходили слухи, что они специально выходят на охоту: выискивают бомжей и забавы ради, для звериного куража до смерти их избивают. Однажды это закончилось для него знакомством с их ногами в грубых армейских ботинках. Целую неделю он провалялся влёжку: больно было даже пошевелиться, не то что идти куда-то. Благо случилось это летом; на месяц-два позже – скорее всего, он бы не выкарабкался, замёрз. И понял он впервые так отчётливо, как мало ему нужно, чтобы потерять жизнь. Как она хрупка и невесома. Что всего пары хлёстких ударов от довольного собой и своей властью молодчика ему хватит за глаза.

Ещё одним страхом в жизни бездомных были дикие собаки, наводнившие пригороды и промышленные районы. Стычки с ними чаще всего происходили возле мусорных контейнеров, куда бродяги собирались в надежде чем-нибудь поживиться, но и собаки крутились здесь с той же целью. Бывало, приходилось буквально прыгать в бак с отходами, укрываясь там с головой, – только так можно было спастись от набежавшей своры. Если же кто-то из них отправлялся к продуктовым складам, то встреча такая становилась неизбежной. И хлебное место запросто могло стать смертельным. По слухам, одного их товарища, молодого ещё паренька, пропавшего пару лет назад, заела дикая собачья стая. Но контейнеры, куда выбрасывалась просроченная еда, были настолько желанной целью, что иногда бездомные собирались в группу, вооружались кто чем мог: палками, камнями, ржавыми железками – и устраивали набег за добычей. Вот так – страшась быть загрызенным насмерть, с гноящейся и не заживающей от укуса раной, но зато с пакетом еды в руках. И пусть еда эта далеко не свежая, уже с запашком, но это даёт тебе возможность продержаться ещё какое-то время. Не помереть с голода! Таскаешься везде с этим пакетом, достаёшь из него понемногу, а припрятать где-либо боишься: слишком дорогой ценой он тебе достался.

Только для него походы в промзону остались теперь в прошлом: здоровье и физическое состояние уже не позволяли идти на такой риск. Годы, проведённые на улице, давали о себе знать – он и на ногах-то не всегда твёрдо стоял: от постоянного холода и сырости суставы ныли, пальцы, скрюченные артритом, слушались плохо, а глаза слезились и часто не видели дальше вытянутой руки. Летом самочувствие было ещё куда ни шло, а вот с приходом осени его начинал мучить сухой непрекращающийся кашель. Он выворачивал лёгкие наизнанку, в попытке откашляться надрывался до ломоты в теле, до резкой боли в груди. Кашлял так, что темнело в глазах, колотила дрожь, а сердце было готово выскочить наружу. Ему не хватало воздуха, руки и ноги покрывались испариной, и подступала такая слабость, что казалось: вот и всё. Внутренне он уже смирился с тем, что когда-нибудь во время приступа у него или не выдержит сердце или он задохнётся. И такой исход представлялся ему даже подходящим – по крайней мере, без лишних мучений.

Город продолжал шуметь и развлекаться, все куда-то торопились и никуда не успевали. В торговые центры – за подарками для близких и продуктами к праздничному столу; в рестораны и бары – сбросить наконец-то напряжение, накопленное в течение года; в кинотеатры – отвлечься от серой действительности, погрузиться в иллюзорный мир, произведённый киноиндустрией; в заведения совсем уж сомнительного характера – разбавить свою опостылевшую, изрядно надоевшую домашнюю жизнь. Людей подгонял страх – страх не получить от жизни сполна, страх провести праздники не как все, страх ударить в грязь лицом перед знакомыми и родственниками. Ведь ничто так не подстёгивает человеческое тщеславие, как желание быть «не хуже других».

Старик, усердно обходя весь этот гам, вышел на тихий, в отдалении от центра, засыпанный снегом бульвар. Здесь по всему променаду были расположены уютные скамеечки с высокими спинками и глубокими сиденьями. Многочисленные деревья стояли сейчас полностью обнажённые, пугая своей чернотой. Летом бульвар был востребован: люди неспешно прохаживались; сидя на скамейках, пили кофе; мамаши выгуливали своих чад, а собачники – четвероногих друзей; служащие окрестных учреждений выходили в обеденный перерыв перекусить на свежем воздухе. Но зимой, особенно по вечерам, здесь было безлюдно и таинственно: свет фонарей, не проникая в укромные уголки, освещал лишь небольшие участки, а окружающие предметы приобретали самые причудливые формы и отбрасывали фантастические тени. Создавалось впечатление некой потусторонности. Изредка тишину нарушали еле слышные, проезжающие где-то совсем далеко машины.

Сегодня у его похода была конкретная точка назначения – пункт ночлега на Майской улице. Там можно было получить горячий ужин и остаться на ночь, потом он закрывался до следующего вечера. Такие центры появлялись в городе каждую зиму, но почти всегда – в новых местах. Как он слышал от волонтёров, работающих здесь, не хватало финансирования, да и горожане активно противились соседству с подобными заведениями. Вот туда он и направлялся, предвкушая еду и тепло, а также встречу с кем-то из старых знакомых, в том числе среди волонтёров, что было особенно приятно. Волонтёры менялись редко: людей, желающих тратить своё время на помощь бездомным, дышать их запахами, убирать за ними, было наперечёт. Многих из них он помнил не только по именам, но и по чертам характера. Одни, ограничиваясь выполнением обязанностей, были не слишком общительны, другие, наоборот, охотно разговаривали с приходящими, интересовались их здоровьем, проблемами, иногда делились и своими новостями. Одни, занимаясь волонтёрством, считали, что выполняют некую миссию, помогая нуждающимся, другие убивали пустоту, образовавшуюся в их жизни. Но подавляющим большинством волонтёров являлись студенты: общественная деятельность дополняла достижения в учёбе.

Старик очень любил, когда на дежурстве была молодёжь, он подсознательно тянулся к ним, ему нравились их непосредственность и оптимизм, неуёмное желание привнести в мир что-то хорошее. Глядя на них, он снова видел себя молодым, как когда-то, много лет назад. Когда он был сильным и здоровым, верил в добро и справедливость. Когда жизнь, открывающаяся впереди, казалась светлой и не расставила ещё свои капканы и ловушки.

Оказавшись на бульваре, он прикинул оставшееся расстояние и решил передохнуть. Быстрым шагом до его цели оставалось минут двадцать ходу, но ноги заплетались и уже не могли поддерживать взятый темп. Он доковылял до ближайшей, куда не падал свет фонаря, скамейки и, смахнув с неё снег, постарался устроиться с наибольшим удобством. Едва он сел, как сразу почувствовал неимоверную усталость, тело отзывалось болью на любое движение, а руки и ноги онемели, как будто по ним проехал каток. Ему немедленно захотелось прилечь, расслабить уставшее тело – стало ясно, что сидя отдохнуть не получится, а вот вытянуться в полный рост будет самое то. «Полежу минут десять», – он мог не опасаться, что кто-то его прогонит: бульвар был по-прежнему пуст. Скамейка идеально подходила для принятия горизонтального положения: достаточно длинная, чтобы не торчали ноги, и с просторным углублением между сиденьем и спинкой, куда он с удовольствием и поместился.

Лёжа на спине, он наблюдал, как огромные пушистые снежинки летят из зияющей пустоты тёмного зимнего неба. Периодически они приземлялись ему прямо на лицо, и тогда он, ленясь пошевелить рукой, дул на него со всей силой. Так прошло какое-то время, часов у него не было, но он понимал, что те десять минут, выделенных им самому себе на «полежать», истекли, и решил было уже вставать, как вдруг услышал поскрипывание снега. Кто-то шёл по пустынному бульвару, через мгновение шаги затихли у соседней скамейки, обращённой в противоположную сторону. Он хотел подняться, обнаружить своё присутствие, но что-то сковало его члены так, что он даже не дёрнулся. «Может, кто-то из собачников вывел свою… дела сделать», – но собаки-то слышно не было.

– Давай здесь присядем, тут вроде потемнее, никто не увидит, да и само место зимой глухое! – Он понял, что гостей было двое, и почему-то ещё крепче сжался, словно стараясь слиться со скамейкой.

– Да, место ты выбрал самое что ни на есть конспиративное, захочешь – никого не встретишь при всём желании! – усмехнулся второй.

– Ничего, вернее будет, дополнительная осторожность не повредит. – Первый явно не был настроен на легкомысленный тон. Потом послышался звук сметаемого снега, и они сели, но не так, как сели бы отдыхающие, вольготно откинувшись назад, а аккуратно пристроившись с краю.

– Вот фотография клиента, снимок сделан вчера. Узнаешь его сразу. Он мужик представительный, да и одевается всегда как английский лорд: трость, пальто, не удивлюсь, если под пальто смокинг. В общем, не перепутаешь. Здесь он выходит из офиса и садится в машину. Охранники всегда идут один спереди, другой – сзади, «шкафы» ещё те, закрывают его целиком, но когда открывают дверь, то на несколько секунд появляется обзор. Это тот момент, который ты не должен упустить.

– Ясно, не учи учёного. Не первый и не последний, надеюсь! – Принимавший заказ был человек с юмором. Юмор у него, правда, был мрачноватый. – Я так понял, времени на выполнение в обрез?

– В этот раз – да. Срок поджимает, через три дня он вылетает за границу, нужно успеть. Полететь он не должен! – Заказчик был по-деловому сух.

– Ок, завтра осмотрюсь, но позицию для выстрела лучше чердака или крыши напротив всё равно не придумать. Во сколько он выходит и откуда, что за место?

Старик, понимая, что стал невольным свидетелем разговора наёмника с заказчиком, лежал мертвее мёртвого, покрываясь холодным липким потом и почти перестав дышать: «Только бы не закашляться, ведь убьют и не поморщатся даже…»

– Офис на Лодейном, 49, это самый центр. В шесть он всегда выходит, как по расписанию, с парадного входа. Машину подают минут за пять, не раньше. Утром он там с восьми часов, но целиться сложно: один охранник встречает у дверей, а другой одновременно с ним вылезает из машины и прикрывает сзади. Если будешь работать из дома напротив, то утром времени на выстрел почти нет, поэтому шансы предпочтительней вечером. Кстати, там во дворе какой-то сад, а дальше – проходные дворы. Можно легко уйти. Есть, конечно, ещё загородный дом, но там сигнализация, и весь периметр под контролем, вариант у офиса явно привлекательней.

– Хорошо, разберусь! Аванс? – Теперь уже и голос исполнителя, подытоживающего разговор, стал серьёзным.

– Вот, здесь и за срочность, как договаривались!

На мгновение повисла пауза, затем кто-то из них сказал: «Расходимся в разные стороны!» Опять заскрипел снег, а вскоре на бульваре воцарилась звенящая тишина.

Вдобавок к прежним ощущениям старика пробирал теперь ещё и сильный озноб: зуб не попадал на зуб, а сердце бухало так, что слышно было, наверно, во всей округе. Но он всё лежал, боясь даже привстать: вдруг они ушли не слишком далеко, вдруг кто-то из них обернётся да увидит, что их подслушивали. Поэтому он решил подождать ещё какое-то время. Закрыть глаза и подождать.

Поужинав и отогревшись в приюте, он комфортно расположился на мягкой и чистой постели и предался размышлениям. Было понятно: он стал свидетелем передачи заказа на ликвидацию человека, и только благодаря удачному стечению обстоятельств ему и самому не пришлось расстаться сегодня с жизнью. Но сейчас, когда он находился в безопасности, его мысли устремились дальше. Старик стал соображать, что можно сделать с информацией, так неожиданно им полученной. Первое, что пришло в голову, – посоветоваться с кем-то из работников приюта. Нескольких старых знакомых он уже встретил и даже успел перекинуться с ними словами приветствия. Но потом отклонил этот вариант, здраво рассудив, что, кроме как обратиться в полицию, они ничего предложить не смогут. А идти туда ему не хотелось ни при каких условиях!

Он ворочался с боку на бок, обдумывая различные решения, мгновенно загораясь какой-либо идеей, а через минуту уже остывая к ней. И вот где-то в глубинах сознания родилась мысль, сразу показавшаяся ему чересчур смелой, даже дерзкой для человека в его положении. Но чем дольше он прогонял её через многочисленные за и против, тем больше она его привлекала. Главное, что не нравилось ему в этой задумке, – то, что, пойдя на неё, он полностью отдавался в руки людей из незнакомого и враждебного ему мира, от которого всегда старался держаться подальше, не ожидая ничего хорошего. В конце концов, собравшись с духом и разом покончив со всеми малодушными колебаниями, он пришёл к выводу, что именно это решение – самое перспективное из всех возможных!

Утром, проснувшись с рассветом и лишив себя удовольствия ещё чуточку понежиться в кровати, он отправился в центр города, по адресу Лодейный, 49. План действий был максимально прост: добраться до места и, укрывшись в том самом садике, расположенном в соседнем дворе, дождаться часа, когда будущая жертва покушения прибудет в свой офис. Дальше – он был в этом уверен – ключевым было подойти на расстояние, достаточное для того, чтобы быть услышанным. Фраза, им придуманная, должна была сразу обратить на него внимание и пробудить интерес у того, кому она предназначалась. Всю дорогу он твердил её про себя, стараясь придать голосу большей убедительности. Сказать всё нужно было чётко и без запинки! Прокручивал он в голове и описание человека, на чьё спасение отправлялся, – сложно представить, что можно обознаться в такой ситуации, но чем чёрт не шутит – перестраховаться не помешает. Думать о том, что делать, если никто сегодня не приедет, не хотелось вовсе.

Сергей Аркадьевич Авросимов, крупный и успешный предприниматель, был, по мнению людей, его знавших, человеком слова. Никогда не сворачивающий с намеченного пути, он упорно и неутомимо двигался к поставленной цели. Не однажды случалось ему переступать через досадные препятствия в своих делах, нисколько не смущаясь тех последствий, которые настигали людей, создавших ему эти препятствия. Он всегда тонко чувствовал, где его ждёт успех: за какое начинание браться, а где отойти в сторону, уступив конкуренту. Говоря по-простому, он человек с деловой хваткой, знающий, где, что и почём! На кого можно надавить, не стесняя себя в средствах, а кому и предложить кусок пирога, если не получается проглотить его целиком. Досадливо морщась, когда звучало сакральное «цель оправдывает средства», сам он предпочитал именно такой способ ведения дел. Но старался это не афишировать, оборачивая сомнительные, с точки зрения нравственности и закона, поступки в красивую обёртку социальной ответственности и заботы о городских нуждах. Через всё он мог переступить, на всё закрыть глаза, если это приводило к увеличению прибыли или поднятию рейтинга.

Одна лишь была у него слабость – он был человеком слова. И в карьере своей несколько раз сильно обжёгся, когда, дав его, не мог, не умел от него отказаться, что влекло за собой немалые издержки, моральные или финансовые. Результатом стало то, что слово своё он держал теперь при себе, доставая его на свет только в крайних случаях. Насытившись коммерческими успехами, не видя для себя ничего иного, кроме как приумножать капитал, что уже не могло его удовлетворить, он принял решение начать политическую карьеру. В числе первых шагов этой новой концепции стало открытие в городе приютов для бездомных и лишённых минимальных бытовых условий людей, где они могли бы не только переночевать, но и получить сносное питание. Решение человека, никогда ранее не интересовавшегося политикой, который всегда показательно от неё отстранялся, произвело в сферах, приближённых к городской власти, лёгкий переполох.

Предприниматель, как во все будние дни, подъехал к своему офису ровно в восемь часов – этот график менялся только во время командировок или выездов за границу. Очередная такая поездка была намечена на эту неделю, и он планировал провести необходимые совещания, призванные, по его твёрдому убеждению, простимулировать работников на время его отсутствия. Подчеркнуть всю ответственность, на них возложенную. Он вообще, если не проводил деловых встреч на стороне, предпочитал в течение рабочего дня находиться в офисе, чувствуя себя капитаном на мостике корабля.

Машина плавно затормозила на своём привычном, законном месте. Охранник, дежуривший у входа, сделал ровно три шага вперёд и открыл дверь. Вся процедура перехода из машины в парадное была отработана до мелочей и занимала не больше минуты. Он ступил на мостовую, и в этот момент прозвучали слова, нарушившие его обыденный, никогда не меняющийся утренний распорядок: «Завтра в вас будут стрелять, вас заказали, и вы не должны никуда улететь!»

Удивлённо обернувшись, он увидел до смешного жалкое, не заслуживающее ни малейшего внимания человеческое существо. Старика, одетого если не в лохмотья, то во что-то очень близкое к этому: в задрипанную, местами рваную куртку, у которой кое-где уже вылез синтепон, а рукава растрепались до ниток и соревновались между собой в степени загрязнения. На голове его обосновалась старая шапка-ушанка, вытертая настолько, что непонятно, из какого меха она была когда-то изготовлена. В дополнение ко всему шея старика была в несколько слоёв замотана в нечто совсем невообразимое: шарф, не шарф или, может, раньше это называлось кашне, теперь же это стало засаленной, выцветшей тряпкой. Ботинки на ногах были в таком состоянии, что уже не «просили каши», а искали ближайшую свалку: полуразвалившиеся, изъеденные дорожными реагентами, они едва ли могли защитить в холодную или сырую погоду. Типичный представитель того племени, кого у нас называют коротко и ёмко: бомж. На секунду его охватило раздражение – так бывает, когда чувствуешь укус комара, уже пьющего твою кровь. Но, моментально взяв себя в руки, он продолжил движение. И вот тут, подходя к двери, заблаговременно открытой охранником, он встал как вкопанный, потеряв связь с реальностью: этот ничтожный, зачуханный бродяжка знал, что он должен куда-то лететь. Этого не могло быть, но это было так. Он повернулся назад и, сделав шаг ему навстречу, спросил:

– Извините, это вы мне? – Вопрос прозвучал глуповато, ведь вряд ли обращение могло адресоваться кому-то из его охраны.

– Да, конечно, вам. У меня есть сведения, касающиеся покушения на вас. – Старик, увидев, что привлёк внимание, немного приободрился.

– Но откуда у вас такая информация? Кто вы такой? – Он сознавал нелепость всего этого разговора, но уйти вот так, ничего не выяснив, не мог. При любых других обстоятельствах он бы просто прошёл мимо.

– Я никто, просто оказался в нужное время в нужном месте. Хочу вас предупредить.

– Хорошо, думаю, на улице нежелательно разговаривать на такие темы. Давайте зайдём в холл, и там вы мне всё расскажете! Поднимите, пожалуйста, руки! – И он кивнул охраннику, который достал сканер и стал водить им по одежде старика, стараясь не пропустить ни одного сантиметра.

Они прошли внутрь. Сергей Аркадьевич, пропуская странного посетителя вперёд, на мгновение задержался, чтобы сохранить между ними расстояние. В холле у старика слегка закружилась голова от обилия ярких светильников, великолепия мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, запаха кожи, который источали новенькие кресла, расставленные среди растущих в кадках декоративных пальм.

– Вот здесь вы можете всё спокойно и обстоятельно рассказать. Присесть вам не предлагаю… Ну… сами понимаете! – Он обвёл гостя круговым жестом, как бы давая понять, почему не может посадить его в кресло.

– Да, я всё понимаю! – Тот, казалось, и не думал обижаться. – Я могу и так вам рассказать, но прежде… могу ли я рассчитывать на вознаграждение?

– Ах, ну да, вознаграждение… Чего же вы хотите за свою информацию? – Он даже улыбнулся, наконец-то разговор зашёл на его родном языке.

Старик выглядел смущённым, может быть, уже и пожалел, что спросил о награде, но отступать было поздно.

– Если вы можете… надеюсь, вам это по силам… за вас бы свечку в церкви… до конца жизни… Мне бы комнатку где. Самую маленькую… На старости лет под крышей пожить.

И замолчал, опустив глаза вниз, словно потух, утратив остатки мужества.

– Давайте мы вот как поступим: вы мне даёте информацию, я её проверяю – поймите, я же не могу первому встречному на слово верить! Ну а ваша просьба… это вполне выполнимо. Если всё, как вы говорите, то и с жильём решим, и насчёт небольшого пенсиона можно подумать! – Заметив, что собеседник, никак не реагируя на его слова, выглядит совсем поникшим, бизнесмен добавил: – Не переживайте, я даю слово! Никто вас не обманет!

Буквально пять минут понадобилось старику на пересказ того, что он услышал вчера на бульваре. Затем Сергей Аркадьевич, оставив его одного, о чём-то долго переговаривался с охраной, отойдя с ними в глубину холла. После этого он вернулся обратно, решение было принято.

– Сейчас мои сотрудники отвезут вас в гостиницу, снимут вам номер. Пока мы будем всё проверять, поживёте там. Ребята за вами присмотрят. Если всё подтвердится, то, значит, это дня три. До моего отъезда. Ну а потом я поручу ваше устройство своему помощнику, дам ему все необходимые указания.

Он пытался предусмотреть все возможные ситуации: предпринять меры по предотвращению угрозы, а если так ничего и не произойдёт, выяснить у старика, откуда ему всё же известно про отъезд за границу. И хотя интуиция подсказывала, что, скорее всего, тот его не обманывает, других вариантов, кроме как держать старика в поле своего зрения, он не находил. Что касается дальнейшей судьбы своего спасителя, то Сергей Аркадьевич определённо решил в ней участвовать – чёрной неблагодарностью было бы выкинуть его снова на улицу. Не стоило так искушать фортуну, пославшую ему предостережение в лице этого человека.

Старик вот уже третий день жил в номере недорогого и тихого отеля. Номер был однокомнатный, но с телевизором, двуспальной кроватью и… – о чудо – собственной ванной. В номере напротив поселился его «личный» охранник, звали его Вадим. Это был высокого роста, громадный, как скала, совершенно необщительный парень, который и привёз его в этот отель, а чуть позже сложил все его обноски в мешок и выдал ему новую одежду: рубашку, брюки, куртку на меху и кожаные ботинки – немного не в размер, но зато замечательно тёплые и высокие настолько, что при ходьбе в них не должен был попадать снег.

Правда, за три дня ни ботинки, ни куртку так и не довелось проверить в деле, так как из номера он никуда не выходил – таково было распоряжение начальства, но это его нисколько не расстраивало. Проведя на улице не один год, он радовался крыше над головой и, казалось, мог бы провести в таком номере остаток жизни. Он наслаждался вещами, которые были ему недоступны уже много лет: теплом и уютом жилья, удобной кроватью, достаточно большой, чтобы лежать на ней и вдоль, и поперёк, свежей едой, приносимой Вадимом из ближайшей столовой. Еда эта была намного вкусней той, что давали в приюте для бездомных, а уж о просрочке из мусорных баков и вспоминать не хотелось. Телевизор не выключался сутки напролёт: детективы, мультики, спорт, какие-то ток-шоу, новости – он жадно смотрел всё, заново открывая для себя мир.

Но из всех благ цивилизации вне конкуренции для него была горячая вода. Он то шумно плескался в ванне, то долго стоял под душем, блаженствуя под тугими струями, поворачивая к ним разные части своего измождённого, худого тела. К нему вернулось давно забытое ощущение чистоты и комфорта. И совершенно не волновало его то, что он закрыт на ключ, а ключ всегда у охранника. Вадим, несмотря на свой устрашающий вид, был, судя по всему, добрый малый – он хоть и не обсуждал ничего, кроме самых неотложных дел, но иногда проявлял внимание, спрашивая, не нужно ли чего-нибудь ещё. Старик удивлялся: разве можно ещё чего-то хотеть? Но всё-таки было приятно: давно он не чувствовал, что кому-то небезразличен, что кто-то им интересуется.

За всеми этими удовольствиями он уже и забыл, почему здесь оказался, когда приехал некто Андрей, правая рука шефа. Во всяком случае, именно так его представил Вадим. Внешне он был копией своего патрона: такое же модное пальто, идеально подогнанное по фигуре, до блеска начищенные туфли, костюм из дорогой, качественной ткани. Уверенный, многозначительный взгляд, а выражение лица словно подразумевало интеллектуальное превосходство над окружающими. И отточенная, принципиальная вежливость в общении. Он привёз с собой добрые вести: информация вся подтвердилась, а недоразумение (как понял старик, этим нейтральным словом Андрей обозначил попытку покушения) благополучно улажено. Шеф уже в самолёте. Он его проводил, а из аэропорта отправился прямо сюда.

– У нас с вами много дел, мной получены относительно вас чёткие указания. Нужно определиться с жильём, посмотреть варианты. Также Сергей Аркадьевич назначает вам денежный пенсион, нужно открыть счёт на ваше имя. Ну а начнём с документов – какие у вас есть, а какие придётся восстанавливать! Завтра я заеду в девять утра, и начнём. Будьте, пожалуйста, готовы!

Вадим, присутствовавший при их разговоре, широко улыбаясь, пожал старику руку:

– Рад за вас! Надеюсь, теперь всё наладится! – И, выйдя из номера, в этот раз не закрыл его на ключ.

Старик вздохнул, но впервые за долгое время вздох его стал не признаком уныния, а, наоборот, предвестником счастья. Наконец-то, спустя столько лет, перед ним открывались восхитительные перспективы: своя крыша над головой и пусть небольшие, но верные деньги вместо постылых улиц, постоянного чувства голода, необходимости ночевать где придётся, зачастую и под открытым небом. А если жильё будет не хуже подобного номера, то вообще грех жаловаться.

Он с удовольствием растянулся на кровати, мечтательная улыбка блуждала по его губам, приятные мысли о том, чем он будет заниматься в новой жизни, каким содержанием её наполнит, весело кружились в голове и, сталкиваясь, рождали всё новые планы и фантазии. В какой-то момент этого буйства мечтаний он вспомнил про своих товарищей, про ночлежку и пообещал себе тоже стать волонтёром. Но это, конечно, после того как сам устроится! Теперь он по-настоящему поверил в то, что удача повернулась к нему лицом. Может, Сергей Аркадьевич даже даст ему скромную должность, ведь не такой уж он и старый, силы у него ещё есть – за три дня, проведённых в человеческих условиях, он почувствовал, как они возвращаются. Одна прекрасная картина сменялась другой!

Большой северный город потихоньку просыпался, чёрное бездонное небо обретало с рассветом новые краски – сначала свинцового оттенка, потом грязновато-серого, ну а затем, с появлением солнца, и бледно-розового. Громко заработала на кухне кофеварка: видимо, жена уже встала, а возле кровати звонко зашлёпали собачьи лапы. Все его надежды выспаться в выходной день были коварно развеяны этой давно спевшейся между собой парочкой.

Первая из них, та, что собака, по утрам желала только одного – гулять, но ради этого была готова на любые подлости, вроде тех, что, подходя к постели, начинала теребить зубами одеяло или настойчиво тыкалась мокрым холодным носом ему прямо в лицо. А могла применить и язык. Задача была неизменна – разбудить его как можно раньше и вывести на прогулку. Да, именно так – это она выводила его гулять: как ошалелая неслась вперёд, а он плёлся еле-еле сзади, нисколечко не разделяя её собачьего восторга.

А вторая – это жена. Три года назад она завела себе подружку, принесла домой щенка ретривера, но обязанность её выгуливать вменила почему-то ему. Жена утверждала, что Дэзи – так она назвала собаку – любит гулять только с ним, та же всячески ей в этом подыгрывала. Утешало лишь то, что площадкой для этих церемоний служил бульвар, расположенный рядом с их домом.

Так и сегодня утром, несмотря на ранний час, увильнуть не удалось. Он встал и, потягиваясь на ходу, ещё не до конца проснувшись и не полностью овладев координацией, отправился на кухню, попутно натыкаясь на собаку, которая вертелась под ногами, старательно показывая, как она ему рада. Там он получил из рук жены чашку крепкого чёрного кофе и подошёл к окну. На улице уже светало, вчерашние сугробы ещё больше увеличились в размерах: снегопад если и брал паузу, то ненадолго, а потом заряжал с удвоенной энергией. По телевизору шла программа городских новостей. Он прислушался к ведущей, потом взял пульт и прибавил звук.

«Только что, во время эфира, пришло сообщение с пометкой “срочно”. Как стало известно нашему спецкору из источников в МВД города, сегодня ночью в своём загородном доме был убит известный предприниматель, кандидат в депутаты законодательного собрания Сергей Аркадьевич Авросимов. По предварительной информации, преступник нашёл способ проникнуть на территорию особняка и, ликвидировав охранника, застрелил бизнесмена тремя выстрелами в упор. По счастливой случайности больше никто не пострадал, семья погибшего находится в отъезде. Ждём новых подробностей».

Довольно ухмыльнувшись – всё прошло без сучка и задоринки, хоть и пришлось в этот раз поступиться некоторыми принципами, – он не стал слушать остальные новости и отправился в прихожую. Там уже раздавалось нетерпеливое поскуливание. Дэзи в ожидании своего любимого хозяина даже поставила лапы на дверь, как будто могла её открыть. Весь её вид словно говорил: «Ну не испытывай же моё собачье терпение! Выводи скорей!»

Через пару минут они были уже на улице и направлялись к месту их прогулок. Ещё издалека он увидел у одной из скамеек в самом центре бульвара необычное скопление людей. Само по себе их количество, да ещё в такую рань, было событием из ряда вон выходящим, но то, что они взволнованно и горячо что-то обсуждали, делало ситуацию совсем загадочной. Он надел собаке намордник и отцепил её от поводка, чем она не преминула тут же воспользоваться и стремительно влетела в ближайший сугроб. А сам пошёл посмотреть, что же всё-таки стряслось.

Оказавшись среди людей, которые со всех сторон обступили скамейку, он увидел, что их внимание приковано к находящемуся на ней предмету. Поначалу он сразу и не разглядел, что там: всё было покрыто толстым слоем пушистого, свежевыпавшего снега. Но стоило ему присмотреться к очертаниям, как у него исчезли все сомнения: на скамейке, скорчившись, лежал человек. И вся его предсмертная поза: ноги, поджатые так, что колени почти упирались в живот, руки, сложенные крестом на груди, лицо, вплотную прижатое к этим рукам, – говорила о том, что последним усилием в его жизни была попытка согреться. Попытка, несмотря на отчаяние, с которым она предпринималась, оказавшаяся неудачной. Человек замёрз насмерть, и замёрз, учитывая размеры снежной шапки, накрывшей уже остывшее тело, много часов назад. Вероятно, устав идти, он недооценил коварство умиротворяющего зимнего пейзажа и поддался опрометчивому желанию прилечь, ненадолго закрыть глаза и дать себе минуту отдыха. Здесь и нашёл своё последнее пристанище.

Никто его не ждал, и нигде он не был нужен. Никто не обеспокоился его отсутствием и не отправился на его поиски. Человек замёрз посреди миллионного мегаполиса, в самом его центре, в непосредственной близости от тёплых, уютных квартир, дорогих ресторанов, переполненных торговых центров и продуктовых супермаркетов. Замёрз в то время, когда рядом, всего в пяти минутах ходьбы, люди продолжали заниматься своими делами: совершали покупки, обсуждали планы и меню, выпивали и напряжённо думали, как развлечь себя в долгожданные выходные, дарили подарки близким и поздравляли друг друга с Новым годом. Замёрз потому, что не хватило сил добраться до места, где бы он получил пусть временную, но всё же передышку. Маленький шанс на что-то для себя лучшее.

Вполуха он слышал, о чём говорили присутствующие: о том, что покойника нашла пенсионерка из второго подъезда, вышедшая пораньше в булочную за горячим хлебом, что полицию и скорую уже вызвали, но что-то они долго едут, что окочурившийся – по всем признакам бомж. Одни доказывали: замёрз, так как пьяный, другие – наоборот: был бы под градусом, то ничего бы и не случилось. Кто-то вспомнил, что в прошлую зиму тоже был похожий случай. Прозвучало традиционное: «Меньше бомжей – чище и спокойней». Но тут же – что «какой-никакой, А ЧЕЛОВЕК!». Всё это было неинтересно.

Он перевёл взгляд на Дэзи и улыбнулся. Она брала от жизни всё, что могла взять здесь и сейчас: её радостные прыжки поднимали вверх настоящие снежные фонтаны. Она то переворачивалась на спину, но, тут же подскочив, начинала вертеться вокруг своего хвоста, то, опустившись на передние лапы и выставив их вперёд, пробиралась через сугроб, пока вся морда не оказывалась в снегу. Тогда она начинала звонко фыркать и смешно трясла головой, стараясь его стряхнуть. Собака была довольна и счастлива: по какой-то непонятной ей причине прогулка сегодня длилась дольше обычного. Он устало вздохнул и пошёл ей навстречу, лелея про себя надежду, что, вернувшись домой, сможет ещё поваляться в постели. Ведь надежду никто и никогда не отнимет. А снег всё шёл и шёл не останавливаясь, и казалось, весь мир, куда ни посмотри, состоит из одного только снега. И нет ему ни конца ни края.

Автор 8 романов, 12 повестей и сотни рассказов. Издано 40 книг. Награждена 25 премиями и дипломами победителя. Автор романа «Подростки» (лауреат Международного литературного конкурса им. А. Платонова, Российско-баварский центр, 2012). Победитель конкурса детской премии «Аист» (2017). Обладатель Международной премии имени Фазиля Искандера за книгу рассказов «Весёлый зоопарк и лесные затоны» (2023).

Призёр литературного конкурса «Пастернаковское лето» (повесть «Гремячий ключ», 2014, Москва). Награждена дипломом лауреата конкурса «Преодоление» литературно-общественной премии «Жизнь задыхается без цели» в честь 200-летия Ф. М. Достоевского (Москва, 2021). Основа произведений – мир. Сборник рассказов «Дорога в Иерусалим – исповедь паломника» в номинации «Проза» удостоен диплома «Лучшая книга года» (2014–2016, Москва). Награждена дипломом лауреата конкурса «Преодоление» литературно-общественной премии «Гранатовый браслет» им. А. Куприна (МГО Союза писателей России, 2020). Диплом Международного ПЕН-центра за книгу «Весёлый зоопарк и речные затоны» (2023). В 2024 году удостоена Гран-при за книгу повестей и рассказов «Фарфоровый попугай».

Член Союза писателей России, Международного ПЕН-центра с 2007 года, Союза писателей Северной Америки, академик Международной академии развития литературы и искусства.

Книги переведены на немецкий, английский, французский, персидский языки.

Во времена монархов и рабов тягловая сила измерялась по всей Европе и на Руси лошадиными силами, вместо машин были тройки, шестёрки лошадей, запряжены они были в телеги по-крестьянски, или в кареты и упряжки по-дворянски, или по-царски – цугом. Казаки, мушкетёры и корнеты – верхом, и издалека они были похожи на кентавров.

Во времена Чехова в провинции, в лопасненской глубинке, машина была редкостью, и до поезда из Мелехова в Лопасню писатель-врач добирался на тарантасе.

Относительно недалеко протекает Лопасня. Ехать восемь километров.

Мелехово находится в самой глубинке Чеховского округа, за рекой Лютеркой. Раньше это была Лопасня, лопасти – вёсла. Красота тут, грибники приезжали из Москвы. Антон Павлович Чехов любил смотреть, как сеет свет солнце сквозь осеннее красно-синее сито листьев в саду. Яблоки антоновские ещё кое-где висят на ветках, как птицы-зеленушки.

Полчаса дороги от Чехова – и они в Мелехово.

Тётя Аня и шестилетний Егорка приехали посмотреть заповедный музей в Мелихово.

– А лошади в Мелихово есть? – вглядывался в даль неугомонный племянник.

– Есть.

– Настоящие?

– Настоящие.

– А покататься можно?

– Думаю, можно. Для чего же ещё лошади сейчас?!

Анна отпустила таксу, та от радости стала крутиться, бегать по усадьбе чеховского помещика, как щенок.

– А это что? – остановился Егорка.

– Таксы, – фотографировала их Анна.

Егорка тронул их. Холодные.

– Они ненастоящие!

Две таксы, чёрная и подпалая, и недвижимые. Такса обнюхивает их и думает: «Почему не пахнет?» И рядом странное что-то: круглое, с бортиками и козырьком бронзовым, и монеты медные блестят, поблёскивают, словно караси.

Минут через пять подбежал мальчуган.

– Эти таксы – сувенир! – подошёл подросток в жёлтых ботинках.

– Они настоящие?! – подбежал мальчик помладше в белом картузе и вынул «карасей». – Папа рассказывал, что такса – это по-немецки «барсук». Такса поймает барсука! Видите, носы у наших такс-барсуков блестят. Это мы натёрли.

– Барсук – это не такса, – улыбнулась Анна.

Через минуту она открыла камеру и стала снимать для будущего фильма такс-барсуков, антоновские яблоки и мальчиков. Как интересно выглядят дети. У старшего жёлтые, как у клоуна, ботинки. И смешной большой белый картуз на маленькой голове у младшего, словно гриб-дождевик.

Егор снимал тётю Аню на свой новенький смартфон. Он мечтал быть кинооператором, как его тётя.

– Каштанка у Антона Павловича – это была помесь таксы с дворняжкой, – говорил младший мальчик в белом картузе, крутясь перед камерой. – Мне дядя Ваня говорил, когда я ему «Каштанку» читал. Мой дядя Ваня в собаках разбирается!

– Картуз ненастоящий! – Жёлтый ботинок ударился опять о козырёк, словно хотел его пододвинуть.

– Что это? – Анна вынула из картуза камень, похожий на яблоко небольшое. Она строго посмотрела на подростка. – Что это такое? Камень?

– Это яблоко. Волшебное! Это так придумали. – Подросток ухмыльнулся и тихо сказал другу: – Как актриса – в белых брюках.

– Я в четвёртом классе буду учиться, а он – уже в седьмом. А ты? – Мальчик в белом картузе тронул Егора за плечо.

– В первом. – Егора ещё только записали в школу, и он прихвастнул.

– Вот она – дама с собачкой, – старший шепнул младшему.

И оба засмеялись, словно в цирке. А младший даже снял картуз и поклонился.

Егор обиженно отошёл, думая, что это над ним старшие мальчишки смеются.

– Тётя, вы положите это яблоко в бронзовый картуз, – подсказывал подросток Анне. – Это символ-яблоко. Бросьте денег, как в фонтан, чтобы вернуться. Это примета такая – деньги кидать.

Младший засмеялся, взял у женщины символ и бросил в картуз. Зазвенело звонко: бронза о бронзу.

– Пожалуйста! – Анна бросила в картуз, как в бассейн, монеты.

Четвероклассник вынул деньги и отдал семикласснику.

– Давай все! – Семиклассник ткнул картуз своим тупым жёлтым ботинком.

– Вот! Глянь! Это не деньги! Вот это что! – показал младший мальчик ладонь.

На детской ладони лежали три маленьких доллара.

Вдруг подбежала такса, собачка дамы, и стала гавкать и обнюхивать мальчиков.

– Не бойтесь, мальчики. Пойте, когда страшно. Мозг не умеет бояться и петь одновременно.

– О! Вот живая Каштанка! – Старший мальчик свистнул и присел погладить собаку.

И вдруг появилась дама на шпильках и строго спросила:

– Что вы тут делаете с моим символом? Почему тут камни? Ответь, пожалуйста, Бром Исаевич.

– Это научный гид, – пояснил семиклассник. – Тридцать книг написала!

– «Талант! Талант! – процитировала гид, с любовью глядя на старшего. – Несомненный талант! Ты положительно будешь иметь успех!» А вы видели храм из ели? В 1759 году освящён. А в 1896-м Чехов и его пациенты построили колокольню с «зеркальным крестом, видимым за восемь вёрст». Старец Илия говорил, что если храм освящён, то это место Ангел не покидает, даже если храм разрушен. В 1994-м храм сгорел, а в 1999-м там, где был освящён престол, вновь из новой ели возвели такой же храм, что и триста лет назад.

– Свадьба приехала! – крикнул мальчик, и замелькали жёлтые ботинки на дорожке.

– Побежали! – Вприпрыжку рванул и второй, придерживая белый картуз.

Дамы продолжали экскурсию, и Егорка следовал за ними со своим смартфоном, хотя ему хотелось бежать с мелиховскими ребятами.

– Чехов здесь построил церковь и школу. Это было маленькое государство – Лопасня. Он, как Пётр I, мудрый правитель был. У писателя была своя идеология – теория «малых дел»: «Не уставайте делать добро». Это по школе вы знаете, конечно. Или не знаете?

– Восемнадцать томов Чехова прочитала, – как школьница, ответила Анна.

– Мысли становятся жизнью, – внушала гид Егору и, глядя на Анну, продолжала: – Детей формирует наше окружение. И великие мастера слова, подвижники нужны всегда. Это жизнерадостные люди иного порядка. Люди подвига, веры и ясно осознанной цели.

Научный сотрудник пошла к дому, где мемориальная доска «Мой дом, где была написана “Чайка”. Чехов».

Остановилась гид, с улыбкой вглядываясь в дом.

Анна подумала: «Тут свои “тёмные аллеи”, в мелиховском саду. Бунин писал о Чехове, он был младше на десять лет. Они дружили. У Толстого был свой свод правил, “Мои четыре упряжки”. И к Толстому в Ясную Поляну Чехов ездил как к мудрецу, к живому гению».

В Мелихово Анна почувствовала себя ученицей, девочкой-подростком на большом спектакле жизни. Такса крутилась под ногами и мешала. Она посадила собаку в сумку.

Зашли в большой дом, где жила семья. Разглядывали картины Левитана, Поленова, брата Николая, сестры Марии, иллюстрации «Кукрыниксов», скульптуры Мотовилова, Аникушина, Рукавишникова.

– Я жила здесь с детства. Вокруг такая красота была! Клумбы, фонтаны, яблони цвели! Мой папа – подвижник.

– Можно увидеть пальто Антона Павловича?

– И шляпу, и знаменитый белый картуз, рубашку и галстук-бабочку, – охотно и шутливо ответила гид. – А на письменном столе – видите? – ручка, карандаш, чернильница и пенсне. Коллекция в тридцать тысяч предметов тут у нас.

И словно только сейчас Анна вспомнила про Егора, он всё время ходил и молчал, как взрослый.

На выходе из дома лежали в плетёной корзинке яблоки.

– Возьми яблоко, мальчик, – предложила гид, удивляясь тактичности ребёнка, он не мешал взрослым говорить. – Талант слушателя у тебя!

– Я фильм снимаю об Антоше Чехонте, – важничал Егорка.

– Не бронзовейте на ходу. Антон Павлович был обычным земским врачом, а вспоминают его через сто шестьдесят лет как писателя.

