Дин Кунц

Последний свет

Когда Макани Хисока-О’Брайен встретила убийцу, она решила, что он славный парень — возможно, как раз тот, с кем ей захочется разделить жизнь.

В ту тёплую августовскую среду южнокалифорнийское небо было широким, как вселенная, глубоким, как бесконечность, синим, как глаза Макани, и она не могла сопротивляться зову океана — так же, как не могла отключить свою потребность дышать.

Её мать, Кику, уверяла, что Макани родилась в океане, хотя на самом деле она родилась на острове Оаху, в больнице Гонолулу. Её милая махуакине имела в виду, что Макани была зачата в море, в мягко набегающем прибое, на пустынном пляже при луне. Макани сложила эту дерзкую правду по кусочкам — из мелочей, сказанных родителями за годы, из взглядов, которыми они обменивались, и значительных улыбок, которые делили между собой. Хотя Кику была коренной гавайкой, её традиционалистка-мать, японка, приучила её к сдержанности и осмотрительности; о любви она говорила лишь самым окольным образом. Повинуясь зову прибоя, колыбели своего зачатия, Макани поехала на полуостров Бальбоа — полоску суши, которая защищала гавань Ньюпорт-Харбор от открытого моря. Она ехала на своём стрит-роде, глянцево-чёрном «Шевроле Бел-Эйр» пятьдесят четвёртого года: крыша занижена, всё вылизано, линии заострены, фары утоплены, краска искрилась. «Шевроле» мурлыкал, как пантера, потому что она поставила в него форсированный малоблочный V8 GM Performance Parts объёмом 383 кубических дюйма. Она не гонялась по улицам, но если бы Калифорнию когда-нибудь наводнили дорожные бандиты, она сумела бы уйти от всех.

Она припарковалась в жилом районе в полуквартале от парка на мысе полуострова — в тени древнего подокарпуса. Её доска висела на заднем сиденье в специальной подвесной стропе — куда надёжнее, чем она сама в ремне безопасности через плечо. Макани расстегнула молнию на виниловом чехле, освободила доску и направилась к пляжу.

В бикини она была бы пламенем, которое притягивает юношей так же верно, как ночью крыльцо с лампой зачаровывает мотыльков, — но этот день был не про парней. Этот день был про море и его силу, его красоту, его вызов. В шортах до колен, спортивном лифе и белой футболке Макани выглядела как настоящая бордхедка, заранее предупреждая компанию тестостерона держаться подальше.

Одно из самых знаменитых мест для сёрфинга в мире называлось Уэдж; его сформировали идеальный пляж и волнолом из нагромождённых валунов, защищавший входной канал Ньюпорт-Харбора. В другие дни, когда волны приходили чудовищами — дымящимися, гулкими, рождёнными штормом в Южном Тихом океане за несколько тысяч миль отсюда, — сёрферы рисковали быть впечатанными в камни. Некоторые там погибали.

Макани прошла по мокрому, утрамбованному песку вверх по полуострову ярдов на сто пятьдесят, отдавая Уэджу должное уважение. Волны были, пожалуй, восемь–девять футов, стеклянные, ровные, мощно работающие — сетами по четыре-пять, с более спокойными промежутками между ними. Она подождала, пока море ненадолго отпустит, и только тогда выгребла к лайн-апу. Другие сёрферы сидели верхом на досках, предугадывая следующий накат; все — парни, все — приличные люди, держались друг от друга на расстоянии и вряд ли стали бы подрезать кого-то, отнимая чужую волну. Один сёрфер — одна волна: закон природы.

Ей пришлось переждать два сета, прежде чем очередь дошла до неё на третьем. Она поймала один из самых больших накатов, какие до этого видела: поднялась с двух колен на одно, а потом встала. Сделала флоутер по закручивающейся кромке, и, уходя по лицу волны наискосок вниз, поняла: у брейка достаточно размера и энергии, чтобы выдуть трубу.

Она прошла в трубе, пригнувшись на доске, пока вокруг неё смыкался водяной тоннель, — и оказалась в оранжерее, в стеклянном доме, который светился зелёным солнечным сиянием, преломлённым текущей линзой воды на калейдоскопические осколки.

Ехать в трубе — самый сильный восторг в сёрфинге. Лучшего начала сессии и быть не могло. Как обычно бывало, когда накаты вырастали высокими, Макани погрузилась в глубокий плен Тихого океана: всякое чувство времени смыло подчистую. Часы проходили; она ни с кем не разговаривала, общалась только с морем — в приятном трансе.

Дважды она замечала на берегу мужчину: он стоял рядом со своей доской, отдыхал от воды. Высокий, загорелый, со скульптурными мышцами и копной выгоревших на солнце волос, он сиял, как полубог. В первый раз Макани подумала, что он, возможно, смотрит на неё. Во второй раз она в этом не сомневалась. Но море оказалось сильнее и притягательнее любого полубога, и вскоре она о нём забыла, потому что очередные накаты постепенно сносили её вниз по полуострову — к Уэджу.

Когда она решила, что на сегодня хватит, и вышла из пенящихся бурунов с доской, она взглянула на свои GPS-часы для сёрфинга и ожидала увидеть примерно половину четвёртого, но было уже пять пятнадцать. Ноги должны были ныть, но не ныли. Усталости не было, хотя она страшно проголодалась.

Вернувшись к своему «Шевроле» пятьдесят четвёртого, Макани увидела, как клонящееся к западу солнце косо пробивается сквозь ветви подокарпуса и рисует на космически чёрном капоте спиральные галактики сумрачного света. Она уложила доску в подвесной чехол. Волосы у неё были мокрые, одежда — влажная, и она достала из багажника пляжное полотенце, чтобы накинуть его на водительское сиденье. Когда крышка багажника захлопнулась, полубог стоял на тротуаре — всего в нескольких футах, — и смотрел на неё.

Он сказал:

— Эй, ты там была потрясающая. Прямо чистый стиль.

Вблизи он оказался до неприличия красивым, но не разыгрывал момент так, будто он красавчик. Не давил своей внешностью. На нём была футболка с лозунгом Volcom «ВЕРНЫ СВОЕМУ», а поверх — расстёгнутая гавайская рубашка с узором из сёрфящих пингвинов. В нём было что-то обезоруживающе мальчишеское.

— Да я просто вошла в зону, — сказала она. — Такое случается раз в сто лет.

— Это был не просто хороший день. Это был серьёзный класс. Ты когда-нибудь соревновалась?

Макани улыбнулась и покачала головой.

— Только с собой.

— Тебе бы, может, в профи. Ты бы их там разнесла.

Он был не в её вкусе. За одним исключением Макани убедилась: парни, которые убойно красивы, так влюблены в себя, что их главный роман всё равно будет с зеркалом.

— В профи — и мотаться по всем турам? — сказала она. — Мне и здесь хорошо.

— А что тут в Ньюпорте не любить, а? Я Рэйнер Спаркс.

Он не протянул ей руку — и она испытала облегчение. Она не касалась кого попало. У неё были причины.

— Я Макани.

— Должен сказать, Макани, эта тачка — огонь. Настоящая красотка.

— Сама собрала. Ну, я и мои ребята. Мои сотрудники. У меня мастерская по кастомным хот-родам.

Он ухмыльнулся и покачал головой. Даже зубы у него были идеальные.

— То есть ты режешь волны, как Каха Хуна, строишь хот-роды, выглядишь так, как выглядишь…

Каха Хуна была гавайской богиней сёрфинга. Макани нравилось, когда её сравнивали с Кахой Хуной. Она отчаянно хотела сбежать с Гавайев, но своей родословной гордилась.

— Тебе бы реалити-шоу. Только ты слишком настоящая для такого.

Если он делал к ней ход — а он делал, — делал он это приятно.

Макани не была девственницей, но и лёгкой добычей не была. Она верила: где-то существует идеальный мужчина, её судьба, и худший способ найти его — пробовать каждого болвана, который ей подмигнёт. Однако она была одна уже больше года, а песня «Одинокий сёрфер» точно не была её любимой.

— Эй, как ты резала эти волны, ты, наверное, зверски проголодалась. Может, я угощу тебя ужином? — Когда она замялась, он сказал: — Знаю, знаю, миллион парней, наверное, постоянно к тебе клеятся. Понимаю. Ко мне тоже парни всё время клеятся, и это так скучно.

Чёрт, он ещё и смешной.

— Дело не в этом, — сказала она. — Я вся растрёпанная и не в настроении ехать домой прихорашиваться.

— Я тоже, — сказал он, хотя выглядел так, будто вышел с глянцевого разворота журнала Foam Symmetry. — Поедем сейчас, как есть. Ты знаешь «Шаркин»?

«Шаркин» в сленге бордхедов означало сёрфинг, но так же назывался и один странноватый ресторанчик неподалёку от ближнего из двух пирсов полуострова — место простое, где босоногие клиенты в пляжной одежде были в порядке вещей.

Когда в памяти всплыли слова «Одинокого сёрфера», Макани уже не могла убедительно сказать «нет», и она сказала «да».

Рэйнер отреагировал так, словно был подростком, который не верит своему счастью. Он многократно кивал.

— Отлично, да, круто, тогда… увидимся в «Шаркин». — И он сжал кулак и победно качнул им. — Я сейчас поеду. Я буду там первым. Займу столик.

Он рванул через узкую улицу к белому «Мерседесу»-внедорожнику — большому GL550 — и крикнул ей уже издали:

— Не продинамь меня. Если продинамишь, я напьюсь и брошусь с конца пирса. Насмерть.

— Я бы этого не хотела.

— Не хотела бы. Потому что я бы тебя преследовал.

Она смотрела, как он уезжает, и только потом накинула полотенце на водительское сиденье своего «Шевроле».

«Мерседес» помог ей окончательно развеять остатки сомнений насчёт ужина. Деньги её не слишком занимали: жила она просто, а от дедушки по материнской линии у неё был траст — чуть больше, чем скромный, — который перешёл к ней, когда ей исполнилось двадцать, почти шесть лет назад. Уже через пять лет после того, как она открыла своё дело, машины, выходившие из её мастерской, среди хот-роддеров стали легендой; она могла набрать заказов столько, сколько хотела. Внедорожник Рэйнерa Спаркса имел значение только в одном: он служил доказательством, что Рэйнер не из тех бордхедов, которые ютятся с пятью такими же сёрф-бездельниками в разваливающемся трейлере, живут на пособие по инвалидности, добытое мошенничеством, и существуют лишь ради волн. Макани любила культуру сёрфинга, это сообщество, но там хватало придурков, и влюбиться в одного из них было бы не менее саморазрушительно, чем пойти поплавать в охлаждающем пруду при атомной электростанции.

Сев за руль, захлопнув дверь и запустив двигатель, Макани улыбнулась, вспомнив его мальчишескую реакцию на то, что она согласилась. Высокий, накачанный, красивый, смешной, милый и, похоже, успешный. Может, он наконец-то и был тем самым.

Когда они впервые коснутся друг друга, она, возможно, узнает в тот же миг, её ли будущее — Рэйнер Спаркс. И что ещё она узнает в момент соприкосновения — кожа к коже, — так это единственное оставшееся облачко над прекрасным ужином.

Макани могла доехать до ресторана за три минуты, но ехала десять — петляла по жилым улочкам мыса Пенинсула-Пойнт, нарочно делала крюки, возвращалась на те же места; по лобовому стеклу непрерывно пробегали кружевные узоры солнечных бликов и лиственных теней, а она вспоминала свою жизнь на Гавайях.

Прошло всего шесть лет, но те дни и те места уже казались нитями и узорами в гобелене сна: тропические леса и ананасовые поля, и спящие вулканы — древние боги, уснувшие, но не теряющие бдительности; внезапные дожди и бесчисленные водопады гор Ко’олау; освежающие пассаты…

Она скучала по всему этому. Иногда на неё накатывал целый длинный день печали — так остро она вдруг понимала, что рай её детства и юности понемногу выцветает, истончается в ткани её души.

Больше всего она скучала по матери и отцу. По двоюродной бабушке Локемеле. По бабушке Колокеа. По дяде Пилипо, который предпочитал, чтобы его называли по-английски — Филип. По сестре Дженис. По брату Роберту, который отзывался только на своё гавайское имя — Лопака.

И по всем остальным тоже — и по родным по крови, и по друзьям, которых она оставила там.

Но с шестнадцати лет жизнь среди стольких любимых людей становилась для неё всё труднее и труднее. Тогда, в шестнадцать, её дар — или, может быть, проклятие — обрушился на неё внезапно и без всяких объяснений. Этот дар заключался в том, что от одного лишь прикосновения она узнаёт самые тёмные секреты других людей.

Её семья и друзья были хорошими людьми, старались жить достойно и внимать другим. Но ангелами они не были — ни один из них. Они были людьми, со слабостями и недостатками. Как и сама Макани. По сравнению с тем, какие мерзости творились в этом падшем мире, желания её близких, их минутная зависть, их неблагородные порывы выглядели почти невинными. И всё же это нежеланное знание меняло то, как Макани смотрела на каждого; чтобы сохранить в себе прежний образ тех, кого любила, — тот, что был у неё до того, как пробудилась эта сила, — она всё реже брала их за руки, почти не целовала и даже отдёргивалась от их прикосновений.

Год за годом становилось хуже: со временем она сделалась ещё чувствительнее к текущему — сиюминутному — самому тёмному секрету любого человека, которого знала слишком хорошо. С близкими и друзьями уже не требовалось касаться кожи. Стоило кому-то по-дружески положить ладонь ей на плечо — и сквозь одежду к ней просачивались тлеющая обида или неблагородное желание, занимавшее человека в тот миг.

Однажды, потеряв парня, чьей любви добивалась, Дженис позавидовала голубым глазам Макани, доставшимся от их ирландца-отца, и капризно — по-детски — пожелала младшей сестре такого несчастья, которое лишит её красоты.

Роберт, настаивавший, что он Лопака, как-то раз разозлился из-за того, что сослуживец получил незаслуженное повышение. Он страстно желал придумать способ подставить этого человека — так, чтобы его уволили за какой-нибудь проступок.

Зависть Дженис прошла бы. Она любила Макани не меньше, чем Макани любила её. Ни одна из них не причинит другой вреда и не станет радоваться чужому несчастью. Точно так же Роберт был слишком нравственно цельным, чтобы хоть как-то воплотить своё недостойное желание.

Если бы Макани умела читать мысли целиком — или хотя бы видеть более широкий спектр того, о чём человек думает, — её странный дар, возможно, был бы переносимее. Но когда происходило прикосновение, если человека в тот момент не держали в клещах горькая обида, жадная зависть или какой-нибудь особенно жестокий импульс, Макани не получала вообще никакого «психического» отклика. Она была настроена только на гнусные, яростно переживаемые эмоции и желания, которые люди никогда не раскрыли бы добровольно. Ей становился известен лишь самый низкий, самый мелочный, самый злой секрет — или невысказанное, постыдное влечение. И из-за этого ей всё труднее было помнить: тот взгляд в чужое сердце, который ей давали, — не сумма человека и даже не показатель его истинного «я», а лишь крошечная доля реальной природы.

Чтобы уберечь себя от повторяющихся травм, которые со временем сделали бы её циничной, которые могли бы привести к недоверию к тем, кого она любила сильнее всего, она сама изгнала себя из славного Оаху — вскоре после своего двадцатилетия.

На материке у неё появились друзья, но близка с ними она была не так, как могла бы. Она выстраивала отношения более официальные, чем принято в непринуждённой Южной Калифорнии, — без этой обычной тактильности, без привычной всем обнимательности. Неизбежно она проводила больше времени одна, чем ей хотелось бы.

Любовник для неё означал куда больший эмоциональный риск и куда большую вероятность сердечной боли, чем для людей, не обременённых её паранормальным даром. В минуты самой глубокой близости, когда она отдавалась страсти, она становилась как будто ещё более восприимчивой — и если партнёр носил в себе чрезмерную ненависть к кому-то или прятал от мира отталкивающее желание, в экстазе он мог выдать это без всякой воли, сам того не желая.

