От переводчика

Это вторая из двух новелл Дина Кунца, которые были изданы в виде электронных книг перед публикацией романа «Эшли Белл» (2015). Несмотря, на то, что новелла выпущена перед полноформатным романом, это отдельная история. В печатном виде не издавалась, поэтому ожидать официального издания на русском особенно не стоит. Смотри, но не трогай :)

Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 (Extended thinking)

В тот сентябрьский день береговой бриз отполировал стеклянные валы прибоя: ласковые десятифутовые гребни накатывали мощными сетами, и хотя Макани хотелось быть в воде и ловить волну, случайная встреча со злой женщиной заставила её вместо этого оседлать волны ужаса и хаоса.

Утро взошло над рассыпанными рифами восточных облаков, окрашенных ранним светом в кораллово-розовый. От высоких холмов с прекрасными домами, порозовевшими и позолоченными солнцем, до гавани, где стояли на якоре тысячи стремительных судов, Ньюпорт-Бич словно складывался из самого солнечного сияния — будто это была фата-моргана, слишком прекрасная, чтобы оказаться чем-то иным, кроме миража.

Некоторые мужчины говорили, что Макани Хисока-О’Брайен тоже слишком красива, чтобы быть настоящей, но она была вполне реальна: в двадцать шесть — уже местная легенда сёрфинга, предпринимательница, чья мастерская по кастомизации машин брала столько заказов, сколько могла вытянуть, поклонница хотродов, способная собрать стильного пожирателя улиц с нуля, женщина с тайной, которая отдаляла её от тех, кого она любила, и долго делала саму мысль о любовнике слишком опасной.

Проблема реальности была в том, что она всё время вторгалась в жизнь, которая со стороны казалась сном. На рассвете, выгуляв своего чёрного лабрадора Боба, она вместе с ним поехала в офис при мастерской «Колёса в колёсах». Терпение — сердце надежды, а у славного Боба была почти героическая способность надеяться: он обожал смотреть на хозяйку, пока она просматривала счета к оплате, ожидая ласки или угощения, а потом семенил рядом, когда она обходила просторный цех и проверяла, как продвигаются четыре текущих проекта. Главным был изящный «Форд Тюдор» 1949 года, коричнево-янтарного цвета, как рутбир: крышу опустили на полтора дюйма, нос — на два, крышку багажника удлинили на пять, поставили кастомную решётку радиатора и добавили столько благородного блеска, что он затмил бы любую платформу Парада роз.

Когда приехали сотрудники, двое из них пришли к ней со своими бедами. Они были хорошими людьми — трудолюбивыми, одарёнными стилистами и механиками, — но они оставались людьми, а значит, у каждого имелись тревоги и неудовлетворённость. Помимо роли начальницы Макани приходилось слушать и сочувствовать, высказывать взвешенное мнение, давать вдумчивые советы и держать кошелёк наготове. Возникали финансовые кризисы, дети попадали в неприятности, жёны и мужья изменяли, умирали любимые родители — и в той или иной степени проблемы её сотрудников становились её проблемами.

Сильнее, чем она сама понимала, работавшие с ней считали её необычайно заботливой. В «Колёсах в колёсах» действительно ощущалась семейность; Макани видели щедрой, эмоционально доступной, но все также замечали: физически она держится отстранённо. Кроме Боба, она не была из тех, кто любит прикасаться, и личное пространство она охраняла бесчисленными мелкими уловками и уклонениями. Теория о том, что она, возможно, лесбиянка — физически доступная и полностью свободная только с женщинами, — то всплывала, то исчезала, то возвращалась, но никто так и не убеждался в ней окончательно. Возможно, мужчина слишком глупый, чтобы понять, какое сокровище ему досталось, когда-то причинил ей боль. Возможно, она пережила такую страшную потерю, что не могла о ней говорить — и теперь считала себя навсегда вдовой. Время от времени расцветали новые версии — и увядали. Все они были неверны.

Её дар — её проклятие, она сама не знала, что именно, — заключался в том, что при прикосновении, кожа к коже, она видела самую тёмную тайну другого человека или ту ненависть, едкую зависть, недостойное желание, которые в эту минуту разъедали ему душу. Если в сердце другого сворачивалось насилие, Макани ощущала это так остро, как змеиный укус. Чаще всего их злость, ревность и обиды были мелочными, но слишком часто одно лишь зрелище этой мелочности унижало людей в её глазах — и само прикосновение грозило лишить её благословения дружбы, оставив в одиночестве. Умей она читать их мысли целиком или видеть достойное — это могло бы помочь, — но она была устроена так, что принимала только их самые тёмные эмоции и самые злые желания.

Единственной защитой для неё оставалась дистанция — жёстко установленное личное пространство, из-за которого другие недоумевали, откуда такая замкнутость.

К моменту, когда Макани и Боб уехали из «Колёс в колёсах» — незадолго до одиннадцати утра, — тяга к океану была не слабее, чем при пробуждении, когда она увидела расписанные облака и позолоченный утренний свет. Мастерская стояла в глубине от гавани, но за считаные минуты она могла оказаться на полуострове Бальбоа. На его оконечности был сёрф-спот под названием «Ведж», где Тихий океан нередко взмывал к берегу с пугающей мощью. В экстремальные дни сёрферы гибли на камнях у волнолома, перекрывающего вход в канал, и потому, бросая вызов этим волнам, она чувствовала смертельную ставку всем телом, чувствовала связь со всеми, кто живёт ради любви к этому полёту и кто ярче всего ощущает правду вечности, когда становится единым с вечным морем.

С её идеального гавайского детства на острове Оаху и до сегодняшнего дня лучшим другом Макани оставался океан — тот, что не прятал ничего худшего, чем акулы и отбойные течения. Он был не способен на расчётливую ложь. Даже у Боба при всей его сладости и преданности имелась собственная повестка, а у моря — никакой.

В любой другой день, когда доска уже лежала на заднем сиденье в мягком виниловом чехле, она бы оставила Боба на попечение сотрудников и поехала на своём стритроде — полностью кастомизированном, глянцево-чёрном «Шевроле Бел-Эйр» 1954 года — прямо на «Ведж». Но этим вечером к ней должен был прийти мужчина на ужин — первая за долгое, одинокое время надежда на романтику, да что там, лучший шанс за всю жизнь, — и ей предстояло подготовиться.

Боб ехал на переднем сиденье.

Вместо «Веджа» она позволила себе короткую поездку в ту часть Корона-дель-Мар, которую местные называли «Виллидж», взяла большой латте, припарковалась у бордюра на Океанском бульваре и уселась с Бобом на скамейке в прибрежном парке. Она смотрела, как клинья пеликанов режут воздух, лишь изредка взмахивая крыльями; как стая дельфинов уходит на юг сквозь глубину, прошитую солнечными блёстками; как гладкий прибой ломается на пляже и оставляет филигрань пены на отступающей воде.

Допив латте, она выбросила стаканчик в урну и, ведя Боба на поводке, направилась к машине — и в этот момент уберегла одну молодую женщину от серьёзного падения, а вместе с тем впустила в день темноту.

Незнакомке было около тридцати: блондинка в бейсболке, в жёлтой майке, плотно облегающей фигуру, в белых шортах умного кроя и в беговых кроссовках — типичная конфетка для глаз, вовсе не редкость в богатых кварталах Ньюпорта. К поясу у неё был прицеплен iPod, провод тянулся к левому уху, а шаг её оставался беспощадно ровным — шаг девушки, которая знает социальную и финансовую цену хорошо прорисованных мышц и которой ещё нужно намотать немало миль, прежде чем она позволит себе обед из дыни и тонких ломтиков итальянской ветчины. Лицо было сжато в гримасе суровой решимости. За обтекаемыми солнцезащитными очками, должно быть, глаза смотрели строго вперёд — с решимостью человека, который не смеет оглянуться.

Возможно, женщина была потеряна в музыке, которую гнала себе в ухо, а возможно, её отвлекали мысли, которые Макани вскоре прочтёт: размышления об убийстве и о награде, которую оно принесёт. Она не услышала двух грубых — и, возможно, накуренных — подростков, нарушавших сразу несколько городских правил, когда они накатили на неё сзади, улюлюкая и горланя, соревнуясь, кто сумеет ехать на скейтборде безрассуднее: они мчались бок о бок, размахивали руками и норовили задеть друг друга в надежде выбить соперника из равновесия.

Парк сейчас был почти пуст, и мальчишки были так же слепы к женщине, как она — к ним. Только Макани видела их троих и неизбежность столкновения.

Она схватила блондинку за руку и рывком стянула с тротуара на траву, пока подростки, грохоча колёсами и визжа идиотским смехом, пронеслись мимо. По инерции бегунья несколько шагов шаталась вместе со своей спасительницей, рискуя запнуться о пса и поводок, — и только потом они удержали равновесие.

Оглядываясь вслед скейтбордистам, блондинка процедила:

— Тупые мелкие засранцы.

Сначала Макани не могла вымолвить ни слова: она заглянула в крысиный лабиринт сознания незнакомки и увидела в самом центре комнату без окон, где женщину держали в цепях — истязали и морили голодом до смерти. Эта комната существовала где-то на самом деле — так же реально, как этот парк и отвесно падающее солнце, сжавшее позднеутренние тени. Реальна была и жертва — в отчаянном состоянии, бледная, исхудавшая, с провалившимися глазами, — и блондинка ненавидела её с такой яростью, что желала пленнице медленной и мучительной смерти.

— Кому-нибудь надо отрезать им их жалкие писюны, — сказала незнакомка. — Чтоб урок усвоили.

Макани в ужасе отдёрнула руку — от того, что увидела. Её всё ещё трясло от шока, и она спросила:

— Почему?

Блондинка, глядя на свою спасительницу сквозь чёрную пластиковую дугу очков, которая не показывала ни цвета глаз, ни тем более выражения в них, сказала:

— Почему? Сейчас скажу почему. Их никчёмные говномозглые родители не умеют даже написать слово дисциплина, не говоря уже о том, чтобы хоть что-то там соблюдалось.

Боб людей любил больше, чем других собак, но этой женщине он хвостом не вильнул.

Пока видение отдавалось эхом в голове Макани, она поняла, что волосы у пленницы были того же оттенка, что и у её мучительницы, и, несмотря на страшную худобу и измученность, она тоже была похожа на эту женщину, которая хотела её смерти. Макани с дрожью облегчения подумала, что, возможно, ошиблась: увиденное — не чужая реальность, а мысленный образ самой бегуньи, которая представляет себя жертвой: будто её держат в ловушке — может быть, в плохом браке или в каких-то отношениях, где она чувствует себя истерзанной и голодной до любви.

— С вами всё в порядке? — спросила бегунья и сдвинула очки вниз по точёному носу, впившись в Макани холодным голубым взглядом.

Глаза у Макани тоже были голубые — но совсем иного, тёплого оттенка, как у некоторых гортензий, и он резко контрастировал с её гавайскими чертами и смуглой кожей.

Блондинка всматривалась в её глаза так, словно и сама была ясновидящей и искала тайного знания.

— Эй, вы тут? С вами точно всё нормально?

— Нет… то есть да. Ничего, нет. Я просто… Это было близко. Я имею в виду, они же могли вас сильно травмировать, шею сломать или ещё что.

Боб отступил так далеко, насколько позволял поводок.

Блондинка — столь же интуитивная, сколь и безупречно собранная, — посмотрела на Макани с подозрением.

— Тут что-то не так.

И потому что она не могла вынести незавершённости, Макани протянула руку и с той нерешительностью, что могла бы показаться нежностью, коснулась голой руки бегуньи. И сразу поняла: увиденное было не мысленным образом этой женщины, рождённым жалостью к себе. Пленница была настоящей — сейчас ещё живой, но её морили голодом до смерти, — и она была родной сестрой-близнецом этой убийственной твари.

Блондинка выдёрнула руку, будто почувствовала, как между ними дрожит и мечется переменный ток. Она потерла место, где к ней прикоснулись, и, тяжело презирая, сказала:

— Ты чего на меня так жуть наводишь?

Глаза у неё расширились.

— Ты, значит, по девчонкам, да? Я не по этой части, милая. Найди себе какую-нибудь Джейн-Тарзана — или иди домой и трахайся с зеркалом.

Она подтолкнула очки выше на переносицу и снова побежала. Оглянулась всего раз — с лёгким презрением, не так, словно ожидала погони, а так, будто знала по опыту: если она кого-то оттолкнула, то оттолкнула надолго.

Охваченная внезапной решимостью, Макани поспешила с Бобом через улицу к машине. Она завела двигатель и подождала, пока блондинка почти не скроется из виду, и только потом выехала на дорогу и поехала следом на расстоянии.

Ехавший рядом — шотган, но без дробовика, — Боб издал хрипловатый звук, будто задавал вопрос.

Пока вела машину, Макани сказала:

— Не знаю. Что я делаю, а? Почему мне всё время кажется, что я должна что-то сделать? Не то чтобы я видела их мысли — от этого у меня неприятности, — а от того, что у меня эта опасная навязчивая потребность что-то с этим делать.

Последнее, чего хотел любой досочник, — это отвечать за кого-то, кроме своей семьи и друзей-сёрферов. Когда отдаёшь сёрфингу жизнь — либо целиком, либо, как она, настолько, насколько можешь после того, как потратишь на зарабатывание денег как можно меньше часов, — весь смысл в том, чтобы вежливо показать средний палец всем и каждой общественной силе, которая норовит загнать тебя в загон, оседлать и сломать, как дикого коня. Время станет твоим тюремщиком, если ты ему позволишь. Вневременное море — это свобода, а жизнь сёрфера в идеале должна проживаться всегда в настоящем мгновении, без стремления и борьбы, просто, без зависти, которая и к сожалениям о прошлом ведёт, и заставляет смотреть в будущее ценой того, что есть сейчас. Те, кто хочет изменить мир, наверняка нанесут ему страшный вред; а те, кто любит мир таким, каким он им достался, кто сторонится политики и теорий, могут обнаружить в себе благодать, равную благодати моря; могут прожить жизнь, которая станет прекрасной линией каллиграфии, написанной не чернилами, а солнечным светом и морской пылью, — линией, которую вырезаешь на воде, когда ведёшь доску по лицу волны, и от которой не остаётся ни следа, когда ты уходишь с этой планеты, — ни пятна, ни обломков.

Неутомимая бегущая блондинка свернула с Океанского бульвара налево, на улицу Пуансеттии — улицу очаровательных домов самых разных стилей, как и большинство уютных улочек в Виллидже. За годы здесь кое-где приподняли тротуары, чтобы дать место корням деревьев; поэтому она бежала по асфальту, а машин в этот час было немного — туристический сезон уже прошёл.

— Что за человек способен заморить до смерти сестру-близнеца? — спросила Макани.

Боб заскулил.

— Ну да, мы знаем, какой. Грязные сумасшедшие калифорнийские девчонки.

В тот день, когда она шесть лет назад уехала с Оаху — против воли семьи, — двоюродная бабушка Локемеле, которая ни разу не бывала за пределами островов, предупредила её: Держись подальше от грязных сумасшедших калифорнийских девчонок и от болтливых мерзких парней, — и с этими наставлениями торжественно согласились бабушка Колокеа и дядя Пилипо, плакавший навзрыд.

Она прижалась к бордюру и остановилась, снова тронувшись вперёд только когда бегунья почти скрылась из виду. Три квартала — и налево на Третью авеню, ещё налево на Орхидею, обратно к Океанскому бульвару и направо, потом ещё направо — и снова в глубь города, по улице Нарцисса. Женщина была машиной для бега; маршрут у неё, очевидно, был запрограммирован: на перекрёстках она ни разу не замешкалась и ни разу не оглянулась. Она бежала по параллельным улицам, названным цветами, так что её следующий шаг легко угадывался, и можно было время от времени позволять ей выходить из виду.

Макани сказала Бобу:

— Да у неё этими ягодицами можно орехи колоть.

И пёс ухмыльнулся ей.

Она уехала с Оаху в двадцать лет — боялась, что, оставаясь рядом с семьёй, со временем из-за своего страшного дара отдалится от них. Они были хорошими людьми; однако прикосновение, объятие, поцелуй показывали бы ей только их тёмные мысли. Она отказалась от своего островного первородства, чтобы сохранить в сердце любовь семьи, без которой не могла бы жить.

Наконец белокурая бегунья остановилась у серебристого спортивного «Мерседеса»-кабриолета с опущенным верхом, открытого солнцу. Припарковавшись у бордюра в квартале от неё, Макани видела, как женщина выхватила полотенце из ниши за двумя ковшеобразными сиденьями и промокнула потное лицо, шею и руки-ноги.

Слежка усложнялась, когда преследуемая и преследовательница катились на резине. Макани надо было держаться достаточно далеко, чтобы не быть замеченной, позволяя другим машинам вклиниваться между её «Шеви» и «Мерседесом» — тем более что её глубоко кастомизированный «Шевроле» 1954 года бросался в глаза и не давал той анонимности, что была у большинства автомобилей. И всё же ей нужно было проскочить те светофоры, которые блондинка успевала пройти, — иначе она бы отстала на перекрёстке.

Она ни разу не оказывалась достаточно близко, чтобы прочитать номер на табличке кабриолета — а это была минимальная информация, которая ей требовалась. Но когда блондинка въехала на парковку супермаркета Gelson’s, у Макани появился шанс записать номер и, возможно, узнать больше.