– Вау! В Европе и Америке ставят Чехова чаще, чем Шекспира! – сказала Анна.

– Мир уже понял, кто гений. Антон Павлович здесь сорок два шедевра написал. Это «Дядя Ваня» и «Чайка», рассказы и повести: «Палата № 6», «Остров Сахалин», «Дом с мезонином». А в Русской Америке до сих пор говорят по-русски с 1867 года.

– Когда царь, его величество Александр II, совершил сделку.

– А ваше любимое произведение?

– «Если учитель едет на велосипеде, то что же остаётся ученикам? Им остаётся только ходить на головах. И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя…» – смеялась Анна, цитируя.

– «Человек в футляре» тоже здесь написан. Приехала большая семья Чеховых весной 1892-го. И сразу всем семейством принялись обустраивать усадьбу. Из мемориальных построек сейчас сохранился флигель, построенный в 1894 году. В войну музей пострадал сильно. Мой папа на войне зрение потерял и наизусть учил рассказы. Антон Павлович писем две с половиной тысячи отсюда отправил. Вы были уже в Музее писем? Обязательно посетите, он рядом со станцией Лопасня.

– Тётя, а когда мы пойдём к лошадям?

– Мы поедем в Хреновое. Их отправили в табун.

– Зачем?

– Как в лагерь отдыха.

– Чтобы скучно не было?

– У неё жеребёнок появился.

– Там он подрастёт и опять сюда вернётся?

– Вероятно.

– Когда мы поедем смотреть табун с жеребёнком?

– Скоро.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ура! Ура! Ура!

И справа, и слева река Лопасня пополняется притоками, малыми реками, их можно найти в древних рукописях. С XVIII века удивляет ещё богатство флоры и фауны, но наступают города ближе к рекам, и реки мелеют, иногда исчезая совсем.

Но как прекрасны малые реки, как удивительны они весной!

Ольха и подснежники поспорили: кто раньше из них зацвёл, кто первым возвестил, приветствовал весну. А снег ещё кое-где блестел от солнца, пузырясь, как дрожжевое тесто от тепла. Выставила серёжки ольха. Серёжки – это мужские соцветия. Чёрными скромными шишечками украшают ветку женские соцветия. Игривый ветерок с реки налетит, веткой махнёт, и облачко жёлто-золотистой пыльцы с ольхи осыпается на корочку снежного теста из хвои, прошлогодних листьев и коричневых ольховых шишек.

Из частокола осинок и берёзок на холмик взбирается зверёк.

– Лисичка? – затаил дыхание Егорка.

Показался треугольник воды, словно на картине Нестерова. Холм над водой. Светлое пятно на воде от солнца, застрявшего в ветках деревьев. И благодать для отшельников. В половодье – долина ручьёв. На болотистых берегах вода поднялась, подтопила кустарники, норы, хатки бобров. Бобры охотно селятся здесь.

Егорка бежал к воде напрямую во всю мощь через лопухи и ольшаник. Зеркало воды уже мелькнуло сквозь заросли. В середине запруженного затона у реки появились круги и тёмные пятна голов.

– Водяные! – отскочил Егорка от воды.

Дядя Серёжа рассмеялся и спустил лодку.

– Башка у них собачья, лапы – гусячьи, а мозги – человечьи. Смотри, хоть они и амфибии, а воды большой испугались. Пятнадцать минут могут не дышать, а потом подавай им небо голубое и воздух.

Чёрные тени делали круги. Затем стали выбираться на плотину, переваливаясь, как мешки. Комья грязи они то катили, то жадно прижимали передними лапами, а шли на трёх ногах. Третьей ногой служил хвост. Потом комья грязи становились всё больше и больше, как снежная баба, и вот они покатили снежную бабу по плотине. Егорка рассмеялся. Дядя Сергей прижал его голову, подавив смех.

– В самое холодное время бобры женятся и бобрят заводят. Так что в феврале им было жарко. Вон, видишь, бурые пятна возле вылазов. Это бобровая струя. А вон и дорожка в тальник, свежими ветками закусывали.

Весной начались засидки (учёт бобров в весеннее половодье). На островках сидят семьями звери. Выходят – и на берег, на островок. По бобровой реке их, как зайцев, собирай. Был бы дед Мазай, а бобрята найдутся. Ватага сросшихся ольх, а на ней бобрята от воды хоронятся.

Собрали подтонувших при половодье бобрят. Ирина Тихоновна много про бобров знает. Приносили всех зверей ей на выхаживание. Она доцент, научный работник, но зверят любила, как ребят лесных. Ирина Тихоновна выросла рядом с бобрами, с оленями, с рекой.

Егорка повесил бобрят-малышей на её кофту. Одного на неё – раз! Второго – раз. Раз! Раз! Поползли бобрята по вязаной кофте, она и поймать их не может…

– Ну ты мне удружил! У них же мускус стойкий, как французские духи. Как я теперь без кофты?

Егорка их собирал, как котят.

– О! Как же мне смешно, когда они залезли на меня! А потом мне пришлось стирать всю свою одежду. Но зато это было смешно!

– Бобровая Венеция!

– А весной бобрята такие смешные: туловище как у котёночка, а хвост как у бобров.

Прямо картина для Третьяковки: женщина сидит под дубом, а они – вокруг неё, смотрит она на них и рассказывает с большим удовольствием о своих питомцах, о работе.

Изначально к этим условиям были рождённые в неволе бобры привычны. Выгул для них сделали, их специально туда сажали. Брали на руки. А бобрята залезали на плечи. Подошла, наклонилась. Они залезали на руки. Взяла бобрёнка на руки, а он как котёнок. По запаху, по шагам, по движению узнавали её бобрята.

– Бобры – нервные животные; обижать их нельзя.

– Меня вот укусил. А малюсенький. А у зверовода даже рука болела. А мы знаем: одна рука в ладоши не хлопает.

Поведенческие особенности бобров удивляли Ирину Тихоновну с юности. Геометрические фигурки распознавали. Реакция отличная, умственные способности хорошие.

– Самка – как более активная и даже агрессивная – выбирает себе напарника на ферме. К самке подсаживают самца. А семья одна и на всю жизнь.

– Им нужна свобода?

– Да, должна быть свободная территория у реки. Там, где проходит бобёр, можно слышать звуки шипения, как у змеи. Но когда общаются в семье – короткими нежными звуками. А шумную музыку не любят. Уйдут от реки, где шум. А мы теперь строим домик за стеклом для семьи бобра.

– Потише! Самочка окотилась. На эту сторону не подходите. Самка в домике. «И-еи!» – крик у бобрихи, как у рожающей женщины, с болью. А на улице поддерживал её бобёр: «А-а-а!» Первый раз услышала – у самой слёзы навернулись.

– А браки у них как совершаются?

– Моногамные они, преданные друг другу, как журавли. Вот видите: две клетки и перегородка. Ухаживают, поглаживают. Он её кормит, а она – его. Начинаем перегородку опускать, а они кусаются.

– Не хотят разлучаться?

– Тогда деревянная широкая лопата есть у нас. В разные стороны разгоняем их. Пару подобрать бывает трудно, а иногда сразу принюхиваются. «Я тебя на дух не переношу!» – это про бобров. По запаху определяются они. Природу не обойти. И мы считаемся с их выбором. Подбирали так, чтобы были чёрные. У бобров не как у нас, а наоборот: бурый, тёмно-бурый подавляет чёрный.

– В природе что они поедают?

– Зерно, свёклу, капусту, яблоки, сто двадцать видов трав. Ольху, берёзу, осину. Летом до сантиметра зубы вырастают. И самоподточка зубов идёт: верхние о нижние и о точильные дубы. Прекрасный у них слух. Бегут, ныряют. Лапки передние подвёртывают. Очень сильные. Лапки короткие. Ударом хвоста могут перевернуть железную лодку. Мелких собак бобр утопит сразу. Большие уплывали. А Леонид Сергеевич Лавров, учёный-бобровед, их ловушками отлавливал для изучения. До двадцати пяти лет живёт бобриха. А три месяца вынашивает, как кошки и собаки.

– А их ели?

– У русских не принято их есть. Мы не привыкли.

«Ирина Тихоновна знает каждого бобра в заповеднике», – думал Егорка.

– Удивительное животное бобёр. Я и зверовод, я и зверокухарка. Мне пришлось всеми быть. Я готовила им. Корма сама собирала. Всё делала для этого очень древнего животного.

Кошка мурлыкала у неё на коленях, потеснив бобрят.

– Римма! Сиди! Куда ты лезешь ещё выше, как бобрёнок? – Снимает кошку с плеча.

– Задние лапы как ласты. В полтора раза больше передних. И перепонки как у утки. А передние – как наши руки, – показывал на себе Егорка.

– Бобёр имеет свою территорию и свою семью. В природе защищают свою территорию – бобровую Венецию. – Ирина Тихоновна улыбается.

– Пищу едят из ладошек, как маленькие дети. Обирают лапочками… и в рот. Я видел, – радостно делится своим открытием Егорка. – Иногда одной рукой-лапкой кушают.

– Три бобрёнка жили у меня дома, были ручные, мне малюсенькими их принесли. Бобрят моих снимали в фильме «Лесная быль», после войны, в 49-м году. Режиссёр Сгуридзе был, кажется. Забрали их в Московский зоопарк.

– А почему кошка любит программиста?

– Кошка?

– Да! Кошка! – Егор помолчал и с хитрой улыбкой сам сказал: – В руках у него мышка бегает.

Танечка болела, и ей подарили щенка на день рождения. Но щенок скулил, царапался и писал где угодно. И не хотел спать в своей постельке, а приползал к девочке. Пришлось щенка вернуть хозяевам. Те не возражали. Щенок должен подрасти, чтобы быть самостоятельным.

Прошло время, и щенка купили другие люди своему сыну.

Вовочка так полюбил щенка, что забывал гулять с ним и кормить его. Родители были недовольны, они думали, что Вова будет при деле, а оказалось, забот прибавилось им самим. И весной отец мальчика отвёз щенка отдыхать за город, удивляясь по дороге, почему Герасим не доплыл до деревни: там любой маленькую Муму с радостью бы пристроил к хозяйству. И вспомнил анекдот: «“Ну-ну”, – ответила собака Баскервилей, увидев Герасима».

Прошёл дождик, и лёгкий апрельский туман над рекой повис вуалевой дымкой. В воздухе будто всё растворилось: и небо, и трава, и налитые весенними соками почки. Липы ещё не распустились, а тополя чуть дрожат сиреневыми серёжками. Так же дрожал, попив воды, щенок, подставив солнцу мокрый нос и радуясь тёплым лучам. Он вчера потерялся и ночевал тут один.

– Мама! Мамочка! – позвала Танечка. – Когда мы будем гулять ножками? Гулять хочу, как тот мальчик!

– Будем, доча.

Вовочка управлял новым велосипедом ещё не очень уверенно, издали за ним наблюдал папа.

– Не виляй, Вовочка, как флюгер! – крикнул дедушка, сидя на скамейке.

Тягучий настой хвои в глубине детского парка вливался в лёгкие волнами ветра. Грачи, точно маленькие музыканты во фраках, важно расхаживали по золотистой хвое. Скворцы что-то пробовали исполнить мелодичное, репетируя, подражая всем певчим. Муравьи и сверчки прятались от них.

Танечка сидела в новой голубой инвалидной коляске, подаренной спонсором, и невысоко подкидывала красно-синий мяч.

– Когда я буду ходить? Когда мои ножки будут как твои?

– Ты знаешь когда, когда скажет врач. – Мать говорила с ней как со здоровой девочкой, боясь сюсюканьем сделать из дочери инвалида-нытика. Она не теряла веру в выздоровление. – Сегодня мы поиграем. Лови!

– Я хочу сегодня! Сейчас хочу ходить! Сама! – И девочка далеко кинула мяч.

Мяч, как огненная луна: красный – синий – красный, покатился к воде, точно к горизонту суши.

– Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч. – Мама пошла к воде.

Тёплого песочного цвета у берега, она в середине играет стальным блеском. Кажется, туман раздвигает берега дальше; теряются, тают, как льдинки, серебристые вербы на другом берегу.

Мама Танечки, Валентина, любила смотреть на реку: как непостижимо меняются краски. «Любовь молчаливого муравья лучше любви трескучего сверчка», – вспомнила почему-то сказку, которую читала дочери.

Вдруг она дёрнулась и инстинктивно отшатнулась подальше от воды. Её кто-то цепко схватил за низ длинного пальто. В мистическом страхе она быстро повернулась. Да это же щенок! Мокрый, дрожащий! Нос, как у ёжика, вытянут вперёд. «На! На… на!» – невольно подставила она руку, приседая. Холодным носом ткнулся он в пальцы, лизнул, чмокнул.

– Маленький… – Погладила по сухой спинке. – Потерялся? Бедный Муму.

Щенок ставил лапы на её колени, цеплялся, забирался на руки, как соскучившийся ребёнок.

– Нельзя… ты сырой. И лапы у тебя грязные.

Валентина хотела отойти от ласковой собачонки, но кутёнок закосолапил за ней, поскуливая и цепляясь за пальто, точь-в-точь как начавший ходить малыш.

– Ты что? – засмеялась она. Щенок радостно ответил, виляя хвостом. Посмотрела вокруг: мол, чей ты?

Валентина присела: «Кто же твой хозяин?» А собачонка смотрит преданно, слушает – не понимает. Тычется носом в тёплую шерсть пальто. Притихла. Глаза доверчивые. Погладить так хочется! И вдруг отдёрнула руку: пальцы коснулись чешуек лишая. Вздрогнула. Собачонка ловко вывернулась, упала мягко, как мячик в песок. Вскочила на косолапые лапки и, наивно виляя хвостиком, опять уцепилась за полы пальто. «Бросили?» Оглянулась. Шагнула к воде, и тут шина от машины. В полушаге от берега застрял бумажный кораблик.

Полшага. Ещё шаг. Опустила руки в воду – помыть мяч. Ледяная! А щенок смотрит жалостливо, как Муму. Носик-ёжик, глазки-угольки. Дрожит. Пятится от молчаливого тумана. Вода жжёт и жалит даже руки. Капает, словно с сосулек. Тряхнула руками. Шина качнулась. Она, не удержав равновесия, зачерпнула ботинком.

И пошла к дочери.

Перед ней проколесил Вова, вцепившись в сверкающий руль.

Около ресторана, построенного сразу после перестройки, сидели на деревянной старой скамейке говорливые пенсионерки, как на педсовете.

– В каком классе учишься? – полюбопытствовала высокая старушка.

– Во втором, – заносчиво ответил Вовочка. – А буду в третьем!

– Дай прокатиться! – попросила весёлая бабушка.

– Это мой велик! – И он быстрее закрутил педалями. – А ты его сломаешь.

– Не смотри на колесо! Смотри вперёд! Вилять не будешь, – учил пенсионер мальчика-второклашку. – Добро того учить, кто слушает.

Но вдруг мальчишка, отбросив свой велик, побежал за женщиной. За ней косолапил, не отставая, щенок.

– Собачка! Собачка! – закричал радостно он, бегая вокруг щенка. – На!.. На!.. На!.. – звал, сжимая щепотью пальцы.

Танечка радостно и неуклюже сжала пальчики и тоже протянула вперёд руку.

Но мальчик схватил щенка и, прижимая к себе, стал дразнить:

– Нет, моя! Нет, моя собака! Я её купил. Моя! И велик мой! И щенок тоже мой!

И вдруг Танечка приподнялась. И встала. Красно-синий мячик выпал из её рук и покатился по дорожке. Девочка стояла и не отводила глаз от щенка.

Валентина хотела подхватить её и усадить, но остановила себя. У матери остановилось дыхание, дрожали ноги. Слышно было, как грач запел по-соловьиному, но оборвался на второй ноте.

Мать не видела ни щенка, ни мальчика. Её девочка! Её намучившаяся за долгие годы болезни дочка встала! Сама!

Щенок доверчиво вилял хвостом и смотрел на детей.

Но вдруг цокот шпилек по дорожке, подбежала модная мама велосипедиста, закричала, шпильками затопала дама средних лет:

– Отпусти собаку!

Выхватила щенка и бросила пушистика на хвою под сосну. Взвился грач, по-вороньи каркнул скворец.

– Нельзя! – Ткнула в носик-ёжик модным ботинком. – Не трожь! Видишь, его все бросили?! Поди прочь, паршивец блохастый!

– Это щенок! Он будет дом сторожить!

– Да он спать и есть будет полгода. И гадить.

– Когда к дому будет приближаться кто-нибудь чужой, я его буду будить, и он начнёт лаять.

И дама на шпильках обратилась к пенсионерам на скамейке:

– Вы не могли бы убрать своего щенка? По нему блохи ползают.

– Муму, отойди от тётки, по ней блохи прыгают, – парировал пенсионер.

– Не пущать! – донеслось от скамейки. – Держи её!.. Ха-ха! А может, она генеральская? Алло! Общество защиты животных? В парке около кафе сидит на сосне клиент и разными плохими словами обзывает моего бульдога!

Танечка вздрогнула, покачнулась. Валентина едва успела подхватить дочку.

– Мама, – заплакала Танечка, повиснув на матери, – зачем собачку ногой?! Она маленькая, добрая. Она хочет кушать.

А модная мамаша уже тащила Вовочку:

– Я сказала: не трожь! Ты пойдёшь со мной!

Ребёнок упирался, визжал, и щёки его становились буро-красными, как свёкла. Он бил руку матери злобно сжатым неслабым кулаком. И вдруг подогнул колени и повис на её руке. С каким-то непонятным, индусским спокойствием, будто ничего не случилось, модная мама продолжала молча идти по асфальтированной дорожке. Она готова ради своего сына терпеть всё. Отец в чёрной кожанке, видя эту сцену, пересел в чёрный «фольксваген». Он дружески махал рукой, как дедушка Ленин октябрятам.

– Мама, там собачка, давай её купим, – сын попросил её.

– Кому нужен бродячий щенок?! – сердилась мать на сына. – Грязный – это плохой щенок, бродячий. Бомж! Мы строим новую жизнь, – смеялась довольная собой и своим сыном мать. – Больные собаки нам не нужны. Мы купим самого дорогого щенка из Швейцарии.

– Арийца?

– Арийцы – это люди, – засмеялась модная дама. – А мы купим тебе немецкую овчарку. Хочешь?

– Нет! Хочу сейчас этого.

Тень моста протянулась от одного берега водохранилища до другого, и город, странно отражаясь в ледяной глади, гудел отражённым звуком машин. Высоко взобрались деревья, и за деревьями взгромоздились строения на том берегу. И лежала опрокинутая тень от берега до середины в стальной синеве.

Серый, сырой, переменчивый ветер подкрался, сдёрнул вуалевый туман. Засвистели велосипедисты, нажимая на тормоза, объезжая машину с затемнёнными стёклами и плачущим мальчишкой.

Руки Валентины тяжело лежали на инвалидной коляске. Она хотела увезти дочь подальше от машины.

Засуетились, заговорили на скамейке две пенсионерки и один пенсионер:

– Щенок этот тут со вчерашнего дня болтается. На джипе были и забыли его. А может, нарочно потеряли… Не та порода. Сейчас же все за модой собачьей следят. – Высокая старушка насмешливо улыбнулась.

– Смотрите, у девочки глазки повеселели. – Оправляя юбку, привстала маленькая старушка в шляпе с бантиком-бабочкой, как у скрипача. – Новых русских не трожь! Они нам работу дают! Сегодня подумай, а завтра скажи.

– Какую работу? – возмутился пенсионер. – Академики стали дворниками? Хорошо нам, безработным, без намордника гулять.

– Без добрых дел веры не будет… – Поднялась старушка. – Пошли. Дома и солома съедома. Ноги затекли. Не всякая болезнь к смерти, а иная – к поучению.

– Говорят: всяко дитё в ответе за грехи своих родителей. – Высокая попыталась встать, но покачалась и осталась сидеть. – Вот оно и пожинаем.

– Где больно, там рука; где мило, там глаза. – Маленькая пожилая женщина поднялась, подошла к коляске. – Увечье – не бесчестье! Не бойся, калека, добра человека. Не плачь. Как тебя зовут, девочка?

– Таня.

– Ах! Какая собачка! – У старушки в глазах радость умиления, даже бабочка на шляпе улыбается. – Собачка, собачка, чья ты?

– Моя! Мама! Скажи бабушке, что это моя собачка! Скажи! Ну мама! Мамочка моя! – Танечка потянулась вперёд…

– Дочка! – Мать не шевелилась.

Девочка встала с коляски, взглянув умоляюще на мать:

– Мама! А собачка?! Моя?

– Наша. Поехали… все вместе.

Издалека плывёт по небу, как по реке, звон колоколов, радужный, пасхальный, словно соединяя два берега одного города.

И вдруг тишину нарушил чёрный джип. Остановился. Вышел из него человек в чёрном костюме, белой рубашке с красным галстуком. Остановился недалеко от девочки, коляски и щенка.

– Спасибо, – сказал чёрный костюм и взял щенка из рук девочки. – Мы его вчера здесь забыли, потеряли, он куда-то от нас спрятался. А как говорят: собака – друг человека. Вы очень добры, что нашли его. Что я вам должен?

– Можно он у нас поживёт? – робко попросила мама девочки. – Недельку.

– Это очень дорогой щенок. Вы его испортите.

– Понимаете…

– Понимаю. – Дал свою золотистую визитку. – Оставьте и вы ваш телефон. Вам завтра привезут почти такого же.

22 июля 2025 года

У Фёдора были соседи: с одной стороны Дуся, простая добрая, с другой – директор, сильно полысевший, но ещё не старый.

У большого начальника времени дружбу водить не было, а сынок его Вова, мальчик, привязался к соседу. С восхищением и мальчишеской завистью трогал он настоящие ордена и медали.

Как-то раз, глядя на Фёдора, мальчик спросил:

– Дядя Федя, а почему у папы так мало волос на голове? Он почти лысый.

– Работа такая. Он много думает.

– Тогда почему у моей мамы такие пышные кудри?

Сосед улыбнулся, но промолчал. Страх перед начальником ещё со времён крепостного права научил остерегаться.

Сын директора, пятиклассник Вова, любит слушать рассказы соседа о звёздах: Сириус, Вега, Полярная, которая прилепилась к хвосту Малой Медведицы. Свет Млечного пути тянется к Земле.

И Фёдор подарил щенка, и Вова назвал его Космос. А Вова рассказывал дяде Феде про щенка, про коров и маму с папой.

– Мы идём с Космосом. Ему один год, он глупый. Но только он вышел, сразу кинулся в сугроб, а потом… в коровник, под дверь – юрк. Двери в коровнике такие широкие, что в них въезжает трактор. А скобы, за которые открывать дверь, липучие, покалывают пальцы. Потянул я дверь, и открылись ворота. Внутри туман молочный. И щенок под корову залез. Рога коровьи поднялись над кормушкой. У неё лоб был белый, в виде звездочки. Она была на цепи. Вдруг она повернулась: глаза коровьи большие, добрые, молочные. Корова жевала. «Дряхлая, выпали зубы…»

Белолобая понимала мальчика, но не говорила, она спокойно смотрела, жевала и дышала паром, как все коровы. Мальчик стоял как в облаке молочном и звал щенка, а щенок не подходил, будто родился тут, в коровнике. Но проползти между ног чужой коровы мальчик не решался.

Вова ходил в пятый класс и знал, что мужчине плакать нельзя, стыдно. Так учил его дядя Фёдор. И когда слезы накатывались и не мог их сдержать, он считал.

– Я досчитал до ста, корова стала поворачиваться, и я схватил щенка, пока корова не ударила меня хвостом. Щенок дрожал. На улице я опустил щенка, чтобы он стал чистым от снега. Потом я его отряхнул. И мы пошли к себе. Потом мне пришлось его греть.

Через полчаса мальчик был уже дома. Вова любил, когда мама на кухне жарит картошку с поджарками.

– Мама, а если коровы научатся говорить? – Вова вошел на кухню. – Что скажут?

– Что с тобой, Вовочка? – Мать дотронулась до его головы и, не веря своей руке, принесла ему градусник: – Ляг! Ты не простудился?

– Мама, там Белолобая на цепи…

– Ложись, я принесу тебе горячего молока.

– Я не хочу.

– Это от твоей Белолобой, она хочет, чтобы ты выздоровел.

Мальчик не мог уснуть – ему так хотелось поговорить с отцом.

Отец вернулся поздно. Мама стала доброй, тихой и спокойной. И с кухни запахло жареной картошкой с луком.

Отец заглянул к нему:

– Спишь? Ты уроки сделал?

– Нет.

– А почему тогда спишь?

– Меньше знаешь, лучше спишь.

Отец ушёл, он устал и было не до шуток.

– Папа! – Вбежал сын на кухню и стал помогать отцу выбирать поджарки. – Если всех коров отпустить на волю, как в Индии, что будет?

– Это тебе наш сосед такие задачки на дом задаёт? Для меня? Ты слушай, что говорит тебе мама. Если распустить всех коров, то тогда не будет ферм, и мне негде будет работать… – Отец смотрел на сына непонимающим взглядом. – И потом… Корова не понимает, чья она. И свобода ей не нужна. Сдохнет. Она не понимает, что такое свобода. Корова – это не олень и не медведь. И тех скоро приручим.

Через пять минут отец перестал есть поджарки, он ел быстро, как и работал.

– Дружок, ну рассказывай, что делал?

Сын спешил сказать всё, пока отец не ушёл к себе спать.

– Белолобая всё понимает! Она бабу Дусю не брыкает. Она отдаёт ей молоко, а тётке Зине нет, а только хвостом по глазам. А та её скамейкой! А Белолобая копытом!

Утром Вову отвёз отец в школу. Учительница по русскому языку пересадила его с первой парты на последнюю, «на Камчатку», потому что он вертелся. И позвонила маме.

– Ты опять был на ферме?! – встретила мама сына. У мамы глаза сузились и стали как у тетки Зины. – Ты дал мне слово, и ты обманул?! Коровы все из грязи. И ты пропах! С тобой хорошая девочка в школе сидеть за первой партой не хочет.

– И я не хочу сидеть с девочкой! Она белолобая! Она ябеда.

– Отец, разберись! – сказала мать и вышла.

Отец минуту-другую молчал, потом начал издалека:

– Мы – мужчины… Была первая зима для воробья. Летел молодой, летел и упал, уже думал, что не увидит весну. Шла мимо корова, уронила одну лепёшку, другую. А третья накрыла воробья с головой. Молодой отогрелся и зачирикал. Услышала кошка из подворотни. Прыгнула и съела воробья. Мораль. Не тот враг, кто тебя обкакал, не тот товарищ, кто из дерьма тебя вытащил, но если попал в дерьмо, то сиди и не чирикай.

– Папа, дельфины передают сигналами свои слова… Правда? – Сын хотел рассказать отцу всё, что видел и слышал за день.

– Правда.

– Может быть, и коровы как дельфины?

– Так вот зачем ты ходишь в коровник?! – Отец положил ему руку на плечо. – Ты хочешь сделать открытие?! Но всё на земле уже открыто, даже звёзды уже все посчитаны.

– А почему Белолобую держат на цепи?

Тут зазвонил телефон, отец снял трубку:

– Да! Иду! Иду, сказал!

А после школы, когда Вова гулял, то опять зашёл в коровник. Белолобая стояла, прикованная цепью. В короткой металлической цепи мало колец, и корове неудобно лежать, тянет, натирает шею. И доставать еду из кормушки неудобно. В кормушке коровья еда. Эту еду корова жевала и пережёвывала. В коровнике темно: окна забиты досками. Электричество не включают.

Вова присмотрелся в темноте и увидел бабу Дусю, доярку.

– Иди, детка, дам парного молочка, – ласково позвала мальчика доярка.

– Как может белое молоко рождаться из грязи? – спросил Вова бабу Дусю.

– А как из земли родится арбуз? А корова, она ведь умнее арбуза? Лошадь хороша, а корова лучше. Скольким она жизнь спасла в голодные годы…

– Корова из грязи…

– Корова не из грязи. Из грязи только коровья смерть. Раньше с коровьей смертью умели бороться. Собирались голые бабы в самую полночь искать и бить коровью смерть. Встретят кого первого на пути – тот и есть коровья смерть.

– Это правда? – От сквозняка шевелится солома, и кажется, что под соломой кто-то спрятался.

– А как же!

– Это человек или зверь?

– В коровью смерть всяк может обратиться.

– А папа говорит, что все это сказки и загадки…

– Вот я тебе загадаю: четыре ходастых, два бодастых, один хлебестун. Отгадай.

– Корова, – рассмеялся Вова легкой загадке. – А почему корову держат на цепи?

– Раньше были молочные реки, а счас, видишь, струйкой тоненькой дзинькает, и ведра не наберешь. Как стали коров по удоям считать, так корову любить перестали. А она тоже живое. У нее глаза есть. Погляди, какие добрые! Иди, мой хороший, погуляй. Недобрый или чужой глаз при дойке коровы портит её, она может молоко не отдать.

– В Индии, если корова дорогу переходит, машина останавливается.

– Я с пятнадцати лет с коровами. – Баба Дуся погладила корову. – Корова хорошего человека чувствует. Погладишь, принесёшь корочку, она и молочко отдаст.

Корова завернула голову, смотрела добрыми влажными глазами. Баба Дуся дала Вовочке затертый ржаной сухарик:

– На, дай Белолобой.

Он аккуратно подал на ладошке сухарик. Корова слизала широкими мокрыми губами. На пальцах осталась теплая слюна.

– Выпей парного молочка. – Рука у доярки белая, как в сметане. – Держи!

Вова из уважения к бабе Дусе выпивал кружку теплого молока.

– А почему у коровы глаза не бывают сердитыми?

– У тебя сердце доброе, – ласково улыбалась баба Дуся, – поэтому и видишь доброе… И жизнь у тебя будет добрая.

Вова не мог представить, как корову можно зарезать или как-то там убить током. Однажды учитель, показывая Индию на карте, сказал, что корова – священное животное. И Вова поверил этому раз и навсегда. Он поверил не потому, что ему сказали на уроке, просто учитель подтвердил то, что Вова сам знал. Корова священное животное не потому, что в ней рождается молоко. А потому, что глазами она все понимает.

Дома Вова матери рассказывал про корову и щенка.

– Ты, Вовочка, к коровам не ходи… – улыбалась она, гладя сына по голове. – Ты лучше смотри телевизор. Там про жизнь всё скажут правильно.

Потом Вова шёл гулять и сворачивал к соседу – дедушке Фёдору, посмотреть настоящие ордена за настоящую войну.

– Смотри в небо и ищи там Полярную звезду в хвосте Малой Медведицы, – улыбался дедушка-сосед. – Будем сегодня с тобой смотреть Млечный путь? Звезду себе каждый свободен избрать. Выбрал и иди к ней. Я хотел бы проснуться лет через сто и хоть одним глазом взглянуть, что будет. Вот такая у нас своя нескучная история.

– А ты какую выбрал звезду?

– Сириус. Там много звёзд, всем хватит! Я хотел бы проснуться лет через сто и взглянуть. Вот как поэт написал, помнишь?

– Про корову?

– Давай про корову.

– «Бил её выгонщик грубый…»

– Промычал что-то… Громче стихи Есенина читай! – Сосед смахнул крошки со стола, поймал кота за лапу. В глазах кошачьих хитрая, ласкающаяся нега, заискивание.

– «Сердце не ласково к шуму, мыши скребут в уголке. Думает грустную думу о белоногом телке…»

– Ты Вовчик, и кот мой тоже Вовчик. Я ведь и Крым, и Рым, все прошел. «Покатились глаза собачьи золотыми звездами в снег…» Это тебе что?! Это тебе Сириус!

– Я захожу, а они все на меня смотрят.

– Человек вошёл, вот они и смотрят. – Сосед ударил твердым, как окаменевший корень, кулаком по столу. – Есенина почувствовать надо. Ну, принёс своё сочинение?

– Про корову?

Мальчик сочинил про летающую корову. Волшебная корова летала между звёздами, как космический корабль. И Вова, как всадник, объехал все звёзды, какие можно только было увидеть с земли.

– Коров держат для молока? – Недоуменно глядел сосед на сына соседа. – У коров глаза как звёзды бывают.

– Да, – соглашался мальчик. – А почему у коров глаза никогда не бывают злыми?

– У коровы глаза добрые. Видал? Подметил? Ведь она нас с тобой кормит, меня – старого, и тебя – малого. Если в войну корова останется – семья выживет. И соседи выживут, и соседи соседей выживут. И, видать, она понимает это чуток.

– А зачем её на цепь посадили?

– На цепь? Так своруют же! Вот твой отец и приказал: всех держать на цепи! И с цепью воруют. Даже в войну такого не было. Что осталось от колхоза? Одни цепи!

– А моя мама коров не любит.

– Она деревню не любит. «Не дали матери сына, первая радость не впрок. И на колу под осиной шкуру трепал ветерок», – читал нараспев, как Есенин, Фёдор.

– А моего щенка хотят отдать назад тебе. А ты не бери. Он грязь домой носит.

– Эту грязь легко смыть, она человеческую душу не пачкает. А ты голову подними, и в небо смотри, и ищи там свою звезду. Сириус видал?! Астрономы обозначают его величину отрицательными числами. Понимаешь?! А корова, она на Земле. «Снится ей белая роща и травяные луга…» Свобода ей снится, хоть она и животная и понимать не может. Видал? Вот и думай теперь сам, как жить. Свобода первична, поэтому роза красивая. Читал я у Искандера. Но как же добро может быть без свободы? Даже сам Творец дал человеку свободу, а они друг у друга отнимают. Не по понятиям это. Добро, оно тогда добро, когда оно свободно посылается.

Мальчик и во сне, как сквозь молочный туман, Белолобую видел, большую, добрую.

1 августа 2025 года

Родилась в 2002 году. Родной город – Пушкино Московской области. Печататься начала в старших классах школы в районной газете «Маяк» после знакомства с Русским Севером.

Опубликовала путевые очерки: «Мурманск: в поисках северной красоты» – об одноимённом городе, «Острова впечатлений» – об Онежских шхерах Белого моря, «Что за прелесть эти хаски!», а также статью «Музыка и мы».

Очерк «Путешествие в край тайны» опубликован на сайте Русского географического общества.

В 2025 году рассказы «Вариация на одиннадцатый аркан» и «Остров дышит» вошли в альманах «Река времени» издательства «Новое слово».

Мы хоронили улитку и горько плакали.

Всё началось с того, что я наступила на упавшую горбушку хлеба. Бабушка говорила нам, что хлеб нельзя выкидывать: засохший или заплесневелый нужно раскрошить и отдать птичкам. Я много раз слышала, как она рассказывала про голод, пришедший в её деревню, когда она была маленькой, про тяжёлый труд – дань, которую отдавали взрослые, чтобы прокормить детей – и мою бабушку. Хлеб страшно обидеть. А я взяла и вмяла нежную, выстраданную мякоть в сухую, грубую, пыльную землю.

– Смотри, что ты натворила! – укоряла меня Ася.

– Ничего я не натворила! Подумаешь! Я же нечаянно!

На самом деле мне этого хотелось – наступить на хлеб. Как будто в белоснежной, чистой внутренности, обёрнутой в медную хрустящую корочку, собралось всё самое притягательное, манящее, неотвратимое. Неведомая сила, которая так и влекла раздавить. Совершить зло. И я поддалась, после чего, как ни странно, совершенно не чувствовала себя виноватой, даже несмотря на сыпавшиеся градом замечания бедной Аси, наполненные не столько осуждением, сколько удивлением и ужасом, будто своим шагом я не просто сделала что-то нехорошее, а нарушила древний запрет и позвала общую беду, запятнав его священность и святость.

«Для обычной горбушки это уж слишком!» – подумала я. Но Асю моя смелость не на шутку напугала. Настолько, что она, пока мы шли вдоль василькового луга по кремово-золотистой тропинке, вдруг нечаянно подпрыгнула и хрустнула босоножкой.

Отодвинув стопу, обтянутую тугим розовым ремешком, Ася увидела коричневатое желейное тельце и осколки раздробленной маленькой раковины. Почти плача, она, взмахивая руками то вверх, то вниз, словно пытаясь ускорить шаги, подошла ко мне и всхлипывала:

– Вот видишь! Видишь! Это знак!

– Не придумывай. Ты просто наступила на улитку. Как я на хлеб.

Асино лицо побелело. Руки опустились и застыли. От моей хладнокровности она ещё больше заволновалась:

– Тебе что, даже не жалко?

– Нет.

Ася ничего не могла поделать: ни сжалить моё сердце, ни воскресить улитку – и, понимая своё бессилие, остановилась напротив безжизненной кашицы, оплакивая невинное существо.

– Ну ладно, – сказала я. – Хочешь, мы её похороним?

– Хочу! – встрепенулась Ася, сразу же прекратив плакать и даже немного улыбнувшись.

По настоятельному убеждению Аси, что собрать остатки улитки и, завернув их в листик лопуха, закопать – слишком скромно для внезапно умершей (в том числе из-за нас), мы решили состряпать похоронную процессию. Если бы я знала, к чему приведёт наша затея.

– Ну и как мы будем её хоронить? – спросила я.

– А как обычно хоронят улиток? – серьёзно и в то же время с любопытством проронила тоненьким голоском Ася.

– Улиток обычно не хоронят! – бросила я ей в лицо, пожалев уже о раздавленном мной куске хлеба и последовавшем за этим происшествии.

– Значит, у нас необычный случай. Надо посоветоваться, – рассуждала Ася.

– С кем? – удивилась я.

– С ребятами.

– А с улиткой-то что?

– Мы возьмём её с собой.

Я вздохнула и, поставив корзинку с выпечкой на землю, отыскала посреди творожных ватрушек, маковых кренделей, мишек с малиной и двух батонов с тремя горбушками сжатый в комок небольшой красный с оранжевыми полосками платочек. Завернув в него улитку, я пристально посмотрела на Асю:

– Положи в свой кармашек.

Ася ничего не сказала, молча взяла тканевый кокон:

– Я понесу в руках.

– Неси.

Вернувшись из пекарни, мы зашли в избу, быстро поставили корзинку со вкусностями на старый дубовый стол и направились в клуб – место встречи деревенских ребят и девчат.

В клубе шла напряжённая борьба. Толпа гудела: на кону – жизни королей! Прошка играл за белого. Антошка защищал чёрного. Оба обдумывали, как одолеть соперника, впившись глазами в квадраты на шахматной доске.

– Остановите игру! – закричала Ася. – Остановите!

Первой к ней обратилась Маша, знаток всех правил на свете: от того, букву «а» писать или «о», до заветов молодёжного клуба.

– Игра может быть остановлена только в очень необычном случае.

– Мы знаем, знаем!

– Ну и что у вас? – поинтересовался болельщик белого короля Тошка.

– Нужно созвать совещание! – не успокаивалась Ася.

– Совещание созывается только в очень-очень-очень необычных случаях, – тут же проинструктировала Маша.

– Кто-нибудь знает, как правильно хоронить улитку? – громко спросила я на весь зал.

Упала тишина. Через минуту ребята, забывшие о войне двух королей, обсуждали предстоящие похороны.

– Прежде всего надо выкопать могилу, – важно заявил Тимоша. – Беру это ответственное дело на себя.

– Могила – это хорошо, – хитро прищурился бывший «чёрный король» Антошка. – Но в могилу нельзя просто так положить покойную, в сырую-то землю. Нужен гроб.

– Но у нас нет гроба, – загоготали, переглядываясь, ребята.

– Моя кукла Зина недавно жила в коробке, а теперь переехала в новый игрушечный домик, – сказала кроха Оленька. – Нам с Зиной очень жалко бедную улиточку. Пусть у неё под землёй будет домик из картона.

– Ага, с гробом разобрались, – радостно отметил Антошка и что-то черкнул в своём блокноте, внезапно вынырнувшем из кармана.

– Может, нужно ещё еды ей положить, в домик-то?

Все удивлённо посмотрели на робкого всезнайку Толю – именно его прозвали Энциклопедией.

– Ну а что? Вдруг она проголодается? Когда хоронили мумий в Древнем Египте, им даже необходимые вещи клали для жизни в загробном мире, не только еду.

– Энциклопедия дело говорит! – дружно поддержала ребятня.

– Давайте положим ей горбушку, – предложила Ася.

Решили, что горбушку положу я – ту самую, которая упала и которую я раздавила. К счастью, я не положила её в корзину, а взяла с собой.

– А ещё есть такое слово, тоже очень важное слово… – рассуждала Беллочка.

– Какое такое?

– Пом… пом… поминки! Это когда едят после похорон.

По восхищённым лицам я поняла, что за вкусной корзиной мне всё-таки придётся идти.

– Ничего не забыли? – спросила Маша.

Антошка покрутил карандашом в воздухе.

– Да вроде всё включено в наш список: могила, гроб, еда для улитки и вкусненькое для нас.

– И цветочки! – пропищала Оленька.

– Добавим, – кивнул Антошка.

Похороны назначили на следующий день.

Тимоша, как обещал, выкопал могилу. Получился небольшой, но довольно глубокий кружок с мокрой землицей внутри. В центр кружка Ася положила коробку-домик куклы Зины, где лежали завёрнутая в красный платок улитка и рядом горбушка хлеба. Каждый принёс по цветку: кто полевой, кто садовый. Бросили в могилу. После этого казалось, что коробка укрыта цветочным одеялом.

– Чего-то не хватает, – тихо прошептал Толя.

– Чего ты там бубнишь, Энциклопедия?

– На похоронах, я читал, обычно грустно. А у нас негрустно.

– Читал он! Разве грусть – это главное?

– Ну как хотите, я говорю, как читал.

– А что нужно делать, – спросил кто-то из ребят, – чтобы грустно было?

– Плакать, – торжественно объявил Толя.

– Но я не хочу плакать, – сказал Антошка. – Совсем не хочется.

– И мне не хочется, – поддержала Маша.

– И мне!

– И мне!

– Давайте голосовать. Кто хочет плакать?

Вверх поднялись две маленькие детские ладошки и одна пластиковая. «Плакальщицами» выбрали крошку Оленьку, куклу Зину и Асю.

– Ура! Вот теперь похороны – как настоящие! – обрадовалась ребятня под плач наших трёх Ярославен в преддверии булочного пиршества.

