та история рассказывает о событиях, приключившихся в те времена, когда наши дедушки и бабушки были еще совсем маленькими. Она интересна тем, что из нее станет ясно, как начались путешествия между волшебной страной Нарнией и нашим миром.

В те дни мистер Шерлок Холмс все еще жил на Бейкер Стрит, а Бейстеблы искали сокровища на Льюисхэм Роуд. И мальчикам тогда приходилось ежедневно носить негнущийся итонский воротничок, а в школах, как правило, было еще противнее, чем теперь. Зато еда была куда вкуснее и питательнее. А что касается сладостей, то я не решаюсь даже описать, какими они были вкусными и при этом дешевыми, — потому что тогда у вас только зря бы потекли слюнки. В то самое время в Лондоне жила девочка, которую звали Полли Плуммер.

Жила она на одной из тех длинных улиц, где дома вплотную примыкают друг к другу. Как-то утром вышла она в садик позади своего дома — и видит, что из соседнего сада вверх лезет незнакомый мальчишка — его голова уже показалась над оградой. Полли чрезвычайно удивилась, ибо в соседнем доме не было никаких детей. Там жили только пожилые мистер и мисс Кеттерли, брат и сестра, старый бакалавр и старая дева. Поэтому она поглядела на него с большим любопытством. Лицо мальчишки было грязным — таким грязным, точно он сначала копался в земле и измазал в ней руки, а потом расплакался и принялся этими руками вытирать слезы. Вполне возможно, что дело с ним обстояло именно таким образом.

— Привет! — сказала ему Полли.

— Привет! — отозвался мальчишка. — Как тебя зовут?

— Полли, — ответила она. — А тебя?

— Дигори.

— Тоже мне имечко! — усмехнулась Полли. — Смешнее ничего не придумали?

— Оно и вполовину не такое смешное, как Полли! — сказал Дигори.

— Да нет, это твое смешное! — настаивала Полли.

— Нет, твое! — не сдавался Дигори.

— Я уж, во всяком случае, по утрам умываюсь, — сказала Полли. — И тебе следовало бы завести такую привычку. Особенно после того…

И тут она запнулась. Она собиралась сказать: «Особенно после того, как ты наревелся», но вовремя сообразила, что это будет не очень-то вежливо.

— Ну, это я всегда успею, — нарочито громко ответил Дигори, — и это показывало, что мальчик был до такой степени несчастен, что его уже совсем не волновало, заметит кто или нет, что он плакал. И вдруг его прорвало:

— Хотел бы я знать, — сказал он, — как бы выглядела ты сама, если бы ты всю жизнь жила в деревне, и там у тебя был бы сад, и речка, и пони, а потом пришлось бы все это бросить и переселиться в такую трущобу!

— Лондон — не трущоба! — ответила с негодованием Полли.

Но мальчик был уже настолько разобижен, что, не обратив на эти слова никакого внимания, продолжал:

— И это потому, что отец далеко, в Индии, и приходится жить с дядей и тетей, которые выжили из ума, — как это тебе нравится? А живем мы с ними потому, что они присматривают за мамой, а мама такая больная, и они говорят, что она… при смерти…

И лицо его скривилось в самой жалкой гримасе — как это бывает, когда вы сдерживаетесь изо всех сил, чтобы не расплакаться снова.

— Я же не знала. Прости меня, — сказала смущенно Полли.

А потом, не представляя себе, что еще сказать в этом случае, и желая обратить мысли Дигори к предметам не столь печальным, она спросила:

— А мистер Кеттерли и в самом деле немножко чокнутый?

— Не знаю, — ответил Дигори. — То ли он и в самом деле рехнулся, то ли тут какая-то другая тайна. Потому что он устроил себе кабинет наверху, на самом чердаке, а тетя Летти запрещает мне и близко туда подходить. Это уже само по себе странно. Но есть и кое-что другое. Почти каждый раз за обедом он пытается мне что-то сказать — с нею он никогда не заговаривает, — а она его всякий раз тут же обрывает: «Не морочь голову мальчишке, Эндрю!». Или: «Я уверена, что Дигори это будет совершенно неинтересно!». А то еще чище: «А ну, Дигори, не хочешь ли ты пойти поиграть в саду?».

— Что же такое он пытается тебе сказать?

— Не знаю. Она еще ни разу не дала ему дойти до сути дела. И вот еще что. Однажды ночью — в общем, совсем недавно, — когда я направлялся к себе в спальню и шел мимо лестницы, ведущей на чердак, — вдруг, понимаешь, наверху, кто-то завопил.

— Может быть, он держит там взаперти сумасшедшую жену? — предположила Полли.

— Ну да, и я сначала подумал то же самое.

— А может быть, он фальшивомонетчик.

— Или пират, вроде тех, которые описываются в начале «Острова Сокровищ». Прячется от своих старых товарищей.

— Ой, как все это любопытно! — воскликнула Полли. — Никогда бы не подумала, что ваш дом такой интересный!

— Ты-то можешь считать, что он интересный, — возразил Дигори. — Но вряд ли тебе понравилось бы там спать. Если пришлось бы лежать без сна и прислушиваться к шагам дяди Эндрю — как он крадется по коридору к своей комнате! И ты бы видела, какие у него страшные глаза!

Так Полли и Дигори познакомились друг с другом. Было это в самом начале летних каникул, и так как никто из них в тот год не поехал к морю, то они с тех пор встречались каждый день.

Их приключения начались главным образом потому, что лето выдалось дождливое и холодное, какого не помнили даже старики. Детям приходилось проводить все время под крышей и заниматься тем, чем в таком случае можно заняться, — большей частью исследованием окрестностей. Вы даже не поверите, сколько можно обнаружить интересного, если, вооружившись огарком свечи, вы начнете изучать какой-нибудь дом — или целый ряд домов.

Полли, еще задолго до знакомства с Дигори, обнаружила на чердаке своего дома дверцу. Открыв ее, она попала в небольшую комнату, почти всю занятую огромным баком с водой. За баком было загадочное темное пространство. Надо хорошенько потрудиться, чтобы попасть туда, — приходится даже карабкаться вверх. Но, пробравшись, вы обнаружите темный коридор, образованный кирпичной стеной и покатой крышей из шифера. Кстати, между плитками шифера были маленькие щелочки, сквозь которые и проникал сюда свет. Пола здесь не было: поэтому приходилось перескакивать с балки на балку. Так что, если бы вы, споткнувшись, наступили на штукатурку, то непременно провалились бы в расположенную ниже комнату.

Полли приспособила для своих игр небольшой участок у входа, устроив там Пещеру Контрабандистов. Она перетаскала наверх уйму старых упаковочных ящиков и сидений от поломанных стульев и сделала что-то похожее на пол. Там она держала сундучок, в котором хранила свои сокровища, сказку, которую сама написала, а также несколько яблок. Туда же она время от времени приносила несколько бутылок лимонада и порою наливала себе полный стакан и выпивала его залпом. Эти старые бутылки, по ее мнению, особенно помогали создать обстановку, которая должна быть в логове контрабандистов.

Сначала Дигори очень понравилось в Пещере (Полли показала ему все, кроме сказки), но потом его обуяла жажда приключений.

Он предложил:

— Давай посмотрим, куда ведет этот коридор. Интересно, кончается ли он у стены вашего дома.

— Нет, — сказала Полли. — Стена там не доходит до крыши, и коридор идет дальше, но до какого места, я не знаю.

— Тогда, наверно, по нему можно пройти вдоль всего ряда домов.

— Не только. Там такое можно — ты и не подозреваешь! — воскликнула Полли.

— Что?

— Из него можно пройти в другие дома!

— Ну да, и нас могут схватить как воришек. Нет уж, спасибо!

— Я вижу, ты очень умный! Я говорю о доме, который сразу за вашим.

— А что в нем?

— Ничего. Он пустой. И папа говорит, что он все время стоит пустой — по крайней мере, все время, пока мы здесь живем.

— В таком случае его надо обязательно осмотреть, — решил Дигори.

Судя по голосу, он был сильно взволнован. Потому что в голове у него, как и у каждого из нас на его месте, тотчас зароилась уйма гипотез: почему же тот дом стоял пустым. О том же думала и Полли. Никто из них не сказал вслух: «Привидения!», но оба чувствовали, раз такое предложение произнесено вслух, то надо быть полным ничтожеством, чтобы от него отказаться.

— Давай пойдем туда сейчас же! — предложил Дигори.

— Пошли, — согласилась Полли.

— Раз ты против, то не стоит, — ответил Дигори.

— Если ты играешь, то и я играю, — сказала Полли.

— А как узнать, что мы попали в тот дом, а не в какой-нибудь другой? — спросил Дигори.

Они разговаривали, расхаживая по комнатке на чердаке, делая при этом длинные шаги, чтобы переступить с балки на балку. Это навело их на мысль, что надо подсчитать, сколько балок приходится на одну комнату. Потом они предположили: таких комнат в доме Полли наверху должно быть не меньше четырех. Примерно столько же и в доме мистера и мисс Кеттерли. И когда они одолеют такое расстояние, это будет значить, что они прошли до конца дом Дигори. И тогда любая дверь, которая им встретится, должна вывести их на чердак пустого дома.

— Но только я не верю, что он и в самом деле пустой, — сказал Дигори.

— Почему?

— Потому что там кто-нибудь обязательно живет, только тайком, и выходит лишь по ночам, с потайным фонариком. А может, там обитает шайка отпетых преступников, и если мы их обнаружим, то получим награду. Потому что это чепуха — будто дом простоял все эти годы пустым без всякой причины. Наверняка тут какая-то загадка.

— Папа считает, что там не в порядке канализация, оттого там никто и не селится, — сказала Полли.

— Фу! Взрослые всегда придумывают самые неинтересные объяснения, — возмутился Дигори.

Разговор этот происходил при дневном свете, а не при свечке, горевшей обычно в Пещере Контрабандистов. Поэтому им не верилось, что они столкнутся в пустом доме с привидениями.

Измерив чердак, они достали карандаши и занялись подсчетами. Результаты у каждого получились разные, но их это не смутило; под конец они добились кое-какого согласия. Но я не уверен, что и на этот раз они получили правильный ответ. Они очень торопились — им не терпелось приступить к исследованиям.

— Нам надо пробираться совершенно бесшумно, — предупредила Полли, когда они снова очутились за баком.

Поскольку дело предстояло очень важное, каждый взял по свечке (в Пещере у Полли скопился неплохой запас). В туннеле было темно и пыльно, тянул сильный сквозняк, поэтому они перешагивали с балки на балку молча и лишь изредка шептали друг другу:

— А теперь мы как раз напротив вашего чердака.

Или:

— А сейчас мы прошли полдороги через наш дом.

Никто из них ни разу не оступился, свечки не гасли. Наконец справа от себя они увидели в кирпичной стене маленькую дверцу. С этой стороны на ней не было ни задвижки, ни ручки — потому, разумеется, что дверцу эту открывали изнутри, а не снаружи. Но зато на ней были защелки (какие часто бывают с внутренней стороны дверок в буфете или платяном шкафу). И вид у них был такой, что детям захотелось обязательно их повернуть.

— Попробуем? — спросил Дигори.

— Если ты играешь, то я тоже, — сказала Полли почти теми же словами, какими говорила совсем недавно.

У обоих возникло чувство, что теперь дело принимает очень серьезный оборот; но никто не хотел отступать. Дигори приналег на защелки, и они не без труда сдвинулись. Дверь тут же резко распахнулась, и дети зажмурились от внезапно хлынувшего на них дневного света. А потом замерли, потрясенные, — перед ними предстал не захламленный чердак, а вполне жилая комната, заставленная мебелью. Правда, детям показалось, что в ней никого не было — такая здесь стояла тишина.

Надо заметить, Полли была девочкой любознательной. Она задула свою свечку и храбро шагнула в странную комнату, наделав при этом шума не больше, чем мышка.

Что вам можно сказать о комнате? Все стены ее занимали полки, которые, в свою очередь, были плотно заставлены книгами. В камине горел огонь (надеюсь, вы не забыли, что лето в тот год было очень холодное и дождливое), а перед камином стояло кресло с высокой спинкой и подлокотниками. Между креслом и Полли, занимая чуть ли не всю середину комнаты, находился большой стол, заваленный всякой всячиной. Здесь были старинные книги, красивые альбомы для письма, чернильницы, перья, сургучные палочки и микроскоп. Но внимание девочки привлек большой ярко-красный деревянный поднос, на котором лежало много колец. Они были разложены парами — одно желтое и рядом с ним зеленое, причем размерами не больше обыкновенных. Но они сразу бросались в глаза, так как казались очень уж яркими. Это были самые красивые и сверкающие безделушки, какие только можно себе представить, и будь Полли чуточку поменьше лет, ей обязательно бы захотелось отправить их немедленно в рот.

Сначала в комнате было так тихо, что, казалось, можно услышать тиканье карманных часов. Но теперь девочка обнаружила: в этой комнате что-то еле слышно жужжит. Если бы в те дни уже изобрели пылесос, то Полли подумала бы, что где-то работает именно пылесос — несколькими комнатами дальше и несколькими этажами выше. Только этот звук был приятнее — в нем чувствовалась даже какая-то мелодия, только такая отдаленная, что ее было почти не различить.

— Все в порядке, — сказала Полли. И, повернувшись к Дигори, добавила: — Никого нет.

Она уже не считала нужным говорить шепотом. И Дигори тоже вошел, мигая на свет, весь грязный от пыли, — как, впрочем, и сама Полли.

— Все без толку, — сказал он уныло. — Никакой этот дом не пустой. Надо поскорее смываться, пока нас тут не застукали.

— Как ты думаешь, что это такое? — спросила Полли, показывая на кольца.

Но Дигори так и не успел сказать, что думает о них, потому что в тот самый миг все и началось. Кресло с высокой спинкой, стоявшее перед камином, вдруг сдвинулось с места, и из него поднялся — как появляется в пантомиме дьявол из люка — смятенный дядя Эндрю. Оказывается, на самом деле они были не в пустом доме, а в доме Дигори, и вдобавок в дядюшкином кабинете!

Дети вскрикнули в один голос:

— О-о-ох!

Они уже поняли, какую ужасную ошибку допустили. Они же чувствовали, что не успели пройти достаточно далеко!

Дядя Эндрю был очень высокий и тощий старик, с длинным, чисто выбритым лицом, острым носом, необыкновенно яркими глазами и огромной взъерошенной копной седых волос.

Дигори совсем лишился речи, так как теперь дядя Эндрю выглядел в тысячу раз грознее, чем прежде. Полли, поначалу не очень оробевшая, вскоре тоже испугалась, потому что первое, что сделал дядя Эндрю, — это быстро перебежал комнату, подошел к большой двери и запер ее. Потом он повернулся к детям, уставился на них сверкающими глазами и улыбнулся, показав все свои зубы.

— Это я! — сказал он. — И теперь моя дура-сестра до вас не доберется!

Это было жутко непохоже на то нормальное поведение, какого обычно ожидаешь от взрослых. Сердце Полли заколотилось так, что чуть не выскочило из груди, и они с Дигори начали быстро пятиться к маленькой дверце, через которую проникли в комнату. Но дядя Эндрю оказался проворнее. Он прошмыгнул им за спины, запер дверь и встал, привалившись к ней спиною, а потом начал потирать ладони и похрустывать пальцами. Пальцы у него были очень красивые — длинные и белые.

— Очень рад вас видеть, — продолжал он. — Просто в восторге. Именно двух детей мне и не хватало.

— Пожалуйста, мистер Кеттерли, — попросила Полли. — У нас, наверно, уже садятся обедать, и мне пора быть дома. Пожалуйста, разрешите нам уйти.

— Не так сразу, не так сразу, моя милая! — отвечал дядя Эндрю. — Нельзя упускать такое удачное стечение обстоятельств. Мне нужны именно двое детей. Понимаете, вы застали меня в разгаре великого эксперимента. Я старался сделать его с морскими свинками, и казалось, что все получается. Но ведь морская свинка не может ничего рассказать. И ей не объяснишь, как вернуться назад.

— Понимаете, дядя Эндрю, — сказал Дигори, — сейчас и в самом деле пора обедать. Нас же моментально хватятся. Вы должны нас отпустить.

— Должен? — спросил дядя Эндрю.

Дигори и Полли быстро переглянулись. Они не смели ничего сказать друг другу, но их взгляды говорили: «Ну разве это не ужасно?» — «Нам надо к нему приноровиться!».

— Если вы отпустите нас к обеду, — пообещала Полли, — то после обеда мы к вам вернемся.

— А почему я должен верить, что вы действительно вернетесь? — спросил дядя Эндрю и хитро улыбнулся.