Она припарковалась поодаль от будущей убийцы и смотрела, как женщина уходит по выжженному солнцем чёрному асфальту. От покрытия поднимались волнистые струи жара, слегка искажая подтянутую фигуру блондинки, словно её тело могло быть лишь великолепной иллюзией — маскарадом, за которым нечто демоническое выдаёт себя за человека.

Как только женщина вошла в супермаркет, Макани сказала Бобу:

— Жди мамочку.

Она выскочила из «Шеви» и поспешила к кабриолету-«Мерседесу». Фломастером, который достала из сумочки, она быстро записала номерной знак на ладони левой руки.

Даже если блондинка намеревалась купить в магазине всего одну-две вещи, она всё равно отсутствовала бы как минимум пять минут. Скорее — десять. Опущенный верх кабриолета был приглашением.

Макани открыла пассажирскую дверь, скользнула на сиденье и приподняла крышку отсека в центральной консоли. Жвачка, коробочка мятных драже для дыхания, маленькая, размером со спичечный коробок, папка с салфетками для протирки линз тех самых обтекаемых очков, шариковая ручка, прицепленная к небольшому блокноту, обязательное подтверждение страховки, с десяток визиток местных магазинов и ресторанов… Она вынула регистрационное свидетельство, из которого следовало, что владелица — Урсула Джин Лиддон; там же был знакомый Макани адрес: название улицы она знала — в охраняемом посёлке в том районе Ньюпорт-Бич, который называют Ньюпорт-Кост.

Потратив на «расследование» меньше трёх минут, она положила свидетельство обратно в отсек, закрыла крышку и вылезла из кабриолета. Возвращаясь к своему «Шевроле» 1954 года, она увидела, что пикапа, который прежде стоял рядом, больше нет. Водительская дверь была распахнута, а длинноногая блондинка сидела боком на водительском сиденье и читала регистрационное свидетельство.

Боб либо сам сиганул на заднее сиденье, либо его туда пересадили.

Он высунул голову в окно и выглядел обиженным.

Увидев Макани, блондинка швырнула свидетельство на асфальт.

Макани поспешила поднять смятый листок, пока лёгкий бриз не погнал его по парковке. Когда Макани распрямилась, держа свидетельство в руке, Урсула Лиддон стояла меньше чем в футе от неё и нависала над ней.

Тот пронзительный голубой взгляд, который раньше был холодным, теперь был горячим — сиял злобой и презрением.

— Макани, значит? Хисока-О’Брайен. Детка, извини, но этот претенциозный дефис не скрывает того, что это две дворняжные расы, так что ты — дворняга вдвойне.

Макани ничего не ответила, но и взгляд не отвела.

Урсула Лиддон сказала:

— Думаешь, я тупая и не замечу твою форсированную клоунскую тачку? Я же сказала, буч, мне не нужно то, что ты предлагаешь.

Приняв прикрытие, которое давало ей это заблуждение блондинки, Макани сказала:

— Не узнаешь, пока не попробуешь.

Урсула сказала:

— Думаешь, я чего только не пробовала? Ну да, ты меня хочешь. Все меня хотят. Смирись. Ещё раз ко мне подойдёшь — в лучшем случае получишь мерзкий шрам.

Четырёхдюймовое лезвие щёлкнуло из жёлтой пластиковой рукояти ножа, появившегося в правой руке блондинки столь же загадочно, как голубь возникает из шёлкового платка фокусника. Остриё остановилось в полудюйме от пупка Макани. Они стояли так близко, что случайный прохожий, вероятно, и не заметил бы ничего неладного.

Хотя первым порывом Макани было отобрать у Лиддон оружие, она сдержалась по двум причинам. Во-первых, оставался небольшой шанс, что у неё не получится, и тогда блондинка, выглядевшая куда менее устойчивой, чем гироскоп, в панике может резануть и ударить. Во-вторых, если Макани проявит физическую сноровку и уличную хватку, это может подсказать Лиддон, что она не та, за кого её приняли, что её мотивы никак не связаны с девчачьей романтикой или сексуальным желанием. Тот, кто способен заморить и убить собственную сестру-близнеца, наверняка смотрит на мир через линзу паранойи; подозрительность у неё всегда наготове — стоит её задеть, и она отбросит образ Макани как преследовательницы-лесбиянки и решит, что перед ней угроза неизвестного рода.

Изображая больше страха, чем чувствовала, но не переигрывая, Макани отступила от лезвия.

— Мне не нужны проблемы.

— Не нужны, значит?

— Конечно, не нужны.

— Ну вот я перед тобой.

— Я просто подумала…

— Я знаю, что ты подумала, буч.

— Не называй меня так. Это обидно.

— Жалкая маленькая буч.

Макани уставилась на нож так, словно боялась сильнее. Яркий полуденный свет вместо того, чтобы блеснуть на кромке, будто раздвигался вокруг лезвия, мягкий, как масло.

Лезвие щёлкнуло обратно в рукоять. Блондинка убрала нож в карман.

— У меня есть твой адрес, Хисока-О’Брайен.

Макани хотелось, чтобы ответ прозвучал как дрожащая имитация уверенности.

— А у меня — твой, Урсула Джин Лиддон.

Улыбка блондинки была и ухмылкой.

— Почему бы тебе как-нибудь не заглянуть? Принеси и свой нож.

Она оглядела парковку, ряды сияющих машин — словно убеждалась, что их стычка не привлекла внимания. Как и многое из того, что делала Лиддон, следующий удар оказался неожиданным: жестокая пощёчина обожгла лицо, а затем последовал ещё более сильный удар тыльной стороной ладони — и слёзы сами брызнули из глаз.

Инстинкт подсказывал Макани ответить хуже, чем получила, но расплатиться насилием за насилие означало бы показать: она не та робкая, одержимая желанием девчонка, за которую её принимает Лиддон. Она расслабила рот, чтобы слёзы выглядели слезами разочарования и унижения.

Блондинка подмигнула и отвернулась от Макани. Гибкая, нарочно соблазнительная, она пошла прочь и ни разу не оглянулась.

Каждая пощёчина была прикосновением. Каждое прикосновение открывало одно и то же — яростное, злобное желание. Урсула Лиддон считала себя ловушкой для мужчин исключительной эффективности. То, что её приняли за свою девчонку, задело её самолюбие до живого и так разъярило, что ей хотелось расплатиться с Макани: остаться с ней наедине и вырезать ей глаза.

Макани села на водительское сиденье «Шеви», оставив дверь открытой. Она вытащила из консоли салфетки «Клинекс». Она чуяла кровь и почувствовала её вкус, когда облизнула губы. В зеркале заднего вида виднелась алая нитка, тянувшаяся из левой ноздри.

Несколько десятилетий назад, когда остроконечные носы досок впервые стали популярны, травм при вайпаутах стало больше из-за этого опасного «клюва». Мягкую силиконово-пластиковую накладку на нос, которую приклеивают к доске, изобрели, чтобы решить проблему. И хотя она позволила блондинке взять над собой верх не без причины, Макани чувствовала себя так, будто просто облажалась и получила вайпаут без накладки на нос.

На заднем сиденье Боб заскулил.

Макани заверила его:

— Это не то, что ты думаешь, Бобби. Я позволила этой сучке влепить мне.

В этот момент Урсула Лиддон проехала мимо и дважды коротко нажала на клаксон — будто бодро прощалась.

Когда Боб снова заскулил — определённо, — Макани на этот раз поняла, что он хочет сказать. Ему нужно было пописать.

Она повела его на поводке к полосе травы за парковкой, где он облегчился, задрав лапу на столбик с дорожным знаком.

Знак гласил: СНИЗЬТЕ СКОРОСТЬ ВПЕРЕДИ. Не раз сталкиваясь с абсолютным злом и оставаясь в живых, Макани знала: для неё этот совет не имеет никакой ценности, хотя всем сердцем ей хотелось ему последовать. Однако единственный способ иметь дело с такими, как Урсула Лиддон, — вдавить педаль газа и переехать их.

Чайки были странно молчаливы, пока парили в небе — не совсем таком голубом, как глаза Макани.

Вода в гавани казалась скорее густо-зелёной, чем синей; солнце серебрило каждую рябь.

Рыбы были в основном тенями — если кому-то хотелось перегнуться через леер и поискать их под поверхностью. Редкий морской лев, несмотря на исполинские размеры, бесшумно скользил по фарватеру, плывя больше чем наполовину под водой; кожа у него блестела, как мокрая резина.

В одних только хаки-шортах и с отличным загаром, развалившись в удобном шезлонге на кормовой палубе шестидесятивосьмифутового прибрежного круизера, Пого время от времени отрывался от «Приключений Оги Марча» и смотрел, как мимо проходят особенно красивые яхты и гоночные суда. В гавани стояли на швартовах тысячи кораблей — водная роскошь на сотни миллионов, — но он не желал ни одного.

Пого подрабатывал в серф-магазине «Pet the Cat» — неподалёку от первого из двух пирсов на полуострове Бальбоа, — но после того, как летний сезон закончился, по понедельникам магазин закрывался. Обычно Пого в такой день был бы на доске и в воде — будь то двухголовые грохочущие волны или те мелкие, быстрые береговые зипперы, которые тоже дарят чистое удовольствие. Но сегодня вечером у него было свидание — как принято говорить — с ангелом, и он решил поберечь силы для романтики.

Под романтикой он не имел в виду секс. Его свидание было с Макани, и они позволяли отношениям развиваться медленно. Он знал её больше двух лет, но о её психическом даре — о том, что она видит через прикосновение, — узнал лишь месяц назад. Он давно к ней тянулся. Но она всегда казалась сдержанной, будто удерживала при себе важную часть себя. Теперь он понимал почему — и это знание связало их так, как прежде не связывало ничто.

Она говорила, что он — единственный человек из всех, кого она когда-либо знала, в ком она ни разу не увидела тёмного намерения или извращённого желания. Пого не понимал, почему так. Хотя всё, чего он хотел от жизни, — море, серф, солнце, друзья, хорошая еда (закусочная или мексиканская), пиво, когда хочется пить, и книги, — он всё же полагал, что и у него время от времени бывают тёмные намерения, пусть он и не мог в себе распознать ничего по-настоящему извращённого… по крайней мере, ничего такого, что казалось бы ему извращённым.

Чаще всего он жил с двумя такими же серф-крысами, Майком и Нейтом, в студии над комиссионкой в Коста-Месе. Но нередко брался присматривать за домом или присматривать за лодкой, пока хозяева в отъезде. В этот раз он сторожил и дом на знаменитой гавани, и симпатичное судно, пришвартованное прямо перед домом, — жил в роскоши без затрат и нервов, без всякой нужды в юристе, бухгалтере или семейном трасте.

Он не услышал, как Макани прошла по причалу и поднялась на борт — такая же тихая, как чайки и рыбы, — пока она не шагнула через калитку в ограждении на кормовую палубу и не сказала:

— Пиво есть?

— А что это за яхта такая, если на ней нет пива?

В синих «Surf Siders», белых брюках и синем топе-халтере, с блестящими тёмными волосами, заколотыми двумя заколками, от которых свисали синие шёлковые ленты, Макани выглядела морской богиней, вышедшей на берег, чтобы найти себе смертного.

— Ты выглядишь как морская богиня, вышедшая на берег, чтобы найти себе смертного, — сказал он, потому что умел ценить удачную мысль.

— Просто скажи, где искать это чёртово пиво.

Он объяснил дорогу на камбуз, и минуту спустя она вернулась с двумя ледяными бутылками «Corona».

К тому времени он уже понял, что она в сильном напряжении, и хотя он бы не удивился, если бы ей понадобились обе бутылки, одну она протянула ему. Она присела на край шезлонга рядом с его, а он так и остался полулёжа.

Макани кивнула на книгу, которую он отложил:

— Сол Беллоу. И что бы сказали твои родители?

— Были бы в восторге.

Пого вырос в семье деятельных достигаторов, которые, знай они его настоящий IQ, выкручивали бы ему руки, пока он не пошёл бы на юрфак или в мед. С юных лет он понимал: ему нужна лишь жизнь из простых удовольствий; он рождён жить в настоящем мгновении — единственном месте, где, по его убеждению, вообще есть что-то настоящее. Грозное имя в свидетельстве о рождении — с римскими цифрами в конце — вешало на него тяжесть, которую он не собирался таскать. Ещё ребёнком он настоял, чтобы его звали Пого. От ожиданий семьи он ускользнул, тихо изображая простачка с ограниченным умом: скрывал страсть к книгам, держал стабильные 2,0 по учёбе и настолько долго оставался в образе, что величайшие актёры сцены и экрана оценили бы его игру.

— Иногда, — сказал он Макани, — мне становится не по себе: я же их обманываю. А потом я думаю про жизнь из загородных клубов, импортных машин, домов для отпусков, пятизвёздочных ресторанов — и меня прошибает холодный пот.

Она пожала плечами.

— Они любят тебя таким, каким тебя себе представляют, и ты любишь их. Для семей это почти потолок.

— Кстати… где Боб?

— На причале. Он любит свешивать голову через край и смотреть на рыбу.

Пого кивнул.

— Я для своей семьи — тот же Боб. Так… что тебя так разрывает?

— Откуда ты знаешь, что меня разрывает?

— Я не умею читать мысли, О’Брайен, но лицо читать умею.

Она смотрела, как рваный клин бурых пеликанов прорезает небо и не оставляет на нём шрама.

Мимо проплыла молодая пара — они гребли стоя на сапбордах, возможно, направлялись аж в заднюю бухту.

Макани никогда не молчала ради эффекта. Её молчание означало одно: то, что было у неё на уме, имело страшный вес.

Пого был образцом терпения. Он дал ей время.

Макани отпивала понемногу, пока не осилила половину бутылки.

Прошла пятидесятифутовая яхта-кеч: белые паруса подняты на грот-мачте и бизани, но пока что она шла под мотором — к выходу из гавани, к открытому морю. Макани тянулась к той свободе, которую она олицетворяла, — к свободе, которую её паранормальный дар, возможно, никогда ей не позволит.

Наконец она сказала:

— Если я расскажу, ты скажешь, что нужно что-то делать.

— Ты кого-то тронула, — догадался Пого. — И увидела что-то плохое.

— История моей жизни.

— Скажу я «делай что-то» или нет — ты всё равно что-то сделаешь.

— Я не обязана.

— Не обязана, но всегда делаешь.

— Этот случай меня пугает.

— Ты и раньше боялась.

— Может, не так.

— Это был он? — спросил Пого.

— Не он. Она.

— Она кто?

— Эта горячая белокурая психопатка в парке вдоль Океанского бульвара.

— Насколько горячая?

— У некоторых парней от одной мысли о том, как бы её затащить в постель, пломбы бы расплавились.

— Сведёшь меня с ней?

— Не смешно, Гиллиган.

Последнее, что было нужно Пого — идеальному калифорнийскому серферскому парню, — это чтобы он за кем-то бегал. В его случае обычно бегали за ним, а он был тем, за кем бегают, — истину, которую он, похоже, не любил признавать. Свою внешность он считал раздражающей — отчасти потому, что те, кого тянуло к нему лишь из-за лица, чаще всего оказывались утомительными.

Он был так поразительно красив, что Макани не могла подобрать ни одного слова, которое бы его описывало. Даже в гавайском языке, склонном к певучей гиперболе, не хватало слов. Он был не просто нохеа или майкаи. И хуа-пала куму тоже не годилось. Когда в чьей-то красоте присутствовал элемент сексуальной притягательности, гавайцы выражали это всегда поэтически — метафорой, с отсылкой к дождю, туману или брызгам, — потому что в гавайском не было слова, означающего сексуальный. В случае Пого ближе всего она могла подойти к описанию, прибегнув к слову слава как к синониму мужской красоты: Ханохано Пали-ули и ка уа ное, — так говорили о красивых мужчинах, и это значило: Слава Пали-Ули — туманная морось. Смотровая площадка Пали была самым драматичным местом на островах: впечатляющий тысячефутовый обрыв в низкой точке гор Кулау, где пассаты прорываются с громадной силой. Но, как ни странно, даже мощь тропических ливней и ярость ветра, вместе с головокружением от тысячефутового падения, не передавали того, что Пого делал с ней — в первый раз, когда она его увидела, и в десятитысячный тоже.

Если бы он умел читать её мысли, ему стало бы неловко. Ему хотелось быть просто одним из парней. При всей своей исключительности он искренне не видел в себе ничего исключительного. Если ему и хотелось, чтобы им восхищались, то только за серфинг. Он катался на ураганных волнах — дрожащих монолитах, — рвал их в клочья стилем, не позволяя себе страха, крича от восторга даже тогда, когда понимал, что скользит по водяному гробу, который вот-вот сложится и вышибет его с доски, словно молотом.

Он бы умер со стыда, если бы она сказала ему, что его скромность делает его для неё — да и для любой женщины с половиной мозга — ещё желаннее.

— Эту белокурую психопатку зовут Урсула Джин Лиддон, — сказала Макани. — Она держит сестру-близнеца в комнате без окон, мучает её, морит голодом. Скоро она её убьёт.

Пого сел ровно, свесил ноги с шезлонга и оказался напротив Макани — колено к колену.

— Какая комната? Где?

— Она живёт в одном из тех посёлков с охраной у ворот, в Ньюпорт-Кост.

Он нахмурился.

— Не похоже на место, где такое бывает.

— А где бывает? Мы должны исходить из того, что это её дом, — пока не обыщем его и не исключим.

Анонимный сигнал полиции не воспримут всерьёз — особенно когда обвиняемая богата и, по внешним признакам, безупречна.