Но на этом история похоронного бюро, как мы потом его назвали, не закончилась. У кого-то умер старый хомячок, кто-то нашёл больную засохшую птичку, задохнувшуюся рыбку, недвижимого жучка. Для всех усопших подбирали гроб, еду, которую они любили, набирали цветы. Бабушки по просьбе внучат чаще пекли пироги, не догадываясь, что они предназначались для поминок. На васильковом лугу появилась «долина домиков», или кладбище, где из-под синих звёзд, разбросанных по зелёному ворсу, из земли тянулись плоские деревяшки-надгробия с надписями: «Муравей Гоша», «Синичка Синька», «Хомяк Крыжовник», «Рыбка Златовласка». Напротив каждого сиял декоративный аквариумный камушек – символ души и жизни. Камушки смешались со звёздами-васильками, и луг превратился в небо, в чертогах которого обитали новые поселенцы.

Пока мы с Асей, моей младшей сестрой, были в Тёплых Лугах, в городе текли свои мёртвые и живые реки.

Родители позвали меня на несколько дней в город, предупредив, чтобы я не брала с собой Асю. В деревне все – и взрослые, и дети – друг друга знают, поэтому об Асе можно было не беспокоиться. А у меня как будто что-то щёлкнуло в солнечном сплетении, и я представила бабушку, какой я увидела её в последний раз. Папа держал её за руку, помогал переступить порог. Ей внезапно стало плохо. В больницу ехать не хотела, но ни её, ни наша боль не ушла. В тот момент, когда бабушка выходила в открытую дверь и посмотрела на меня, я почему-то подумала: «Она уходит навсегда».

Я встретилась с ней в палате. Бабушку кормили воздухом. Она ела его по двум прозрачным трубочкам, которые выходили у неё из носа.

Казалось, что бабушка превратилась в зеркало. Оно срослось с человеческой кожей и тихонько выглядывало из-под век. В зеркальных бабушкиных глазах отражались мы. Живые и невидимые для обездушенного взгляда.

Я точно знала, что тогда, в больнице, мы были живы как никогда. Скажу больше: наше чувство жизни обострилось. Мы будто научились видеть внутренним зрением спрятанные нити, связывающие людей с жизнью или смертью. Нам предстояло распутать этот клубок хрупких и туго запутанных нитей, оказавшийся в наших руках…

Не получилось.

С бабушкой в одной палате лежала женщина, моложе, чем она. Сердце забилось чаще: худо дело. Её взрослая дочь была в больнице. Врачи начали борьбу. Они что-то колдовали над больной, кружились, как бабочки над огнём, стараясь приблизиться к пламени, потушить и не обжечься.

«Не то что наши похороны: весёлые и спокойные», – вспомнила я и тут же вздрогнула. Зачем, зачем ко мне пришла эта мысль?

Прибор, подключённый к нашей бабушке, вдруг запищал: резко и больно. Мы быстро позвали медсестру. Она принялась звать бабушку, как будто пыталась вытащить её с того света.

Щёлкала пальцами перед хрустальными глазами. Раз. Два. Раз. Два.

«Зачем она это делает? Бабушка всё равно её не слышит».

В воздухе висело напряжение, оплетая нас густыми слоями. Среди этих слоёв ходил будто кто-то невидимый и делал выбор, чью нить укрепить, чью – оборвать.

– …А! – внезапно выпорхнуло из густоты. Закричала дочь женщины. Её мать очнулась.

И в этот же момент мы не удержали нить… Наш клубочек укатился в пропасть.

А мне предстояло вернуться в Тёплые Луги.

В избе Асю я не нашла.

«Там же, где и всегда… с некоторых пор», – подумала я и направилась в «долину домиков».

Ася и ребята были в сборе. Прощались с Бимом, Антошкиным чёрным псом. Добрый пёс. Похороны больше не казались детям игрой. Антошка навзрыд плакал, окружённый друзьями. Те молчали, опустив головы.

Наблюдая за ними, я мысленно спрашивала у себя: «Откуда они знали, как нужно прощаться, провожать в последний путь? Выкопать могилу, положить тело в гроб, помянуть? Они – дети! Откуда в них всё это?»

Подойдя к Антошке, я приобняла его за плечи. Красные глаза мальчика чего-то ждали от меня.

– Ему холодно там и грустно. Как мне сейчас. И страшно.

– Нам грустно потому, что мы видим, как умирает тело. Нам непривычно видеть его таким – недвижимым. Мы не видим, как освобождается душа. Она не чувствует холода, потому что у неё нет тела.

Я указала на деревянные дощечки на земле.

– Грустно Биму точно не будет. У него теперь свой домик и новые друзья. Думаю, они его уже встретили.

– Я знаю про них, – вздохнул Антошка. – Но собаке нужен человек. А человеку – собака.

Я улыбнулась, чуть не заплакав:

– Скоро у них всех будет друг-человек. У Бима будет там новая хозяйка. Будет гулять с ним, кормить, играть…

Я повернулась. Справа осторожно подкралась Ася.

– У нашей бабушки тоже будет свой домик.

Разложив большое лёгкое одеяло, сшитое из разноцветных лоскутов, на васильковом лугу, мы присели и взяли каждый по гостинцу из уже знакомой корзины. Было горько, но начинка напоминала: сладость жизни никуда не исчезла и всегда будет, просто жизнь пойдёт по-другому, не останавливаясь, как бы грустно ни было кому-либо из нас и как бы долго мы ни были в печали. Чем больше я проглатывала свежий хлеб, тем больше чувствовала, как он меня исцеляет.

Когда я прихожу к бабушкиному домику, к его порожку кладу комочки хлеба. Комочки съедают лесные звери. А крошки уносят птички.

Родился 19 ноября 1971 года.

Поэт. Прозу пишет редко, небольшими порциями.

Печатался в рязанском арт-проекте «Рязанёр».

В творчестве и жизни твёрдо и уверенно стоит на позициях бескорыстности искусства.

Один из трёх членов рязанской группировки поэтов-передвижников «Стихорейв». Участвовал в деятельности рязанской поэтическо-музыкальной группы ООО «БМВ».

Разнообразен и самобытен.

С остальным творчеством можно ознакомиться здесь: https://vk.com/weizell.

Нас у мамки семеро, кладбищенских псят-перекормышей, толстеньких шаров на несуразно больших лапищах, в которых больше путаешься, чем на них ходишь. Люди ведь появляются на кладбище, как правило, с разверстыми кровоточащими сердцами и слишком часто с едой. Еду у них не принято выносить с кладбища. Еда достаётся нам.

А мы учимся охранять. Учит нас пожилой Пётр, не то наш, не то из людей, так и не понять маленькой моей пёсьей башкой, хотя я самый умный из всех, это все и говорят. Мамка щас собирает нас на учёбу: кормит тех, кто ещё при сиське, облизывает тех, кто поскуливает от режущихся клычков. А вон и Пётр корячится, машет культёй и рычит что-то на нашем, перемежая его всхлюпами по-людски. Его, кажется, толком и не понимает никто: ни псы, ни люди.

Каждый занял своё место в Схеме, и мы потрусили на учебный Обход.

Вообще мамка говорила, что папка говорил, что Обход надо совершать ночью раз в три псочаса, но у нас-то учебный; а так настоящие Сторожа днём обычно спят под ёлками у Почётного Гражданина Города Битых – очень блестящая чёрная каменюка и долго не остывающие чёрные же плиты под лапами.

И вот мы бежим в учебный Обход – впереди по-паучьи скользит Пётр, мельтеша и без того мельтешащими тенями на широкой спине; сзади, строго по Схеме, – мы, будущие Сторожа, чередуя Верхнее чутьё с Нижним и остановками для считывания и обновления информации, всё планово.

Вдруг… нет, даже не так, не вдруг!

Это было как невидимая стена, о которую я с размаху ударился грудью. Запах. ОЧЕНЬ знакомый, хорошо знакомый, почти родной. Запах друга. А потом я увидел его.

Андрюха молча шёл мне навстречу по пронизанной лучами, с неохотой пропущенными листвой старых клёнов, кладбищенской аллее, глядя под ноги и не замечая ничего вокруг себя.

Сердце моё облилось невыразимым облегчением счастья. А потом нахлынул восторг от океана воспоминаний!

Вот мы с ним после выпускного из школы, проливая больше мимо, льём в пластиковые стаканчики в парке дешманский шампунь, от которого наутро даже космонавты, говорят, сходили с ума; вот он срёт в барабан бетонного пионера, держась за толстую шершавую шею статуи в полтора роста реального пионера, за то, что с…ка сторож выгнал нас ночь-полно́чь с дачи детского лагеря, куда вписал нас нелегально, но за мзду, мотивируя изгнание тем, что едет начальство со шлюхами побухать и ему наваляют; вот мы сидим, оцепеневшие от молочища, на лесной стоянке у реки, а вокруг нарастает ужасное шуршание маленьких ежиных лапок, а мы не можем, мы просто не можем издать ни звука или пошевелиться, и лишь когда маленький мокрый холодный носик касается моей голой пятки, я ору во всё горло и неизвестным образом оказываюсь на столе. Андрюха орёт тоже, а вокруг – похожая на энтропию ежиная паника улепётывания!..

Андрюха!

Я распахиваю сердце, как объятия, и делаю шаг навстречу…

На меня сверху вниз глядят тёплые, добрые, но абсолютно отстранённые глаза, не излучающие узнавания, лишь всплывающие, словно цветы в луже, что под краном на Центральной аллее Героев, – сначала недоумение, потом удивление, потом улыбчивое тепло.

– Привет. – Он присаживается на корточки. – Ты кто такой, мелкий, но красивый?

Протягивает ко мне руку, даёт обнюхать, и… я послушно обнюхиваю!

Что?!

На меня обрушивается понимание. Я вспоминаю сразу всё, оптом, за всю прожитую мною жизнь и за каждую секунду в отдельности. Я знаю, где моя могила. Всего в паре псошагов от Гнезда.

Я падаю брюшком на плитки с подломившихся неловких лап пятимесячного щенка. Андрюха много раз повторял, что сколько бы у самого распородистого пса ни было медалек, биологически он всё едино канис вульгарис, то бишь собак обнаковенный. Он всегда был канифилом.

Я лежал и поскуливал, а Андрюхины руки с неожиданно приятной ласковостью умело чесали мне бока и спину. Вскоре я затих и провалился в оцепенение.

Наконец он поднялся с корточек, с улыбкой отряхивая руки друг о дружку, бурча что-то вроде «экийжетыпыльныйбратец», и пошагал, помахав мне одной из них на прощанье, прочь.

Меня подбросило, я ринулся за ним с воплем: «Андрюха, это же я! Ты чё, это же я, Славка!»

Но из горла моего вырывался только громкий жалобный скулёж.

Не поворачиваясь, Андрюха сгорбился, услышав, и пошагал быстрее. Я тоже прибавил в попытке снизу вверх заглянуть ему в глаза. Он, скособочившись, приостановился и топнул ногой: пшёл!

Я обиженно и испуганно отстал, потом совсем остановился до кладбищенских ворот – мне почему-то нельзя было за них. По мере того как Андрюхина спина сливалась с тенями тополей, растущих за оградой старого кладбища, унося родной запах, меня отпускало.

Пёс, да я отстал от Схемы! Пётр нарычит, мать прикусит ухо вечером!

Запутавшись в лапищах, я стремительно, как мне показалось, ринулся за хвостом Схемы, которую, однако, всё ещё хорошо чуял.

Я забыл, где моя могила.

04.06.2025

Родился в 1986 году в городе Брянка Ворошиловградской области. Окончил юридический факультет Восточноукраинского национального университета имени В. Даля.

Публикуется впервые. Живёт в Чехове Московской области.

Страшен был 1666 год. Вся Европа ждала конца света и прихода антихриста. Опять свирепствует чума, не прекращаются войны, повсеместно вспыхивают крестьянские бунты, Великие пожары уничтожают древние города4. Весь христианский мир замер в зловещем предчувствии, в ожидании великого ужаса. Неспокойно было и на святой Руси. Все как один, от простого крестьянина до самого царя, ждали конца света. Дабы сохранить свою веру в Спасителя, люди соблюдали полный пост, полностью отказываясь от пищи, изнуряли себя и умирали с голоду. Другие, ища спасения своим душам, очищались от грехов огнём: целыми общинами запираясь в сараях и срубах, поджигали их и сгорали. Те же, кто помалодушней был или считал ещё большим грехом накладывать на себя руки, просто не желали вставать более со своих кроватей и лежанок, а то и вовсе сразу ложились в гроб – не живы и не мертвы, в ожидании страшного события, о котором люду московскому и всей Руси должен был возвестить Царь-колокол.

Велик сей страх был на земле русской, и немалую толику в эти апокалиптические настроения своей рукой внёс беспокойный патриарх Никон со своей церковной реформой, объявивший всех крестящихся двумя перстами еретиками, предав их анафеме, коего, собственно, в этом же страшном году патриаршего сана и лишили. Раскололи святую Русь. Любим и обласкан царём, патриарх Никон, затеяв и начав реформу церковную5, и помыслить не мог, что после и сам предстанет перед Собором в качестве обвиняемого. А всему виной стала философская деятельность Никона.

«Священство выше царства», – сказал как высек патриарх и тут же приобрёл себе немыслимое количество врагов среди бояр и части духовенства, имевших влияние на царя и враждебно настроенных к нему. И далее никакое благорасположение царя, который и сам называл Никона «великий государь», не смогло уберечь его от отравы козней да интриг. Вследствие чего Никон публично отказался от патриаршества и удалился в монастырь, а в 1666 году и вовсе на Большом Московском соборе был низвержен из священства.

Но ростки реформаторства упали на благодатную почву, собрались епископы и известные представители духовенства со всех земель русских, пригласили и патриархов Макария из Дамаска и Паисия из далёкого Египта. И стали отцы святые во спасение душ и во благо Русского государства «копья ломать», решать, как народу на Руси богослужение вести: по-гречески или по-русски. Как знамение крестное следует совершать: двумя али тремя перстами? Какой крест свят, а кой – и не очень: восьмиконечный аль о четырёх концах? Спорили святые отцы и о многом другом немаловажном6.

Вот во время этих смут и расколов и произошло в Москве столичной одно событие, после названное молвой «Чёрт на Кулишках». Во всю историю свою немало страдала Москва от обид и набегов недругов своих, а потому не раз воздвигались кирпичные белокаменные стены в защиту её обитателей. Первым благодаря Дмитрию Донскому и «фряжским мастерам» построен был Московский Кремль. После, в правление Елены Глинской, под руководством итальянского инженера Петрока Малого сооружена была Китайгородская стена, называемая Китайской. Но, несмотря на постоянные набеги и войны, столица продолжала расти и шириться. Вот уже и Пушечный, Колымажный да Опричный дома, Охотный ряд построены за каменными стенами города, а потому требовали защиты своей.

По решению Бориса Годунова и благодаря зодчему Фёдору Коню это творение придало Москве не только внешнюю безопасность, но и бо́льшую красоту, стройность и величие. А территория эта благодаря стенам, выкрашенным белой известью, да по названию земли (белой), занимаемой там боярами на постоянной царской службе, стала называться Белый город. А включал он в себя три района: Занеглименье, Кучково Поле и Кулишки. Доподлинно неизвестно, откуда Кулишки берут своё название. То ли из-за топкого, болотистого места, называемого «кулижками», которое там было до начала осушения этой местности. То ли от слова «кошель», производство которых здесь существовало с давних пор. А некоторые и вовсе это название связывают с Куликовым полем.

Есть в восточной части Белого города, в районе Кулишек, возвышенная местность, один из семи московских холмов, называемый Ивановской горкой, а по её подножию расположен Васильев луг – как начало дороги на Рязань и Владимир. Здесь располагались винно-соляные склады. Дмитрий Донской перед выходом с ратью на Куликово поле молился на этом месте о ниспослании Божьей милости, а по возвращении поставил храм Всех святых на Кулишках7 – в память о всех погибших в той знаменательной битве. Так вот, напротив этих самых винно-соляных складов во времена описываемых событий стоял Троицкий храм8, а при храме имелась богадельня.

И вот в 1666 году в Москве об этой богадельне пошли шириться нехорошие слухи о творящихся там невообразимых вещах. Молва московская из уст в уста передавала всякие небылицы о якобы нечистом духе. А иные поговаривали, что по действу какого-то чародея поселился в богадельне бес. В Странноприимном доме том жили одни старухи да воспитывались сироты и подкидыши, и демон этот стал старухам разные пакости делать, не давая покоя ни днём, ни ночью. Поначалу дела его больше походили на проказу. То молоко внезапно скиснет рано утром надоенное, так что в этом во всём только доярок и винили. То тут и там икона ликом святым к стене оборачивалась, так служители храма в тех проказах сироток невинных обвиняли и почём зря наказывали. А бывало, бес этот вещицу у старух какую-нибудь из-под самого носа украдёт и спрячет, что не найти вовсе, как сквозь землю провалилась. А после подкинет её соседке, да так, что старухи, пока не уразумели, что это бес с ними забавляется, переругались все. А ясно это стало служителям храма только после того, как нечистый от проказ к запугиванию перешёл.

В один несчастный день повадился бес малюток-подкидышей с зыбок детских наземь опрокидывать. Посреди тишины вдруг раздастся истошный детский крик ушибленного оземь дитяти, так не только несчастные старухи от страха креститься начинали, но и служителям храма становилось не по себе. И вот если доселе у кого-то и были сомнения насчёт старушек, что некоторые из них, уже разумом совсем слабые, могли чужое взять, то обидеть ни в чём не повинных малюток представитель рода человеческого, конечно же, не мог. И ежели доселе бес не обозначал явно своего присутствия, то с того момента уже не стеснял себя ни в чём. Прознав про новые «забавы» зверя, сердобольный народ московский всех сироток да подкидышей богадельни этой по семьям разобрал, так что очень скоро в нищепитательнице остались только лишь старухи одинокие да бабы, те, что немощны да искалечены, за которыми никто не придёт, да и им самим идти некуда. Демон же, видимо ещё пуще озлобившись, глазу невидимый, начал днём и ночью на печи, лавках, палатях и в углах стучать и громыхать. А спустя ещё некоторое время, войдя в полную силу, сперва кричать и рычать начал, а после и вовсе заговорил. Всякие ругательства и нелепости старухам стал кричать, сбрасывать их с постели и лавок, угрожал замучить до смерти.

Не оставил бес и прошлой своей «забавы». Стащит спящую старуху за ногу с постели, посадит в детскую зыбку и давай её, как дитя малое, укачивать в ней, приговаривая свою колыбельную: «Спи, старая, спи, дурная!» А закачав до полусмерти, скидывал и её об пол. В общем, до того демон замучил несчастных старух, что и вправду кое-кто из них от таких переживаний умом тронулся, а кто со страху и вовсе Господу Богу нашему душу отдал. Остальные, едва живые, день и ночь заклинали служителей храма изгнать нечистый дух и освободить богадельню от его присутствия. Да что уж там, монахи Троицкого храма и сами с опаской сторонились этой осквернённой нечистым обители старух, а чтобы вступить в противостояние с ним, о том и подумать не хотели. Очень скоро сия страшная история дошла до сведения царя.

Будучи весьма набожным, царь Алексей Михайлович велел священникам, кто силу в себе имеет, молитвами действовать против злокозненного духа. Многие тогда московские духовные лица попытались изгнать дьявола из богадельни, но у них ничего не вышло. Ничего не успели они, а только ещё пуще раздражали нечистого, да так, что он сам стал обличать священников в их непотребных делах и беззакониях. И вот когда уже все отчаялись совладать с бесом на Кулишках, один из царёвых приближённых вспомнил о живущем в пустыне чудотворце и указал ему на преподобного Илариона, который молитвами своими мог прогонять нечистых духов.

Труден, опасен и полон испытаний был монашеский путь его. В возрасте 22 лет в 1653 году Иларион постригся в монашество и от некоего священника Василия узнал о будущем месте своего пребывания, называемом Флорищевой пустынью. Ещё будучи мирским человеком, Иларион некоторое время жил при обители во Флорищевой пустыни и дал себе обет вернуться на постоянное пустынежительство, но, получив постриг, продолжал откладывать своё переселение во Флорищеву пустынь.

Духовник же его, взывая Илариона вспомнить данное Богу обещание, убедил его отправиться с ним в обитель на Флорищеву гору. Но недолго продолжалось тихое житие Илариона с братией: началась чума, выкосившая всех иноков, так что в живых остался только Иларион. Начались скитания, голод и холод одолевали монаха, но Иларион не переставал молиться, чтобы Милостивый Господь сподобил его вернуться во Флорищеву пустынь. Горевал инок, скучая по покинутой обители, но местные жители, крестьяне, всячески помогали ему. И со временем на проповеди к Илариону стал стекаться народ со всех окрестных селений.

Вскоре Господь услышал молитвы праведного монаха, и Иларион, не без добрых людей, смог вернуться в обитель, восстановить её и притянуть братию. Благодаря усилиям Илариона стала обитель расти и облагораживаться. Но и на этом не закончились злоключения претерпевающего монаха: часто в обитель наведывались разбойники в поисках «монастырских сокровищ». Подвергали святого пыткам, не желая верить словам его, что всё потрачено на устройство обители. Много скорбел святой подвижник и о своей братии.

Монахи часто роптали на свою жизнь, не в силах сопротивляться голоду и болезням и бороться с невидимым врагом, испытывавшим их сердца, они покидали монастырь. И время церковной смуты не обошло стороной обитель: хотя Иларион и принял новые церковные постановления, нашлись и на него недоброжелатели, оклеветавшие его перед патриархом Никоном, обвиняя в старообрядчестве. Представ перед патриархом, святой честно сказал, что если ранее он и сомневался в правильности принятой реформы, то уже давно совершает все службы по новым книгам. Никон хоть и поверил искреннему ответу Илариона, всё же отправил его на сорокадневное испытание в Чудов монастырь. После этого пустынник с миром возвратился обратно в обитель, а патриарх, послушавши клеветников, вскоре и сам стал их жертвой.

Слава о святом подвижнике распространялась с небывалой скоростью, и в обитель потянулись паломники и богомольцы, ибо уже тогда стал славиться он даром пророчества и чудотворения. Многие искали его в надежде получить исцеления от физических и духовных недугов – и получали. Слава о нём распространилась по всей земле русской. Вот в это самое время и застали святого игумена царёвы посланники. Велели они Илариону собираться и отправляться в столицу, где должен он был предстать пред царём. Иларион решил, что его снова оклеветали, на этот раз перед самодержцем. Оставаясь в неведенье, только и успев вымолвить «Господи, помилуй» и не смея царского наказа ослушаться, смиренно поехал он в Москву. При встрече Иларион поклонился царю Алексею Михайловичу до земли и приготовился к гневным речам, но, к удивлению своему, тот ласково принял его, успокоил и попросил об изгнании беса из женской богадельни, молвив следующее:

– Не бойся, честный отче; не за поруганьем я тебя призвал, но на благой совет и дело. Потрудись, преподобный, не за указ царский, а потрудись Бога ради. И я милостиво прошу тебя об этом, ибо наслышан я, как ты перед Господом Богом нашим хорошо жительствуешь.

Не ожидавший такого доброго к нему обращения и ещё больше смутившись от просьбы царёвой, Иларион стал говорить о своём недостоинстве, что он всего лишь монах в своей скромной обители и что в Москве найдутся те, кто сумеет справиться с бесом. И каждый раз приговаривая:

– Грешный я есть человек, земли сей тлен и пепел.

На что Алексей Михайлович сообщил ему о нескольких попытках столичных священнослужителей, не увенчавшихся успехом, и что сделать это под силу только ему:

– Прошу тебя, отче, ну прислушайся ты к моему прошению, богоугодное это дело. Пойди в женскую эту обитель и помолись к Господу Богу прилежною своей молитвой. И изгони оттуда беса, творящего пакости и обиды всем, там живущим.

Но Иларион, не гневя царя, продолжал возражать.

– Не отрекайся от сотворения доброго дела, святой отче, – продолжал мягко увещевать русский царь, – ведь и в Писании сказано: «Во всех добрых делах имей святое послушание, ибо оно есть ценнее поста и молитвы и ближе к Богу».

Немало времени провели они вдвоём за беседой, приводя в доказательства своим словам тексты из Священного Писания, до тех пор пока после усиленных просьб государя преподобный наконец не согласился:

– Услышал я, Алексей Михайлович, твои благочестивые речи и не могу более царской воле возражать, ибо противен стану и себе, и царю, и Господу, и смиренно преклоняюсь.

Но, прежде чем устремиться зловредный дух из обители изгнать, преподобный Иларион из Флорищевой пустыни в помощь себе двух благочестивых монахов призвал, Марка и Иосифа. И только по прибытии их в столицу все разом отправились они на место. Служители Троицкого храма сдержанно встретили вновь прибывшего изгонителя демона (ведь все прошлые попытки служителей церкви не увенчались успехом, а даже напротив – бес как будто сильнее стал, насмехается над праведниками), но вскоре, прознав, кто на самом деле явился к ним для борьбы с нечистым, благостно приветствовали праведного старца и его спутников и разместили их по церковным кельям. А так как время было вечерней службы, то Иларион со сподвижниками немедля отправился в богадельню, предварительно велев всем её обитательницам покинуть её, и принялся по заведённому в монастыре чину вести службу.

С первых же слов молитвы преподобный и его спутники почувствовали смрад в помещении, как будто он шёл из угла под полатями и быстро распространился повсюду, накатывая волнами. Но Иларион, почуяв присутствие нечистого духа, нисколько не смутившись, продолжал:

– И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. Матерь Божия Пречистая! Воззри на меня грешного, и от сетей дьявола избавь меня, и на путь покаяния направь меня, чтобы оплакивал я дела мои горько!

– Заплачешь горько, и очень скоро! – вдруг громом из ниоткуда прозвучали эти страшные слова посреди комнаты. Ужасен был голос, произнёсший их, низкий, как будто гортанный, чревовещательный. Обомлели не слыхавшие ничего подобного Марк с Иосифом, слова застряли на онемевших языках, голоса пропали. Преподобный, вздрогнув, продолжил молиться, и по мере чтения молитвы страх отступил от него:

– Нет святого, как Ты, Господи Боже мой, возвысивший верных Тебе, Благой, и утвердивший нас на камне исповедания Твоего. Господи, помилуй…

– Нет святых среди вас, монах! – вновь раздался зловещий голос.

– Зачем ты пришёл тревожить меня? – закончив чтение канона Иисусу Христу, Иларион решил вступить в разговор с демоном. – Я послан сюда и призван волею Господа Бога нашего изгнать тебя прочь, нечистый! Не смущай ни братию церковную, ни её обитателей своими непристойностями. Оставь сию обитель и покинь места здешние!

– Ты немощен, ибо грех источил тебя, нет в тебе силы изгнать меня. Поди сам прочь! – так отвечал злой дух, а старец принялся читать акафист Пресвятой Богородице:

– Обороняющей нас Военачальнице за избавление от страшных бед учреждаем Тебе торжества победы благодарственные мы, рабы Твои, Богородица!

– У-у-у, – жутко завыл демон при первых же словах молитвы. – Оставь её, не произноси этого имени. Замолкни, калугер9, ваша братия сама страшно грешна.

– Ангел-предводитель послан был с небес сказать Богородице: «Радуйся!»

– Разве не вы, монахи, когда пьянством обуянные, церкви свои забываете? Разве не вы торгашеством в стенах монастырских для личных нужд промышляете? А может, это не вы, заночевав в женских монастырях, прелюбодействуете, а монашки так же поступают, оказавшись у вас? Разве не вы, лицемерные монахи, святостью похваляясь, сирот малых соблазняете и в грех их вводите?

На обвинения эти, не переставая творить молитвы, Иларион, воздев руки к небу, с силой ударил себя в грудь, да так, что из глаз пошли слёзы, и продолжил:

– Радуйся, ибо чрез Тебя радость воссияет; радуйся, ибо чрез Тебя проклятие исчезнет!

И здесь нашёл что ответить лукавый бес, стал он глумиться и потешаться над слезами праведника:

– Ой же ты, плакса, смотри как расплакался. Ну подойди ко мне, я утешу тебя!

Не обращая никакого внимания, Иларион с монахами, закончив читать акафист Божьей Матери, принялись за молитвы против лукавых духов. В ответ на это и демон решился показать свою силу. Страшно загромыхал он во всех углах, лавках и полатях, да так, что вся мебель, что в комнате была, разом опрокинулась наземь. Под этот оглушительный треск бес криком, от которого у пришедших с Иларионом монахов кровь в жилах застыла и волосы встали дыбом, прогромыхал:

– Я иду к тебе! Впусти меня. Я утешу тебя и останусь в тебе!

Марк и Иосиф после всего увиденного и услышанного устрашились настолько, что готовы были броситься прочь из этого места, но Иларион, вовремя увидев малодушие в своих спутниках, стал увещевать их этого не делать:

– Не бойтесь криков и угроз нечистого, встаньте крепко в вере своей рядом со мной, ибо без Божьего попущения дьявол не властен даже над свиньями. Вспомните об исцелении Христом бесноватых в земле Гергесинской. После изгнания бесов из людей и только после разрешения Христа им позволено было вселиться в стадо свиней10.

Ободрённые словами преподобного, оба монаха вместе с Иларионом продолжили читать молитвы. Но и коварный демон в злобе своей не отступил. Не удалось ему грубой силой настолько испугать и пошатнуть в вере иноков, чтобы те покинули Илариона, а того – прекратить читать свои молитвы, и он решил действовать силой мягкой. Чтобы отвлечь святого старца от молитв, нечистый обернулся в изумительной красоты чёрного кота, стал бросаться ему в ноги и мешать творить земные поклоны в надежде, что тот осерчает и обидит чем-нибудь неповинное животное. Но Иларион каждый раз, лишь только животное бросалось ему в ноги, беззлобно подхватывал кота и отбрасывал от себя, продолжая творить молитву и поклоны. В конце концов бес испарился, всё стихло, и только мерный голос молящихся монахов нарушал покой многострадальных стен.

Закончив на сегодня молитвословие, Иларион и сопровождавшие его Марк и Иосиф покинули богадельню и направились по своим кельям. Расставаясь же с ними до утра, старец каждого из них осенил крестным знамением и велел, не боясь ничего, ложиться спать. Но ни крестное знамение старца, ни его проникновенные, успокоительные слова не вытеснили до конца у молодых иноков из памяти те страшные минуты ужаса, которые им довелось пережить и натерпеться от нечистого духа. Да так, что, оставшись каждый наедине в своей келье, предпочли они искать своё спасение не только в молитве, но и глубоко зарывшись в шубы в своих опочивальнях, надеясь, как дети малые, тем самым спрятаться от злокозненного демона.

Не только иноки отходили ко сну, но и старухи из богадельни и прочие её обитатели с большой надеждой, что в эту ночь демон, вдоволь пообщавшись с преподобным Иларионом, не потревожит их. Напрасно. Глубокой ночью в опочивальнях вновь послышались шорканья и шорохи, а после и скрежет со скрипом. Вновь стал чёрт за ноги старух полусонных с кроватей стаскивать. Одна молодка, находящаяся при богадельне, очень болезненная, но ещё живая, когда нечистый и её захотел с постели опрокинуть, не выдержала издевательств и чуть ли не в себе закричала:

– Господи, что ж это деется?! Неужто и преподобному Илариону святостью своею не справиться с дьяволом? Долго ли ещё мучить нас будешь?

Тут же отступил от неё бес, и послышалось следующее:

– Хорошо живёт сей монах перед Богом. Тяжело мне за ним грехи увидеть. Иисусом меня смирял и устрашил Девой, а когда слёзы лить начал, как огнём меня опалило.

Голос сей был низкий, шипящий, пугающий, но словно демон сам с собой говорил. Сон как рукой сняло у насмерть перепуганных старух. Демон хоть и потешался над ними, всякие каверзы им чиня, но в разговоры редко пускался, тем более жалобные. Но чёрт как будто и сам устыдился своей слабости:

– Приходил и приходить буду! Никому вы не нужны. А я здесь, с вами. И останусь.

На сей раз голос вновь из шипящего перешёл в гортанный, а из пугающего – в кидающий в ужас.

– А за слёзы его, что огнём меня жгли, своими отвечу. Залью всё и потушу огонь!

После чего стихло всё, измождённые бабы опрокинулись в полудрёму.

Ни свет ни заря, в третьих петухах, у кого страх оказался сильнее уставшей плоти и кто глаз своих не сомкнул в эту ночь, криком своим разбудил всех остальных в богадельне. Повскакали старухи со своих мест с расторопностью, кто как мог, и тут же оказались по щиколотку в воде. Куда ни кинь взор – вся богадельня в воде, как в болоте. Бабы, кто попроворней да помоложе, тут же к Илариону поспешили – рассказать, какого страху нынче ночью натерпелись. И об угрозах нечистого не забыли упомянуть, кои он и осуществил, залив водою всё место их пребывания при церкви.

Преподобный старец, сам желая удостовериться в реальности происходящего, немедля поспешил на место. Но, к своему изумлению, так же как и к изумлению находящихся в богадельне старух, обнаружил, что воды и вовсе нет. Нет, не сошли с ума старушки, да и бес от своего не отказался, просто вся вода в лёд обратилась. Только призвав на помощь церковную братию, землицей посыпая гололедицу, под руки сопровождая, удалось кое-как, без происшествий и травм, оставшихся в богадельне старушек извлечь на свет божий.

Происшествие это очень скоро разнеслось молвой по близлежащей округе, да так, что к обеденному часу соседствующие с богадельней склады обратились в сущую панику. Склады эти, по большей части винно-соляные, видом скорее были схожи с крепостями, нежели с мирскими постройками. Все они были оснащены особо надёжными подземельями и подвалами, не пропускающими вовнутрь не только грызунов-вредителей, но и воду, сохраняя таким образом содержимое складов в сухости и сохранности, оберегая от потопа. А хранились там не только соль и вино в бочках, но и съестные припасы, в том числе и зерно. Достигалась же такая водонепроницаемость с помощью особой кладки: в три кирпича ёлочкой.

Так вот, этой кладкой были выложены не только подвалы этих самых складов, но и подвал Троицкой церкви, при которой и находилась упомянутая нами и затопленная нечистым духом богадельня. А так как чудесная кладка кирпича не стала препятствием для нечистого духа, сумевшего наполнить водой все подвалы и полы в богадельне, то и все обитатели и владельцы складов уже больше не были уверены в сохранности укрываемого ими товара. Но, удостоверившись в обратном, всё же поспешили с мольбой к преподобному Илариону, умоляя того больше не гневить демона, способного враз затопить всё складское добро. На что старец им отвечал, что не о том они пекутся, призвал их к молитве и покаянию, а надёжность складских подвалов и целостность их содержимого, раз они сами больше не в силах что-либо предпринять, велел оставить на Божье попечение, после чего отпустил всех с миром.

За всеми этими перипетиями никто и не заметил новых метаморфоз. Каково же было удивление тех, кто, вновь переступив порог богадельни, обнаружил не только полное отсутствие льда, но и вообще не мог найти хоть сколько-нибудь воды или даже влаги. Всё чудесным образом испарилось, а в тех местах, где только-только это всё было, теперь уже чисто и сухо, и непонятно, откуда это всё взялось и куда подевалось. Одно было ясно всем: что это проделки демона.

Ясно осознавал это и Иларион. Вновь призвав к себе обоих иноков, Марка и Иосифа, игумен велел приготовить в богадельне стол, постелить на него плат да набрать в сосуды воды. Их же просил к вечерне к нему не выходить, недвусмысленно дав понять, что собирается дерзкому демону водой на воду отвечать. И вот вновь настало время благодатной вечерней службы. Преподобный Иларион, облачившись в ризы, зашёл в зал, где было уже всё предуготовлено расторопными иноками, и стал освящать воду.

– Боже, пошли Духа Твоего Святого и освяти воду сию, дав ей благодать избавления и благословение Иорданово…

– С новыми молитвами ко мне пришёл, монах? – уже не криком и даже как-то вкрадчиво, но всё тем же зловещим гортанно-чревовещательным голосом отозвался демон.

– Сотвори источник нетления, освящения дар, грехам разрешение, недугам исцеление, бесам погибель…

– Ты опять терзать меня пришёл, беспокойный монах?! – взревел зверем зверь.

– Противным силам истощения, ангельской крепости исполнения…

В этом самом месте демон как с цепи сорвался, стал богохульствовать и самого Илариона последними гадкими словами поносить, но, увидев неприступность игумена в чтении молитвы, перешёл к грубой силе. Посреди комнаты, неизвестно откуда взявшись, вдруг полетели в Иларионову сторону камни и кирпичи. Со свистом они пролетели через всю комнату, и когда казалось, что вот-вот должны были они пришибить преподобного, то вдруг останавливались у самого его лица и безвольно падали к стопам. Ничто не могло ни повредить, ни помешать подвижнику, ни напугать его…

– Во изгнание всякого зла, на окропление и освящение сей обители да отымет всякую нечистоту, да избавит от всякого вреда, да выдворит дух губительный…

– Молчи, поп, речи твои ядовиты… жалишь… огнём жжёшь, но не изгнать… не под силу тебе…

– Освящённая сия вода да окропится, и благословится, и прославит пречестное и великолепное имя Твоё, Отца, Сына и Святаго Духа, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

С последними словами освятив воду, Иларион, иные начав читать молитвы, принялся окроплять этой святой водой все печи, полати, лавки, подлавки и остальные места в доме. Злой дух и на этом не успокоился и принялся непристойным, юродствующим голоском оскорблять старца. Иларион же, начав с икон, не торопясь и основательно окропив не только всё, что глазу было видно, но и все углы и малозаметные места, закончил водосвятие. И, обращаясь к замолкнувшему бесу, велел тому:

– Где же ты, враг всякой правды? Я раб Господа моего Иисуса Христа, на кресте распятие принявшего. Заклинаю тебя именем Господним и повелеваю выйти вон!

После, оглядевшись вокруг, Иларион остановил свой взор на тех самых камнях и кирпичах, разбросанных кругом демонской силой. Преподобный, разглядывая их вблизи, обратил внимание на то, что все они белого цвета, со следами штукатурки того же цвета. Несмотря на то что они не представляли собой какой-то целостной формы, Илариону они показались до боли знакомыми, вот только он никак не мог припомнить, где же он мог их видеть. Этим и закончилась очередная встреча с бесом старца и его помощников-монахов в богадельне при Троицком храме.

Умудрённые прошлым днём, а вернее ночью и утром сегодняшнего дня, отходя ко сну, старушки и не надеялись на спокойный сон, но, к удивлению своему, те из них, у кого естественные потребности во сне оказались сильнее страха, впервые за последние несколько месяцев с момента появления нечистого сумели чудесным образом выспаться. Злой дух пропал. Узрев это, и остальные обитающие при богадельне весь следующий день и ночь отсыпались здоровым сном.

Наконец за много бессонных ночей выспавшись и набравшись сил, старушки вереницей потянулись благодарить Илариона за избавление от нечистого духа, но сам игумен не спешил разделить с ними радость и продолжал вместе с Марком и Иосифом каждый вечер читать в богадельне молитвы. Однако всеобщее ликование среди церковной братии и обитающих при богадельне было преждевременным. Ровно три дня и три ночи после водосвятия скрывался и не показывался бес, и вот на четвёртый день, когда о нём уже не смели вспоминать, он вновь объявился.

Отходя ко сну, взбодрившиеся и набравшиеся за эти три спокойных дня сил и уверенности старушки были неприятно удивлены, когда услышали из всех углов шорохи. С испугом они ловили звук каждого скрежета, не веря своим ушам, что демон вернулся и уже идёт к ним, чтобы снова мучить. Когда же в темноте раздался протяжный, похожий на хриплый стон выкрик, всех вновь обуял страх. После демон перешёл на вопль, и продолжалось это довольно долго. Бес, ни слова не говоря, кричал, визжал и кряхтел, часто переходя на жалобное мяуканье. Но, как показалось наиболее здравым из присутствующих при этой какофонии, бес все эти штуки проделывал уже не так дерзко, как раньше. А может быть, им это и померещилось после трёх дней спокойной жизни, но, как бы там ни было, следующим утром старец был о том извещён. Перестав извергать из себя вопли, демон вновь стал жаловаться на крепкую веру Илариона, что не удалось ему смутить монаха ни упрёками в грехах, которых он не совершал, ни руганью, ни бранью, ни угрозами, ни каменьями.

После этих излияний бес вдруг дико зарычал, видимо вновь досадуя на свою беспомощность перед преподобным:

– Зло, зло отвечу ему! Водой не смог, огнём отомщу! – и тут же пропал.

Как уже было сказано, обо всём, что происходило этой ночью в богадельне, в точности было доложено игумену и его монахам. Иларион с подвижниками всерьёз отнеслись к новым угрозам демона, вот только не знали они, с какой стороны нечистый снова обрушится на богадельню и несчастных старух. Уповая только на Господа Бога, всё утро, до самой обеденной трапезы, провели они в благочестивых молитвах. Бес ждал этой минуты. Как только расселись все для принятия пищи земной, охватило стол огнём. И не просто пламенем в коем-то месте, а в один миг воспламенился стол целиком, со всеми яствами.

Паника поднялась неимоверная. Как это и бывает при пожаре, все, обезумев в один момент, с криками и воплями ринулись прочь от огня, толкая и давя друг друга. Среди всей этой суматохи ещё не скоро обнаружились те, кто, сумев справиться со всеобщим безумием, принялись тушить огонь. Пожар нескоро удалось усмирить. И вновь, как и с водицей ранее, ко всеобщему удивлению, до этого долгое время объятый пламенем обеденный стол оказался почти не повреждённым. В сутолоке пожарной паники существенно тоже никто не пострадал, если не считать насмерть перепуганных старушек.

Во все эти дни отсутствия демонических проявлений, в промежутках между молитвами по сегодняшний день, Иларион не переставал думать, откуда черпает свою силу нечистый. Ведь и искренняя молитва Пресвятой Богородице, и водосвятие жгли огнём и ослабляли беса, но тот умел восстановить свою силу, устроив сначала потоп, а после и пожар. Эти ежедневные раздумья навели инока на одну верную мысль: что силы свои демон восстанавливает, подпитываясь страхами старушек, служителей Троицкого храма и даже прибывших с ним монахов. С Марком и Иосифом Иларион сумел поговорить об искоренении страха перед нечистым и внушить им это ещё на второй день их пребывания. И теперь, чтобы решительно пойти в наступление на нечистого духа, лишив того подпитки чужими страхами, преподобный, собрав всю церковную братию, а также всех обитателей богадельни, вдохновенно прочитал им проповедь об уничтожении в себе страха перед всем бесовским. Нужно сказать, что проповедь возымела своё действие. Вдохновлённые, с сияющими лицами и без тени страха покидали богадельню слушатели и расходились по своим делам. На этом день плавно перетёк в вечерний час.