Она не собиралась тащить Рэйнерa Спаркса в постель в этот день. Может быть, и никогда. Но пока что он ей нравился. Одна лишь возможность близости — нежности и дружбы, которые, возможно, вырастут в любовь, — подняла ей настроение почти так же, как часы на волнах. И теперь она тянула время, снова петляла по улочкам мыса, боялась: стоит ей только посметь потянуться к перспективе нормальных отношений — и эту перспективу у неё вырвут из рук.

Наконец она припарковалась на общественной стоянке у пирса. Накинула лёгкую кофту с длинными рукавами — в тон её бордшортам — и минуту-другую постояла возле машины, слушая водяной гул прибоя, который с тяжёлой мерностью бил в берег, — звук вечности, объявляющей о себе, а значит, голос надежды.

Она пошла в «Шаркин», в ресторанчик, где в кабинке ждал Рэйнер. До чего же он был хорош собой. И как, казалось, он ею восхищался — когда увидел, что она идёт к нему.

С потолка свисали акулы в натуральную величину — не пластиковые муляжи, а настоящие экземпляры, сохранённые таксидермистом, такие же гибкие, какими были бы в плавании, словно и теперь высматривали очередную добычу. На стенах висели яркие кастомные сёрфборды и фотографии местных знаменитостей сёрфинга — от тридцатых годов до наших дней. Столешницы — из пластин коа: красных, блестящих, с чувственным рисунком волокон. Для ностальгического фона — Dick Dale и Deltones, Beach Boys, Ventures, Santo & Johnny, Chantays, Jan and Dean. Дольки лайма украшали пивные бокалы. Это могло бы показаться чересчур тематическим рестораном, если бы детали не были точными и настоящими и если бы хозяева не были сёрферами всю жизнь.

Сделав долгий глоток ледяного пива, пока Рэйнер просматривал знакомое меню, Макани сказала:

— А чем ты занимаешься, когда не смотришь на девушек на пляже?

— Случалось и мне самому выгребать и ловить волны.

— Сегодня я тебя на воде не видела.

— И не увидела бы — ты была слишком в этом.

— Я была в этом, — призналась она.

— Подозреваю, ты всегда в этом. Никогда не видел такой сосредоточенности. — Он отложил меню. — Так где ты впервые научилась сёрфить?

— На Оаху. Я там родилась.

— Хамакуапоко? — спросил он, назвав популярное и порой непростое место для сёрфинга на Оаху.

— Там тоже училась. Да везде по острову — с семи лет, когда я ещё каталась только на бодиборде.

— Нуумехалани? — спросил он и, возможно чтобы впечатлить её тем, что знает больше, чем одно название, перевёл: — «Небесное место, где ты один». То есть — один с богами, сколько бы народу там ни было.

— Конечно. Я там так часто бывала, что могла бы, пожалуй, заявить права на часть пляжа.

Что-то похожее на восторг оживило его лицо. Он поднял бокал к губам и отпил, а Макани ждала, что же его так развеселило.

Он слизнул пену с губ, поставил бокал и сказал:

— Я однажды видел тебя там.

— Не думаю. Я уже больше пяти лет не была на Оаху.

— Это было десять лет назад. До моего двадцать первого дня рождения оставался месяц; я был на островах по делам и хотел поймать волну-другую. Будний день в октябре. Ты была с тремя девчонками и парой парней. На тебе было жёлтое бикини.

— Да мало ли на свете девчонок в жёлтом бикини.

— Ты каталась на Mayhem от Lost Boards, — сказал он.

Удивившись, она сказала:

— Обожала эту доску. Сломала её двумя месяцами позже, когда соскочила с большого сета.

— Не могло быть в мире двух девушек, похожих на тебя, с такими глазами, да ещё и на Mayhem.

— Ты сразу меня узнал сегодня, там, на воде?

— С первого взгляда.

— Да брось.

— Это правда.

Ей было приятно, но неловко.

— Я тебя не помню.

— С чего бы тебе? Ты была со своей компанией, отлично проводила время.

В тот октябрь, десять лет назад, нежеланный дар — психическое прозрение — ещё не свалился на неё. Тогда она была нормальной. Свободной.

— Я любовался тобой издалека, — сказал он. — Чуть не подошёл, чтобы сказать что-нибудь вроде «Как оно?» — или что-то столь же глупое. А потом понял, что ты, должно быть, ровесница остальных ребят, пятнадцать-шестнадцать. А мне почти двадцать один. Это было бы неправильно.

Макани не так уж легко краснела, но сейчас покраснела.

— В тот день, — сказал Рэйнер, — ты была такая крутая, такая живая, самая красивая девушка, какую я когда-либо видел.

Лесть всегда смущала её. Ещё почти с колыбели мать внушала Макани, что смирение — добродетель не менее важная, чем честность; так же она была этому научена её матерью, бабушкой Колокеа. Теперь на восхищение Рэйнерa Макани смогла ответить только мягкой саркастичностью:

— Что, до того дня ты был слепой?

— Ну, теперь-то я не слепой, — сказал он, усилив и лесть, и её смущение.

Чтобы выиграть время и перевести дух, она спросила:

— Ты был на Оаху по делам? Чем ты занимаешься?

— Я фасилитатор, — сказал он и отпил пива, словно одного этого слова должно было хватить.

— Фасилитатор? Что именно ты фасилитируешь?

— Переговоры, сделки, финансовые договорённости.

— Звучит серьёзно. Ты и в двадцать лет уже этим занимался?

Он пожал плечами.

— Мне нравятся люди. Всегда было такое… умение, знаешь, сводить их вместе, когда они только и хотят, что ругаться друг с другом. Терпеть не могу, когда люди дерутся, когда им всё время нужен повод вцепляться друг другу в горло.

Его накрыла серьёзность. Скрытая бледность словно высосала часть сияния из загара. Он опустил взгляд на стол.

— Когда я был совсем маленьким, я насмотрелся этого… Старик, мать. Слишком много выпивки, столько злости. Я ничего не мог сделать с этой… жестокостью.

Он поднял глаза; в них стояли сдерживаемые слёзы.

— Нам дана одна жизнь. Нельзя тратить ни одного её дня на злость.

Макани слишком хорошо знала тёмные углы человеческого сердца; она сочувствовала его детской травме и надеялась, что, если между ними что-то сложится, она сможет быть ему опорой.

— Ты фасилитируешь между бизнесами? — спросила она. — В сёрферском мире?

— Да, именно. Я сделал то, о чём мечтает каждый сёрферский дворняга: нашёл способ зарабатывать на жизнь тем, что живу волнами.

Она не знала покера, не умела читать чужие сигналы, но вдруг что-то в его улыбке или, может быть, какой-то блеск в глазах, или едва заметный оттенок высокомерия в лёгком подъёме подбородка подсказали ей: он, возможно, лжёт насчёт своей работы.

Она, должно быть, ошиблась. Он был большим, сильным мужчиной, но не давил своей величиной. Сидел в рубашке с сёрфящими пингвинами, как переросший мальчишка, милый до невозможности. Её подозрение наверняка было следствием бесчисленных случаев, когда её паранормальная способность показывала ей чьё-то тщательно скрытое притворство.

Если позволить без примеси осесть в сердце цинизму, она больше никогда никому не поверит. Не останется надежды на дружбу — и уж тем более не будет шанса разделить жизнь с мужчиной. Одна мысль о жизни в одиночестве уже лишала её сна; уверенность в этом одиночестве принесла бы такую депрессию, которую не облегчило бы даже утешающее море — при всей его силе и красоте.

Отодвинув недопитое пиво, сложив руки на столе и наклонившись вперёд, Рэйнер сказал:

— Мне немного неловко. Я хочу сказать… я думал о тебе десять лет и ни минуты не представлял, что когда-нибудь увижу тебя снова. А ты вот — здесь.

— Да ну, — сказала она, хотя ей хотелось верить, что в его словах больше правды, чем выдумки. — Ты не мог думать обо мне десять лет.

— Не каждую минуту, конечно. Но чаще, чем ты бы поверила. Когда волны были большие, стеклянные, шли с офшора и мощно работали, когда день был идеальным, тогда ты как будто выходила из глубины моей памяти — такая же яркая, как в первый раз, — словно ты должна быть там, чтобы это по-настоящему был идеальный день. Разве трудно поверить, что мужчина может увидеть женщину — в переполненной комнате или на пляже — и так к ней потянуться, что ему кажется: сейчас всё изменится? Но потом по какой-то причине у него так и не появляется шанса познакомиться с ней — и его годами преследует эта упущенная возможность, и она сама? Как думаешь, такое бывает только в романах?

Макани понимающе улыбнулась, отодвинула пиво, сложила руки на столе, наклонилась вперёд, как он, и укрылась в оборонительном сарказме:

— Преследует? Рэйнер, ты, кажется, славный человек, правда. Но что ты скажешь дальше — что все эти годы берег себя для меня, что был целомудрен, как монах? Парень вроде тебя, магнит для красоток?

Он посмотрел на неё с суровой серьёзностью, встретил её взгляд и не отвёл глаз.

— Вовсе нет. Женщины были. Мне нравились все эти девушки, одну я любил. Но ни одну — достаточно. Ни разу не было того… электрического мгновения, хотя я его ждал. Я обещаю тебе вот что: отнесись ко мне серьёзно, дай мне шанс, больше свиданий, чем только это одно, — и я ни разу не буду давить на тебя, чтобы между нами была близость. Ни разу, никогда. Если это случится, то тогда, когда ты этого захочешь. Хоть через год, хоть позже — мне всё равно. Твоё общество, твоё присутствие рядом, один взгляд на тебя — мне этого хватит, пока этого не станет мало для тебя.

Он лишил её дара речи. Любой парень, которого она знала, произнёс бы такую речь так, что из каждого слова сочилась бы неискренность. Но от Рэйнерa это звучало так же правдиво, как детская клятва верности другу. Когда голос к ней вернулся, она сказала:

— Я не привыкла к таким разговорам — всё так быстро. Я не уверена, что ориентируюсь на этой территории.

— Макани, ты веришь в хопена?

— В судьбу?

Она подумала о нежданном, обременительном даре, который судьба — или нечто под её маской — возложила на неё.

— Должна сказать, у меня были причины о ней задуматься.

— Были?

— А у кого их не было? Иногда кажется, что вещи происходят без всякой причины. Понимаешь? Следствие без причины. Странные вещи.

Его правая рука разжалась и отделилась от левой. Он потянулся через стол к ней.

Момент настал. Кожа к коже. Все опасности прикосновения.

Если она не возьмёт его руку, ему будет больно от её отказа.

На кону была возможность отношений.

Возможно, она лгала себе. Возможно, ей и правда лучше быть одной. Её колебание как будто это и подтверждало.

Нет. Её зачали не в страсти — и в прибое — ради жизни в одиночестве.

Он окажется либо тем, кем кажется, либо в чём-то человеком хуже. Ей нечего терять. Кроме надежды. Снова.

Она взяла его руку — и узнала в нём чудовище.

Когда сёрфер выходил на гребень волны и, используя её скорость, оставался впереди заворачивающейся кромки, он «уходил в дроп», и впереди его ждали либо сладкий проезд, либо вайпаут — в зависимости главным образом от его мастерства и от крутизны изогнутого лица волны между гребнем и подошвой. Если с дропом что-то шло не так, райдер и доска могли сорваться в свободное падение по лицу волны и либо разбиться в вылете, либо выправиться ровно настолько, чтобы счесть это ничьей с океаном.

В каком-то смысле Макани тоже ушла в дроп, когда приняла руку Рэйнерa, — и волна, по лицу которой она сорвалась в свободное падение, была грозовой, тёмной, угрожающей и странной. В те несколько страшных секунд, что последовали за прикосновением, из тьмы, которая жила в самом ядре этого человека, в её сознание хлынули лица женщин и мужчин, детей — рты раскрыты в беззвучных криках, глаза распахнуты от ужаса, — а ещё драгоценные, хорошо запомнившиеся узоры крови в галерее его памяти, потому что кровь была для него искусством, кровь — его страстью, кровь — и его деньгами тоже; и в его голове образы проливаемой крови смешивались с густыми фонтанами стодолларовых купюр, хлещущих из ран его жертв: убийство ради денег, убийство ради удовольствия, убийство ради самого убийства. Она увидела и себя — предмет его яростного желания, воображённую в разных позах, нагую и уязвимую, пугающе покорную. Во время этого потопа шокирующих образов она ощутила ещё и то, что он в чём-то похож на неё: прикосновением он раскрывал своих жертв и узнавал, почему ему будет выгодно убить их.

Контакт оказался куда более сильным, чем всё, что она испытывала прежде, словно она ухватилась за кабель, по которому шёл мощный ток, — и разжать пальцы было нелегко. Когда она дёрнула руку и вырвала её из его ладони, разрыв обжёг, и внутри её головы — каким-то путём, не через уши — щёлкнуло и зашипело, как электрическая дуга.

Его ошеломление наверняка было не меньше её. Но с быстротой, выдававшей умственные рефлексы совершенного хищника, он перестроил лицо тонкой, расчётливой хитростью; и в его глазах — серых, с зелёными прожилками, — тёплое очарование потенциального влюблённого сменилось ледяным вычислением.

— Я не знал, что есть другие такие, как я.

Она не была такой, как он, ни в чём, кроме одного. Она страдала от психического проклятия, которое для этого человека было драгоценным даром. Он вылепил из себя нигилистическое чудовище, уверенное, что все чужие жизни даны ему, чтобы пользоваться ими, — создание без морали и без границ.

Почти слишком поздно Макани поняла, что он мог увидеть в ней не так глубоко, как она увидела в нём, что он, возможно, не знает о ней ничего, кроме того, что у неё есть сила, похожая на его. Если она выкажет отвращение или страх, если назовёт его мерзостью, он тут же станет её врагом — и вычисление в его глазах превратится в ядовитое намерение. Если же он подумает, что она упивается своим диким талантом, как упивается он, что она разделяет его презрение к обычному человечеству, — она выиграет время, чтобы придумать, как с ним справиться… или как от него уйти.

Он откинулся в кабинке.

— Вот почему ты так меня встряхнула, когда я впервые увидел тебя, — помимо твоих очевидных чар.

Окидывая взглядом других посетителей и снующих официантов, Макани сказала так, словно они с ним сообщники и никак не могут оказаться по разные стороны:

— Осторожнее с тем, что ты говоришь.

— Не беспокойся о них, — сказал он. — Я никогда не беспокоился. И никогда не буду.

— Всё равно будь осторожнее, — настояла она и допила пиво до дна. Потом сказала то, что, казалось, сказала бы, будь она и вправду холоднокровным экземпляром вроде него. — Нечего пугать овец. Мне нужно ещё по кругу.

Едва Макани это произнесла, как их официантка появилась так, будто ей приказали подойти, и Рэйнер заказал две бутылки Corona и два свежих, запотевших бокала.

— Когда к тебе впервые пришла сила? — спросил он.

— В шестнадцать. Через два месяца после того, как ты видел меня на пляже. А тебе сколько было, когда это случилось?

— Четырнадцать. Кто-нибудь знает?

— Кто бы поверил? Зачем мне говорить? А ты кому-то говорил?

— Чёрта с два. Это как быть взрослым в мире беспомощных детей — только если притвориться таким же ребёнком, как они, ты там просто царишь на площадке.

Она взглянула на соседние столики и сказала:

— Потише, ладно? Может, по сравнению с нами они и дети, но дети бывают злыми, как змеи, и их в разы больше.

Переходя на сценический шёпот, который, вероятно, разносился не хуже его обычного голоса, Рэйнер сказал:

— Я буду скрытен, как исповедник.

Она свирепо посмотрела на него.

— Я серьёзно.

— Знаю. Очень мило.

Он наклонился вперёд, перестал изображать сценический шёпот, но говорил не тише, чем раньше.