Макани не смела раскрыть свой паранормальный дар, пытаясь добавить себе убедительности. Она могла бы прочитать у полицейских их тёмные секреты и желания и тем самым доказать, что не врёт, — но какой ценой? Её сочли бы фриком… и опасной.

Как всегда, делать то, что нужно, выпадало ей. А теперь — им с Пого.

— Расскажи остальное, — сказал он.

Она рассказала.

Пого покачал головой.

— Ну да, психопатка. Отшить тебя вот так — это уже диагноз.

— Она не по девочкам. И если ты подумаешь, то вспомнишь: я — тоже.

— Это не оправдание, — заявил Пого. — То есть… посмотри на себя.

Макани хотелось его поцеловать. Она замешкалась.

С каждым поцелуем, с каждым прикосновением она рисковала прочитать его. Хотя она ни разу не увидела в нём ни подлости, ни недостойного желания, он был человеком — и вероятность, что однажды он её разочарует или даже шокирует, нельзя было назвать ничтожной.

Тяжелее было ему: он знал, что для неё любой поцелуй или прикосновение может стать окном в его разум, в душу, которая в нём живёт. С ней у него не могло быть злых секретов; он не мог скрыть никакую порчу, никакую подлость, никакую аферу; не мог прикрыть ни одного порока. Он не мог бы её ни в чём обмануть — разве что в доброй внезапности, рождённой заботой или любовью, потому что в других она могла читать только тёмные места.

Пого протянул руку — и она тоже. Он взял её ладонь, сдавая свою приватность, и солнечный день не омрачился никаким откровением, поднявшимся от него к ней по телепатическому мосту, который её страшный дар прокладывал между людьми.

Она решилась на поцелуй — и он тоже.

Чайки летели в купели солнечного света. Рыбы плавали в прохладе гавани. Далёкий женский смех был так музыкален, перетекая над водой, что мог бы принадлежать и гулякам на одной из множества лодок; но в эту минуту тихого волшебства, быть может, это было веселье русалок.

Один поцелуй — и тогда она сказала:

— Ещё кое-что я увидела и не сказала тебе, а должна была… Эта тварь, Урсула Лиддон, если бы могла, вырезала бы мне глаза.

— Мы ей не дадим такой возможности.

— Значит, надо это сделать.

— О да, — согласился он. — Надо надрать кое-кому задницу.

— Или погибнуть, пытаясь.

— Такое тоже бывает.

Асфальт шоссе тёмен. Земля, которую оно рассекает, светла, а сентябрьское небо — ещё светлее.

Убраная крыша позволяет солнечным лучам ласкать её лицо, руки, голые ноги. Горячий свет чествует её безупречную кожу.

Урсула Лиддон думает: есть ли где-нибудь ещё одна такая, как она, кого солнечный свет любит столь же страстно. Его тепло — как прикосновение любовника, но лучше любовника, потому что ему ничего от неё не нужно, кроме как благоговеть перед ней — и восхвалять её красоту.

Под солнечным сиянием на шелковистой коже она испытывает восторг, будто в ожидании глубокого наслаждения. Это и есть идеальное состояние. По опыту она знает: дрожащая предвкушающая близость оргазма всегда приятнее, чем сам оргазм.

Она — неподвижная точка вращающегося мира.

А как же иначе?

Само солнце короновало её.

Если ей когда-нибудь встретится другая, кого, как и её, солнце любит столь же страстно, она будет недовольна. Тогда она сделает то, что уже делала прежде: позаботится, чтобы столь почитаемой была только она одна.

Чтобы солнце не завладело ею полностью, она носит сильно затемнённые очки. Ничто и никто никогда не будет владеть ею до конца.

Даже сквозь очки земля светла, а небо — ещё светлее. Защита всегда нужна, когда ты так желанна, как Урсула Джин.

Она едет к Ундине, своей сестре-близнецу. Такие визиты требуют большого мужества, потому что Ундина — зло.

На открытой дороге вроде этой Урсула всегда едет так быстро, как только осмеливается. Ограничение скорости — для других.

Она не признаёт ограничений.

Если время не может коснуться её, не может коснуться её и закон.

В тридцать она выглядит так же, как в двадцать.

Она живёт во времени, но времени не подвластна.

Быстро, быстрее. Ещё быстрее.

Возможно, она докажет, что время бессильно, и приедет к месту назначения раньше, чем выехала.

У неё восемь машин — по одной на каждый день недели, — и белый «Роллс-Ройс» для особых случаев. Этот серебристый кабриолет «Мерседес» — для понедельников.

Она помнит, как когда-то была довольна семью машинами. А потом она встретила женщину — Бенетту Норквист, — у которой было восемь.

У Бенетты ещё и муж оказался богатым — Проктор. И дом больше, роскошнее, чем тот, в котором жила Урсула.

Если на земле есть женщина, которая всем обязана хирургу, — так это Бенетта: шалава, перекроенная в конфетку для глаз.

Когда Урсула узнала, что Бенетта подписала брачный контракт, не было нужды убивать порочную, вечно загребающую сучку.

Столь же порочного и ещё большего дурака, Проктора, было легко соблазнить, зачаровать — и выйти за него замуж.

Бенетта-шалава подала в суд, пытаясь отменить брачный контракт. Она поливала мужа грязью как могла. Среди прочего она — к вящей выгоде для Урсулы — утверждала, что Проктор злоупотребляет кокаином. Суд она проиграла.

Бенетта всё ещё жива, но живёт в мучении: её гложет обида, она полна горечи и ненависти к себе за то, что согласилась получить по контракту всего четыре миллиона.

Один из главных пороков Бенетты — алчность.

Алчность разрушает её жизнь.

У Урсулы нет терпения к алчным.

Алчность и счастье не уживаются.

Урсула бы пожалела эту женщину, если бы не презирала её.

Соблазнить Проктора было легко; убить — ещё легче. Вот как:

Хотя сама Урсула к наркотикам не прикасается, у неё есть свои источники. Она вынимает его заначку кокаина из ящика комода и заменяет её неразбавленным героином смертельной чистоты — в пакете и декоративной коробочке, точно таких же, как те, в которых лежал кокаин.

Вскоре после этого он вдыхает себя до смерти.

Урсула возвращает кокаин в ящик комода. Две одинаковые заначки. Как глупо с его стороны — сделать так, чтобы легко перепутать их.

Под холодными взглядами властей она проливает обильные слёзы. Мужчин всегда до глубины души трогает, когда они видят такую плачущую картину.

Она говорит о том, как уговаривала Проктора лечь на реабилитацию. Обе домработницы подтверждают, что слышали эти разговоры.

Даже подозрительные детективы, расследующие убийства, не могут поверить, что поток слёз Урсулы может быть притворством. Посмотрите на скорбную мягкость её полных губ. Посмотрите, как нежный изгиб её горла судорожно вздрагивает от рыданий.

Бенетта, когда её спрашивают, говорит: «Счастливая сучка. Почему этот ублюдок не сдох от передоза, когда я была за ним замужем?»

Услышав об этом, Урсула плачет снова — ей невмоготу думать, что Проктора так ненавидела женщина, которая когда-то его любила.

Выждав приличный срок траура, Урсула возвращается к фамилии Лиддон. На этом эпизод заканчивается.

Она не подписывала брачного контракта. Проктор так обожал её, что отдал ей всё без всяких условий.

Теперь она мчит на своей понедельничной машине на высокой скорости, наслаждаясь солнцем, которое её обожает.

Урсула снижает скорость ровно настолько, насколько необходимо, чтобы свернуть на съезд, и въезжает в промышленный район — не так уж далеко от Ньюпорт-Бич, если мерить милями. Учитывая безобразную неграциозность здешних строений, учитывая жестокость, с которой солнечный свет падает на эти здания, и ту ярость, с которой они его отталкивают, это место могло бы находиться на другой планете — не на той, где сияет Ньюпорт.

Среди многочисленных владений отца, доставшихся ей по наследству, есть участок в четыре акра, окружённый высоким забором-рабицей. Ворота с приводом откликаются на её пульт.

Она паркуется между двумя большими зданиями из бетонных блоков и гофрированных стальных панелей. Она выходит из блестящей машины. Из багажной ниши за двумя сиденьями она достаёт небольшой холодильник для пикников.

Нависающая крыша рисует резкую чёрную тень на половине земли между строениями. Другую половину забирает солнце.

Она стоит на солнце. Хотя здесь некому на неё смотреть, ей приятно, как ослепительно она выглядит в этой грубой обстановке.

Ключом она отпирает два мощных ригеля. Она входит через дверь в большее из двух зданий.

На миг она замирает в тёплой бархатной темноте, которая кажется живой — настороженной — и одобряющей её.

Высоко над головой тянется ряд окон — настолько грязных, что полуденное солнце выглядит на стекле бледным и почти не в силах пробиться внутрь.

Когда она включает ряды люминесцентных ламп, проступает огромный пустой зал. Бетонный пол. Ряды стальных опор, уходящих вверх к массивным связывающим балкам. Высоко под потолком — переходная галерея. Оборудование давно вывезено.

Когда-то здесь что-то производили. Она не знает, что именно здесь делали. Её не интересует изготовление вещей — только отъём.

Взяв себя в руки перед предстоящей встречей и неся холодильник для пикников, она идёт к северному концу здания.

Урсулой движет не алчность, как у презренной Бенетты— этой скрытой шалавы в шкуре старлетки. У Урсулы миллионы — больше, чем ей когда-либо понадобится.

Алчность — больной мотив, причина нужды и разорения мира.

Алчность — кровь в жилах каждого кинозлодея.

Урсулу вдохновляет другое чувство, которое в её время принято чтить и прославлять: зависть. Она — правильно мыслящая женщина, которая хочет отнять лишь то, что у других есть, но чего они не заслуживают.

Выструганная, наколотая, подрезанная, растянутая и приколотая булавками, чтобы стать желанной, Бенетта не заслуживала богатого мужа.

Обманывая людей и заставляя их думать, будто им нужна земля, которую он осваивал, и дома, которые он строил — даже по возмутительным ценам, — Проктор был эксплуататором худшего сорта и не заслуживал ничего.

У северного конца строения стоят бок о бок одноэтажные офисы — коробки из гипсокартона с окнами на производственный зал. И дверь на лестничную клетку.

Лестница ведёт вниз — в темноту.

Она чувствует, как снизу исходит зло.

Она напоминает себе: весь солнечный свет, который её боготворил, теперь заключён в ней; она лучезарна; и она победит здесь, как всегда побеждает.

Она включает свет на лестнице.

Смело она спускается вниз, хотя внизу её ждёт чудовище — её сестра-близнец Ундина.

В «Шеви» Макани 1954 года они с Пого и Бобом переправились через гавань на пароме, похожем на баржу, — в гости к Саймону Хантеру. Парковку нашли в квартале от нужного дома, в тени индийского лавра. День был тёплый, и они приоткрыли каждое из четырёх окон на пару дюймов — чтобы Бобу было комфортно.

— Караул, — сказала Макани лабрадору, запирая машину.

Боб был самым спокойным псом на свете, но на это слово отвечал рыком — с оборотнической угрозой. В отсутствие Макани, если бы кто-нибудь дёрнул двери, славный Боб зарычал бы так свирепо, что негодяю вспомнились бы лютые псы-убийцы, которые в кино часто охраняют самых мерзких суперзлодеев, — и он бы отступил. Если только это не Урсула Лиддон.

Платить за свой кров Бобу приходилось нечасто: время от времени его просили сделать всего несколько вещей — и он всегда гордился тем, что служит Макани. Он уселся у заднего окна, благородно подняв голову, — сама преданность в образе сторожа.

— Тебе иногда хочется уметь читать животных? — спросил Пого.

— О боже, нет. Хотя если бы я могла читать собачьи мысли, подозреваю, они заставили бы даже лучших людей выглядеть дьяволами.

— Кроме присутствующих? — уточнил он.

— Скорее всего, нет.

— Обожаю твою честность.

— Дружище, у тебя нет выбора.

Саймон Майкл Хантер не жил в лофте с индустриальным декором и не прятался в родительском подвале. Он не обитал в грязной квартире-муравейнике, окружённый вызывающе дорогими электронными игрушками. Он не жил в автодоме с генератором, поставленном в пещере, и не ютился в товарном вагончике посреди десятков ржавых вагонов на забытой запасной ветке, не обосновался в заброшенной ракетной шахте и не сидел в юрте.

Он владел домом у воды на острове Бальбоа.

Дом не был завален постерами и сувенирами «Звёздных войн» или «Звёздного пути». Никаких аркадных автоматов, восстановленных для домашней игры. Никаких плакатов Стива Джобса или Че Гевары. Никакой коллекции комиксов или графических романов. Никакого хлама и дикого беспорядка, которые, как принято считать, свидетельствуют о свободном духе и гениальном интеллекте.

В доме было аккуратно, чисто; интерьер — антикварная мебель ар-деко, скульптуры и картины.

Саймон не был ни странно худым, ни ожиревшим. Он не брил голову — и при этом не носил спутанной гривы. Он не ходил в кедах с развязанными шнурками. Он не носил дешёвые джинсы и фланелевые рубашки, не надевал футболки с лицами культурных икон и не щеголял футболками с надписями вроде: «ОТКРОЙ ДВЕРИ ШЛЮЗА, ХЭЛ».

Никаких короткорукавных белых рубашек с набитым ручками протектором кармана. И никаких брюк, подтянутых на четыре дюйма выше пупка.

Сегодня на нём были лоферы, белые чиносы и поло. Он был чисто выбрит, аккуратно подстрижен, приятен лицом; зубы — ослепительно белые, загар — вполне респектабельный, ногти — ухоженные; и от него веяло такой нормальностью, что, по мнению любого голливудского кастинг-директора, он бы не подошёл на роль компьютерного хакера.

В передней Пого и Саймон обнялись. Макани, впервые встречаясь с волшебником цифровой вселенной, сумела уклониться от прикосновения, никого не обидев.

— Не похож на образ, да? — спросил Пого у неё, пока Саймон вёл их по коридору первого этажа к своему кабинету. И, обращаясь к другу, добавил: — Наверняка ты прочёл каждый роман Уильяма Гибсона.

— Ни одного, — сказал Саймон. — Хотя собираюсь.

— Да ладно, ты хотя бы «Нейроманта» читал.

— Нет. Я профан.

— Ты, наверное, был первым подписчиком журнала Wired.

— Wired? Это журнал про то, как обкуриваться?

— А фильм про Джулиана Ассанжа сколько раз смотрел?

— Они сняли фильм? Должно быть, я уезжал в отпуск на те выходные, когда его показывали в кинотеатрах.

Макани почувствовала: этот разговор — почти ритуал, в той или иной форме, который они разыгрывают всякий раз, когда Пого знакомит Саймона с кем-то новым.

Кабинет был элегантным: письменный стол и буфет из амбойнового дерева с инкрустацией слоновой костью — гладкие, лакированные, золотистые. Пара удобных кресел из макассарского эбена могла быть работы Рульмана.

— Но всё же, — не унимался Пого, — в бунтарском духе видеопирата Кима Доткома ты наверняка устраиваешь безумные вечеринки: фонтаны шампанского, миски бесплатного кокаина и голые девчонки.

— Наркотики не употребляю. Пью только хорошие красные вина. И я гей.

Пого сказал Макани:

— Будь у хакеров профсоюз, они бы его оттуда выгнали.

— Хотя бы потому, — сказал Саймон, — что я зарабатываю тем, что вычисляю и взламываю других хакеров, которые украли деньги или данные.

Два его компьютера, принтеры и прочее оборудование стояли не на дорогой мебели, а на отдельном столе в нише.

— Он охотник за головами, — сказал Пого Макани. — Как Дуэйн «Дог» Чепмен из того старого реалити-шоу, только без мачизма.

— Я самый что ни на есть мачо, — сказал Саймон, усаживаясь в кресло перед компьютерами. — Ты просто завидуешь.

— Разве не бывает дней, — спросил Пого, — когда тебе хочется встать за баррикады и взбунтоваться против системы?

— Система придумала компьютеры и интернет, — сказал Саймон. — Без системы хакерам не было бы против чего бунтовать и чем бунтовать. А я так и остался бы бедняком.

Пого зловеще, как диктор старой радиопостановки, произнёс:

— Саймон Майкл Хантер — мудрец или продажный? Ответ скрыт лишь в тенях его собственного истерзанного сердца.

Саймон за клавиатурой размял пальцы, будто пианист, который сейчас извлечёт музыку из «Стейнвея».

— По телефону вы сказали: у этой женщины нет страницы в «Фейсбуке», нет сайта.

— Мы и сами кое-что умеем искать, — сказала Макани. — Насколько мы выяснили, она не ведёт блог, не твитит, у неё нет электронного адреса. Урсула Лиддон — вне сети.

— Никто не бывает вне сети, милая, — даже те, кто пахал до изнеможения, чтобы из неё выбраться. Ты дала мне её домашний адрес — это всё, что мне нужно, чтобы найти всё, что тебе нужно, — чем бы ты там ни занималась.

— Это не грязная работа, — сказал Пого. — Просто деликатная.

— Всё относительно, — сказал Саймон. — Для одного деликатное — для другого грязное.

— Я честный человек.

— Да, ты мне это уже говорил.

— Я дважды присматривал для тебя за домом. Хоть одна кружевная салфеточка пропала?

— В этом доме никогда не было ни одной чёртовой салфеточки, — сказал Саймон, — и никогда не будет.

— Вот видишь? Ни одна не пропала.