Потом, по-видимому, он изменил свои намерения.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Если вам действительно надо вернуться, то я считаю, что вы должны идти. Было бы самонадеянно ожидать, что такие малыши, как вы, сочтут интересной беседу со столь старым хрычом, как я. — Он вздохнул и продолжал: — Вы даже представить себе не можете, как мне порой бывает одиноко. Но это не имеет значения. Идите обедать. Но я хотел бы подарить вам что-нибудь на память. Не каждый день в моем грязном кабинете видишь маленькую девочку — особенно, позволю себе сказать, столь привлекательную юную леди, как вы.

И Полли в первый раз подумала, что он, может быть, совсем и не чокнутый.

— Вы не стали бы возражать против колечка? — обратился к ней дядя Эндрю.

— Вы про эти желтые и зеленые? — спросила Полли. — Они просто прелесть!

— О зеленых речи быть не может, — сказал дядя Эндрю. — Очень жаль, но я не могу дать зеленое тому, кто уйдет отсюда. Но мне было бы очень приятно подарить вам одно из желтых — в знак самого искреннего расположения. Подойдите и выберите сами.

Теперь Полли справилась со всеми своими страхами и была уверена, что старый джентльмен не сумасшедший; к тому же эти сверкающие колечки были такими загадочными и привлекательными! Она склонилась над подносом.

— Однако! — окликнула она. — Послушайте! Жужжит гораздо громче. И похоже, что именно эти кольца и жужжат!

— Что за странная фантазия, моя милая! — рассмеялся дядя Эндрю.

Смех прозвучал совершенно естественно, но Дигори видел, с каким нетерпеливым, жадным, почти голодным выражением старик глядел на Полли.

— Полли! — крикнул он. — Не дури! Не трогай их!

Но было уже поздно. В тот самый миг, как он это выкрикнул, Полли протянула руку к одному из колец. И тут же — без вспышки, грома или чего-то еще предваряющего — Полли пропала. Дигори и дядя Эндрю остались в комнате одни.

то было так внезапно и так непохоже на все, что довелось до сих пор испытать Дигори — даже в ночных кошмарах, — что он пронзительно закричал. Тотчас же дядина рука зажала ему рот.

— Не валяй дурака! — прошипел он в ухо Дигори. — Если ты поднимешь шум, твоя матушка может услышать. А ты сам знаешь, что ей нельзя волноваться.

Дигори потом рассказывал, что когда он понял всю меру подлости старика, позволившего себе прибегнуть к такому средству, ему стало дурно и чуть не стошнило. Но, разумеется, визжать он сразу же перестал.

— Вот так-то лучше, — сказал дядя Эндрю. — Наверно, ты просто не мог сдержаться. Когда в первый раз видишь, как что-то исчезает, это действительно потрясает. Даже мне стало немного не по себе, когда недавно это случилось с морской свинкой.

— Это в ту ночь, когда вы вопили? — спросил Дигори.

— А ты, выходит, это слышал? Надеюсь, ты за мною не шпионишь?

— Да нет, больно нужно, — с негодованием ответил Дигори. — Но что с Полли?

— Поздравь меня, дорогой мой мальчик! — дядя Эндрю потер ладони. — Мой эксперимент блестяще удался. Девочка ушла, исчезла из этого мира!

— Что вы с нею сделали?

— Послал ее в… скажем, в другое место.

— Что вы хотите сказать? — спросил Дигори.

Дядя Эндрю сел в свое кресло и произнес:

— Хорошо, я расскажу тебе все об этом деле. Доводилось ли тебе когда-нибудь слышать о старой миссис Лафэй?

— Это… это ваша прабабушка… или что-то в этом роде? — спросил Дигори.

— Это не совсем точно, — заметил дядя Эндрю, — она была мне крестной матерью. Вот она.

Дигори посмотрел на стену и увидел фотографию очень старой женщины в допотопной шляпе. И вспомнил, что уже видел однажды это лицо на фотографии, которую отыскал как-то в комоде — еще дома, в деревне. Он тогда спросил у мамы, кто она такая, но, как ему показалось, маме совсем не хотелось говорить об этой особе. Старуха, действительно, не очень-то приятная, — подумал тогда Дигори, — хотя, конечно, по этим старым фотографиям судить нельзя.

— Кажется, с нею что-то было… что-то неладное. Так, дядя Эндрю? — спросил он.

— Ну, — со смешком отвечал дядя Эндрю, — это зависит от того, что ты называешь неладным. У большинства людей очень ограниченный ум, масса всяких предрассудков… Конечно, в преклонном возрасте она, на самом деле, стала немножко странной… совершала странные, скажем даже, неумные поступки. Из-за этого ее держали взаперти.

— В психушке, хотели вы сказать?

— Ох, нет, что ты, конечно же, нет, — возразил дядя Эндрю, и по его голосу чувствовалось, что он весьма удивлен. — Ничего подобного. Всего-навсего в тюрьме.

— Ничего себе! — сказал Дигори. — Что она натворила?

— Ах, бедная женщина! — вздохнул дядя Эндрю. — Она стала совсем неразумной! Много там было всякого… Но нам нет нужды углубляться во все эти дела. Ко мне она всегда была очень добра.

— Но послушайте! Какое отношение она имеет к Полли? Я хочу знать, что вы…

— Все в свое время, мой мальчик, — остановил его дядя Эндрю. — Так вот, они выпустили старую миссис Лафэй незадолго до ее смерти, и я был один из немногих, кого она пустила повидаться с собою во время своей последней болезни. Понимаешь, она, как и я, испытывала сильнейшую неприязнь к простым, невежественным людям. И мы с нею интересовались одними и теми же вещами… И всего за несколько дней до смерти она сказала мне, чтобы я нашел в ее старом бюро потайной ящик и достал оттуда маленькую шкатулку. И как только я взял эту шкатулку, то почувствовал легкое покалывание в пальцах и понял, что держу в руках некую великую тайну… Она вручила ее мне, заставив поклясться, что как только она умрет, я сожгу шкатулку, исполнив при этом кое-какие церемонии и ни в коем случае ее не открывая… И этой клятвы я не сдержал.

— Должен сказать, что вы поступили нечестно, — прервал его Дигори.

— Нечестно? — повторил дядя Эндрю с несколько озадаченным видом. — О, я понял, что ты хотел сказать. Маленький мальчик, раз уж дал обещание, должен его сдержать. Это совершенно правильно. Но ты, конечно, должен понимать, что правила такого рода, сколь бы они ни были превосходны для маленьких мальчиков, слуг, женщин и даже для всех обычных людей, вряд ли применимы к глубоким ученым и великим мыслителям. Нет, Дигори, люди, подобные мне, владеющие потаенной мудростью, стоят выше всеобщих правил — как и простонародных удовольствий. Ибо они, мой мальчик, имеют особый, высший удел, отделяющий их от всего мира…

Он говорил все это, вздыхая, и на лице его было такое значительное, благородное и таинственное выражение, что Дигори с минуту казалось, что он на самом деле слышит нечто прекрасное. Но потом вспомнил то отвратительное выражение, с каким его дядя глядел на Полли в тот самый миг, когда она должна была вот-вот исчезнуть — теперь именно оно виделось ему за всеми торжественными речами дяди Эндрю. «Это надо понимать так, — сказал он себе. — Старик считает, что может делать что угодно, лишь бы получить то, что ему хочется».

— Конечно, — продолжал дядя Эндрю, — прошло очень, очень много времени, прежде чем я осмелился открыть шкатулку. Я же понимал, что в ней может быть нечто в высшей степени опасное. Потому что моя крестная мать была необыкновенной женщиной. На самом деле она была одной из последних смертных женщин, в жилах которой текла кровь эльфов и фей. Она говорила, что в ее время было еще только две таких: одна — герцогиня, а другая — поденщица… Так что, может быть, Дигори, ты сейчас беседуешь с последним смертным, крестной матерью которого была фея. Вот так-то! Тебе следует хорошенько запомнить это, чтобы в будущем, когда ты сам станешь стариком, тебе было над чем поразмыслить.

«Держу пари на что угодно, если она и была феей, то очень злой!», — подумал Дигори, а вслух сказал:

— Так что же случилось с Полли?

— Снова ты затянул свою волынку! — воскликнул дядя Эндрю. — Как будто это имеет какое-нибудь значение… Первая задача, которую мне предстояло решить, — изучить саму шкатулку. На вид она была очень древней. И я уже с самого начала понял, что она не могла быть ни греческой, ни древнеегипетской, ни вавилонской, ни хеттской, ни китайской. Она была древнее любого из этих народов. Ах! Какой это был великий день, когда я наконец установил истину! Эта шкатулка была из Атлантиды, с последнего из островов Атлантиды! Это означало, что она на много столетий древнее любой вещи из каменного века, обнаруженной в Европе. И отнюдь не такая грубая, примитивная, как они… Ибо на самой заре времен в Атлантиде был уже великий город с дворцами и храмами, и там жили очень ученые люди…

Он сделал небольшую паузу, как бы ожидая, что ему на это скажет Дигори. Но Дигори с каждой минутой испытывал к дяде все большую неприязнь и потому промолчал.

— Тем временем, — продолжал дядя Эндрю, — я узнал очень много о древних приемах общей Магии. Детям не следует о них знать, поэтому я не буду рассказывать, в чем тут дело. Но таким образом я составил общее представление о вещах, которые могут быть в этой шкатулке. Путем различных проб и проверок я свел до минимума число возможных вариантов. К тому времени я сумел познакомиться с некоторыми… эээ… скажем, демоническими существами и прошел через некоторые весьма неприятные… хм… испытания. Именно из-за них преждевременно поседела моя голова. Да, просто так чародеем стать невозможно. Я совсем разрушил свое здоровье. Но взамен получил нечто лучшее. Ведь я все-таки открыл этот секрет!

И хотя было совершенно немыслимо, чтобы здесь кто-то вздумал их подслушивать, он нагнулся к мальчику и продолжал шепотом:

— В этой шкатулке из Атлантиды содержалось нечто из иного мира, принесенное в наш мир в те времена, когда он только начал появляться.

— Что именно? — спросил Дигори и, несмотря на неприязнь, почувствовал интерес к этой истории.

— Пыль, — отвечал дядя Эндрю. — Всего-навсего тончайшая сухая пыль. Ничего, что стоило бы каторжного труда целой жизни, если судить по внешнему виду. Но ах! когда я смотрел на эту пыль (прилагая величайшую осторожность, чтобы ненароком ее не коснуться) — я думал о том, что каждая ее крупинка некогда побывала в совсем ином мире… Понимаешь, я имею в виду не другие планеты: они тоже часть нашего мира, и до них можно добраться, если проделать большое путешествие. Нет, речь идет о самом настоящем Ином Мире — другой Природе — другой Вселенной — о мире, которого тебе никогда не достигнуть, если ты будешь даже путешествовать сквозь пространства нашего мира целую вечность. Нет, в Тот Мир можно попасть только с помощью Магии! Да!

И тут дядя Эндрю снова принялся потирать свои ладони — до тех пор, пока его суставы не затрещали, как настоящий фейерверк.

— Я знал, — продолжал он, — что если этой пыли придать надлежащую форму, то она увлечет вас в то место, откуда некогда была взята. Все мои прежние эксперименты кончались провалом. Я проводил их на морских свинках. Сначала они просто умирали. Потом они начали взрываться — как настоящие маленькие бомбы…

— Это очень жестоко — так обращаться с ними, — сказал Дигори, у которого когда-то была своя морская свинка.

— Почему ты не хочешь понять, в чем суть всей истории? — упрекнул его дядя Эндрю. — Морские свинки и существуют именно для таких целей. Я их сам покупал… Постой, дай припомнить, на чем я остановился? Ах, да… Наконец мне удалось: я сделал желтые кольца. Но сразу же возникла новая трудность. Я совершенно уверен, что желтые кольца способны мгновенно перенести любое существо, которое к ним прикоснется, в Иное Пространство. Но мне от этого какой толк, если я не смогу заполучить посланцев обратно и узнать, что они там видели?

— Да, но каково там придется им? — спросил Дигори. — Ведь оттого, что они не смогут вернуться обратно, они могут попасть в большую беду. Хорошо ли это?

— Ах, ты по-прежнему смотришь на все с неправильной точки зрения! — сказал дядя Эндрю, и лицо его выразило нетерпение. — Неужели ты до сих пор не понял, какой это великолепный эксперимент? Ведь суть дела в том, что, посылая кого-то в Иной Мир, я хочу узнать, что этот мир собою представляет!

— Да, но в таком случае проще всего было бы вам отправиться туда самому!

Дигори ни разу еще не приходилось видеть такого взгляда, исполненного обиды и недоумения, каким ответил дядя Эндрю на эти простые слова.

— Мне? — воскликнул он. — Мне самому? Да этот мальчишка, наверно, сошел с ума! Мне-то, в мои годы, с моим вконец расстроенным здоровьем — рисковать, подвергаясь всем опасностям и потрясениям, какие могут последовать, если перенестись совсем в другую Вселенную! За всю жизнь не слыхал ничего более абсурдного! Да ты хоть понимаешь, что ты сказал? Подумай, что это значит! Иной Мир! Да там можно столкнуться с чем угодно! Понимаешь — с чем угодно!!!

— И поэтому вы послали туда Полли! — щеки Дигори раскраснелись от гнева. — И хотя вы мне родной дядя, — продолжал он, — я должен вам сказать: вы поступили как трус, послав девчонку в такое место, куда боитесь отправиться сами!

— Молчите, сэр! — дядя Эндрю стукнул кулаками по столу. — Не позволю, чтобы такие вещи мне говорил маленький грязный школяр! Ты так ничего и не понял. Я — великий ученый, исследователь, маг, я провожу эксперимент. И, конечно, мне нужны для него подопытные субъекты. Разрази меня гром — ты сейчас скажешь, что я должен был и у этих морских свинок спрашивать разрешения перед тем, как использовать их! Никакого великого знания не достичь без жертв. И сама мысль, что такой жертвой могу быть я, просто смешна! Это же все равно, что потребовать от генерала, чтоб он дрался на поле, как простой солдат. Допустим, что меня убьют. Что тогда станется с делом всей моей жизни?

— Да кончайте вы жевать одно и то же! — взорвался Дигори. — Вы собираетесь вернуть назад Полли?

— Об этом я как раз и собирался сказать, когда ты так грубо прервал меня. Я все-таки нашел способ осуществить обратный переход. Зеленое кольцо вернет вас обратно.

— Но ведь вы не дали Полли зеленого кольца!

— Нет, — дядя Эндрю жестоко усмехнулся.

— Но, значит, она не сможет вернуться! — крикнул Дигори. — Вы же ее просто-напросто убили!

— Да, — сказал дядя Эндрю, — она не сможет вернуться назад, пока кто-то не отправится туда вслед за нею, надев желтое кольцо и прихватив с собою два зеленых: одно — чтобы вернуться самому, и другое — чтобы вернуться ей.

Теперь Дигори, разумеется, понял, в какую ловушку угодил, и, не говоря ни слова, уставился на дядю Эндрю с широко раскрытым ртом. Лицо его сразу побелело.

— Я надеюсь, — заговорил дядя Эндрю высоким, но мощным и раскатистым голосом, как будто и в самом деле был дядюшкой, который щедро одаривал племянника и добавлял к этому некий добрый совет, — я надеюсь, Дигори, что ты не окажешься малодушным. Мне было бы очень жаль узнать, что кому-то в нашей семье не хватило чести и рыцарства прийти на помощь… эээ… леди, попавшей в беду.

— Да замолчите вы! — оборвал его Дигори. — Будь у вас хоть капля чести и… ну, всего остального, вы отправились бы туда сами. Но я знаю, что вы не посмеете. Кишка тонка! Хорошо! Вижу, что мне придется пойти туда. Но знайте, что вы просто скотина! Думаю, что вы уже давно продумали весь этот план — как сначала отправить туда ее, чтоб она не знала, что делает, а потом вслед за нею и меня.

— Конечно, — сказал дядя Эндрю с той же ненавистной усмешкой.

— Ну, что ж. Я пойду. Но сначала скажу вам еще одну вещь. До нынешнего дня я не верил ни в какое волшебство. Теперь вижу, что оно и в самом деле существует. Значит, в старых сказках есть правда. И вы такой же подлый и жестокий чародей, каких полным-полно в этих сказках. Но мне не попадалось ни одной сказки, в которой такой чародей не поплатился бы в конце концов за все. И я готов спорить на что угодно, что и вы тоже поплатитесь.