— Так что именно приносит тебе прикосновение?

Она не смела сказать, что видит в людях зло, их тёмные и самые тёмные секреты. Потому что за считаные секунды прочла его насквозь, она выдала свой дар за то, что знала его даром. Она говорила тихо, пока лгала:

— Я вижу их самую большую проблему на данный момент — то, что их тревожит и раздражает.

— С таким ты можешь стать всем лучшим другом.

Она улыбнулась.

— Они думают, что я такая чуткая и заботливая.

— Ты и выглядишь чуткой и заботливой.

— Да пошли они, — сказала она.

— В любых отношениях у тебя колоссальное преимущество — особенно если на самом деле тебе на них плевать. Сладко, а?

— Сладко, — согласилась она. И всё сильнее убеждалась: он не понимает, насколько глубоко она его прочла, а он не прочёл её так же.

Официантка вернулась с двумя холодными бутылками пива и двумя запотевшими бокалами.

— Уже готовы заказывать ужин? — спросила она.

— Пока нет, — сказала Макани. — Дайте нам десять минут.

— О, конечно, не спешите.

Когда официантка ушла, Макани спросила Рэйнерa:

— А у тебя? Что приходит к тебе с прикосновением?

— То же, что и к тебе. Их главная проблема, то, чем они одержимы. Может, у неё непристойно богатый муж, которого она ненавидит, — и ей нужно, чтобы он исчез навсегда. А может, это богатый муж: у него жена куда моложе, ошибка, и она родила ему ребёнка, которого он никогда не хотел, а развод обойдётся слишком дорого. Я решаю их проблемы.

Он наклонил бутылку и налил пиво в бокал.

— А какова моя главная проблема, Макани? Что ты увидела, когда взяла меня за руку?

Теперь, когда это было ей выгодно, она сказала часть правды.

— Ты уникален. У тебя нет проблемы. По крайней мере я не увидела ничего, что тебя тревожит или раздражает.

— И ты увидела, что у меня есть сила.

— Скорее почувствовала, поняла — больше, чем увидела. Почти как электрический удар. Он бы сбил меня с ног, будь я на ногах. Как и ты, я всегда думала, что есть… только я.

— Ни у кого из нас не должно быть проблем, разочарований, — сказал он. — С этой силой я — король мира. А ты — королева среди миллиардов бестолковых простолюдинов.

Он наклонился вперёд и посмотрел на неё с желанием, которое раньше она принимала, а теперь оно вызывало у неё тошноту.

— До того, как ты взяла меня за руку, до того, как мы коснулись друг друга, я спросил, веришь ли ты в судьбу. Ты сказала, что иногда задаёшься вопросом. Ну вот, теперь ты знаешь. То, что мы должны были встретиться, то, что мы должны были захотеть друг друга ещё до того, как поняли, что мы похожи… — это и есть само определение судьбы.

Ей придётся убить его. Это осознание потрясло её. Её замутило. Но лечь с ним в постель она не могла, вынести его не могла. Соблазнение стремительно катилось к развязке. Если её прежний интерес к нему не разгорится — даже тогда, когда его интерес превращался из тлеющих углей в настоящее пламя, — он заподозрит, что она его обманывает. Пистолета у неё не было. Он был крупнее и сильнее. Когда они останутся одни — пока он ещё думает, что их королевства сольются, — ей понадобится нож и миг, когда он повернётся к ней спиной.

Макани удивилась, что способна изобразить сладострастную улыбку.

— Каким это будет… мы вдвоём — вся твоя сила в моей и вся моя в твоей?

— Мы стены сотрясём, — сказал он. — Но одно меня тревожит. У меня проблемы нет, а у тебя есть. И твоя проблема, как я её увидел, в том, что ты ненавидишь силу, которую тебе дали.

— Но это не так, — солгала она.

— Так.

Печаль не была ему свойственна, и потому ему пришлось вылепить печальную улыбку.

— Прикосновением я прочёл тебя не меньше, чем ты прочла меня. Я знаю, что я увидел. И я знаю, что увидела ты. Столько убийств. И столько ещё впереди — начиная с тебя.

Объявив о своём намерении убить её таким тоном, будто речь шла о пустяке, Рэйнер Спаркс сказал:

— О, мне следовало прошептать такую компрометирующую угрозу? Я себя подставил? Вообще-то нет. Знаешь почему?

Она не покажет страха.

— Уверена, ты мне расскажешь, — сказала Макани и сделала глоток пива.

— Красотка Макани, какая смелая. Ты прочла не так глубоко, как думала. Одиннадцать лет у меня была только способность видеть их проблемы от прикосновения. А пять лет назад из первой силы пророс ещё один трюк. Не знаю почему и как. И знать не нужно. Невидимым я стать не могу — никакой там дешёвой чуши из Уэллса. Но если я хочу, чтобы люди рядом — в комнате, на улице, в парке — оставили меня в покое, всё, что мне нужно, — подумать на них своё равнодушие. И тогда они становятся равнодушны ко мне. Началось это на пляже. Две шлюшки шли ко мне — две «семёрки» по десятибалльной шкале, ни одна до моих стандартов не дотягивала. Было бы муторно отшивать их без сцены. Я подумал: Да оставьте вы меня в покое, сучки, — и, чтоб мне провалиться, они остановились в пятнадцати футах, растерянные, огляделись, будто не помнили, куда, чёрт возьми, шли, будто они меня больше вообще не видели, — и просто ушли. Сейчас у меня это получается идеально.

Он хотел, чтобы она отреагировала.

Когда она не отреагировала — когда молча выдержала его взгляд, — он сказал:

— Они меня не видят и не слышат — если только я сам не захочу. Или точнее будет сказать: они видят и слышат, но не считают то, что видят и слышат. Как будто я взломал им мозги и отредактировал поток сенсорных данных. Я могу вычеркнуть из их осознания и тебя тоже, Макани, даже такую красавицу, как ты, — и любого, кто будет со мной. Хочешь демонстрацию?

Ему нечего было выигрывать, солгав.

— Верю, — сказала она.

Она уже понимала, что угроза, которой он теперь стал, куда серьёзнее, и пыталась предугадать, что он может сделать дальше.

Демонстрацию, которая ей была не нужна, он всё же устроил. Повысив голос, он сказал зло:

— Ты мне солгала, сучка, ты только и делала, что врала мне!

И, произнося это, он схватил наполовину полный стакан и плеснул оставшимся пивом ей в лицо.

Макани дёрнулась и инстинктивно отпрянула — скорее не из-за пива, а потому, что решила: сейчас он швырнёт в неё и стакан. Потом она быстро оглядела ресторан. Никто, похоже, не слышал его вспышки и не видел, что он сделал. Разговоры продолжались без паузы. Официанты скользили по залу с подносами напитков и еды, а над головой неподвижно висели акулы — в охотничьих позах.

— Они не такие, как мы с тобой, — сказал Рэйнер Спаркс. — Мы глубокие, а они — нет. Мы знаем, а они — нет. Они пешки, а мы — сила. Мы могли бы столько значить друг для друга. Трагедия, что ты находишь меня таким отвратительным.

Он хотел увидеть, как она съёжится от страха, может быть, даже рванёт к двери — но она не даст ему удовольствия своего ужаса. Она каталась на двенадцатифутовых громадинах в Вайкики. Она ночью ловила дрожащие монолиты на Пайплайне — безумная девчонка, шторм надвигается, гром грохочет за спиной. Она была в Ньюпорт-Бич, когда ураган, кромсая мексиканское побережье, протолкнул перед собой исполинские волны, на которые решились бы, пожалуй, десять процентов сёрферов в мире. Она каталась на них и выжила на Уэдже. Может быть, Рэйнер её убьёт, может быть, у неё нет надежды, но она не станет ни дрожать, ни умолять пощадить.

Она подняла салфетку и промокнула лицо. Закончив, аккуратно сложила салфетку и вернула её на стол, а потом спросила:

— Так ты убьёшь меня здесь и сейчас?

Какой бы реакции Рэйнер ни ждал, этой — точно нет. Он склонил голову набок, и густые золотистые волосы упали ему на одну бровь. Улыбка стала озадаченной, почти любопытной.

— Ты что, смерти ищешь?

— Иногда я об этом задумывалась. Когда пляжи закрывали из-за больших белых в воде, я всё равно выгребала — если хоть какие-то приличные волны были. Я каталась в грозу. Небо было полно огня, море плясало его отражениями — на пустынных участках берега, где некому было бы помочь, если бы в меня ударила молния. Но нет, это не тяга к смерти. Я поняла это несколько лет назад.

— Поняла, да? — Он решил, что она его разыгрывает, но не был уверен, в чём именно её игра. — Если это не тяга к смерти — то что?

— Уверенность. Моё место здесь. У меня есть этот дар — эта сила, как ты её называешь, — не просто так. Есть цель, которую я должна исполнить, прежде чем со мной случится что-то по-настоящему плохое.

Он ухмыльнулся — и на миг превратился из красивого мужчины в ехидного подростка.

— И что это за цель? Собрать самый крутой хот-род в истории?

— Может быть. Но я почти уверена, что это куда больше. — Она отпила пива. — По правде говоря, иногда мне кажется, что я должна спасти кого-то важного. Вот я коснусь её — и увижу её проблему или её самый тёмный секрет, — и сразу пойму, что делать. Я спасу ей жизнь или, может, отверну её от разрушительного пути — и она потом изменит мир.

Его мягкий смешок выражал не столько веселье, сколько презрение.

— Ты, значит, спасёшь мир, да?

— Нет. Только, может быть, одного человека, который важнее меня. Ты не ответил на мой вопрос. Ты убьёшь меня здесь и сейчас?

— Я бы с удовольствием. Но камеры наблюдения. На них моё моджо не действует. Я не знаю, где у них хранится цифровое видео. И даже если запись на каком-то регистраторе здесь, они наверняка делают бэкап в облако. Так что будет другое время и место. К тому же половина кайфа — в охоте. И я хочу прижать тебя, раздвинуть эти красивые ноги, а потом перерезать тебе горло.

Макани погрозила ему пальцем, как будто он был непослушным мальчиком.

— Не выйдет. Ты сгниёшь в аду, а я спою маленькую песенку радости над твоей могилой.

— Ты и правда освежаешь. Бойкая малышка. Что дальше — будешь делать вид, будто можешь пойти в полицию?

— Я могла бы доказать свой дар просто прикоснувшись к ним — прочитав их.

— И какая у тебя будет жизнь? Ты будешь уродцем. Читательницей мыслей, которая знает то, что никто не хочет, чтобы знали. Они, может, и не побьют тебя камнями до смерти, но со временем выстроятся в очередь, чтобы выстрелить тебе в голову. Смирись: ты одинока больше, чем любая девушка на свете.

Она пожала плечами.

— В любом случае, полиция мне не нужна. Никто мне не нужен. Тебе не приходило в голову? Из моей первой силы могла прорасти ещё одна — как из твоей.

— Я бы увидел это, когда тебя прочёл.

— Я не увидела твою. Может, и ты не увидел мою.

Он разглядывал её, выискивая тик или дрожь, которые выдали бы блеф.

— Лучше будь осторожен, — сказала Макани. — Во мне острова и ирландская кровь. Опасная смесь. Дай мне уйти своей дорогой — и я дам тебе идти своей. Мир достаточно велик для нас двоих.

Протянув руку через стол, он сказал:

— Дай мне руку.

Она плеснула ему в лицо половиной стакана пива.

Он дёрнулся, судорожно вдохнул вместе с брызгами и закашлялся — резко, взрывно.

За соседними столиками посетители повернули головы. Его чары над ними были сломаны.

Увидев, что на него смотрят, он взял себя в руки, вытер ладонью мокрое лицо. Те, кто секунду назад проявил интерес, выглядели озадаченными, нахмурились, снова отвернулись — и, кажется, потеряли интерес к ссоре любовников или чем бы это ни было.

Как только Макани плеснула пиво, она выскользнула из кабинки. Стояла, глядя сверху вниз на Рэйнерa Спаркса, потом сказала:

— Я больше тебя предупреждать не буду.

И она вышла из ресторана — под скрученными формами мёртвых акул, плывущих в воздухе над головой.

Снаружи «Шаркин», где Рэйнер Спаркс уже не мог её видеть, Макани сорвалась на бег — к пирсу и к стоянке, которая его обслуживала. Наверное, из-за мрачности встречи со Спарксом, выскочив за дверь, она ожидала увидеть ночь, но по-прежнему властвовало солнце. По меньшей мере час летнего дня оставался в запасе — прежде чем закат размажет по западному небу палитру картины Максфилда Пэрриша.

Никакой второй силы у неё не было, как она утверждала, никакого ростка, который вырос бы на ветви её первоначального психического дара. Может, он верил, что и у неё есть ещё один, куда более грозный талант. Может, и не верил. В любом случае он бы не отступил. Рэйнер Спаркс был нарциссом, манией величия на двух ногах, человеком, который не признавал бы никаких границ своему владычеству и не терпел бы никого, кто отказывался ему подчиниться.

Её затрясло лишь тогда, когда она оказалась за рулём своего «Шевроле» пятьдесят четвёртого года; связка ключей звенела, пока она, торопясь, пыталась вставить нужный ключ в замок зажигания. Она всё поглядывала в сторону ресторана, уверенная, что вот-вот увидит, как он широким шагом идёт к ней, но по какой-то причине он решил дать ей шанс уйти.

Половина кайфа — в охоте.

Он мог даже не спешить и спокойно поужинать. Ему некуда было торопиться. Единственное, что вообще могло его погубить, — его же совершенная самоуверенность.

Выезжая со стоянки, она свернула налево на бульвар Бальбоа — в сторону материка и Тихоокеанского прибрежного шоссе, в трёх милях оттуда. Движение забило главную артерию полуострова, и хотя пробки мешали бы Спарксу не меньше, чем ей, Макани ждала, что вот-вот увидит белый «Мерседес»-внедорожник в зеркале заднего вида — легко лавирующий в стае толкающихся машин благодаря какой-нибудь третьей силе, которую сукин сын ещё не показал.

Когда её дар впервые настиг её почти десять лет назад, она испугалась. Со временем страх переплёлся с растерянностью и ужасом, когда она начала понимать, насколько полностью и навсегда изменилась её жизнь. Она могла бы сдаться затяжному кошмару и депрессии, если бы, сама того до конца не осознавая, не научилась справляться со страхом перед своим психическим талантом, испытывая — и укрепляя — свою смелость в долгой серии наполовину безумных вызовов морю и всем опасностям, которые оно таило. Уже в шестнадцать она была дерзкой сёрфершей. И стала безрассудной. Она выходила в воду там, где пляжи закрывали из-за временного наплыва крупных акул, замеченных патрульными вертолётами; сидела верхом на доске, болтая ногами в воде, пока ждала следующий сет, который подойдёт к ней и даст прокатиться; нервно высматривала спинной плавник и зловещую тень в воде, понимая, насколько безумен риск, но всё равно шла на него — и каждый вайпаут становился приглашением пообедать ею. Когда другие спасались от штормов, она бежала им навстречу и бросалась на доске в бушующее море, пробиваясь сквозь турбулентность, надеясь найти среди размазанной каши волн, раздуваемых сильным ветром с моря, несколько пригодных для катания жидких гор; не боялась отбойных течений, её швыряло в клокочущем супе белой воды, она выплёвывала пенистую жижу, хватала воздух, рискуя попасть внутрь ломящейся волны и быть прижатой ко дну, пока не захлебнётся, — зато, по крайней мере, без тревоги об акулах: эти хищники уходили со штормового побережья в глубоководную тишь.

Теперь, спустя столько лет, море внушало Макани мало страха, но много уважения. Если учесть способность Рэйнерa Спаркса окутывать себя и свою потенциальную жертву чем-то вроде невидимости, где он мог делать всё, что захочет, не боясь свидетелей, — и если учесть ещё и его энтузиазм, его жажду жестокого убийства, — не бояться его мог бы только дурак.