— Первые два раза ты мог просто подлавливать меня, втираться в доверие. В следующий раз я ожидаю вернуться домой и увидеть только пустые комнаты.

— У тебя проблемы с доверием. Мне жаль мужчину, с которым ты поженишься.

— Этого никогда не будет, — сказал Саймон.

Пого сказал Макани:

— Саймон — традиционалист. Он до сих пор открывает женщинам двери, в приличные рестораны ходит в пиджаке и при галстуке и скорбит о том, что простонародье всё меньше понимает, как правильно употреблять в речи «кто» и «кому».

— Мне надо было родиться где-нибудь около тысяча девятисотого. Ну, поехали.

Саймон указал на экран, потом на принтер; тот начал втягивать бумагу и выбрасывать листы в приёмный лоток.

— Я собрал для вас файл: всё полезное по Урсуле Джин Лиддон, которая недолго была Урсулой Джин Норквист — невестой и вдовой в пределах четырёх месяцев — а теперь снова Лиддон. Она держится в тени. К счастью, кокаиновый озабоченный кобель, который женился на этой красотке, хотел ею хвастаться, так что кое-что просочилось в то, что здесь на калифорнийской Ривьере сходит за светские издания, — в те самые глянцевые журналы про роскошную жизнь, на которые мы все любим пускать слюни. А теперь дай мне свой телефон.

Пого протянул ему телефон.

— Я поставлю тебе одно небольшое приложение, мою собственную разработку, но заточенную под ваши задачи с нашей пышной мисс Лиддон. С этим ты практически всегда будешь знать, где она находится, — двадцать четыре на семь.

Он коротко объяснил, как работает приложение; закончив установку, предложил:

— Скажи: «Спасибо, дорогой дядя Саймон», — и тихо исчезай. Мне нужно закончить оплачиваемую работу для компании из списка Fortune 500, и они никогда не оскорбили бы меня намёком, будто кружевные салфеточки — часть моего интерьера.

Подвал фабрики лежит под толстым полом основного цеха, который служит надёжной крышкой, не позволяющей звукам из комнат внизу подняться наверх.

Урсула заканчивает спуск по второму из двух широких лестничных маршей, ведущих к огнеупорной стальной двери.

Там, где проступи и подступенки сходятся в тугих углах, натянулась паутина, но на лестнице нет ни одного паука — будто ни один не посмел явиться к ней.

Она остро ощущает, с какой грацией и властью движется даже здесь — в этом унылом месте, при этих мрачных обстоятельствах.

В огнеупорной шахте есть грузовой лифт, но он больше не работает.

Ключом она отводит ригель. Тяжёлая дверь распахивается плавно, легко — на шарикоподшипниковых петлях.

Ещё один настенный выключатель. Ещё ряды люминесцентных панелей под потолком.

Потолок подземного помещения высокий, около одиннадцати футов. Стены — монолитный железобетон, залитый в опалубку.

Даже слабые звуки должны бы отскакивать от этих жёстких поверхностей, отдаваясь эхом, но этого не происходит. Здесь царит неестественная тишина — словно это единственное место на земле, куда в конце времён придут умирать все звуки.

В этом подземелье — да, это подземелье, которого заслуживает отвратительная Ундина, — нет окон.

Воздуховоды, которые гонят воздух с верхнего этажа, снабжены фильтрами, приглушающими любые крики о помощи. Эти крики дополнительно давит непрерывное ш-ш-ш вентиляторов, проталкивающих воздух по каналам.

Папочка был человеком предусмотрительным. Он сколотил состояние. И похоже, он знал, что его любимой дочери, Урсуле, понадобится такая тюрьма для той мерзости, которой является её сестра-близнец.

Папочке было всего пятьдесят шесть, когда он умер три года назад.

Она не то чтобы скучает по нему.

Но она часто чувствует его отсутствие. Как зуб, который вырвали — и не заменили имплантом. Зуб с абсцессом.

Подвал состоит из ряда больших помещений. Все отделены от коридоров толстыми огнеупорными стальными дверями.

В некоторых комнатах когда-то стояли огромные котлы, которые при отказе регулятора давления могли взорваться.

В других помещениях когда-то было столь же опасное оборудование, хотя ей никогда не приходило в голову выяснять, что именно здесь стояло.

Она воображает гигантские чаны с едкой кислотой, горны с расплавленным металлом, высокие баллоны со сжиженными газами под давлением, которые при случайном выбросе способны мгновенно убить всех, кто вдохнёт эти пары…

Её отец был алчным человеком: ему хотелось получить всё, что видели его глаза.

Он рискнул бы каждой жизнью в радиусе мили, лишь бы заработать доллар.

Папочка — причина, по которой Урсула презирает алчность.

То, что запоминается в зубе с абсцессом, — боль. Хотя отсутствие зуба ощущается, по боли не скучают.

Котлы и всё прочее опасное оборудование давно вывезли — выдрали и продали, на разбор или на металлолом.

За каждой дверью — большое пустое пространство, словно это унылые комнаты под пирамидой какого-нибудь мелкого фараона, у которого не хватило ресурсов устроить себе блистательные палаты настоящей царской гробницы.

Каждая следующая комната чуть холоднее предыдущей.

Её не раздражает прохлада на голых ногах, на голых руках. Когда она снова поднимется наверх, в свет, солнце будет любить её ещё сильнее.

Урсула подходит к двери той камеры, где обитает ненавистная тварь по имени Ундина.

Возможно, эта мерзавка умерла.

Найти её мёртвой было бы вполне удовлетворительно.

С другой стороны, Ундина ещё не заплатила достаточно высокую цену за своё предательство. Наказание этой мерзкой сучки ещё не завершено.

Ундина — самая алчная из алчных.

Урсула отпирает дверь, щёлкает выключателем и стоит, глядя на существо, с которым когда-то делила утробу.

На полу лежит матрас. Химический туалет. Пара упаковок бутилированной воды.

Вот и все удобства, до которых Ундина может дотянуться.

И это больше, чем она заслуживает.

Ундина прикована стальным кольцом к левой ноге. От кольца тянется цепь к рым-болту, намертво вбитому в пол.

Готовя это праведное заточение, Урсула заранее установила рым-болт и подготовила помещение.

В нескольких футах за пределами досягаемости Ундины стоит прямой стул с жёсткой спинкой. Урсула ставит на пол рядом с ним небольшой холодильник для пикников.

Ундина лежит на боку на матрасе — в никакущих брюках и никакущей блузке, купленных в каком-то третьесортном магазине, — в том, в чём она была, когда пришла ужинать к Урсуле шестнадцать дней назад.

— Не притворяйся, сестрёнка, — говорит Урсула, усаживаясь на стул. — Я знаю, что ты не спишь.

Урсула старше Ундины на пятьдесят секунд. Но мудрее — на десятилетия.

Ундина открывает глаза. Они того же синего цвета, что и глаза её близнеца.

Когда-то смотреть на Ундину было всё равно что смотреть в зеркало.

После более чем двух недель без еды Ундина бледна. Тёмные круги под глазами. Провалившиеся щёки.

Волосы у неё сальные, прилипшие. От неё пахнет застоявшимся потом.

Она больше не равна Урсуле внешностью. Если вообще когда-нибудь была равна. Ей всегда недоставало определённой… живости.

С каждым днём Ундина будет становиться всё более жуткой, пока внешнее не сравняется с внутренним. Это тоже будет справедливостью.

— Встань, — приказывает Урсула.

Ундина по горькому опыту знает, что с ней будет, если она ослушается.

Она скатывается с матраса, цепь звякает. Встаёт на четвереньки. С опущенной головой замирает.

Во всей её фигуре — воздух глубокой усталости, поражения.

Урсула подаётся вперёд, ожидая, что сестра заплачет.

Но Ундина удерживает слёзы. С трудом поднимается на ноги.

— Голова кружится? — осведомляется Урсула.

За молчание бывают последствия. Поэтому Ундина говорит:

— Да. Кружится.

Голос у неё слабый. Тонкий. Жалостливый? Возможно. Но недостаточно, чтобы удовлетворить сестру.

— Головокружение — от дефицита витамина B-12. Анемия, — поясняет Урсула. — В ушах звенит?

— Да.

— Снова B-12. Судороги в ногах?

— Да.

— Дефицит калия. Отказа органов пока нет, но он будет. Уже хочешь умереть?

— Нет.

— Захочешь достаточно скоро.

Урсула — сестра практичная. Она планирует. Взвешивает причины и последствия, сопоставляет одну стратегию с другой. Её ведут рассудок, факты, цифры.

Ундина — мечтательница. Поэт и художник, успешная в обоих искусствах. Она предпочитает эмоции разуму. Её всегда хвалили за воображение.

И всё же ей не хватило воображения представить, что в тот вечер, когда она пришла к сестре, в вино будет подмешан хлоралгидрат.

Она очнулась здесь — прикованная.

Теперь Урсула достаёт из холодильника маленькую бутылку хорошего пино гриджио, охлаждённую синими гелевыми охлаждающими пакетами. Кусок шампанского чеддера Dietz & Watson. Маленький нож.

В холодильнике есть ещё и два пистолета.

Она снимает восковую корку с сыра и нарезает себе небольшие кусочки.

Ундина смотрит. Если она не будет смотреть, её накажут.

Поедая ломтики чеддера прямо с лезвия ножа и запивая вином из бутылки, Урсула получает удовольствие не только от вкуса, но и от грубоватой, неотшлифованной манеры, с которой она это делает.

Чувствительная Ундина всегда думала — хотя никогда не решалась сказать это вслух, — что Урсула неэлегантна, груба, даже примитивна, вульгарна.

Но у кого есть сыр и вино, а у кого — нет?

— Твоя беда, — заявляет Урсула, — в том, что ты не понимала, как хорошо тебе жилось.

Ундина молчит. Часть её наказания — выслушивать наставления о собственных недостатках.

— Твоя беда, Ундина, в том, что ты всегда слишком высоко себя ставила. Ты воображала, что умнее, чем есть. Ты вообще не умная.

Немного сыра. Немного вина. Немного злобы и воздаяния. Весьма удовлетворительная трапеза.

Урсула продолжает:

— Твоя беда в том, что у тебя было всё — и всё равно тебе хотелось ещё.

Ноги Ундины дрожат от усилия, с которым она удерживается стоя. Она говорит:

— Я прощаю тебя за это.

— Я же сказала тебе: извинениями ты у меня ничего не добьёшься. Вообще ничего.

— Я не извиняюсь. Я прощаю тебя за то, что ты делаешь.

— Не смей снова туда лезть, — предупреждает Урсула. — Не смей.

Долгое молчание. Урсула сдерживает ярость.

Иметь дело с Ундиной всегда было невыносимо. Она была невозможным ребёнком — настолько уверенным в своей добродетели и настолько довольным ею. На самом деле она — алчная сучка.

Ундина осмеливается повторить:

— Я прощаю тебя.

Поставив на пол вино, сыр и нож, Урсула достаёт из холодильника для пикников один из пистолетов.

Настроение Пого — хорошее ли, плохое — событиями расшевелить было нелегко. Он не был флегматиком, но был спокойным и ровным; не бесстрастным, но в целом безмятежным. В компании Макани он обнаруживал, что держит себя ещё заметно увереннее, чем обычно. Может, она привезла с Гавайев неторопливый дух островов. Но он подозревал, что она действовала бы на него так же, даже если бы выросла в Нью-Джерси. Она влияла на него тем, какая она есть, чем она является, и тем, чем они вдвоём однажды могли бы стать. Рядом с ней он при любых обстоятельствах оставался собранным.

Даже когда на кону была жизнь женщины и предстояло примерить на себя геройские ботинки, Пого и Макани сделали паузу — пообедать и изучить то, что дал им Саймон Майкл Хантер, хакер, который охотится на хакеров. Только олух или вэлли-ковбой, совсем не чувствующий серф, ринется в волны после предупреждения, что акулы сбились в стаю, — или, в данном случае, что где-то рядом бродит Большая Белая Сука, убивающая сестру.

Макани с извращённым упрямством захотелось пообедать в прибрежном парке вдоль Океанского бульвара, в Корона-дель-Мар, там, где утром она столкнулась с Урсулой Джин Лиддон. Ей казалось: если снова оказаться на этом месте, память подбросит какую-нибудь важную деталь, которую она упустила, — и Пого согласился.

В пиццерии они раздобыли пиццу с тремя сырами, крабом и чёрными оливками, бутылки холодного чая и бутылку воды для пса. Через пять минут они уже сидели на скамейке в парке, откуда открывался вид на Тихий океан, — и под заворожённым взглядом Боба.

У Макани было правило: не кормить своего пса слишком большим количеством человеческой еды, но у Пого было правило: не отказывать ему слишком часто. Налив воду в складную тканевую миску, Пого отдал Бобу два узких ломтика тонкой пиццы — и лабрадор уничтожил их с пылесосной эффективностью. Боб не брезговал попрошайничать, но достаточно хорошо знал меру, чтобы не тратить на третью порцию больше нескольких секунд; после этого он подошёл к близкому ограждению, положил подбородок на горизонтальную перекладину и уставился вниз на море, пенившееся у берега под обрывом.

Пока Макани и Пого ели, а коробка с пиццей лежала на скамейке между ними, они просматривали распечатки, которые подготовил Саймон.

Хеннинг Лиддон, отец близнецов и создатель семейного состояния, не просто держался в тени — он был скрытен, как Медичи, дергавшие за ниточки всех, от судей до кардиналов, в Италии XIV–XV веков. Он никогда не давал интервью. Его разнообразные предприятия были частными компаниями, а значит, ему не приходилось раскрывать ничего акционерам. В те редкие случаи, когда деловая пресса о нём писала, его называли «неизвестным и непознаваемым», «загадочным» или «немногословным». Он навязал своей жене Франсин и внушил двум детям свою одержимость приватностью. Когда близнецам было шестнадцать, Франсин погибла в несчастном случае во время верховой езды в их поместье в Монтецито, и в газете её некролог был так же краток, как у любого клерка или садовника. В медийных архивах, доступных онлайн, почти не было фотографий Лиддонов — пока Урсула не вышла за Проктора Норквиста.

К двадцати пяти Ундина уже снискала похвалы как поэт, а также стала успешной художницей. Однако о семье она не говорила ни слова, и факт состояния Лиддонов не появлялся в её официальной биографии до тех пор, пока её сестра-близнец не вышла замуж в двадцать девять. И даже тогда происхождению Ундины уделили мало внимания: её воспринимали как довольную одиночку с простыми потребностями, живущую ради искусства.

Возможно, Урсула не ценила приватность так, как Ундина или их отец; возможно, она даже злилась на анонимность, которая была её уделом, пока она не вышла за Норквиста. Но после свадьбы, когда она стала появляться с ним на благотворительных гала-вечерах, фотографии в глянцевых журналах о роскошной жизни (включённые в досье Саймона) показывали не только женщину ослепительной красоты, но и — на краях, в уголках её чудесного лица — нечто, что могло быть тревогой из-за внимания… или всего лишь нетерпением к нему.

— Не думаю, что ей вообще хотелось таскаться по всем этим благотворительным мероприятиям, — сказал Пого. — Она точно не как Фрэнки, вся на нервах из-за свадьбы Джарвиса.

— Фрэнки кто, какой Джарвис?

— Из романа. «Участница свадьбы» Кэрсон Маккаллерс.

— Не понимаю, когда ты успеваешь столько читать.

— А я не знаю, когда бы я этого не делал.

Вспомнив то, что прочла утром при прикосновении кожи к коже, Макани сказала:

— Урсула благотворительна не больше, чем змея.

День был тёплый, солнце напирало, но Макани поёжилась.

— Посмотри на Норквиста на этих фото. Он же ею хвастается, как думаешь? — Пого снова изучил лицо Урсулы. — Она это терпит, но ей не в радость.

— Терпеть ей пришлось недолго, — сказала Макани, когда Пого перевернул страницу и увидел газетную заметку о передозировке наркотиков Дж. Проктора Норквиста. — Похоже, у людей рядом с ней печальная привычка умирать раньше срока. А как откинулся её старик?

Некролог Хеннинга Лиддона был следующей страницей в досье Саймона.

Пробежав глазами некролог, Пого сказал:

— Три года назад.

— Свалился с высокой лестницы?

— Тут написано: ему было пятьдесят шесть.

— Отказали тормоза? — задумалась Макани. — Поджёг себя на барбекю? Случайно застрелился на охоте?

— Сердце. С пятидесяти лечился от сердечного заболевания. Обширный инфаркт.

— А вскрытие делали?

— Скорее всего, нет. Не думаю, что они утруждаются, если ты умираешь от уже имеющегося заболевания.

— А должны были.

— Ещё как, — согласился Пого.

Боб-пёс вернулся от своего созерцания моря, ткнул носом крышку коробки с пиццей и фыркнул с отвращением, обнаружив, что не осталось ни одного ломтика.

Макани сказала:

— Дядя Пого избаловал моего Бобби.

Пёс завилял хвостом, словно слово избаловал вдохнуло в него надежду.

Пого перелистнул страницы назад, снова разглядывая фотографии Урсулы.

— Ты была совершенно права: она — та ещё горячая штучка. Прямо дымится.

— О, прекрасно. Значит, теперь ты можешь доверить мне выбирать тебе девушек.

Он покачал головой.

— Я слишком мудр, чтобы отвечать на это хамским остроумием.

— Слишком мудр или просто не можешь ничего придумать? В любом случае: она горячая, но она жёсткая.

— У меня есть отличный ответ на это.