Из всех ужасных слов, которые наговорил Дигори, это было первое, что по-настоящему дошло до сознания его собеседника. Дядя Эндрю вздрогнул, и на лице его появилось выражение такого ужаса, что, хотя он и в самом деле был скотиной, его можно было бы пожалеть. Но почти сразу он успокоился и промолвил с несколько деланным смехом:

— Ну, ну! Как же еще может думать ребенок, воспитанный женщинами? Ты наслушался бабушкиных сказок, Дигори, не так ли? Нет, Дигори, ты можешь не беспокоиться — мне ничего не грозит. Не лучше ли подумать об опасностях, которые могут грозить там твоей маленькой подружке? Она уже успела пробыть там некоторое время, пока мы здесь с тобой беседуем, и если это и в самом деле так опасно, как ты уверяешь, — жаль, если ты опоздаешь туда хотя бы на минуту…

— Плевал я на ваши предостережения! — вскричал, выйдя из себя, Дигори. — Меня уже тошнит от ваших наставлений. Давайте, выкладывайте поскорее, что я должен делать.

— Сказать по правде, сначала ты должен научиться владеть собою, мой мальчик, — ледяным тоном заметил дядя Эндрю. — В противном случае ты вырастешь таким же, как твоя бедная тетя Летти… Но так и быть. Слушай меня внимательно.

Он встал, натянул на руки перчатки и подошел к подносу, на котором были разложены кольца.

— Они сработают только в том случае, — сказал он, — если их коснуться по-настоящему. Когда на мне перчатки, я могу их перебирать совершенно спокойно — вот как сейчас. И если положить их тебе в карман, тоже ничего не случится — если, конечно, будешь соблюдать осторожность и не станешь то и дело совать руки в карманы. В тот момент, когда ты дотронешься до желтого кольца, — ты исчезнешь из нашего мира. Когда же ты будешь в Ином Мире, я полагаю, — конечно, это еще не проверено, но я полагаю, — что, прикоснувшись к зеленому кольцу, ты вернешься сюда. А теперь смотри — я беру два зеленых кольца и опускаю их тебе в правый карман. Теперь будь осторожнее и не забывай, что они лежат у тебя в правом кармане. З — означает зеленый, П — правый, а ЗП — будет означать, что зеленые кольца лежат в правом кармане. Одно из них для тебя, а другое — для той маленькой девочки. Теперь выбери себе одно из желтых. Я сам надену его тебе на палец, если, конечно, ты мне разрешишь. Так меньше шансов обронить его.

Дигори уже присмотрел себе подходящее желтое кольцо, как вдруг неожиданно остановился.

— Постойте! — воскликнул он. — А мама? Вдруг она спросит, где я?

— Тем скорее ты вернешься, тем скорее ты вернешься! — весело сказал дядя Эндрю.

— Но вы же сами не знаете, когда я вернусь, и вернусь ли вообще.

Дядя Эндрю пожал плечами, направился к двери, отпер ее, распахнул настежь и сказал:

— Если так, то не о чем и разговаривать. Делай, как тебе угодно. Иди вниз и садись обедать. И пусть маленькая девочка там утонет, или ее съедят дикие звери, пусть она умрет с голоду в Ином Мире или затеряется там навсегда. Если ты предпочитаешь остаться, пусть будет так. Мне-то все равно. Но только перед тем, как пить чай, может быть, ты все-таки спустишься к миссис Плуммер и скажешь ей, чтоб она не ждала свою дочь — она ее больше не увидит из-за того, что ты побоялся надеть кольцо?

— Черт подери! — крикнул Дигори. — Все, чего я хочу, — это стать таким большим, чтобы можно было хорошенько поколотить вас.

Он застегнул на все пуговицы курточку, сделал глубокий вдох и взял кольцо. И он думал тогда — и думает до сих пор — что был бы просто подлецом, если бы поступил иначе.

 дядя Эндрю, и его кабинет сразу же исчезли, и на минуту все закружилось и спуталось. Стало совсем темно. Потом Дигори увидел мягкий зеленый свет, струившийся откуда-то сверху. Ему казалось, что там, где он находится, нет ничего, на чем можно стоять, сидеть или лежать, и не видно ничего, к чему можно прикоснуться. «Наверно, я в воде, — подумал Дигори. — Или под водою». На миг это его перепугало, но тут же он почувствовал, что стрелой летит куда-то вверх. Неожиданно голова его вынырнула на поверхность, и он обнаружил, что взбирается на какой-то заросший травою берег. И вот уже стоит на берегу маленького пруда.

Поднимаясь на ноги, мальчик обратил внимание на то, что с него совсем не капает и он не задыхается, чего следовало бы ожидать после пребывания под водой. Итак, в совершенно сухой одежде он стоял на берегу совсем крохотного не то пруда, не то озерца — всего десять футов с одного края до другого, — а кругом только лес. Деревья росли тесно друг к другу и были такими густолиственными, что сквозь них невозможно было увидеть ни клочка неба, а свет казался зеленым, ибо ему приходилось просачиваться через толщу листьев. Но там, наверху, солнце, по-видимому, было ярким и жарким, так как даже этот рассеянный свет уверенно побеждал мрак и было тепло.

Дигори попал в самый тихий лес, какой только можно представить, — не слышно ни птиц, ни насекомых, ни зверей, ни самого слабого дуновения ветерка. Но зато было слышно, как растут деревья. Кроме того озерка, откуда он только что вынырнул, существовало превеликое множество других, на расстоянии всего нескольких ярдов друг от друга. Они уходили вглубь леса, насколько мог видеть глаз. Дигори почти чувствовал, как деревья своими корнями пьют воду из этих водоемов. Весь лес был каким-то удивительно живым. Пытаясь впоследствии описать его, Дигори говорил так:

— Это было очень обильное, сочное место — ну, вроде свежего кекса с изюмом…

Самое странное, что пока Дигори осматривался, он успел наполовину забыть, как он здесь оказался, кто он такой и что ему здесь надо. Во всяком случае, он совсем не думал ни о Полли, ни о дяде Эндрю, ни даже о своей маме. И дело было не в испуге, не в волнении, не в чрезмерном любопытстве. Спроси его кто-нибудь: «Откуда ты здесь взялся?» — он, скорее всего, ответил бы так: «А я всегда был здесь». Именно это он сейчас и чувствовал — как будто всегда был в этом месте, и ниоткуда его сюда не переносило, и в жизни с ним никогда ничего не происходило. Как он говорил сам впоследствии: «Это было совсем не такое место, где что-то могло происходить. Все, что там делалось — это росли деревья».

Дигори довольно долго рассматривал лес, пока не заметил девочку, — она сидела на траве, прислонившись спиною к стволу одного из деревьев. Их разделяло всего несколько ярдов. Глаза ее были не совсем закрыты, так что она пребывала в состоянии полудремы. Дигори долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Наконец она открыла глаза и тоже принялась молча разглядывать его. А потом вдруг произнесла сонным, спокойным голосом:

— Мне кажется, я уже видела тебя раньше.

— И мне кажется, что я тебя видел. — Ты давно здесь находишься?

— Ох, всегда, — отвечала девочка. — По крайней мере я не знаю, сколько именно… наверно, очень долго.

— И я тоже, — сказал Дигори.

— Нет, — возразила девочка. — Я же своими глазами видела, как ты только что вышел из этого пруда.

— Да, помнится, было что-то такое, — согласился Дигори, испытывая некоторое замешательство. — Я просто забыл.

Потом очень долго они молчали, глядя на лес и друг на друга.

— Послушай, — заговорила снова девочка, — меня интересует, действительно ли мы раньше встречались. У меня такое чувство — ну, вроде картинки в голове, и на ней мальчик и девочка, такие же, как мы с тобой, но в каком-то совсем другом месте. Но, может быть, мне это лишь приснилось?

— Тогда, похоже, и мне приснилось то же самое, — сказал Дигори. — Про мальчика и девочку, которые жили по соседству… и они почему-то шли, перешагивая с балки на балку. И я помню, что у девочки было грязное лицо.

— А ты ничего не перепутал? Потому что в моем сне грязное лицо было у мальчика.

— Лицо мальчика я не помню, — ответил Дигори и вдруг встрепенулся:

— Хэлло! А это что такое?

— Разумеется, морская свинка, — сказала девочка.

Действительно, то была толстая морская свинка, которая деловито обнюхивала траву вокруг себя. Туловище этой морской свинки перехватывала ленточка, к которой было привязано желтое кольцо.

— Гляди! Да гляди же! — закричал Дигори. — Желтое кольцо! И гляди сюда — у нас с тобою точно такие же! И у тебя, и у меня!

И тогда девочка села: она наконец-то по-настоящему заинтересовалась происходящим. Они долго и пристально смотрели друг на друга, стараясь что-то вспомнить. И как раз в тот момент, когда она крикнула: «Мистер Кеттерли!», он тоже крикнул: «Дядя Эндрю!»

И они вспомнили, кто они такие, и всю историю, из-за которой они попали сюда. После нескольких минут очень трудного разговора все стало ясно. Дигори объяснил, какой скотиной оказался дядя Эндрю.

— Что же мы теперь должны делать? — спросила Полли. — Взять морскую свинку и вернуться домой?

— Можно не спешить, — ответил Дигори и широко зевнул.

— А я считаю, что нужно поспешить, — возразила Полли. — Какое-то это место слишком уж тихое. И очень уж тут… сонно. Ты почти спишь. И если мы поддадимся, то ляжем тут рядышком, уснем — и навсегда останемся здесь.

— По-моему, тут очень хорошо, — сказал Дигори.

— Да, здесь очень мило, — согласилась Полли. — Но нам пора возвращаться.

Она встала и осторожно направилась к морской свинке. Но сразу же передумала.

— Я думаю, лучше будет оставить эту свинку здесь, — сказала она. — Тут она совершенно счастлива, а если мы принесем ее домой, твой дядя может сделать с ней что-нибудь ужасное.

— Держу пари, что сделает, — подтвердил Дигори. — Суди сама, как он обошелся с нами… А кстати, как же нам попасть домой?

— Наверно, нырнуть обратно в то же самое озерко.

Они подошли, встав рядышком на краю, заглянули в спокойную воду. Ее гладь была сплошь покрыта отражениями зеленых листьев и веток. Озерко казалось очень глубоким.

— У нас же нет с собою купальников, — сказала Полли.

— Глупенькая, они нам ни к чему, — рассмеялся Дигори. — Мы войдем в него прямо в одежде. Ты что, уже забыла, что мы выбрались из озера на берег сухими?

— А ты умеешь плавать?

— Немножко. А ты?

— Ну… не очень хорошо.

— Вряд ли нам придется плавать, — успокоил ее Дигори. — Ведь нам же надо на дно, вниз, не так ли?

Им обоим очень не хотелось прыгать в озерко, но вслух они об этом не признались. Они взялись за руки и крикнули:

— Раз — два — три! Пошли!

И прыгнули.

Последовал громкий всплеск, их обдало брызгами, и, конечно, они зажмурили глаза. Но когда открыли их, то увидели, что по-прежнему стоят, взявшись за руки, в том же самом зеленом лесу, а вода едва доходит им до лодыжек. Это озерко, по-видимому, в глубину имело не больше нескольких дюймов. Они зашлепали по воде,выбираясь на сухое место.

— Что-то неправильно? — испуганно спросила Полли, но не очень испуганно, потому что, понимаете, в таком лесу испытать настоящий испуг было просто невозможно. Уж очень мирным и уютным было это место.

— Ох! Я вспомнил! — обрадовался Дигори. — Конечно же, неправильно. На нас еще желтые кольца. А они, понимаешь ли, для путешествия в это место. А домой нас должны перенести зеленые. У тебя есть карманы? Очень хорошо. Положи свое желтое кольцо к себе в левый карман. А у меня в правом лежат два зеленых. И одно из них для тебя.

Они надели свои зеленые кольца и снова подошли к краю озерка. Но перед тем, как прыгнуть, Дигори вдруг протяжно выкрикнул:

— О-о-ох!

— В чем дело? — спросила Полли.

— Мне пришла в голову просто потрясающая мысль, — сказал Дигори. — Что такое остальные озера?

— Что же?

— Смотри: если, прыгнув в этот пруд, мы попадем в свой мир, значит, прыгнув в другой пруд, мы сможем попасть еще в какой-то мир? Ты только подумай — на дне каждого озерка лежит какой-то свой мир!

— Но я же думала, что мы с тобою уже находимся в этом Другом Мире твоего дяди Эндрю, или в Ином Пространстве, или как еще это называется. Уж не хочешь ли ты сказать…

— До чего же мне надоел дядя Эндрю! — перебил ее Дигори. — Мне не верится, что он толком знал обо всех этих вещах. Ему же никогда не хватало духу самому отправиться сюда. Он говорил только об одном Другом Мире. А что, если их тут дюжины?!

— И по-твоему, этот лес лишь один из них?

— Да нет, я думаю, что этот лес вообще не является никаким миром. Это какое-то промежуточное место.

Полли выглядела несколько озадаченной.

— Да неужели ты сама не видишь? — спросил ее Дигори. — Тогда послушай. Помнишь наш коридор под шиферными плитками? Он же не был комнатой в каком-нибудь доме. Другими словами, он не был частью ни одного дома. Но раз уж ты попал в коридор, то можно идти по нему долго-долго и попасть из него в любой дом в том ряду. Может быть, и с этим миром тоже что-то в этом роде? То есть, это такое место, которое не является частью какого-нибудь из миров, но раз мы сюда попали, то отсюда можем попасть во все остальные миры…

— Ну, хорошо, если даже мы и сможем… — начала Полли, но Дигори снова перебил ее:

— И, конечно, это объясняет все. Почему здесь так тихо и сонно? Потому что здесь никогда ничего не происходит. То есть, это не дом. Ну, я имею в виду такой дом, где ходят люди, разговаривают, едят и делают всякие вещи. Сюда просто никто не заходит — как не заходят во всякие промежуточные места за стеной, над потолком или под полом — или в наш коридор. Но когда выходишь из него, то можешь оказаться в любом доме. И я думаю, что мы отсюда можем попасть во множество других Где-то Там… Поэтому необязательно прыгать в тот же самый пруд, откуда мы вышли. Не сейчас. Не сразу.

— Лес Между Мирами… — сонно промолвила Полли. — Что ж, это звучит довольно мило…

— Пошли! — сказал Дигори. — С какого озерка начнем?

— Послушай! — заявила Полли. — Я не стану пробовать ни одну из этих луж, пока не буду совершенно уверена, что мы сможем вернуться в наш собственный мир. Мы ведь не знаем еще, сработают зеленые кольца или нет. Это надо проверить.

— Ну да, — сказал Дигори. — Чтобы прямехонько угодить в лапы дяди Эндрю. И он отберет у нас кольца, а мы не сможем даже как следует с ними позабавиться. Нет уж, спасибо!

— Давай-ка все же проделаем часть пути назад через наш пруд, — настаивала Полли. — Просто, чтобы посмотреть, подействует или нет. А как только увидим, что они действуют, мы мигом поменяем кольца и снова направимся сюда — до того, как успеем перенестись в кабинет мистера Кеттерли.

— А мы сможем вернуться с полдороги?

— Ну да, ведь пока мы шли сюда, вверх, это заняло какое-то время. Значит, и дорога назад потребует какого-то времени.

Дигори испытывал некоторое раздражение и не хотел соглашаться, но в конце концов ему пришлось уступить, потому что Полли наотрез отказалась исследовать какие бы то ни было новые миры, пока не будет совершенно уверена, что в любой момент, как только захочет, попадет в свой мир. Она была такой же смелой, как и он, когда речь шла об определенных опасностях (например, осах), но ее совершенно не интересовали поиски вещей, о которых никто не слыхивал. Дигори же был из породы тех, кто хочет знать все, — поэтому он, когда вырос, стал тем самым знаменитым профессором Кирком, о котором мы уже говорили в других книгах.

После долгих споров и обсуждений они наконец договорились, что наденут свои зеленые кольца («Зеленые — это для безопасности, — сказал Дигори, — это на тот случай, если мы снова все забудем и не сможем вспомнить, для чего они»), потом возьмутся за руки и прыгнут в свой пруд. Но как только им покажется, что они возвращаются в кабинет дяди Эндрю или даже просто в свой прежний мир, Полли крикнет: «Меняй!», и они быстренько снимут зеленые и наденут желтые кольца. Дигори хотел, чтобы «Меняй!» кричал он, но Полли с этим не согласилась.

И вот они надели зеленые кольца, снова взялись за руки и крикнули:

— Раз — два — три! Пошли!

И прыгнули. На этот раз подействовало. Очень трудно описать, на что это было похоже, потому что все происходило очень быстро. Вначале они летели мимо каких-то ярких огоньков, движущихся по черному небу. Дигори всегда считал, что это были звезды, и даже клялся, что он видел Юпитер — да так близко, что невооруженным глазом разглядел его луны. Но почти сразу потянулись ряды крыш и дымовых труб, потом внизу они увидели собор святого Павла и поняли, что летят над Лондоном. При этом они каким-то образом ухитрялись видеть сквозь стены домов и вскоре заметили дядю Эндрю — поначалу очень расплывчатого и туманного, но он становился все резче и яснее — как будто наводился бинокль на фокус. Но прежде чем он стал совсем настоящим, Полли крикнула:

— Меняй!