И всё же белого «Мерседеса» GL550 в потоке позади по-прежнему не было.

На конце полуострова она пересекла Прибрежное шоссе и так быстро, как осмеливалась, поехала в Ньюпорт-Хайтс, где жила.

Её домашний телефон не значился в справочниках; названия улицы и номера дома не было в телефонной книге. Но адрес найти было нетрудно. Спаркс был многим, но глупцом не был; уже через час он будет знать, где она живёт.

Ей нужно было собрать всё необходимое и быстро исчезнуть.

Когда волна идёт на убыль, говорят, что она «на издыхании». В данном случае волной был Спаркс — и он был не на издыхании, а, наоборот, с каждой минутой вздымался выше. На издыхании — это ещё и жаргонное выражение: так говорят о том, кто идёт прямо к вайпауту. Макани удалось ускользнуть от Спаркса; и при любых других обстоятельствах она давно была уверена, что сумеет постоять за себя. Но теперь она интуитивно чувствовала, что сама на издыхании, — и не могла избавиться от этого ощущения.

Её дом был скромным бунгало в стиле крафтсмен в солнечных высотах над гаванью Ньюпорт, в тени королевских пальм, среди папоротников. Земля стоила дороже, чем само строение, тем более что участок не давал никакого вида — разве что на дома побольше по другую сторону улицы. Дом был уютный, с глубокой передней верандой, и Макани надеялась, что ей не придётся покинуть его навсегда.

Она припарковалась на подъездной дорожке, а не в гараже, взлетела на крыльцо через две ступени, отперла дверь ключом и с силой захлопнула её за собой. Срывая на ходу накидку с длинными рукавами, футболку, спортивный лиф и бордшорты, она бросала всё это где придётся и почти бегом пересекла передние комнаты, направляясь в хозяйскую спальню в глубине дома.

Раздевшись догола, она ощутила сразу две вещи: уязвимость — и потребность смыть с себя морскую соль душем, хотя первое исключало второе. Она натянула свежее бельё, джинсы, бюстгальтер, чистую футболку.

Достав из гардеробной дорожную сумку и набив её сменой одежды и заранее собранным набором туалетных принадлежностей, она вышла на кухню. Двадцать тысяч долларов она держала в тайнике — в шкафчике слева от холодильника.

Хотя Макани была уверена в себе и давно научилась скрывать своё отличие от других людей, полностью избавиться от паранойи ей так и не удалось. Рэйнер Спаркс был прав: если бы открылось, что она способна читать людей прикосновением — пусть и в ограниченной степени, — её бы боялись и ненавидели. Публичное побиение камнями теперь, наверное, не в моде. Но в зависимости от того, кто узнает, что она может читать их одним касанием, пулю в голову или остро отточенный стилет по горлу вполне можно было считать вероятной развязкой. Поэтому деньги на бегство она держала в металлическом ящике с замком на кухне.

Она вынула из шкафчика кастрюли разного размера, отставила их, приподняла на дюйм толстую плиту меламина, служившую фальшдном, и достала ящик размером фут на фут и глубиной три дюйма — внутри лежали пачки двадцаток и сотен, туго обёрнутые пластиком.

Вернувшись в спальню, она переложила деньги в дорожную сумку и пожалела, что тлеющая паранойя не подтолкнула её заодно купить огнестрел. Ей не нравилось оружие. Она никогда в жизни не ударила другого человека в гневе, и хотя пацифисткой не была, ей всегда трудно было представить, что она совершит серьёзный акт насилия. До сегодняшнего дня. Оружие ей не нравилось, да, ладно, но ей не нравились и стоматологические бормашины — однако кариес она лечила, когда его находили. Теперь ей казалось, что она была дурой, считая оружие злом. Револьверы, бормашины, пистолеты, молотки — это инструменты, не больше чем инструменты, а слово зло применимо только к людям и к их худшим поступкам.

Рэйнер Спаркс пообещал изнасиловать её и убить. Одного прикосновения хватило, чтобы она была уверена: между насилием и убийством он будет с наслаждением пытать её — так, как она, в своей наивности, и представить не могла.

Он был злом.

И у неё не было защиты от него.

Она застегнула чемодан и стояла, глядя на телефон у кровати, пытаясь вспомнить кого-нибудь из знакомых, у кого наверняка есть оружие. Ни одно имя в голову не приходило. С другой стороны, возможно, все её знакомые были вооружены, будто война вот-вот начнётся. Возможно, она ошибочно предполагала, что люди, которые ей нравятся, разделяют её отвращение к оружию.

Ей хотелось к морю — к надёжности его ритмов, к честности движущейся воды, которую можно читать безошибочно, к глубинам, где не скрывается ничего страшнее акул. Океаны были противоположностью моря людей. Океаны убивали — но без гнева и без умысла. При всём том, что поэты пишут о душе океана, вода не умеет завидовать и не умеет ненавидеть. Океаны не упивались своей силой, и штормы, которые их терзали, всегда проходили — в отличие от штормов человеческого сердца, которые никогда не утихали до конца. Ночью, в темноте безлунья и при бледном свете звёзд, катящиеся воды не мечтали о крови.

Хотя она переоделась, вдруг стало ясно: слабый запах пролитого пива всё ещё держится на коже и в волосах. Не было времени умыться — тем более вымыть голову.

Поставив чемодан у входной двери, Макани метнулась на кухню. Выдвинула ящик с ножами и оглядела россыпь лезвий. Ни один кухонный нож не заменил бы кинжал или выкидной, но это всё равно было лучше, чем ничего.

О присутствии Рэйнерa Спаркса она узнала только тогда, когда он прижал к её шее ручной тазер и нажал на спуск.

Она упала.

Колени, локти и боковая часть головы стукнулись о пол из красного дерева, и ей показалось, будто он искривляется и гудит под ней, словно натянутая мембрана батута, — хотя от твёрдых досок она, конечно, не отскочила.

Боль была меньшим из зол. Электрический разряд прошёл по всем дорожкам периферической нервной системы, превратив в хаос передачу сигналов — и чувствительных нервов, и двигательных. Её дёргало и трясло; изо рта вырвались какие-то заикающиеся слова, хотя она не пыталась говорить и не понимала, что сказала.

Зато голос Спаркса, когда он стоял над ней, звучал ясно и внятно.

— Тупая сука.

Макани понимала, что с ней происходит, полностью осознавала опасность и яростно корила себя за то, что не сообразила: он способен ослепить и оглушить даже её — так же, как сделал это со всеми «обычными» людьми в ресторане. Они со Спарксом были похожи в своём радикальном отличии от других, но это не означало, что она невосприимчива к его колдовству.

Он наклонился — его лицо было ухмыляющейся луной, и пивной запах исходил от него, — и на этот раз разряд прошёл через её правую руку.

Ей показалось, будто она снова падает.

Но она уже лежала на полу — и провалиться сквозь него не могла.

Её тошнило, она задыхалась; её сводило судорогами, как выброшенную на берег рыбу, словно она не принадлежала — не могла выжить — в этой среде воздуха. Плоть казалась деревянной, а кости — желе.

Как странно: мыслить она могла с относительной ясностью, хотя мозг путал естественные сигналы нервной системы с пляшущей статикой, которую в неё закачал тазер, и она по-прежнему не могла управлять телом. Её состояние словно доказывало, что разум находится в мозге, но в каком-то фундаментальном смысле ему не подчинён, — странная философия для того, чтобы вспыхнуть именно сейчас.

Рэйнер Спаркс отодвинул от кухонного стола стул, развернул его лицом к Макани и сел.

Пока действие разряда ослабевало, она лежала ничком, повернув голову вправо, и смотрела на него так, как побитая собака смотрит на того, кто её мучил: со страхом и тлеющей, неутихающей обидой.

— Я впервые увидел тебя два дня назад, — сказал он.

Если бы она рассасывала минеральную таблетку — особенно железо, — это объяснило бы привкус ржавчины во рту.

— Ты была у супермаркета, несла пакет с продуктами к своей крутой тачке. Ты меня не видела, зато я сразу тебя узнал — по тому давнему дню на Оаху.

Хотя она закрыла глаза, желая, чтобы он исчез, призрачные образы этого ублюдка будто плавали на внутренней стороне век — возможно, последствие разряда.

— Я тогда чуть не подбежал к тебе, но что-то меня удержало. Может, интуиция. Не знаю. Но меня так распёрло, я был на таком взводе… Я хочу сказать — один взгляд, и у меня встал, девчонка, точно так же, как ты меня заводила, когда тебе было всего шестнадцать, — я едва мог идти.

Она открыла глаза. Ящик с ножами казался в миле над ней.

— Потом я проследил за тобой от супермаркета до дома. А вчера, когда ты поехала на работу со своей собакой, я несколько часов провёл здесь, в твоей хате. Тебе нужен хороший замок. В общем, я узнал тебя получше.

Беснуясь от бессилия, Макани с усилием собрала себя, села и прислонилась спиной к шкафчикам.

— Вчера ночью ты домой с собакой не возвращалась. Где он?

Она ему не ответила.

— Эй, ну не надо так. Мы в этом вместе, Макани. Поговори со мной, — сказал он приятным голосом, от которого угроза становилась ещё страшнее. — Или я разнесу этот тазер о твои губы и посмотрю, смогу ли заставить их дымиться.

— Я знала, что сегодня поеду на сёрфинг. Я оставила собаку у подруги.

— Боб. Так его зовут — это написано на мисках для еды и воды.

— Да. Боб.

— Порода какая — лабрадор?

— Да.

— Чёрный как уголь, старина Боб. Ты любишь старину Боба, да?

— Он хороший пёс.

— Может, после того как я убью тебя, я убью и его. Особенно если ты ещё раз меня унизишь — как в ресторане. Ещё покалывает?

— Нет.

— Встать и идти сможешь, когда я скажу?

— Да.

— Ладно, объясню, что тут только что было. Это был первый раунд. Это моя любимая игра. Исход не под вопросом, но мне всё равно в кайф в неё играть. Я люблю игру в три раунда. Дольше — уже скучно. У мышки есть три попытки, если они вообще чего-то стоят. Ты понимаешь, кто здесь мышка?

— Я.

— Не слишком сложно было догадаться, да? А кто выиграл первый раунд — знаешь?

— Ты.

— Я. Кот. Ты знаешь, как часто мышь побеждает?

— Никогда.

— Печально, но факт. Зато у меня ещё никогда не было мышки с острыми зубами — как у тебя.

Он встал со стула, подошёл к ней и задвинул ящик с ножами.

— Вставай, сладкая. Я провожу тебя до машины.

Ей, по нескольким причинам, совсем не хотелось, чтобы он к ней прикасался. Она испытала облегчение, когда он не попытался помочь ей подняться.

Несмотря на всё, что говорил Спаркс, Макани никак не могла до конца поверить, что он действительно отпустит её.

Держа тазер в правой руке, он проводил её в гостиную, где она оставила чемодан. Она подняла его.

Как долго он был в доме, наблюдая за ней так, что она ничего не знала? Видел ли он, как она переложила деньги?

Без двадцати тысяч наличными ей пришлось бы пользоваться Visa и American Express — но она подозревала, что он найдёт способ вычислить её, если она будет расплачиваться картами. Пластиковые деньги оставляют след.

Спаркс открыл дверь, Макани вышла на крыльцо, он вышел следом. Он проводил её до машины на подъездной дорожке и смотрел, как она кладёт чемодан в багажник.

Над Тихим океаном небо украшали перистые облака — они светились багрянцем низкого солнца и были испещрены лиловыми пятнами, напоминая узоры крови и синяков, которые висели в галерее безумного сознания Рэйнерa Спаркса.

Он распахнул водительскую дверь, и когда она села за руль, сказал:

— Придумай хитрый план, девчонка. Дай мне достойный бой. Умчи подальше, поживее. Сделай это интересным. До завтрашнего утра у тебя время. Потом — раунд второй.

Она завела двигатель, и он захлопнул дверь.

Когда она выехала задним ходом с дорожки, то увидела его белый «Мерседес»-внедорожник: он стоял по другую сторону улицы, в полуквартале от дома.

Переводя рычаг с заднего хода, она увидела, как он поднялся на крыльцо и уселся в одном из кресел-качалок — будто её дом был его домом. Он помахал ей и начал раскачиваться.

Она всё ещё смотрела на него, когда вдруг он исчез. Кресло продолжало качаться.

Хотя он навязал ей свою волю, вычёркивая себя из её осознания, она не чувствовала в голове ни чужого присутствия, ни малейшего касания.

На крыльце пустое на вид кресло всё качалось. Качалось и качалось.

В двух милях от дома Макани свернула на парковку у торгового ряда. Она открыла багажник «Шевроле», затем чемодан. Обёрнутые пластиком кирпичи денег были на месте. Если Спаркс знал про наличные, он решил позволить ей их оставить — а это означало, что он уверен: найдёт её, как бы далеко она ни сбежала.

Она, наверное, сумеет уехать дальше, чем он думает, за то время, которое он ей отвёл. Скорость была у неё в имени. Родители собирались назвать её Макани ‘Олу‘олу — это значило попутный ветер, — но когда она родилась и они увидели её, они назвали её Макани Миомио — быстрый ветер. Макани Миомио Хисока-О’Брайен, носившую и девичью фамилию матери, и фамилию по браку, было трудно поймать ещё тогда, когда она ползала, а потом была малышкой, — но стоило ей научиться ходить, как она стала быстрой, как олень. Она любила бегать и выигрывала любую гонку — и пятёрки, и марафоны. Так же и с волной: каждый раз, поймав её, она мгновенно поднималась с колен на ноги, ловко вставая на старте, быстро работая корпусом, взмывая по лицу волны, чтобы резко развернуться от закручивающейся губы, потом снова ракетой уходя вниз; всегда, с пулевой скоростью, она ехала внутри пустой трубы за каскадом завитка — вылетала в открытый воздух, пока схлопывающаяся волна не захлопнула бы её, словно створки раковины.

Снова за рулём, на Прибрежном шоссе, она поехала на юг. Она не думала, что в конце концов действительно пустится в бегство. Смысла не было. Кроме того, если ей не достались Гавайи и большая семья, которую она любила, Ньюпорт-Бич был её следующим по значимости домом — местом, где она пустила корни и осторожно заводила дружбу уже больше пяти лет. Если страх вытеснит её отсюда, дома у неё больше не будет никогда: только деревушка здесь, посёлок там — город за городом по дороге в никуда.

Значит, Ньюпорт она покинет лишь временно и не поедет дальше Лагуна-Бич, следующего городка вдоль сверкающего побережья, где великолепный собачий экземпляр по имени Боб гостил на коротких каникулах у её друга по прозвищу Пого. Официальное имя друга — по свидетельству о рождении и водительским правам — состояло из трёх частей и заканчивалось римской цифрой, но с детства он отзывался только на Пого, и именно под этим именем его знало почти всё сёрферское сообщество. Кроме, — как-то сказал он, — тех, кто зовёт меня «неудачником» или «придурком», а таких, по опыту Макани, не было.

Она бы не доверила Боба никому другому. При всём тщательно поддерживаемом образе лентяя, который живёт лишь ради сёрфинга, безделья и идеального случая меланомы, Пого был воплощением ответственности. Ему доверяли всё — от детей до денег — и никогда об этом не жалели. Он подрабатывал в сёрф-магазине под названием Pet the Cat и жил с тремя другими самоназванными сёрферскими бездельниками в квартире над секонд-хендом в соседней Коста-Месе. Сейчас он присматривал за классическим прибрежным «коттеджем» для хозяина, который так любил свой домик-шкатулку, что не мог уехать в отпуск, если оставлял его пустым и, как ему казалось, уязвимым для бесчисленных катастроф — от самовозгорания до нашествия шайки другов прямиком из «Заводного апельсина».

Пока солнце опускалось к горизонту и на мгновение как будто удерживалось там, пока долгий закат разливал по берегу и холмам ненастоящий огонь, тяжёлый летний поток машин, казалось, порождал сам себя, миля за милей: стекло плясало отражениями, краска и хром поблёскивали так, будто были мокрыми, и огромная масса автомобилей косяком шла на юг, словно к какому-то нерестилищу.