— Потому что тебе двадцать один, а ведёшь себя как четырнадцатилетний. Я серьёзно. Она идеальна, правда, но у неё эта лощёность…

— Лощёность?

Прикусив губу и пытаясь понять, что именно она имеет в виду, Макани сказала:

— Это такая отполированная красота, прямо до блеска, понимаешь? Не то чтобы ей помогал хирург — она достаточно настоящая, убер-реальная. Просто… у неё будто бы есть этот глянец, твёрдый блеск, как у только что навощённой доски, как у полиэфирной смолы или чего-то такого.

Возьми полиэфирную смолу — жидкий пластик, — смешай её с правильным катализатором и ускорителем, и получишь твёрдую внешнюю оболочку, которая облекает пенопластовый сердечник современной доски для серфинга.

— Гладкая, обтекаемая, — сказала Макани, — мерцающая, неотразимая, но с потайными крючьями.

— Ты так описываешь, будто она — рыболовная приманка.

— Это я имела в виду? По-моему, да. Как она была одета сегодня утром, как бежала — уверенная, что за ней смотрят, желая быть на виду. Словно она вышла ловить добычу.

Последним в досье Саймона Хантера была статья из глянцевого журнала о роскошной жизни: Урсула Норквист владеет восемью дорогими машинами. Она использует разную на каждый день недели — список дней и машин приводился — и «Роллс-Ройс» для особых случаев. Она позировала на фотографиях вместе с этой коллекцией — несомненно, по настоянию мужа. Судя по тому, как она была одета, немногие мужчины, наткнувшиеся на статью, уделили бы машинам много внимания.

— Саймон сказал, так мы почти всегда сможем знать, где она, — сказала Макани. — То приложение, которое он установил тебе на телефон.

Пого вынул из кармана смартфон и протянул ей.

— Посмотри, сможешь ли ты её найти.

— Класс, — сказала она, принимая телефон.

Боб снова ткнул носом крышку коробки с пиццей.

Она по-прежнему была пуста.

Когда крышка снова захлопнулась, лабрадор вздохнул.

Хотя упорная надежда пса должна была бы Пого развеселить, она его не развеселила.

Почему-то он подумал о надежде Макани прожить нормальную жизнь, несмотря на свой страшный дар.

Чаще всего, прикасаясь к кому-то, она словно открывала коробку. Но она не могла ожидать внутри чего-то хорошего — вроде пиццы с тремя сырами, крабом и чёрными оливками.

Каждая коробка, которую она открывала, могла оказаться гробом. Её собственным.

Пого почти пожалел, что любит её.

Он был хорош в серфинге, в том, чтобы изображать умственную ограниченность, в том, чтобы присматривать за домом, заводить друзей, читать книги и понимать их на разных уровнях.

Но вот с чем он был плох, так это с потерями. Он не умел терять людей. Он на этом облажался. Был жалок, когда требовалось принять, что смерть естественна, что она — часть жизни.

Он почти хотел, чтобы не любил Макани, но любил. Глубоко.

Боб снова ткнул носом крышку коробки с пиццей. Пусто. Он перевёл взгляд на Пого.

В глазах Боба не было ни разочарования, ни мольбы. Собаки бывают пугающе интуитивны. Спокойный взгляд лабрадора был торжественным, почти суровым, и светился сочувствием — словно он знал, что Пого плохо умеет справляться с потерями, и жалел его.

Ундина смотрит, как Урсула достаёт один из пистолетов из холодильника для пикников.

Она делает вид, что ничуть не взволнована, словно смирилась с любым наказанием, какое сестра решит обрушить на неё, даже если это будет мучительная смерть.

Её равнодушие — ложь.

Ундина дорожит миром за красоту, которую видит в нём повсюду. Всегда дорожила. Дорожит и теперь. Она отчаянно хочет жить.

Ундина меньше заботится о собственной красоте — и о том, чего можно добиться ею, если умело пользоваться, — чем о красоте любого цветка или бабочки.

Она — дура. Непрактичная, по-детски романтичная, слабая и робкая дура. Но умная.

Она поступила в колледж в пятнадцать. Окончила в восемнадцать. Уехала в тот домик на окраине Санта-Барбары — писать свою приторную дребедень, свои стихи и рисовать.

Шесть лет папочка содержал Ундину, пока она не смогла платить за себя сама.

Что она сделала, чтобы заработать эти деньги? Ничего. Она — пиявка.

Непрактичная Ундина, глупая мечтательница, не заслуживала того, что дал ей папочка.

Урсула же — отнимательница, хотя она отнимает лишь то, что у других есть, но чего они не заслуживают.

Теперь Ундина с облегчением видит, какой именно пистолет Урсула вынимает из холодильника для пикников. Она притворяется равнодушной, но облегчение слишком заметно.

Хотя у неё едва хватает сил стоять на ногах, хотя у близняшки вся власть, а у неё — никакой, Ундина не может удержаться и не поддеть свою тюремщицу. Она говорит то, что ей запрещено говорить, несмотря на боль, которую это ей принесёт.

— Я прощаю тебя.

Этот пистолет — орудие контроля, а не смерти. Сжатый воздух выстреливает очередями твёрдых резиновых шариков — по три за раз.

Первая очередь щёлкает Ундину по горлу. Шарики жгут, как огнём.

На самом деле жгут так сильно, что её голос словно прокалывают, как воздушный шар, — и она не может вымолвить ни слова; из неё вырывается только короткий свистяще-шипящий выдох уходящего воздуха.

Вторая очередь расчерчивает верхнюю губу и левую щёку.

Ундина валится на матрас — будто по ней ударили кувалдой.

Как бы приятно было ударить её таким оружием. Но ещё не сейчас.

Люминесцентный свет лишён солнечного тепла, но Урсула знает, что он находит в ней другую красоту.

Она подходит ближе к сестре, возвышаясь над упавшей женщиной в жёстком белом свете.

Она — арктическая богиня, божество льда, снега и костяного холода; свет обнажает в ней столь изящную грацию, что взгляд не может оторваться, даже если от этого зрелища любой, кто смотрит слишком долго, мог бы ослепнуть от мороза.

К Ундине этот же свет немилосерден. Измождённая, бледная, с сальными прядями волос, она лежит, как сломанная карга, пристыженная славой своего близнеца.

Там, куда попали шарики, на лице вспухают красные волдыри — словно от ос; рот перекошен, верхняя губа разбухает.

Упавшая женщина поднимает раскрытые ладони, прикрывая лицо, глаза.

Две очереди впиваются в подставленные ладони.

Обожжённые пальцы дёргаются и судорожно хватают воздух — будто это лапки пауков-альбиносов.

— Ты ушла в пятнадцать, — говорит Урсула.

Ундина съёживается от вины.

— А я осталась, — говорит Урсула.

Ундина знает эту литанию, знает, что в ней правда.

— Ты не возвращалась — кроме как на их похороны. А я не уходила. Я всё делала. А ты не делала ничего.

Их мать, Франсин, не умела любить, но требовала, чтобы её любили, чтобы ей давали ласку и товарищество.

С детства Ундина не давала того, чего хотела мать, — она уходила в книги и рисунки, пряталась от женщины, изображая отрешённость, будто она не от мира сего, потерянная в фантазиях мечтательная душа, не способная сосредоточиться на более приземлённых вещах, которые мать любила.

Именно Урсулу вынуждали разделять материнскую страсть к лошадям. Урсула ненавидит лошадей. Грязные, пугающие твари.

И всё же с малых лет у неё не было выбора: приходилось притворяться, будто она их обожает. Чистить. Ездить верхом.

Именно Урсулу заставляли учиться стрельбе из лука и стендовой стрельбе, потому что мать любила — и превосходно умела — и то и другое.

В детстве Урсула до ужаса боялась оружия. Теперь — нет.

Именно Урсуле пришлось учиться теннису, хотя этот спорт ей был скучен. Таланта к нему у неё не было.

Именно Урсуле приходилось терпеть бесконечные сеты с матерью, которая играла агрессивно и всегда выигрывала, всегда торжествовала победу, всегда распекала дочь за плохую координацию.

Теперь, когда Ундина отворачивает лицо к матрасу, Урсула подходит вплотную и выпускает три очереди резиновых шариков в затылок сестры.

— Я всё делала. А ты не делала ничего.

Это Урсула выжидала, это Урсула с такой тщательностью всё спланировала, это она устроила «несчастный случай» с лошадью. Вот как:

Три раза в неделю от неё ждут, что она поедет верхом с матерью. Эти прогулки изображаются маленькими приключениями, девичьим временем, но на деле это горькая повинность: попробуй уклониться — и на тебя обрушится множество тонких наказаний.

Мать — состязательная натура. Часто прогулка превращается в гонку.

У них есть три тропы, по которым они ездят регулярно. Одна проходит через пустынное поле, пересечённое узкой дренажной канавой.

Лошади знают маршрут. Они обучены прыгать по команде.

На этом поле прогулка всегда превращается в гонку.

День прохладный. Пасмурно. На обеих — лёгкие свободные куртки.

Урсула пришила к своей куртке два крепких внутренних кармана. В первом — пневматический пистолет, стреляющий маленькими свинцовыми шариками.

Она нарочно держится почти вплотную позади матери, когда они приближаются к дренажной канаве.

Франсин окликает дочь, будто бы подбадривая, а на самом деле — насмехаясь.

Урсула вынимает пистолет. Быстро стреляет три раза. Один шарик попадает куда нужно — в круп материнской кобылы, Саффрон.

Уколотая болью, лошадь сбивается с хода и встаёт на дыбы, замечает канаву, но уже не в силах выполнить команду на прыжок.

Мать держится, падает вместе со своей кобылой.

Саффрон перекатывается. По матери. Потом вскакивает и трусит прочь — напуганная, растерянная, шумно фыркая.

Мать лежит на спине в дикой траве: одна рука прижата к груди, другая отброшена в сторону.

Урсула спешивается, прячет пистолет и бросается к матери, надеясь, что та сломала шею.

Всё оказывается не так просто.

Левая нога матери странно вывернута и явно сломана. При падении она ударилась головой о землю и ошеломлена.

Из второго внутреннего кармана куртки Урсула вынимает подкову. К отверстиям для гвоздей она заранее прикрепила две прочные проволоки.

Мать начинает приходить в себя и, злобно ругаясь, проклинает боль.

Пока Урсула сидит на земле и приматывает подкову к подошве правого ботинка, мать визжит, требуя, чтобы та бежала за помощью, чёрт возьми, чтобы шла сейчас же, сейчас, скорей, беги, беги, беги.

Урсула встаёт. Поднимает правую ногу.

Глаза матери расширяются.

Урсула изо всех сил наступает на открытое горло матери.

Срабатывает. И одного раза достаточно.

Урсула снимает проволоку, отходит ярдов на пятьдесят и бросает её в канаву. Подкову убирает в карман.

Она оставляет свою лошадь, Жасмин, и взбирается на Саффрон, которая уже достаточно успокоилась, чтобы на неё можно было сесть.

Её объяснение, почему она едет домой на Саффрон: материнская лошадь быстрее её собственной.

Как она рыдает и воет, когда приносит эту новость. Мать страшно ранена. Она может умереть. Урсула безутешна, наполовину обезумевшая от горя.

Почти все мчатся туда по земле — на внедорожниках и пикапе.

Двое слуг, оставшихся с Урсулой, не могут её утешить. Она твердит, что должна хоть что-то сделать для матери, но всё, что она может, — позаботиться о Саффрон. Под её слёзными мольбами слуги позволяют ей одной заняться кобылой в конюшне.

Саффрон — милашка. Она не брыкается и не шарахается, когда Урсула перочинным ножом выковыривает из её крупа единственный свинцовый шарик и обрабатывает крошечную ранку антисептиком.

Урсула снимает сбрую, вытирает кобылу, заводит её в стойло и привязывает кормовую сумку.

Лошадь, кажется, благодарна. Урсула понимает, почему.

С тех пор она больше никогда не ездит верхом. Как можно сесть на лошадь после того, как лошадь убила её любимую мать?

Теперь, в подвале фабрики, говоря с Ундиной, усыпанной волдырями, Урсула повторяет:

— Я всё делала. А ты не делала ничего. Ничего.

В люминесцентном свете, который так любит её, она возвращается к стулу с жёсткой спинкой — скромному трону ледяной королевы.

Она кладёт пистолет обратно в холодильник, рядом с другим.

Охлаждённое, освежающее пино гриджио. Она отрезает белый клин шампанского чеддера и ест сыр прямо с лезвия ножа.

Приниженная Ундина лежит на матрасе в молчании.

Через некоторое время Урсула говорит:

— Через несколько дней после похорон, когда ты вернулась в колледж, я пошла к папочке, изображая отчаяние. Из него вышел никудышный утешитель.

Ундина молчит. И это мудро.

— Прижаться к нему — всё равно что прижаться к пугалу, набитому метлами и соломой. Я сказала, что мать была так красива, что он, должно быть, полюбил её с первого взгляда.

Она съедает немного сыра.

— Знаешь, что он ответил? Он сказал: не материнская красота его покорила. Её сила. Её власть. Её соревновательный характер. Её настойчивость — выигрывать во всём, за что бы она ни бралась.

Пино гриджио превосходно.

— Я спросила: так же ли я хороша собой, как мать, — и бесчувственный ублюдок сказал: «Ты красивая девочка, Урсула, но и вполовину не так красива, как твоя мать. Никто не может быть».

Ундина переворачивается на бок, открывает глаза.

Урсула смакует сыр, прежде чем продолжить.

— Потом он сказал, что я действительно так же сильна, как мать, может, даже сильнее, не менее решительна, не менее соревновательна.

Кончиками пальцев Ундина осторожно ощупывает бугристые волдыри, уродующие лицо.

— Что-то было в том, как он это произнёс, что-то было в его взгляде… и мне показалось: этот сукин сын знает, что я её убила.

Ундина слышала многое из этого раньше — но не эту часть.

— У меня было чувство, что папочка с облегчением избавился от неё. И странно, правда, как после этого я стала его любимицей? Как он перестал настаивать, чтобы я поступала в колледж, и вместо этого начал баловать меня так, как никогда прежде.

Ундина закрывает глаза.

— Но не мог же он подозревать, что это я её убила. Если бы он подозревал, разве не понял бы он, что однажды я могу избавиться и от него тоже? Хотя… может, и нет. Папочка был самовлюблённым ублюдком. Он так любил себя, что не мог вообразить: кто-то не восхищается им и не обожает его.

Урсула и Ундина какое-то время молчат. Сёстры делят минуту близости.

Они вернулись на полуостров Бальбоа — в дом у гавани, за которым Пого присматривал. Пистолета у Пого не было. У Макани тоже. Хозяин дома у воды оружия не держал, зато у него нашлось несколько небольших баллончиков Sabre 5.0 со струйной подачей — перцовый спрей высокой мощности, которым пользуются полиция и военные. Они взяли по баллончику.

Макани оставила свой кастомный «Шеви» 1954 года и пересела в немудрёную, тридцатилетнюю, грунтовочно-серую «Хонду» Пого. Её машина слишком приметная: Урсула Лиддон прекрасно знает эти колёса и без труда заметила бы их даже в плотном потоке.

Зато потрёпанное ведро с болтами Пого по чистой случайности выглядело так, что гарантированно будило подсознательную паранойю, поразившую водителей Южной Калифорнии. С первого взгляда они понимали — или думали, что понимают: за рулём неприятности. Хоть он и мог выглядеть социопатичным одиночкой, бандитом или пламенным джихадистом, на деле это было очередное воплощение древнего зла, которое уже никто не умел назвать — смутного и пугающе невыразимого. Лучше всего сделать вид, будто ты такую машину не заметил, и жизненно важно не смотреть водителю в глаза: стоит встретиться взглядом — и вот тебе дорожная ярость, погоня на высокой скорости и стрельба.

Боб-пёс «Хонду» знал и ничуть не считал унизительным ехать в ней. Он запрыгнул на заднее сиденье и с нетерпением подался вперёд, словно говоря: Ну, поехали.

Пого повёл машину вверх по полуострову, к Тихоокеанскому прибрежному шоссе, а Макани тем временем разбиралась с приложением на его смартфоне — тем самым, которое Саймон придумал для других клиентов и сегодня утром быстро переделал под нынешнюю задачу. Урсула Лиддон владела восемью сверкающими, новенькими, дорогими автомобилями: Ferrari, Maserati, Tesla, Bentley… Саймон взломал департамент автотранспорта и добыл регистрационные номера. По ним он сумел получить уникальный GPS-сигнал каждого автомобиля. Если только Урсула не считала, что морить голодом и убивать родную сестру — особый случай, сейчас она должна была быть не в «Роллс-Ройсе», а всё ещё в кабриолете «Мерседес», своей понедельничной машине. Макани выбрала значок этого автомобиля — и через мгновение на экране появилось: ОБЪЕКТ НЕ ДВИЖЕТСЯ, а следом адрес, который не имел ничего общего с поместьем Урсулы в Ньюпорт-Кост.

Она продиктовала адрес Пого.

— Далековато. И райончик стрёмный.

— В каком смысле стрёмный?

— Один из тех промышленных районов, откуда бизнес свалил в Техас чуть ли не эон назад.

Калифорния годами принимала законы так, будто целенаправленно выталкивала средний класс из рабочих мест — прямо в бедность.

— То есть просто пустые склады, что ли? Не похоже на прям-совсем стрёмное.

— Пустые старые здания обычно находят себе применение, — сказал Пого. — Ставки на петушиные бои, на собачьи.

Макани поморщилась.