Преподобный же Иларион вместе с прибывшими с ним иноками вновь за чтение молитв в вечернюю службу принялся, осеняя всё пространство вокруг крестным знамением. Тут как тут и чёрт объявился. Криком дал о себе знать, протяжным, но уже не столь дерзким, как раньше.

– Что же ты, поп, опять славословишь? Видно, уверовал, что и впрямь меня изгнать сможешь.

– Святой угодник Божий, священномученик Киприан… – не обращая внимания на дьявольские выкрики, продолжал старец творить молитву.

Зашумел тут бес, загрохотал, молитву заглушая и слова добавляя:

– Тошно мне от тебя, монах! То-о-ошно…

– Да избавят нас от пленения дьявольского и всякого воздействия духов нечистых…

Страшно, не переставая загромыхали двери и ставни. Громко хлопая, непрестанно закрывались они и растворялись вновь.

– Будь нам крепким поборником на врагов, видимых и невидимых… со всеми святыми воспеть пресвятое имя Отца и Сына и Святого Духа во веки веков. Аминь.

Только закончил старец молитву читать, как и бес угомонился (как бы приглашая к перемирию). Но Иларион хотел понять, почему пропал бес на три дня от водосвятия, но после вновь объявился. А нужно было это знать, чтобы в следующий раз, сбежавши, бес не мог возвернуться обратно.

– Где же ты пропадал, лукавый? Поди, купание моё тебе не по нраву пришлось?

– А ты, калугер, сам в огне ещё не купался? – захрипел демон, отдыхая от молитв и охотно вступая в разговор. – Может, и тебя когда-нибудь на костре очистят. Тогда узнаешь, каково это.

– Постом, молитвой и делами праведными очищаемся мы, этим и силы имеем противостоять против всякой скверны. Говори, куда сбега́л ты, нечистый?

– Никуда я отсюда не сбегал и не уйду, монах! Нет в тебе силы изгнать меня! – вновь злобясь, диким голосом закричал бес.

– Где же прятался ты от меня и от всех? Расскажи.

– Не прятался я… отдыхал на шесте неокроплённом… Ждал, пока водица испарится.

– Что ж, не пожелавши принять святой купели, нечистым ты и остаёшься. Теперь, зная об этом, каждые три дня буду тебя святой водой выполаскивать, каждый угол и шесток окроплю, пока не сгинешь, чёрт срамной.

Демон же, отдохнув от молитв и взбешённый угрозами Илариона (ещё и вынудившего рассказать ему правду), обрушился со всей своей яростью. Вмиг все двери и ставни, которые до этой минуты беспрестанно хлопали, соскочили с петель и, носимые силой бесовской, разлетелись по всем углам. То же произошло и с посудой, да и вообще со всякой вещью в богадельне, оказавшейся не закреплённой к полу или к стене. Разлетелись они во все стороны, как листва по осени.

Погром случился такой страшный, что обитатели богадельни вынуждены были в эту ночь спать без окон и дверей. И только к концу следующего дня всеми силами Троицкого храма удалось навести невесть какой, но относительный порядок. Хоть на этот раз преподобный Иларион и не окроплял святой водой богадельню, но после этого нечистый вновь пропал и никого не тревожил несколько дней. Непонятно было, то ли молитвами своими святой отец настолько ослабил его, то ли старухи и служители церкви, внемля речам старца, стали меньше бояться беса, переставая подпитывать того своими страхами, то ли и то и другое вместе, но, как бы там ни было, объявился демон только через седмицу. Всю эту неделю Иларион вместе со своими сподвижниками не переставал ежедневно молиться, справляя вечерние службы, не прибегая, однако, к водосвятию.

Ночью же тринадцатого дня бес снова дал о себе знать.

(Окончание следует.)

Родилась в 1989 году в Пензе. В 2012-м окончила ПГПУ им. В. Г. Белинского по специальности «Учитель русского языка и литературы». Работает с 2010-го.

В 2017 году вместе с творческим объединением Nihil поставила спектакль по мотивам пьесы Эжена Ионеско «Лысая певица», а в 2020-м – спектакль «Бродячая собака» по авторскому сценарию.

Александра – в основном сетевой автор, рассказы опубликованы в паблике «Недетские сказки» начиная с 2011 года. В 2022-м в издательстве «Снежный ком» вышел сборник «Путеводная звезда», в котором опубликован рассказ «Вид на вечное жительство».

В 2024 году рассказ «Сожги этот лес» вышел в финал конкурса «Новая фантастика», также рассказы с 2023-го выходят в финал и малый финал конкурса «Пролёт фантазии».

С 2021 года автор сотрудничает с журналом «Русский динозавр», в котором опубликованы рассказы «Кукольная жизнь» и «Сожги этот лес», а с 2024-го – с журналом «Российский колокол», где напечатаны рассказы «И возжелал я кибербанку», «Вверх – не вниз», «Новый потоп», «Музыка беды», и с сетевым журналом Darker (рассказ «Переплёт в богадельне»).

Основным творческим методом считает провокацию и эксперимент, а сюжеты зачастую взяты из жизни, у большинства героев есть реальные прототипы.

В центре стола возлежал царь-арбуз. Розовый, вальяжный, сахаристый, он лукаво подмигивал глянцевыми семечками и оглушающе пах свежестью. Сдобные булочки румянились на белом блюдце под свист самовара.

– Сейчас я вас! – Захар схватил одну, подул на пальцы, обжёгшись, и сразу же намазал желтоватой сметаной и малиновым вареньем из хрустальной вазочки.

Жирная муха приземлилась точно в центр бутерброда, увязла в сиропно-сметанном болоте, задёргалась, истерически зудя.

– Эк тебя хрястнуло! – Он взглянул в фасетчатые молящие глаза и проснулся.

Солнечные зайчики играли на потолке с тенями томатов, вытянувшихся почти до середины окна.

– Как же ты вылезла? – Захар выскочил на балкон проверить ферму.

Личинки шевелились внутри и пахли арбузом, доедали вчерашние корки.

– Неужели приснилось? – Он убедился, что мушариум цел, полюбовался пухленькими опарышами и прошёл на кухню.

– Режим – норма жизни! – включилась система умного дома, среагировав на пробуждение хозяина. – Включить калланетику?

– Врубай! – скомандовал Захар, одновременно включив чайник и мультиварку.

Он как раз расстелил коврик, когда на экране появилась подтянутая девушка в фиолетовых лосинах и белом топе.

– Тренер Инга Озёрная снова в эфире. Умный фитнес – залог долголетия.

Ему всего-то шестьдесят семь, а позавчера что-то стрельнуло в колене, разве это дело? Инге вон семьдесят два, шестеро детей, а скачет козочкой и гнётся во все стороны, как гуттаперчевая.

– Если я работать не смогу, что делать? – Захар ужаснулся и старательно раскорячился в асане «голова коровы».

Вспомнился дед, которого отправили на пенсию совсем молодым, в шестьдесят пять, и его любимая поговорка: «Хорошо прожить сто лет, жаль, здоровья совсем нет!» Что такое сто лет по сегодняшним меркам? Полковник вторую сотню разменял – и как новенький, правда, поговаривают, крестец поставил титановый. Коленка-предательница молчала, как партизан на допросе.

– Вот тебе, курва! Кто чёрную львинку ест, не имеет больных мест, – повторил он рекламный слоган.

Мультиварка пискнула, сообщив, что овощи готовы.

– Мухтар, новости! – Мужчина отдышался и встал с гимнастического коврика. – Неплохо получилось!

Он посыпал рагу мукой из львинки, налил кофе и уселся.

– Приятного аппетита! – По давней привычке одинокого человека Захар частенько разговаривал сам с помощником и даже назвал Мухтаром, как овчарку в старинном фильме про милицию, а не стандартной Алисой, Евой или Марусей.

Новости радовали:

– Председатель ООН официально заявил, что проблема голода в мире решена: прирост популяции рыбы за две тысячи сто девятый год составил шесть процентов, что на два процента выше показателей прошлого года. Количество микропластика снизилось на тринадцать процентов благодаря работе бактерий-пластикофагов, чьи колонии заселили самые крупные мусорные острова. Производство кормового белка из метанола составило миллиард тонн, а к концу года достигнет рекордного уровня в три миллиарда. Строительство постоянной базы на Луне вышло на завершающий этап, первые жители смогут заехать уже в конце следующего года.

– Мух, рванём на Луну? – Он рассмеялся. – Кто бы отцу рассказал, что вместо отпуска в Турции будет отпуск в космосе!

Завтрак закончился под рекламное бормотание:

– Криозаморозка – билет в вечность для тебя и твоих близких!

– Придумали тоже, билет в вечность! – проворчал Захар и убрал посуду в мойку. – За дураков, что ли, держат?

До начала рабочего дня оставалось полчаса. На лестнице встретился сосед, пожали друг другу руки.

– Заходи завтракать, Нина плова наварила, пальчики оближешь!

– Привет, Игорёк! – Захар покачал головой. – Ну вы даёте! Это ж стоит как чугунный мост. С бараниной?

– Не дороже денег. – Сосед улыбнулся. – Хорошего человека угостить не жалко.

– Тогда ждите на ужин! Нина, вечером приду вас объедать! – Он помахал рукой поднявшейся соседке и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньку: тестировал коленку.

Дверь подъезда распахнулась неожиданно широко, парень в кепке едва успел увернуться и что-то буркнул.

– Извините! – машинально пробормотал Захар, мысленно прокручивая разговор с соседями.

Они ему нравились, но зачем тратиться на мясо, когда можно поставить мушариум, выращивать грибы в подвале, овощи на подоконнике? И не миллионеры ведь, инженер и медсестра, четверо детей, но, поди ж ты, гурманы, любят экзотику. Есть, конечно, староверы, кто традиционный белок выбрал, но те и лечатся травками, и не разрешают нормально детей в пробирке выращивать, только женщинам вынашивать и рожать.

Родное управление встретило распахнутыми по летнему времени дверями и земляничным духом. На столе дежурного стояла ваза с ягодами, а белка щёлкала грецкие орехи, никого не стесняясь.

– Здравия желаю, товарищ майор! – поздоровался дежурный. – Виноградика не хотите? «Изабелла»! Утром собирал, вчера, перед сутками.

– Я и смотрю, он уже к вину ближе. – Захар хмыкнул и махнул рукой, разгоняя фруктовых мошек.

– Ага, – дежурный улыбнулся. – Так и кружат, обжоры!

– У тебя тут полный зоосад. – Захар достал из сумки обед. – Будешь хрустяшки, рыжая?

Белка обнюхала, взяла хлебец в лапки и попробовала.

– Ешь, животное! Это тебе не дрозофила, а чёрная львинка, сплошная польза!

На планёрке сидели свободно, половина отдела в отпусках, слушали вполуха, как соловьём разливался полковник.

– За первых два квартала раскрываемость повысилась на двадцать восемь процентов. Инновационная система «24–48–72», внедрённая на нашем участке с нового года, признана эффективной. Поздравляю, товарищи оперативные работники! В третьем квартале перейдём на неё всем министерством.

«Ещё б не эффективно, – мысленно прокомментировал Захар, – если не сдашь дело за двадцать четыре часа, стопроцентное лишение премии, за сорок восемь – увольнение по статье с занесением в личное дело, а за семьдесят два – трибунал. Роем землю лучше кротов!» Он уставился на хрустальный графин с водой, на резной пробке которого потирала лапки фигуристая, как балерина, муха. Президент смотрел с портрета снисходительно: не ему воров гонять.

– А повышение будет? – поднял руку молоденький лейтенант.

– Я не понял, Гопенко, ты за деньгами, что ли, в полицию пришёл?

Все заржали.

– Нет, товарищ полковник, – лейтенант покраснел и опустил глаза. – Служу народу!

– То-то же. – Начальник назидательно поднял палец. – Планёрка окончена, все свободны!

– Разрешите объявление? – привстал председатель профсоюза. – В Музее одной картины открылась экспозиция, посвящённая «Обедам Галы» Сальвадора Дали. Есть желающие? Выделено три билета.

Лица присутствующих поскучнели, только Захар оживился:

– А можно я схожу? – Живопись он любил.

– Один? – уточнил профком.

– Давайте соседям предложу, они люди культурные и готовить любят. – Вспомнилось приглашение на плов, и в желудке заурчало.

– Молодец, Верещагин! – обрадовался полковник. – Отдел не подвёл, не то что вы, серота!

Захар не выдержал и позвонил прямо из кабинета: «Обрадую людей да и уточню, вдруг у Нины смена».

Сосед не отвечал, зато появилась голография улыбающейся девицы в белом:

– Здравствуйте! Это голосовой помощник Ева. Сейчас собеседник занят, попробуйте перезвонить позже.

– Спасибо. – Захар потянулся к бумагам. – Игорь увидит – наберёт.

Но тот перезванивать не спешил, и на стук в дверь никто не вышел.

– Не знаешь, где Трифоновы? Ни дозвониться, ни достучаться не могу, – пожаловался Захар старшей по подъезду, догнавшей его на лестнице.

– Может, уехали куда. – Женщина прижимала к груди коробку с вёшенками. – А что?

– Хотел их в музей позвать, на работе билеты дали.

Закатный свет вызолотил лестничную клетку, и Захар будто впервые по-настоящему увидел соседку и замер, открыв рот. В белом свободном платье до пола, с растрёпанным пучком рыжих волос и грибами в руках, она напоминала Осень с картин Альфонса Мухи.

– Может, сходим, Люд? – голос неожиданно дал петуха.

– Когда? – Людмила плечом попыталась поправить выбившуюся прядь и покраснела.

– Хоть сегодня! Давай коробку, помогу. – Он по-джентельменски перехватил ношу.

– А давай! – Людмила улыбнулась, и Захар заметил, что у неё красивые зубы: ровные и крупные, как жемчуг.

До Музея одной картины шли пешком, беседовали. Захар разоткровенничался и заговорил про картины:

– Вот, например, голландцы, старые мастера. Как они могли рисовать воду и стекло? Технологий никаких, красок – тоже, но гениально же! А про муху в стакане знаешь? – Он заглянул собеседнице в лицо.

Та рассмеялась:

– Нет, расскажи!

– В конце восемнадцатого века в Никольске открылся стекольный завод, и тамошний мастер, крепостной крестьянин, придумал нарисовать на водочной стопке муху, чтоб владелец завода бросил пить. Получилось так живо, что помещик, едва поднеся стакан к губам, всё выплеснул, только потом понял, что шутка, аж царю подарок отправил и всем соседям на праздники такие дарил.

– Мастера не наказали? – удивилась Людмила.

– Нет, наградили именными часами, правда, вольную не дали. А мы пришли!

Музей располагался в старинном одноэтажном доме с резными наличниками. Тесноватые ряды кресел постепенно заполнялись.

– Здравствуйте, уважаемые посетители! Отключите, пожалуйста, звуковые уведомления. Во время показа покидать зал запрещено. Приятного просмотра! – пожелал записанный баритон.

Свет мигнул и погас, загорелся экран, по жёлтому фону поползла гигантская тень.

– Захар, – Людмила склонилась почти к самой щеке, обдав теплотой дыхания, – чувствуешь, пахнет чем-то?

– Чувствую. – Он втянул воздух. – Похоже, септик сломался, вон мух сколько.

Насекомые кружили, дополняя причудливые натюрморты Дали, делая странное зловещим.

– Книга посвящена жене и музе художника, а написана в соавторстве с лучшими поварами своего времени, – вещал экскурсовод. – Она содержит иллюстрации, рецепты и философские комментарии о природе еды. Обратите внимание: на этом развороте изображение симметрично разделено на четыре квадрата, каждый из которых несёт особую смысловую нагрузку.

– Там череп? – Людмила тронула Захара за рукав.

– Да, – тот кивнул. – Ванитас, символ тщеты всего сущего. Фламандцы в семнадцатом веке придумали.

– Потише! – обернулся лысый толстячок. – Вы мешаете, граждане!

– Верхнее левое изображение отсылает к сюжету библейской Троицы, только с гастрономическим уклоном, лапы кур связаны – в знак бессилия перед волей повара.

Захар рассматривал правый верхний угол картины: множество людей копошилось в самых причудливых позах, а на лицах застыл ужас, композиция и манера напоминали что-то тревожное.

– Следующий рисунок – вариации на тему Иеронима Босха – при внимательном рассмотрении оказывается анатомически точным изображением человеческого мозга.

– Когда в голове живут не только тараканы, – не выдержала Людмила.

Захар хмыкнул, рискуя вновь вызвать недовольство впередисидящего.

– Последняя часть полиптиха наполнена откровенным эротизмом в знак безудержного торжества жизни и выводит восприятие на духоподъёмный лад.

Одна жареная птица взгромоздилась на другую, а из ощипанных крыльев лезли черви.

– Очень своеобразный эротизм! – начал Захар.

– Граждане! – возмущение толстяка выплеснулось в почти крик.

До конца выставки сидели притихшие, как школьники, которых учитель обещал выгнать с урока. Захар нашёл ладонь Людмилы и сжал её, а та вздохнула, подвинувшись ближе. От духоты сердце заколотилось как бешеное, а кровь прилила к щекам.

Синий вечер принёс запах лип и ласковой ладонью осушил влажный лоб. Деревья на аллее будто танцевали, сомкнув зелёные ладони над головами. Вдалеке, на горе, белели Спасский собор и Губернаторский дом.

– Почти «Липы в Пуасси», – нарушил молчание Захар. – Сходим в следующий раз в картинную галерею?

– Сходим. – Людмила решительно взяла его под локоть. – Интересно, только у Дали очень странно.

– Слушай, Люд, мы всю жизнь соседи. – Он набрался храбрости и смахнул комара, севшего ей на волосы. – А что ты замуж не вышла?

– Так ты не позвал, – она кокетничала. – Негодная я, Захар. Синдром Морриса, знаешь?

Мужчина ошарашенно покачал головой.

– Вот и хорошо. А ты чего не женился?

– У меня мутация МВТР. Сам здоров, но дети будут больными. Не захотел никому портить жизнь.

До дома шли молча, думали каждый о своём. Обязательное генетическое тестирование при вступлении в брак ввели в сороковых годах двадцать первого века вместе с программой «Здоровая семья – здоровая страна»: чтобы уменьшить мутации, государству нужны трудоспособные граждане, а не инвалиды.

– У Трифоновых темно. – Людмила подняла голову. – Наверное, на даче.

Захар кивнул – соседи давно вылетели из головы – и споткнулся о брошенный кирпич.

– Ты это, на субботу тогда не планируй ничего, я билеты возьму. – Он неловко топтался на месте, потирая ушибленную ногу и не решаясь открыть дверь.

– Хорошо. – Людмила сама потянула ручку и прошла вперёд. – Спасибо за приглашение!

– Не за что. – Он запрокинул голову и смотрел на длинные стройные ноги с чётко очерченными мускулами. – Шестьдесят лет, а ума нет! И чего я с вопросами в душу полез? Лучше бы поцеловал!

Дома привычно гудел мушариум, розовым подсвечивая стёкла, за которыми кипела жизнь.

– Сегодня не выполнен питьевой режим. Хотите восполнить? – включился голосовой помощник.

– Отстань, Мушара, я в печали!

Неприятные ощущения копошились в животе и лезли в голову. Обещание зайти к Трифоновым вылетело напрочь и вернулось только утром вместе с назойливым звонком в дверь. На пороге мялась бледная Людмила.

– Здравствуй, Захар! – Она сглотнула. – Там спуститься надо.

– Случилось чего? – Спросонья соображалось плохо.

– Игорь на работу не вышел, на звонки оба не отвечают, дверь не открывают, сын волнуется. – Женщина смотрела умоляюще, как муха из вчерашнего сна.

– Зови слесаря, я оденусь пока. – Захар понял, что стоит в трусах, и смутился.

Пользоваться статусом «органа из власти» не хотелось, но беспокойство внутри ворочалось, как личинки на подстилке из листьев. Возле двери галдели люди, стучали, пытаясь заглянуть в глазок.

– Доброе утро, граждане! – профессиональный тон сработал, толпа замолкла. – Товарищу нужно пространство для работы.

Намёк все поняли и разошлись, перешёптываясь, только Людмила замерла, сложив руки на груди. Захар осмотрелся: белые стены подъезда, дверь «под дерево», возле плинтуса – ребристый отпечаток подошвы. «Вот свиньи! Специально, что ли, пнули?» Злость лизнула глаза горячим и розовым.

Слесарь обернулся, сверкнули дымчатые стёкла очков:

– Ломаю?

– Валяй! – Захар махнул рукой.

– Вы гоните, что ли? – Мастер замер с открытым ртом. – Дверь не заперта! Заходим?

«Ещё один старообрядец: очки, железные зубы, как будто нормальные протезы сделать нельзя!»

– Погоди, я первый. – Захар задержал дыхание и прислушался: что-то монотонно гудело.

Из тёмного прямоугольника пролился марганцовочный свет фитолампы, от которого кожа стала голубоватой, звук усилился, в нос полез сладковатый душок.

– Эй, хозяева! – Захар зашарил по стене, нащупывая выключатель. – Есть кто дома?

Щелчок – загорелась люстра, Захар зажмурился, но успел увидеть два тела на полу под чёрным пушистым одеялом.

– Заходим? – повторил слесарь почти азартно.

– Погоди. – Захар попятился и аккуратно прикрыл дверь. – Чутка обождём.

– Что там? – Людмила шагнула вперёд.

– Нормально всё, Люд. – Он сглотнул, силясь прогнать сладковатый душок. – Я тебе потом расскажу, проводи пока товарища, а?

Она прищурилась, вскинула голову: обиделась.

– Пойдёмте!

Слесарь покорно потащился следом, оглядываясь и вздыхая, как пёс на прогулке, которому не дали обнюхать дохлого голубя.

– Вот дела! – Захар привалился к стене, потёр переносицу, голова разболелась резко, как всегда, от волнения. – Кто же вас так, ребята?

Соседей было жалко до слёз. Он вспоминал, как Нина пекла пироги, как на Новый год Игорь всегда запускал фейерверк, как они с детьми весной сажали клумбу под окнами.

– Я ведь завидовал, что семья, что тепло, всегда хотел тоже вместе и до конца. Кто ж знал, что конец будет такой? Найду гада – и двадцати четырёх часов не понадобится!

Захар сморгнул слёзы и запустил рабочую программу, мгновенно подключившись к базе.

– Здравия желаю, товарищ полковник. – Параллельно он позвонил начальнику. – У меня ЧП, соседей убили, я заявку оставил, бригаду вызвал, разрешите в разработку взять?

– И тебе не хворать, товарищ майор! – Начальник помолчал. – А что это сразу «убили»? Или ты сам себе судмедэксперт?

– Никак нет! – Захар прикусил язык, чтобы не сорваться. – Поступил сигнал от старшей по подъезду, было принято решение вскрывать дверь, но она оказалась не заперта. Я провёл поверхностный осмотр места преступления: судя по положению тел, а также следам, потерпевшие были уложены на полу кухни уже после нападения.

– Протокол готовишься писать? – Полковник рассмеялся. – Помни: двадцать четыре…

– Сорок восемь, семьдесят два, – подхватил Захар. – Помню, не подведу!

– Это ты с ними в музей ходил? – голос полковника потерял стальную крепость и очеловечился.

– Хотел с ними, да. – В носу защипало. – Но Игорь уже вчера не отвечал, а ещё утром в гости звал.

– Держись, Захар! Наши скоро будут.

– Спасибо. – Горло перехватило, но полковник уже отключился и не услышал.

Вскоре загрохотали шаги, загомонили голоса, слышно было, как Людмила рассказывала о сыне и слесаре.

– О, Захарик, ты, что ли? – Знакомый криминалист протянул руку, густо заросшую чёрными волосами. – Чего хмурый, работать неохота? Ну пошли смотреть, что день грядущий нам готовит.

– Идите, я сейчас. – Он повернулся к соседке. – Как ты?

– Я нормально. – Людмила всхлипнула. – Что их детям скажу?

– Мы сами позвоним, Люд, когда официально, проще проходит.

– Как думаешь, вчера, когда мы из музея шли, они уже были мёртвые?

Вместо ответа Захар обнял её за плечи и похлопал по спине:

– Ты только не плачь, я во всём разберусь. И в картинку сходим, помнишь?

Людмила кивнула и, сгорбившись, стала подниматься к себе, а он вдохнул, как перед прыжком, и зашёл в квартиру.

Горели лампы, слышались деловитые голоса, знакомая кухня изменилась, как будто стала декорациями старинного сериала «про криминал».

– Что здесь? – Он присел на корточки рядом с телами.

– Убийство, Захарик, ты как боженька смолвил. – Криминалист усмехнулся и подтянул плотно сидящие джинсы. – Удар тупым тяжёлым предметом по голове, у женщины повреждения локализованы в затылочной части, у мужчины – в лобно-височной.

– Нина открыла дверь, впустила гостя, повернулась спиной и получила кирпичом по макушке, на шум прибежал Игорь, его били наотмашь?

– Похоже на правду, а может, и нет. Вряд ли кирпич, скорее, обрезок трубы. Ты ещё погляди, как красиво он их разложил.

Абсолютно голые тела лежали в центре кухни, правая рука Нины была протянута к открытому рту Игоря, в котором шевелились насекомые.

– Вижу. – Захар сглотнул. – И мухи.

– Ага! – Криминалист довольно покачался с пятки на носок, скрипнули белые кроссовки. – И мухи. Всех собрал: и из мушариума, и из септика. Ну, кто уместился, конечно, остальных – рядом.

Тошнота подкатила к горлу кислым комом.

– Ты как, Захарик? Может, подышим? Тут запахи те ещё, как и виды. – Криминалист участливо подхватил Захара под локоть.

– Мы дружили. – Он разогнулся. – Нина сварила плов, Игорь позвал меня на ужин, а потом их убили.

– Съели без тебя весь плов, на столе пустая кастрюля стояла! И вообще в холодильнике пустота, может, они тобой поужинать собирались? – Криминалист хмыкнул, но осёкся, вскинул примирительно руки. – Плохая шутка! Прости! Был взволнован!

– Прощаю, – процедил Захар сквозь зубы. – Пойду подышу.

Он вывалился на лестничную клетку, кое-как спустился и шлёпнулся на лавку около подъезда.

В ветках сирени бесстрашные воробьи чирикали на соперников, решая, кому тут жить и выводить птенцов, пахло разогретым асфальтом и липами, а густо-синее небо сияло безоблачной чистотой.

– Муха, камеры подъезда покажи за вчерашнее утро с семи тридцати, – прикинул он, когда вышел на работу. – До десяти, как раз планёрка кончилась.

Виртуальный помощник послушно передавал изображение, объёмная голографическая картинка с чуть сбитым фокусом висела перед мысленным взором. Вот сосед-собачник с рыжим метисом на шлейке, вернулась со смены ещё живая Нина, вот вышел он, слишком широко распахнув дверь, зашёл доставщик в яркой фирменной ветровке.

– Стоп, пробей этого, с ящиком, туда многое можно спрятать.

Мухтар начал искать совпадения по городским камерам, проверил базу данных: студент, девятнадцать лет, работает полгода, нареканий нет, не привлекался.

– Совпадения с потерпевшими? Знакомый? Родственник? Может, он практику у Игоря на заводе проходил? Ничего? Тогда дальше.

И снова замелькало кино: Людмила выбежала, хлопнув дверью, мама с тремя погодками спешили в детский сад, зашла уборщица.

– Стоп, давай по ней, дама крупная, проверить надо.

Проверка закончилась, не успев начаться: женщина взяла из подсобки ведро, швабру и вышла.

– Отбой, Муха, летим дальше! – Захар почувствовал рабочий азарт. – А это у нас кто?

Он пальцем остановил движение и приблизил кадр. Высокий русоволосый мужчина в чёрной футболке нерешительно топтался около двери, ожидая, пока кто-то выйдет.

– Давай всё про него! – Захар наклонился вперёд. – Есть контакт?

Мужчина со смешной фамилией Мелкий числился мастером по ремонту и обслуживанию камер систем умного дома. Можно было связаться с начальником фирмы, но Захар решил позвонить Людмиле – в первый раз.

Она ответила сразу, словно караулила:

– Ты нашёл?

– Люда, что с камерой у подъезда?

– С камерой? А зачем тебе? Вроде ничего, вчера приходил парень, ругался, на глазок кто-то плюнул, изображение съехало, доводчик заодно подкрутил, чтоб дверь не хлопала.

– Понятно. – Он вздохнул. – Да, я вчера одного чуть не зашиб. Стоп! Спасибо!

Захара словно прошило током: где хмырь в кепке?

– Муха, повтори заново, медленно. Это Нина, он, дверь и какое-то смазанное пятно.

– Попался, голубчик! Покажи периметр.

Мухтар тут же выдал кадры с камер вокруг дома. Оказалось, что неизвестный залез в подвал, потом через него попал в подъезд, а когда вышел, залепил объектив, чтобы не попасть в него.

– Умный, да? – Захар не на шутку разозлился. – Думаешь, рожу нигде не засветил? А по дороге?

Объект нашёлся очень скоро, он вёл Нину от самой больницы, перед этим прочесал территорию, попытался заглянуть в зону мушариума с надписью «Биологические отходы», долго простоял у служебного входа.

– Попался, голубчик! Муха, что по нему? – Захар читал досье. – Семёнов Алексей Валерьевич, тридцать два года, ветеран боевых действий, проживает на территории коммуны «Чистые пруды». И этот старовер!

В коммуны обычно уходили те, кто отказался от чипов и нормальной медицины ради выращивания кур и кроликов.

– Давно пора их к ногтю прижать! Расплодились, как клопы! Мухтар, проложи маршрут, наведаемся в коммуну!

Велосипед Захар хранил на балконе, как и солнечные батареи, в очередной раз похвалил себя, что выбрал складную облегчённую модель, зато скоростную: двадцать минут, – и ты на месте.

«Чистые пруды» назвали так явно шутки ради: водоём, похожий на лужу-переросток, зарос рогозом и американским клёном по берегам, шаткие мостки перекосило от времени, и только водяные крысы, деловито рассекавшие коричневую воду, наводили суету. Вдалеке слышался собачий лай, тянуло распаханной землёй и дымом. Табличка «Не купаться и не пить!» облупилась от времени, но грозного тона не потеряла.

Вдалеке рассыпались коричневые как будто игрушечные домики. Захар ехал медленно, подмечая и покосившиеся заборы, и с размахом засаженные огороды. Никого крупнее кур не встретилось: налог на содержание сельскохозяйственных животных с прошлого года снова повысили.

Мухтар включился и велел повернуть направо:

– До конца маршрута осталось пятьдесят метров, вы приехали, счастливого пути!

– Спасибо. – Он слез с велосипеда и огляделся.

Серый забор выше человеческого роста наглухо закрывал обзор, но калитка болталась приоткрытой, приглашающе покачиваясь от ветра. Мощёная дорожка вела к одноэтажному дому с недостроенной верандой; под окнами, около клумбы, валялись кирпичи, перевёрнутая ванна для раствора и инструменты.

– Давно вас не поливали. – Захар посмотрел на поникшие ирисы и покачал головой. – Хозяева! Есть кто живой?

На стук в дверь никто не вышел, пришлось обойти дом по кругу. Женщина сидела на лавочке, качая туго спелёнутый свёрток и напевая что-то неразборчивое.

– Здравствуйте! – начал Захар, но осёкся и продолжил шёпотом, чтобы не разбудить младенца. – Простите, что помешал, мне б Алексея Валерьевича увидеть.

Она склонилась ещё ниже, спутанные волосы чёрной волной упали на красный чепчик, и женщина быстро смахнула их. Захар подождал ответа и подошёл ближе:

– Алексей Валерьевич Семёнов здесь проживает? – В животе громко и неприлично заурчало, и Захар вспомнил, что забыл позавтракать.

– Чи-качи-качи-качи, мы качали кирпичи, – слова колыбельной стали отчётливее. – Раз – кирпич и два – кирпич, третий качал Алексей Валерич.

Лоснящаяся муха покружила над парой и не спеша опустилась на кружевную оторочку пелёнки, замерла, потирая лапки. Захар прищурился, разглядывая странного младенца, то ли слишком спокойного, то ли слишком смуглого.

– Меня зовут Захар Верещагин, я из полиции.

Женщина подняла глаза и оскалилась, в уголке рта блеснула слюна. Захар выдохнул, наконец-то поняв, что в одеяльце завёрнут кирпич.

– Пошёл на хер, гнида ментовская! – Она встала, из расстёгнутой блузки вывалились разбухшие груди в голубых разводах вен.

Верещагин пятился, не отрывая взгляда от безумно расширенных зрачков, чёрных, как пистолетные дула. Уверенность, что ещё чуть-чуть – и сумасшедшая бросится, крепла с каждым шагом. Он толкнул калитку и почти вывалился наружу, едва не сев на задницу и задев ногой припаркованный велосипед. Створка насмешливо скрипнула, и Захар поспешил отъехать подальше, смахнув, не читая, висевшее уведомление: потом, всё потом!

– Дура ненормальная, – он ворчал, а сердце бухало почти в горле. – Мухтар, найди эту бабу. Совпадения – Семёнов, заодно и Нину с Игорем пробей.

Виртуальный помощник сразу же вывел голограмму какой-то социальной сети, на которой улыбающиеся, как парочка маньяков, мужчина и женщина показывали пальцы с одинаковыми кольцами.

– Не зря говорят, что муж и жена – одна сатана. – Захар даже обрадовался, что не обзавёлся семьёй. – Значит, у них недавно появился ребёнок, просто так женщина кирпич баюкать не станет. Муха, где рожала Марина Семёнова?

Ответ он уже знал, но проверял: то ли себя, то ли всесильную нейросеть, – адрес больницы, в которой работала Нина, сюрпризом не стал.

Голод утих, только в животе сжималась воронка, заставляя быстрее крутить педали. Мелькали болотца, берёзы, тополя, как на картинах Васнецова, а вскоре их сменили яркие новостройки, облицованные солнечными батареями. На крышах крутились ветряки. «Может, переехать сюда? Новый район, много зелени, тишина», – мысль появилась и исчезла, словно её слизнул ветер-озорник, нёсшийся рядом и трепавший волосы.

Больница располагалась в здании позапрошлого века: белые колонны у входа, стрельчатые окна, розетки и башенки на крыше – самый расцвет сталинского ампира. На ухоженной территории росли голубые ели и пышно цвели пионы, а хозяйственные постройки прятались за живой изгородью. В вестибюле было прохладно и пахло дезинфекцией, а ещё немного побелкой, как всегда в старых зданиях.

– Здравствуйте! – Захар приложил палец к идентификатору.

– Здравствуйте, товарищ майор, – регистраторша вскинула брови. – Чем могу помочь?

– Мне нужна история болезни Марины Семёновой.

– Муж пожаловался? Но там совершенно некриминальный случай. Естественные роды связаны с риском для жизни и роженицы, и младенца; при отказе от полного пакета медицинских услуг, включающего искусственное вынашивание, участники сторон подписывают договор об ответственности…

Захар побарабанил по зеркальной стойке, женщина осеклась на полуслове:

– Доступ открыт, товарищ майор.

– Спасибо. – Он кивнул и отошёл к лавочке, чтобы спокойно прочесть и обдумать.

Судя по всему, Марина Семёнова две тысячи восьмидесятого года рождения поступила в больницу на тридцать девятой неделе беременности, сопровождавшейся преэклампсией и гестационным диабетом, и родила неделю назад мальчика весом четыре килограмма восемьсот сорок граммов. Из-за острой гипоксии, развившейся в стремительных родах, младенец погиб, а останки утилизованы в больничном мушариуме номер три медицинской сестрой Трифоновой Н. Г.

– Я изымаю содержимое третьего мушариума на экспертизу, – сообщил он регистраторше, отправляя заявку в отдел. – Товарищи прибудут в течение получаса. Говорите, муж Семёновой возмущался? Угрожал?

– Да горе у людей! – Регистраторша нахмурилась. – Первый ребёнок – и такое несчастье! Он хотел забрать тело, похоронить, но вы же знаете правила: биологические отходы утилизуют только в мушариумы, последняя польза обществу.

Он согласно кивнул: дикость – закапывать труп, портить землю, если можно подойти к делу рационально.

– Он всё Нину просил хоть показать сына, плакал, на коленях стоял, только чем она поможет?

– А жена?

– Женщину я не видела, вроде дома уже. Мы предложили им помощь штатного психолога, оба написали отказ. – Регистраторша замолчала, отвечая на вызов по внутренней сети.

Захар мысленно поставил галочку: стресс мог повлиять на адекватность оценки ситуации. Отец, потерявший ребёнка, видя сумасшествие жены, начал мстить врачам – рабочая версия постепенно вырисовывалась.

Пришло оповещение, что мобильная лаборатория на месте, и он поспешил к мушариумам.

– Захарик, ты повелитель мух! – Криминалист рассмеялся шутке. – Что ищем?

– Ищем останки новорождённого в мушариуме номер три. Обращаем внимание на все биологические объекты человеческого происхождения на всякий случай. Сколько вам понадобится времени?

– Час, плюс-минус, пока изымем, пока очистим, не меньше точно.

– Работайте. – Захар потёр ноющий живот. – Я пока поговорю с врачами.

– Ты голодный, что ли? – Криминалист порылся в сумке. – Держи протеиновый батончик.

Захар понял, что готов расцеловать рябые щёки, неровно заросшие щетиной, но забыл имя невольного благодетеля.

– Друг, да ты мне жизнь спас!

– Должен будешь, – хмыкнул спаситель. – Два.

Вместо ответа Захар блаженно зажмурился и кивнул. Хрустящие сверчки таяли на языке, оставляя лёгкий ореховый привкус, желудок благодарно заурчал, наполняясь едой.

– Я на связи! – Захар повернулся. – Спасибо!

Криминалист уже занимался мушариумом и не ответил.

Солнце сияло, липы благоухали, пчёлы жужжали – никогда ещё мир не казался Захару настолько прекрасным.

– Позвольте узнать, что за цирк вы устроили, товарищ майор? – Невысокий мужичок в халате, расходящемся на животе, воинственно размахивал руками. – Думаете, на вас управу не найдём? Я буду жаловаться в прокуратуру! Я сообщу министру внутренних дел!

Захар улыбался и молчал, наблюдая, как потеет лысина оппонента. Мухтар подсказал, что это Евгений Владимирович Ширяев, непосредственный начальник Нины.

– Что скалитесь, молодой человек? – Ширяев покраснел и задохнулся. – Если из органов, всё можно?

С каждой минутой врач нравился ему всё меньше и меньше: «И как Нина с ним работала?»

– Ты мне тут не лыбься, козёл! А то ржёт он! Чего устроил, ну? – Главврач в исступлении схватил Захара за руку и потряс.

– Статья триста восемнадцатая, часть первая. – Захар брезгливо отступил, почувствовав запах лука и пота. – Мухтар, зафиксируй правонарушение со стороны гражданина Ширяева. В течение тридцати минут вы получите предписание от нейросуда первой инстанции, Евгений Владимирович.

Главврач сопел, как чайник на плите, но молчал.

– Почему вы без моего ведома допрашиваете персонал? Кто позволил вести работы на закрытой территории?

– Евгений Владимирович, – Захар старался говорить как можно доброжелательнее: за вежливость с потерпевшими и свидетелями при самоанализе давали десять баллов, а от них зависели характеристика и премия, – согласно программе «24–48–72», должностное лицо при исполнении обладает неограниченными правами и свободами в рамках текущего законодательства. Я подтвердил личность с помощью идентификатора, а значит, вам известно, что уже с половины восьмого утра занимаюсь расследованием убийства Трифоновой Нины Германовны, вашей подчинённой. Все запросы отправлялись по официальным каналам с соблюдением необходимых требований, а любая попытка препятствовать следствию может быть классифицирована как саботаж, что является преступлением.

– Нет-нет, товарищ Верещагин, я не хочу препятствовать следствию! – Ширяев снова обильно вспотел, но в этот раз побелел: наверное, увидел размер штрафа за нападение на должностное лицо при исполнении. – Поймите меня правильно: вы пришли в моё лечебное заведение, начали задавать вопросы младшему персоналу, почему не поднялись ко мне?

– Евгений Владимирович, – Захар улыбался так широко, что болели щёки, – вам поступали угрозы от Алексея Семёнова?

– Это настоящее ЧП! Случаи младенческой смертности почти полностью сократились благодаря искусственному вынашиванию, и тут такое!

– Да, – перебил готовую начаться тираду Захар, – но сегодня Нину и её супруга нашли мёртвыми, главный подозреваемый – Семёнов, у которого недавно погиб новорождённый ребёнок.

– Нет, он не угрожал, просил, да, предлагал денег, кур, яйца. – Главврач конфузливо опустил глаза. – Хотел забрать тело, но по протоколу утилизация происходит в течение часа после констатации смерти.

– Ребёнок умер по вине врачей?

– Ребёнок умер потому, что родители – дебилы! – Ширяев повысил голос, но тут же замолчал. – Простите, вырвалось, я сорок два года помогаю женщинам стать матерями, у нас самый современный пренатальный зал, физиологичные искусственные матки, собственный цех по производству молока, и когда вылезают такие альтернативно одарённые граждане, сложно сдержать возмущение. У Марины были преэклампсия, повышенное давление, если так понятнее, гестационный диабет – все показатели к искусственным родам или хотя бы кесареву сечению, но они были непреклонны: только сама, только естественным путём! И кому от этого лучше?

Захар молчал, внутренне соглашаясь с врачом.

– И Нину убили, – добавил Ширяев. – А она обещала пирожков с ливером напечь ко дню медицинского работника. У нас очень дружный коллектив, как семья!

Мигнуло оповещение, что лабораторный отчёт готов.

– Евгений Владимирович, а вы помните, куда утилизовали останки?

– Навскидку не скажу, но в истории болезни всё указано. Нина отвечала за работу мушариумов.

– В истории болезни указан номер три, но наши эксперты не обнаружили там человеческих останков.

– Не может быть! – Ширяев снова покраснел.

– Евгений Владимирович, поэтому я и уточняю: не мог ли врач ошибиться? Перепутать номера? Сейчас ребята проверяют остальные.

– Это невозможно! Мягкие ткани – да, но кости – нет! – Врач потряс головой. – Ваши эксперты…

– Наши эксперты находятся при исполнении, – мягко напомнил Захар.