К тому времени, как Макани добралась до Лагуна-Бич, солнце уже ушло освещать другое полушарие, и вышли звёзды — над океаном их было больше, чем на востоке, где огни человеческого жилья приглушали их.

Поскольку она позвонила заранее со смартфона, Пого ждал её в распахнутой входной двери, а рядом стоял добрый Боб; контровой свет делал их обоих почти одинаково чёрными.

Припарковавшись у бордюра и заперев машину, Макани торопливо пошла по дорожке из кирпича, уложенного ёлочкой» На пороге она обняла Пого и поцеловала его в щёку. Боб, нетерпеливый в ожидании своей очереди к источнику любви, отплясывал в прихожей, пятясь назад, с безудержной радостью.

Макани любила Пого, но большую часть времени не позволяла себе думать об этой любви как о чём-то большем, чем более бледный оттенок любви под названием дружба. Она часто касалась его, и последние два года касалась всегда без тревоги. В нём она ни разу не прочла ни единого слова зависти или тщеславия, ни единой строчки недоброжелательства к кому бы то ни было; не было у него и по-настоящему тёмного секрета, который мучил бы его. Его секреты в самой тёмной своей части были светло-серыми. Если он и не был единственным довольным человеком на свете, остальных она пока не нашла.

А если вам нравились худощавые, мускулистые типы, то его было так приятно касаться — он был не такой высокий, как Рэйнер Спаркс, но сложен ничуть не хуже. Если уж на то пошло, он был даже красивее убийцы. Пого был единственным потрясающе красивым парнем, которого Макани знала, и который не был зациклен на себе; более того — он, казалось, вовсе не замечал, какое впечатление производит на женщин, хотя они сигналили о своей заинтересованности столь откровенно, что могли бы просто объявлять о своей доступности в мегафон.

Макани и Пого никогда не ложились в постель вместе, и она сомневалась, что когда-нибудь лягут. Она не верила, что он способен любить её больше, чем просто хорошую подругу. Здесь, в округе Ориндж, была другая девушка, которую он обожал слишком сильно, чтобы поставить её второй среди женщин. Ирония заключалась в том, что предмет его обожания был тем, кого он никогда не мог бы получить. И кто-то ещё говорил, будто Шекспир сегодня не актуален.

В прихожей, пока Пого закрывал дверь, Макани опустилась на колени, чтобы заверить Боба, что он — великая любовь её жизни. Ему было четыре года; он уже не был настолько щенком, чтобы забывать манеры и подпрыгивать, кладя лапы ей на плечи, — зато он прижался большой головой к её ладоням, поскуливая от удовольствия, пока она гладила его морду, а потом чесала за ушами. Она ворковала с ним и называла по имени — «Боб, мой милый Боб, сладкий Бобби» — и взяла протянутую переднюю лапу, ласково сжав её.

От прикосновения к этому — да и к любому — псу Макани получала лишь общее, хотя порой и сильное, ощущение его эмоционального состояния. Сейчас Боб переполнялся любовной преданностью, радостью и облегчением от того, что она не ушла навсегда.

— Мы отлично провели время, — сказал Пого.

— Энергии в нём через край. Иногда он бывает совсем сумасшедший.

— Только не Бобстер. Он парень спокойный.

Желая понюхать её волосы, Боб сунул в них дрожащий чёрный нос и шумно сопел — вероятно, потому что волосы были лучшей «летописью» её дня и пахли морем, солнцем, пивом и бог знает чем ещё. Для собак плохих запахов не бывает.

Вдруг лабрадор сорвался с места, выскочил из прихожей и побежал по коридору вглубь дома — вероятно, за одним из своих пищащих теннисных мячиков, чтобы принести его ей в подарок.

— Поймала хорошие волны? — спросил Пого.

— Сегодня было столько труб от гребня до подошвы, что никому не перекатать.

— Кайф. Пива хочешь или чего-нибудь?

Макани с удивлением услышала собственные слова:

— Только смотри, не плесни мне им в лицо, — потому что эта реплика неизбежно вела к его вопросу.

— С чего мне плескать тебе в лицо?

Она ещё больше удивилась, услышав собственный дрожащий голос:

— Слушай… я в очень большой беде. Меня несёт к водопаду, и я не знаю, что делать, — потому что никогда не говорила о своём даре ни с ним, ни вообще с кем-либо, кроме Рэйнерa Спаркса.

Положив руку ей на плечо, он сказал:

— Здесь никаких неприятностей, О’Брайен. Здесь безопасная зона. Хочешь поговорить?

Её начали одолевать сомнения.

— Я не хочу, чтобы тебя убили.

— Спасибо, конечно.

— Я серьёзно, Пого. Всё настолько плохо.

Его глаза были другого оттенка синего, чем её, но, встретив его взгляд, она почему-то почувствовала, будто смотрит на своё отражение. Она знала: если рассказать ему всё, это никак не повредит их отношениям и не подвергнет её риску.

И всё же Макани колебалась. Тогда Пого сказал:

— Меня не так легко убить, как тебе кажется, О’Брайен. Хочешь ты говорить об этом или нет, я хочу поговорить об этом. Так что не заставляй меня вытягивать это из тебя тисками для пальцев и электропогонялкой для скота, ладно?

Её губы дрогнули под тяжестью тревожной улыбки.

— Ладно.

— Пойдём на кухню. Я пил кофе и мучил себя Керуаком. Кофе отличный и сейчас очень к месту.

Рэйнер подумывал поджечь дом Макани.

Дом ей больше не понадобится. Скоро она умрёт.

Ему нравилось это бунгало.

Ему доставило бы удовольствие сказать ей, что он его сжёг.

Или избавить себя от хлопот. Просто заявить, что он его поджёг.

Собаку он уж точно убьёт у неё на глазах.

Она плеснула ему пивом в лицо. Бросила ему вызов.

Её смерть лёгкой не будет.

Когда она уехала, он вошёл в дом. Заглянул в холодильник. Сделал себе бутерброд с ветчиной и сыром.

Жуя за её кухонным столом и следя за GPS-картой, выведенной на его смартфоне — за точкой, которая была её «Шевроле» пятьдесят четвёртого года, пока она ехала на юг по Прибрежному шоссе.

В наши дни можно купить собачий ошейник с микроминиатюрным транспондером в нём — так что ваш пёс никогда не потеряется. Рэйнер положил один такой в её машину.

В конце концов, она была его собакой. Его маленькой сучкой.

Она принадлежала ему с того дня, как он увидел её десять лет назад. Просто она об этом не знала.

Он всегда получал то, чего хотел. Иногда это просто занимало время.

Мигающая точка остановилась в Лагуна-Бич.

GPS-система выдала адрес.

Он закончил ужин.

Он собрал одежду, которую она посбрасывала, пока шла от входной двери в спальню, когда вернулась домой.

Одежда пахла ею. Ему нравилось, как она ощущалась в руках.

Он сунул её под подушку на её кровати.

Чтобы набраться сил перед тем, что его ждало, ему нужно было немного поспать.

Раздевшись, он голым скользнул в её постель.

Он никогда не испытывал трудностей со сном. Бессонницу вызывает тревога. Его ничего не тревожило. Он жил идеальной, прекрасной жизнью.

Он спал в простынях Макани. Среди одурманивающего её запаха.

Ему снилось, что она под ним. Он видел её в экстазе. А потом видел её разорванной и сломленной — и это был уже его экстаз.

В дорогих прибрежных городках Южной Калифорнии, если дом стоял недалеко от пляжа и в объявлениях о продаже его называли коттеджем, слово это просилось в ироничные кавычки — «коттедж», — потому что стоил бы он миллиона два как минимум и коттеджем был бы разве что по подражанию стилю. Дом, за которым Пого присматривал, пока хозяева отсутствовали, занимал больше трёх с половиной тысяч квадратных футов — внутрь такого поместилось бы пять настоящих коттеджей. Но в нём были и резные пряничные наличники, и вагонка с рейками, и полы из отборного красного дерева, и столько милых деталей, что их фотографиями можно было бы набить целую книжку на кофейный столик — на зависть тем, кто обожает подобный стиль.

В просторной кухне-столовой на столе лежало старое, затрёпанное карманное издание Джека Керуака «В дороге» — рядом с кружкой кофе.

Боб лежал на спине на полу и играл с собачьей игрушкой — мягким синим кроликом с пищалками в каждой лапе. Он держал его передними лапами, грыз ухо, часто дышал и извивался от восторга. Если он и примчался на кухню за кроликом, чтобы принести его Макани в подарок, то теперь так увлёкся, что забыл о своём первоначальном намерении.

— Ты его избаловал — новая игрушка, — сказала она.

— Я хочу, чтобы он любил своего дядю Пого.

Пого принёс ей кружку кофе — чёрного, как она любила, — и она устроилась на стуле напротив него.

Когда Пого сел со своей кружкой и отодвинул книгу, Макани сказала:

— Дело в том, что я ведьма… или вроде того.

— На день рождения я подарю тебе новую метлу.

— Я сказала — «или вроде того». Я не по остроконечным шляпам, котлам и кошкам. Но есть одна ведьмовская штука, которую я умею.

— Ещё как умеешь, — сказал он.

Она протянула к нему руку.

— Подержи меня за руку.

Он сделал, как она попросила.

— Это неловко, — сказала она.

— Что — на Гавайях держаться за руки неприлично?

— По крайней мере по моему опыту — это самое близкое, что у тебя вообще было к тайне, к чему-то такому, что тебе неловко было бы высказать. Ты думаешь… что я славная, но какая-то поломанная, и тебе хотелось бы меня починить.

Его глаза слегка расширились, но он сказал:

— Ну, нет.

— Да. Тебе от этого грустно, но ты думаешь, что я сломана. И в каком-то смысле так и есть.

— Если ты так говоришь, спорить не буду, но я не вижу, что сломана.

— Я не умею читать постоянно. Что бы я ни получала — если вообще получаю, — это вспышки. — Она отпустила его и протянула другую руку. — Попробуй эту.

— Может, потом ещё стол полевитируем, — сказал он, беря её левую руку в свою правую.

Озвучивая его невысказанный приговор, Макани сказала:

— Тебя пугает то, что я делаю, но ты думаешь, что я просто говорю вслух то, во что давно верю: будто ты так ко мне относишься. Ты думаешь, что я делаю вид, будто вижу обрывки твоих мыслей, чтобы у меня был повод говорить о наших отношениях вот так — прямо.

Он не отвёл от неё взгляда. Он был самым прямым, наименее уклончивым человеком из всех, кого она знала. Но он отпустил её руку — и в своих электрически-синих глазах она увидела то, чего больше не могла считывать прикосновением: он начал верить, что она и вправду, пусть в ограниченной мере, способна читать его мысли.

Попросив его о помощи, открыв ему свой самый тёмный секрет, она поставила их дружбу под удар. Он вполне мог обидеться на то, что она с первого касания его читала — и только сейчас призналась в своём даре. Хотя Макани верила, что он достаточно уверен в себе и слишком щедр душой, чтобы уйти в злость или страх, она также знала: в словах Рэйнерa Спаркса о том, что любого с её силой будут считать уродцем и угрозой, есть правда.

Пого отодвинул стул от стола, встал, отнёс кружку к раковине и вылил кофе.

— Пого?

— Думаю, — сказал он.

Он вернулся к столу, взял её кружку и вылил её кофе в слив тоже.

Потеряв интерес к синему кролику, Боб подошёл к Макани и положил голову ей на колени. Он закатил глаза, следя за Пого — от раковины к холодильнику.

Пого достал из холодильника две бутылки пива, открыл их и сказал:

— Пойдём, подышим по-настоящему — там и прибой слышно, — и распахнул для неё и для Боба заднюю дверь.

От патио мягко подсвеченный газон плавно сходил вниз к ограждению на краю обрыва — стойки из нержавейки и стеклянные панели. Справа, в углу участка, калитка вела к лестнице, которая зигзагами спускалась к пляжу.

Неподалёку от калитки стояла небольшая белая беседка — с резными деревянными деталями и двускатной крышей. Внутри были стол и четыре стула. Они с Пого заняли два стула, которые стояли так, что прямо смотрели на море и пляж внизу, где чёрная вода бросала на более светлый песок пенистый прибой — белый, как кружево свадебного платья.

Боб стоял, просунув голову между двумя балясинами перил, образующих низкую стенку беседки; двадцать четыре мышцы в его носу работали так, как четыре мышцы человеческого носа не смогли бы никогда. Море было богатейшим источником тончайших запахов, а для любой собаки обоняние — лучший инструмент наблюдения и понимания мира.

— Ты и правда это можешь, — сказал Пого.

— Да.

— Одним прикосновением.

— Да.

— Но ты видишь не всё.

— Только вспышки. Я вижу то, на чём человек в этот момент больше всего сосредоточен, чем одержим… и чего не хотел бы, чтобы знали.

Он помолчал.

Они оба смотрели на море.

Макани была благодарна пиву. Сначала, когда она держала бутылку в дрожащей руке, горлышко щёлкало о зубы при каждом глотке — но потом перестало.

Наконец он сказал:

— Это то, что ты всем сердцем хотела бы не уметь.

— Господи, да.

— Расскажи.

Она говорила о том, как ей было шестнадцать — и как на неё легла эта дикая ноша. О том, как друзья и семья вдруг стали слишком хорошо знакомы. О том, как она уехала с Гавайев прежде, чем окончательно и непоправимо отдалилась от тех, кого любила.

Когда она начала, недавно взошедшая луна ещё была слишком далеко на востоке и не успела раскрасить море. К тому времени, как Макани дошла в рассказе до Рэйнерa Спаркса, Пого сходил в дом и принёс ещё два пива. Когда она закончила, они снова сидели молча, глядя на изморозь лунного света на гребнях прибоя и на искажённое отражение лунного лица, вытянутое длинной дорожкой по огромным водам.

Тишину ей было вынести труднее, чем Пого. Она заговорила первой:

— Мне не следовало валить на тебя всё это. Ты ничего не можешь сделать. И мне ничего не остаётся, кроме как бежать.

Поглаживая голову Боба, лежавшую на его левом колене, Пого сказал:

— Только не начинай мне тут Керуака, О’Брайен.

— То есть?

— Когда ты позвонила, я как раз пытался прочитать «В дороге» примерно в тысячный раз. И больше пытаться не стану.

Пого был из семьи достигаторов. Старшие брат и сестра были целеустремлёнными и успешными — каждый в своей профессии; такими же были и родители. А он не хотел ничего из этого — только солнце, море и сёрферское сообщество. Он избежал колледжа, вылепив себе образ интеллектуальной пустоты и удерживая идеальный средний балл 2,0 все школьные годы, из-за чего высшие учебные заведения не жаждали видеть его у себя. Родители очень его любили, но ещё и жалели — из-за того, что считали его ограниченным. Они ни разу не видели его с книгой, хотя на самом деле он был запойным читателем.

— Дело не в том, что у Керуака отталкивает его гонзо-стиль, — сказал Пого. — Дело в этих идеях бит-поколения о том, что в жизни важно, во всём этом позёрстве и безрассудстве в отношениях. Ты больше не уйдёшь в бега, О’Брайен. Это и есть Керуак. Жизнь не найдёшь, убегая от неё.

Хозяин дома держал пистолет в ящике прикроватной тумбочки. Пого сказал, что это Ruger P944 под .40, с магазином на десять патронов. Сам вид короткоствола обычно вызывал у Макани тревогу, но не этот — возможно, потому что, если понадобится, пользоваться им собирался сам Пого, а ему она доверяла: он сделает то, что нужно.

Пистолет лежал на кухонном столе, пока они ужинали салатом и пиццей.

— Мне не следовало этого делать, — сказала она.

— Сыр и пепперони? Холестерин — сплошной развод.

— Я о другом. Я подвергаю тебя риску.