— Жестоко. И незаконно.

— Беззаконие нынче в моде — разве тебе не разослали памятку? Такие места для одноночных рейвов с базаром наркотиков, ночлежек для нелегалов, которых гоняют за гроши в подпольных швейных цехах, борделей по сарафанному радио — что угодно.

— Что ей там делать?

— Давай узнаем.

Макани включила GPS — на экране появилась карта. Мигающая зелёная точка показывала местоположение смартфона Пого: «Хонда» ехала по главной улице полуострова.

Из телефона прозвучал холодный, уверенный, при этом соблазнительный женский голос: сообщил, сколько осталось до следующего поворота. А потом шелковистая рободевушка произнесла: «Эта помощь предоставляется Simon Says — вашим единственным надёжным ресурсом в минуты кризиса».

На востоке послеобеденное небо выгибалось чистой дугой — прозрачное, как стекло Лалика. На западе тянулись лишь несколько длинных, низких, бугристых слоистых облаков, а высоко над ними расползались тонкие перистые — распластываясь слоями, будто тесто фило в слоёных пирожных.

— А как ты вообще познакомился с Саймоном Хантером? — спросила Макани.

— Я как-то ночью, часа в два, катался на сап-борде по Бэк-Бэй…

— В это время же нельзя, да?

— Много чего нельзя. Короче, я грёб под мостом — и тут останавливается машина, и Саймон прямо рядом плюхается в воду: брызги такие, что меня качнуло и я свалился с доски.

— Он прыгнул с моста?

— Нет. Его сбросили.

— Кто сбросил?

— Парни из машины. Сбросили — и укатили. Конечно, у него был кляп, он был связан, руки и ноги стянуты вместе.

— И это происходит в самом центре Ньюпорт-Бич?

— По моему опыту — нечасто. Одна из их ошибок была в том, что они использовали верёвки, а не цепи.

— И почему это ошибка?

— В те времена я повсюду таскал с собой швейцарский нож.

— Когда это было?

— Мне было пятнадцать, лет шесть назад. Эти ребята слишком тупые, чтобы тянуть на главзлодеев. Ещё одна их ошибка — они не утяжелили его мешком кирпичей или чем-то таким.

— Он бы и так не утонул?

— Утонул бы, но с кирпичами было бы быстрее. А так у меня хватило времени затащить его на сап-борд и начать резать верёвки.

— А зачем они хотели его убить?

— Он сказал, что они разозлились.

— Очевидно. Из-за чего?

— Он не сказал. Мне и не нужно знать.

— Ты спас ему жизнь.

— Ну, я был рядом. Делать всё равно было нечего.

Рободевушка сообщила, что через двести ярдов они пересекут Прибрежное шоссе и дальше должны ехать прямо ещё три четверти мили. А потом заявила: «Simon Says — ваш единственный надёжный ресурс в минуты кризиса».

— Почему ты вообще носил с собой швейцарский нож? — спросила Макани.

— Я же пацаном был. Там семнадцать инструментов и двадцать шесть функций. Я думал: пока он при мне, я справлюсь с чем угодно.

— И справился. Ты спас Саймона.

— Это единственный раз, когда он реально пригодился. Ну, кроме того, что им удобно открывать бутылки с пивом.

— Тебе не стоило пить пиво в пятнадцать.

— Не мамкай мне, вахине.

— Да, — согласилась она. — Извини. Похоже, ты вырос в законопослушного гражданина.

— Не будем так уж далеко заходить.

Макани прочла инструкцию на этикетке маленького баллончика Sabre 5.0.

— Какая-то это ерунда.

— Это не пистолет и, конечно, не бог весть что, но это не ерунда. И у нас на стороне Боб.

— Я не хочу, чтобы Бобби пострадал.

— Без проблем. Если выяснится, что кого-то нужно кусать, я сделаю это за него.

Рободевушка предупредила о скором повороте.

Макани сказала:

— Я рада, что ты со мной.

Пого улыбнулся.

— Я тоже рад, что ты со мной.

Макани сказала:

— Ты — мой швейцарский нож.

Урсула ждёт, чтобы понять, не станет ли этот час последним в жизни её сестры.

Поведение Ундины решит, умрёт ли она через несколько дней от голода — или получит пулю в свой безупречно белокурый череп уже через считаные минуты.

Лишь изредка Урсулу посещают глубокие философские мысли. Есть тысяча куда более занимательных способов скучать.

Но, сидя в тишине фабричного подвала, пока её молчаливая сестра лежит на грязном матрасе — угрюмая и отчаявшаяся, — Урсула думает: природа вовсе не совершенна, как верят язычники и экологи; природа ошибается.

Близнецы — такая же ошибка природы, как телёнок с двумя головами.

Более того, близнецы — ошибка куда серьёзнее.

Единственная в своём роде красота Урсулы перестаёт быть единственной, пока рядом существует другая — в точности такая же. Две ослепительные, безупречные копии — это уже слишком; добра должно быть в меру.

Один телёнок с двумя головами — случай уникальный.

Урсула и Ундина — избыточны. Младшая сестра одним фактом своего существования умаляет Урсулу.

Она не позволит себя умалять.

У неё одна жизнь — и эта жизнь должна принадлежать только ей.

Жадная Ундина хочет и свою жизнь, и жизнь Урсулы. Она ведёт хитрую игру: прикидывается смиренной, изображает тягу к простоте. Но ей нужно всё.

Ундина, похоже, и вправду верила: если она будет разыгрывать святую терпимость, если станет отвечать на жестокость прощением, то выторгует себе свободу.

Я прощаю тебя, Урсула. Я прощаю тебя. Я прощаю тебя за то, что ты сделала. Я люблю тебя и прощаю.

Такова — неубедительная, откровенно нелепая — стратегия, которой она пыталась добиться освобождения вот уже шестнадцать дней.

Сначала Урсула забавлялась.

Но недолго.

Жадная Ундина жаждет всего, что принадлежит Урсуле, хочет жиреть за её счёт. Поэтому её держат голодной — так, чтобы она истончалась день за днём.

Урсула надеется сломать Ундину. Вынудить её признаться в истинных намерениях.

Но она устала ждать признания своего злого близнеца.

Четыре дня назад Ундина едва не зашла слишком далеко, попыталась всучить одну ложь — настолько несносную, что стерпеть её было невозможно. В бешенстве Урсула выхватила из холодильника более смертоносный пистолет и едва не выстрелила сестре в лицо.

С тех пор Ундина сбавила обороты.

Теперь ей, кажется, мерещится, будто молчание её спасёт.

Папочка знал уродливую правду об Ундине. Папочка оставил всё Урсуле, потребовав лишь одного: чтобы Ундина получала справедливое ежегодное содержание.

Хотя Урсула щедра — более чем щедра, — Ундина не удовлетворена. Она говорит, что паршивая экономика ударила по продажам её картин. О, бедная нищая поэтесса! О, великая художница, доведённая до разорения!

Ундина уверяет, что ей нужно лишь увеличить содержание и погасить ипотеку на её «домик».

То, что она называет домиком, бедные толпы мира назвали бы дворцом.

На самом деле жадная свинья, разъярённая завещанием Папочки, рвётся к корыту. Она пришла убить Урсулу.

Она никогда не признается. Она не способна подарить Урсуле удовольствие — униженно признаться, покаяться и умолять о жизни.

Ундина — ошибка природы. Уродство, появившееся на свет на пятьдесят секунд позже истинной и законной наследницы состояния Лиддонов.

Из холодильника Урсула достаёт смертоносный пистолет.

Когда-то процветавший район напоминал о золотом прошлом Калифорнии — и одновременно показывал, каким может стать её будущее: запустение, распад, беспорядок. Пустыри там, где когда-то стояли машины смены рабочих. Облезлая штукатурка. Крошащаяся кладка. Где-то окна выбиты, где-то заколочены. Квартал за кварталом здания, в которых люди труда строили достойную жизнь, теперь стояли будто чуть перекошенные — словно их снова и снова, снова и снова едва заметно подкручивали землетрясения, которых никто не чувствовал, готовя к быстрому обвалу, когда придёт Большое. Везде этот перекрученный, слегка накренившийся силуэт архитектуры был памятником дурным идеям, насаждённым из самых благих побуждений. Здесь, где трудовые люди когда-то процветали, идеи самоназначенных лучших пришли умирать — кладбище идей, напоминавшее Пого, почему он никогда не хотел считать, что вправе учить других, как им жить и что для них лучше.

Пока на заднем сиденье Боб зевал, Пого остановил «Хонду» перед воротами из сетки-рабицы, и из телефона заговорила рободевушка: — Вы прибыли. Пожалуйста, помните: Simon Says — ваш единственный надёжный ресурс в минуты кризиса.

Футах в пятидесяти за оградой, между двумя большими зданиями, стоял серебристый кабриолет «Мерседес».

— Она здесь, это точно. Похоже ли это место на такое, где кто-то держал бы сестру взаперти — в комнате без окон?

— По-моему, весь этот район построили именно для этого, — сказал Пого.

В магазине — десять патронов.

Урсула сидит, положив пистолет на напряжённые, безупречно гладкие, идеальных пропорций обнажённые бёдра, и смотрит на сестру: та лежит на матрасе — грязная, сломленная, уродливо состарившаяся, но всё равно строящая планы.

Ей нравится ощущение оружия.

Она никогда раньше не убивала из пистолета. Ей это было не нужно.

А теперь — нужно. Нужно так сильно, что желание нажать на спуск наполняет её изысканной дрожью, почти эротическим удовольствием.

Ундина открывает глаза. Она смотрит на Урсулу, на пистолет — смотрит с животной хитростью и отчаянной надеждой.

— Ты правда меня прощаешь? — спрашивает Урсула.

Она хочет заставить злого близнеца перейти от нелепых заявлений о прощении к той большей лжи, из-за которой четыре дня назад она чуть не умерла. Когда Ундина повторит те слова, Урсула выстрелит суке прямо в лживый рот.

— Ты правда, правда меня прощаешь, Ундина?

— О’Брайен, откроешь бардачок и дашь мне нож? — сказал Пого.

— Какой нож? — спросила Макани, нажимая защёлку, но тут же увидела швейцарский нож, когда крышка откинулась.

— Я больше не ношу его при себе постоянно, — сказал он. — Но стараюсь держать под рукой. Никогда не знаешь, когда кого-то могут сбросить с моста. Жди здесь.

Он вышел из машины, легко перелез через ворота и приземлился по ту сторону — такой же ловкий, как и красивый. Он присел возле металлического кожуха, защищавшего мотор и две звёздочки цепного привода, который двигал ворота.

Макани не знала, какой из двадцати шести режимов семнадцати маленьких инструментов он использовал. Но за две минуты он снял часть кожуха; должно быть, замкнул нужные провода — потому что ворота дрогнули и начали откатываться в сторону.

— Не знаю, как у нас с этим мужчиной всё сложится, — сказала Макани Бобу. — С моей ведьминской силой и с тем, что у него нет никакой приватности каждый раз, когда я к нему прикасаюсь. Но так или иначе, Бобби, тот парень — когда-нибудь станет твоим папой.

Боб радостно тявкнул, будто понял.

Хотя Урсула сидит неподвижно, она остро чувствует свою готовность к скорости. В футболке, шортах, кроссовках — она ураганный ветер, который только ждёт, когда шторм соберётся в кулак. Она молния, которая только ждёт вспышки.

Пистолет лежит поперёк её бёдер, а руки по бокам — будто обрамляют его.

Её бёдра такие тёплые под ладонями.

Её руки, которые не знают покоя, кажутся такими сильными на её бёдрах.

Она — хозяйка своего мира, этого мира. Ей не нужен никто, кроме неё самой. И уж точно ей не нужна никакая вторая Урсула по имени Ундина.

— Ну так что, Ундина? Ты правда, правда меня прощаешь?

Пока Урсула настойчиво повторяет вопрос, Ундина приподнимает голову.

Злобный близнец знает, какой из двух пистолетов лежит поперёк бёдер сестры. И всё же, возможно, она дерзает надеяться.

— Когда ты начала нестись через школу, — сказала Урсула, — сначала на год впереди меня, потом вдруг на два… я каждую чёртову ночь ложилась спать и желала, чтобы с тобой случился инсульт или кровоизлияние в мозг — что угодно, лишь бы ты стала дурой.

Ундина никогда прежде этого не слышала. Заинтересовавшись, словно гадая, к чему приведёт это признание, она приподнимается, садится.

— Я могла лежать в постели час, больше — просто кипела от несправедливости и желала тебе повреждения мозга. У тебя не было права быть умнее меня. Мы должны быть одинаковыми.

Сидя, широко раскинув ноги, как ребёнок, Ундина упирается ладонями в матрас по обе стороны от себя — будто упадёт навзничь, если не подстрахуется.

— Ты ничего не сделала, чтобы заслужить свои мозги. Я завидовала тебе, завидовала твоему уму. И почему бы нет? У жадных всегда есть то, чего они не заслуживают. Я всегда — всегда — презирала людей, у которых есть то, чего они не заслуживают.

Грязные спутанные волосы Ундины сползли на лицо. Она смотрит сквозь эти сальные золотистые пряди; зло так и бьёт из её голубых глаз. Какая ярость в этом голубом.

— А когда ты пролетела колледж и уехала жить одна — писать и рисовать, — а я осталась под крышей Папочки, под его большим пальцем… я уже не желала, чтобы у тебя случился инсульт и ты оглупела. Я желала тебе смерти. Тысячу раз. Тысячу раз по тысяче.

Снова прибегнув к стратегии, которая раньше уже проваливалась, Ундина заговорила голосом, в котором было столько же сострадания, сколько боли от голода и усталости:

— Всё хорошо. Я понимаю. Правда понимаю. Я люблю тебя. А как же иначе? Ты моя сестра. Моя единственная сестра. Я прощаю тебя.

Вот что нужно Урсуле.

Эта фальшивая доброта.

Это неискреннее милосердие.

Этот густо налитый сироп, эта патока липкой, притворной жалости.

Это бесит её. Это оправдывает её. Это ведёт их к самой возмутительной из всех лжей Ундины — той, что прозвучала четыре дня назад и которая, если повторится, станет её последним обманом, последними словами в её жизни.

Урсула подзуживает:

— Я делала такие жестокие вещи. Посмотри на себя — во что я тебя превратила, какое ты теперь жалкое зрелище. И знаешь что, Ундина? Мне это нравилось. Мне нравилась каждая сладкая минута.

Пого загнал «Хонду» внутрь территории, носом к улице, и закрыл ворота.

Макани подумала, не оставить ли Боба в машине — в безопасности, — но Пого хотел, чтобы пёс пошёл с ними. Между лабрадором и этой необычной женщиной была связь — больше, чем просто пёс и хозяйка; возможно, в этом было что-то от её паранормального дара, пусть животных она и не читала прикосновением. Пого чувствовал: Боб не сорвётся в самый неподходящий момент — не залает, не выдаст их, не унесётся за каким-нибудь запахом, интересным ему, но никак не связанным с их целью. Как сёрфер, который давно научился угадывать, какая волна из серии стоит того, чтобы на ней встать, он привык доверять своему чутью.

Они поспешили к «Мерседесу», стоявшему в густой лиловой тени большого здания, в десяти футах от двери человеческого роста. Пого попробовал — дверь оказалась не заперта. За ней, под рядами верхних ламп, открывалось огромное пустое помещение — мрачное, как заброшенный бункер давно проигранной войны.

Сжимая баллончик в правой руке, с указательным пальцем под откидным предохранителем, он был готов нажать на клапан. Макани тоже держала свой баллончик наготове.

Пого стало немного неловко — будто они пришли на перестрелку с водяными пистолетами. Потом он подумал, что хотя бы мог взять с яхты багор или из «Хонды» монтировку.

Вооружённый собачьим дыханием и полным ртом зубов, Боб протиснулся между ними, проскочил мимо Пого и первым вошёл в здание.

— Ты меня не прощала, — сказала Урсула. — Нас носили в одной утробе, кормили одним молоком, мы росли у колен одного отца. Ты не способна на прощение, не больше, чем я.

— Я знаю, что ты меня не отпустишь, — сказала Ундина. — Я с этим смирилась.

Она сидит, раскинув ноги, сломленная — оборванная, треснувшая кукла.

— Я смирилась со смертью, — тихо сказала она.

— Ты ни с чем не смирилась, Ундина. Ты всегда строишь планы. Всегда была такой. Я знаю тебя.

— Я смирилась, — повторила Ундина. — Значит, остаётся либо злость, либо жалость; либо горечь, либо прощение. Я не хочу умирать злой и горькой.

Сука снова собирается туда — к большой лжи, за которую получит пулю сквозь зубы, и выйдет она у неё из затылка.

Урсула выуживает из кармана шорт маленький ключик, отпирающий кандалы на лодыжке Ундины. Есть возможность для последнего изысканного мучительства.

Пистолет в правой руке — и Урсула поднимается со стула.

Ундина тщеславна. Глядя снизу вверх на сияющую сестру, она должна задыхаться от горя: непорочная красота Урсулы — жгучее напоминание о том, в какого отталкивающего урода превратилась она сама.

— Единственная разница между нами, — говорит Урсула, — в том, что тобой движет жадность, которую ты прячешь за всей этой своей поэтической чушью, за всей этой чувствительной художнической чушью. Я презираю жадность — особенно твою. Я всё сделала, чтобы заслужить то, что у меня есть, а ты не сделала ничего.

От этой тирады Ундина дрожащими усилиями поднимается на ноги.