Они быстро поменяли кольца, и наш мир начал расплываться и таять, как сон, а сверху все сильнее и ярче лился зеленый свет, и вот уже они выскочили из воды и выбрались на берег. Снова их окружал лес. Такой же зеленый, яркий и тихий, как прежде.

— Ну видишь! — сказал Дигори. — С этим все в порядке. Теперь можно подумать о приключениях. Сгодится любое озерко. Пошли. Попробуем вон то.

— Стоп! — крикнула Полли. — Сначала надо пометить наш пруд!

Они поглядели друг на друга и сразу побледнели — до них дошло, какую ужасную ошибку чуть не совершил сейчас Дигори. Потому что в этом лесу было очень много крохотных озер, и все они были совершенно похожи. Так что если бы они ушли от пруда, ведущего в их собственный мир, не сделав на его берегу никакой отметки, то остался бы лишь один шанс из ста, что они снова смогли бы найти его.

Руки Дигори дрожали, когда он раскрывал свой перочинный нож. Он вырезал длинную полоску дерна на берегу пруда. Лесная земля очень приятно пахла и была густого, красновато-коричневого цвета, поэтому метка резко выделялась на зеленом фоне.

— Хорошо, что хоть у одного из нас нашлась капелька здравого смысла! — сказала Полли.

— Ну и хватит, нечего этим бахвалиться, — буркнул Дигори. — Пошли дальше, узнаем все-таки, что находится на дне других озер.

На это Полли ответила колкостью, а он сказал ей самую настоящую гадость. Вспыхнула ссора, продолжавшаяся несколько минут, но было бы очень скучно повторять здесь все, что они наговорили друг другу. Поэтому перенесемся снова в то мгновение, когда они уже стояли с бьющимися сердцами и несколько перепуганными лицами на краю какого-то неведомого пруда с желтыми кольцами на руках. Они взялись за руки и снова крикнули:

— Раз — два — три! Пошли!

И снова был плеск и взлетевшие брызги, и снова у них ничего не получилось. Вдобавок эта лужа, похоже, состояла из одной грязи. Вместо того, чтобы попасть в другой мир, они только промочили ноги, и им пришлось второй раз за это утро их мыть. (Если только это действительно было утро, потому что в Лесу Между Мирами, казалось, всегда было одно и то же время).

— Проклятие! — вскричал Дигори. — На этот-то раз что неправильно? Мы надели желтые кольца и все сделали как надо. Он же говорил, что желтые переносят в другой мир!

А истина заключалась в том, что дядя Эндрю, который и не подозревал о существовании Леса Между Мирами, имел самое превратное представление о том, как действуют эти кольца. Желтые вовсе не были средством для перенесения «туда», а зеленые — для возвращения «домой». Конечно, они могли дать и такие результаты, но совсем не тем способом, какой он себе вообразил. Вещество, из которого были сделаны эти кольца, происходило из Леса. В желтых кольцах оно обладало свойством притягивать (где бы вы ни были) в Лес Между Мирами, то есть в то самое место, откуда оно было взято. В зеленых же кольцах, наоборот, стремилось оттолкнуться от своего места, поэтому оно извлекало вас из Леса в какой-нибудь другой мир. Как вы теперь поняли, дядя Эндрю, как и большинство чародеев, имел дело с вещами, природу которых он по-настоящему не понимал. Конечно, Дигори тоже разобрался не до конца в сути дела — ни тогда, ни потом. Но, обсудив ситуацию, дети решили попробовать, а не выйдет ли чего-нибудь с зелеными кольцами в каком-нибудь новом озерке.

— Если ты играешь, я тоже играю, — снова сказала Полли.

Говоря это, она на самом деле в глубине души была убеждена, что теперь точно не подействует никакое кольцо и ни в какой новой луже. И если с ними и случится что плохое, то они, просто еще раз забрызгаются, а хуже ничего не будет. И я не совсем уверен, что и у Дигори не было точно такого же чувства. Во всяком случае, когда они надели зеленые кольца, подошли к краю воды и снова взялись за руки, они действительно были настроены намного бодрее, но менее торжественно, чем раньше.

— Раз — два — три! Пошли! — крикнул Дигори.

И они прыгнули.

а этот раз им не пришлось разочароваться в магии. Их понесло все ниже и ниже, куда-то в темноту, а потом сквозь массу каких-то расплывчатых фигур, кружившихся вихрем, — они могли быть чем угодно. Понемногу начало светлеть, и вдруг неожиданно дети обнаружили, что стоят на чем-то твердом. Еще через минуту все вокруг прояснилось, и они теперь могли разглядеть, что их окружает.

— Какое диковинное место! — сказал Дигори.

— Мне здесь не нравится! — заявила Полли, и в голосе ее чувствовалась дрожь.

Первое, на что они обратили внимание, был свет. Он не походил ни на солнечный, ни на электрический, ни на свет от керосиновой лампы, ни от свечи и ни на какой другой свет, какой им доводилось видеть. Был он тусклым, красноватым, ровным и каким-то безрадостным, он не мерцал и не вспыхивал. Дети стояли на ровном месте, вымощенном каменными плитами, а вокруг возвышались какие-то строения. Над головою не было крыши: место, где они оказались, напоминало внутренний двор. Небо было странно темное, синее, но той синевы, которая вот-вот перейдет в черноту. При виде этого неба становилось непонятным, откуда там мог быть вообще какой-то свет.

— Любопытно, всегда тут у них такая погода? — спросил Дигори. — Может быть, мы попали к ним как раз во время грозы или даже солнечного затмения?

— Мне здесь не нравится! — повторила Полли.

Сами не зная почему, они переговаривались шепотом, и хотя не было к тому никаких причин, стояли, по-прежнему держась за руки, как перед прыжком, и не решались сделать с места ни шагу.

Со всех сторон двор был окружен стенами каких-то высоких строений, со множеством незастекленных окон, из которых глядела черная тьма. Снизу в стенах то тут, то там виднелись арки, поддерживаемые колоннами, и из арок, как из отверстий железнодорожных тоннелей, тоже смотрела чернота. И было очень холодно.

Камни построек казались красноватыми, может быть, от странного освещения. И все выглядело невообразимо старым. Большинство плит, которыми был вымощен двор, растрескались, ни одна из них не прилегала как следует к остальным, и острые углы были стерты, искрошены или отбиты. Один из черных проемов под аркой был наполовину засыпан булыжниками и щебенкой. Дети поворачивались из стороны в сторону, вглядываясь в углы двора, и боялись, что вот-вот кто-нибудь — или что-нибудь — выглянет из окон, как раз когда они повернутся туда спиной.

— Как ты думаешь, тут кто-нибудь живет? — спросил Дигори. Он по-прежнему говорил шепотом.

— Нет, — сказала Полли. — Это же развалины. И с тех пор, как мы здесь, я не слышала ни звука.

— Давай еще немножко постоим и послушаем, — предложил Дигори.

И они стояли и слушали, но единственный звук, который они могли уловить, был стук их собственных сердец. Здесь было почти так же тихо, как в Лесу Между Мирами, но только тишина была совсем другая. Тишина Леса была роскошной и теплой, в ней было слышно, как растут деревья, и чувствовалась могучая и добрая жизнь. А эта тишина была холодная, мертвая и пустая. Просто невозможно было представить, чтобы здесь могло что-то расти.

— Вернемся домой, — сказала Полли.

— Но мы еще ничего не видели, — возразил Дигори. — Раз мы сюда попали, то надо же посмотреть, что здесь есть.

— Уверена — тут нет ничего интересного.

— В таком случае, зачем иметь волшебные кольца, которые могут перенести нас в любой мир? — спросил Дигори. — Ведь стоит туда попасть, как ты сразу начинаешь бояться и не хочешь никуда выглядывать.

— Это кто боится? Ты о ком говоришь? — спросила Полли, сразу выпустив руку Дигори.

— Я только подумал, что ты, кажется, не очень-то спешишь осмотреть это место.

— Куда пойдешь ты — туда и я.

— Ведь мы можем исчезнуть отсюда в любой момент, когда только захотим, — успокоил ее Дигори. — Поэтому давай-ка снимем зеленые кольца и положим их себе в правые карманы. Все, что от нас требуется, — запомнить, что желтые кольца у нас в левых карманах. Можешь держать руку так близко к ним, как тебе нравится, только не надевай кольцо и не касайся его, иначе тут же исчезнешь.

Так они и сделали, а потом потихоньку пошли к одному из темных проемов под арками, который вел в какое-то здание. Ступив на порог и заглянув внутрь, они обнаружили, что там совсем не так темно, как ожидалось. Сразу за порогом был огромный затененный зал, явно пустой; в противоположной стене было несколько арок, поддерживаемых колоннами. Сквозь арки в зал проникало немного того самого красноватого, как бы усталого света. Стараясь ступать осторожнее — так как они боялись, что в полу есть ямы или там лежит что-нибудь, за что можно зацепиться, — они пересекли зал. Им показалось, что идти через зал пришлось очень долго. Наконец, они вышли в другой, еще более просторный двор.

— Вот там, похоже, очень опасно, — сказала Полли, показывая на то место, где стена одного из зданий сильно накренилась, казалось, она готова была рухнуть в любой момент. Между двумя арками не хватало еще одной колонны, и часть стены не имела никакой опоры. Было ясно, что этот мир опустел сотни, а может, тысячи лет тому назад.

— Раз она продержалась до сих пор, то должна продержаться и еще немножко, — сказал Дигори. — Но нам надо вести себя потише. Ты знаешь, иногда шум приводит к падению всяких вещей — вроде снежных обвалов в Альпах…

Они выбрались из этого двора, поднялись вверх по ступеням широкой лестницы и вступили в ряд пустых комнат, переходящих одна в другую. Дети шли и шли, пока у них не закружилась голова от невиданных размеров сооружения. То и дело им казалось, что вот-вот они выберутся под открытое небо и увидят наконец, что же за страна простирается вокруг этого грандиозного дворца. Но всякий раз они попадали либо в другую комнату, либо выходили в еще один внутренний двор. Вероятно, это место было просто великолепным, когда здесь кто-то обитал. Один раз они набрели на фонтан. Огромное каменное чудовище стояло с широко расправленными крыльями, разинув пасть, из которой торчал кусок трубы, — отсюда, по-видимому, и лилась раньше вода, но теперь там было сухо. В другом месте дети увидели засохшие стебли незнакомого вьющегося растения, которые опутали упавшие колонны — они, очевидно, и рухнули в свое время из-за этих растений. Не было ни муравьев, ни пауков, ни каких-либо других существ, что обычно кишат в развалинах. Между растрескавшимися плитами была видна сухая и мертвая земля, на ней не росло ни травинки.

Все было так уныло и повторялось столько раз, что уже Дигори начал подумывать, не пора ли им опять надеть желтые кольца и вернуться в теплый, живой, зеленый Лес Между Мирами. Но тут они как раз подошли к двум огромным дверям, сделанным из какого-то металла, который сверкал, как золото. Одна дверь была чуточку приоткрыта, поэтому они подошли и, затаив дыхание, заглянули в комнату — и тут же отпрянули. Еще бы! Наконец-то они нашли то, что заслуживало внимания.

С минуту им казалось, что комната полна народу — там были сотни людей, которые сидели совершенно неподвижно. Полли и Дигори, как вы понимаете,тоже довольно долго стояли, боясь шелохнуться, и вглядывались внутрь. Но вскоре они решили, что там не могли быть настоящие люди. Потому что из комнаты не доносилось ни шороха движения, ни звука голосов. Кажется, с той стороны двери даже никто не дышал. И люди сидели так тихо, словно были искусными восковыми фигурами.

На этот раз впереди шла Полли. Комната больше заинтересовала девочку, поскольку все фигуры были облачены в великолепные одежды. Если вас хоть немного занимают наряды, вы тоже не удержались бы от того, чтоб присмотреться к ним поближе. Они были такими яркими, играли такими чудесными красками, что придавали всему помещению вид если не радостный, то, по крайней мере, роскошный. Это создавало контраст с той пылью и запустением, на которые дети за время своего путешествия успели насмотреться. К тому же свет из многочисленных окон скрадывал темноту.

Вряд ли я смогу описать эти одежды. Все фигуры были облачены в длинные одеяния, на головах сверкали великолепные короны. Эти одеяния были самых разных, но ярких и роскошных цветов: алого, малинового, серебристо-серого, темно-пурпурного или ярко-зеленого — и сверху донизу расшиты узорами, изображавшими цветы или каких-то неизвестных животных. Драгоценные камни, ошеломляющие своими размерами и блеском, глядели с их корон, свисали на цепочках и сверкали отовсюду, где только можно хоть что-то прикрепить.

— Почему эти одежды не истлели давным-давно? — спросила Полли.

— Волшебство, — шепотом ответил Дигори. — Неужели ты сама не чувствуешь? Держу пари, что вся эта комната скована волшебными чарами. Я почуял это сразу, как только вошел.

— Любое из этих платьев должно стоить сотни фунтов, — сказала Полли.

Но Дигори больше интересовали лица. И, надо заметить, они вполне стоили того, чтобы присмотреться к ним повнимательнее. В длинной-предлинной комнате люди восседали на каменных тронах, расставленных у стен так, что посередине комнаты оставался свободный проход, и можно было, продвигаясь по нему, хорошо рассмотреть каждого из сидящих.

— Кажется, это был симпатичный народ, — заметил Дигори.

Полли кивнула. Да, без сомнения, все лица, насколько они могли видеть, обладали приятными чертами. Мужчины и женщины имели царственный и мудрый вид, и, судя по всему, они принадлежали к очень красивому племени. Но после того, как дети углубились в комнату, им начали попадаться иные представители этой загадочной страны: величавые и даже надменные. Если бы вы встретили кого живого с подобным обликом, вы бы сразу решили, что это человек из Власть Имущих, а может, и из Царствующих Особ. Пройдя немного дальше, наши путешественники оказались в окружении людей, совсем им не понравившихся. Их лица излучали силу, гордость, счастье, но поражали какой-то жестокостью. А чуть подальше они стали откровенно жестокими, хотя больше не казались счастливыми. Эти лица выражали, скорее, отчаяние и безнадежность, словно люди при жизни натворили столько ужасных дел, что должны были терпеть страшные муки.

Но наиболее интересной показалась последняя фигура — фигура женщины. Одетая роскошнее всех, очень высокая (хотя все эти застывшие люди были выше, чем мы), с лицом, выражающим такую лютую жестокость и неукротимую гордыню, что у детей на миг перехватило дыхание; в то же время она выглядела необыкновенно прекрасной. Спустя многие годы, став уже стариком, Дигори говорил, что за всю жизнь не видел больше такой красоты. Правда, справедливость требует добавить, Полли всегда утверждала, что не понимала, как можно такую женщину назвать прекрасной.

Как я уже сказал, эта женщина сидела последней в своем ряду, но дальше было еще много свободных тронов — вероятно, эта комната предназначалась для более обширной коллекции изваяний.

— Мне бы хотелось узнать, какая история скрывается за всем этим, — сказал Дигори. — Давай-ка вернемся и посмотрим, что там за штуковина стоит посреди комнаты — стол, что ли?

Но эта «штуковина» оказалась вовсе не столом, а квадратной колонной, поднимавшейся от пола на высоту четырех футов. На ней стояла миниатюрная золотая арка, с которой свисал золотой колокольчик, а рядом лежал маленький золотой молоточек — для того, чтобы ударять по колокольчику.

— Интересно… вот бы узнать, что это такое, — сказал Дигори.

Полли нагнулась, разглядывая колонны.

— Здесь, кажется, что-то написано, — сообщила она.

— Черт возьми, действительно, — сказал Дигори. — Разумеется, нам этого не прочесть!

— Не прочесть, говоришь? — спросила Полли. — Ну, я не совсем в этом уверена!