— Мы рискуем с самого рождения.

— Ты и правда такой спокойный, каким кажешься?

— А что, есть закон, который это запрещает?

— Правда, мне лучше уйти.

— Только не вынуждай меня прострелить тебе ногу, чтобы удержать тебя здесь.

Она улыбнулась — несмотря на страх и чувство вины.

Пого взял пистолет с собой, когда они вывели Боба во двор — на его последнее дело на ночь.

Пока они ждали собаку, Макани сказала:

— Ты действительно веришь мне во всём этом.

— Полностью. Ты доказала, что умеешь читать мысли.

— Но Рэйнер Спаркс и всё такое… это уже совсем за гранью.

— Год назад или около того я кое-что видел.

— Что именно?

— Ничего подобного. Но с тех пор мир выглядит иначе.

— Иначе как? — спросила она.

— Более странным, чем раньше. Загадочным.

Под всё более отступающими звёздами луна висела высоко и кругло, а ниже, в ночи, её дрожащий призрак бродил по морю.

— Загадочным, — согласилась Макани. — И чертовски красивым.

— Пожалуй, нет ничего более чарующего, — сказал Пого, — чем большой чёрный пёс, который писает при лунном свете.

Когда он принёс чемодан Макани из её машины, Пого включил сигнализацию по периметру.

Немного после девяти они вместе задвинули портьеры и застелили постель во второй из двух гостевых спален. Простыни были из ткани с высоким числом нитей и на ощупь казались мягкими, как сам сон.

— Я всё равно буду лежать и не спать, — сказала она.

— Попробуй всё-таки. Боба я оставлю у себя. Мы будем на патруле. Здесь ты в безопасности. Этот Спаркс не может знать, где ты.

— Он всё равно как-то найдёт меня. Не может не найти. — Ей не нравился фатализм в собственном голосе, но она знала: это, увы, тоже правда.

— Даже если найдёт, у тебя есть время поспать. Он сказал, что следующий раунд будет утром.

Она вспомнила, как убийца, с издевательской учтивостью, распахнул для неё водительскую дверцу «Шевроле»: «Придумай хитрый план, девчонка. Дай мне достойный бой».

Плана у неё не было. Если только не считать планом Пого.

«Но когда именно он считает, что начинается утро?» — подумала она. — «С рассветом? Или всего через несколько часов — в полночь?»

— Успокойся, О’Брайен. Не думай слишком много о будущем. Прошлое — прошло. Будущее — иллюзия. Есть только сейчас, и мы пройдём через это минуту за минутой.

— Пока не перестанем.

Пого сказал Бобу:

— Ты слышал, как я сказал «успокойся»? Я вот слышал, как я это сказал. Твоя хозяйка не оглохла, правда, Бобби? Нет? Я тоже так думал. — Он посмотрел на Макани. — Остынь, расслабься, не напрягайся, не бойся.

Он увёл Боба к себе и закрыл за ними дверь спальни.

Макани хотелось, чтобы перед уходом он хоть на миг обнял её. С тех пор как узнал о её даре, он ни разу к ней не прикоснулся. Она гадала, прикоснётся ли он когда-нибудь снова.

В соседней ванной лежали полотенца. Она приняла долгий горячий душ, на который у неё не было времени, когда она, спасаясь от Рэйнерa Спаркса, мчалась домой в Ньюпорт-Хайтс.

Высушив волосы феном, она снова оделась, приглушила свет прикроватной лампы и легла на кровать поверх покрывала, уверенная, что не уснёт.

Сон подкрался к ней раньше, чем она ожидала. Может, долгий день солнца и сёрфинга вымотал её сильнее, чем казалось. Может, напряжение и ужас преследования — и разряды тазера — взяли своё. Может, пиво и горячий душ распустили тугой клубок нервов. Но, проваливаясь в шелковистую дрёму, последним, что она увидела мысленным взглядом, был Пого; и даже при всех обстоятельствах его лицо приносило ей чувство покоя.

Ровно в полночь Рэйнер Спаркс проснулся отдохнувшим: всю ночь во снах он вдыхал запах Макани, и она снилась ему без конца.

Он вытащил из-под подушки её одежду. В темноте перебирал её пальцами. Накрывал отдельными вещами лицо. Глубоко вдыхал.

Нагой он прошёл в её кабинет. Включил настольную лампу. Запустил её компьютер.

Он решил не поджигать её дом.

Он подожжёт её. Когда закончит ею пользоваться.

Извлекать кровь из своих жертв было искусством. Он создал немало шедевров.

Но огонь тоже был стоящей средой.

В сети он открыл публичные реестры, чтобы выяснить, кто владеет домом по адресу в Лагуна-Бич, который он получил из GPS, по которому отслеживал её.

Возможно, она лишь припарковалась у этого дома и даже не заходила внутрь. Но начать можно было с этого.

Городской справочник значил владельцем Оливера Бертрама Уоткинса.

Для друзей — Олли. На Facebook нашлась его фотография. Шестьдесят один год.

Топ-менеджер в венчурном капитале. Любил охоту за антиквариатом. Дорогие вина. Турнирный бридж.

Не опаснее пятилетней девочки.

При таком дорогом районе у дома наверняка была охранная система.

Рэйнер был убийцей-профессионалом до мозга костей. Он не полагался только на свои паранормальные способности.

Давным-давно он взломал Central Station — диспетчерский центр, куда стекались сигналы тревоги от всех частных охранных фирм округа. Он устроил там для себя бэкдор. Быстрый, удобный доступ.

Олли Уоткинс обслуживался в Worry Free Security, «Беспроблемная безопасность». Компания толковая. Но, увы, не знавшая, что в их названии нужен дефис: Worry-Free Security, «Беззаботная безопасность».

Для целей сигнализации дом был разбит на девять зон.

Три панели управления. Входная дверь. Задняя дверь. Боковая дверь в гараж. Камер, завязанных на систему, не было.

Рэйнер вышел из Central Station.

Он заглянул на сайт сплетен о знаменитостях — просто посмотреть, что там нового.

Должно быть, тяжело быть Томом Крузом.

Он быстро принял душ в ванной Макани. Пользовался её мылом.

Её шариковым дезодорантом. Её зубной щёткой.

В 1:02 ночи он отправился в Лагуна-Бич.

Хвост — торчком, но не виляет, нос — к полу: Боб потрусил из гостиной, и Пого пошёл следом.

Пёс был упорно сосредоточен на каком-то запахе, но, как и следовало ожидать, ничуть не выглядел встревоженным — таким он был бы, существуй реальная неминуемая угроза. Любопытство — да, возможно, недоумение — тоже. Он нюхал быстро и глубоко; с чёрного носа капал пот, а влажный нос лучше собирает и удерживает запахи.

В коридоре Боб остановился, глянул налево, направо, снова налево — и двинулся направо, когти щёлкали по дереву. Морда шла так близко к махагону, что он оставлял почти непрерывную влажную полоску, как улиточный след.

Дверь в прачечную была приоткрыта. Гибкий, как дым, который тянет сквозняком, пёс, крутя бёдрами, протиснулся в узкую щель — в темноту за дверью. Он не залаял, и Пого решил, что за дверью никто не караулит, и толкнул её. Боб поскрёб лапой следующую дверь — в гараж, — вспомнил, что его дружок-сёрфер с ним, и умоляюще поднял взгляд.

Пого, засомневавшись, не приписывает ли он лабрадору ложный мотив, сказал:

— Эй, приятель, ты уверен, что это не просто пописать?

Боб фыркнул.

Решив, что это — заявление о серьёзных намерениях, Пого открыл дверь. Боб рванул через порог в темноту; его нюханье зазвучало громче — эхом от машин и стен гаража.

Нащупать выключатель и включить люминесцентные панели на потолке заняло секунд десять; за это время Боб успел петлями обежать три машины, среди которых была и погошина тридцатилетняя, покрытая серым грунтом «Хонда» в стиле «пожалей-беднягу», и начал возвращаться к прачечной. Охота шла — это не вызывало сомнений. Но пёс по-прежнему выглядел скорее возбуждённым и озадаченным, чем тревожным, — не в очевидно защитном состоянии.

Макани спала в мягком свете лампы, полностью одетая, на спине, поверх покрывала. Голова повернута влево. Руки вдоль тела. Одна ладонь — вверх, другая лежит плоско на одеяле.

Стоя у кровати и глядя на неё, Рэйнер ощущал себя победителем — сильным и неуязвимым.

Глаза женщины быстро двигались под веками — признак сна со сновидениями.

Без сомнения, ей снился он.

Она боялась его, но хотела.

Она никогда бы не призналась в этом желании.

Но он знал.

Власть и секс связаны. Люди хотят и того, и другого — одинаково сильно и больше всего на свете.

Точно так же власть и смерть — две стороны одной карты. Смысл власти — контролировать других. А если не можешь добиться контроля — избавляться от них.

Значит, секс и смерть тоже связаны.

Он знал женщин, которые хотели, чтобы он взял их, — а на самом деле им нужно было, чтобы он их убил. И он делал и то и другое.

Рэйнер много думал об этом. Он был глубоким мыслителем. Философом. Серьёзный философ — это тот, кто всегда прав; а он ещё ни разу не обнаружил, что ошибся.

Дверь спальни открылась.

Вошли не-Олли и пёс.

Когда Боб, фыркая и принюхиваясь, потрусил по главному коридору мимо общих комнат к спальням, Пого встревожился — даже если сам пёс ещё не рычал и не подавал иных признаков беды. Пого проскочил мимо лабрадора, достиг Т-образного пересечения и повернул направо, в крыло гостевых комнат.

К тому моменту, когда Пого распахнул дверь в комнату Макани, пёс уже догнал его. Боб первым прошёл через порог.

Спящая на кровати, сияющая дочь Оаху напомнила Пого принцессу из сказки — заколдованную, ожидающую поцелуя, который освободит её от тёмных чар. Будучи фанатом фэнтези, он в детстве прочёл немало таких историй — всегда тайком, чтобы честолюбивые родители не узнали: его дислексия, СДВГ и проблемный IQ — всё это притворство, элементы аферы, позволяющей ему сбежать от высшего образования к жизни на пляже.

Хотя Пого и понимал, что Рэйнер Спаркс, обладая теми силами, которые Макани ему приписывала, мог прямо сейчас находиться в комнате, поверить, что этот жуткий дрочила действительно здесь, было трудно. На Макани не нападали. Она выглядела спокойной — и прекрасной. При том оружии, что у Спаркса было помимо тазера, он мог бы уже застрелить Пого: позицию выдал бы только всполох выстрела за долю секунды до того, как пуля нашла цель. Если он убил столько людей, сколько подразумевало психическое видение Макани, если делал это так часто, как сам хвастался, — он бы не колебался, добавляя ещё одну отметку в свой счёт.

Во сне милая девочка что-то пробормотала и вздохнула.

Пёс, казалось, распутал до конца тот самый след, который довёл его до исступления. Он стоял у подножия кровати, нюхал одеяло, ковёр, воздух слева, воздух справа — но уже без прежнего рвения. Он посмотрел на Пого так, словно хотел сказать: Молю тебя, милорд, что привело меня сюда и почему теперь мои чувства погружены в забытьё? Или, возможно, всего лишь: Чувак, чё происходит?

Комичность собачьего недоумения растопила часть льда в жилах Пого. Удержать ощущение неминуемой опасности, которое заставило его ворваться в гостевую комнату, становилось трудно. У окна стояло кресло, в котором можно было сесть на караул — пистолет на коленях, пёс у ног. Если заварить ещё один кофейник армянского кофе и выбрать книгу не «В дороге», можно было бы отбиться от соблазна задремать в удобном кресле.

И тут Макани, довольная каким-то поворотом сна, издала звук — тише смеха и мелодичнее хихиканья: очаровательное детское выражение, — и вздохнула, словно с лёгким сожалением или ещё более лёгким удовлетворением.

Пого казалось: экстрасенс — даже с ограничениями своих способностей — не смогла бы лежать в счастливых сновидениях, если рядом, под рукой, её убийца. К тому же он начинал чувствовать: он слишком поддался возбуждению пса и из-за этого что-то упустил по пути — отвлёкся. Когда Боб принялся бродить из угла в угол в явном недоумении, Пого шёпотом позвал его к двери, и вместе они отступили в коридор.

Кроме жестокого секса и убийства, ничто не радовало Рэйнера Спаркса так, как наблюдение за неполноценностью людей рангом ниже — когда их планы рушились из-за его силы.

Очевидно, Макани сказала не-Олли, что кто-то желает ей зла.

Он решил стать её защитником.

Ура герою.

Возможно, Макани нарушила собственное правило — правило тайны. Возможно, она рассказала не-Олли и о своей силе.

И о силе Рэйнера тоже.

Поведение защитника намекало на подозрение — на нечто невидимое.

Но болван убедил себя, что Макани в безопасности.

В непосредственной близости от Рэйнера пёс не мог ни увидеть, ни услышать, ни учуять его. Его сила полностью укрывала его.

Однако в других местах дома Рэйнер оставлял след.

След. Мельчайшие частицы кожи, которые человек непрерывно теряет. Выпавшие волоски. Микрокапли пота. Распылённый кожный жир. С каждым выдохом вылетают частички слизи из пазух — настолько крохотные, что увидеть их можно лишь под самым сильным увеличением.

Всё, что отшелушивалось от Рэйнера, несло его ДНК-отпечаток.

Обоняние любой собаки в тысячи раз сильнее человеческого. У некоторых пород — в десятки тысяч раз.

У ретриверов, включая лабрадоров и голденов, обоняние особенно тонкое.

Вне поля зрения Рэйнера, за пределами сферы действия его силы, пёс мог учуять этот след.

Раньше это никогда не подвергало Рэйнера опасности.

И на этот раз тоже не станет проблемой.

Боб недостаточно умён, чтобы иметь значение.

Хотя, возможно, он умнее, чем не-Олли.

На кровати, во сне, Макани тихо простонала.

Рэйнер прошептал ей обещание:

— Я заставлю тебя стонать, маленькая сучка, когда ты будешь подо мной. А потом я заставлю тебя кричать.

Глядя на неё сверху вниз, он хотел срезать ей лицо и скормить ей же.

Но это был только второй раунд. Очное столкновение придётся отложить до третьего.

Возможно, его шёпот проник в мир её сна. Она открыла глаза.

Едва Боб вышел из спальни, какой-то запах снова ударил по нему, словно током. Он срочно рванул к источнику, лапы бешено вгрызались в ковровую дорожку, сдвигая её; дорожка ушла у него из-под лап, завернулась к стене и швырнула его юзом по паркету.

Пого, тихо закрыв за собой дверь и увидев, как пёс метнулся через Т-образное пересечение коридоров, понял: раньше он, похоже, совершил грубую ошибку. Он был уверен, что Боб ведёт след к комнате Макани, и помчался впереди, показывая дорогу. Но крыло спален делилось на два отрезка: гостевые комнаты — в одном, мастер-сьют — в другом. И теперь выходило, что, предоставленный самому себе, пёс повернул бы на пересечении налево — а не направо, к гостевым.

Боб исчез в мастер-сьюте, через дверь, которая должна была быть закрыта, но была открыта, — и Пого пошёл за ним, держа пистолет обеими руками.

Макани не видела Рэйнера, стоящего у кровати.

Он не позволял ей видеть себя.

Она зевнула.

Повернула голову к электронным часам в тёплом, маслянистом свете прикроватной лампы.

Какая она нежная. Какая сочная.

Она села. Скинула ноги с кровати. Уселась на край.

Такая гибкая девочка. И при этом — с формами. Провокационная.

Эти ярко-синие глаза. Слепые по отношению к нему.

Когда она встала, он ударил её тазером.

Вся грация покинула деву. Тело дёрнулось, руки заметались, голова откинулась, подставив горло, — и он снова приложил к нему тазер, запустив один разряд, второй.