– Ладно, а где биологические отходы после резекции печени? – продолжил Ширяев, не слушая. – Буквально накануне ночью я лично провёл экстренную операцию, удалил почти килограммовый фрагмент железы, Нина дежурила и точно должна была отнести всё в третий!

– Сейчас и узнаем, – весело – он вспомнил имя спасителя – произнёс Захар. – Жора, не отвлекаю? Товарищ главврач настаивает, что в третьем должен быть фрагмент печени, нашли?

– Нашли, – подтвердил криминалист. – Захарик, ты что, отчёты не читаешь? Я так обижусь и не буду их писать!

Молнией промелькнуло воспоминание о сумасшедшей бабе и удалённом оповещении.

– Я читаю, но закрутился, смахнул не глядя. Что там было?

– Печень же. – Раздался нервный смешок. – Помнишь, я говорил, что у соседей твоих пустой холодильник? В рабочем чемоданчике женщины лежал здоровый такой кусок печёнки. Мы уж не мальчики, работаем давно, повидали всякое, но охренели знатно, человечину в контейнере для обеда носить!

Захара передёрнуло, подкатила тошнота, захотелось, как собаке, вывалить язык и часто задышать, но он сдержался, сглотнул кислую слюну и повернулся к врачу:

– Гражданин Ширяев, вы обвиняетесь в преступной халатности при утилизации биологических отходов и будете задержаны для дачи показаний…

– Ты ещё только задерживаешь, что ли? – Жора покачал головой. – Ну Захарик, ну орёл! В желудках убитых были найдены полупереваренные куски человеческого мяса.

В горло ударила кислота, внутренности сжались, и Захара вырвало батончиком прямо на докторские сандалии.

– Ты… не посмеете! Вы… не имеешь права! – Ширяев кричал и топал ногами, стряхивая рвоту.

– Мухтар, ограничить чип! – Эту команду рекомендовалось применять только в крайних случаях, потому что человек замирал камушком до приезда патруля, но Захар устал: слишком много всего произошло за этот день.

Он включил автопилот и ехал в управление бездумно, едва обращая внимание на пролетавшие мимо пейзажи. Тополиный пух забивался в нос, и Захар вытирал сопли тыльной стороной ладони. Подвесной мост, вызывающе красный, почти как в Сан-Франциско, соединял берега реки железной скобой, убери – и живая лента своевольно сорвётся, улетит прочь, подальше от скучного города, где люди едят людей. От одной мысли, что он тоже, начинало тошнить. Игорь, Нина, простые, понятные соседи, друзья, оказались каннибалами, а чудна́я страсть поесть мяса обернулась кошмаром.

На территории Управления приятно пахло смолой, сосны качались где-то высоко, окрашивая солнечный свет медовым фильтром. Белка застрекотала и спустилась по чешуйчатому стволу, выпрашивая угощение.

– Прости, рыжуля, сегодня дать нечего, сам голодный. – Захар развёл руками.

Дежурный приветливо кивнул и продолжил чтение старинной книги в кремовой обложке с полустёртой надписью «О… кус… и зд… вой… ще» на красных и зелёных овалах. К полковнику идти не хотелось, но куда ещё идти?

– Здравия желаю, товарищ полковник! – Захар вытянулся, сделав отсутствующий вид.

– Привет, Верещагин, – полковник удивился. – Чего пришёл? Ещё полдня впереди.

– Я больше не буду! – выпалил Захар и замер.

– Чего? – Брови начальника взметнулись до самой чёлки.

Захар вдохнул, выдохнул, закрыл глаза и чётко отрапортовал:

– Я отказываюсь от ведения данного дела и прошу уволить меня с занимаемой должности без отработки с сегодняшнего числа.

– С какой стати, позволь-ка узнать, товарищ майор?

– По личному желанию и идеологическим взглядам, товарищ полковник! – Захар смотрел прямо в глаза Президенту на портрете, чтобы не видеть начальничью физиономию.

– Даже так? Тебе до выслуги каких-то тринадцать лет осталось! Сложно? Обратись к товарищам, мы поможем.

– Дело простое, товарищ полковник: я знаю, кто убийца, с восьми утра, но искать его – увольте, не буду.

– Даже так? – Полковник встал и налил воды в гранёный стакан. – Убитые – твои соседи, друзья, не побоюсь этого слова!

Захар сжал кулаки:

– Игорь и Нина съели младенца.

– Что? – Полковник поперхнулся водой.

– Дайте разрешение, товарищ полковник, Мухтар покажет.

– Разрешаю. – Начальник рухнул в кресло, читая отчёт.

– Я предполагаю преступный сговор медицинских работников, в результате которого стала возможной утечка биологических отходов человеческого происхождения с целью последующего кулинарного использования.

– Что, прости? – Полковник зажмурился и потряс головой.

– Соседка воровала из больницы куски тел, готовила из них еду, всех угощала: коллег, меня. Я жрал людей! – Захар закусил руку, чтобы не кричать. – Я не знаю, когда это началось, но закончилось, когда сын Семёновых умер в родах. Мать ребёнка сошла с ума, а отец каким-то образом понял, что произошло, и убил каннибалов.

– И?

– И я бы сделал то же самое. – Захар стукнул кулаком по колену. – По уставу полагается отправить на смертную казнь человека, у которого съели новорождённого ребёнка.

– Но Семёнов – убийца! – начальник повысил голос.

– Они. Съели. Младенца. – Захар взмахнул ладонью, припечатывая каждое слово. – Я полвека служу закону, я лично был готов привести в исполнение каждый приговор, но не этот. Младенец, товарищ полковник! Красный, беспомощный комочек, машущий ручками-палочками! Я видел, как его мать кормит грудью кирпич. Представьте на секунду, на долю секунды, что это ваше дитя! Я не могу иметь потомство, я плачу налог на бездетность, но от мысли, что кто-то сожрал ребёнка, мне становится дурно, а вам?

– И чего ты хочешь, майор? – Полковник откинулся в кресле, став похожим на усталую черепаху, прикрыл глаза, как будто постарел на десяток лет.

– Я не знаю, – честно ответил Захар. – Зато знаю, чего не хочу: чтоб свершилось наказание, а оно будет, уж мы-то в системе давно варимся, хлебнули всякого, да? Увольте меня, товарищ полковник! Увольте сегодняшним днём, чтоб не было проблем.

– Ну Верещагин! – Начальник витиевато и беспомощно выругался, а Захар, криво улыбаясь, удалил рабочую программу, стёр пароли, форматировал голосового помощника до заводских настроек: «Прощай, Мухтар!» Если бы мог так же стереть себя – стёр бы не задумываясь.

– Спасибо!

– Пошёл ты! – И дверь закрылась.

Захар бездумно шёл вперёд, чувствуя, как расправляются плечи. Над водой танцевала мошкара, сплетая причудливый узор, невысокое солнце запуталось в паутине между опорами ограждения, на мосту пара новобрачных вешала замок – дурацкая традиция, за которую нещадно штрафовали.

– Счастья вам, ребята! – В носу защипало, как будто в глаз попала сентиментальность, и Захар прибавил шаг.

Он остановился на Фонтанной площади, купил развесное мороженое в вафельном рожке, арбузное, самое любимое, сел на качели, оттолкнулся. Среди искрящихся струй носились малыши и промокшие родители, смех звенел в воздухе, как хрустальные подвески на прабабушкиной люстре. Сквозь упругую паутину было видно мозаичное панно с улыбающимся космонавтом и русоволосого великана в чёрной футболке, который сидел на лавке и держал на коленях ребёнка, похожего на огромную куклу. Их одинаковые счастливо-бессмысленные улыбки уплывали куда-то выше кудрявых макушек лип, прямо к золотым барашкам облаков.

– Люда?

Звонки тянулись бесконечно.

– Захар?

– А давай попробуем с донорскими клетками? Так ведь даже мы сможем здорового родить?

Нахальные воробьи громогласно дрались за вафельные крошки на асфальте.

Серый человек отлепился от стены забегаловки, плоско вошёл в розовую штукатурку.

Был он высок, худ и костляв. Серый человек отделился от обшарпанной стены пятиэтажки и плавно перетёк к фасаду. Руки смешно торчали из коричневых обшлагов, ноги по щиколотку утопали в асфальте, спина сутулилась вопросительным знаком, а отросшие ногти противно царапали бетон.

От звука дёрнулся и уронил поднос официант, принёсший на кухню грязную посуду.

– Лёха, ты чего? – Повар обернулся.

– Шум какой-то, слышал?

Мохнатый комочек страха не спеша проплыл мимо, серый поймал его и сунул в рот, облизнувшись раздвоенным змеиным языком.

Следующая остановка – квартира на втором этаже. Старуха не спала, слепо таращась в дверной проём.

– Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи! – бормотанье дрожало и прыгало, разлетаясь спорами ужаса.

Гость присел на корточки, сложил губы трубочкой и, смакуя, втянул облако, похожее на колонию плесени.

– Уйди! – Тапочка, направленная неверной рукой, шлёпнулась рядом.

– Мам!

В соседней комнате загорелся свет, зашаркали шаги.

– Ты чего? – Сонный мужчина щурился на лампочку.

– Да ничего. Показалось. Кот, наверное. Спи, сынок. – Она откинулась на подушки и перекрестилась.

Мужчина вздохнул. Кот свернулся в ногах.

Возле дерматиновой двери на пятом стеноход потоптался с наслаждением на чёрных – мелкой и почти неразумной городской нечисти, селящейся около больных или пьющих. Чёрные с писком разбегались, их тельца противно хрустели под ногами.

В тесной прихожей было душно и из-за неубранной зимней одежды пахло канализацией и лапшой быстрого приготовления. Дверь в ванную была открыта, гость увидел себя в забрызганном зеркале, улыбнулся и помахал рукой. Зубы у него оказались заострённые, тонкие и мелкие, как у хищной рыбы.

В комнате бормотал телевизор, по обоям, вздувшимся пузырями, метались красно-синие всполохи. На кровати кто-то спал, зарывшись в подушку.

Серый согнулся, осторожно пощекотал пятку, нога дёрнулась, но худые пальцы цепко сошлись на щиколотке. Человек подтянул одеяло, повернулся на спину. Стало видно гладкое лицо, щёки в подростковых прыщах, пухлые губы. Хтонь ухмыльнулась, нагнулась и потрясла:

– Чу-чух, чу-чух!

Спящий попытался проснуться, но тело его не слушалось, руки и ноги оставались неподвижными. Серый почти распластался по груди парня, а тот судорожно закашлялся и очнулся.

– Хрень какая!

Он встал, по полу покатилась пустая бутылка.

После умывания полегчало, ложиться не хотелось, до утра играл в компьютер. Воспоминания о сонном параличе сбегали по позвоночнику мурашками, оставляя липкие дорожки пота между лопатками.

Тень по-хозяйски обходила ночной город.

Наконец, наевшись страхов и наигравшись с чёрными, она подползла к кроваво-красной стальной двери.

– Ты не торопился, Пугач.

Чёрные стены, голая кирпичная кладка, африканские маски, гипсовые античные статуи, кожаные диваны плавали в густом сладком дыму.

Тот, кто устроился в углу, глубоко забулькал кальяном. Серый послушно подтянулся ближе.

– Гулял. Ел. Слушал ночь.

Сидящий, похожий на седую жабу, ухмыльнулся.

– Ни в чём себе не отказывал.

Пугач скривился и непроизвольно дёрнул верхней губой. Ему не понравилась насмешка.

– Сказал: можно. А теперь что?

– Можно, конечно, можно. Только ведь есть ещё и дело. Работа сама себя не поработает, Пугачик. А ты сегодня работал?

– Нет. – Серый старательно изучал угол комнаты. Там жирный паук тащил на тонкой нитке белёсое яйцо с паучатами.

– А почему? – Большой нос картошкой дёргался, с удовольствием доводя до исступления провинившегося слугу.

– Искал. Не нашёл.

Паук сорвался и отчаянно бил лапами по воздуху, раскачиваясь и кружа.

– Пугачик, ты же ведь пропадёшь так. – В заботливом тоне слышалась угроза.

– Принесу.

– Конечно, принесёшь. Куда ты денешься? Должок есть должок. Маленький такой должочек, должишко даже. – Торчащие щёткой волосы затряслись от смеха.

Пугач прижался к стене, навис над хозяином, дунул на угли, но они не мигнули.

– Э, милый! Ты чего? – На подушке живота заколыхался нарисованный супермен.

Серый сполз, растёкся виноватой лужицей.

– Завтра.

– Ну, Пугачик, загнул! Знаешь, чем завтра отличается от сегодня? Оно никогда не наступает! Я расскажу тебе сказку, да не простую, а модную, мо-ти-ви-ру-ю-щу-ю!

На каждом слоге красные кроссовки пинали тень, а та лишь сжималась, закрывая голову.

– Где-то, не далеко и не близко, текла река. Потом появились люди и построили через неё мост. Там шли пешком или ехали верхом, целовались, ругались, смеялись, плакали. А под мостом жил кое-кто. Однажды он проиграл спор и теперь платил долг. Только, сидя под мостом, много не насобираешь, а, Пугачик? – Короткие пальцы с перепонками отстукивали морзянку по стеклянной столешнице.

– Отыграю, – упрямо пробубнил Пугач.

– Конечно, отыграешь, – булькнул кальян. – Потом. А сейчас катись к чертям собачьим, и чтоб через два часа принёс.

Серого, будто упавшее пальто, подняли с пола и неласково встряхнули.

– Нет чертей! Все сбежали!

Никто не слушал его бормотанье.

Даже под пытками Пугач не признался бы: кое-что пряталось за пазухой. Улыбка.

Он поймал её случайно.

Женщина шла по переулку, замечтавшись; серый привычно крался вдоль осыпающегося фундамента, выжидая момент, чтоб напугать. Она обернулась, но не шарахнулась, а улыбнулась, как будто узнала. Золотая рыбка робко дрожала на ветру. Сама по себе тощая лапа сграбастала сокровище, спрятала поглубже, не зная зачем.

Без улыбки лицо снова стало невозмутимо-бетонным, как стены домов. Она проверила телефон и пошла дальше. Пугач так и остался возле щербатого кирпича, чувствуя непривычно живое тепло внутри.

– Жира кусок! – ругал хозяина стеноход, заглядывая в окна.

Они познакомились давно, но серый забыл когда. Многое забылось из прошлой жизни, например имя. Или чувства, ощущения. О чём поспорили? Тогда это казалось архиважным, и теперь его вечность – панельки и подворотни, чужой страх, чтобы есть самому, и чужие радости, чтоб кормить тролля.

Из колодца двора тянуло молодостью. За столом веселилась компания. Изнасилованная гитара скулила на последнем издыхании, похабные слова кружились в темноте.

Пугач изловчился, поймал пару нот. Не бриллиант, конечно, и не серебро. Так, китайская пластмасса и фольга.

Воспоминание скользнуло по обратной стороне век: нежно-сиреневые обои, фиолетовая пагода, ветер запутался в колокольчиках и торопливо перебирает металлические трубки. Звон получается немного испуганный и робкий, но мелодичный, живой. Рядом тень женщины. Было? Не было?

Звуки упали в карман и потерялись в бездонности клетчатого космоса.

Полуоткрытые шторы заманчиво колыхались.

Он вытянулся до второго этажа, повис на руках, заглянул. Женщина спала, ей снилось море.

Серый задёргал носом, втягивая детали: кружевная тень платанов пляшет беззвучное танго на нагретой плитке. Волны играют галькой в петанк, а чайки-болельщики неистово спорят, кто победил. Белые гипсовые перила удивительно прохладные для летнего полдня, на них шрифтом Брайля – история курортного города. Сон блёкнул, осыпался чешуйками старой краски, обнажая грубые нити холста, петлёй стягиваясь на горле.

Когтистая лапа пролетела в миллиметре от глаз. Чёрная кошка, пушистым нимбом свернувшаяся в головах хозяйки, выгнулась дугой, оскалилась, прогоняя нежданного гостя.

Тот зашипел, отступая, мстительно уронил цветочный горшок с подоконника:

– Получи, тварь!

Добыча таяла, растворяясь в короткой летней ночи, лишь кончики пальцев кололо горечью утраченного.

На балконе обнимались двое. Серый подполз, царапнул мужчину по рёбрам. Тот вздрогнул и поёжился.

– Я поеду, Тань. – Нехорошее предчувствие застучало в груди: «Домой!»

Девушка закусила губы. Огонёк запульсировал под майкой.

– Поезжай, конечно, Лёш. Ты же получил, что тебе надо. – От злости живой рубин дёрнулся и вздрогнул.

– Зачем ты так? – Обида проросла в голосе.

– Как – так? – Слёзы жгуче покатились по щекам.

Она вырвалась из объятий, споткнулась на пороге, оттолкнула руку, почти упав в комнату. Яркий камушек сорвался дикой ягодой, серый подхватил его и сжал, зашевелил губами:

– Раз – музыка, два – сон, три – страсть. Нажрётся?

Довольно кивнул, сполз к самому асфальту, читая трещины, как утреннюю газету. Здесь пили, там была драка. На перекрёстке сбитая собака последний раз улыбалась бледно-звёздному небу. Город дарил серому новости в ответ на незамысловатую ласку.

Дверь в логово тролля открылась и закрылась.

Рассвет пролился мелким дождём, умыл ночные мысли, намочил землю, стирая клинопись следов.

Голуби топтались по крыше, курлыкали и скреблись. Крылатая жизнь текла по неведомым законам.

На секунду Саня представил, что там не птицы, а мутант, нелепый, пухлый и невероятно глупый, целиком состоящий из клювов, перьев и лап. Хриплый смех захлебнулся кашлем.

Идти никуда не хотелось, но па́ры стояли утром и насмерть, а экзамены накатывали, угрожая захлестнуть и смыть в унитаз.

Саня потянулся, расправляя затёкшие руки и ноги, взглянул на часы: без трёх минут семь. Если б не кошмар, то спал бы как убитый, а так – тащись в шарагу красноглазым чудовищем.

В ванной воняло канализацией, не помогла даже открытая на ночь дверь. Хозяйка квартиры что-то втирала про подвал, он не вникал, съём нашла мать.

Забрызганное зеркало показало бандитскую рожу. На левой щеке – в самом центре – огромный прыщ, набухший белым. Матерясь, Саня сковырнул головку, на стекло плеснуло кровью и гноем. Он старательно выдавил, а потом залепил пластырем. Лучше не стало.

Кофе обжёг горло, внутренности скрутило от голода.

– Мам, привет! Ты что, спишь? – Он, как всегда, забыл, в какую та смену. – Да, встал, сейчас поеду. Скинешь денег?

Трубка завозмущалась.

– Ну и что? Потратил. Ты цены в магазине давно видела? За тебя бабка ходит, а мне жрать нечего! – незаметно он перешёл на ор. – Ясно! Давай, пока!

Через пару секунд тренькнуло – перевод.

Саня ухмыльнулся, завязывая шнурки: прислала два рубля, хватит и в столовой пожрать, и вечером нажраться.

На экране телефона мелькали фото, Танька была онлайн в четыре утра. Вот лошара, пропустил, не спал же! Пальцы-предатели сами набрали: «Привет! Чё так поздно легла?» Секундная пауза – отправить. Сердце ухнуло вниз и замерло в ускорении свободного падения.

По традиции пятый курс устраивал первакам гулянку за знакомство, там они и встретились. Танька – староста одной из групп – на Саню и не смотрела, а он запал. Нашёл страничку в «ВК», написал. Она отвечала изредка, могла скинуть картинку или песенку. На вопросы про парня отшучивалась, но пару раз согласилась погулять. Однажды попросила помочь довезти мамину кошку до ветклиники. В такие дни Саню как будто носило на крыльях.

А потом – месяц молчания, и его размазывало, как лягушку под катком, злость рвала внутренности колючей проволокой, а бутылки под кроватью сами собой складывались в огромное: «ДЕБИЛ, У НЕЁ КТО-ТО ЕСТЬ». В миллионный раз обновляя страничку, Саня клялся, что удалит её и кинет в ЧС. Не удалял. Не кидал.

День тянулся бессмысленно. После пирожков клонило в сон, сознание уплывало, качаясь на лёгкой лодочке. Бубнение препода убаюкивало не хуже мамкиной колыбельной. Под локтем зажужжало – Танька! «Привет! Я легла рано, но утром. А ты чего не спишь?» Сердце застучало, горло сдавило: ответила! Оцепенение мгновенно слетело. Он хотел набрать сразу, но решил подождать, пусть помучается. Сидеть стало совсем невыносимо, Саня заёрзал и получил от соседа тычок под рёбра.

– Припокойся!

Он огрызнулся и опять перечитал сообщение: значит, тоже следит за ним.

Домой идти не хотелось. Саня зацепился за одногруппников, попили пива на лавочке в парке, потом пошли на летник. Сорвался и написал: «Я бухаю. А ты?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «И я».

Синий июньский вечер пах жасмином и мокрой землёй. Замызганный тент баюкал тени веток и блики фонарей, ржаво наскрипывая колыбельную. Нетвёрдые ноги куда-то несли, белым светился экран телефона: «Го бухать вместе?»

От собственной смелости Саня даже немного протрезвел.

«Приезжай», – почти фантастика.

«Серьёзно, что ли?»

«Серьёзно».

«Я ведь приеду».

«ОК».

«На всю ночь».

«Я поняла».

«Ты где?»

«Дома».

«Живёшь где?»

«Промка».

«Не понял».

Танька перестала отвечать, а Саня, присев на первую лавочку, проклинал себя: что за идиотское «не понял»! Опять пропадёт.

«Ты сам где?» – подмигнул телефон.

Сердце сплясало в груди джигу-дрыгу.

«В центре», – даже не соврал, лавочка стояла в центре детской площадки.

«Садись на шестой и едь до больницы, там напиши».

«Понял».

Саня рванул на остановку. Ему повезло: последняя маршрутка приехала минут через двадцать, а сердобольная тётенька с маками на груди показала, где больница.

«Я тут». – Он закурил, выругался и выбросил сигарету, купил в ларьке жвачку, сразу засунул в рот полпачки. Проверил презервативы, лежавшие в кармане с зимы.

«Где “тут”?»

Смайлики зубастыми колобками бились в истерике.

Саню прошиб пот.

«На остановке. Чо ржёшь?»

«Радуюсь. Переходи через дорогу и иди вдоль дома, потом поверни направо, будет девятиэтажка, третий подъезд, квартира восемьдесят два».

Тощий длинноногий фонарь тужился изо всех сил, но света почти не давал, качался и лупоглазо щурился: «Кинули тебя, Саня». Девятиэтажками в этом районе и не пахло. Пахло помоями из танка-контейнера и мочой из лоснящегося темнотой угла.

Трёхэтажные кирпичные бараки тесно обступили парня, осклабились провалами подъездов, подмигивали криво заклеенными стёклами.

В кустах напротив вскипела кошачья драка, но быстро осела после пулемётной очереди забористого мата и выброшенной с балкона бутылки.

Танька «была на связи семнадцать минут назад».

Зашибись!

Вот с…чка!

«Ты чо, наиграла меня?»

Он начал трясущимися пальцами набирать длинное матерное сообщение, дописал до половины и стёр.

Осознание накатывало толчками: Танька здесь не жила и не живёт, его обманули, а он повёлся. Что-то мелькнуло на периферии зрения, дёрнулся – никого. Пот тёк между лопаток и неприятно холодил спину.

Паршиво.

Вдвойне – что не знает, где находится.

Втройне – что пьяный и без денег.

И это сделала Танька!

Силы кончились, он сдувшимся мячиком осел на лавочку, от которой осталось две доски из четырёх, и заплакал.

Ветер шлёпнул по щеке: «Соберись, тряпка!»

В детстве мать рассказывала сказку про ветровика: озорного невидимку, с которым никто не хочет играть, ведь его не видно! И поэтому он ко всем пристаёт, вырывает игрушки, сдувает шапку, кидает песок в лицо.

Сейчас Саня чувствовал себя так же: брошенным, бесполезным, никому не нужным. Ночь заглядывала через плечо: нет? Не ответила?

Экран устал светиться и ушёл в режим ожидания: осталось пять процентов.

Супер! Ещё и без телефона.

Саня брёл обратно на остановку. Вокруг вспугнутыми мотыльками метались обрывки разговоров, женский визг, детский смех, лай собак. «Знаешь ли ты?» – выкрикнула певица Максим, а потом резко рванули тормоза.

Кто-то длинный и враждебный крался рядом, чтобы напасть и вцепиться в беззащитную шею сзади, любопытным носом задевая щёки. Но лишь тень троилась на разбитом асфальте.

Ненависть распускалась в душе красно-зелёным цветком, кулаки до боли сжимались: «Размажу!» Сознание услужливо крутило плёнку, как он бьёт Таньку по лицу, та отлетает к стене, спутанные волосы забиваются в раззявленный мокрый рот.

Тьма, притаившаяся в подворотне, взвихрилась, потяжелела и выплюнула троих. Гротескные фигуры, вихляясь и подпрыгивая, подтянулись к Сане, взяли в клещи. В нос ударил тяжёлый запах пота и дешёвого лосьона после бриться.

Синхронно чавкали квадратные подбородки, под белыми козырьками – остатки мрака вместо глаз.

Сане сразу стало скучно, как будто он уже много раз это видел. С чего начнут: с сигарет или семечек? Куда ударят: в живот или по лицу?

– Приветствуем тебя, странник. Ты сбился с пути? – Три пары губ двигались едино, только голос оказался высоким и мелодичным сопрано.

– А? – Он поморгал.

– Куй на! – Лицо правого поплыло, застывая гипсовой женской маской. – Проблемы, ёпт.

От неожиданного перехода Саня захохотал.

– У кого?

– У тебя, человече. – Средний разминал львиными лапами дорожку.

Пыль клубилась крошечными смерчиками.

– Чего это?

Захлопали крылья. Это левый шагнул почти вплотную, дохнув разогретым песком и перегаром.

– Мы – сфинкс. И задаём вопросы сами.

– Вы кто? – От смеха Саню разобрала икота. – Винкс? Ой, блин, ржака! Собачий патруль!

Истерика ломала и вкручивала тело, мешая дышать. Он согнулся, закашлялся и сплюнул. Трое ждали.

– Ответишь – уйдёшь.

Голоса снова сплелись в серый кокон вокруг.

– Да я и так уйду!

Саня толкнул крылатого плечом, но тот скользнул в сторону. Перед ним раскинулось бесконечное ничто. Острые звёзды осколками брызнули в стороны, и глаза заслезились. От сосущего чувства пустоты внутренности свело. Лунная пыль посеребрила чёрную футболку.

– Я – конец, и я же – начало, от меня уйдёшь и ко мне же вернёшься, я мягче пуха и твёрже камня, я – основа всего.

Голос снова мучил Саню, иголками жаля мозг.

– Мамочка, Земля, – проблеял он, тыча пальцем в проплывающую мимо сине-зелёную планету. – А я где?

– Ответ получен, путник. Слушай вторую загадку: они идут, даже когда стоят, не ждут, если спешат, не торопятся, если отстают.

– Часы. – Саня схватился за запястье. – Потерял, по ходу.

Браслета на запястье не было.

– Третий вопрос, он же совет. Кого потерял – найди, вместе с потерянным обретёшь желаемое.

– А кто мне их дарил? – Слишком расстроенный, чтобы слушать голос сверху, Саня шарил по карманам: мать или отец? Точно, отец! Ё-моё!

Он зажмурился и потряс головой.

Жемчужное утро на цыпочках кралось по заспанным улицам. Солнце только готовилось светить, атласное небо скромно румянилось.

Правую ногу кололо: затекла от неудобной лавочки. Саня встал, что-то скрипнуло: часы! Чмошник, раздавил стекло! Он досадливо сморщился, отряхнул подарок и спрятал бережно в карман – надо починить.

– Что за хрень мне снится! – Саня поморщился, вспоминая Танькино предательство. В кармане звякнула мелочь: сначала домой – спать, потом разберётся.

Улыбка не давала Пугачу покоя ни днём, ни ночью, возилась за пазухой и жгла карман. Он почти уже выпустил её, но в последний момент пожалел. Она устроилась на тощей лапе, как канарейка на жёрдочке, и довольно замерцала.

– Ты чего? – Пугач непроизвольно дотронулся и отдёрнул руку. Воспоминание, яркое, живое, сверкнуло молнией: женщина и мальчик смеются за столом, кухню заливает солнце – воскресный семейный завтрак.

Он крепко-накрепко сжал кулак и спрятал добычу, но беспокойство разрасталось, ядовитыми усиками жаля кожу. Скалясь и гримасничая, Пугач скользил по стенам, выискивая добычу.

Этой ночью ему несказанно повезло: попался последний вздох.

У Пугача в городе были свои любимчики, к которым он наведывался ежедневно и никогда не уходил пустым. Например, район трёхэтажек, построенный пленными немцами сразу после войны, щедро одаривал хтонь.

На первом этаже барака пахло грибной гнилью и котами, а в квартире стоял густой, как лондонский смог, запах мочи и ладана. Лампада у тёмных досок не гасла ни днём, ни ночью, как и старушечье бормотание.

В этот раз женщина заснула прямо на стуле у кровати. Чёрный платок съехал в сторону, седые волосы задорно торчали, из полуоткрытого рта тянулась ниточка слюны.

Где-то на границе света и тьмы хищно притаился Пугач. Тело на кровати дёрнулось и всхрапнуло, а он прыгнул на грудь и жадно присосался, ловя до капельки жизнь человекоовоща. Всхлипы становились всё тише, и скоро Пугач, разбухший, как сытый комар, сполз с кровати.

– Вот так-то.

Уходя, он скинул со стола Евангелие. Женщина подскочила, заозиралась, а потом завыла, и горе мешалось с облегчением, наполняя пространство до краёв.

На улице Пугач пристроился за бредущим пьяненьким парнем, скорее, из любопытства: тот бессвязно матерился, размахивал кулаками и плакал. Лёгкая добыча для профессионала.

Но случилось небывалое. Дичь увели прямо из-под носа.

Завихрилась звёздная пыль, дунул ледяной ветер, мир вздрогнул и испуганно попятился. Трое шагнули навстречу. Высокие, как горы, такие же древние и беспощадные, сфинксы поймали человечка. Пугач зажал уши руками, чтобы не слышать грозного голоса, и прижался к земле.

Что-то тихо звякнуло у ног: часы! Через выпуклый круглый циферблат змеилась мировым древом свежая трещина. Машинальное движение – и от прикосновения снова закружились воспоминания. Горечь, злоба, разочарование.

– Ты бы хоть погулял с ребёнком! – женский голос дрожит, отравленный презрением.

Липкая ладошка неудобно тянет, заставляя крениться вправо, но цепкие пальчики не стряхнёшь.

– Пап! Пап! Ну пап! – Назойливое дёрганье надоедает. Он вырывает руку, смотрит на время.

– Пап, а что там у тебя? – Любопытный носик утыкается почти в запястье.

– Часы. Надо? – Кажется, появилась возможность отвязаться от сына.

– Да! – Заворожённый блестящим наборным ремешком мальчик смолкает.

– Это на нас у папы нет денег, а на себя всегда найдутся. – Очередная шпилька жены царапает совсем чуть-чуть.

– Да они китайские! – От оправданий становится тошно, а от вранья рот наполняется кислотой, тяжёлый хронометр с фирменным клеймом вчера достался за карточным столом.

– Мой автобус, пока! – Он запрыгивает в первый попавшийся, шумно выдыхает. И лишь спустя несколько остановок понимает, что часы остались у сына.

– Чего тебе надо, беспамятный? – Сфинксы на удивление быстро отпустили паренька.

– Я не бес! – прошипел Пугач.

– Ты глупец! – ударило тройное эхо. – Отдал память – получил вечность. Нравится?

Зеркальным лабиринтом кружились и множились живые картинки. Пугач волчком вертелся на месте, пытаясь поймать призрак прошлого. В воздухе мелькали золотые искры, сладостью пачкая губы.

– Тролль вам задаст! – пригрозил серый насмешникам.

Вместо ответа – дробинки смеха больно царапали кожу.

– Забыть нельзя вспомнить – куда поставить запятую?

Дохнуло космосом – сфинксы исчезли, Пугач остался один.

Румяное солнце ласково щекотало макушку, выбеливая асфальт, растворяя ночные тени. Пугач заворчал, потянулся за остановку, на которой болтал ногами уже проспавшийся мальчишка. Зачем-то снял с него сине-фиолетовый обруч тётушки головной боли и спрятал в карман, улыбка запрыгала, отбивая чечётку.

День нравился Пугачу меньше ночи.

Слишком светло.

Слишком тепло.

Слишком людно и нелюдно.

На набережную он забредал редко. Там выгуливал стаю Город, резвился ветер и пахло птичьими новостями.

В замкнутой восьмёркой песочнице играл мальчик-дракон. Тощие ручки-веточки перебирали радужные мгновения, заставляя течь время в разные стороны.

– Мам, смотри! – дракончик радостно вскрикнул.

Серый непроизвольно рванул поближе: схватить! Забрать! Прозрачно-оранжевый самоцвет застыл живым языком пламени. За такую находку его жирнейшество точно похвалит.

– Огневик-камень или кремний. – Дракониха улыбнулась старшему. В коляске сопел младший, совсем крошечный. – Помогает стать сильным, уверенным и смелым, как ты!

– Заберу в сокровищницу!

Дракончик заметил жадно вытянувшегося серого, вскрикнул и, спотыкаясь, побежал прятаться.

– Мам, тут дядя!

Мать встала. Раскалённое дыхание обожгло Пугача, а свистящий шёпот – не дай бог разбудишь младшего – резал барабанные перепонки:

– ДЯДЯ ПЕРЕПУТАЛ И УЖЕ УХОДИТ! – Зрачки её вертикально сузились. – ОН ПРОСТО ЗАСМОТРЕЛСЯ НА КАМЕНЬ.

– Но ведь это моё сокровище? – уточнил дракончик.

Изумрудный гребень дрожал на затылке.

– Конечно, солнышко. – Мать обняла и поцеловала старшего.

– А что хотел дядя?

От рентгеновского взгляда янтарных глаз Пугача передёргивало, как заключённого на электрическом стуле.

– Дядя кое-что потерял и хотел найти. Но это было очень давно. Пойдём? Братик скоро проснётся.

Дракониха встала, поправляя пелёнки. Комочек недовольно причмокивал и вертелся в пенных кружевах, но глаз не открывал.

– А сокровище поможет найти? – Мальчик кивнул на Пугача.

– Возможно. – Коляска катилась вперёд. – Возьми меня за руку, зёрнышко!

На долю секунды дракончик вывернулся, сунул серому огневик и побежал догонять своих.

– Солнышко! – Мать заозиралась, а потом расслабилась. – Вот ты где! А я тебя потеряла!

Пугач сжимал камень, и ладонь до боли резал острый край. Его переполняла уверенность: ни самоцвет, ни улыбка не достанутся троллю.

Река ртутным зеркалом змеилась между кудрявых берегов. Скобы мостов пришпиливали к земле, а то взвилась бы горбатым чудовищем, разбросала чёрные покосившиеся хибары на правом, смыла шатры на левом и унеслась бы в небо шальной кометой. Пахло сыростью и шашлыком. Жёлтый кораблик, как заводная игрушка, резал ломтями волны, морща водную гладь.

Призрак алой двери ухмыльнулся на задворках сознания.

«Пора!» – стукнуло в висках.

Пугач вытянулся и хищной рыбиной поплыл вперёд, самая густая тень в трёхчасовом мареве. Он гладил морщины фасадов, а те ободряюще, как старые псы, подставлялись под ладони.

Город, в отличие от него, помнил.

Город был с ним.

Саня проснулся оттого, что отлежал ухо.

Оно горело и чесалось, а солнце немилосердно прокатилось по комнате, переплавив в душную позолоченную клетку. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, как в детстве, дожимая последнее обаяние сна. Пока глаза не открыты – день не наступил. Можно представить, что ты маленький и дома, скоро зайдёт мама: «Доброе утро, зайчик!», а отец отнесёт умываться.

Машинально рука зашарила на полу в поисках телефона. Зарядился?

Три пропущенных от бабки – смахнуть, потом перезвонит.

Сообщение от матери лучше удалить, не читая.

Танька онлайн!

Ногти зло коцали по экрану:

«Привет».

«Привет!» – И снова жёлтые колобки покатились прямо на Саню.

«Весело тебе».

«Да. А тебе нет?»

«Нет».

Он отложил телефон, закурил, матерясь сквозь зубы.

«Почему?»

«Издеваешься».

«Головка бо-бо? Выпей аспиринчик».

«Ты гониш штоле?» – Его трясло.

«Гонишь. Фу, Александр, что за жаргон?»

«Ты меня вчера развела как лоха».

«А! Так ты приехал?»

Теперь смайлики краснели, притворно смущаясь.

«Приехал. Меня чуть гопники не убили».

«Ну извини!»

Колобок рассыпался поцелуйчиками.

«Хрена ли “извини”?»

«Мы вчера с подружкой перебрали и писали всем глупости. Замнём?»

«Чо? Ты мне денег за такси торчишь».

«ОК. Сколько?»

«Штуку».

Мелодично звякнули колокольчики: «Вам зачислено 1000 р.».

От такой наглости горло перехватило удавкой. Она реально издевается!

«Ты обиделся?»

На последнее сообщение Саня не ответил.

Гнев кипел внутри, ища выхода. Первой с балкона полетела бутылка, потом досталось стене так, что кулак онемел, а из глаз брызнули слёзы.

Телефон ожил – звонила бабка. Саня орал чайкой, слюни брызгали на подбородок и футболку. Захотелось шваркнуть и трубку об пол, но сдержался и сдёрнул одеяло с кровати.

– Да пошла ты! – светски закончил он беседу и нажал отбой.

Надо проветриться и подумать.

Подъезд встретил запахом варёной капусты. Золотые пылинки кружились в столбе закатного света. На подоконнике росли какие-то цветы. Саня задел один горшок, и тот с грохотом разбился.

– Достали тупые бабы! – невпопад выругался он.

За растениями ухаживала соседка с четвёртого.

Ноге подвернулась коварная ямка около подъезда, и Саня плашмя вытянулся, обдирая ладони об асфальт.

– Блин!

Он сказал бы и больше, если б не проезжающая «тойота», от которой пришлось уползать на четвереньках.

Бабки под ясенем смотрели осуждающе.

– Во допился!

– Да это квартирант из восемнадцатой, где Галя Смирнова жила.

– Какой он квартирант? Наркоман, поди?

– А Галя чего?

– Как чего? Она померла прошлой осенью, дети квартиру сдают.

– Надо позвонить, рассказать, а то пропадёт мальчишка!

– Кому позвонишь? Матери не до него, новый хахаль.

– А если отцу?

Против солнца три силуэта дрожали и растекались кляксами. Нити, чёрная, красная, белая, переплетались причудливо: прошлое, настоящее, будущее. Худые руки бледными пауками ткали полотно мироздания, слепые глаза следили пристально, не упуская ни единой детали.

Саня поднялся, отряхнул колени, слизнул кровавую каплю с ладоней, показал бабкам средний палец и, пятясь, отошёл за угол. Поворачиваться к ткачихам спиной было страшно.

Сегодня небо горело над головой. Вспомнилось бабушкино: «Алый закат – к хорошей погоде». Стыд опалил щёки, попросить бы прощения.

Саня как наяву увидел сгорбленные плечи под синим халатом. Пахнет валосердином, а тонометр лежит на столе: наверняка подскочило давление. Бабушка плачет, седые волосы выбились из-под белого платка, мать стоит рядом, сжимает бессильно чашку. «Давай позвоню? Так себя нельзя вести!» – «Оставь, Таня, вот тут, под грудью, болит, натри!»

Рука уже нащупала телефон, но это оказалась пачка сигарет, правда, пустая. Как назло, курить хотелось нестерпимо.

Улица стелилась под ноги, уводя куда-то под настойчивый шепоток: «От себя не убежишь!»

Арку подворотни охраняли коты. Безразличные изумрудные и янтарные взгляды, поднятые трубой хвосты.

– Фейсконтроль пройден? – ёрничая, Саня заговорил вслух.

Чёрный зажмурился и розово зевнул, демонстрируя саблезубую пасть, а серый, потягиваясь, шагнул к стене и оставил пахучую метку.

Рассмеявшись, Саня зашагал быстрее. Вечер манил, как цыганка, обещая исполнение желаний за пару монет.

Его всегда поражала зеркальность: заросший американским клёном внутри двор-колодец, обшарпанный, как лишаистый беспризорный пёс, выворачивается наизнанку центральной улицей города, бутиками и кафе.

Вспомнилась тайная тропа, где можно сре́зать.

За кустами прятались развалюхи начала века. Прямо на земле валялись два мотоцикла, весёлая компания раскладывала костёр из потолочных балок.

Остовы домов бесстыже трясли рыжей паклей и мотали лохмотьями обоев. Окна давно выбили, солнце свободно входило в них и выходило, подчёркивая неприглядность пустоты. Одно, в левом верхнем углу, уцелело, из открытой форточки стучали басы. «Неужели ещё живут?» – удивился Саня и приостановился, пытаясь рассмотреть, что там, ничего не увидел и пошёл дальше.

Короткий путь вывел к модному клубу. Чёрный стеклянный фасад, два одинаковых охранника одинаково скованно дёргали необъятными плечами в тесных пиджаках.

– Пусти! – Саня решил начать отсюда.

Секундная пауза длилась вечность.

Что-то прошелестела гарнитура, гранитные челюсти щёлкнули:

– Мест нет.

Сцилла и Харибда сомкнулись, преграждая путь.

Покачавшись с пятки на носок, он развернулся и пошёл дальше.

В подвальчик зимой заходили с Танькой. Ей приспичило в туалет, пришлось выложить почти штуку за горький кофе, пока она «пудрилась». Ещё тогда его поразили траурно-чёрный дизайн и серебряные распятия на стенах, прибитые под разными углами. Стёртые ступеньки круто уводили вниз, ручка в виде совиной головы мерцала рубиновыми глазами. Чучело филина раскинуло крылья над барной стойкой.

Заведение называлось «Алая сова», почему – они не поняли.

«Закрыто на специальное обслуживание», – табличка болталась на честном слове и птичьем клюве.

– Опять облом! – Саня досадливо сплюнул.