Они усердно приглядывались к надписи, но буквы, как и следовало ожидать, были совершенно незнакомыми. И вдруг случилось великое чудо: по мере того, как дети присматривались, они вдруг почувствовали, что могут читать эти странные письмена — хотя их очертания ничуть не изменились. Если бы только Дигори вспомнил свои слова, сказанные им несколько минут назад о заколдованной комнате, он бы сразу понял: это колдовство начало оказывать действие на них. Но любопытство вызвало в нем такое возбуждение, что он забыл об этом: ему все больше и больше не терпелось прочесть, что же написано на колонне. И очень скоро они прочли. Там было написано следующее:

ети все еще смотрели друг на друга поверх колонны, где продолжал, теперь уже беззвучно, подрагивать колокольчик. Вдруг с той стороны комнаты, что осталась неразрушенной, послышался какой-то шум. Они стремительно, быстрее молнии, обернулись, чтобы поглядеть, что там происходит. Со своего кресла поднималась

самая дальняя в ряду из фигур, облаченная в роскошные одеяния, — та самая женщина, которая недавно показалась Дигори столь прекрасной. Когда она встала, то оказалась даже выше, чем они думали. И теперь не только облачение и корона, но блеск глаз и изгиб губ говорили, что она — великая королева. Итак, эта женщина оглядела комнату, увидела все разрушения, потом детей у колонны, но по выражению ее лица нельзя было понять, удивлена она или нет. Затем, спустившись с трона, королева широкими, стремительными шагами двинулась вперед.

— Кто разбудил меня? Кто разрушил чары? — спросила она.

— Кажется, это я, — ответил Дигори.

— Ты?! — воскликнула королева и положила свою белоснежную, прекрасную ладонь ему на плечо, но Дигори почувствовал крепкую хватку стальных клещей. — Но ты же всего-навсего ребенок, притом самый обыкновенный ребенок! Любому ясно, что в твоих жилах нет ни капли не то что королевской, но просто благородной крови! Как случилось, что ты отважился войти в этот дом?

— Мы попали сюда из другого мира. При помощи магии, — сказала Полли, которая сочла, что пора бы королеве обратить внимание и на нее, а не только на Дигори.

— Это правда? — спросила королева, по-прежнему глядя только на Дигори и не удостоив Полли даже мимолетным взглядом.

— Да, — сказал он.

Тогда королева взялась другой рукой за его подбородок и подняла голову так, чтобы лучше видеть его лицо; Дигори пытался сначала тоже смотреть ей в лицо, но вскоре ему пришлось отвести взгляд. Было в ней что-то подавляющее его волю. Она пристально и без всякого стеснения рассматривала его с минуту, а потом сказала:

— Ты не чародей. Нет на тебе метки, говорящей об этом. Ты, наверно, только слуга чародея. Тебя привело сюда волшебное искусство другого.

— Моего дяди Эндрю, — сказал Дигори.

И в этот самый момент где-то совсем рядом, хотя и не в самой комнате, что-то затрещало, потом загрохотало, потом заревели падающие строения — так, что задрожал пол.

— Оставаться здесь опасно, — сказала королева. — Дворец вот-вот развалится. Если мы не выберемся отсюда за несколько минут, мы будем погребены заживо.

И сказано это было так спокойно; будто она отвечала на вопрос, который теперь час.

— Идемте, — она протянула обе руки детям.

Полли, которая испытывала к королеве неприязнь и почему-то чувствовала какую-то подавленность, если б могла, то ни за что бы не позволила взять себя за руку. Но хотя королева говорила очень спокойно, движения ее были точны и стремительны, как мысль. Не успела Полли понять, что происходит, как большая и сильная рука — намного сильнее и больше ее собственной — так цепко схватила ее левую руку, что ничего нельзя было поделать.

«Это же страшная женщина, — подумала Полли. — Она одним движением может сломать руку. Как жаль, что она ухватила меня за левую, — мне теперь нельзя надеть желтое кольцо. Правда, если я постараюсь извернуться и дотянуться правой рукой до левого кармана, может, успею прикоснуться к кольцу раньше, чем она спросит, что я делаю. Но она не должна узнать про наши кольца — ни за что. Надеюсь, у Дигори хватит ума не проболтаться. Если б я могла намекнуть ему хоть одним словом…»

А королева тем временем вела их из Зала Изваяний по длинному коридору, а потом по целому лабиринту залов, лестниц, дворов. То и дело они слышали, как обваливается еще какая-то часть огромного дворца, порою совсем близко. Один раз огромная арка с грохотом обрушилась всего секунду спустя, как они вышли из-под нее. Хотя королева шла так быстро, что детям приходилось бежать рысцой, чтобы держаться с нею вровень, она не выказывала никаких признаков страха. Дигори думал: «Она удивительно смелая. И сильная. Настоящая королева! Надеюсь, она потом расскажет нам историю этого места».

И действительно, пока они мчались по дворцу, она им кое-что рассказывала.

— Это дверь в подземную тюрьму, — говорила она.

Или:

— По тому коридору можно попасть в главную камеру пыток.

Или:

— А это старинный пиршественный зал. Именно там мой прапрадед устроил пир для сотни князей и перебил их всех до того, как они выпили первый кубок. Они замышляли мятеж.

Под конец они попали в зал, который был огромнее и великолепнее всех, какие они видели до сих пор. По его размерам и гигантским дверям в дальнем конце Дигори решил, что они добрались до главного входа. И он угадал. Но перед ними были двери мертвенно-черного цвета — то ли из черного дерева, то ли из какого-то черного металла, неизвестного в нашем мире. Они были заперты исполинским засовом, слишком высоко, чтобы можно было до него дотянуться, и слишком тяжелым, чтобы сдвинуть его. И Дигори спросил себя, как же они теперь выберутся отсюда.

Королева, отпустив ладонь Дигори, подняла вверх руку, выпрямилась во весь рост и застыла неподвижно, будто окаменев. Потом она произнесла несколько слов, которых дети не поняли (но прозвучали они ужасно), а затем взмахнула рукой, будто швырнув что-то. И гигантские тяжелые двери затрепетали, как шелковые занавески на ветру. А потом распались на мелкие частицы — от них осталась лишь куча пыли на пороге.

— Вот это да! — воскликнул Дигори и присвистнул.

— Обладает ли маг, твой господин и твой дядя, подобной мощью? — спросила королева. — Впрочем, это я выясню сама — чуть попозже. А пока запомни получше, что ты видел. Так будет с любой вещью и любым существом, вставшим у меня на пути.

Сквозь опустевший дверной проем хлынул свет — ярче того, что они до сих пор видели в этой местности, и они не удивились, когда королева вывела их через порог под открытое небо. В лицо им ударил ветер — очень холодный и в то же время какой-то тяжелый и затхлый. Они стояли на высокой террасе, и перед ними открывался широкий обзор.

Где-то очень далеко, внизу, почти у самого горизонта, висело огромное красное солнце, намного больше, чем в нашем мире. Дигори сразу понял, что оно должно быть и намного старше нашего солнца. Оно прошло уже почти весь свой жизненный путь и безмерно устало от того, что так долго смотрело на этот мир. Левее и выше солнца горела одинокая звезда — большая и яркая. Это была очень печальная пара. На земле же во все стороны, насколько хватало глаз, простирался огромный город, в котором не было видно ни одного живого существа. Под светом этого угасающего солнца все храмы, башни, дворцы, пирамиды и мосты отбрасывали длинные мертвые тени. Когда-то по городу протекала широкая река, но вода в ней давным-давно исчезла. Река превратилась в широкую канаву, засыпанную серой пылью.

— Вглядитесь получше в то, чего более уже не увидят ничьи глаза, — промолвила королева. — Таков был Чарн, величайший из городов, столица Верховных королей, чудо нашего мира — а может быть, и всех миров… Может ли город, которым правит твой дядя, сравниться с ним, мальчик?

— Нет, — сказал Дигори.

Он хотел объяснить, что дядя Эндрю никогда не правил никаким городом, но королева продолжала:

— Теперь он молчит. Но я стояла здесь, когда воздух гудел от шума Чарна: топота ног, скрипа колес, щелканья бичей, стона рабов, грохота экипажей, священного рокота барабанов в храмах. И я стояла здесь, незадолго до конца, когда грохот битвы возносился к небу с каждой улицы, а река Чарн текла, покраснев от крови. — Она сделала паузу и добавила: — И все это в единый миг навсегда вычеркнула женщина!

— Какая женщина? — слабым голосом спросил Дигори, но он уже знал ответ.

— Я, — сказала королева. — Я — Ядис, последняя королева, но все-таки Королева Всего Мира!

Дети стояли молча рядом с нею, дрожа на холодном ветру.

— Виновата моя сестра, — продолжала королева. — Это она заставила меня совершить такое дело. Да пребудет навеки с нею проклятие всех Могучих! Я же готова была в любой момент заключить с нею мир, да! И пощадить ее жизнь! Если бы только она уступила мне трон. Но она не пожелала. И из-за ее гордости погиб целый мир. Ведь после того, как началась война, мы дали торжественное обещание, ни за что не пользоваться магией — в этом поклялись мы обе! Но когда она нарушила клятву, что оставалось делать мне? Дура! Как будто она не знала, что в магии я сильнее ее! И она даже знала, что мне ведома тайна Погибельного Слова. Неужели она думала, что я окажусь такой же слабовольной, как она, и никогда не воспользуюсь им?

— А что это такое? — спросил Дигори.

— Тайна всех тайн, — отвечала королева Ядис. — Королям нашего племени исстари было известно, что есть слово, которое, если произнести его с соответствующими церемониями, уничтожит все живое — кроме того, кто его скажет. Но древние короли были слабыми и мягкосердечными и позволили связать себя клятвой — себя и тех, кто придет после них — что не будут даже и пытаться узнать это Слово. Но я узнала его в некоем потаенном месте, уплатив за это ужасную цену. Но я никогда не воспользовалась бы им, если бы она меня не вынудила. Я боролась до конца, стараясь одолеть ее другими средствами. Я лила кровь своих армий, как воду…

— Она же просто зверь! — пробормотала Полли.

— Последняя великая битва, — продолжала королева, — три дня бушевала в самом Чарне. И все три дня я смотрела на нее с этого самого места. И не стала пускать в ход это Слово, пока не пали последние из моих солдат, и та проклятая женщина, моя сестра, не поднялась во главе своих мятежников до середины той огромной лестницы, что вела из города наверх, к этой террасе. Я выждала, пока мы не оказались так близко, что могли видеть лица друг друга. Она сверкнула своими ужасными, дикими глазами и крикнула мне: «Победа!» — «Да, — ответила я. — Победа — да только не твоя!». И швырнула ей в лицо Погибельное Слово — и через мгновение, кроме меня, под этим солнцем не было больше ни одного живого существа.

— А народ? — запинаясь, спросил Дигори.

— Какой народ, мальчик? — удивилась королева.

— Весь простой народ, — крикнула Полли, — который не сделал вам ничего дурного! Женщины, дети, старики!

— Неужели ты не понимаешь? — по-прежнему не обращая на нее внимания, сказала Дигори королева. — Ведь я была королевой. А они — моими подданными. Они существовали лишь для того, чтобы во всем повиноваться мне.

— Тем не менее они не заслужили такой участи, — сказал Дигори.

— Я и забыла, что ты всего-навсего обыкновенный мальчик. Что ты можешь смыслить в основах Государственной Политики? Пора тебе понять, что поступки будут несправедливыми, если их совершишь ты или кто-то другой из обычных людей, и не могут быть несправедливыми, если их вершу я, величайшая из королев. Тяжесть всего мира лежит на плечах могучих властителей; и потому мы должны быть свободны от любых законов и принципов. Ибо нам выпал особый, высший удел, отделяющий нас от всего человечества.

Дигори внезапно вспомнил, как дядя Эндрю говорил точно такие же слова. Но в устах королевы Ядис они звучали намного величественнее — может быть, оттого, что дяде Эндрю не хватало семи футов росту и ослепительной красоты.

— Что же вы сделали потом? — спросил Дигори.

— Еще раньше я наложила могучие и искусные чары на зал, где восседали изваяния моих предков. Сила этих чар была такова, что я сама уснула среди них, тоже уподобившись статуе, и не нуждалась ни в пище, ни в огне в течение многих тысяч лет. До тех пор, пока не придет тот, кто ударит в колокольчик и разбудит меня.

— А солнце стало таким тоже от Погибельного Слова? — спросил Дигори.

— Каким?

— Таким большим, красным и холодным.

— Таким оно было всегда, — сказала Ядис. — По крайней мере последние сто тысяч лет. А что, в вашем мире солнце другое?

— Да, оно меньше и желтее. И намного жарче.

— А-а-ах! — протянула королева.

И Дигори увидел на ее лице то самое жадное и даже голодное выражение, которое он уже видел на лице дяди Эндрю.

— Так! — воскликнула она. — Значит, ваш мир моложе!

Она помолчала с минуту, еще раз оглядывая свой пустынный город. Если и было в ней сожаление о Содеянном зле, то она никак его не обнаружила. Потом она сказала:

— А теперь нам пора уходить отсюда. Здесь в конце веков стало очень холодно.

— Куда уходить? — в один голос спросили дети.

— Куда? — с удивлением повторила Ядис. — В ваш мир, разумеется.

Полли и Дигори, пораженные, глядели друг на друга. Полли невзлюбила королеву с самого начала, а Дигори, выслушав историю, тоже считал, что насмотрелся на нее досыта. Она определенно была не той особой, которую хотелось бы привести к себе в дом. Но даже если бы они захотели взять ее с собой, они не знали, как это сделать. Единственно, чего им хотелось сейчас, — это поскорее попасть домой самим. Но Полли не могла дотянуться до своего желтого кольца, а Дигори, разумеется, не мог исчезнуть без нее. Дигори сказал, краснея и запинаясь:

— Ой… Наш мир… Я и не знал, что вам туда захочется!

— Но зачем же еще послали вас сюда? Разве не затем, чтобы доставить меня? — спросила Ядис.

— Я не уверен, что вам вообще понравится в нашем мире, — продолжал лепетать Дигори. — Он вам не подойдет. Правда, Полли? Там очень скучно, нет ничего интересного…

— Как только я начну править вашим миром, у вас очень скоро появится много интересного, — перебила королева.

— Ох, но вы же не сможете, — сказал Дигори. — Там все не так, как здесь. Понимаете — вам этого не разрешат.

На лице королевы появилась высокомерная усмешка.

— Много было могучих королей, — промолвила она, — которые считали, что могут противостоять Чарнскому дому. Но все они погибли, и даже их имена давно забыты. Глупый мальчишка! Неужели ты считаешь, что я, с моей красотой и моей Магией, не поставлю на колени весь ваш мир еще до конца этого года? Припомни свои заклинания и немедленно скажи их мне.

— Это же просто жуть! — прошептал Дигори, обернувшись к Полли.

— Может быть, вы боитесь за своего дядю, — сказала Ядис. — Но если он воздаст мне должные почести, то сохранит и жизнь, и трон. Я иду в ваш мир не для того, чтобы сражаться с ним. Он, должно быть, очень могущественный чародей, если сумел прислать вас сюда. Он правит всем вашим миром или только его частью?

— Никакой он не король и нигде не правит, — ответил Дигори.

— Ты лжешь, — сказала королева. — Разве магия может исходить от особы не королевской крови? Кто слыхал о том, чтобы простой человек мог стать чародеем? Но я и сама вижу истину, неважно, хотите вы мне ее сказать или нет. Я сама расскажу вам, что вы от меня скрываете. Ваш дядя — величайший король и чародей Вашего Мира. Благодаря своему искусству однажды он увидел мой образ — то ли в волшебном зеркале, то ли в зачарованном озере. И вот, движимый любовью, которую зажгла в нем моя красота, он привел в действие могущественные чары, потрясшие до самого основания ваш мир. Он послал вас через безмерную пропасть между нашими мирами, чтобы вы испросили у меня благосклонного позволения доставить меня к нему. Отвечайте, не медля: так все было или не так?

— Ну, не совсем так, — отвечал Дигори.

— «Не совсем так!» — вскрикнула Полли. — Скажешь тоже! Да совсем не так! Все, что вы наговорили, — абсолютная чепуха! С начала до конца!

— Ничтожная фаворитка! — в ярости закричала королева и, повернувшись к Полли, схватила ее за волосы на самой макушке, там, где больнее всего. Но чтобы это сделать, ей пришлось выпустить руки детей, чего они давно с нетерпением дожидались.

— Ну! — крикнул Дигори.

— Быстрее! — крикнула Полли.

И они мгновенно сунули левые руки в карманы. Им Даже не понадобилось надевать кольца: как только они их коснулись, весь тот жуткий мир пропал. Их понесло наверх, навстречу теплому солнечному свету, который разгорался у них над головами все ярче и ярче…

усти меня! Пусти! — визжала Полли.

— Да я тебя совсем не трогаю! — кричал Дигори.

Их головы вынырнули на поверхность озерка, и сразу же со всех сторон их охватил солнечный покой Леса Между Мирами. После затхлости и руин страны, которую они покинули, им показалось здесь еще теплее, привольнее и спокойнее, чем прежде. Думаю, будь они предоставлены самим себе, они снова забыли бы, кто они такие, откуда и зачем пришли. Легли бы на траву и наслаждались мирной тишиной, прислушиваясь в полудреме к тому, как растут деревья. Но на этот раз там оказалось нечто, удержавшее их в состоянии бодрствования, — насколько это вообще было возможно в том месте. Как только они выбрались на траву, они обнаружили, что не одни. Королева, или Колдунья (называйте ее, как вам больше нравится), вылезла вслед за ними из воды, крепко держась за волосы Полли. Оказывается, вот почему Полли так отчаянно кричала: «Пусти меня!».