Парализованная, с дикими глазами, со стучащими зубами, с руками, бессмысленно шарящими по самой себе, словно можно содрать и отбросить чужеродный ток, пляшущий по нервным путям, она попыталась закричать — но выдавила лишь придушенный звук, захлебнулась.

Убрав электрошокер в карман левой рукой, Рэйнер правой ухватил её тёмные волосы, скрутил в кулаке, развернул и прижал лицом к кровати.

Когда он рухнул на неё, вдвое тяжелее, она оказалась пригвождённой так же надёжно, как мёртвая бабочка на энтомологической доске.

Он вдавил её лицо в подушки. Дал ей познакомиться со страхом удушья.

Лёжа на ней, с лицом рядом с её лицом, он позволил ей увидеть себя.

Её левый глаз выпучился, как у перепуганной лошади.

Она пыталась вдохнуть — а вместо воздуха ощутила вкус хлопковой наволочки, возможно, самый слабый привкус пера.

Он читал её — смакуя панику, захлестнувшую её разум.

Она тоже читала его, и её ужас был не только от удушья: она видела образы его многочисленных жертв — со всеми унижениями и ранами, которые он им наносил.

Рэйнер прошептал ей в безупречно вылепленное ухо:

— Во втором раунде побеждает кот.

Он лизнул мочку, изгиб завитка.

— Лучше беги, мышка. Далеко и быстро.

Он лизнул снова.

— Третий раунд будет позже сегодня, — прошептал он. — После последнего света.

Его горячее дыхание возвращалось к нему обратно из нежной раковины её уха.

— Наслаждайся своим последним закатом.

Он сполз с неё — на ноги, всё ещё вдавливая её лицо в подушку.

Чтобы оставить ей напоминание о своей огромной силе, он поднял её с кровати, ухватив за пучок волос и за ремень на джинсах, и швырнул в сторону так, будто она ничего не весила и ничего не значила.

Пого шёл за возбуждённым лабрадором, пока тот объезжал мастер-сьют — спальню, ванную, гардеробную, — носом к полу, чихая, чтобы освежить носовые ходы, иногда поскуливая: какая-то особенность следа тревожила его.

Раньше, когда Макани только приехала, Боб с огромным интересом обнюхивал её обувь, её джинсы, её волосы. Он наверняка запомнил запах Рэйнера Спаркса — Макани принесла его на себе после встречи с этим сукиным сыном в своём доме.

Но тот ли это запах тревожил Боба сейчас? И как Спаркс нашёл её так быстро? Как он мог проникнуть в дом, не подняв тревогу?

Ещё минуту назад, оставляя Макани в гостевой комнате, Пого думал: не настолько ли он увлёкся восторженным поиском пса, что что-то упустил по дороге. И вдруг понял, что именно не отложилось у него в голове.

Сигнализация была поставлена в режим «дома». Датчики на всех наружных дверях и окнах были активированы, но внутренние датчики движения — нет. Ворота гаража не входили в систему, чтобы Олли Уоткинс не запускал тревогу всякий раз, когда возвращался на машине, и не вынужден был сломя голову мчаться к панели управления, чтобы ввести код снятия. Однако дверь между гаражом и прачечной учитывалась, когда сигнализация включалась в любом режиме — и «дома», и «не дома». Пого забыл эту деталь. Когда он открыл эту дверь, чтобы Боб продолжил поиск в гараже, тревога бы сработала — но она не сработала.

Кто-то выключил сигнализацию, не вызвав тех тональных «квозных сигналов по всему дому, которые сопровождают любой ввод на клавиатуре охранной системы.

Пройдя через дом из прачечной и обнаружив крыло спален, Спаркс мог сначала заглянуть в мастер-спальню. Возможно, пёс хотел пройти след в том порядке, в каком он был оставлен.

Но Спаркс не нашёл добычу здесь. Сейчас он не мог быть в мастер-сьюте.

Он был бы во второй из двух гостевых комнат. С Макани.

— Боб, пошли!

Ругая себя за то, что и впрямь оказался тем остолопом, которым так долго притворялся, Пого рванул в коридор и обратно — в комнату, которую покинул две минуты назад. Он распахнул дверь и шагнул через порог, держа пистолет обеими руками, — ровно вовремя, чтобы увидеть, как Макани необъяснимо левитирует над кроватью и словно швыряет себя на шесть-восемь футов через комнату: она ударилась о пол и покатилась к креслу у окна.

Рэйнер Спаркс был здесь — невидимый, как полтергейст. Пого не понимал, куда целиться, и не хотел пускать веер пуль: одна могла попасть в Макани — напрямую или рикошетом; а ещё он боялся выпустить все десять патронов и так и не зацепить Спаркса — остаться безоружным.

Тазер решил его дилемму. Плюсовой и минусовой контакты — два холодных стальных штырька — вдавились ему в шею, и по нему заскакали злобные сороконожки: сотни ног выдёргивали хаос из нервных волокон. Пистолет выпал из рук, а второй разряд опрокинул его назад, даже когда колени уже подгибались. Когда он ударился о пол, в зрение плеснули чернила, но он проморгал их, не оставив постоянного пятна, — и поднял взгляд как раз в тот момент, когда невидимый мужчина, словно говорящий прямо над ним, произнёс:

— Добро пожаловать в игру, безнадёжный недоумок.

Дверь спальни, которую Пого распахнул мгновение назад, теперь захлопнулась — будто её швырнул яростный сквозняк. Удаляясь по дому, как какой-то переросший и свихнувшийся ребёнок, Рэйнер Спаркс запел:

— Две слепые мыши, две слепые мыши. Смотри, как бегут, смотри, как бегут. Каждая бежала, спасая жизнь, но я выпотрошил их здоровенным грёбаным ножом. Две слепые мыши.

Была одна жесткая волна, которую некоторые сёрферы называли «громокрушителем», а другие — «дампером»: крутая и толстая, она ломалась строго вниз с гребня и била тебя, как стена мокрого бетона, выбивая тебя и ломая доску. Пого казалось, будто его только что пришибло такой волной.

Ползя к пистолету, цепляясь за него, поднимаясь на ноги, он спросил Макани, всё ли с ней в порядке. Она сказала, что да; а когда он открыл дверь, умоляла не гнаться за Спарксом, но он пошёл. Он ещё был в главном коридоре, когда входная дверь с грохотом захлопнулась. Когда Пого выбрался через гостиную, пересёк холл и вышел на переднюю дорожку, Спаркс либо ещё работал своим моджо, либо уже исчез.

Пого ждал в сгущающейся темноте под садящейся луной, пока дальше по улице не завёлся двигатель. Чисто-белые фары просверлили ночь. Белый внедорожник «Мерседес» приближался, набирая скорость. Когда он пронёсся мимо домика, Пого не смог разглядеть водителя ясно, но видел: мужик здоровенный, нависает над рулём, будто тролль, перебравшийся в Калифорнию из какого-то серного подземного мира.

Море устраивало ей суд столько раз, что она и не сосчитает: захлопывало, как ракушку, раскатывало в пене и швыряло о скалы. Макани Миомио Хисока-О’Брайен давно привыкла к боли. Те синяки и ссадины, которые оставил ей Рэйнер Спаркс, не стоили жалоб — и уж точно были недостаточны, чтобы лишить её мужества.

Запив двумя таблетками тайленола пиво, сидя за кухонным столом и прижимая к левому запястью пакет со льдом — там было лёгкое растяжение, — она сказала:

— Всё равно бежать некуда.

Хотя Пого был на четыре года моложе Макани, его не раз и сбивало с доски, и плющило, и прокручивало в «стиральной машине» не хуже, чем любого сёрфера его возраста. Сидя напротив Макани и прижимая пакет со льдом к затылку, он сказал:

— Чего этот урод ждёт — что мы смотаемся в Канзас, забудем, что вообще есть океан, и спрячемся в подвале от торнадо?

— Это не про меня, — сказала она.

— И не про меня.

— Хотя в Канзасе нет ничего плохого.

— Дикий Билл Хикок был из Канзаса.

— Одно это уже оправдывает.

— Но Спаркс — здоровенный ублюдок.

— И невидимый.

— Должен же быть способ обойти это.

— Какой?

Лабрадор Боб, который сидел рядом с Макани, положив подбородок ей на колени, поднял голову и обнюхал тарелку, отставленную для него со стола. Там лежали кусочки ростбифа — награда за то, что он первым понял: Рэйнер Спаркс в доме.

Макани дала ему один кубик мяса, потом второй. Он издал тоненький просительный звук, и она сказала:

— Не надо заглатывать всё разом, сладкий. Учись смаковать, Бобби. Вся жизнь — в том, чтобы смаковать.

Пёс снова опустил большую чёрную голову и положил подбородок ей на бедро.

— Я не собираюсь менять имя, делать липовые документы и уезжать в Мексику, — сказала Макани.

Отхлебнув пива подольше, Пого сказал:

— А в Бахе-то есть убийственный сёрфинг. Вниз до Тодос-Сантоса и Скорпион-Бэй, да хоть до самого Масатлана.

— Ты тогда имя менять будешь?

— Да ни за что. Ничего нет проще, чем запомнить Пого.

— Мне нравится Пого.

— Мне нравится Макани.

— Я не только про имя.

— Я тоже не только про имя.

Они улыбнулись друг другу.

Боб поднял голову.

— Да и чёрт с ним, — сказала Макани. — Хочешь — заглатывай.

И поставила тарелку с ростбифом на пол.

— Это и есть Бобби, — сказал Пого. — Бобби у нас обжора.

— Кто мы, если мы — не мы? — сказала она.

— Тогда мы были бы никем.

— А я не никто, и ты не никто, и Бобби тоже кто-то.

Пауза для пива.

— Спаркс — здоровенный ублюдок, — напомнил Пого.

— И невидимый, — сказала она.

— Должен же быть способ обойти это.

— Уже придумал?

— Есть кое-какая мысль.

Им предстояло подготовиться, съездить по магазинам, ещё раз всё взвесить — и не раз подбодрить друг друга. Боб, который почти всегда был в приподнятом настроении, в особом ободрении не нуждался, но поехал с ними в строительный магазин — ему там нравилось, хотя бы потому, что хозяин всегда приводил на работу свою лабрадоршу Грейси.

К полудню они были готовы. Или настолько готовы, насколько вообще могли быть.

За обедом — бутерброды на патио — Макани сказала:

— Хорошо не быть одной.

Пого кивнул:

— А я никогда и не был.

— А я — почти десять лет.

— Как ты это видишь дальше?

— Ты про нас — если он нас не убьёт?

— Именно.

— Скорее всего, убьёт.

— Скорее всего.

— Но если не убьёт, я не вижу, чтобы мы сразу с головой во всё это нырнули.

Пого кивнул:

— Ничего стоящего за одну ночь не происходит.

— Ты правда так думаешь?

— Мне придётся привыкнуть, что меня всё время читают.

— А мне — понять, как жить с тем, что ты знаешь: тебя читают.

— Может, я научусь прятать свои тёмные мысли.

— Какие ещё тёмные мысли? Я знаю тебя два года — и ни одной не видела.

— Прямо сейчас я планирую убить человека.

— А, это, — сказала она. — Это не так уж темно по сравнению с тем, что я хотела бы с ним сделать.

Под столом, где он лежал в тени и летнем зное, Боб пробурчал согласие.

Пого хотелось вздремнуть пару часов — чтобы к закату голова была ясной.

Хотя они и не ждали, что Спаркс появится раньше обещанного, Макани настояла на том, чтобы сидеть в кресле во второй гостевой спальне — с пистолетом на коленях, — пока Пого спит на ближайшей кровати. Боба она держала рядом, надеясь, что он понимает: он у них система раннего предупреждения.

Во всех разговорах с Пого она старалась держаться его лёгкого тона — для него это было естественно, потому что отражало его уверенный, светлый дух. На самом же деле она ждала, что сегодня вечером умрёт, и надеялась лишь на одно: что Пого выживет и что причиной его смерти станет не она.

За два часа до заката.

Вернувшись в бунгало Макани, чтобы поспать в её постели, с её запахом, поесть её еды, принять душ с её мылом и мочалкой из люфы и снова воспользоваться её зубной щёткой, Рэйнер отдохнул и был готов к предстоящей встрече.

Проверив по GPS местоположение её «Шевроле» 1954 года, он убедился, что машина по-прежнему стоит у дома Оливера Уоткинса.

Он не удивился.

Бывали люди, которые бежали, как перепуганные мыши. Он их уничтожал.

Бывали и такие, кто не бежал и считал себя достаточно умным, чтобы его перехитрить. В конце концов они тоже умирали.

Макани, скорее всего, думала, что её дар делает её более трудной мишенью, чем обычных людей. Но по сравнению с даром Рэйнерa её сила была обычной.

Впрочем, Рэйнер разобрал ситуацию со всех сторон. Он был уверен: у неё нет преимущества, которое спасёт её — или смазливого недоумка, вообразившего себя её защитником.

Одним из многих качеств, в которых Рэйнер превосходил почти всех, был анализ. Данных. Ситуаций. Людей.

Он мог бы стать самым победоносным шахматистом в истории, если бы ему было достаточно интересно выучить правила игры. Шахматы выглядели скучно. Слишком медленно, никакого секса, никакого убийства.

Пого и Макани сидели за столом в беседке, чтобы встретить закат. Гирляндная подсветка под круговым поручнем и по периметру потолка сейчас почти не бросалась в глаза, но с наступлением ночи она должна была залить их тёплым светом — так, чтобы их было хорошо видно.

На столе стояли две бутылки «Короны». Пиво они не пили и не собирались, пока всё не закончится. Беседка была сценой. Бутылки — реквизитом. Они хотели, чтобы Рэйнер Спаркс истолковал их поведение как безрассудную уверенность или фаталитическое безразличие — хотя не было ни того ни другого.

Боб ходил кругами вокруг беседки, время от времени просовывая нос между балясинами и пробуя на вкус тысячи запахов, которые дарили ему море и город. Он был не реквизитом.

Часть дня ушла на то, чтобы приучить лабрадора обнюхивать порог боковой двери в гараж — через неё Спаркс, очевидно, проник в дом, — клавиатуру сигнализации снаружи прачечной, которую он каким-то образом обошёл, ковёр в гостевой спальне, плед и простыни, а также одежду, в которой Макани была в тот момент, когда он заставил её уткнуться лицом в кровать и навалился сверху, вдавливая её в душащую подушку. Сначала Боб вилял, подпрыгивал и улыбался, словно решил, что ему показывают новую игру, но вскоре отнёсся к уроку всерьёз. Запаховый портрет Спаркса, похоже, тревожил его и при этом бесконечно завораживал.

Чтобы закат получился по-настоящему зрелищным, нужны разрозненные облака — чтобы отражать свет, — и под конец дня на небе сложилась идеальная смесь.

Перистые — на самой большой высоте. Ниже — перисто-слоистые. А ближе всего к морю, стройной процессией, плыли пухлые слоисто-кучевые — словно неостриженные овцы, медленно бредущие на север.

Не зная, наблюдает ли за ними уже убийца, Макани сделала вид, будто отпивает из бутылки, а потом сказала:

— Когда всё закончится, нам надо устроить Бобу что-нибудь особенное.

— Устроим ему особенный день, — сказал Пого. — Начнём с того, что нарежем пару сосисок и подмешаем в утренний корм.

— Долгая прогулка в Корона-дель-Мар, по Виллиджу. Ему там нравятся все запахи, другие собаки на прогулке.

— Немного фрисби в собачьем парке.

— Обед в ресторане, где пускают с собаками на патио.

— Заглянем в «Маттрополис», купим какие-нибудь классные новые игрушки.

— На собачий пляж. Долгий сон на пледе, на солнце.

— Поставим его на доску. Он скорее сухопутчик, чем сёрферская дворняга, но он в игре.

— Заткнись, — сказала Макани. — Он не сухопутчик. Он рождён, чтобы крошить волны.

— Как скажешь. Я ещё не видел, чтобы он ченнелил Кахуну.