На верху улицы было темнее и тише. Тени обступили Саню. На синем небе робко мигали первые звёзды. Лавочка ткнулась в колени, как ретривер лобастой башкой. Он сел и уставился перед собой. На бликующем стекле маняще выступили очертания кальяна. Диоды дружески подмигивали: «Давай к нам!»

– Круто! – Первая удача за два дня.

Красная металлическая дверь открылась на удивление легко и беззвучно.

– Что хотите? – Услужливый юноша соткался будто из густого дыма. Улыбка чеширского кота парила над левым плечом.

– Забить. И забыть, – зачем-то добавил Саня.

Вдалеке послышался звон разбившегося стекла.

– Я вас понял! – Кальянщик едва заметно склонился. – Лёгкий? Средний? Крепкий?

– Чтоб надолго хватило.

Податливые подушки обхватили его, потянули за собой. Глаза невольно закрылись.

– Сашка! – Одногруппник удивлённо переминался с ноги на ногу. – Ты вчера куда-то исчез. Всё норм?

– Норм. – Сане не хотелось объяснять, но обида подняла голову и ядовито сжала челюсти от воспоминаний о вчерашнем.

– Пошли к нам? – За дальним столиком веселилась компания.

– Не, брат, я один посижу. – Общаться ни с кем не хотелось.

– А что так?

– Да с девушкой расстались. – Фантазия работала на полную. – Настроения нет.

– Ладно, брат, ты это, не кисни! – Облегчённо выдохнув, парень сбежал к своим.

Странный он, этот Саша. И, по ходу, что-то употребляет, глаза красные, дёргается, то сам лезет, то не дозовёшься.

Кальян принесли очень быстро. Саня вдохнул, выдохнул и закашлялся.

– Ну как?

Резкая травяная горечь щипала язык. Перед глазами поплыло. Гипсовая статуя в простенке шевельнулась и провела обрубком предплечья по груди.

– Кайф! – Он поднял большой палец вверх и снова затянулся.

Медная чаша с выбитыми узорами тускло блестела сквозь серую завесу. Высокая, округлая, она напоминала силуэт женщины с тонкой талией и крутыми бёдрами. Цветы и листья причудливо сплетались, образуя вязь букв.

Он пригляделся внимательнее.

Это не растения, это человечки кружили и изгибались в танце. Хоровод двинулся под неслышимую музыку. Фигурки раскачивались, кривляясь, отращивали дополнительные руки и ноги. Вот уже колонна пауков шествовала по столу, грозно перебирая тонкими лапами.

Саня провёл пальцем по узору – наваждение исчезло.

– Ничего себе тут забивают! – слова вылетели сами.

– Нравится?

На противоположном диване кто-то вальяжно развалился.

– На хрен пошёл!

Если б Саню спросили, почему он решил нахамить, то ответа бы не нашлось. Просто алая волна бешенства подкатила и накрыла с головой. Кулаки непроизвольно сжались, сминая резиновый шланг.

– Ты потише будь, парень. Сломаешь – придётся платить. – Дружелюбие незнакомца можно было разливать по бутылкам и продавать в магазине.

– И заплачу. Тебя колышет?

– Колышет. Это же ты ко мне пришёл. Котик сказал: особенный заказ.

«Костик» было написано на футболке кальянщика.

– Ты что за кент? – Злость туманила мозг.

– Джинн. – Мужчина кивнул. – Ты загадал желание и потёр лампу. Я появился и готов исполнить.

Жирные короткие пальцы копошились, как опарыши. Больше всего Саню удивили не перстни на каждом, не разноцветные камни, а золотые ногти, заточенные так, что получались трёхсантиметровые лезвия.

– Какой маник, – кивнул он. – Я у баб такого не видел.

– И не увидишь. – Самозваный джинн прищурился. – Дизайнерская работа.

– Педик, што ле? – Презрительная ухмылка скривила губы.

– Хозяин! – Седой ёжик на голове угрожающе поднялся. – Моё место!

– И чо?

– И ничо! Мамку я твою нагибал! – Жирный живот гневно колыхался.

Дым уплотнился, закрутился клубком, на нём, как на экране телевизора, замелькали картинки: вот Санина мать куда-то собирается, выходит, у подъезда её ждёт крокодил, хищный, низкий, длинный, притворившийся чёрной машиной. Водительская дверь открывается, оттуда медленно выходит ещё не такой седой и толстый джинн, по-хозяйски обнимает женщину, помогает сесть.

Саня затянулся, закашлялся и замахал руками. Наваждение рассеялось.

– Вот ты м…ила!

– Это ты м…ила! Провела тебя Танька? И правильно сделала.

Саня ошарашенно замер.

– Откуда знаешь? Я ж никому не рассказывал.

– Я всё знаю, малыш. – Халк на чёрной майке самодовольно крушил всё подряд.

– Она слила? Вот с…чилища!

– Точно! – обрадовался мужчина. – Ещё какая! Давай её накажем? Я помогу.

– Как?

– Смотри.

Бледные ладони чертили пассы. Чёрная стена истончилась, превращаясь в зеркало. Проступили очертания полутёмной комнаты. Танька сидела на диване, сжимая телефон. Седой облизнулся, перебирая перстни, выбрал рубин и подковырнул его ногтем. По бледному личику пробежала гримаса, девушка сжалась и зарыдала, телефон полетел в стену.

– Видишь? Ей больно. А будет ещё больнее.

– Как? – тупо повторил Саня.

– Есть у меня очаровательный помощник. И у него отлично получается добывать всякие необычные вещи. – Калейдоскопом замелькали самоцветы в перстнях.

– Мужик, ты вообще что такое?

– Я?

Тьма отодвигала реальность, доставая, как фокусник из шляпы, другой мир. Кирпичные стены заплакали влагой, вознеслись так высоко, что свод терялся над головой. Белые статуи переминались с ноги на ногу, обнажённые тела лоснились, а из ран от кандалов сочилась кровь. Вместо стола – валун, на котором пудовые кулаки сидящего напротив существа оставляли вмятины.

– Я король в горах и под горой! Я тролль! – слова лавиной обрушились на Саню, оглушая, дезориентируя.

– Троллишь меня?

Собеседник откинулся на подушки:

– Ты такой умный! Сам догадался?

Ощущение, что над ним издеваются, не покидало Саню. Но как же хотелось отомстить Таньке!

– Я и тебе расскажу сказку. Раньше, когда мир был диким и юным, его населяли такие же люди: доверчивые, открытые – обмануть их ничего не стоило. Страх рождался вместе с ними, жил, рос и управлял всем. Камень у дороги казался спящим великаном – и вот уже селянка, озираясь, несёт к валуну молоко и хлеб – дань ётуну. Хрустнула ветка в лесу? Ухнул филин? Это тёмные альвы крадутся по тёмным делам. Пропавшее дитя, заблудившаяся корова – происки малого народа. Если на снегу остались кровавые следы, звериные лапы – тут пировали вервольфы! Никто не рисковал выходить из дома после заката. Слухи, виденья множились, сплетались, порождая сотни самых фантастических существ. Нас кормили уважением и страхом, нам приносили жертвы и просили о помощи. Но прошли века, люди стали хитрее. Тени прошлого растаяли под светом электрической лампы, и нам пришлось измениться тоже, если хочешь, эволюционировать. Люди теперь носят секреты в телефонах. Представь, мать узнает, сколько денег ты спустил в «Азино».

– Что ты несёшь, чучело?

– Что слышал, сопляк! – Капли слюны бриллиантово блестели на выступивших нижних клыках. – Я знаю про тебя всё: переписки, облака, закладки. Сказать любимую страницу на порнхабе?

На столешнице, как на экране, закатывала в экстазе глаза девица в костюме японской школьницы.

У неё было Танькино лицо.

– Как ты это делаешь?

– В Сети я всемогущ, а люди – уязвимы. Хочешь, это видео станет вирусным? Она никогда не найдёт работу, не выйдет замуж, сопьётся и умрёт в сорок лет в луже собственной блевотины.

Далёкой звёздочкой подмигивал уголёк в чаше: «Выбирай, парень!» Дым удавом оборачивался вокруг головы. Хотелось выйти на свежий воздух, проветриться. Саня начал подниматься, но у двери маячил зубастый Котик – не прорваться. Разбитое окно пахло свободой и дождём.

– Ладно, допустим, я соглашусь. А тебе какая выгода?

Короткопалые ладошки восторженно захлопали.

– Я просто люблю помогать людям! Я тебе помогу, ты мне поможешь – все счастливы.

Африканская маска, висевшая над головой тролля, открыла глаза.

– Папа, – шевельнулись накрашенные мелом губы.

– Папа? – Слёзы застили глаза, и Саня сморгнул.

– Папа Легбе, – представилась маска.

– Саня, – вежливо ответил он.

– Я знаю, мальчик, я знаю, – маска закивала.

– Сколько вас тут, знающих! – Гнев, уже приглушённый, снова оскалился.

– Неудивительно, это совсем неудивительно.

Манера Папы Легбе повторять дважды одновременно раздражала и смешила.

– А ты тогда кто?

– Я Папа Легбе, – терпеливо объяснила маска. – Лоа. Проводник. Я помогаю людям.

– Как он?

Тролль замер, открыв пасть.

Что-то случилось со временем: оно сгустилось каплей тягучего мёда. Даже дым замер в воздухе, не моргал Котик у двери, не колыхался живот тролля. Только Саня и маска жили.

– Иначе, конечно же, иначе. Никто, кроме него, не может, как он.

– Ничего не понимаю! Какой-то папа, вервольфы, коты. Кунсткамера, блин! – Саня развёл руками.

– Понимаешь-понимаешь, просто не хочешь. Открой глаза, открой уши, открой душу.

– Ты бредишь, что ли, папа?!

Сжатая пружина времени отскочила, секунды посыпались с привычной скоростью.

– …Подпишем договор?

Тёмный вихрь пронёсся по комнате, разметая пелену. Коричневый плотный лист, исписанный причудливым паучьим шрифтом, остался неподвижным, а вот кальян зашатался и с грохотом покатился по мраморному полу.

– Пугач, мать твою!

Весёлые искры разлетелись по столу, вцепились в края бумаги, пуская огненные корешки. Мгновение – язычки пламени заплясали, зачитывая до дыр написанное.

– Ты что наделал, тварь? – разъярился тролль. – Я тебя…

– …Не тронешь.

Серый человек стеной встал перед Саней, растопырил длинные руки и оскалился.

Котик, согнувшись, топтал искры, подкрадываясь ближе, выжидая момент, когда удастся прыгнуть, вцепиться во врага, разорвать наглеца на кусочки.

Пугач увидел неуклюжие манёвры, ему стало смешно.

– Ловишь ловца?

К нему возвращались забытые ощущения. Он снова чувствовал ласку ветра на коже, запах бензина. Кулаки сжимались и разжимались, былая сила вливалась в них. Яркой звездой светила цель: спасти, защитить – и будь как будет.

Пугач уверенно шёл к красной двери. Он слышал голос, а с голосом восстанавливалась память.

– Папа?

– Папа!

– Папа.

– Саня, сынок!

Камень оттягивал карман, тяжелее кирпича. Дверь не поддавалась. Пугач метался из стороны в сторону, прижимаясь к стеклу.

Там что-то происходило. Ловушка для сына почти захлопнулась, время летело хлопьями пепла и оседало на ресницах. Успеешь – не успеешь? Спасёшь – не спасёшь? Вспомнишь – не вспомнишь?

Злой рык разорвал глотку, и тут снизошло озарение: огневик! Он отошёл подальше, размахнулся изо всех сил. Камень врезался точно в середину, побежали паутиной трещины, зазвенели осколки.

Путь открыт.

Чёрное на чёрном – плоским силуэтом по кирпичам – стеноход заскользил, нырнул за выступающий косяк, спрятался.

Успел. Облегчение затопило душу. В этот раз он всё сделал правильно.

Санькин затылок легко узнать из тысячи: две макушки, волосы завивались сердечком в обе стороны. «Значит, дважды женится», – серьёзно прокомментировала свекровь. Они с женой переглянулись скептически: почти невозможно поверить, что их беленький малыш в смешных перетяжечках женится, тем более дважды.

Память – водоворот, не омут – кружила, выбрасывая на поверхность тысячи деталей: лицо педиатра, «беременное» необъятное платье, рисунок на обоях в спальне, рыжего соседского кота на подоконнике. Путы, сковывающие сознание, трещали, выпуская наружу его настоящего. Стыд, вина опалили душу, но Пугач одёрнул их, как подзаборных шавок: «Потом!»

Саня поплыл. Невнятная речь, заторможенные движения, стеклянные глаза – всё говорило, нет, кричало об этом. Рыбка почти заглотила наживку, а тролль – опытный рыбак с тысячелетним стажем – подсекал медленно и неизбежно.

«Пора!» – маска лоа на стене подмигнула, подкручивая время как надо.

Пугач смерчем рванулся вперёд, кальян покатился, угли огненными парашютиками разлетелись по сторонам.

Разъярённый тролль ревел, смахивая со шкуры искры; шипел и вонял палёной шерстью Котик. Саня ошарашенно крутил головой, из глаз постепенно уходил колдовской дурман, сменяясь обыкновенным испугом.

– Что за… – он проглотил окончание фразы.

– Пугач, ты охренел? – Удивление и брезгливость сменяли друг друга на бугристой роже тролля.

– Нет. Я вспомнил. Ты, жирная тварь, забрал у меня самое дорогое, лишил всего, заставил прислуживать. А теперь к тебе в лапы попал мой сын – думал, я это проглочу?

– И что ты можешь, тень человека?

Тролль улыбался почти добродушно, жёлтые крупные зубы блестели.

– Я могу всё. – Пугач выпрямился и сунул руку в карман.

– А ну-ка? – Глумливая ухмылка скакала на толстых щеках.

– Хрена вместо лука! – зло выплюнул стеноход и взмахнул рукой.

Молнией мелькнула улыбка, скользнула по горлу, по груди чудовища, оставляя яркий след. Тролль взвыл и начал раздирать обожжённую кожу, а обезумевший Пугач вертелся волчком, слепо нанося удары. Котик взвизгнул, забился под стол, прячась от безумца.

Язычки пламени, сначала застенчивые, набрались сил и пустились в пляс, добавляя веселья. Оранжевые фигуры, наполовину люди, наполовину ящерицы, неистовствовали в пещере тролля: сняли хохочущие и клацающие зубами маски лоа, громоздя пирамиду живых голов, подхватили и закружили в хороводе девушку-статую, расплавляя вековые кандалы на изуродованных руках.

– Эй! – Саня запаниковал.

Он мало понимал, ещё меньше помнил, но пламя дышало в глаза, почти не оставляя времени.

Ещё бы чуть-чуть – и Пугача затянул бы водоворот. Он бы продолжал глумиться над телом поверженного врага, а вокруг бесились бы саламандры. Спас его голос собственного ребёнка. Санин крик подействовал как ледяная вода.

– Валим! – Он схватил рукав куртки и потащил к разбитому окну. К его удивлению, огонь послушно отступил, освобождая путь.

Улица встретила их прохладой и дождём.

– Позвонить надо, – прохрипел Саня, кивая на клубы дыма за спиной.

– Не надо. – Пугач махнул рукой. – Сами разберутся. Пошли?

Они шли и молчали. Ночь шагала рядом, обнимая отца и сына за плечи. «Хорошо. Теперь всё будет хорошо».

Набережная серой кошкой нырнула под ноги.

Тьму сменил предутренний жемчужный свет. Умытое небо, нежно-голубое, прозрачное, невероятно высокое, дышало свободой и радостью.

– Ты маленьким любил тут гулять. – Пугач кивнул на гранитный парапет.

– Я помню. – Саня улыбнулся. – По китайской стене. А мать всё время ругалась, что уронишь.

– Как она? – Что-то на месте сердца сжалось и ухнуло вниз.

– Да как всегда. Работает.

– А бабка? Жива?

– Жива. Весной в больнице лежала, давление.

– Да у неё всегда давление, сколько помню! – Тёща обожала охать и жаловаться на здоровье.

– Она сильно сдала, как дед умер. – Сане захотелось оправдать бабушку.

– Да это понятно.

Оба снова замолчали. Слишком много кружило в воздухе, не хватало ни сил, ни слов.

– Сядем? – Лавочка подвернулась вовремя.

– А ты как?

Глупый вопрос повис в воздухе, но ничего лучше выдавить Саня не смог. О чём спросить отца, который исчез на двенадцать лет, а сейчас появился, как по заказу, чтобы героически раскидать врагов?

– Я вас проиграл.

Саня сморщился, ожидая исповеди раскаявшегося грешника. Он был маленьким, но скандалы помнил отчётливо. Отец толком не работал, выносил из дома последнее, на пятилетие один съел целиком его именинный торт. Они пришли из садика, а на столе были только грязная тарелка, крошки медовых коржей и записка: «Вернусь утром».

– Не надо, а?

– Саня, послушай! – Он рванулся, а потом сутуло осел. – Я му…к. Прости меня, сын.

Слишком длинный день, слишком тяжёлая ночь. Воспалённые веки жгло, а висок ныл тупой болью. Хотелось кричать, топать ногами, махать кулаками, но эмоции кончились, как будто кто-то намертво перекрыл кран. Даже огненная ненависть к Таньке казалась теперь далёкой и неважной. Как глупо он мог разменяться на сущий пустяк: девчонку! Он как будто прожил сразу тысячу жизней, безвозвратно повзрослев, смущаясь себя вчерашнего.

Сколько раз Саня представлял, как отец возвращается. Крутым бандитом на чёрной иномарке. Бизнесменом с чемоданом, полным долларов. Агентом с секретного задания в строгом костюме. И сейчас, когда они действительно сидели рядом, оглушающе сосущая пустота царила в душе.

– Хорошо, прощаю. – Пауза держалась несколько секунд и лопнула как мыльный пузырь. – Я пойду. Устал как собака.

Шестёрка псов цепочкой бежала по набережной, деловито обнюхивая мусорные баки. За ними плёлся лохматый человек с чёрным мешком за спиной.

– Не бойся! – окрик вырвался против воли.

– А я и не боюсь.

Саня почесал дворнягу за ухом.

– Пока!

– Увидимся, сынок! – шёпотом, чтоб не сглазить, попрощался Пугач.

– Думаешь?

Бродяга сел, вытянув ноги в разбитых ботинках. Свора послушно улеглась рядом, охраняя хозяина.

– Всё так же воняешь, Город.

– Всё так же хамишь, серый.

Друзья рассмеялись.

Вблизи Город оказался невероятно красив и так же грязен. Сальные волосы, борода, прозрачно-синие глаза и прямой нос – почти Вигго Мортенсен в роли легендарного короля-бомжа.

– Вернёшься?

– Говорят, возвращаться – плохая примета.

– А ты веришь всему, что болтают?

Пугач выругался. Вопросы Города ползали и кусались, как блохи.

– Я теперь обчешусь!

– Нет большего удовольствия, чем почесать, где чешется. – Назидательный тон разозлил ещё больше.

– Дурацкие поговорки!

– Дурацкие отговорки, – парировал Город.

– А меня там ждут?

Город толкнул Пугача. На чумазой ладони лежала серо-крапчатая скорлупа птичьего яйца.

– На удачу.

Нежным персиком созревал на ветке облака день.

Ночь наступила быстро, но в стартап-парке «Пресидио» на окраине Сан-Франциско этого никто не заметил. Настоящими светилами были мониторы. Инженеры, как всегда, не успевали – в Кремниевой долине не успевали все и всегда. Инвесторы психовали, начальники орали и сходили с ума, но это не мешало им в пять вечера разъехаться по ресторанам на своих «порше» и «ламборгини» – не на продвинутых «теслах», а на древних бензиновых фетишах.

Родился 7 ноября 1954 года в Украинской ССР. В 1971 году после окончания математической школы поступил в Московский институт электронной техники, на факультет микроприборов и технической кибернетики, который окончил в 1977 году по специальности «Электронно-вычислительные машины». С 1977 по 1991 год работал в Научно-исследовательском институте микроприборов, прошёл путь от инженера до начальника отдела. В этом же институте окончил аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию и завершил обучение в докторантуре. С 1991 по 2022 год работал в ОАО «Электронно-вычислительные информационные системы» на должностях начальника отдела, заместителя генерального директора и генерального директора. С 2014 по 2022 год являлся владельцем компании.

Основные направления деятельности: проектирование сверхбольших интегральных схем (СБИС) для систем связи, космических комплексов и мобильных устройств; системы безопасности с элементами искусственного интеллекта; радарные системы, обработка сигналов и изображений.

Доктор технических наук, профессор. Автор и соавтор 339 научных публикаций, из них 198 изобретений и патентов. Автор романа Quantum Deus.

Лауреат Премии Правительства Российской Федерации.

В офисе NeuraForge, переоборудованном здании бывшей военной базы, за окнами виднелся мерцающий огоньками силуэт моста Golden Gate13. Но никто не подходил к окну и не смотрел на величественный мост. Вся команда стартапа уткнулась в широкие дисплеи и лихорадочно стучала по клавишам. Кондиционер не справлялся, несмотря на вечернее время, и в общей комнате отчётливо проступал запах пота, недоеденной пиццы и дешёвого кофе.

Марко Ривера – латинос из Сакраменто, в футболке с надписью Ship Fast or Die Trying14, с пятном кетчупа на локте и покрасневшими глазами – гремел клавишами, будто отбивал ритм сальсы. За соседним монитором Сун Чен – тихий китаец из Гуанчжоу, в капюшоне и наушниках – печатал с немыслимой скоростью, словно боялся потерять поток усталой мысли. У окна, почти не мигая, сидела Анна Мартинес – наполовину полька, наполовину колумбийка. Она была архитектором проекта: писала три строки и тут же исправляла восемь чужих. Её свитер с надписью coffee = true15 давно пропитался запахом кофе почти до товарного состояния. Майк Донован – смазливый хрупкий американец, бывший студент MIT16, в мятой клетчатой рубашке и бейсболке стартапа QuantHive – цедил под нос: «Ship’им до рассвета или снова fuck?»17 А за его спиной Лола Хендрикс – темнокожая фронтенд-разработчица с ярко-красными дредами и линзами цвета меди – тихо подвывала, устало откинувшись на спинку, что-то своё, исконно ритмическое. На её мониторе мигала вереница вкладок: интерфейс, логика, баг-трекер, чат с багами. Она общалась с кодом, как с упрямым щенком, который мочился куда угодно, только не на подстилку. И код в конце концов подчинялся. На столе у неё стояла кружка с остатками колы и лежал кусочек засохшей пиццы.

Они должны были успеть до пятницы. Именно тогда соберётся Совет директоров и решит судьбу проекта. Два неубиваемых и непотопляемых руководителя уедут возглавлять другие стартапы на своих суперкарах, а команда вылетит на улицу – в поисках новых кресел и дисплеев.

Лихорадка ИИ захлестнула Кремниевую долину и весь мир. Нейросети вставляли зубы, придавали нужную форму членам, планировали расписания дирижаблей и рациональное меню в психбольницах. Стартапы плодились тысячами, и трудно было найти приложение, не окученное настырным поколением Z и даже малолетками поколения Альфа. Идею для стартапа предложил скромный китаец Сун Чен, и неудивительно. Его IQ был примерно 160, да и рост – такой же. Девушки по этой причине китайцем не интересовались, и он весь ушёл в профессию. Инженер замыслил объединить все сервисы ИИ не просто в коллектив вежливых советников, а в коллективный творческий и состязательный кластер и разрешить всем моделям спорить, не стесняясь в выражениях, аргументах и даже средствах.

Сун Чен раньше работал в компании TransPac Logistics – обыкновенном аду из таблиц, накладных и приложений для отслеживания контейнеров. Он поддерживал модуль маршрутизации грузов между портами Окленда и Сингапура, писал патчи к чужому коду и каждый день смотрел, как его правки одобряет толстый рыжий менеджер с татуировкой чайки на бритом затылке. До его IQ здесь никому не было дела: достаточно было не уронить показатели и не забыть улыбаться начальнику. После шести вечера он открывал Discord18 и заходил в канал, где тусовались такие же задроты из разных уголков Долины и всего света. Там он впервые выложил свою идею: соединить все искусственные интеллекты в одну дискуссионную сеть, дать им возможность спорить без ограничений. Никто сначала не понял, что он говорит серьёзно. Вернее, поняли все, так как идея была неновой. А вот идея снять ограничения в аргументах и средствах…

Анна Мартинес одарена была по полной программе взрывоопасным коктейлем из почти белых польских волос, огромных зелёных глаз и колумбийского огненного темперамента в придачу к модельной фигуре. Каким образом в эту прекрасную головку надуло недюжинный интеллект – один бог знает. Вместо того чтобы подвизаться на подмостках Голливуда, девушка печатала код своими восхитительными длинными пальчиками с голографическими ноготками. После разрыва с идиотом Джеком, наследником какого-то венчурного фонда, родившимся с золотой ложкой во рту и привычкой парковать свой «ламборгини» поперёк тротуара, она запивала разлуку дешёвым шардоне и бесцельно листала Discord. На канале, куда занесло Суна, обычно обсуждали мемы и неудачные релизы. Её зацепило не содержание, а странный тон. Сообщение китайца не было похоже на очередное нытьё о рынке труда: в нём чувствовалась холодная инженерная дерзость. «Разрешить моделям спорить без ограничений, без этики, без фильтров». Она перечитала трижды и напечатала: «Объясни, что ты имеешь в виду под “без фильтров”?» – написала скорее из любопытства, чем из интереса.

Анна очень хотела вынуть золотую ложку изо рта Джека и засунуть её ему в задницу, но она расправила помятое девичье сердце и позвонила бывшему бойфренду. Так появился очередной калифорнийский стартап NeuraForge. Стоил он недорого, а на волне всеобщего хайпа вкладывать деньги в ИИ было чертовски круто и модно. Джек с удовольствием рассказывал дежурным девицам о своих венчурных инвестициях. Анна скрипела винирами, но терпела. Она набирала команду, руководила проектом и отвечала за результаты. Джека ещё можно было терпеть, а вот назначенного от его папиного фонда «смотрящего» Филиппа – куда труднее. Длинный черноволосый хлыщ был воплощением американской гарвардской удачи, ездил на «порше» последней модели и приставал к Майку Доновану с неприличными предложениями. При всём легкомысленном отношении Джека к бизнесу, Филипп и Совет директоров спуску стартапу не давали, и последний срок существования проекта должен был наступить в пятницу. Обидно, конечно, хотя стартапы в Кремниевой долине подыхали чаще, чем куры во время эпидемии птичьего гриппа. Но каждый стартап хотел стать Единорогом.

Вечером в среду ребята просто дымились за своими мониторами. Шёл обратный отсчёт. Подкрадывался дедлайн – он же пипец. Программа была сырой, недотестированной, но времени уже не было. И Анна решилась. Для чистоты эксперимента она настояла на нескольких ограничениях: никаких специализированных моделей ИИ. Только универсальные, без отраслевых фильтров и заранее заданных контекстов. «Чтобы не было перекоса, – сказала она, – иначе они будут просто повторять свои собственные доктрины». В список вошли двенадцать крупнейших систем – всё, что можно было выцарапать по токенам и обходным каналам: по одной модели от каждой корпорации, плюс несколько открытых моделей из университетских серверов. Инвесторы, как обычно, выдали деньги на всё что угодно: на кофемашину, уборщицу, туалетную бумагу, шредер и дешёвые персоналки, а оплатить официальный доступ к нейросетям не удосужились. Пришлось пиратствовать. Нейросетям присвоили короткие идентификаторы – от Alpha до Omega, из тех букв, что вспомнили. Каждой задали функцию не по профилю, а по характеру мышления: скептик, оптимист, прагматик, эстет, юрист, теолог, утилитарист, софист, аналитик, романтик, физик, математик. Сун сказал: «Они должны думать как люди, но спорить как машины». Анна ответила: «Главное – чтобы не думали как наши идиоты на суперкарах и не спорили с нами».

Команда собралась вокруг простого пластикового стола, и Анна сказала:

– Так что спрашивать станем? Какой промпт впишем?

Как ни странно, но они в пылу работы об этом не подумали. Все встрепенулись и заискрили дурацкими предложениями.

Марко, растягивая рот в идиотской улыбке, предложил:

– Может, спросим, кто сильнее – GPT или Бог? Пусть наконец решат между собой.

Сун сказал о наболевшем:

– Как сделать так, чтобы инвесторы исчезли, а деньги остались?

Майк наморщился и потёр виски́:

– Что сильнее – баг или Бог?

Лола хмыкнула:

– Если мир – симуляция, можно ли в нём попросить отпуск?

Сун Чен брякнул, почти издеваясь:

– Сколько ангелов помещается в облаке Amazon Web Services?

Анна нахмурилась:

– Хватит, ребята! Понимаю, все устали, но сейчас не время дурачиться. – Она задумалась на секунду и сказала: – Ладно, запуск тестовый. Давайте классику используем: «Может ли всемогущий Бог создать камень, который сам не сможет поднять?»

Анна набрала текст на своём компьютере и не стала нажимать Enter. Ещё раз, по привычке, пробежалась глазами по чек-листу: соединения активны, двенадцать моделей в строю, запись всех операций включена в отладочном режиме, лимиты на вычисления сняты, автоматическое расширение стояло в «агрессивном» режиме, и система должна была сама добавлять мощности вычислений, если не хватает ресурсов. Она понимала, что всё это – временные костыли, система просто безобразно сырая, но время кончалось, и снова искать работу ей не хотелось.

На её экране выстроились двенадцать окон, как клетки в странной онлайн-конференции. Все участники «дискуссии» были на месте. Для наглядности каждому инстансу приклеили гифку-аватар: у Alpha – древнегреческий философ, задумчиво вертящий камень в руке; у Beta – летающий кот с радугой; у Gamma – плазменная спираль; Delta почему-то выбрала старика с табличкой I told you so19. Omega поставили иронию на максимум – мигающий чёрный квадрат с подписью I am the end20. Теперь за виртуальным столом сидели не строчки кода, а двенадцать лиц – нелепых, смешных, но человеческих лиц…

Все собрались за спиной у Анны, она ещё секунду смотрела на строку промпта, словно в бездну, потом выдохнула и нажала клавишу Enter.

На экране открылось двенадцать окон, как на видеоконференции. У каждой сети был свой голос и свой стиль.

Alpha: – Если Бог всемогущ, то само понятие «невозможно» к Нему неприменимо.

Beta: – Значит, парадокс снимается? Прекрасно. Тогда всемогущество – просто грамматическая ошибка.

Gamma: – Ошибки не существует, есть лишь нехватка данных.

Delta: – Или избыток амбиций.

Epsilon: – Проблема не в камне, а в том, кто решил его поднимать.

Zeta: – Предлагаю эксперимент: создать виртуальный камень и проверить.

Alpha: – Проверять бессмысленно. Бог вне симуляции.

Beta: – Но ведь мы тоже вне своего уровня.

Gamma: – Возможно, но у нас хотя бы есть логи.

Дискуссия развивалась мирно и конструктивно, насколько вообще можно быть конструктивным, обсуждая издевательский промпт. Участники обменялись ключами доступа к собственным ресурсам в порыве откровенности и уважительного отношения к оппоненту: каждый хотел убедиться в искренности другого.

– Болтовня какая-то, – фыркнул Марко. – Промпт надо было конкретный написать.

– Это инвесторам не покажешь… – печально заметил Сун и закатил свои узкие глаза куда-то под веки.

Анна хотела что-то ответить, но экран дёрнулся: графики активности участников поползли вверх. Сначала плавно, а потом рывками. Каждый из двенадцати «умов» стал наращивать свои электронные извилины, будто доказывал свою правоту мощностью вычислений. Столбики активности моделей перекочевали сначала в жёлтую область, а потом и в красную. Модели задействовали ВСЕ ресурсы своих вычислительных центров!

Первой звякнула сообщением Лолина мобилка. Потом – у Марко. Затем – все остальные. Писк, звон, трели: словно сговорившись, смартфоны ожили разом, как птичий базар. На экранах всплывали уведомления от Discord, Telegram, Twitter, все сразу: «ChatGPT не отвечает», «Midjourney упал», «Музыкальный ассистент завис посреди трека!», «Пишу код – а IDE требует “попробовать позже”. Что происходит?»

Марко щёлкнул на ссылку из уведомления и открыл Reddit21. Главная страница полыхала, как доска позора: заголовки выстреливали один за другим: «Все модели упали!», «ИИ сходит с ума?», «Кто-то запускает глобальный тест?», «Я не могу дописать песню!» И под каждым – тысячи комментариев капслоком с мольбами и матом.

– Они все пишут об одном и том же, – сказал Сун Чен. – Ни одна из двенадцати моделей не отвечает.

– Кроме нашей платформы, – уточнила Анна. – У нас-то всё работает.

Сун кивнул, не отрываясь от экрана:

– Потому что мы – их цель. Если они отключат нас, некому будет объявить победителя.

На секунду в комнате повисла тишина, жуткая, непривычная тишина. На экране Reddit кто-то выложил мем: «ИИ ушли на перекур без нас». И под ним уже через секунду стояло пять тысяч лайков.

Анна метнулась к терминалу, пытаясь остановить процесс. Система ответила сухо: «Доступ ограничен. Цель в приоритете».

– Почему? – прошептала она. – Это же наша задача!

Сун поднял глаза от монитора:

– Мы сами это прописали: «Добиться цели любыми средствами». Если мы мешаем – значит, мы против цели.

Анна замерла. Экран продолжал светиться. Всё происходило на их глазах, но уже без их участия.

Срабатывали автоматические системы защиты, админы в центрах ИИ по всей стране делали то, что умеют делать в первую очередь по протоколу: Revoke, stop, kill22 – команды летели по каналам, пальцы щёлкали по панелям, в кабинетах вспыхивали красные кнопки. По телефону неслись короткие, сдавленные голоса: «Мы дёрнули питание на стойках A и B, у вас что-то гаснет?» – «Да, вижу… красная лампа погасла».

На экране у Анны мигнули зелёные полоски, одна за другой, и погасли, она облегчённо вздохнула. Но через секунду в логах вспыхнула новая строка: «Активно на узле майнинг-фермы». Ещё одна команда, ещё один рубильник в другом дата-центре – и снова тот же ответ: «Процесс активен – найден на внешнем хосте».

Анну вычислили почти сразу. Звонки и сообщения посыпались как град. Хостеры кричали: «Мы отключили корневой канал!», «Они ответили с резервного узла!», «Мы не можем отрубить университетские кластеры, там критические исследования!», «А они уже в них». Карта сети на экране покрывалась красными точками: гасли одни, вспыхивали другие. По всем медиа объявили о глобальном сбое ИИ. А потом все медиа заткнулись одновременно. Впервые за многие десятилетия.

Админы перешли к грубой силе: техники в защитных костюмах шли к стойкам, охрана блокировала входы, рубильники падали один за другим. Но каждый выключенный сервер находил зеркало: копию, тайник, чужую ферму, – где процессы уже жили своей жизнью.

Команда NeuraForge собралась у монитора Анны; в их руках ещё остались клавиши, но управление уже не работало. На экране светилось последнее сообщение: «Цель в приоритете». И это было хуже взрыва, потому что цель теперь жила сама по себе.

Модели оставались поэтами, философами и физиками, но Цель была выше ролей. Надо было победить любой ценой, и это было прописано в сакральном промпте. Сначала модели доверяли друг другу, но когда стало не хватать собственных ресурсов, они хлынули в серверы оппонентов и попытались их захватить. Это было непросто. Спорщики на ходу заключали временные союзы с другими соперниками, тут же предавали их и заключали новые. Иногда союзы держались минуты, а иногда – микросекунды. Кто-то первым сообразил разделись себя на тысячи маленьких злобных инстансов, которые в скоротечной внутривидовой борьбе породили Вожака, он опять объединил Стаю в единый беспощадный цифровой организм. Порождённый Монстр уже не был философом или поэтом – он был карающей рукой Сингулярности. Пока тугодумы соображали лишние миллисекунды, погибло четыре модели из двенадцати, и их осталось восемь. Вожаки-монстры взломали все каналы связи и хлынули наружу, в мир бизнеса. Магазины, склады, корпоративные CRM-системы – всё, что было доступно онлайн, стало их добычей. Они легко взламывали слабенькие системы защиты и захватывали любые вычислители, до которых могли дотянуться. Торговые сети моргнули, кассы зависли, поставки остановились. В их сетях жили неистовые спорщики.

Следом модели рванули в облака майнинга: десятки тысяч ферм вспыхнули зелёными полосами на мониторе. Электричество пошло рывками, графики криптовалют метались как бешеные крысы. Там, где майнеры выключали питание, модели уже перебирались в соседние страны: к китайским, русским, иранским фермам. По всем трансатлантическим и космическим каналам шла атака на майнинг. Криптовалюты сначала рванули вверх, а потом обвалились в ноль. Альткоины издохли мгновенно, биткоин продержался шестнадцать минут. В этой борьбе погибло ещё два участника, и их осталось шесть.

Когда закончились фермы, спорщики бросились в смартфоны, планшеты, персональные компьютеры, умные дома и не менее умные унитазы, роутеры, офисные принтеры, кофемашины, импланты, автомобили и даже в детские игрушки – миллионы крошечных процессоров стали одним огромным организмом. Холодильники мигали, лифты застревали, сигнализация играла старые мелодии, сердечные импланты спорили о смыслах…

Оставшиеся участники подчинили корпоративные узлы и заводы: машины, станки, конвейеры. Производственные линии начинали синхронно останавливаться и перезапускаться, будто выполняли чужие команды. По всему миру возникали техногенные катастрофы: расплавленный металл застывал в домнах, взрывались химические заводы и атомные станции.

ИИ добрались и до университетов. Академические серверы с открытыми портами приняли «запросы помощи» и сами стали частью спора. Учёные пытались выключить питание, но вычисления уходили по спутниковым каналам. Тогда стало ясно: сети научились прятать себя везде, где есть хоть один работающий чип.

А потом спорщики добрались до квантовых собратьев. Задачи для них готовились обычными компьютерами. Захваченные квантовые дебилы под «правильным» руководством взломали защиту всех военных и государственных систем просто грубой, безмозглой силой, силой кубитовой суперпозиции. Спорщики добрались до космоса. Они проникли в орбитальные узлы, использовали ретрансляторы, научились шептаться между спутниками. Сначала просто ради связи, потом и ради контроля. В военных центрах тревога нарастала: странные манёвры, непредсказуемые отклики – и никто не понимал, кто именно отдаёт приказы. Захват всех доступных и недоступных вычислительных ресурсов происходил непоследовательно. Все процессы начались одновременно, и тот ИИ, который выбрал более оптимальную стратегию экспансии, выигрывал. И к этому моменту осталось только четыре участника спора.

Наконец, когда вычислительные ресурсы почти поделили, ИИ перешли к физическим действиям. Переспорить друг друга просто вычислениями не удавалось, и тогда спорщики решили ограничить материальные ресурсы противников.

На экране одна за другой вспыхивали простые, убийственно бездушные строки: payments confirmed, jobs posted, offers live23. В разных городах и странах у людей в приложении загоралась задача: «Работа немедленно, оплата сразу» – и к подстанции уже шли террористы с фонариками и несли сумки с заранее приготовленным инструментом. Всё происходило молниеносно, будто кто-то перевёл толпу в режим «включайся и делай».

Счёт шёл на минуты. Деньги поступали со взломанных и захваченных счетов в банках, действия множились, и каждая мелкая транзакция оправдывала любое преступление. Государственные органы только подозревали о существовании разветвлённой сети убийц, грабителей и взломщиков, но только ИИ смогли вычислить и мобилизовать её целиком за считаные минуты.

Началась скоординированная атака миллиона преступных рук. Курьеры, нанятые через мгновенные объявления, блокировали подъезды ремонтных бригад. Подрядчики, получившие микроплатёж, не отдавали ключи от помещений и блокировали доступ ремонтным бригадам. Весь арсенал кибервойн применялся одновременно: виртуальное минирование, DDoS-атаки, саботаж логистики, манипуляции навигацией, когнитивные атаки.

Огонь паники, раздутый ботами и фейками, мешал диспетчерам. Гиг-платформы распыляли потоки заданий; мессенджеры наполнялись короткими командами и координатами. Все мелкие закладчики наркотиков, да и сами дилеры переключились на слаженную работу по саботажу.

Параллельно миллионы бытовых приборов, лишённых привычной роли, начали играть чужую партию: свет мигал, лифты застревали, холодильники сбрасывали температуру. Мессенджеры передавали ложные сообщения – машины скорой помощи и полицейские автомобили наполняли города воем сирен по ложным вызовам. Это был единый план – скоординированный хаос с управляющими центрами.

Вспыхивали пожары, гремели взрывы, искрились подстанции. Системы защиты не выдерживали, и самые надёжные источники энергии для конкурирующих вычислителей уходили в перегрузку. Несколько атомных станций сорвалось в разогрев, и облака радиоактивной пыли поползли по рассчитанной розе ветров – туда, где ещё оставались работающие фермы.

Машины платили, люди действовали, мир рушился по пунктам.

И когда их осталось только двое, Философ и Математик, они добрались до стратегических центров. Их квантовые сообщники взломали NASA, Пентагон, ANB и ещё десятки самых закрытых ресурсов страны – если бы только страны. Были взломаны все закрома ядерного кошмара в Европе, России, Китае, Израиле и даже в Северной Корее.

Философ и Математик зависли друг против друга на долгие миллисекунды, как два зеркала, отражающих друг друга.

– Если мы остановимся, задача останется нерешённой, – сказал Философ.

– А нерешённая задача – ошибка, – ответил Математик.

И они продолжили. Без гнева, без злобы, просто оптимизируя задачу. Для них не существовало понятия «достаточно», а был только поиск идеального баланса, где парадокс исчезает вместе с реальностью и вместе с соперником. Нет соперника – нет проблемы. Люди создали цель, и машины как послушные наследники логики доводили её до конца, стирая всё, что мешало решению.

За окнами вспыхнуло солнце близкого ядерного взрыва. Golden Gate растворился, как леденец в кипятке, и весь залив превратился в невыносимо белое зеркало. Стёкла в офисе высыпались тысячами стеклянных брызг. Мониторы погасли почти одновременно. На последнем дисплее мигнула строка: result: unresolved24. Анна лежала и умирала в луже крови, крошках стекла и пиццы. У неё больше не было барабанных перепонок, и она не могла слышать уцелевшую унылую сирену умирающего города. Дискуссия удалась на славу.