Таким образом обнаружилось еще одно свойство колец, о котором дядя Эндрю ничего не сказал Дигори, потому что и сам о нем не знал. Для того, чтобы попасть из мира в мир при помощи одного из этих колец, совсем необязательно было надевать его или притрагиваться к нему самому: было вполне достаточно держаться за того, кто его касался. Получалось, что свойства этих колец чуточку напоминали магнит: ведь всякий знает, что если с помощью магнита поднять булавку, любая другая булавка, к которой вы прикоснетесь первой, тоже поднимется.

Здесь, в лесу, королева Ядис выглядела совершенно иначе. Она побледнела — да так, что от ее красоты почти ничего не осталось. Она вся сжалась и согнулась и изо всех сил старалась не дышать, как будто сам воздух этого места душил ее. И дети больше не чувствовали перед нею ни малейшего страха.

— Пустите! Выпустите мои волосы! — крикнула ей Полли. — Что вы так в них вцепились?

— Эй, вы! Отпустите ее волосы! Немедленно! — потребовал Дигори.

Они начали бороться с Колдуньей. На этот раз дети оказались сильнее и через несколько секунд заставили ее выпустить Полли. Колдунья откинулась назад, шатаясь и едва смея дышать. В ее глазах был самый настоящий страх.

— Быстрее, Дигори! — крикнула Полли. — Меняем кольца и — домой! В наш пруд!

— Помогите! Помогите! Смилуйтесь! — слабым голосом скулила Колдунья. Пошатываясь, она ковыляла вслед за ними. — Возьмите меня с собою! Вы же не можете сделать такую подлость! Не бросайте меня в этом ужасном месте! Это убьет меня!

— Таковы основы Государственной Политики! — злорадно отвечала Полли. — С вами будет то же, что вы сделали с людьми в вашем мире. Шевелись, Дигори!

Они уже надели зеленые кольца, но Дигори сказал:

— Вот досада! Что же с нею делать?

Он не мог удержаться от некоторой жалости к королеве.

— Не будь таким ослом, — сказала Полли. — Десять против одного, она только притворяется. Пошли!

И дети прыгнули в пруд, ведущий в их родной мир. «Как хорошо, что мы догадались сделать эту отметку!» — подумала Полли. Но в тот самый миг, как они прыгали, Дигори почувствовал, что ему в ухо вцепились два больших холодных пальца. Пока они погружались вниз и мчались к их собственному миру, хватка этих пальцев становилась все сильнее. По-видимому, силы возвращались к Колдунье. Дигори брыкался и вырывался, но от этого не было никакой пользы. Через минуту они были уже в кабинете чародея. Дядя Эндрю, не отрываясь, глядел на поразительное существо, с которым вернулся Дигори из-за пределов мира.

Ему было на что посмотреть, как, впрочем, и Дигори с Полли. Не оставалось никаких сомнений — Колдунья одолела свою слабость, и теперь, увидев ее в своем мире, в привычной обстановке, можно было лишиться и дара речи, и чувств. В Чарне она выглядела достаточно грозной, но в Лондоне стала просто устрашающей. До этого они как-то по-настоящему не осознали, какая же она была высокая. «Едва ли она человек», — подумал Дигори и, возможно, был прав: некоторые ведь утверждали, что в жилах королевской династии Чарна текла кровь древних гигантов. Но даже рост ее был ничто в сравнении с ее красотою, свирепостью и неистовством. Она выглядела раз в десять более живой, чем большинство людей, которых можно было встретить в Лондоне.

Дядя Эндрю без конца кланялся, потирал свои ладони и казался сильно перепуганным. Рядом с Колдуньей он был всего лишь крохотной козявкой. И все-таки, как говорила потом Полли, между ними было некоторое сходство — и в чертах лиц, и в их выражении. Вероятно, это была некая особенность, присущая всем злым волшебникам, та самая метка, которую Ядис искала, но так и не нашла на лице Дигори. Теперь, увидев их рядом, дети уже не испугались бы дяди Эндрю: это было бы все равно, что испугаться червяка после того, как повстречаешься с настоящей гремучей змеей, или коровы — после встречи с бешеным быком.

«Черт побери! — думал Дигори, глядя на дядю. — И этот тоже называет себя чародеем! Да ни в коем случае! Вот она — настоящая!».

Дядя Эндрю продолжал потирать ладони и кланяться. Он старался сказать что-нибудь учтивое, но во рту у него пересохло, и слова не шли с языка. Его «эксперимент» с кольцами возымел гораздо больший успех, чем он ожидал. И хотя он занимался магией многие годы (надо сказать, совершенно поверхностно), он ухитрялся избегать подлинных опасностей — насколько это вообще возможно в делах такого рода, — подставляя под них других людей. Ничего подобного с ним прежде не случалось.

И вот заговорила сама Ядис — не слишком громко, но с такими нотами в голосе, что задрожала вся комната:

— Где тот чародей, который призвал меня в этот мир?

— Ах…ах, сударыня, — запинаясь, пролепетал дядя Эндрю. — Я весьма польщен… вознагражден сверх ожиданий… совершенно непредвиденное удовольствие… если бы я был заранее предупрежден, я бы сделал соответствующие приготовления…

— Где чародей, дурак? — спросила Ядис.

— Это… это я, сударыня… Надеюсь, вы извините некоторую… эээ… вольность, которую позволили себе эти озорные дети, доставившие вас сюда. Уверяю вас, у меня и в мыслях не было… я бы никогда себе не позволил…

— Это — ты? — произнесла она просто жутким голосом.

Одним махом Колдунья пересекла комнату и захватила рукой огромную пригоршню волос дяди Эндрю. Она так резко запрокинула его голову, что через мгновение лицо дяди было уже обращено к ней. Колдунья принялась изучать лицо — точно так же, как раньше изучала Дигори во дворце Чарна. Он щурился и нервно облизывал губы, пока продолжался этот осмотр. Наконец, она отпустила его, да так резко, что он зашатался и привалился к стене.

— Вижу, — сказала она с издевкой, — ты тоже чародей… особого сорта. Стой передо мной прямо, собака, и не приваливайся к стене — так можешь вести себя, когда будешь говорить с равными себе… Как получилось, что ты знаешь Магию? Клянусь чем угодно, что в тебе нет ни капли королевской крови!

— Но… ах… возможно, и нет, если говорить в буквальном смысле, — запинаясь, бормотал дядя Эндрю. — Да, мы не вполне королевской крови. Тем не менее, Кеттерли — очень старинная и почтенная фамилия. Одна из самых старых дорсетширских фамилий, сударыня.

— Молчи! — приказала Колдунья. — Я поняла, что ты такое. Ты — жалкий, мелкий колдун, работающий по книгам и руководствам. А в крови и в сердце настоящей Магии у тебя нет. Я слышала, что такие, как ты, бывали и в нашем мире, но они истреблены тысячи лет назад. Но здесь я позволю тебе жить и быть моим слугой.

— Я был бы крайне счастлив… я в восторге, если смогу хоть чем-то услужить… с удовольствием, уверяю вас.

— Молчи. Ты слишком много болтаешь. Выслушай первое свое задание. Я вижу, мы находимся в каком-то большом городе. Добудь мне немедленно карету, ковер-самолет, хорошо обученного дракона или то, что подобает для передвижения царственных особ в вашей стране. Затем доставь меня в такое место, где я могу раздобыть одежды и драгоценности, а также рабов, — словом, все, что приличествует особе моего ранга. Все должно быть готово к тому, чтобы завтра я могла начать завоевание этого мира.

— Я… я немедленно вызову кэб, — еле выдохнул дядя Эндрю, пятясь к двери.

— Стой, — сказала Колдунья, когда он был уже у двери. — Не смей даже думать о предательстве. Мои глаза видят сквозь стены и читают мысли людей. И они будут следить за тобою, где бы ты ни был. При первом же признаке неповиновения я наложу на тебя такие чары, что ты, где бы ни сел, будешь чувствовать себя на раскаленном железе, а где бы ты ни лег, под тобой будут невидимые глыбы льда. Теперь иди.

Старик вышел из комнаты, напоминая собаку, поджавшую хвост.

Теперь дети боялись, что Ядис заговорит с ними о том, что было в лесу. Но об этом она больше не упоминала — ни тогда, ни впоследствии. Думаю, — и Дигори считает точно так же, сознание ее было устроено таким образом, что она вообще не могла помнить то мирное место. Оставшись вместе с детьми, она совершенно не обращала на них внимания. И это тоже было в ее характере. В Чарне она совсем не замечала Полли, потому что только в Дигори видела существо, которым можно воспользоваться. Теперь эти надежды она возлагала на дядю Эндрю, и Дигори утратил для нее всякий интерес. Я полагаю, что большинство колдунов такие же. Их совсем не интересуют ни люди, ни вещи, из которых они не могут извлечь какую-либо пользу для себя: все они ужасающе практичны. Несколько минут в комнате царило полное молчание. Но судя по тому, как Ядис порою топала ногой по полу, было ясно, что она испытывает возрастающее нетерпение.

Вскоре она произнесла, как бы говоря сама с собою:

— Чем занялся этот старый дурак? Не взбодрить ли его кнутом?

И она горделиво покинула комнату, направляясь искать дядю Эндрю, так и не взглянув ни разу на детей.

— Уф! — произнесла Полли, позволив себе наконец вздохнуть с облегчением. — А теперь мне пора идти домой. Уже страшно поздно. Мне нужно хорошенько все обдумать.

— Хорошо. Иди, но возвращайся как можно скорее, — попросил Дигори. — Все это просто жуть! Нам надо придумать какой-нибудь план.

— Это все твой дядя Эндрю, — сказала Полли. — Вся эта неразбериха началась из-за его Магии.

— И все-таки возвращайся, прошу тебя. Пропади все пропадом, не бросишь же ты меня одного в такой кутерьме!

— Я пойду домой по нашему коридору, — холодно ответила ему Полли. — Так будет быстрее. А если хочешь, чтобы я вернулась, то, может быть, попросишь у меня прощения?

— Просить прощения? — воскликнул Дигори. — Только девчонки могут говорить об этом в такой кутерьме! Что я тебе сделал?

— О, разумеется, ничего, — саркастически усмехнулась Полли. — Сущие пустяки. Всего-навсего чуть не вывихнул мне руку в той самой комнате с восковыми фигурами. И всего-навсего один такой слабенький удар молоточком по колокольчику, слабоумный ты идиот! Ну, о том, что в лесу ты позволил ей ухватить себя перед тем, как мы прыгнули в наш пруд, и упоминать не стоит. Пожалуй, это все.

— Ох! — удивился Дигори. — Пожалуй, все так и было. И мне очень жаль. Мне действительно очень жаль, что я сделал эти глупости в комнате с восковыми фигурами. Ну вот — я прошу у тебя прощения. И еще прошу тебя, чтобы ты была хорошей и вернулась. Если ты не вернешься, я буду просто в ужасном положении.

— Да, я даже не знаю, что теперь с тобою будет… Но не бойся: это ведь не тебе, а мистеру Кеттерли она пообещала, что он будет сидеть на раскаленном железе и лежать на глыбах льда.

— Да нет, дело не в этом, — объяснил Дигори. — Меня беспокоит, что будет с мамой. Ты только представь, что эта тварь вдруг откроет дверь и войдет к ней в комнату. Она же перепугает ее до смерти.

— Ох, я понимаю, — сказала Полли изменившимся тоном. — Что ж, хорошо. Мы помирились. Я вернусь, как только смогу. Но теперь мне надо уйти.

И она выскользнула через дверцу в туннель. Этот темный закоулок между балками, стеной и крышей, который еще недавно казался волнующе таинственным и обещал столько приключений, теперь был для Полли воплощением покоя и уюта.

…Теперь нам надлежит вернуться к дяде Эндрю. Его бедное старое сердце бешено колотилось, когда он, пошатываясь и спотыкаясь, спускался по чердачной лестнице, вытирая лоб носовым платком. Добравшись до своей спальни, он запер за собою дверь. Первое, что он сделал, — нащупал в платяном шкафу бутылку, которую он всегда прятал здесь от тети Летти. Налив себе полный стакан какого-то противного взрослого пойла, он выпил его залпом. Потом глубоко вздохнул.

— Честное слово! — сказал он. — Я ужасно взволнован! Просто потрясен! И это в мои годы!

Он налил второй стакан, выпил и его, а потом принялся переодеваться. Вы уже не видали такой одежды, но я ее еще застал. Сначала он пристегнул очень высокий, лоснящийся, негнущийся воротничок — такой, что из-за него приходилось все время держать подбородок высоко задранным; надел белый жилет с муаровым узором и протянул спереди золотую цепочку от карманных часов. Затем настала очередь его лучшего сюртука — из тех, что надеваются только на похороны и свадьбы. После чего он взял свой лучший цилиндр и начал полировать его. На туалетном столике была ваза с цветами (ее туда поставила тетя Летти); он вынул один цветок и вдел в петлицу. Потом достал чистый носовой платок — очень красивый, теперь таких уже не купить, и капнул на него несколько капель из флакончика с духами. В довершение всего взял монокль на плотной черной ленте и вставил себе в глаз. Наконец, подошел к зеркалу и начал себя внимательно рассматривать.

Дети простодушны по-своему, а взрослые совсем по-другому. В этот момент дядя Эндрю начал впадать в присущую взрослым глупость. Теперь, когда Колдуньи не было с ним рядом, он очень быстро забыл, как страшно она его перепугала, и все больше и больше думал о ее необыкновенной красоте.

— Дьявольски изысканная женщина, сэр! — говорил он себе. — Поразительная женщина! Великолепное создание!

Каким-то образом он ухитрился даже забыть, что это «великолепное создание» доставили дети. Ему теперь казалось, что именно он своей магической мощью вызвал ее сюда из какого-то неведомого мира.

— Эндрю, мальчик мой! — продолжал он, красуясь перед зеркалом. — Для своих лет ты чертовски хорошо сохранился. Вы очень представительный мужчина, сэр!

Как вы уже поняли, глупый старик и в самом деле начал уже воображать, что Колдунья сможет проникнуться к нему любовью. Возможно, сказалось действие упомянутых двух стаканов. К тому же он оделся в свой лучший костюм. Но главная причина тому — он был тщеславен, как павлин, — отчего, кстати, и стал чародеем.

Он отпер дверь, спустился вниз по лестнице, кликнул горничную и велел ей вызвать кэб — в те дни у всех была уйма прислуги, — а сам заглянул в гостиную. Там он, как и ожидал, обнаружил тетю Летти. Она чинила матрас, который был расстелен на полу возле окна.

— Ах, Летиция, дорогая! — начал дядя Эндрю. — Мне сейчас надо… эээ… уйти. Будь хорошей девочкой, одолжи мне десять фунтов.

Девочкой он называл тетю Летти, когда хотел задобрить ее.

— Но, Эндрю, дорогой, — отвечала тетя Летти своим спокойным и твердым голосом, не подняв даже головы от работы. — Сколько раз я тебе говорила, что не дам тебе денег в долг!

— Но я тебя умоляю, дорогая моя девочка, не ставь меня в затруднительное положение! — продолжал дядя Эндрю. — Для меня это очень важно. Ты поставишь меня просто в чертовски трудное положение, если не дашь денег.

— Эндрю, — сказала тетя Летти, подняв голову и глядя ему прямо в глаза. — Почему вам не стыдно просить у меня деньги?

Это была очень скучная история, какие обычно бывают между взрослыми. Вам надо только знать, что за вопросом тети Летти скрывалось следующее: этот дядя Эндрю, нигде не работая, предоставив тете Летти «устраивать свои дела, как ей лучше», постоянно посылал ей свои счета за бренди и сигары, приводившие ее в ужас, но эти счета ей в конце концов приходилось оплачивать. Благодаря этому дядя Эндрю сделал «дорогую Летти» намного беднее, чем она была тридцать лет назад.

— Дорогая моя девочка! — воскликнул дядя Эндрю. — Ты же ничего не знаешь! Мне сегодня предстоят некоторые непредвиденные, но совершенно необходимые расходы. Небольшое увеселение. Не будь такой брюзгой!

— И с кем же вы, Эндрю, намерены предаться этим увеселениям? — ледяным тоном спросила тетя Летти.

— Ээээ… с очень знатной особой, которая нанесла мне визит.

— Должна вам сказать, Эндрю, что вы непревзойденный лгун! — заявила тетя Летти. — Я же знаю, что в течение минувшего часа никто не коснулся кольца колокольчика у двери.