Мгновение приближается.

Это последняя минута последнего часа.

Из-за грязных прядей Ундины её измученное лицо кривится, изображая оскорблённость — нет, не просто оскорблённость, а глубокую рану: будто её добродетель поставили под сомнение, её мотивы опорочили.

— Признай правду о себе, Ундина. — Урсула поднимает ключик между большим и указательным пальцами. — Признай правду — и я отпущу тебя.

Ундина смотрит на ключ с таким голодом, будто это еда.

— Признай правду. Это ведь так просто.

Но Ундина знает: её никогда не отпустят. К тому же Урсула — такая патологическая лгунья, что вкус правды слишком отвратителен ей, чтобы произнести хоть слово.

Вместо этого Ундина говорит:

— Я прощаю тебя.

— Лгунья.

Ундина изображает печаль и сострадание так убедительно, что почти сама себе верит:

— Ты больна, Медвежонок.

Так её называли в детстве — прозвище, которое дала ей эта лживая сестра. Имя Урсула происходит от латинского ursa — «медведица».

— Это не твоя вина, Медвежонок. Ты очень больна.

Медвежонок поднимает пистолет.

Она направляет его в лицо своей ненавистной сестры.

Ундина не вздрагивает и даже не моргает.

— Я очень больна? — спрашивает Медвежонок.

— Да, милая. Очень. Правда очень.

— И что ты собираешься с этим делать? — спрашивает Медвежонок.

— Ничего я не могу сделать. Не сейчас.

— Есть одно, — говорит Медвежонок, плотнее кладя палец на спуск.

Боб, конечно, видел, слышал, чувствовал и ощущал вкус — но бо́льшая часть его обширного знания о мире приходила через прекрасный нос: в нём было на двадцать мышц больше, чем в жалком четырёхмышечном человеческом, а обоняние превосходило Пого во много тысяч раз. Одним этим чувством он получал больше данных, чем все пять человеческих чувств вместе взятые.

Едва Боб пересёк порог заброшенной фабрики, он уловил запах, который его заинтересовал — возможно, знакомый; возможно, запах той дерзкой женщины, что в парковке супермаркета недавно вытеснила его с переднего сиденья «Шеви» Макани и тем самым задела его гордость. Он затрусил к северному концу здания, носом к полу, следуя тропе следов, недоступной двум его спутникам.

Пого поразился, как бесшумно Боб начал поиск. Казалось, у него кошачья способность убирать когти, чтобы они не цокали по бетону, — хотя собака так уметь не должна. И несмотря на напряжение и возбуждение, Боб не задыхался, не пыхтел, не выражал своего мнения о добыче голосом — не рычал и не ворчал, сближаясь с ней.

Они подошли к двери. За дверью вниз вели ступени.

Внизу был лабиринт коридоров и комнат.

Впереди — голоса.

Ундина ни разу не бросает взгляд на зловещий чёрный зев пистолета, откуда вырвется её смерть — вспышкой огня.

Она смотрит в глаза Медвежонку и не отводит взгляда, словно её последняя надежда — загипнотизировать свою палачиху.

Медвежонок говорит:

— Скажи мне одну вещь, которую ты сделаешь для старшей сестры. Одну — помимо того, что простишь меня.

Хотя Ундина физически сломана, ум её остаётся острым. Она понимает, что Медвежонок вынуждает её произнести.

— Скажи, что ты сказала мне четыре дня назад. Ту ложь, из-за которой тебя тогда чуть не убили. Закончим твою агонию — скажи.

— Это не ложь.

— Тогда скажи.

Ундина колеблется.

— Я прощаю тебя… я буду молиться за тебя.

— Лгунья. Ни ты, ни я, ни кто угодно в этой чокнутой семейке никогда ни за кого не молились и не будут.

С такого расстояния Медвежонок собирается разнести Ундине ненавистное лицо, но пёс прыгает ей на спину и валит на пол.

Пистолет выстрелил, и пуля рикошетом ушла по комнате, никого не задев, — звякнула о металлический отражатель, направлявший свет потолочных ламп к полу, и разбила где-то вдали люминесцентную трубку.

Боб одним прыжком слетел с Урсулы, а та — на четвереньках — рванулась к пистолету, который, вылетев из её руки, с грохотом покатился по бетону.

Макани метнулась вперёд и пнула оружие ещё дальше от её руки.

Когда блондинка подняла голову, выражение лица у неё было дементным и в то же время странно детским: ярость ребёнка, которому впервые отказали и чьё достоинство посмели задеть — будто ей никогда прежде не отказывали.

Макани нажала на клапан перцового баллончика, и односекундная струя забрызгала Урсуле глаза и нос, вырвав у неё визг боли и ярости.

Когда зрачки мгновенно сузились, когда зрение тут же поплыло, когда холодный люминесцентный свет стал ослепительной белизной, когда каждый вдох жёг огнём, Урсула должна была рухнуть, признать поражение, — но она не рухнула. Её ярость была яростью раненого кабана, энергия — демонической, и она, с неестественным чутьём на местоположение пистолета, рванулась к нему.

Макани рухнула на обезумевшую женщину, прижала её к полу, читая в ней одно: убивать, убивать, убивать. Она вцепилась в густые золотые волосы, выкрутила их безжалостно. Сквозь крики Урсулы Макани крикнула: «Замри, чёрт тебя побери!» Ругаясь и плюясь, блондинка попыталась сбросить её, билась и извивалась.

Оседлав вдову Проктора Норквиста, будто вставая на штормовую волну, Макани сама себе удивилась: она придавила лицо противницы к полу и снова перекрутила кулак волос — перекрутила и потянула с жестокой решимостью, так что сила сопротивления у Урсулы быстро угасла. С самых ранних дней на Оаху она была сорванцом; но до этой минуты не знала, что, столкнувшись с дикой и злой адской кошкой, способна играть в жёсткого копа вполне уверенно.

Храбрый пёс прыгнул, Макани довела приём до конца так, будто уже тысячу раз скручивала мерзких подозреваемых, а Пого на миг остолбенел, чувствуя себя бесполезным остолопом — одним из тех трусов, одним из тех бесхребетных сёрферов, что качаются в линии вместе со всеми, но так ни разу и не встают на доску, чтобы поймать волну.

Он увидел, как пистолет вылетел из руки Урсулы. Увидел, как в воздухе блеснул ключик, описал дугу и упал на грязный матрас — и увидел, как голодающая сестра расплакалась при виде его.

— О боже, о боже, о боже, — выдохнула она, хватая ключ трясущимися руками — так сильно трясущимися, что она раз за разом роняла его.

Пого наклонился, схватил Урсулу за руку и сжал безжалостно крепко, давая Макани возможность слезть с неё. Блондинка хрипела и кашляла, захлёбываясь воздухом, который жадно втягивала. Даже со вторых рук Пого чувствовал, как мучительны эти сверхжгучие перцовые пары. Ей, вероятно, казалось, что она задыхается, хотя это было не так. Действие перцового спрея всегда временно; постоянного вреда он не оставляет.

Вместе он и Макани подняли её на ноги и усадили на стул рядом с холодильником для пикников.

— Дёрнешься хоть на полдвижения не туда, — предупредил Пого, — и я вылью тебе в лицо весь баллон. Слышишь?

Урсула только хрипела и вытирала нос ладонью, и он повторил: «Слышишь?»

Она сказала, что слышит. Голос у неё был сорван и хрипел от жгучих паров; она выдавила целую очередь ругательств, определяя Пого то одной, то другой частью человеческой анатомии — и мужской, и женской: в выборе терминов она гендерных предпочтений не проявляла.

Когда Макани отвернулась от Урсулы, чтобы подобрать пистолет, пленница — теперь уже освобождённая близняшка — успела поднять оружие с пола и встала, держа его двумя руками. Хоть она была слаба и её трясло, Ундина оказалась отличным стрелком — по крайней мере, с такого расстояния: она всадила две пули в безупречную грудь Урсулы и убила её мгновенно.

Ундина и представить не могла, что может быть так счастлива.

Она измождена, умирает с голоду, ноет от желания поесть, но от голода её восторг ничуть не меньше.

Толстой однажды сказал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Он был прав — если под «счастливыми семьями» имел в виду семьи, где все, кроме одного, мертвы.

Теперь они все мертвы: Мать, Отец и жадная сестра — сука-шлюха-свинья.

Ундина хотела их смерти с десяти лет. У неё есть тайный запас рисунков и картин, где они изображены изувеченными и мёртвыми — в самых гротескных позах и обстоятельствах.

Двадцать лет — рисовать их мёртвыми, хотеть их смерти. Терпение окупается.

Она назвала бы это чудом, если бы верила в чудеса, но она не верит ни во что, кроме себя. И денег.

Сексуальный, но, возможно, туповатый белый парень и его сексуальная, но дворняжья подружка смотрят вниз, потрясённые до оцепенения, на изрешечённое тело Урсулы, которое съехало с заляпанного кровью стула и упало на пол.

— Кто вы, чёрт вас подери? — спрашивает Ундина.

Уставившись на труп, они, кажется, забыли, кто они сами.

— Вы друзья этой вороватой свиньи?

— А похоже, что мы были друзьями? — спрашивает парень.

— Не знаю, на что это похоже. Что вы тут делаете?

Парень смотрит на девушку. Девушка смотрит на парня.

Наконец парень говорит:

— Мы просто шли за ней.

— Зачем?

Девушка пожимает плечами.

— А почему нет?

Они снова смотрят на труп, всё ещё оглушённые.

— Значит, вы чем-то нехорошим занимались, — говорит Ундина.

Парень говорит:

— Просто заняться было нечем.

— Следить за ней — это просто заняться было нечем?

— Ага.

Может быть, сейчас и не важно, кто они такие.

Ундину слегка ведёт — вертиго. Она заставляет себя стоять ровно. Теперь она — две близняшки в одной. В ней сила двоих.

— Мне нужна ваша помощь, — говорит она.

Они смотрят на неё уже во весь рост — растерянно, но понемногу осознавая последствия того, что произошло.

Девушка потеряла свой перцовый баллончик в возне с Урсулой.

У парня маленький баллончик всё ещё при нём. Ундина велит ему бросить его; он медлит; она направляет пистолет в его сторону — и он роняет перцовый баллончик на пол.

Чёрный лабрадор крадётся справа от Ундины — несомненно, с геройскими намерениями.

— Я застрелю твою собаку, если ты её не удержишь.

— Сюда, Боб, — говорит девушка. — Сюда, сейчас же.

Неохотно пёс возвращается, садится рядом с ней.

Ундина говорит:

— Что за имя для собаки — Боб? Почему не Блэки или Полночь, или Эбони?

— Ему больше всего подходит Боб, — говорит девушка.

— Боб — тупое имя для собаки, — настаивает Ундина. В конце концов, она поэт. Она кое-что понимает в именах и словах, в том, как они звучат, как отзываются.

— А тебя как зовут?

— Макани.

— Это имя? Что за имя такое?

— Гавайское.

— Гавайское. Господи. Всем сейчас подавай экзотику.

Когда спрашивают парня, он говорит, что его зовут Пого, и Ундина заявляет, что это было бы куда лучшим именем для собаки; после чего примерно полминуты никому из них, похоже, нечего сказать дальше.

Ундина нарушает молчание.

— Я слишком слаба, чтобы сделать то, что нужно, в одиночку. Помогите мне — и я сделаю вас богатыми.

Эти двое переглядываются, прикидывая то, что в их исполнении, видимо, считается размышлением.

Имена у них настолько невероятные, что Ундина уже успела их забыть и помнит только Боба.

Снова лёгкое вертиго. Слабее, чем прежде. В ней сила двоих. Она выравнивает свой мир.

Строка из Шекспира напоминает ей о ставках: Некоторые из их ростков уже плохо укоренились; малейший ветер на свете сдует их.

Ундина не только поэт, знающий Шекспира; она ещё и крепко укоренилась — ей не страшен никакой ветер.

Девушка спрашивает:

— Насколько богатыми ты нас сделаешь?

— По миллиону долларов каждому. Наличными.

— У тебя есть такие деньги? — спрашивает парень.

— Будут. Эта жирная сука облапошила нашего отца — тупоголового дерьмоеда — и выманила у него всё наследство себе, оставив мне только содержание.

— Она не была жирной, — говорит парень.

— Жирная — по сравнению со мной сейчас, эта мелкая ревнивая шлюха.

Девушка говорит:

— Если тебе положено только содержание…

— Я пришла к ней в тот безвкусный особняк с его тысячей тонн безобразной мебели — якобы поторговаться за прибавку к содержанию, поужинать вдвоём. Но я пришла не торговаться. Это было враньё. Я пришла убить эту злобную пиявку.

Красавчик-парень спрашивает — тем самым подтверждая подозрение Ундины, что он идиот:

— Но ты же тогда её не убила. Почему?

— Очевидно, — говорит Ундина, — у этой эгоистичной гнойной мешанины был свой план.

Девушка говорит:

— Заморить тебя голодом.

— Ваши дети наверняка будут гениями, — презрительно заявляет Ундина.

Она нуждается в этих двоих и не должна на них злиться, но она ненавидит тупость.

Её качает на ногах, и руки дрожат, и парень это видит.

— Этот пистолет тяжёлый.

— Он будет не таким тяжёлым, если я всажу тебе две пули в голову. Я могу выглядеть дрожащей, но не думай, что со мной можно играть.

Ундина чувствует, будто она наклоняется. Или комната наклоняется. Она говорит себе, что ни того, ни другого нет.

Девушка говорит:

— Он не будет ни с кем играть, если ты можешь сделать нас богатыми. Остынь, Пого.

Ундина говорит:

— План был такой: убить её, порубить, пропустить куски через промышленный Cuisinart, вывезти жижу далеко в пустыню, вылить — пусть змеи, жуки и крысы жрут, — а потом забрать её личность.

Парень говорит:

— Стать Урсулой.

— Ты и правда схватываешь на лету. Но теперь мне придётся затаиться на пару недель, набрать вес, вернуть внешность — прежде чем я смогу сойти за этого отвратительного паразита.

Девушка спрашивает:

— Так что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Указывая на труп, Ундина говорит:

— Порубить, в Cuisinart, вывезти жижу.

— И всё это — всего за миллион?

— По миллиону каждому, — напоминает Ундина. — Два миллиона в сумме — за каких-то несколько часов ручной работы.

Они стоят и думают.

— Да о чём тут, к чёрту, думать? — требует Ундина.

Девушка спрашивает:

— Откуда нам знать, что ты не убьёшь нас после того, как мы это сделаем?

Девушка тупая. Ундина не убьёт их до тех пор, пока не пройдёт несколько недель и она не восстановится.

Ундина говорит:

— Убить вас? Вы что, совсем параноики? Если я убью вас, мне придётся рубить, в Cuisinart и вывозить жижу уже из вас двоих — а на это у меня сил нет, Боб!

Девушка смотрит на неё так, будто ей жаль её, когда говорит:

— Боб — это собака.

— Собака — это Боб, — соглашается парень.

Боб — это собака, собака — это Боб: что-то в этих строках, произнесённых одна за другой, действует на Ундину плохо, вызывает вертиго, которое она подавляла, — несомненно потому, что она поэт и потому особенно чувствительна к тому, как слова резонируют друг с другом, к тонким ритмам, которые обычным людям недоступны. Она наклоняется, наклоняется, и комната начинает вращаться. Боб — это собака, собака — это Боб, Боб — это собака — это собака — это Боб, Боб-Боб-Боб, Боб — это собака.

Хотя девушка не дала никакой команды, пёс рвётся с места — Боб рвётся, Боб-собака рвётся. Рвётся в медленно вращающуюся комнату. Не к Ундине. От неё. И это сбивает с толку — потому что она сама наклоняется. Она бы выстрелила, если бы он бросился на неё. А теперь между ней и Бобом-собакой — парень и девушка; собака — это Боб — это собака, а пол ходит волнами. Если она выстрелит, она может попасть в них. Они ей нужны. Отчаянно нужны — и она, силой двух близняшек в одном теле, приказывает комнате стоять смирно. Пёс лает тревожно — или это девушка? — кричит «Пого, нет!»; парень падает на колышущийся пол и снова подпрыгивает — уже с чем-то в руке, подпрыгивает, как прыгающий Боб, с перцовым баллончиком в руке, и Ундина стреляет дважды — в ту же секунду, когда жгучая, ослепляющая, душащая струя рисует Z: от глаза к глазу, по диагонали через нос, из одного уголка рта в другой. Боб-пёс делает круг — Боб-пёс уже у неё за спиной, зубы в её брюках, Боб-пёс тянет, Ундина наклоняется. Смазанная тень парня, когда мир белеет; парень на неё — как собака на двух ногах; Боб-пёс сзади, парень-пёс спереди, цепляется за пистолет; девушка лает: «Пого, Пого!» Ундина чувствует запах его крови. Руки у него скользкие от крови — он не может выдрать у неё пистолет. Убить его. Нажать. Звук — огромный, боль — огромная, и всё не так. Белая боль ярче белой слепоты от перца. Пистолет исчез. Вертиго. Кружит. Падает. Падает, падает… Как же она счастлива, когда они все мертвы. Отец, Мать, Урсула — мертвы, мертвы. Как счастлива — но как коротко было её счастье, как коротко, как…

В Пого попала пуля. Ундина выстрелила дважды, пока Пого заливал её Sabre 5.0, и вторая пуля прошила его.