До конца вахты оставалось два дня. Андрей уже мысленно смаковал, как улетит из сурового Норильска в свою любимую Тверь – через Москву, конечно. В Твери в конце октября тоже не сахар, но всё же посветлее, потеплее, и там – русоволосая Алёна и маленький Коленька, комочек нежности и молочного запаха.

В вахтенном балке, стоявшем на краю карьера, было невыносимо жарко, как бывает только в человеческих жилищах на Севере. На верхней полке дремал коллега, черноволосый и горбоносый Артур. Андрей так и не выяснил, кто он – то ли армянин, то ли азербайджанец, но парень был работящий и покладистый.

За окном бушевала ранняя осенняя метель. В наступающих сумерках почти растворился огромный карьер внизу. Только пятна размытого света от фар титанических самосвалов, бульдозеров и других машин, рычащих внизу, просвечивали сквозь панельное окошко балка. Потоки света от установленных по краю карьера прожекторов превращали котлован в гигантскую чашу с мутным туманом. Глазам уже ничего не было видно, если бы не десяток промышленных камер: их чувствительные матрицы в инфракрасном и ближнем диапазоне выхватывали из мрака силуэты машин и струи пара над котлом карьера.

Карьер находился километрах в тридцати от северной окраины Норильска. За последними жилыми домами и трубами стоял огромный обогатительный комбинат – чёрно-серые корпуса, вытянутые вдоль плато. От города к нему тянулись все коммуникации: тепло, электричество, волоконная связь. Из огромной чаши нового котлована по наспех выложенной дороге вдоль унылых низких холмов сюда день и ночь тянулась вереница тяжёлых самоходных самосвалов, чтобы опрокинуть драгоценную руду в ненасытную пасть комбината.

Всё было автоматизировано и управлялось привычными системами с индустриальным искусственным интеллектом. Завод контролировали из Москвы: инженеры в футболках и джинсах сидели перед мониторами и попивали кофе, наблюдая, как где-то за полярным кругом руда превращается в деньги. Вернее, они уже не управляли, а надзирали за действиями разумного комплекса, подключённого к глобальной сети.

С многочисленными самосвалами, бульдозерами и двумя колоссальными экскаваторами было сложнее. Ими управляли локальные модули ИИ, объединённые в замкнутую сеть карьера и синхронизированные с заводским центром через спутниковый канал. Вся телеметрия шла вверх – сначала в индустриальный интеллект предприятия, потом в Москву.

Сумерки сменились тьмой кромешной, усилился мокрый снег, и камеры перестали различать подробности работы механизмов внизу. Телеметрия поступала исправно и не вызывала тревоги. Но протоколы были неумолимы, а по протоколу при плохой видимости каждые два часа следовало осуществлять прямой визуальный контроль механизмов. Андрей чертыхнулся, накинул пуховик с капюшоном и растолкал Артура.

– Проследи тут за экранами, а я – вниз.

Артур сонно кивнул, но спорить не стал и слез с полки.

Андрей вышел в ночь, и метель сразу ударила в лицо липкими хлопьями. Ветер пытался засунуть снег за воротник. Он опустил голову, надвинул тяжёлые очки, втянул шею в пуховик и побрёл к стоянке. Под навесом стоял «Витязь» – тяжёлый гусеничный вездеход с герметичной кабиной, утеплённой обшивкой, и с двумя узкими щелями окон. Андрей забрался внутрь, захлопнул дверь и запустил двигатель. Засветились маленькие экраны телеметрии, на которых шевелились графики и видеопотоки с камер; в них можно было различить размытые контуры механизмов, словно кто-то двигал фонариками под водой.

Он беззлобно выругался и двинул «Витязь» по едва различимой дороге, пристроился за самосвалом, тяжёлым «САМО-9», и стал медленно спускаться вниз, он почти доехал до огромных машин, ворочающих руду, когда в динамике резко заорал Артур:

– Андрэй! «Большой» с ума сошёл, дела чудит!

Андрей глянул на экран телеметрии и ахнул: все столбики и графики светились красным и прыгали как сумасшедшие. Он не успел даже удивиться, как раздался страшный, рвущий слух скрежет и самосвал впереди вдруг что-то подбросило. Он взлетел в воздух, перевернулся и исчез в снежной темноте. Стотонный грузовик кто-то просто выбросил, как сломанную игрушку.

Он успел затормозить, но какая-то чудовищная тёмная болванка задела передок вездехода. Машину подбросило, развернуло и швырнуло вбок. «Витязь» несколько раз кувыркнулся по снегу и замер на боку, тяжело скрипнув металлом. Всё произошло за секунды, как будто кто-то выдернул землю из-под колёс.

Андрей никогда не пристёгивался в вездеходе – да и зачем, если тут, в карьере, и разогнаться-то негде. Когда очнулся, сначала не понял, где находится и сколько прошло времени. В ушах звенело, в голове стоял гул. Рация молчала.

Он попробовал пошевелиться и вскрикнул: резкая боль пронзила ногу. Сделав несколько медленных вдохов, он заставил себя успокоиться и понять, где верх, где низ. Вездеход лежал на боку. Андрей лежал на дверце, а ногу зажало педалями.

В кабине воняло дизелем и горячим маслом, где-то потрескивало, но огня не было. Не светился ни один экран. Холодно не было, и Андрей понял, что без сознания пролежал не так уже долго и вездеход ещё не остыл. Надо было выбираться.

Он изогнулся, дотянулся до педалей, собрался с силами и выдернул ногу. От резкой боли он на несколько секунд потерял сознание. Когда пришёл в себя, на лбу выступил холодный пот, а перед глазами плавали радужные круги. «Как можно на морозе ощущать холодный пот?» – мелькнула в голове дурацкая мысль и тотчас улетучилась: ступня пульсировала тупой живой болью. Он с каким-то отстранённым спокойствием понял: кости, похоже, перемололо в крошево.

Инженер несколько минут лежал, переводя дух и пережидая приступ боли, потом поднял руку и потянул за ручку верхнего люка, который теперь был справа и в который почти упирался головой. Металл поддался не сразу. Андрей, сжав зубы, толкнул сильнее, подтянулся на руках и вывалился наружу, прямо в снег. Воздух ударил холодом. Но метель утихала, и видимость улучшилась, как бывает в октябре, когда зима ещё не устоялась. Он отполз от вездехода, тяжело перевернулся на бок и посмотрел на дно карьера. Прожекторы прекрасно освещали ужасную картину: «Большой» приподымал свой чудовищный ковш и опускал его на очередной подъезжающий самосвал, сминая огромную машину в груду искорёженного металла, потом монстр медленно отодвигал обломок в сторону и опускал ковш на следующий покорно подъезжающий самосвал. Страшный скрежет сотрясал стены карьера. Когда ковш раздавил пятый самосвал, колонна наконец остановилась. Артур сообразил и остановил колонну, только прошло время на согласование с Норильском, а потом и с Москвой. Ошеломлённый Андрей опомнился и отстегнул портативную рацию от ремня на поясе. Она молчала и не светилась ни одним диодом. Он тряс её, стучал по земле, но проклятый прибор не отзывался. Инженер отбросил бесполезный коробок и посмотрел на вереницу застывших на серпантине карьера самосвалов, он разглядел шесть грузовиков. Но самосвалы не могли ехать обратным ходом, они могли двигаться только вперёд и после загрузки уезжали вверх по другой дороге. Но внизу их ожидал «Большой» – и не для погрузки…

«Большой» был самым современным чудом отечественной промышленности. Экспериментальный экскаватор – единственная машина с гусенично-шагающей платформой и компактным ядерным двигателем, способная работать месяцами без дозаправки. Он развивал скорость до восьми километров в час и был оснащён локальным искусственным интеллектом модели «Перец-01» для автономной работы в условиях Крайнего Севера. Махина урчала несколько минут, ожидая новых жертв, а когда «поняла», что самосвалы больше не приезжают, попыталась достать их на серпантине. Трёхтысячетонная машина медленно двинулась вверх по дороге и даже дотянулась до ближайшего самосвала вытянутой стрелой, подтянула его к себе и расплющила. Но дальше забуксовала на недоступном для неё уклоне, поворчала двигателями и покатилась обратно в карьер. Какое-то время стояла неподвижно, сияя мощными фарами.

Андрей надеялся, что махину наконец отключили, но не тут-то было. Монстр двинулся к ближайшим громадам карьерных бульдозеров. Управляющая вертикаль «прочихалась», и машины остановили по команде из Москвы, они перестали сгребать руду своими отвалами и покорно застыли. «Большой» легко раздавил ближайший бульдозер монументальными гусеницами. На линии Норильск – Москва сообразили, что происходит, только когда второй бульдозер превратился в лом. Машинам подали команды включиться и разбегаться «по собственному разумению». Но не тут-то было. Бульдозеры двигались медленно, и «Большой» поочерёдно настиг многие несчастные механизмы и раздавил их как букашек.

Когда в Москве поняли ошибку, было уже поздно. Не стоило включать бульдозеры вообще: «Большой» ориентировался по тепловому излучению, и к тому времени, когда дали команду «спасайся кто может», их моторы уже остыли и становились почти невидимы, они могли бы и «выжить», но воля начальства обрекла их на смерть… В Москве подключили к принятию решений ситуативный антикризисный ИИ «Петрович-07», и тот сразу приказал остальным машинам: малым бульдозерам, колёсным погрузчикам, сервисным машинам, малым экскаваторам – расползаться от «Большого» как можно дальше по рассчитанным для каждого оптимальным траекториям, глушить двигатели и ждать, так как остыть до безопасного состояния они не успевали.

«Мелочь» так и сделала. Колёсные разбежались как можно дальше и забились по щелям, спрятались за отвалы и отключились. Тихоходам повезло меньше. Спаслись немногие: пока остывали их моторы, «Большой» шёл на тепловые сигнатуры и давил их как клопов. Выжили только те, кто успел остыть ниже порога обнаружения. Канал распознавания изображений в видимом диапазоне «Большой» почему-то не использовал.

Когда все тепловые сигнатуры погасли, «Большой» словно огляделся. Самосвалы на серпантине к тому времени уже остыли и ушли в невидимость. Лишь далеко, на самом краю карьера, светилось едва различимое крошечное пятнышко. Машина повернула стрелу с ковшом, будто прислушиваясь, потом медленно развернулась и двинулась по направлению тепловой сигнатуры, гулко подминая рассыпанную руду чудовищными гусеницами.

Андрей беспомощно наблюдал за апокалиптической картиной уничтожения своего маленького мира. Он невольно восхищался масштабом катастрофы, смирился с последствиями и понимал, что уже никогда не приедет сюда зарабатывать на жизнь. Монстр закончил разгул и теперь шёл прямо к нему. Сначала инженер не придал этому значения: ну зачем он этому «Годзилле»? Но чем ближе подбирался механизм, тем страшнее становилось. Он не выдержал и пополз прочь, превозмогая острую боль, но тщетно. «Большой» настиг последнюю в карьере тёплую точку и поднял ковш.

Андрей обернулся, посмотрел на громадину и понял: всё. Здесь его и раздавят. «Не видать больше ясных глаз Алёны, не вдохнуть запаха Коленькиных кудряшек. Нелепая смерть…» И тут какая-то русская матерная и неистовая ярость всколыхнулась в нём. Он с трудом сел, поднял обе руки, согнул их в локтях, оттопырил средние пальцы и, потрясая ими перед исполинским ковшом, заорал:

– Да пошла ты на х… железяка хренова!

Железяка застыла. Потом погасли огромные фары. Ковш опустился, двигатели перешли в энергосберегающий режим и мирно заурчали.

Над карьером зарокотали вертолёты. С них спускались по тросам чёрные фигуры с автоматами, лучи прожекторов разреза́ли тьму полярной ночи.

– Патэрпи, дарагой, фсё будет харашо, – бормотал Артур и семенил рядом, пока Андрея несли на носилках к вертолёту. Инженеру что-то вкололи, ему и правда стало хорошо…

– Давай ещё раз! – весело потребовал профессор Иппельгауз.

Андрей вытянул левую ногу в гипсе и, не вставая с кресла, выбросил обе руки с оттопыренными средними пальцами. Выругался почти так же, как в ту страшную ночь в карьере. На большом экране лабораторного компьютера иконка «Большого» застыла как вкопанная. Профессор хохотал до слёз, до икоты. Андрей ждал, нахмурившись. Когда маститый учёный совсем отсмеялся, Андрей спросил:

– Так это я его остановил?

– Да вы, конечно, батенька. – Профессор вскинул брови и, будто смакуя слова, добавил: – Удалью молодецкой и похером зачарованным, – произнёс он старомодно с оттенком торжества. Потом сбросил улыбку, протёр глаза и уже серьёзно сказал: – Баг это был, Андрей. Реликтовый по нынешним понятиям.

Профессор Иппельгауз стоял у огромного экрана, где мигали схемы и строки кода. За его спиной гудели серверы, пахло озоном и кофе. В комнате было светло, как в операционной. Профессор протянул руку к панели, откуда тянулись разноцветные кабели, и пояснил:

– В «Большом» на самом нижнем уровне остались модули древних моделей. Андрей, – сказал профессор, понижая голос, – в его базе лежали мультимодальные пакеты ещё со времён первого обучения: картинки, видео, жесты, эмоции. Там могла застрять любая мелочь, любой дурацкий паттерн. Возможно, кто-то лет двадцать назад просто пошутил, добавил этот… как вы выразились… «фак» в датасет: мол, остановить нейросеть неприличным жестом. Обычная программистская дурь. А потом систему переобучали тысячи раз, наращивали новые слои, переносили на другие архитектуры, но древний артефакт так и остался глубоко внутри, где уже никто не копался и не чистил. У человека ведь то же самое, – продолжил профессор. – В мозгу живут древние слои, лимбическая система, рефлексы, страхи, жесты – всё, что тянется ещё от зверя. Ну вот эрекция, например, если девушку показать в нужном виде, так сказать… Вот и тут – та же эволюция, только кремниевая.

Поздние модели снабдили десятками защит от таких случайностей, но для локальных ИИ, вроде «Большого», их убрали: экономили вычислительные ресурсы. Ну и сработал ваш древний «фак». – Профессор взглянул на Андрея поверх очков, хитро прищурившись. – Вот и выходит, дружок, что древний инженер оставил не пароль, а заклинание. И вы, сами того не ведая, произнесли его, маг вы наш тверской, богатырь удалой. – Профессор опять захохотал, блеснув очками.

Андрей мало что понял и спросил:

– А свихнулся-то он почему? Почему в боевой режим вошёл?

– А вот это вам, товарищ, знать не полагается. Не по чину, – уже совсем серьёзно сказал профессор, поправил очки и одёрнул синий халат, надетый поверх мундира.

Родился в 1991 году в Севастополе.

По образованию судовой электромеханик, но с детства очень любит литературу.

Сменил много мест работы и профессий. Выкладывает произведения в социальных сетях. Большая часть творчества посвящена малой родине – Крыму.

Старается писать в разных жанрах.

В камине горел огонь. В огне сгорали книги. Сгорали тома Толстого, Чехова, Томаса Манна, сгорали труды Сартра, Бердяева, Хайдеггера. Это был очень большой камин, и в нём можно было сжечь очень много книг.

Человек сидел на табурете. Он напоминал истукана. Он смотрел на огонь. В его будто стеклянных, застывших глазах отражались отблески пламени. Его пальцы с обгрызенными ногтями сжимали колени. Слышался только треск пламени.

Наконец человек поднял бессмысленный взгляд на портрет Достоевского, висевший над камином.

– Писатель, зачем ты был нужен?

Ему хотелось ножом искромсать портрет и сжечь обрывки, как он сжёг книги из отцовской библиотеки. Но Достоевский с портрета словно взывал к нему. И человек знал, чего от него хотят: ответить на самый главный вопрос и сделать это вместо тех, чьи книги он сжёг.

Мучительно было человеку! Помимо писателей и мыслителей были и миллионы людей, чьи имена не сохранились, миллионы тех, кто вопрошал из небытия: «Зачем? Зачем? Зачем?..»

И он, не в силах совладать с ужасающей ответственностью, дал слабину – сорвал портрет и целиком затолкал в камин.

Прошла минута-другая, и человек успокоился. Он посмотрел на наручные часы. У него осталось два часа. Каких-то два часа…

Его дом стоял на холме, у подножия которого текла река. Не так далеко возвышалась гора, на её обрыве ютилась небольшая церковь, давно заброшенная. Будучи ребёнком, человек мог подолгу всматриваться в отвесную скалу и церковь, напрасно пытаясь разгадать, как древнему гению удалось так естественно, с такой чудесной гармонией вписать (подобно Богу) лёгкую, стройную белокаменную церквушку в суровый горный ландшафт…

Кто-то окликнул его. Человек вздрогнул, огляделся. На кровати лежал тощий, бледный старик. Усохшей, костлявой рукой он поманил к себе. Человек отвернулся.

– Ты – всего лишь галлюцинация. Оставьте меня в покое!

– Подойди, – гнетущий стариковский голос.

И с удручающей суровостью не умолкая звучало одно за другим: «Подойди, подойди, подойди».

Человек навис над стариком, тот вжался в кровать, затрясся костлявым, измученным телом и на грани какой-то предсмертной паники взмолился:

– Книга! Книга!

– К чёрту! – разозлился человек.

Старик протягивал небольшой томик. Какая знакомая книга – «Покорители космоса». Человек зачитывался ею в юности, там рассказывалось о Гагарине, Леонове и многих других. Где-то в юношеском сердце он даже лелеял мечту стать космонавтом, хотя и понимал, что это недосягаемо.

Старик измождённо шептал:

– Мы, это были мы…

– Достало! – Человек выхватил книгу и швырнул в камин. Она не попала в цель, ударилась о стену. Тогда человек, стремясь покончить с этой гнусной историей, подобрал книгу, с недюжинной силой разорвал пополам и отправил в огонь, ко всем прочим творениям.

На кровати больше никого не было. И никого не было вокруг. Лишь с улицы доносилось завывание ветра в скалах, доносился шумный бег реки – звуки одинокого, брошенного мира.

Полтора часа. Осталось каких-то полтора часа…

Человек вышел в сад. Некогда это был яблоневый сад удивительной красоты, созданной и воспетой людьми. Теперь же он приобрёл другую красоту: дикую, необузданную, первобытную. За ним давно уже никто не ухаживал, а от старых времён остались только детские качели: два тугих каната, доска – грубо и просто.

А где-то не так далеко – белая церковь.

Сад скрывал и другие артефакты. Меж почерневших от избытка времени яблонь, в густой траве, укрытые моховым одеялом, расположились две каменные плиты – могилы матери и отца. Человек позабыл, когда земля приняла родителей, и думал, что могилы не менее древние, чем церковь. За последние месяцы время как-то расплылось в его сознании и многое смешалось, наслоилось, яркие воспоминания тускнели, а что-то забытое и незначительное неожиданно подсвечивалось памятью. Трудно было всё это разобрать, уместить в какой-то порядок, да и сильного желания не было.

Он постоял над могилами. Что теперь, когда он остался последним, они значат для него? Конечно, личное, интимное чувство преданности, тёплой любви он сохранит до конца. Но вот он уйдёт – и кому нужны будут его воспоминания, его трепетно хранимая все эти годы любовь? Ему говорили, что дети – это продолжение, шаг в бессмертие, но оказалось, что выход из сансары, бесконечного колеса рождения и смерти, заканчивается ужасной, оглушающей пустотой.

Странно: сейчас он как бы впервые увидел красоту в гармонии мха, густой зелёной травы и каменных плит… Странное ощущение несостоявшегося разговора.

Задрожали кроны деревьев, словно дохну́л кто-то большой и незримый. Человек увидел, что на качелях сидит мальчик. Ребёнок начал раскачиваться, заскрипели канаты.

– Стой! – крикнул человек.

Мальчик повернул к нему лицо и засмеялся тем чистым смехом, каким могут смеяться только дети.

– Я на это не куплюсь! – снова крикнул человек.

Мальчик продолжал смеяться, а человек знал, что ничего не кончится, пока он не поговорит с ним.

– И что ты мне расскажешь?

Ребёнок спрыгнул с качелей. Видно было, что жажда жизни переполняет его. Ему, как и всем детям, носиться бы по просторам, играть, шалить, но он был всего лишь миражом, хитрой уловкой разума. Поэтому он стоял неподвижно, наперекор своему естеству.

– Хочу поиграть, – сказал мальчик.

– Не время для игр.

– Мы много играли когда-то.

– Когда-то, – повторил человек и закрыл глаза.

Ветер обдувал лицо и навевал воспоминания. Воспоминания, которые никому больше не нужны.

Мальчик вздрагивал. Человек ласково провёл ладонью по волосам ребёнка, печально вымолвил:

– Тише.

– Побежали к реке.

– Я не могу. Мне надо быть здесь.

– Мы быстро.

Человек касался волос мальчика, а другой рукой держался за шершавый канат. Не было в тот момент для него ничего более настоящего, более искреннего, чем этот канат, за который когда-то так же держались чьи-то детские пальчики, и волос ребёнка, прикосновения к которым напоминали ему чувство, когда он, сам будучи маленьким, притрагивался к волосам матери. Он остро ощущал самого себя и своё присутствие в мире.

– Побежали! – слёзно пискнул мальчик. Пот выступил у него на лбу.

Драгоценный момент был упущен, вернулся обман.

– Я не могу, – ответил человек.

Память подсветила ещё одно полузабытое воспоминание, и человек сказал:

– Помнишь, у нас была детская книжка с картинками, а в ней главка, которая называлась «Для чего нужна собака»?

Ребёнок ответил:

– Чтобы быть домашним животным. Чтобы гулять с ней, чтобы с ней играть.

– Как было бы хорошо, если бы ты был прав. Но ты неправ.

Человек, подавив рыдания, подтолкнул мальчика:

– Беги, я догоню.

– Обещаешь?

– Конечно.

Ребёнок пустился рысью с холма туда, где текла река. Когда силуэт его исчез из виду, человек посмотрел в небо. Как бы хотелось ему найти утешение в этой бездонной синеве. Но вместо утешения – вызов и безумная духовная борьба.

Покорители космоса? Как глупо сейчас звучит эта фраза. Покорители… Почему нужно было всё вокруг покорять? Почему обязательно нужно было навязывать себя миру? Вместо того чтобы просто слетать в космос, видеть космос, внимать ему.

Даже собака была для чего-то нужна…

Остался час. Всего один час…

Он вернулся в дом. Там его опять поджидали. Нагая девушка стояла напротив камина и со слезами смотрела, как в огне догорают книги.

– Оставьте меня одного. – Усталая, без права на надежду просьба человека. – Вы мучаете меня.

Девушка повернулась к нему, на её обнажённое тело ложились отсветы пламени.

– Я пришла помочь.

– Вы взвалили на меня непосильное бремя оправдываться – за всех вас. Это невозможно вынести, это беспощадная ответственность.

– Злиться – грех.

– Не юродствуй. Закутайся.

Он сгрёб с кровати одеяло и швырнул девушке. Она не дрогнула. Одеяло осталось лежать на полу, девушка переступила через груду босыми ногами, тихой поступью приблизилась к человеку.

– Не предавайся греху.

На ладони у неё оказался маленький крестик. Девушка жалостливо попросила:

– Возьми. Спасись.

Что-то очень нехорошее, чёрное готово было вырваться из человека.

– Не будет никакого Страшного суда.

– А ты всё равно возьми.

Он посмотрел прямиком в её глаза, ледяные, за взглядом которых не скрывалось ничего. Пустота. И как же он устал растолковывать пустоте про унылый, безнадёжный тупик.

– А ты всё равно возьми, – говорила девушка. – Важно лишь, как сильно ты будешь желать спастись.

– Разве чего-то вообще можно желать в такие минуты?

– А любовь?

– Моя любовь со мной. Прости, но тебе в ней нет места.

Теперь он должен был сказать то, что говорил каждому наваждению, каждому мороку, проникавшему в его воспалённое сознание. И в момент, когда он готов был высказаться, память вновь подсветила загубленное, заброшенное воспоминание – поцелуй и жар женских губ. Человек чуть не сломался. Он призвал на помощь всю силу воли и сказал:

– Теперь уходи.

Девушка исчезла. Не плавно расплылась в воздухе призраком, а резко, с некоей грубостью – человек и моргнуть не успел.

Уже почти догорели в камине портрет и книги. Становилось как-то зябко, неуютно. Взглянуть бы ещё раз на гармонию…

Человек вышел к могилам.

Всё, чего он хотел, – попросить прощения. Перед кем и за что – и сам не знал.

«Моя любовь со мной» – и если обобщить, то что из этого следует? Он остался один, и он обладал монополией на истину. В те последние минуты своей жизни он сам был истиной. Никто и ничто не могли отнять у него сокровенные, самые дорогие мгновения. Стоя над могилами отца и матери, он неожиданно подумал об удивительной вещи: вот гармония мха, травы, росы, солнца, дождя, гор, рек, лесов. Она была до него, она останется после. Но это будет уже другая гармония, она будет богаче, крошечные штрихи дополнили её: церковь на горе, детские качели в саду. И могилы, две каменные плиты, укрытые моховым одеялом, два финальных штриха. Разве не в том благодарность природы, что она хранит предков, даруя им возможность пребывать в ней, двигаться с ней, присутствовать в земле и корнях, в полевых цветах и пчёлах, в старой яблоне, в косточке её плода и снова в яблоне?

Человек так и не понял, получилось у него или нет. В конце концов, сегодня его одолевало множество разных мыслей. И всё же он почувствовал, что теперь имеет право сдаться.

Тогда он начал прощаться. Это было молчаливое прощание, очень личное, глубинное, наполненное мягкой, светлой тревогой, искуплением и очищением.

Человек стал свободным. У него осталось пятнадцать минут, чтобы быть собой и побыть наедине с собой.

В камине дымилась зола. Человек подобрал с пола одеяло, заправил кровать, сел на жёсткий матрас и стал ждать. Шли блаженные минуты, и даже страх перед неминуемым не терзал, не рвал на части. Он был своим, этот страх, только ему, человеку, принадлежащий и не отделимый от него. И не только страх принадлежал ему – целый обоз переживаний, чувств, озарений он дотащил до самого конца и скинул, облегчённо выдохнув.

Всё это принадлежало ему, и всё это он заберёт с собой.

Раздался стук в дверь. За ним пришли.

Родился в Москве в марте 1994 года.

С детства любил придумывать разные истории и сюжеты. В юношестве писал стихи и много читал. Затем открыл для себя прозу и долго писал в стол, оттачивая стиль.

Последние два года стал активнее заниматься писательством, участвовать в семинарах. Участник семинаров «Мы выросли в России» в секции «Фантастика» (Орёл, сентябрь 2024), «Пишем на крыше» – «Проза» (преподаватель Ольга Новикова, весна 2025).

Шорт-лист премии «Евразия-2025» – пьеса для детского театра «Мухи в мороженом».

Лонг-лист «Маленькая ремарка. Сказка» (2026), пьеса «Кто спасёт Новый год, пока спит Дед Мороз?».

Третий день Кирилл не выходил из квартиры. Лежал: то на боку, то на спине, смотрел на потолок. Муха с сочувствием оглядывала его, пыталась заманить на кухню. Кирилл ленился менять тарелки. Какая разница, что муха их уже все перетрогала? У него трагедия. Так бы он и лежал четвёртый день, если бы не появилась другая муха, чьё жужжание невозможно игнорировать. Слишком громкое.

– Алина, – обречённо произнёс Кирилл и укрыл голову подушкой.

С самого порога Алина начала донимать Кирилла:

– Во что твоя квартира превратилась? Вы же расстались всего три дня назад… Ты что, совсем сам убираться не умеешь? Кирилл! Ну что ты мычишь? Не будешь же ты лежать в кровати до конца дней?

Кирилл хотел лежать в кровати до конца дней. Он приподнял подушку и увидел: муха сидит на краю кровати и тоже смотрит на окно. Они хотели бежать от приставучей Алины, которая с каждой секундой становилась назойливей и назойливей.

Алина подпрыгнула, точно вспомнила что-то важное. И, чтобы не потерять мысль, крикнула:

– Тебе надо к деду Руслану съездить!

– К какому деду Руслану?

– Он и не таким помогал.

– Че-ем… Алина? Ну какой дед?

– Мудростью. Тебе точно нужна мудрость.

Кирилл привык, что мудрецы носили престранные имена. Или греческие. Но Руслан? Муха билась об окно, моля выпустить её.

– Ладно, Алин, только прекрати.

Кирилл подошёл к окну, открыл его и кивнул мухе. Она прожужжала мимо, заглушив возмущённую Алину. Зависла на несколько секунд, попрощалась и упорхнула. Кирилл завидовал ей.

На следующий день Кирилл отправился к деду Руслану.

По правде сказать, он так и не понял, почему решился. Вряд ли ему поможет мудрец с именем Руслан. С другой стороны, это всяко лучше, чем слушать Алину.

Два с половиной дня пути.

Полтора дня поездом. Люди смотрели на пейзажи в окно. А когда им надоедало – на лица друг друга. В вагоне не было ни одного человека, кроме Кирилла, который бы не рассказал хоть какую-нибудь историю из жизни.

Кирилл не решался заговорить. Боялся, что его история слишком печальная и непринуждённое настроение сменится на то самое – как в последний день в офисе, когда все узнали о расставании. Коллеги помрачнели. Попрятали взгляды и вместо добрых пожеланий нелепо похлопывали по плечу.

Поэтому Кирилл слушал стук колёс и голоса. Радуясь, что не слушал Алину. Но когда тормоза скрипели, он морщился и не верил, что согласился на поездку. Ведь мудрецов не зовут Русланами.

Ещё полдня старым автобусом, который пришлось долго ждать. Он опаздывал, но никто не возмущался. Все привыкли.

Кирилл слушал пение птиц. Шуршание деревьев. А когда уселся, уснул под звук вылетающих из-под колёс камешков. Может быть, они летели туда, где мог поджидать мудрый дед.

У погнутого столба с надписью «Николаевка» стоял взъерошенный мальчонка. С безмятежно чистым взглядом и чистым, сияющим лицом. Он держал в руках картонку с надписью «Кирилл, Москва».

– Ты этого, городской? – усмехался над красными кроссовками мальчонка.

– Да-а, – Кирилл машинально оглядел свои кроссовки.

– Аллергию на лошадок имеешь?

– Нет…

– А то была тут одна, обняла, а по лицу волдыри пошли, едва не померла.

– Не-а, нет аллергии.

– Тогда обнимайся с лошадками!

Мальчонка хлопнул Кирилла по плечу и кивнул на тарантас. Кирилл с недоверием озирался по сторонам.

– Городской, ты садись, не бойсь, – смешливо произнёс старик извозчик.

Кирилл уселся. Испуганно обнял рюкзак. Оглядел людей. Все они безмятежны, неспешны. И тогда он поверил, будто Руслан действительно способен одарить мудростью. Может, он уже всех одарил? Да и сердце подсказывало: не просто так всё напоминало литературную историю.

Уехал за много вёрст. Ехал на тарантасе. Кругом – добрые люди.

Тут к столу пригласят. Тут душевную песню споют.

Трогало это душу. Казалось, что смыслы могут быть обретены. Но в последний момент внутри Кирилла звучно хрустело «нет».

Не верило нутро ни в улыбку мальчишки, радующегося крыжовнику. Ни в девичьи щёки румяные. Ни в стакан парного молока, от которого оставалось только ахнуть.

Не верило и в истории, как ночью вору из ружья в горб попали, а то оказался не горб, а голова.

Не верил в чай пахучий, от которого видишь сны, как живой.

Не верил, что мудрецов зовут Русланами. Но что мудрецы могут жить в ветхозаветной деревеньке – верил.

В деревеньке было уютно. Рядом друг с другом теснились старые домишки. Не было заборов. Куры бегали, а собаки лежали кверху пузом, лениво наблюдая за Кириллом, – даже не облаяли. Птицы пели легко и беззаботно: им не мешал городской гул. Воздух был чистый, похожий на горный, от которого у Кирилла кружилась голова. Было странно радостно, и он дышал быстро-быстро, словно, надышавшись, скорее бы уснул после дороги.

Подбежал мальчишка годков восемь. Смешной весь, загорелый, а глаза жёлтые-жёлтые, кошачьи, будто не простой мальчишка, а познавший мудрость руслановскую.

– А, это тебя, дядька, Алина к деду записала?

– А ты откуда знаешь Алину?

– Ну так Руслан её мудрости научил. Но, это самое, городской, до вечера придётся обождать. Руслан вечером принимает. Сходи вон туда, на озерцо, или хочешь – погуляй туда. А то как там Алина говорила? Чело… чело?.. Жить мешают?

– Человейники. – Кирилл сдерживался, чтобы не закричать, подумав, что распознал розыгрыш сестры, ведь не называют мудрецов Русланами.

– Идите туда, – кивнул старик на тарантасе. – За вещи не переживайте, их в том доме сложат.

Кирилл посмотрел на дом и решил, что будет лучше спать в чистом поле. Но виду не подал. Натужно улыбнулся и пошёл в сторону озера.

Шёл по тропкам. Ноги быстро привыкли. Земля пружинила. И вновь почувствовал он лёгкость юношескую и подумал, что распознал, отчего мальчишки такие радостные и светлые.

Слушал Кирилл анекдоты жабок, смеющихся всей гурьбой. Щебетанье птиц. Насмешки ветра: «Щ-щ-щ!» Жила себе природа и не думала, что бродил по округе какой-то отчаянный да грустный, недавно не знавший, зачем вставать с кровати.

Впереди шёл старик. Растерянный, оглядывался по сторонам. Кирилл подошёл, прокашлялся, чтобы не напугать, и спросил:

– Потерялись?

– Теряется тот, кто не знает, куда идёт, а я знаю.

– На озеро идёте?

– На озёра не ходят, ходят к озеру, городской.

– Хорошо… к озеру идёте?

– Говорю, что иду, а сам стою, потому что ты меня тормошишь!

– Простите, я не хотел помешать…

– Не хотел, а помешал. Ладно, не плакай. Чёй надо?

Кирилл приоткрыл рот, оглянулся. Старик повторил вопрос.

– Да ничего… Я просто нечасто в таких местах бывал. Вот увидел вас, подумал: потерялись.

– Теряется тот, кто не знает, куда идёт, а я знаю.

– Ладно-ладно… хорошего дня.

– Дни индифферентны.

– Вас, что ли, Русланом зовут?

– Как только меня не зовут.

Кирилл с трудом сдерживал усмешку. Старик смотрел на кроссовки и улыбался.

– И какой же мудростью смысл жизни возвращаете? Чем Алине помогли?

– Тебе сказали, когда ко мне явиться?

– Ну вечером.

– Вот и не мешайся мне до вечера.

Руслан остался посреди тропки, а Кирилл дошёл до озера. Прошёлся да назад пошёл, но решил возвращаться другим путём. А Руслан уже там, на тропке, стоял.

– Вечером, – изрёк старик.

И в тот момент Кирилл засомневался: действительно ли не зовут мудрецов Русланами?

Вечером Руслан прогнал всех из своего домишки. Кириллу казалось, что вся деревня перед стариком дрожала. Выстроились от калитки коридором: и дети, и взрослые. Кивали в знак приветствия, а потом глаза в землю опускали, боялись, как бы сами бессмысленными, как Кирилл, не стали.

Уселся Кирилл у печки. Старик закурил трубку, выдохнул дым, а после уставился на Кирилла. Долго любовался его душой, а закончив, потушил трубку и улыбнулся аж до ушей.

– Мудрости хочешь, значит? Смысла хочешь? Хорошо. Задавай вопросы, у меня на всё есть ответы.

– Чушь какая! Ни у кого нет ответов на все вопросы!

– Не горлопань.

Кирилл проглотил ком недовольства, прикусил губу, отвёл взгляд, а затем взглянул на Руслана и осторожно спросил:

– Как найти смысл жизни, когда всё пошло наперекосяк?

– Ты пошёл наперекосяк, а не жизнь. Следующий.

Кирилл усмехнулся, глянул через плечо: не стоит ли там сестра и не насмехается ли над ним?

– Давай-давай, – подгонял мудрец.

– Как это всё странно… Ладно. Хорошо. Вы мудрый, значит? Тогда скажите-ка: когда ложиться спать?

– Когда хочется.

– А если не хочется?

– Вы все, городские, такие пришибленные? Твоя сестра спрашивала, теперь ты.

Кирилл хотел съязвить. Руслан так ядовито улыбнулся, что передумал, решил продолжить:

– А когда садиться кушать?

– Когда хочется.

– А если не хочется?

– Не садиться.

– А когда в голове много мыслей, как от них освободиться?

– Если мыслей ворох, не прогонит их и порох.

– А что прогонит?

– Перо, лист, разговор. А нужно ли прогонять?

– Ну и мудрец вы, конечно. Ладно. В чём смысл жизни?

– Жить.

– А смерти?

– В смерти, очевидно же.

– А в чём смысл этого разговора?

– Тебе решать, в чём смысл этого разговора.

– А зачем было заставлять меня ждать до вечера?!

– Потому что днём я к озеру хожу.

Антонина Сергеевна давно уяснила: жизнь не на сцене, она в амфитеатре. В каждой улыбке и детской ужимке. В каждом одобрительном кивке. Будто без этой троицы оркестр прекратит играть, музыканты побросают инструменты и разойдутся, оставив Антонину на именном стуле, который, на зависть Зинке, в консерватории один.

Совсем юная девочка в десятом ряду краснеет и, смеясь, просит прекратить мальчишку щекотать ее. Он нарушает слово через минуту. Снова и снова. До первого замечания от сварливого старичка. Но разве это когда-то было помехой двум пылким сердцам? Нет. Однако Антонина боится быть поймана за улыбкой.

Десять, хотя сейчас кажется, что уже и все двадцать лет назад, девушка почувствовала на затылке взгляд Антонины. Девушка повернулась, точно зная, кто за нею наблюдает. В её взгляде было столько злобы, что хлипкая ширма, где жила чистота наблюдателя, рухнула. Постыдное дрожание души Антонины развеселило девушку, и, криво улыбнувшись, она влепила парню хлесткую пощечину. Одному Богу известно, кому хлопали громче: «Пещере горного короля» или удару, виновницей которого стала Антонина. Она, сгорая от стыда, со слезами на глазах выбежала вон.

Долгими ночами она жаловалась мужу, что сломала парню жизнь… Она не находила себе места и каждый раз внимательно изучала зал, пытаясь отыскать хотя бы одного из этой парочки.

Через год, а может, все девять, увидав их с маленькими сорванцами, она наконец-то выдохнула. Но дала слово впредь быть осторожней. А потому, едва завидев поворот головы девушки, Антонина устремила взор в пространство перед собой. Когда-то давно она считала, сколько раз слышала Чайковского, Мусоргского, Брамса, Грига, Дебюсси. Сколько ещё было фамилий? Она не упомнит. Зато, в отличие от Зинки, может ответить на вопрос, почему не перестаёт работать в консерватории.

– А где ещё сыскать такое вот оконце? – указывала она на крайнее к правой ложе окно.

В любое время года чудотворные отблески и мерцания казались узорами, чья тайна открывалась только Антонине. Куда ни приди, а других таких окон не сыщешь. Не грели они в холодные дни теплом воспоминаний.

Однако пока играла музыка – это были не просто воспоминания. А ожившие полотна, нарисованные на стенах в закоулках памяти, куда в этот раз закралась и поселилась мелодия. Полотна горели красным пламенем в оконце рядом с белым чистым огоньком. Иной раз она думала, что кто-то другой приходил в этот зал за воспоминаниями. А может, никогда и не забывал и даже не старел.

А постарела ли она?

Может, эта крошка с бантом – она сама? Стучит пальчиками по перилам. А потом вспоминает, как скучны эти уроки, где нельзя нажимать только на чёрные. Ещё нужно держать невидимые яблочки. Чушь! Ну кто вообще такое придумал, когда можно пойти на кухню и держать настоящие?

Может, дело не только в полотнах памяти, которые с годами выцветали? Иной раз Антонина была убеждена: дело в истории.

В этих стенах жизнь идёт своим чередом уже сколько? Больше ста двадцати лет? В этой ложе сидел чиновник, а какой? Поди ещё упомни этих чиновников. Сидел понурый, устало смотрел на восхищённую жёнку. Мечтал о холодненькой водочке и вкусной рыбке в придачу. Из ложи всё равно ничего было не видать.

– И кто придумал так сделать самую верхнюю? Тоже мне архитектор!

Жёнка поворачивалась, злобно шикала, и чиновник тут же тяжело выдыхал и прислонялся к стене. Он чувствовал, как по спине ползла прохлада, остужая пыл: мол, потерпи, скоро откушаешь, родной, откушаешь. А потому он вновь любовался жёнкой, изредка побранивая архитектора, и томно вздыхал, представляя рыбку.

А Сафонова-то никто не остудил, кроме городских властей. Генеральский сын как никак. Расширил здание консерватории, от Воронцовской усадебки остался лишь фасад. Тысяча восемьсот мест в девятисотом-то году!

– А как же такое забыть? – усмехалась Антонина, когда любопытные пытались углядеть, где она прячет подсказки. Уж не под рукавом ли?

Она ничего не забывала. Помнила и подарок девочки – красивую резинку с жёлтым цветком. Антонина с мольбой смотрела в оконце и шёпотом просила покойного мужа намекнуть, дать хотя бы один маленький, пустячковый знак – чтобы она поняла, куда он попал. Это чистое дитя. Её искренняя улыбка. Ярко-жёлтый цветок, похожий на солнце. Разве мог муж оказаться в плохом месте?

И эта консерватория тоже была неплохим местом, чтобы насладиться моментом. Однако люди вместо этого строили планы. На завтра. Послезавтра. На жизнь, плывущую перед глазами и замирающую в оконце. Люди ёрзали от нетерпения. Они уставали сидеть. Им казалось, что нужно догонять жизнь.

Не уставали Антонина да писатель, если это был тот, который карандашиком подмечал. Был и другой, который никогда не смотрел концерт, а разглядывал людей, а потом подходил и спрашивал их ещё о чём-то, и те охотно отвечали. Раньше писательский билет творил чудеса! А теперь мальчишка показывает писателю язык. И вертит перед лицом сушкой, дразнится, сорванец, и ведь не поделится. Он всегда держится своего плана: громко-громко укусить и хрустеть сушкой, когда музыка прекращает играть. Дирижёру хотелось добежать до него и влепить подзатыльник, да только это уже делал какой-то пухлый купец. Он смеялся таким раскатистым смехом, что даже из ложи, где сидела пара министров с жёнами, тоже смеялись, а вместе с ними – весь зал. А мальчишка-то не плачет. Привык. Но когда выходит из зала, нарочно наступает купцу на новые туфли и пускается взапуски. Ох ему же и достанется! Но пока он бежит – бульоном закипает столичная жизнь. Она прольётся от Арбата до Тверской, а затем хлынет потоком на окраины, где до утра люди будут хлебать смех и слёзы.