И в этот момент дверь неожиданно распахнулась. Тетя Летти оглянулась и в изумлении увидела, что на пороге стоит женщина огромного роста в диковинной и роскошной одежде, с обнаженными руками и мечущими пламя глазами. Это была Колдунья.

аб! Сколько времени мне еще ждать экипаж? — громовым голосом спросила Колдунья.

Дядя Эндрю попятился. Теперь, когда она сама явилась к нему, все глупые мечты, которым он предавался перед зеркалом, мигом испарились из его головы. Но тетя Летти сразу же поднялась с колен и вышла на середину комнаты.

— Могу я узнать, Эндрю, кто эта молодая особа? — спросила она ледяным тоном.

— Знатная иностранка… очень важная особа… — заикаясь, пролепетал дядя Эндрю.

— Вздор! — заявила тетя Летти и, повернувшись к Колдунье, сказала: — Немедленно убирайтесь из моего дома, вы — бессовестная потаскушка! Или я вызову полицию!

Она подумала, что Колдунья какая-нибудь циркачка или что-то в этом роде. К тому же, она не считала одежду без рукавов сколь-нибудь приличной.

— Кто эта женщина? — спросила Ядис. — На колени, ничтожная, пока я тебя не испепелила!

— С вашего позволения, такой молодой особе, как вы, не подобает выражаться бранными словами, да еще в чужом доме! — отпарировала тетя Летти.

И тут, как показалось дяде Эндрю, королева неожиданно стала еще выше ростом. В глазах ее вспыхнул огонь. Она взмахнула рукой — тем же самым жестом и с теми же самыми жуткими словами, какими она совсем недавно обратила в пыль дворцовые двери в Чарне. Но ничего не произошло. Только тетя Летти, решившая, что эти жуткие слова имеют какое-то отношение к английскому языку, воскликнула:

— Так я и думала! Эта женщина пьяна! Пьяница! Она не может даже ясно выговаривать слова.

Колдунья, наверно, пережила ужасный момент, когда поняла, что ее способность превращать людей в пыль и прах, столь действенная в ее родном мире, оказалась утраченной в нашем. Но она ни на секунду не потеряла самообладания. Не тратя времени на мысли о причинах неудачи, она прыгнула вперед, обхватила тетю Летти за колени и за шею, подняла ее над своей головой, как будто та была не тяжелее куклы, и швырнула ее через всю комнату. И пока тетя Летти еще летела по воздуху, горничная заглянула в дверь и сказала:

— С вашего разрешения, сэр, — кэб подан!

— Веди меня, раб! — бросила Колдунья дяде Эндрю.

Тот начал лепетать что-то о «возмутительном буйстве, против которого я должен заявить решительный протест», но одним-единственным взглядом Ядис сделала его бессловесным. Она погнала его прочь из комнаты. Дигори, спускавшийся с лестницы, увидел их в тот самый момент, когда за ними захлопнулась парадная дверь.

— Ну, вот! — ужаснулся он. — Теперь она вырвалась в Лондон. И вместе с дядей Эндрю. Что теперь будет!

— Ой, мистер Дигори! — сказала ему горничная, которой определенно выпал восхитительно интересный день. — Я боюсь, не причинен ли какой вред мисс Кеттерли.

Они оба кинулись в гостиную, чтобы выяснить, что же там случилось.

Если бы тетя Летти упала на голые доски или даже на ковер, то я уверен, что она переломала бы себе все кости. Но ей неслыханно повезло — она упала именно на матрас. Тетя Летти была очень крепкой старой леди, как и большинство тетушек в те незабвенные дни. После того, как ей дали нюхательную соль и она тихонько посидела несколько минут, тетя заявила, что тут не о чем разговаривать, поскольку все обошлось, а думать надлежит о том, как бы не случилось чего-нибудь худшего.

— Сара, — приказала она горничной, — бегите немедленно в полицейский участок. Скажите там, что на свободе разгуливает очень опасный лунатик. Ленч миссис Кирк я отнесу сама.

Присмотрев за тем, чтобы мама Дигори съела весь поданный ей ленч, тетя Летти вместе с мальчиком принялись за свой собственный. После этого Дигори остался один и погрузился в нелегкие размышления.

Задача состояла в том, чтобы вернуть Колдунью в ее собственный мир или, на худой конец, выпроводить из нашего, и как можно скорее. В любом случае, нельзя позволить ей буйствовать в доме. Мама не должна увидеть ее. И, насколько это возможно, нельзя позволить ей буйствовать в Лондоне. Дигори не было в гостиной, когда Колдунья пыталась «испепелить» тетю Летти, но зато он помнил, как она испепелила двери в Чарне. Он знал, какой ужасной мощью она обладала, но не подозревал, что в нашем мире она может утратить часть этой мощи. Он знал также, что она собиралась завоевать наш мир, и боялся, что в ближайшее время может испепелить Букингемский Дворец или Парламент.

Дигори был уверен, что уже сейчас множество полисменов могут превратиться в маленькие кучки праха. Судя по всему, он уже не мог этого предотвратить. «Но это кольцо, — размышлял Дигори. — Если бы мне удалось как-нибудь дотронуться до нее, а другой рукой коснуться желтого кольца, то мы оба перенеслись бы в Лес Между Мирами. Интересно, она там снова ослабеет или нет? И отчего это с нею произошло — то ли само место на нее так подействовало, то ли просто от потрясения, что ее так сразу вытащили из ее мира? Но думаю, мне надо рискнуть и попробовать. Но как отыскать эту гадину? Вряд ли тетя Летти разрешит мне уйти, особенно если я скажу, зачем мне это надо. И денег у меня всего один двухпенсовик, а их понадобится уйма — на омнибусы и трамваи, если придется искать эту Колдунью по Лондону. А хуже всего, у меня нет никакой идеи, даже самой плохонькой, где ее искать. Интересно, дядя Эндрю еще с нею?»

И как он ни прикидывал, выходило, что остается ему только одно — сидеть дома, ждать и надеяться, что рано или поздно дядя Эндрю и Колдунья вернутся. И как только он увидит, что они возвращаются, он должен выбежать навстречу, ухватиться за Колдунью и надеть желтое кольцо прежде, чем она успеет войти в дом. Из этого следовало, что ему нужно, не отрываясь, наблюдать за парадной дверью, сторожить, как сторожит кошка у мышиной, норки, не позволяя себе ни на мгновение покинуть свой пост. Поэтому он перешел в столовую и, как говорится, прилип к оконному стеклу. Это окно было в выступе, нависающем над входом, нему хорошо были видны ступеньки, ведущие к парадной двери, а также все, что творилось на улице выше и ниже дома тети Летти. Никто не мог приблизиться к парадной двери, чтоб он его не заметил.

«Интересно, что сейчас делает Полли?» — думал Дигори, и думал об этом до тех пор, пока часы в гостиной не отмерили первые полчаса его дежурства. Чтобы и вы не томились излишним любопытством, я расскажу о Полли.

Она пришла домой, опоздав к обеду, в насквозь промокших туфлях и чулках. И на расспросы о том, где она была и что делала, отвечала, что гуляла вместе с Дигори Кирком. Она объяснила, что ноги промочила в пруду, а пруд этот находится в лесу. Из всего этого — чистейшей правды, как вы понимаете, — у мамы сложилось представление, что Полли с мальчиком Дигори, не сказавшись никому дома, отправилась в какой-то район Лондона, совсем ей незнакомый. Там они попали в какой-то странный парк, где развлекались, прыгая по грязным лужам. Итогом объяснений было то, что Полли объявили: она поступила дурно, как непослушная девочка. И если нечто подобное случится еще раз, ей больше не разрешат играть с этим мальчиком Кирком. После этого ее накормили вкусными вещами, которые оставили ей от обеда, и приказали пролежать в постели ровно два часа. В старину девочек очень часто наказывали именно таким образом.

Итак, пока Дигори, не отрываясь, смотрел из окна столовой, Полли лежала в постели, и оба думали, как ужасно медленно тянется время. Но я бы все-таки предпочел оказаться в положении Полли. Ей-то надо было всего лишь дождаться, когда истекут назначенные два часа. А Дигори вздрагивал и настораживался при малейшем шуме внизу. Всякий раз он думал: «Это она!», и всякий раз тревога была ложной — это оказывались либо кэб, либо повозка булочника, либо мальчишка из мясной лавки, выскакивавший из-за угла. Между этими ложными тревогами протекали, как ему казалось, долгие часы. В гостиной мерно раскачивался маятник, какая-то большая муха жужжала и билась в стекло — слишком высоко, чтобы до нее дотянуться. Это был один из тех домов, где после полудня становится очень тихо и уныло и где все время на кухне пахнет бараниной.

Пока он так наблюдал и томился долгим ожиданием, случилась одна сущая безделица, о которой я не стал бы упоминать, если бы она не возымела столь важные последствия. Пришла какая-то дама и принесла виноград для мамы Дигори. Так как дверь из гостиной в столовую была приоткрыта, Дигори не мог не подслушать, о чем говорили тетя Летти и эта дама. Сначала шли всякие взрослые скучные разговоры о здоровье и погоде, а потом тетя Летти вдруг сказала:

— Какой чудесный виноград! Если бы ей что-то могло помочь, то я уверена, что от него ей стало бы лучше. Но бедная моя, дорогая, маленькая Мейбл! Боюсь, что ей теперь могут помочь только плоды, созревшие в Стране Юности. А в этом мире ей уже больше ничто не поможет!

И тут они обе заговорили так тихо, что, хотя разговор продолжался еще довольно долго, Дигори больше ничего не разобрал.

Доведись ему услыхать эту фразу о Стране Юности всего несколько дней назад, он бы подумал, что тетя Летти сказала это просто так, как все взрослые, не имея в виду ничего особенного, и тотчас выбросил бы это из головы. Почти так же выслушал он эти слова и сейчас. И вдруг в голове у него молнией сверкнуло: он же знает то, чего не знает тетя Летти; иные миры существуют на самом деле! И он сам недавно побывал в одном из них! Значит, где-то, вполне вероятно, есть эта Страна Юности — и там может быть что угодно. Там могут быть и плоды, которые излечат его маму. Мысли его закружились… Вы сами знаете, как бывает, если вдруг появляется хотя бы крохотная надежда на то, чего вам давно отчаянно хочется. Сначала вы прямо-таки отталкиваете надежду, потому что она слишком хороша, чтобы быть правдой, вы уже столько раз пережили тяжкое разочарование. Именно с этого и начал Дигори. Но ему не хотелось лишаться надежды — могло ведь оказаться, что на этот раз она настоящая. С ним уже и так случилось много всяких диковинных вещей. К тому же волшебные кольца до сих пор у него. В том Лесу много маленьких озер, и на дне каждого был какой-то иной мир. Он мог бы попасть в любой из них; если по порядку обследовать их все, то в одном из этих миров обязательно должны быть те плоды. Тогда маме станет хорошо. И в его жизни снова тоже все будет хорошо… За этими мыслями Дигори совсем забыл, что ему нужно сторожить Колдунью. Его рука уже потянулась к карману, где лежало желтое кольцо, как вдруг он услышал грохот экипажа и топот лошади, скакавшей во весь опор.

«Хэлло! Это еще что такое? — подумал Дигори. — Вероятно, пожарная машина. Интересно, где горит? Черт побери, она же скачет сюда… Конечно, это она!» — Нет необходимости объяснять, кого он называл она.

И вот в поле зрения Дигори ворвался кэб. На сиденье кучера не было никого, но зато наверху, на крыше, и не сидя, а стоя, раскачивалась, чудом сохраняя равновесие, сама Ядис. Кэб на полной скорости огибал угол, и одно колесо его вращалось в воздухе. Это была воистину Верховная королева и Ужас Чарна: зубы ее были оскалены, глаза полыхали огнем, длинные волосы развевались за спиной, как хвост кометы. Она немилосердно настегивала лошадь. Ноздри лошади раздулись и покраснели, бока покрылись пеной, она бешено неслась к парадной двери, всего в каком-то дюйме проскочила мимо фонарного столба, а потом резко осела и встала на дыбы. А кэб врезался-таки в фонарный столб и развалился на части. Колдунья умудрилась вовремя соскочить и великолепным прыжком опустилась прямо на спину лошади, устроилась верхом и нагнулась вперед, к ее голове, нашептывая в ухо какие-то слова. Но, казалось, слова эти не успокаивали лошадь, а наоборот, еще больше взбесили. Лошадь тут же снова взвилась на дыбы и заржала, скорее, завизжала. Ее глаза горели, зубы дико оскалились, хвост и грива взвились. И лишь искусный наездник мог усидеть у нее на спине.

Не успел Дигори перевести дух, как градом посыпались новые события. Чуть ли не по пятам за первым ворвался второй кэб. Из него на ходу спрыгнули двое: какой-то толстый человек в сюртуке и полисмен. Потом подъехал третий кэб, из которого выпрыгнули еще два полисмена. После этого понаехало еще человек двенадцать, большей частью мальчишки-рассыльные на велосипедах. Они названивали в свои колокольчики, орали и свистели. И под конец привалила толпа всякого люда, разгоряченного бегом. Судя по лицам, они были на верху блаженства. По всей улице в домах распахивались окна, у парадных дверей появились горничные или лакеи. Все спешили поглазеть и потешиться.

Тем временем обломки первого кэба зашевелились — их расталкивал нетвердыми руками какой-то старик, пытаясь безуспешно встать на ноги. Несколько человек сразу кинулись ему на помощь. Его дергали то в одну сторону, то совсем в другую, и если бы его предоставили самому себе, он выбрался бы куда быстрее. Дигори догадался, что этим старым джентльменом, скорее всего, должен быть дядя Эндрю, но не видел его лица: высокий цилиндр был нахлобучен на голову так, что поля доходили до плеч.

Дигори понесся вниз, на улицу, и замешался в толпе.

— Вот эта женщина! — кричал толстый джентльмен, указывая на Ядис. — Это она! Приступайте к исполнению своих обязанностей, констебль. Она набрала вещей у меня в магазине на сотни… да нет, на тысячи фунтов. Видите жемчужное ожерелье у нее на шее? Оно мое. А все, что я получил в уплату, — синяк под глаз, и больше ничего.

— Это она, шеф! — кричали из толпы. — Как она ему аккуратно подбила глаз — лучше и не сделать! Мастерский удар, ничего не скажешь. И вдобавок, черт подери, силы ей не занимать!

— Вам нужно приложить к глазу сырой бифштекс, мистер, — посоветовал толстяку посыльный из мясной лавки. — Все будет в порядке!

— Тихо! — крикнул самый важный из полисменов. — Объяснит мне кто-нибудь, что все это значит?

— Я ведь уже рассказал вам, что она… — снова начал толстый джентльмен, но тут кто-то в толпе выкрикнул:

— Эй! Глядите! Этот старикан из кэба вот-вот улизнет! Не пускайте его! Они были вместе!

Старый джентльмен, который, бесспорно, был дядей Эндрю, наконец-то встал на ноги и потирал ушибленные места.

— Тогда, — повернулся к нему полисмен, — скажите вы, что все это значит?

— Это… просто… недоразумение… шутка, — послышался из-под шляпы голос дяди Эндрю.

— Ну, теперь уже нет, — сурово произнес полисмен. — Не вижу ничего смешного. Слышите, снимите эту шляпу!

Это было легче сказать, чем сделать. Поглядев, как дядя Эндрю безуспешно возится со своим цилиндром, два других полицейских с разных сторон ухватились за его поля и общими усилиями содрали цилиндр с головы старика.

— Благодарю вас, спасибо! — слабым голосом проговорил дядя Эндрю. — Большое спасибо! Ах, боже мой! Я страшно потрясен. Если бы кто-нибудь дал мне маленький стаканчик бренди…

— А теперь, прошу вас, уделите мне немного внимания, — сказал полисмен, доставая очень большую тетрадь и очень маленький карандаш. — Являетесь ли вы попечителем этой юной особы?

— Осторожнее! — выкрикнули несколько человек враз, и полисмен успел вовремя отскочить на шаг назад.

Лошадь как раз нацелилась лягнуть его, и это могло его убить. После этого Колдунья повернула лошадь так, что та стала головою к толпе, а задними ногами на тротуар. В руке Колдуньи оказался длинный сверкающий нож, и она начала освобождать лошадь от постромок, связывающих ее с обломками кэба.