Садящееся солнце сменило лимонно-жёлтый на оранжевый; первыми загорелись нижние облака, но вскоре пламя лестницей полезло выше.

Макани сказала:

— Мне страшно.

— А кому не страшно?

— Ты выглядишь таким спокойным.

Пого сказал:

— Я тут подумал: мне, возможно, понадобится взрослый подгузник.

Небо было полно огня, как ад, когда Рэйнер припарковался в трёх кварталах от дома Уоткинса.

Он ждал в своём GL550, слушая музыку, пока ночь подползала с востока, пока солнце совершало свою ежедневную смерть, а кровавый свет стекал по небу к горизонту.

Сейчас он пробовал симфоническую музыку. Вагнер.

Его жизнь была настолько насыщенной, настолько эпической, что, по его ощущениям, ей требовалась собственная музыкальная тема. Он был полубогом, а полубоги не шагают по своим дням без саундтрека.

Он пробовал гангста-рэп, но тот казался недостаточно значительным.

Бетховен — слишком духовным. Гленн Миллер — слишком бодрым.

Саундтрек к «Терминатору» был перспективен, как и некоторые мелодии из старого сериала «Твин Пикс».

Вагнер был ближе всего к правильному, но всё равно не идеально.

Рэйнер всё чаще думал, что ему придётся написать музыку самому. Он никогда прежде не писал музыку, но был уверен: сможет.

Когда закат съёжился до тонкой красной раны на горизонте, он вышел из «Мерседеса».

Без спешки он направился к дому Уоткинса и тем удовольствиям, которые сулила ему ночь.

Как и прежде, на нём был стильный и практичный плащ цвета хаки с накладными карманами.

Макани и её парень, скорее всего, уже вычислили, каким путём он проник в дом в прошлый раз. Это не имело значения, даже если они его поджидали.

Он был неостановим.

И всё же на этот раз он пошёл прямо к парадной двери.

Позвонить было бы забавно, но он не стал.

Дедболт. LockAid освободил штифтовый механизм меньше чем за полминуты.

С пистолетом в руке он быстро вошёл в прихожую, в полуприседе, но никто его не встречал.

Поскольку он был для них невидим, он не ожидал, что по нему будут стрелять. На всякий случай под плащом он носил пуленепробиваемый кевларовый жилет, сшитый на заказ и дополненный короткими рукавами.

В доме было тихо.

Несколько ламп горело, убранных на малую яркость.

В гостиной через французские двери он видел тёмное патио, тёмный двор и освещённую беседку ближе к дальнему краю участка.

Макани и её тип сидели в беседке. Под подсветкой.

— В какую игру вы играете? — вслух спросил он.

Макани подняла бутылку ко рту. Может, пивную.

Не-Олли тоже поднял бутылку ко рту.

Кого они пытаются обмануть? После того как в Раунде втором, меньше суток назад, он надрал им задницы, они не развалились бы, расслабленные, попивая и набираясь храбрости.

Пахло ловушкой.

Время от времени и раньше люди пытались устроить ему ловушку. Все они были идиотами.

Если он откроет дверь на патио и выйдет наружу, они его не увидят, но могут увидеть, как открывается дверь.

Значит, он выйдет через боковую дверь гаража.

Он помедлил, наблюдая за ними.

Беседка стояла недалеко от калитки в стеклянной секционной ограде. Калитка на утёсе означала одно: где-то рядом должны быть ступени, ведущие вниз, к берегу.

Возможно, они рассчитывали, что он подойдёт к ним со стороны пляжа.

Возможно, они думали: как только услышат его на этих ступенях, они выйдут в калитку и откроют огонь сверху вниз.

Они что, считают его лузером?

Рэйнер не был лузером.

Лузерами были они.

Возможно, они считали, что он не нападёт на них, если они на открытом пространстве, под светом беседки — на виду у соседей, если кто-то из соседних домов окажется у окна второго этажа или на верхней террасе и посмотрит в эту сторону.

Глупость.

Он мог просто распространить своё моджо и на соседей. Они не увидели бы его и не услышали бы криков так же, как другие посетители в «Шаркин» накануне не увидели, как он швырнул Макани пивом в лицо, и не услышали, как он обматерил её.

А на его пистолете стоял глушитель. Когда он выстрелит не-Олли в голову, раздастся лишь мягкий, почти чувственный всасывающий звук.

Рэйнер был готов закончить с этим типом. И жаждал заняться Макани.

Он покинул семейную комнату, прошёл по главному коридору в прачечную, пересёк гараж и открыл боковую дверь.

Луна висела слишком низко и не освещала узкий проход между домом и стеной участка.

Рэйнер двинулся к задней части владения.

Просунув нос между двумя балясинами и глядя в сторону дома, Боб встревожился. Он низко зарычал, заскулил, снова зарычал — и повернулся к Макани и Пого.

— Наш гость пришёл, — сказал Пого.

Макани сказала:

— Меня сейчас вырвет.

— Не вырвет. Можешь умереть, но хотя бы не опозоришься.

— Кажется, ты прав. Что меня поражает.

Когда последний свет ушёл с неба, они развернули кресла от вида и чуть сильнее повернули их к дому.

Днём они отключили таймер ландшафтной подсветки. Двор лежал в густой темноте. Они не могли видеть, как подходит Рэйнер. Или слышать его. Но и он почти ничего не видел — кроме светящейся беседки и Макани, сияющей в ней.

Ночью, накануне, в гостевой комнате, когда Боб не мог ни увидеть, ни услышать Рэйнерa, а мог лишь чуять его, пёс растерялся. Сейчас, в ночи, он не мог ожидать, что увидит убийцу, — и поэтому его не так легко было обезоружить недоумением. К тому же днём они два часа приучали лабрадора к запаху убийцы.

Боб становился всё более беспокойным — значит, Рэйнер пересекал двор и приближался к беседке. В руке Пого держал выключатель, купленный днём. От выключателя тянулся чёрный удлинитель, огибал двор и уходил к блоку управления газонными разбрызгивателями. Главное — не включить их слишком рано, от страха. Нужно дождаться коровьего колокольчика.

Подходя к беседке, Рэйнер услышал во внутреннем ухе волнующий фрагмент из «Кольца Нибелунга» Рихарда Вагнера.

Это была любимая музыка Гитлера.

Теперь, когда Рэйнер был в деле, вагнеровская композиция оказалась идеальным сопровождением грядущего насилия. Она делала его выше десяти футов. Он едва не плакал.

Выстрелить смазливому идиоту в лицо.

Выстрелить в собаку.

Затащить суку в дом и научить её красоте боли — такой, какой она ещё не знала.

В своей почти слепой спешке он наткнулся на провод — где-то в двенадцати-пятнадцати сантиметрах над землёй, натянутый поперёк двора.

Он споткнулся и рухнул — и тут зазвенел коровий колокольчик.

По-прежнему находясь под властью силы убийцы, Пого не услышал, как тот упал, но коровий колокольчик был отдельной сущностью — не частью Спаркса, — и он звякнул, когда натянутый провод был задет.

Запах убийцы возбуждал Боба до потери самоконтроля. Он бы выскочил из беседки и помчался во двор, если бы Макани не держала поводок обеими руками.

Пого щёлкнул выключателем. После короткой задержки, пока сработали реле и открылись клапаны, газонные разбрызгиватели обрушили на траву обильный дождь — благодаря форсункам повышенного расхода, которые они с Макани установили днём.

В ярости от того, что упал, от того, что его унизили эти двое лузеров в беседке, Рэйнер ахнул, когда из выдвижных разбрызгивателей вырвался настоящий шторм.

Что эти идиоты себе воображают?

Они думают, что смогут унижать его до смерти?

Он пытался лягаться, высвобождаясь из провода.

От его рывков коровий колокольчик звенел всё громче.

Он скормит смазливому мальчику его отрезанное мужское достоинство раньше, чем скормит суке её лицо.

Вагнер грохотал у него в голове.

Кусок изолированного кабеля толщиной в полдюйма лежал на полу возле кресла Пого; одним концом он был подключён к распределительной коробке, обслуживавшей беседку. Подняв кабель после того, как включил разбрызгиватели, Пого следил, чтобы рука была далеко от оголённых медных жил на конце, где он содрал изоляцию.

Пока Боб рвался вперёд, а Макани удерживала его в безопасности, Пого встал и выбросил кабель между двумя балясинами — на мокрую от дождя траву.

Он ожидал, что Спаркс закричит. Убийца не сможет удерживать заклятье, которым накрыл их, — уж точно не на пороге смерти. По словам Макани, когда она плеснула ему пивом в лицо в ресторане, он на мгновение потерял контроль — и другие вдруг стали его замечать в момент его унижения.

Крика не было. И всё ещё не было.

Пого твердил себе: держись спокойно, держись спокойно, — но лоб покрылся мелкой испариной.

Рэйнер думал, что высвободился из провода, но, поднявшись наполовину, понял: он всё ещё запутан, — и снова рухнул лицом вниз во что-то мерзкое, набив полный рот и едва не подавившись. Ему не нужно было гадать, что это: он мгновенно понял, что это, — и был в ярости, возмущён тем, что эти двое так увлеклись подготовкой ловушки, что не удосужились убрать за собакой.

Будь он на ногах, резиновые подошвы его обуви изолировали бы его и — несмотря на то, что электричество дугой гуляло в густой водяной завесе, — могли бы его спасти.

Распластавшись на газоне, он так и не услышал окончания героического вагнеровского фрагмента, гремевшего у него в голове; но за мгновение до того, как вечная тьма выключила последний свет в его мозгу, он понял, что слушает четвёртую часть знаменитой тетралогии композитора — Götterdämmerung, иначе известную как «Сумерки богов».

Досчитав до двадцати и так и не услышав крика, Пого досчитал до двадцати ещё раз, прежде чем потянуться к распределительной коробке и щёлкнуть в ней маленьким автоматом. Он отсоединил кабель, вытянул его обратно со двора и смотал кольцами на полу беседки.

Пока Пого возвращал кабель, Макани отпустила поводок Боба и самодельным выключателем отключила ниагару, шипевшую из газонных разбрызгивателей.

Трава чавкала под их обувью, вода плескала по щиколоткам, когда они пошли искать убийцу. Пока луна оставалась низко на востоке, они не увидели Рэйнерa Спаркса, пока почти не наткнулись на него.

В смерти он стал видимым.

— Это было радикально, — сказала Макани.

— Вообще лайв, — согласился Пого.

— Проверим пульс?

— Это не кино.

— Чтобы чудовище не возвращалось снова и снова.

— Именно.

Пого, насколько мог судить, не видел ни соседей у окон второго этажа, ни людей на верхних террасах. Защитные стены не давали тем, кто на первых этажах соседних домов, обзора на то, что только что произошло. Темнота прикроет то, что нужно сделать дальше, а выстрелов не было — ничего, что привлекло бы внимание, кроме коровьего колокольчика: одной из аутентичных декоративных штуковин, которыми Олли Уоткинс утыкал свой «коттедж», чтобы он казался настоящим.

Боб катался по залитой лужами траве, подбрасывая лапы в воздух, словно празднуя конец Рэйнерa, хотя, конечно, он просто был собакой.

Они протащили труп через задний двор, вдоль дома, через боковую дверь, которую Рэйнер оставил открытой, и втащили в гараж — где поняли, почему убийца не кричал.

— Космическая справедливость, — сказал Пого, а Боб смотрел с гордостью.

Пока Пого выгонял из гаража свою тридцатилетнюю «Хонду», покрытую серым грунтом, и ставил её на улице, Макани обшаривала многочисленные карманы плаща цвета хаки, пока не нашла ключи от «Мерседеса» GL550. Поскольку он припарковался в трёх кварталах, ей потребовалось десять минут, чтобы найти машину и загнать её в тот гаражный отсек, который освободил Пого.

Запихнуть в багажник «Мерседеса» больше двухсот фунтов мёртвого веса, оторвав от пола гаража, было непросто.

— Это была жесть, — сказала Макани.

— Прямо жестянуло, — согласился Пого.

Бобу не понравилось, что его оставили в прачечной.

— Ты мокрый, Бобби, — объяснила Макани, — и ты уже сделал своё дело. Ты у нас хороший-хороший-хороший мальчик, мамин самый лучший мальчик на свете, маленький Бобби-бейби.

Лабрадор завилял задом, упиваясь похвалой, а Пого заверил его, что они скоро вернутся.

— Веди ты, О’Брайен, — сказал Пого. — Ты выглядишь более прилично. Ни один коп тебя не остановит — разве что попросит номерок.

Когда они отъехали от дома, Пого ввёл в навигатор адрес Рэйнерa Спаркса. Днём они залезли в интернет и по открытым реестрам выяснили: Спаркс — владелец недвижимости.

Убивая за деньги, Спаркс неплохо устроился. Дом был большой, в хорошем районе.

Они предполагали, что он живёт один, что у него нет жены и детей — особенно с учётом того, что невеста Франкенштейна много лет как умерла. Их предположение оказалось верным.

В гараже Спаркса им пришлось снова заняться жестью: вытащить его из внедорожника, не уронив и не оставив на трупе непонятной новой травмы. Он всё ещё был здоровенным, но уже не выглядел таким грозным.

Пого сказал:

— Он как будто… снова четырнадцатилетний.

Поднять Спаркса наверх, раздеть догола, набрать ему горячую ванну и уложить в неё — всё это они будут помнить всю жизнь.

— Сближающий опыт, — сказала Макани.

— История для наших внуков.

— Если мы когда-нибудь поженимся.

— Если вообще когда-нибудь.

— Если мы вообще когда-нибудь ляжем в постель вместе.

— Если вообще когда-нибудь.

Она сказала:

— Даже не вздумай ко мне приставать, пока я не буду готова.

— Я просто говорю.

Из коттеджа Оливера Уоткинса они привезли бакелитовый радиоприёмник — жёлто-красную «Фаду» эпохи ар-деко, которую Олли восстановил как «разговорный» экспонат. Вытерев отпечатки с «Фады» полотенцем, Пого включил его в розетку, щёлкнул питание, поставил на край ванны — и столкнул в воду.

Содержимое многочисленных карманов плаща Спаркса они разложили на комоде в его спальне, а всю одежду оставили в прачечной — там она, вероятно, успела бы высохнуть до того, как кто-то найдёт его труп.

Выходя из дома, они протёрли всё, что могли вспомнить, до чего дотрагивались.

— Меня это тревожит, — сказала Макани.

— Что — думаешь, мы что-то упустили?

— Нет. Меня тревожит, что мы так хороши в этом.

— Это была самооборона. Это не преступление.

— Ощущается как преступление.

— Да нет. Это скорее по-Бэтменовски.

Они прошли семь кварталов до бара, где выпили по одной бутылке пива. Потом Пого вызвал Uber, и он их отвёз в «Лагуну» Педро Альвареса — очень приятный молодой человек, который, возможно, был чуточку наивен: он, похоже, поверил, что их показное опьянение — настоящее.

Лабрадор Боб был в восторге, когда они вернулись.

— Я раздавлена, — сказала Макани.

— А я вообще в щепки, — согласился Пого.

Они спали в разных гостевых комнатах. Ему снилась она. Утром он хотел спросить, снился ли ей он, но прикусил язык.

Он нарезал две сосиски и подмешал их в утренний корм Боба. Они оделись для прогулки по Виллиджу и взяли фрисби для собачьего парка.

Тело Спаркса нашли только через три дня.

На его компьютере полиция обнаружила большую коллекцию фотографий убитых мужчин, женщин и детей — с подробным описанием того, что чувствовал Спаркс, когда забирал у каждого из них жизнь.

Власти не горели желанием тратить общественные деньги на расследование — был ли несчастный случай со старинным радиоприёмником на самом деле несчастным случаем. Коронер допускал и версию самоубийства.

Для Макани, Пого и Боба порядок вернулся в их мир — по крайней мере на какое-то время. Как бы странно и страшно всё это ни было, эта история казалась началом прекрасной дружбы — если не чего-то ещё лучшего.