Макани не могла поверить, что он удержался на ногах, но он бросился на Ундину, сцепился с ней за пистолет, а Боб атаковал её сзади. Пистолет снова выстрелил, и этот звук словно пронзил Макани сердце, остановил дыхание: она была уверена, что Пого убит — выстрел в упор. Но упала женщина, всё ещё сжимая оружие, пока Боб юркнул в сторону, а Пого пошатнулся назад.

При жизни ослепительные голубые глаза обеих близняшек казались светящимися — хотя это сияние было демоническим. Теперь их бездонные взгляды погасли: в холодном люминесцентном блеске глаза стали плоскими, как пуговицы.

Пого сидел на стуле с жёсткой спинкой, тяжело дыша, и левой рукой легко прижимал рану на правом плече. Выходное отверстие тоже было. Он сказал, это хорошо. Значит, пуля не застряла в нём. Он сказал, так всё проще.

Макани хотела вызвать 911, но он не позволил — даже резко оборвал её, чего раньше никогда не делал, — «Нет!» — потому что на кону было слишком многое.

— Твоя жизнь на кону, чёрт тебя подери. Ты же истекаешь кровью.

— Именно. Моя жизнь, твоя жизнь, наше будущее. Мы должны действовать с умом.

То, как они действовали, было настолько страшно и напряжённо, что Макани поймала себя на том, что разговаривает вслух сама с собой, — и каждый раз это её встряхивало, когда она понимала, что делает.

Нужно было стереть всё, к чему они могли прикоснуться. В холодильнике для пикников лежали, помимо прочего, фольгированные пакетики с влажными салфетками. Она пользовалась ими и прятала каждый пустой квадратик фольги в карман — чтобы случайно не оставить отпечаток.

Она протёрла дверную ручку комнаты смерти, хотя не помнила, что касалась её. Пальцами, обёрнутыми салфеткой, она гасила свет в каждом помещении, откуда они уходили, и темнота затекала им за спину, наплывая к ним, как прилив.

Пого понадобилась её помощь, чтобы подняться по лестнице. Боб метнулся вперёд, но то и дело останавливался и оглядывался — явно тревожился.

На первом этаже Макани свет не выключала. Ей ещё предстояло вернуться.

Дневная яркость её удивила. Она знала, что до ночи ещё часы, но почему-то ожидала угрожающего сгустка тёмных туч — хотя раньше их не было, — и мёртвого света, который опровергал бы калифорнийское обещание золотой жизни.

Хотя Пого и не нужно было опираться на неё, чтобы дойти до «Хонды», расстояние казалось больше, чем раньше. Он устроился на переднем пассажирском сиденье — почти такого же серого цвета, как грунтовка на машине.

— Я не могу просто оставить тебя здесь одного.

— Со мной Боб, — сказал он, и с заднего сиденья пёс фыркнул. — Но поспеши.

Она закрыла дверь и вернулась на фабрику. С каждым шагом, уводившим её от Пого, ей казалось, будто она выходит из своей жизни — из этой жизни — и входит в другой, более злой мир, где она станет кем-то иным… и хуже… чем была до сих пор.

Вернувшись на фабрику, она побежала к южному торцу. Здесь, в более благополучные дни, огромные подъёмные ворота позволяли грузовикам заезжать в здание — частично, — чтобы грузиться или разгружаться. Скорее всего, ими не пользовались годами. Может, заработают. Может, нет. Она нашла блок управления. Скрежеща и постанывая, сегментированные ворота поползли вверх по ржавым направляющим — и ушли под потолок.

Снова снаружи, она взглянула на «Хонду». Она различала Боба на заднем сиденье. Пого не было видно: он обмяк в кресле.

С ним всё в порядке. Он жив. Это не смертельная рана.

Электронный ключ, который она взяла с тела Урсулы Лиддон, лежал в кармане, и кнопка запуска заставила двигатель «Мерседеса» взреветь и ожить. Макани развернулась, подъехала к открытым воротам, въехала в здание и припарковалась.

Новой влажной салфеткой она протёрла те части машины, которых касалась. Электронный ключ она оставила при себе.

Она открыла капот и, как Пого успел инструктировать по пути наружу, сняла клеммы с аккумулятора. Если таким образом машину «обездвижить», возможно, её транспондер перестанет выдавать сигнал — и её не найдут по GPS. Пого не был уверен. Саймон сможет разобраться с этим позже, сегодня же.

Через день-два — или через пять — в полицию сообщат, что Урсула Лиддон пропала. Когда выяснится, что из восьми её машин только «Мерседеса» нет в гараже, они попытаются найти по GPS и машину, и её. Надо было обязательно задержать их.

Машина Пого стояла внутри ворот из сетки-рабицы. Любой прохожий мог её увидеть. Она куда менее запоминающаяся, чем кастомный «Шеви» Макани, но «Хонда» всё же не настолько безликая, как автомобиль, только что выехавший из салона.

Если тела обнаружат через считаные дни, «Хонда» будет свежа в памяти у тех, кто её видел. Но если их не найдут месяцами или годами…

Она опустила подъёмные ворота, вышла к боковой двери, погасила свет и заперла всё другим ключом, тоже взятым у Урсулы.

День был не палящий — просто приятно тёплый, — но Макани вспотела так сильно, пока спешила обратно к «Хонде», что пот казался ледяной водой.

Подойдя к пассажирской двери проверить Пого, она увидела, что его глаза закрыты. Он был неподвижен и бледен, а вся передняя часть футболки пропиталась кровью.

Он открыл глаза.

Она увидела себя отражённой в них.

— Ворота, — напомнил он.

— Да. Я знаю. Мне просто нужно было… увидеть.

Часть кожуха, защищавшего мотор привода ворот, лежала на асфальте рядом с четырьмя винтами. Он описал ей перерезанные провода. Держа их за изоляцию, она коснулась оголёнными медными концами — искры брызнули, и ворота поехали в сторону, открываясь.

Выдвижной отвёрткой из швейцарского ножа Пого Макани прикрутила кожух на место — чтобы полицейский патруль, если когда-нибудь и заглянет вплотную, не заметил бы ничего странного и не заинтересовался. Хотя район давно перестал гудеть жизнью, по улице проезжали машины, и ей мерещилось, что каждая — чёрно-белая. Руки дрожали, винты падали из пальцев, и работа заняла больше времени, чем должна была.

Пого был в порядке. Он выглядел измученным, но он был в порядке.

Она выехала с территории и припарковалась на улице. Двигатель не глушила. Водительскую дверь оставила открытой, когда вышла.

С этой стороны ворота можно было закрыть только вручную. Она справилась.

Когда они снова покатили, она сказала:

— Тебе нужен врач.

— Он будет скоро.

Голос был хриплый и слабый. Ей показалось, что он бредит.

— Где? Где — скоро?

— Там, где я присматриваю за домом. Там, где ты оставила свой «Шеви».

— Хозяин — не врач. И вообще он в Европе.

Пого указал на телефон у себя на коленях.

— Я позвонил одному человеку.

— Кому?

— Твоему единственному надёжному ресурсу в минуты кризиса.

— Саймону? Но Саймон не врач.

— Он приведёт врача в дом — почти сразу после того, как мы приедем.

Ей не нравилось, как выглядит эта вязкая, тёмная, уже свёртывающаяся кровь, заливающая его от шеи до пояса, но она не могла не смотреть.

— Тебе нужен врач сейчас же, — не выдержала она.

— Любой врач, к которому ты меня привезёшь, обязан подать полицейский рапорт. Таков закон, когда огнестрельное ранение. Врач Саймона будет молчаливым.

— Как он может быть молчаливым, если это закон?

— Может, он лишён лицензии. Работает без неё. Или готов рисковать. Подрабатывает за правильные деньги. Врачи нынче зарабатывают не так, как раньше.

— Дерьмо.

— Дерьмо, — согласился он.

Боб лежал на заднем сиденье. Обычно в машине он любил сидеть, ловить взглядом всё, что мелькает за окнами. Сейчас он лежал тихо — будто ему не хотелось наслаждаться ничем.

Она взглянула на Пого.

— Ты выглядишь плохо.

— Жажда. Голова кружится. Усталость. И всё.

Она едва не проскочила на красный; затормозила вовремя. Последнее, что ей было нужно, — привлечь внимание полицейского.

Пого закрыл глаза.

Она смотрела на него.

— Пого?

— М-м?

— Только не вздумай никуда уходить.

— Только туда, куда ты меня повезёшь, — пообещал он.

Она не хотела расстраивать его слезами. Она не была девчонкой, которая часто и легко плачет. Но она тихо плакала всю дорогу — до дома у гавани.

Она загнала «Хонду» в гараж и помогла Пого добраться до кухни.

Он сел на деревянный пол, прислонившись спиной к одному из двух холодильников Sub-Zero, — беспокоился, как бы не запачкать кровью мебель.

— Не лучшим образом скажется на моей репутации хаус-ситтера.

Когда она дала ему бутылку воды из второго холодильника, он пил жадно. Глотать ему было, похоже, тяжело.

Макани быстро собрала одеяла и устроила на кухонном полу временную постель. Пого зашипел от боли, когда вытянулся на ней.

Она приподняла ему ноги подушками — на случай шока. Шок может убить.

Боб хотел лечь рядом со своим дядей Пого, и Макани сказала «нет», но Пого сказал «да». Боб прижался к нему, благородно подавляя обычное собачье желание — вылизывать кровь.

— Где этот чёртов врач? — не находила себе места Макани.

— Он едет.

— Что тебе принести?

— Я в порядке.

Она чувствовала себя бесполезной. Хуже того — чувствовала себя виноватой. Её дар. Её проклятие. И ради чего? Ни одна из близняшек не стоила спасения.

Когда она спросила, всё ли с ним хорошо, он не ответил. Он потерял сознание. Дыхание стало поверхностным.

Кожа — прохладная, липкая. Она нащупала пульс: частый.

Звонок в дверь.

Врач был в теннисных кроссовках на босу ногу, в шортах цвета хаки и в гавайской рубашке, пылавшей пёстрым рисунком попугаев и пальмовых листьев. Он принёс чёрную медицинскую сумку и небольшой термоконтейнер.

В контейнере лежали две дозы крови. Видимо, по телефону Пого сообщил Саймону свою группу.

Врач хотел уложить пациента на кухонный стол, подстелив мягкое, и провести «операцию» там. Макани быстро собрала ещё одеял, и они осторожно перенесли Пого с пола.

— Он без сознания. Почему он без сознания?

— Тело экономит ресурсы.

Врач был гладко выбрит, аккуратно подстрижен; лицо широкое, доброе. Он казался компетентным. Ей следовало бы ему поверить, но она не поверила.

В первый раз, когда она спросила имя, он просто улыбнулся. Во второй раз он сказал:

— Зови меня Гарри, — хотя она подозревала, что и это имя — ложь.

Он снял показатели, осмотрел рану, занялся ею, наложил швы — и на входном отверстии, и на выходном, — и перелил две дозы крови. После этого он решил, что можно рискнуть и перевезти Пого наверх — в спальню на втором этаже — на лифте.

Макани не знала, что в доме есть лифт, но Пого сообщил Саймону, что он существует.

Внизу, в кабинете, они нашли офисное кресло на колёсиках, усадили Пого в него и закатили в лифт. Он всё ещё был без сознания — и теперь уже под седативным.

— Это неправильно, — сказала Макани. — Это безумие. Он не получает нужной помощи.

— Клянусь вам, — сказал доктор Гарри, — это куда лучше, чем больница на государственном содержании.

— Он будет жить?

— Молодой, сильный… посмотрим.

Весь этот кошмар Макани старалась не касаться врача. Но дважды всё-таки задела его руку своей — и прочла его: авария на воде, когда он пил и не должен был стоять у руля; молодая жена и ребёнок утонули; маленький мальчик навсегда остался океану; затем — падение в ещё более тяжёлое пьянство; и наконец — трезвость.

Она увидела и другое: его вина была такой же грубой и колючей, как прежде; годы не смягчили её. Время не уменьшило его стыда. Он понимал, что продолжать страдать — лучший шанс на искупление, и сделал трудный выбор: игнорировать поп-психологию, которая советует отпустить и полюбить себя. Он находил своего рода счастье в том, что берёт ответственность. Мир спускался на него, когда он признавал: его эгоизм и безрассудство разрушили две жизни, и единственное справедливое последствие — чтобы перспективы его собственной жизни определялись и сжимались его же бездумными поступками; это был мир подлинного раскаяния.

После второго непреднамеренного прикосновения врач, похоже, уловил, что Макани смотрит на него иначе. Он встретил её взгляд с новой напряжённостью, наклонил голову и сказал:

— Вы хотите что-то сказать? Думаете, я чего-то не вижу? Говорите прямо. Вы меня не обидите.

Она кивнула.

— Простите, что я сорвалась на вас раньше. Вы делаете для него всё правильно. Я это знаю. Теперь знаю.

При всём ужасе и горе, которые приносил ей паранормальный дар, он иногда показывал ей и то, кому можно доверять.

— Просто… Пого для меня очень много значит. Каждый день я боюсь его потерять. Может, это звучит безумно. Но каждый день. Вот так я чувствую. Каждый день. А теперь ещё и это.

— Это не безумие, — заверил он. — Самое разумное на свете — жить, понимая, что каждый час может стать последним часом.

Над гаванью пылал красный закат — такой яркий, что казалось: даже солёная вода должна вспыхнуть от огненного отражения. Из окна спальни Пого Макани смотрела, как вид медленно темнеет, пока в нём не остаётся ни луча солнца и единственные огни на чёрной воде не начинают мерцать — от домов вокруг гавани, от причалов у домов и от стоящих на якоре лодок, которые мягко покачивались в отступающем приливе.

Пого очнулся вскоре после восьми. Он помнил, кто он. Помнил, где он. Сказал, что любит её.

Доктор Гарри оставался в доме сутки, а потом приезжал раз в день.

Иногда в декабре погодные эльфы одолевали погодных гремлинов, и Южная Калифорния получала среди зимы тёплый подарок: коронованное золотом солнце правило над этим земным раем, который, при всех своих изъянах, был достаточно совершенен. Если хотя бы слабый эффект Эль-Ниньо приносил тёплую воду от Южной Америки до этого благословенного берега, сёрферы могли не натягивать сезонные неопреновые гидрокостюмы и выходить на пляж так, словно приближается Четвёртое июля, а не Рождество.

Макани и Пого выгребли к лайн-апу, уселись верхом на доски и стали двумя буями — парой дизмо-уток, — уступая очередь и стараясь не мешать тем, кто поэнергичнее: тем, кто рвётся молотить волны — или быть смолотым ими. Они мало разговаривали: многое уже было сказано.

Два с половиной месяца, выполняя приказ врача, Пого не сёрфил — и это было для него почти пределом уныния. Макани не тревожилась за него: она знала, из какого он теста, знала, что он отскакивает обратно, как Silly Putty. Две недели назад он вернулся в море, но не сразу стал резать его, как прежде. Он проверял плечо, равновесие, навыки — постепенно возвращался: сперва лёгкие прокаты, потом инсайд-зипперы, потом волны посложнее.

Сегодня, когда они выгребли, сёрф был крепко-нормальный: пятифутовые волны — с ровно тем запасом силы, чтобы держать ветеранов в бою. Но пока они отмокали в лайн-апе, время от времени стали вклиниваться подкрадывающиеся сеты, а затем они росли и приходили чаще — и казалось, будто море знает: сегодня — День Пого, день, когда он хочет доказать, что вернулся домой и снова полностью стал тем, кем был.

Вынув ноги из воды и встав на колени на доске, он сказал:

— О’Брайен, ты веришь в зло?

— Что за вопрос?

— Важный.

— А как я могу не верить?

— От него нельзя просто уйти.

Она подумала об Урсуле и Ундине.

— Может, иногда лучше всего — уйти.

— А может — никогда. Знаешь, даже у пожарных не всегда есть кого спасать.

— Им больше нравится, когда есть.

— Но если в здании никого нет, они всё равно должны тушить пожар.

Большая Мамочка подкатила под них одну из своих лучших волн, а следующая в сете, казалось, раздувалась ещё больше, темнея за их спинами.

— Перестань мне жужжать про пожарных, — сказала Макани. — Ты же в голове лайн-апа, чувак. Иди на свой вайпаут как мужчина.

Он улыбался, когда поднялся, поймал волну, нашёл губу и ушёл в дроп, на миг пропав из виду.

Море было глубоким, и небо было глубже моря, и день был Днём — просто отпадным, сладким, радикальным, настолько живы, насколько вообще может быть день.

Мой роман «Эшли Белл» выйдет 8 декабря 2015 года, и все в моём издательском окружении считают, что это лучшая книга из всего, что я написал, — а это не всегда их мнение, потому что народ там честный и не врёт мне просто для того, чтобы сделать приятное, хотя мне очень, очень хотелось бы, чтобы врали. Две связанные с романом новеллы — «Последний свет» и «Последний час» — разворачиваются в Ньюпорт-Бич, как и «Эшли Белл», но Макани и её пса Боба в романе нет. Зато у Пого в «Эшли Белл» ключевая роль второго плана, хотя история, в которую он вместе с главными персонажами попадает, куда более эпична, чем в этих новеллах, и в ней столько поворотов и виражей, что мне понадобилось 560 страниц, чтобы всё получилось как надо. Однако меня заинтриговали отношения Макани и Пого, и я напишу о них как минимум ещё одну новеллу. И о Бобе, конечно. А пока пусть в вашей жизни будет побольше ано и и ака ака, а хуи хоу аку — «много любви и смеха — до новой встречи». И не будьте олухами.