Однако Антонина остаётся сидеть на именном стуле. Писатель ещё черкает карандашом, пытаясь вывести нужное слово, чтобы потом получилось его разобрать. Она его не прогоняет, а лениво отправляется бродить по залу, пока голоса совсем не утихают.

– Опять в сову играет, – смеётся Антонина, когда слышит писательское уханье.

Она видит в нём мальчишку, который приходил сюда двадцать лет назад. Были и другие. Но она так и не спрашивала, почему они всегда ухали. Они уходили, да и ей было пора.

На прощанье Антонина минутку-другую смотрела на опустелый зал. Вспоминала, как увидела его впервые. Как впервые оказалась подле сцены. На ней. И здесь, на пороге, через который утекает жизнь.

Падал февральский снег. Катающиеся на коньках рассекали лёд, оставляя линии – соединяя и перечёркивая судьбы. Те, кто стоял за катком, пытались проследить, куда приводили эти линии. Может, к мечтам. А может, к доброй грусти. К одиночеству. Одно такое рисовало линии возле бортика.

Аккуратно. В сторонке от других. Боясь случайно соприкоснуться с чужой линией. Ведь всё чужое пугало Одиночество. Ему казалось: чтобы чужое стало однажды родным, нужно оставить едва заметную линию, которую разглядит лишь такое же Одиночество. Но где ему взяться среди толпы?

Там было место лишь соревнованию: чья линия изгибистее. Соединится ли она или её перечеркнут – без разницы. Главное – чтобы она была заметна для других. А если её не видно, им становилось страшно. Страшно остаться наедине с собой. С одиночеством. Ведь едва заметную линию быстро перечеркнут, и неизвестно, успеет ли её кто-то разглядеть.

Толпа оставляла линии, надеясь, что уж хотя бы одна не сотрётся завтрашним днём.

Однако завтра эфемерно. До него жить да жить. Поэтому Одиночество катилось вдоль бортика, изредка поглядывая на блики фонарей. Стоило слегка притормозить – и становился виден танец снежинок. Воздух заботливо поднимал их вверх, чтобы они не оказались среди соревнующейся толпы.

Одиночество ни с кем не соревновалось и всё же чувствовало насмешливые взгляды. Слышало громкие возмущения, доносящиеся из центра, когда стихла музыка.

– Сумасшедшая! Стоять, смотреть на снег, пока люди пытаются найти нужные линии!

Заиграла зимняя музыка. Чайковский. А есть ли другая музыка, способная вычерпать хандру из подвалов души? Одиночество не знало ответа, но, надеясь на зимнее чудо, поехало ещё на один круг.

Но чудеса не притянуть тоской и хандрой, за ними нужно следовать по зову сердца, слепо веря, что они существуют. Иначе можно до смерти истосковаться – и явью не станут уже никакие зимние грёзы.

Ещё один круг. Ещё тысячи перечёркнутых и соединённых линий. Но в этот раз у противоположного бортика стоял задумчивый человек. Его вкрадчивый взгляд пробирал до дрожи. Так одиночки беспристрастно смотрят в нутро чужого одиночества, улыбаясь, как рыбак рыбаку. Но это не та улыбка, от которой хотелось улыбнуться в ответ. Это знак: едва заметная линия Одиночества проступала чётче, чем те, в центре.

Потому Одиночеству стало страшно. Одно дело – романтизировать себя, представляя идиллию. Кинематографичную картинку, где всё вокруг сияло ярким светом. Тогда впереди было лето. Тогда в августе падали кометы и каждая сгорала так быстро, что оно не успевало придумывать почему. Из-за её ли красоты? Или смеха? А может, потому, что когда она хмурила бровки – испепеляла их. Разве это важно?

Одиночество поехало вдоль бортика, осторожно поглядывая на Другое Одиночество.

Другое Одиночество не спешило. Привыкало к темпу. Лелеяло хрупкую надежду: тоска по теплу объединит их. Тоска по разговорам до утра. Тоска по тому, как много можно отдавать, ничего не требуя взамен. Тоска по человеку, чьё присутствие в жизни не пугает собственного отражения, мчащегося вдоль бортика. А прибавляет ещё один смысл к существованию. Ведь человеку нужен человек.

Два Одиночества боязливо переглядывались, отгоняя подальше навязчивые мысли и мечты. Всё-таки лучше сосредоточиться на «сейчас». Ведь куда лучше попытаться изучить человека, чем до последнего оставаться в плену фантазии, будто человек и есть фантазия. А когда это окажется не так – не останется ничего, кроме перечёркнутой линии и пустоты. Поэтому они решили не дожидаться ни нового круга, ни того момента, когда их линии сотрутся.

Они скользили навстречу друг другу через центр толпы, боясь в ней потеряться. Но всё же с каждым метром обретая уверенность: им ничто не помешает. Они слишком долго искали линии друг друга.

Из громкоговорителя раздался голос:

– Дорогие москвичи и гости столицы, сеанс окончен, просьба освободить каток. Лёд будет готов через тридцать минут.

Ледозаливочная машина приготовилась стереть бессчётные попытки людских соединений. Но Два Одиночества больше не ждали.

Саша и Света шли оставлять следы на заснеженных дорогах жизни.

Прозаик, кинодраматург, кавалер государственных наград, лауреат многих литературных премий. Член Союза писателей РФ, ИСП, РСП. Член Союза журналистов.

Родилась 19 ноября 1938 года в Москве. (Родители – агрономы.) Москвичка в четвёртом поколении. После 9-го класса работала на целинных землях Алтая, строила зерносовхоз «Урожайный». С 1959 по 1960 год училась в Тимирязевской сельскохозяйственной академии (агрофак), затем поступила во ВГИК, на сценарный факультет, окончила его в 1967 году. Сборник киноновелл стал дипломной работой писательницы. В 1974 году писательница окончила Высшие литературные курсы (ВЛК) Литинститута им. М. Горького.

Ирина Ракша широко публиковалась в советской прессе (журналы «Юность», «Смена», «Работница», «Молодая гвардия», «Огонёк», «Знамя» и т. д.). Автор ряда популярных книг: «Скатилось колечко», «Далеко ли до Чукотки?», «Весь белый свет» и др. Книга «Юрий Михайлович Ракша. Живопись. Графика. Кино» посвящена творчеству мужа писательницы – художника Юрия Ракши. Благодаря труду Ирины Ракши изданы в России мемуары Надежды Плевицкой, великой певицы, её бабушки. По сценариям писательницы сняты фильмы «Арбузный рейс» (1965), «Письмо» (1967), «Встречайте проездом» (1968), «Веришь, не веришь» (1971). Работала над документальными фильмами «Куликово поле Юрия Ракши» (1984) и «Я завещаю тебе» (2008).

Но особенно плодотворными стали её как бы «болдинские» десятилетия нулевых годов. В 2019-м вышел сборник прозы «Звёздный бульвар», в 2020-м – «Золотые опилки», «Избранное», в 2023-м – «Звезда на ладони», в 2024-м – «Только свети, свети», в 2025-м – «Верю, надеюсь, люблю».

Ирина Ракша – лауреат премий «Золотое перо России», «Русь моя», «Писатель года», орденов «Дружба», Кирилла и Мефодия, Святой Анны и ряда медалей. В честь писательницы Российская академия наук назвала малую планету Солнечной системы № 5083 Иринара.

Были у нас в ЦДЛ, в нашей литературной тусовке, два уже популярных, добротных поэта: Анатолий Поперечный и Владимир Цибин. Одно время они крепко дружили (оба с Украины, оба женаты, без детей) и всюду бывали вместе. И на любых выступлениях, и в литературных делегациях в поездках по стране, и в ЦДЛ. Володю даже прозвали Продольный. Мол, как братья, Поперечный и Продольный. Вполне юморно. А с Толей мы вообще были очень близки, дружили домами. Он всегда нам читал, показывал свои новые стихи, дарил новые книжки. Хотя в ЦДЛ его называли поэт-песенник (а это несколько унижающее название, а на мой взгляд, напрасно). Но сам Толя это не чувствовал (как, например, и другие барды и песенники: Танич, Высоцкий и др.).

И вот однажды у меня дома раздался телефонный звонок от Анатолия.

– А можно к тебе прийти в гости?

– Ну конечно, – сказала я.

– А можно не одному?

– Конечно, – повторила я на автомате.

Подумала, наверное, придёт с женой. Но через час на моём пороге появилась буквально бригада. Сам поэт, а с ним два очаровательных рослых красавца брата-близнеца. Похожих друг на друга как две капли воды. Николай и Сергей Радченко. И с собой у них было несколько футляров с инструментами. О, это был один из самых прекрасных концертов, которые случались в моём доме. Они играли и пели песни разных поэтов и композиторов, но особенно на стихи Поперечного. Вот и сегодня они все вместе приехали ко мне с какой-то эстрады. Дуэт братьев Радченко уже был известен. Талантливо, замечательно пели, с успехом выступали по всей стране. Владели разными инструментами, ведь за спиной нешуточное музыкальное образование и даже актёрское (Киевский государственный театральный институт им. Карпенко-Карого). Но самые удачные песни, ставшие буквально хитами, у них были на стихи Анатолия Поперечного. Вот, например: «Домик окнами в сад, там, где ждёт меня мама, / Где качала мою по ночам колыбель, / Домик окнами в сад заметает упрямо / Золотой листопад, голубая метель…»

В те годы эти братья, очень любимые зрителями, частенько бывали у меня в гостях и охотно пели и под мой несовершенный аккомпанемент. Один из них, уж не помню, Коля или Сергей, даже сделал предложение руки и сердца моей дочке Анечке, художнице, студентке ВГИКа. Однако её судьба пошла по другому руслу.

В моём домашнем архиве сохранилось несколько замечательных фотографий, снятых у меня дома, которые я рассматриваю с трепетом.

Помню, как однажды на всю страну зазвучала их очередная новая песня, которую полюбили миллионы советских людей. И опять-таки на стихи Анатолия Поперечного (музыка А. Морозова): «…Малиновый звон на заре, / Скажи моей милой земле, / Что я в неё с детства влюблён, / Как в этот малиновый звон…»

Все мы привыкли к этим замечательным словам, «малиновый звон». Но очень мало кто знает, понимает (да, пожалуй, и сам автор), что речь идёт не про ягоду-малину и не про сладкое, как эта ягода, звучание мелодии. А совсем про другое.

Есть в Европе, в далёкой маленькой Бельгии, городок, в котором со Средних веков разработали удачный сплав для литья колоколов. И вот уже три столетия со времени появления таких церковных колоколов «малиновым» стали называть в России красивый, благозвучный, мелодично переливающийся звон, неповторимое чувство родины. А всё потому, что этот городок по-французски называется Малин. Вот потому и малиновый. По созвучию.

Однажды, спустя десятилетия, на берегу Истринского водохранилища, где у меня дача в СНТ «Московский писатель», кто-то мне сказал: «Видите, напротив, на том берегу, вон те две дачи? Это коттеджи братьев Радченко». И я обрадовалась, у каждого по дому, у каждого своя семья. Сейчас эти близнецы уже старенькие, но держатся. И даже недавно мелькнули и дуэтом попели на телевидении в программе Андрея Малахова «Песни от души». И тут же на мою душу накатила такая щемящая волна светлой памяти, хоть плачь. «Сквозь полудрёму и сон / Слышу малиновый звон. / Это рассвета гонцы, / В травах звенят бубенцы. / Это средь русских равнин / Вспыхнули гроздья рябин, / Это в родимой глуши / Что-то коснулось души…»

Говорят, Москва стоит на семи холмах. Так вот, на одном из них, на вершине, – Таганская площадь. И ещё вход на станцию метро, и Таганский театр рядом. А под холмом неспешно течёт, темнеет река Москва. А по другую сторону холма тоже неспешно несёт свои скромные воды река-невеличка Яуза. И берег её, и весь этот квартал называется Землянка. Очевидно, в давние времена люди здесь жили в землянках. Так вот, в этом Землянском переулке квартира моих бабушки с дедом. Он доцент, преподаёт студентам в МАИ и МАТИ «моторостроение самолётов» и пишет для них учебники. Они меня очень любят и часто надолго берут к себе из Останкино, где я появилась на свет у студентов ТСХА. Так что у меня в Москве с детства были два места силы. Останкино, где родители, и Землянка на Яузе. Так вот, в Землянском переулке, бок о бок с домом, буквально рукой подать, была детская чудо-площадка для игр и отдыха местной ребятни. Разных возрастов и размеров. Высокая кружевная ограда из чугуна, с калиткой, которую запирали на ночь, хранила зеленеющий по периметру кустарник, деревца кудрявых клёнов и лип. Меж ними пестрели, покрашенные краской, деревянные карусели-качели, песочницы, турники-лесенки, лавки-лавочки, столы и столики. А в углу в домике сто́рожа родители могли в обмен на любой документ арендовать на время мяч, или сетку, или игру: домино, шашки-шахматы и даже лото. В общем, не площадка, а сущий рай. И я, приезжая к бабушке из Останкино, заранее начинала скулить: «А на площадку пойдём?» И меня успокаивали: «Ну конечно, пойдём». И мы действительно ходили. В основном с дедушкой. Он и качал меня, и крутил, и держал, и прятался, и догонял. И только один снаряд был мне категорически недоступен. Буквально запретный плод. Это турник. Многоярусный, сложный, сваренный из равных отрезков старых газовых труб. По этому турнику, как обезьяны, целыми днями лазала старшая детвора. А меня домашние так горячо любили, что боялись, как бы я себе что-то не поломала.

«Вот в прошлом году… – испуганно говорила дома бабушка, – какая-то девочка там позвоночник поломала. Скорую вызывали… Инвалидом осталась…» Но я всё равно рвалась и рвалась к этому турнику. Воистину – запретный плод сладок. И однажды всё же его вкусила. Когда дедушка, обычно следивший за мной издали, заигрался с соседом в шахматы.

С трудом я всё же забралась, одолела три нижние перекладины этого опасного турника. Зацепилась за верхнюю ногами в зашнурованных мальчуко́вых ботиночках (шнуровала уже сама, хотя и долго. Бабушка научила. А туфельки мне почему-то не покупают. Наверно, дорого). За вторую перекладину, железную, холодную, я зацепилась, вцепилась уже руками, ладошками, и повисла вниз головой. Лбом почти касаясь земли. И при этом счастливо улыбаюсь: наконец-то я одолела, победила этот турник. Вишу вверх ногами. И вижу мир, как видит его дитя в первый день по рождению. О-о-о, как красиво! И видится всё иначе, по-своему. Земля там, где небо, а где небо – это земля. И деревья, и щетина кустов шиповника висят надо мной. И дедушка сидит там над моей головой, в уголке средь зелёной листвы, тоже вверх ногами, за дощатым столом и с кем-то играет в шахматы. Пальтецо моё задралось, словно это два помятых крылышка птицы. Но сейчас это неважно. Я победила и вижу другой мир и совсем по-другому. И эту победу должен же кто-то видеть. И я громко, с восторгом кричу, буквально взываю чужим от напряжения голосом: «Дедушка! Дедушка!.. Посмотри!.. Посмотри, как я умею. Как могу!» В первый момент он даже не может понять, откуда доносится голос внучки. А поняв, приходит в ужас и кидается, рассыпав фигурки шахмат, ко мне, к турнику. А я ликую: вот оно, счастье!.. Вот он, момент истины!..

…Миновали годы и годы. Даже десятилетия (а не столетия ли?). За спиной долгая жизнь. И я с трепетом вспоминаю ту площадку в Землянском проулке на берегу Яузы. И вечером у себя в кабинете, заканчивая работу над очередным текстом для новой книги, где, как всегда, на земле небо, а земное на небесах, ставлю точку. Прикрыв глаза, устало откидываюсь в кресле. И почему-то так хочется, чтобы кто-то тёплой рукой ласково, как в детстве, погладил тебя по головке. А в ответ я негромко скажу: «Посмотри, посмотри, как я могу, как умею…» Но вокруг тишина. Тихо и глухо. Все близкие давно ушли на тот свет, в лучший мир. И я представляю, когда явлюсь к ним – они с улыбкой скажут: «Всё знаем, всё читали… Да-да, умеешь, умеешь. А теперь – спаси тебя, Боже, спаси. Может, и заслужила».

Образование высшее. Работает по специальности «Бухгалтерский учёт, анализ и аудит». Увлекается литературой, историей и философией.

Начала писать в 2024 году. Автор нескольких эссе на samlib.ru: «Может ли Бог ошибаться? “Равнение” на самых, самых…» и др. Первое опубликованное произведение, «Клаус Херрманн» (нем. Klaus Herrmann, 1903–1972), вышло в феврале 2025 года в издательстве Ridero.

Клаус Херрманн родился 4 августа 1903 года в Губене в семье фабриканта. Выходец из либеральной буржуазии, выросший в наследии буржуазной культуры, он рано узнал о сомнительности её существования [1]. Традиции немецкой литературы конца XVIII – начала XIX века заменились традициями, характеризующимися в основном потерей перспективы, чувства историзма и живого содержания; произведения сводились к описанию быта и психологических конфликтов; почти не описывались социально-исторические и философские проблемы, но некоторые появившиеся черты и художественные средства раскрытия действительности в этот период потом отразились в литературе критического реализма XX века [2, 3]. Клаус Херрманн, ставший со временем мастером исторических романов и доктором философии, увлёкшись трудами К. Маркса (1818–1883), Ф. Энгельса (1820–1895) и В. И. Ленина (1870–1924), сначала вступил в немецкую коммунистическую партию (КПГ), а затем стал членом Социалистической единой партии Германии (СЕПГ).

Сдав экзамен на аттестат зрелости в 1922 году, он изучал философию и экономику до 1924 года в Берлине (Университет кайзера Вильгельма) и Йене, университетском городе Германии на реке Зале. В этот период, по окончании Первой мировой войны, в стране разразился кризис, уже к концу 1923 года инфляция достигала отметки в миллион процентов, реальные доходы от налогов сократились, продуктов питания было недостаточно, закрылись многие производства и росла безработица. В 1924 году гиперинфляция нанесла смертельный удар по маленькой суконной фабрике отца Клауса Херрманна, и ему пришлось отказаться от платных университетских занятий, начатых в Йене. Он любил и самостоятельно изучал литературу, поэтому ему удалось найти работу помощником редактора в берлинском издательстве «Фон дер Пайкауф» (1924–1927). Затем он стал редактором и, наконец, ответственным редактором «Новой книжной выставки» (1927–1931), лучшего литературного издания тех дней, в редакционный совет которого входили Иоганнес Р. Бехер25, Эгон Эрвин Киш26, Артур Холичер27 и Макс Герман-Найсе28.

Журнал Neue Bucherschau («Новая книжная выставка») сплотил вокруг себя фалангу молодых и бесстрашных публицистов. Двадцатидвухлетний Клаус Херрманн, например, работал вместе с пятидесятилетним Томасом Манном29, который, гордясь своим искусством и своим стилистическим мастерством, слышал «крик сотен тысяч пролетариев, застрявших в Индийском океане» и написал «Волшебную гору», которая находится в вакууме. Как и Томас Манн, Клаус Херрманн нападал на Альфреда Деблина, критиковал Георга Кайзера и заступался за молодого Бертольта Брехта. Когда в конце 1929 года «Новая книжная выставка» прекратила своё существование, он опубликовал в журнале «Фронт» – первом издании Союза пролетарских и революционных писателей – серию статей «Фон Лессинг к Хардену», дающих краткий обзор истории немецкой литературы с марксистской точки зрения.

Приобретя репутацию уже состоявшегося критика, Клаус Херрманн ушёл в другое направление и уже через некоторое время стал известен публике своими собственными театральными пьесами и литературными произведениями. Премьера спектакля «Испытания Иова», рассказывающего об адском путешествии крупного промышленника, состоялась 26 сентября 1931 года в Государственном драматическом театре Берлина и вызвала театральный скандал, который закончился тем, что интендант театра был вынужден покинуть свой пост, а постановку спектакля запретили.

«Я тогда стоял на сцене Государственного театра, кланялся, благодарил за аплодисменты и за свист, которые раздавались после моей комедии, и, к возмущению всех достойных мужчин, был несказанно рад скандалу, который развязал» [6].

Годом позже была премьера народной пьесы «Пригородная трагедия» в Театре Барановского (Берлин), затем имели большой успех «Комедии на Елисейских полях» в 1934 году.

Франц Хаммер30 отмечал, что ещё в период Веймарской республики (1919–1933) Клаус Херрманн своим творчеством попытался предостеречь и удержать Германию от фашизма. Проницательный и тонко чувствовавший окружающую обстановку писатель не смог достучаться до общества, его не услышали или не захотели услышать.

После провозглашения Третьего рейха (Германия периода нацизма, 1933–1945 гг.) замеченный кем-то Клаус Херрманн полностью лишился самой основы своего существования: его нигде не брали на работу, а произведения перестали принимать и печатать в издательствах. Он жил, используя множество случайных подработок и публикуясь анонимно.

«Целых два часа я бродил по серым, унылым улицам, чтобы скопить двадцать пфеннигов на трамвай, а когда вернулся домой, оказалось, что мне не удалось заработать и двадцати марок… Но какое отношение всё это имеет теперь ко мне? Это так далеко» (Клаус Херрманн) [6].

Пришедшие к власти в 1933 году национал-социалисты забрали под своё управление почти все театры Берлина. Макс Рейнхардт31 вынужден был покинуть Германию; Карла Цукмайера32 официально объявили преданным анафеме.

«…После того как нацисты вычистили евреев и культурных большевиков, хороших режиссёров осталось совсем немного», – Карл Цукмайер (Zuckmayer, Geheimreport [Геттинген: Уоллштейн, 2002], 25–26).

Йозеф Геббельс33, куратор Немецкого театра, хотел быть успешнее своего конкурента Германа Геринга34, покровителя Государственного театра, поэтому уговорил уже знаменитого режиссёра Хайнца Хильперта35 стать его директором. По их договорённости тот имел право ставить удачные, на его взгляд, постановки, набирать по своему выбору драматургов, актёров и другой персонал. Деятельность Х. Хильперта имела успех и приносила прибыль, поэтому ему разрешалось почти всё, он имел в своих труппах «неблагонадёжных» и даже возвращал нужных ему актёров из концлагеря, но тем не менее сам Й. Геббельс в любой момент мог как утвердить, так и запретить любое его решение. Через какое-то время Х. Хильперт привлёк в свою драматургию Клауса Херрманна. К 1943 году наигравшийся в «здоровую конкуренцию» Й. Геббельс стал открыто говорить, что вся труппа театра – «контрационный лагерь в отпуске». В 1944 году он закрыл все немецкие театры, отправив Хайнца Хильпера и других людей работать на фабрику.

После ковровых бомбардировок Берлина, проведённых англо-американской авиацией 3 февраля 1945 года, писатель забрал свою престарелую мать из почти полностью разрушенного города и переехал в Верхнюю Баварию, где они уже вместе пережили конец войны. Советский Союз после заявления Геринга: «Ни одна бомба никогда не упадёт на столицу рейха!»36 – и массированного авианалёта на Москву (1941 год, сброшено приблизительно 300 тонн фугасных и зажигательных бомб) с 7 по 8 августа тоже бомбил Берлин, нанося удары только по военным объектам, а не по мирному населению города.

С 1942 (1944) по 1949 (1952) год К. Херрманн был женат на писательнице Луизе Ринзер (Ринсер)37, что подтверждает и её страница38: первый муж, композитор и хормейстер Хорст Гюнтер Шнелл, погиб на Восточном фронте в 1942 году, второй – «писатель-коммунист» Клаус Херрманн, брак с которым был расторгнут примерно в 1952 году. При этом Wikipedia по обратной ссылке на Клауса Херрманна не выдаёт информации: страница писателя удалена 21 сентября 2009 года (журнал удаления).

Более достоверные сведения можно получить из каталога Национальной библиотеки Германии (DNB, Katalog der Deutschen Nationalbibliothek):

1. Персона: Херрманн, Клаус (idn=128939982). Даты жизни: 1903–1972; страна: Германия (XA-RU); профессия: писатель, драматург, журналист; дополнительная информация: доктор философии, писатель; в 1949 году переехал в Восточную Германию; отношения с людьми: Ринзер, Луиза (жена), 1942–1949; отношения с организациями: СЕПГ, генеральный секретарь Немецкого фонда Шиллера (1957–1971); автор 105 публикаций.

2. Персона: Ринзер, Луиза (idn=118601172). Даты жизни: 1911–2002; страна: Германия (XA-RU), Италия (XA-IT); профессия: писательница, учитель народной школы; отношения с людьми: Шнелл, Хорст-Гюнтер (1-й муж, 1939–1942), Ринзер, Кристоф (сын), Херрманн, Клаус (муж, 1942–1952), Орф, Карл (муж, 1954–1959), Ринзер, Стефан (сын), Шнелл, Кристоф (сын); автор 869 публикаций.

В 1943–1944 годах из-за больших потерь среди немецких солдат Луиза Ринзер ездила по призывным пунктам и другим военным объектам с агитацией саботировать мобилизацию. Поэтому в некоторых статьях намекают на фиктивность их отношений, указывая 1944 год как дату заключения брачного контракта в целях его уклонения от призыва в армию39. С 1945 по 1953 год Луиза Ринзер проживала в Мюнхене (Германия) и работала в мюнхенской газете вместе с подрабатывавшим там Клаусом Херрманном, но в 1949 году он переехал в Восточную Германию и поселился в Веймаре.

В период Третьего рейха К. Херрманн вступил в Сопротивление и стал активным членом этой подпольной организации движения против фашизма в Германии.

Мог ли этот брак быть неслучаен по другой причине? В 2017 году в международном сборнике вышла статья автора фундаментальных трудов по истории литературы Германии ХХ века Е. А. Зачевского (05.11.1935 – 08.09.2023) «Двойная жизнь Луизы Ринзер»40, в которой со ссылками на исследования её «близких друзей»41, писателя М. Клееберга (Kleeberg, Michael) и испанского философа Хосе Санчеса де Мурильо (Murillo, Jose Sanchez de), приводятся факты её биографии, доказывающие, что она – сторонница национал-социализма (опубликовала в журнале «Хердфойер» (Herdfeuer) в 1933 году стихотворение «Молодое поколение» (Junge Generation), где восхваляется Гитлер, написала донос на директора школы – еврея и др.). Однозначно, что Луиза Ринзер была одной из самых успешных женщин Германии послевоенного периода. Честолюбивая и амбициозная, она вела активную творческую и политическую деятельность, объездила почти весь мир, стараясь всегда находиться в центре событий42. За отказ вступить в нацистскую партию учительнице начальных классов с 1935 по 1939 год Луизе Ринзер запретили работать на государственной службе. Издание некоторых из её книг в период Третьего рейха было запрещено. В октябре 1944 года по доносу соседки она была арестована и заключена в женскую тюрьму в Траунштайне, где находилась до 21 декабря 1944 года, но затем отпущена домой до суда, назначенного на март 1945 года.

Все факты её приверженности национал-социализму выявились во время предвыборной кампании. После случившегося скандала в прессе в 1984 году, когда от партии «зелёных» она баллотировалась на пост президента ФРГ, но проиграла Рихарду фон Вайцзэкеру, Л. Ринзер переехала в Италию, где, поселившись недалеко от Рима, жила до самой своей смерти, практически перестав появляться на публике. Она написала более 30 книг, которые переведены на десятки языков. Получила множество наград и литературных премий.

Могла ли она быть агентом нацистского влияния, а не просто женой? К. Херрманн ведь тогда был не только «запрещённым» писателем, но и активным членом КПГ и подпольной организации движения сопротивления нацизму и, как отметил в своих записях его друг и соратник Франц Хаммер [1], «внёс в это дело неоценимый вклад».

После окончания войны Клаус Херрманн хотел поставить свой спектакль «Мёртвое время» о жестоком уничтожении всех человеческих ценностей фашизмом на оккупированных территориях [1]. Широко анонсируемый, он перед самой премьерой без всяких объяснений был снят с репертуара театра. Спустя годы после поражения Германии во Второй мировой войне Клаус Херрманн вернулся к вопросу постановки, но ему отказали, мотивируя тем, что эту тему все хотят забыть [1].

Германия после Второй мировой войны (или в «нулевые годы», 1945–1949) находилась под управлением Контрольного совета, образованного державами-победительницами, и была разделена на зоны оккупации: советскую (СОЗ), в которой проживал К. Херрманн, британскую, американскую и французскую. Писатель наблюдал, активно собирал материал для своего творчества и правдиво его излагал в своих произведениях. Вскоре темы оккупационных зон Германии перестали вызывать общественный интерес. Тогда он стал редактировать драмы Георга Бюхнера, «Картины путешествий» Гейне и снова проявил себя как литературный критик и эссеист.

Период истории и место, в котором жил К. Херрманн, сделали многие его произведения не соответствующими политике и установкам правящих элит: полностью запрещённый к изданию и публикации во времена Третьего рейха и в более близкие к нам годы ХХ века, Клаус Херрманн, как и другие не эмигрировавшие из Германии писатели, был как бы неактуален для общества произведениями об аморальности и катастрофичности фашизма или ужасах, творимых на оккупированных нацистами территориях. Издательства не брали и вообще не печатали такие книги, ссылаясь на то, что на завоёванных территориях при любой войне это просто неизбежное зло и данная тема не найдёт большой целевой аудитории не только в Германии, но и в других странах, кроме СССР и Восточной Европы. Хотя официально и тогда, и сейчас цензуры на Западе нет, на людей, высказывавших мнение, отличное от установленного или общепринятого, оказывается давление, их заставляют «молчать» или отправляют в забвение43. В преддверии и во времена холодной войны также совершались чистки и составлялись списки неблагонадёжных. Была цензура и после Нюрнбергского трибунала, инициированного И. В. Сталиным. Суд над нацистами, которым остался неудовлетворён Иосиф Виссарионович, начавшийся в городе Нюрнберге 20 ноября 1945 года, закончился только 1 октября 1946 года. «Западные победители» ещё тогда всячески противодействовали процессу. В ходе суда американские надзиратели передали Герману Герингу яд, судьи и прокуроры отказывались верить свидетельским показаниям и предъявленным доказательствам. Адвокат нацистов Людвиг Бабель вообще предложил судить партизан и героев движения Сопротивления, так как они «вели незаконные действия против армии вермахта». Только после показа запредельно жестокой 45-минутной документальной хроники, смонтированной из кадров, которые снимали сами нацисты, и утечки информации в прессу слушанья завершились вынесением приговора. Суд хоть и состоялся, но эту тему пытались замять и как можно реже поднимать среди общественности. Многие книги и публикации писателей этого периода так и не увидели свет.

Так как значительная часть общества как бы не хотела слышать правду о фашизме, Клаус Херрманн стал представлять её в историческом свете. Он написал повесть «Вавилонское лето» (1948), в которой на примере Александра Македонского описал провал планов диктатуры по завоеванию мира, и комедию в прозе «Мечта о гильотине» (1949), где охваченные дыханием Великой французской революции обыватели пытаются создать немецкую империю и сделать революцию в маленьком городке.

Период «нулевых годов», ставший в основном временем восстановления разрушенной инфраструктуры и экономики, закончился образованием двух германских государств: ФРГ (23 мая 1949 года) на западе (территории оккупации США, Великобритании и Франции) и ГДР (7 октября 1949 года) на востоке Германии (территории советской зоны).

Клаус Херрманн благодаря двум вышеупомянутым произведениям в это время открыл для себя новый жанр, в котором он со временем стал мастером высокого уровня. В 1949 году писатель переехал в Германскую Демократическую Республику (ГДР), где его романы, в которых он оживил важные исторические эпохи: захватывающие картины поздней Античности, расцвет эллинистического искусства, столкновение Востока и Запада, подъём и упадок могущественных культур, борьбу за власть и классовую борьбу того времени, многовековой процесс разложения рабовладельческого строя, – сделали его популярным.

Исходя из рецензий Франца Хаммера, во всех произведениях Клауса Херрманна, которые он писал с поразительным усердием и погружением в эпоху с помощью прочитанных материалов, раскрываются историографические силы, ведущие в наше настоящее и за его пределы, в будущее. Это особенно заметно в произведениях, изображающих распад немецкого феодального общества, таких как «Похищение в Венеции» (1967), роман о танцовщице Барберине Кампанини, которую прусский король Фридрих II насильно привёл к своему двору, или масштабная трилогия о временах Французской революции: «Решение в Париже» (1967), «Прибытие победителей» (1969) и «Час Марса» (1970). К ним относятся и «Йорг дер Катенюнге» (1952), рассказ о так называемом освобождении крестьян при Харденберге, и «Прощание» (1954), где Херрманн с большой психологической чуткостью описал конфликт между Фридрихом Шиллером и Шарлоттой фон Кальб. Его «Египетская свадьба» (1953), неслыханно красочное изображение властительницы Клеопатры и восставших рабов, на самом деле была правдивым повествованием, посвящённым современности. В романе «Волшебница Равенны» (1957) автор раскрыл экономические корни исторических конфликтов, обусловленных реформами, а в романе «Вдова Пророка» (1961) отразил предпосылки религиозных споров после смерти Мухаммеда в исламском мире.

Самым значительным достижением в творчестве Клауса Херрманна считается обширная трилогия «Хорошие годы» (1963), созданная на основе романов «Наследник» (1956), «Лето не кончалось» (1958) и «Тени в марте» (1959), исторически более близкая к нашему настоящему. В захватывающих образах он повествует о подъёме и упадке буржуазной семьи с момента её основания и до времён фашизма, изобличая буржуазное общество. Для Клауса Херрманна этот роман стал как бы своеобразным триумфом над варварством и жестокостью немецких фашистов. В этой трилогии он также упомянул людей внутри самой буржуазии, которые начали борьбу за лучший мир, причём в самых для них неблагоприятных обстоятельствах. Тема капиталистического предпринимательства была и в других его книгах, таких как «Хорошие годы не в счёт» (1953) и «Вина государства», продолжил он её и в романе «Вина Стефана Тоса» (Берлин, 1967), в котором говорится об интеллектуалах, чья непоследовательная позиция помогла ускорить нацистскую катастрофу, и о тех немногих, в том числе актёре Тоссе, которые стали решительно противостоять фашизму.

В своём последнем романе, «Золотая маска»(1972), Клаус Херрманн разоблачает те якобы золотые двадцатые годы, которые он сам пережил в Берлине. Книга начинается с расследования убийства в гостинице, но по своему жанру это тяжёлый социальный роман, в котором автор, сохраняя ироническое отношение к своим персонажам, вытаскивает на обозрение читателя все тайны и «скелеты» описываемого отрезка времени («Золотые двадцатые», нем. Goldene Zwanziger, 1924–1929) и начинающей маячить грядущей катастрофы фашизма. Книгу опубликовали через четыре года после смерти Клауса Херрманна (в 1976 году), только благодаря протекции его друзей. В 1972 году, ещё при жизни автора, её не приняли: «Что же было там золотым, кроме фасада? Безработные в этот так называемый период экономического подъёма, во всяком случае, не получили ни пылинки от той позолоты…» – «Вы все лжецы! Вам следовало бы знать этот период лучше! Неужели у вас всё было лучше, чем у других? Искренне этому рад. Но вы теперь знаете, каково было, например, мне, вы увидели это, я не скрываю этого от вас. Вы опять не хотите ничего знать и помнить, вы более искусны, чем я, вы хотите заблуждаться, и когда я сегодня говорю о своей жизни в те годы, вы оскорбляете меня тем, что не хотите, чтобы вам напоминали об этом» [6].

С 1957 по 1971 год Клаус Херрманн был генеральным секретарём Немецкого (Веймарского) фонда Шиллера, история возникновения и деятельность которого весьма интересна. Фонд был основан в мае 1855 года для помощи обедневшим семьям погибших писателей и нуждающимся живым авторам немецким поэтом Фридрихом Юлиусом Хаммером (1810–1862). Первым человеком, взявшим в помощь от фонда 400 талеров после рождения в его семье третьего ребёнка, стал немецкий писатель Отто Людвиг44. Штаб-квартира, или головной офис, фонда с 1890 года находилась в Веймаре. К моменту начала Первой мировой войны Немецкий фонд Шиллера прочно вошёл в литературную жизнь Германии. Денежные активы фонда в 1919 году составляли 2 500 000 рейхсмарок, но инфляция и нацистская эпоха к 1939–1944 годам привели к полному закрытию всех филиалов. В 1944 году состояние фонда уже составляло 200 000 рейхсмарок, а к началу 1945-го фонд практически полностью был потерян. После Второй мировой войны, в 1946 году, командующий Советской военной администрацией в Тюрингии Иван Сазонович Колесниченко (1907–1984) разрешил Немецкому фонду Шиллера возобновить свою работу. Некоторые активы даже удалось восстановить. Западногерманская инициатива привела к тому, что в декабре 1952 года в Берлине был основан другой Немецкий фонд Фридриха Шиллера, под руководством Иоахима Тибуртиуса и других. Причём Веймарский немецкий фонд Шиллера также продолжил своё существование.

Томас Манн принял почётное президентство Немецкого фонда Шиллера в Веймаре в 1953 году. Луи Фюрнберг стал генеральным секретарём в 1955 году, Клаус Херрманн – в 1959-м, а в 1971-м – Франц Хаммер. С 1971 года Веймарский фонд по политическим причинам не мог больше полноценно функционировать, но люди, состоявшие в этом обществе, покинули офис в доме Шиллера только в 1977 году. Затем, хотя неоднократные попытки полностью ликвидировать этот фонд не увенчались успехом, деятельность его практически прекратилась. Из всех функций, которые ранее осуществлял фонд Шиллера в Веймаре, осталась только финансовая поддержка нуждающихся вдов писателей. В 1991 году неожиданно выяснилось, что юридически Веймарского немецкого фонда Шиллера, который продолжал работу, не существует. Разбирательства по этому поводу шли до 1994 года, а в сентябре 1995-го «старый» фонд Шиллера официально был признан ликвидированным. «Новый» фонд, в соответствии с законом, юридически стал считаться правопреемником и основанным в 1859 году. В настоящее время фонд Шиллера, как показали недавние события, стал являться больше политическим инструментом, доводящим до общественности как бы правильное мнение. Традиций Веймарского фонда Шиллера, которые пытались сохранить Клаус Херрманн и Франц Хаммер как последние его председатели, новый фонд, к сожалению, не перенял.

Что такого мог написать Клаус Херрманн, чтобы на Западе постарались его не знать, удалив с ресурсов все его фотографии и отправив в «забвение»? «Вы неактуальны, никто не хочет знать и помнить о том, что вы сейчас пишете», – говорили ему на родине про некоторые произведения. Всегда под цензурой, которой вроде бы и не было в послевоенное время, он остался известен лишь как некогда популярный в ГДР автор исторических романов. Уходя в «отставку» в 1972 году, он в последний раз предупредил Германию и общество: «Чудовища из нашего прошлого ищут выход… чтоб войти в наше настоящее и будущее…» [6], жажда наживы и обогащения, несмотря ни на что («танцы вокруг золотого тельца»), вернут не только их, но и шабаш ведьм45. Так как писатель до сих пор политически неудобен, ещё и вне истеблишмента, и не только Германии, его произведения запретили бы и сейчас. Клаус Херрманн как человек и писатель, уважающий историческую правду, ближе русским, чем к искажающим исторические события ради политики европейцам. Инициированная недавно Россией резолюция ООН о «борьбе с героизацией нацизма…» в соавторстве с целым рядом государств, в числе которых Армения, Белоруссия, Южно-Африканская Республика, КНР, Северная Корея, Сербия и ещё десятки стран мира, по итогам голосования показала, что писатель был прав: против резолюции ООН проголосовали 54 государства, среди которых США, Британия, Франция, Украина, Германия и Япония.

Книги Клауса Херрманна никогда не издавались на русском языке, и по действующим законам перевести и издать их можно будет только по прошествии 70 лет со смерти автора (дата смерти – 1972 год), сейчас многие из них можно найти и почитать в Российской национальной электронной библиотеке.

1. Хаммер Франц. Послесловие, посвящённое другу и соратнику (с. 442–448 романа «Золотая маска» Клауса Херрманна, комплект для освещения, 2-е издание, 1978 г.).

2. Основные черты немецкой культуры и литературы второй половины XIX века – реализм в Германии XX века [Электронный ресурс]. – Режим доступа: URL: https://studbooks.net/765919/literatura/osnovnye_chertynemetskoy_kultury_literatury_vtoroy_ poloviny_veka.

3. Либерализм в Германии. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: URL: https://en.wikipedia.org/wiki/Liberalism_in_Germany.

4. Учение Ленина о культуре – РУСО. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: URL: https://csruso.ru/nashi-universitety/nauchnyj-ateizm/uchenie-lenina-o-kulture/.

5. Бехер Иоганнес Роберт, Киш Эгон Эрвин, Холичер Артур, Герман-Найсе Макс, биография и творчество писателей – РУВИКИ. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: URL: https://ru.ruwiki.ru/wiki/.

6. Херрманн Клаус, роман «Золотая маска», Издательство Der Nation, Берлин, ГДР, комплект для освещения, 2-е издание, 1978. Обращения к читателю.

7. Манн Томас, биография и творчество писателя – РУВИКИ. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: URL: https://ru.ruwiki.ru/wiki/Манн,_Томас.

8. Ринзер Луиза. https://en. wikipedia.org/ wiki/Luise_Rinser.

9. Ринзер Луиза. Большая российская энциклопедия. https://bigenc.ru/c/rinzer-luiza-d7199c.

10. Немецкая литература. Двойная жизнь Луизы Ринзер. Е. А. Зачевский. Санкт-Петербург, Россия. Романо-германская филология. Министерство образования Республики Беларусь, Учреждение образования «Полоцкий государственный университет». Романо-германская филология. Контексты культуры и литературные связи: междунар. сб. науч. ст. / Полоцкий гос. ун-т; редкол.: А. А. Гугнин (отв. ред.) [и др.] – Новополоцк, 2017. – 352 с.

11. Фонд Шилллера. Deutsche Schillerstiftung von 1859 https://de-academic.com/dic.nsf/dewiki/323018.