Все это время Дигори пробивался на такое место, откуда можно было бы дотянуться и дотронуться до Колдуньи. Но сделать это было не так-то просто, потому что с той стороны, которая была ближе к дому, столпилось больше всего народу. А чтобы, обогнув толпу, приблизиться к Колдунье с другой стороны, нужно было проскользнуть между задними ногами лошади и перилами, огораживающими маленький дворик у входа в подвал (ибо, к вашему сведению, в доме Кеттерли был подвальный этаж). Если вы хоть что-то знаете о лошадях, особенно если вам доводилось их видеть в таком же состоянии, как эта лошадь, то вы должны понять, что это было крайне рискованным делом. Дигори хорошо разбирался в лошадях, но крепко стиснул зубы, готовясь сделать рывок к ней, как только представится благоприятный момент.

Тут какой-то краснолицый джентльмен в шляпе-котелке начал прокладывать себе дорогу сквозь толпу, расталкивая всех широкими плечами.

— Эй! С вашего позволения, джентльмены, — говорил он. — Лошадь, на которой она сидит, моя. И кэб, который она разнесла вдребезги, тоже мой.

— Будем разбираться по порядку, — сказал полисмен. — Подождите минуточку, пока подойдет ваша очередь.

— Нет у нас этой минуточки, шеф, — возразил кэбмен. — Я лучше всех знаю, что такое эта лошадь. Это не обычная кляча. Ее отец был кавалерийским строевым конем, ходил под офицером — а это, позвольте вам сказать, не шутка. И если вдобавок эта молодая особа еще раззадорит ее, то дело легко может дойти до смертоубийства. Эй, джентльмены, пропустите меня к ней.

Полисмен был только рад, получив столь благовидный предлог убраться подальше. Кэбмен шагнул к лошади, поглядел вверх на Ядис и сказал не таким уж нелюбезным тоном:

— Прошу вас, миссис, разрешите мне подойти к ее голове, и тогда вы сами сможете сойти с нее наземь. Ведь такой леди, как вы, вряд ли нужны всякие лишние неприятности. Сейчас вам надо поскорее попасть домой, выпить чашечку хорошего чаю, а потом лечь в постель и спокойно выспаться. Уверен, что когда проснетесь, будете чувствовать себя намного лучше.

Тем временем он протянул руку к лошади и взялся за уздечку.

— Стой смирно, Ягодка! — сказал он. — Тише, старушка! Вот так!

И тогда в первый раз заговорила Ядис.

— Пес! — сказала она ясным и холодным голосом, да таким звучным, что он сразу перекрыл весь шум и гвалт. — Не смей прикасаться к коню королевы! Ибо я — императрица Ядис!

а-ха! Она говорит — императрица? Вы только поглядите на нее! — сказал кто-то в толпе.

Другой подхватил:

— Трижды ура в честь императрицы из Кольнейской Тюрьмы!

И несколько человек грянули вслед за ним: «Уррра!» На щеках Ядис вспыхнул румянец, и она даже слегка поклонилась.

Но приветствия потонули в громовом хохоте. Она поняла, что над нею потешаются. Тогда лицо ее исказилось, она переложила нож в левую руку и, безо всяких предисловий, сделала такое, на что было страшно смотреть. Легко, очень легко, будто то была самая обычная вещь на свете, она вытянула вверх правую руку и открутила одну из перекладин с фонарного столба. Если она и утратила в нашем мире какую-то часть своей магической силы, то сил телесных у нее не убавилось. Колдунья согнула и оторвала железную перекладину, словно то был брусок ячменного сахара. Она подбросила вверх свое новое оружие, подхватила его на лету и послала лошадь вперед.

«Не зевай!», — сказал себе Дигори.

Он метнулся в освободившийся проход между задними ногами лошади и перильцами и начал продираться вперед. Если бы животное хоть одно мгновение могло постоять смирно, он бы успел схватить Колдунью за пятку. Но в тот момент, когда Дигори рванулся к ней, он услышал тошнотворный треск, а потом глухой стук. Это Колдунья опустила перекладину на каску полисмена, и человек упал, как подкошенный.

— Быстрее, Дигори! Это надо прекратить! — услыхал он рядом чей-то голосок.

Это была Полли. Как только ей разрешили встать с постели, она сразу же побежала вниз посмотреть, отчего на улице такой шум.

— Молодец, что пришла! — сказал ей Дигори. — Держись за меня покрепче. Твое дело — управиться с кольцом, а мое — с Колдуньей. Помни, на этот раз — желтое. И не надевай, пока я тебе не крикну.

Тут снова послышался тот же отвратительный треск, и еще один полисмен рухнул наземь. Толпа свирепо заревела:

— Стащите ее с лошади!

— Камнем ее! Выверните из мостовой и цельте ей в голову!

— Да вызовите же кто-нибудь конную полицию!

Но все опасливо держались подальше от нее. Кэбмен, по-видимому, оказался не только самым учтивым, но и самым смелым из собравшихся, потому что по-прежнему держался возле лошади. Он, конечно, следил за тем, чтобы не оказаться у нее под копытами, но снова и снова пытался поймать уздечку своей Ягодки.

Толпа опять загудела и загалдела. Над головою Дигори пролетел камень. И тут же, как звук огромного колокола, зазвенел голос Колдуньи. Казалось, несмотря ни на что, она почти счастлива:

— Мерзавцы! Когда я завладею вашим миром, вы мне дорого заплатите! Я не оставлю от вашего города камня на камне! Я сделаю его таким же, как Чарн, как Фелинда, как Сорлоис, как Брамандин…

Наконец Дигори подобрался к ней и ухватился за лодыжку. Она пнула его пяткой прямо в лицо, и от боли он выпустил ее. Губа была рассечена, рот залила кровь. Откуда-то совсем рядом, как из тумана, донесся голос дяди Эндрю. Он вопил:

— Сударыня… дорогая моя юная леди… ради самого неба… прошу вас, сдержитесь!

Дигори снова вцепился ей в пятку, и снова она отбросила его пинком. Еще несколько человек она сбила наземь своей железной перекладиной. Тогда Дигори в третий раз поймал ее ногу и, вцепившись намертво, крикнул Полли:

— Пошли!

И тогда — слава богу! — свирепые лица сразу исчезли. Перепуганные голоса смолкли — все, кроме голоса дяди Эндрю. Этот продолжал скулить в темноте где-то рядом с Дигори:

— Ох! О-о-ох! Неужели у меня белая горячка? Или — это конец? Мне этого не перенести! Несправедливо! Я же не собирался быть чародеем! Это просто недоразумение! Я не виноват… это моя крестная мать. Я категорически протестую… Это возмутительно… При моем-то здоровье… Джентльмена из старинной дорсетширской фамилии…

«Вот досада! — подумал Дигори. — Только этого нам и не хватало — утащить с собою еще и его. Ну, ни дать ни взять настоящий пикник…»

— Ты здесь, Полли? — спросил он.

— Здесь… Не толкайся ты так!

— Да я и не… — начал было Дигори, но не успел договорить, потому что головы их вынырнули в теплое, зеленое, солнечное сияние Леса Между Мирами.

И как только они выбрались из озерка, Полли крикнула:

— Ой, ты только глянь, кого мы с собою притащили! Даже эту старую лошадь! И мистера Кеттерли! И кэбмена! У нас собралась очень миленькая компания!

Как только Колдунья увидела, что попала снова в Лес, она побледнела и согнулась так, что уткнулась лицом в лошадиную гриву. По ее виду можно было подумать, что она терпит смертные муки. Дядя Эндрю весь дрожал. Но лошадь Ягодка тряхнула головой, жизнерадостно заржала и, судя по всему, сразу почувствовала себя намного лучше. Впервые с тех пор, как Дигори увидел ее, она успокоилась. Уши, все время прижатые назад, вернулись в должное положение, а бешеный огонь в глазах погас.

— Правильно, старушка! — сказал кэбмен, похлопывая Ягодку по шее. — Так-то будет лучше. Облегчись.

И Ягодка проделала самую естественную вещь на свете. Потом, так как ей очень хотелось пить (что не удивительно), она не торопясь направилась к ближайшему соседнему озерку, вошла в него и нагнулась, чтобы напиться. Дигори машинально пошел за ней. Он так крепко вцепился в пятку Колдуньи, что не мог разжать руку. Кэбмен тоже не выпускал Ягодку и одной рукой держался за ее уздечку; дядя Эндрю, который все еще нетвердо стоял на ногах, ухватился за другую руку кэбмена.

— Быстрее! — сказала Полли, бросив взгляд на Дигори. — Зеленые!

Лошадь не успела напиться: вся компания снова провалилась в темноту. Ягодка испуганно заржала. Дядя Эндрю захныкал. Дигори сказал:

— Хоть бы на этот раз нам немножко повезло!

Никто ему не ответил. После короткой паузы Полли спросила:

— Мы уже там… или еще нет?

— Кажется, мы уже где-то, — отвечал Дигори. — Потому что, похоже, я стою на чем-то твердом.

— Ну да… и я тоже… по крайней мере, так мне кажется, — сказала Полли. — Но почему здесь так темно?.. Послушай, тебе не кажется, что мы угодили в какое-то совсем неподходящее озеро?

— Может быть, это Чарн? — предположил Дигори. — Только мы попали в него в полночь…

— Это не Чарн, — прозвучал рядом голос Колдуньи. — Это какой-то совсем пустой мир. Здесь ничего нет, кроме Ничто.

И в самом деле, если где-то действительно есть Ничто, то здесь было очень на него похоже. Тут ничего не было. Даже звезд. Их окружала лишь темнота — такая, что они не видели лиц друг друга, и не было никакой разницы — открыты глаза или закрыты. Что-то было у них под ногами — холодное и плоское, может быть, голая земля, но уж ни в коем случае не трава и не лесная почва. И воздух — холодный, сухой и мертвый, ни движения, ни дуновения ветерка…

— Мой рок настиг меня, — сказала Колдунья, и в голосе ее было жуткое спокойствие.

— Ах, не говорите так! — пролепетал дядя Эндрю. — Прошу вас, дорогая моя юная леди, не говорите таких ужасных вещей. Все может оказаться не так уж плохо… Ах, кэбмен, будьте добры, с вами нет случайно фляжки? Все, что мне нужно — капельку чего-нибудь спиртного…

— Спокойно, леди и джентльмены, — услышали они голос кэбмена, добрый, мужественный, надежный голос. — Сохраняйте хладнокровие — вот что я вам скажу. Надеюсь, никто не переломал себе костей? Это уже хорошо. Уже за это стоит возблагодарить небо. На это и надеяться было нельзя. Судя по всему, мы провалились в какую-то подземную траншею или туннель — наверное, тут внизу строится новая станция подземки… Значит, надо набраться терпения и подождать, и вот увидите — кто-нибудь обязательно придет и вызволит нас отсюда. Ну, а если не придет, и нам придется тут умереть — я не спорю, что дело может кончиться и этим — ну что же, вспомните, что на море бывают вещи и похуже, и что людям рано или поздно, а смерти не миновать. Нечего ее бояться, если человек прожил свою жизнь честно и никому не сделал зла… Если вы меня спросите, что нам делать, то я скажу, что лучше всего провести время за пением гимнов…

И он запел — для начала благодарственный гимн по поводу урожая, про то, чтоб «ни одно зерно не пропало даром». Гимн этот, как вы понимаете, не очень-то соответствовал обстановке, ибо все видели, что здесь ничего не могло вырасти. Но, вероятно, это было лучшее, что он припомнил. Голос у него был красивый, дети начали ему подпевать и сразу почувствовали себя бодрее. Но дядя Эндрю и Колдунья не пожелали к ним присоединиться.

Когда они допели гимн почти до конца, Дигори ощутил, как кто-то потянул его за локоть, и по смешанному запаху бренди, сигар и дорогих духов, понял, что это дядя Эндрю. Тот осторожно, но очень настойчиво увлекал мальчика куда-то в сторону. Когда они отдалились от остальных, старик вплотную приблизил лицо к голове Дигори и зашептал, щекоча ему ухо губами…

— А ну, мой мальчик, надевай кольцо! Надо смываться отсюда!

Но у Колдуньи был очень хороший слух.

— Дурак! — крикнула она. — Ты забыл, что я читаю мысли людей! Немедленно отпусти мальчишку. Если только вздумаешь устроить какую-нибудь подлость, я обрушу на тебя такое возмездие, о каком еще не слыхивали ни в одном из миров!

— Если вы считаете, — добавил Дигори, — что я такая подлая свинья, что смоюсь вместе с вами, бросив здесь Полли, лошадь, кэбмена… в таком месте… то вы здорово заблуждаетесь!

— Ты очень наглый, дерзкий, невоспитанный мальчишка! — ответил дядя Эндрю.

— Эй, вы! Потише! — крикнул кэбмен.

Они смолкли и прислушались.

В темноте что-то происходило. Зазвучал Голос. Запел. Где-то очень далеко, так что Дигори долго не мог определить, с какой стороны он доносится. То ему казалось, что Голос звучит сразу со всех сторон, то где-то под землей прямо у них под ногами. Нижние ноты голоса были такими глубокими и мощными, что, казалось, это голос само́й земли. В этом пении без слов, и едва ли было что-то, называемое у нас мелодией. Но Дигори в жизни не слышал ничего прекраснее. Это было настолько прекрасно, что мальчику казалось: ему этого не вынести. И лошади пение тоже понравилось. Она ответила ржанием, таким нежным и призывным, как будто, прослужив столько лет у кэбмена, вдруг попала на поле, где некогда резвилась жеребенком, и увидела, что к ней идет тот, кого она помнила до сих пор и любила, он несет кусочек сахару…

— Слушайте! — сказал кэбмен. — Это же такая красотища!

И тут в один и тот же миг случилось два чуда. Первое — то, что к Голосу присоединились другие голоса. Столько, что Дигори не мог сосчитать. Они гармонично слились с первым Голосом, но были намного выше — прохладные, звенящие, серебристые. А второе чудо заключалось в том, что чернота у них над головами вспыхнула россыпью сверкающих звезд. Там были одинокие звезды и целые созвездия. Все они появились сразу, а не постепенно одна за другой, и не разгорались потихоньку, как это бывает у нас летней ночью. Только что не было ничего, кроме черноты, и вдруг вспыхнули сотни и тысячи светлых точек. Звезды и планеты были ярче и больше любой звезды в нашем мире. Их не скрывало ни единое облачко. И звезды, и новые голоса возникли в один и тот же миг. Если б вы находились там, то, как и Дигори, почувствовали бы уверенность, что это запели звезды, и что именно Первый Голос, тот самый, низкий и глубокий, заставил их загореться и запеть.

— Вот славно! — сказал кэбмен. — Наверно, я самый счастливый человек на свете, если сподобился видеть и слышать такие чудеса!

Голос на земле звучал все мощнее и величавее, но голоса на небе, запевшие поначалу достаточно громко, начали понемногу стихать. И тогда случилось новое чудо.

Вдалеке, почти у самого горизонта, часть неба слегка посерела. Подул легкий и очень свежий ветерок. Небо серело и светлело до тех пор, пока не стало очень бледным. На фоне этой светло-серой полосы обозначились темные очертания холмов. А голос пел и пел.

Вскоре стало настолько светло, что они могли видеть лица друг друга. Извозчик и дети стояли, приоткрыв рты, глаза их сияли — они упивались чудесными звуками и как будто старались вспомнить, что же они им напоминали.

Рот дяди Эндрю тоже был открыт, но совсем не от радости. Казалось, нижняя челюсть отваливалась от его лица и удерживалась лишь каким-то чудом. Он сгорбился, колени его дрожали. Ему Голос не нравился, и если бы он мог спрятаться от него в какой-нибудь крысиной норе, то обязательно сделал бы это. Колдунье пение тоже не нравилось, а по ее лицу было видно, что она понимает эту музыку лучше всех остальных. Губы ее были крепко сжаты, руки стиснуты в кулаки. Как только зазвучал Голос, она почувствовала, что мир этот полон Магии, иной, чем ее собственная, и неизмеримо более могущественной. Она возненавидела и этот Голос, и эту музыку, и этот мир. Если бы она могла, то разнесла бы вдребезги и этот мир, и любой иной, только бы заставить замолчать Голос.

Лошадь стояла, пригнув уши вперед, переступала с ноги на ногу, время от времени всхрапывала и топала копытом. Она теперь не была больше старой заезженной клячей, и легко верилось, что отец ее был боевым конем, ходившим под офицером.

Тем временем небо на востоке совсем побелело, потом порозовело и наконец вспыхнуло золотом. А Голос все разрастался, пока от него не завибрировал весь воздух. И в тот момент, когда он раскатился самым мощным и великолепным аккордом, взошло солнце.

Такого солнца Дигори никогда не видел. Если солнце над развалинами Чарна выглядело намного старше нашего, то это — намного моложе. Казалось, оно смеялось от радости, что наконец-то взошло. Когда его лучи залили землю, наши путешественники впервые смогли увидеть, в какую страну они попали. Они были в долине, по которой проложила себе русло извилистая, широкая и быстрая река. Она текла прямо к солнцу — на восток. К югу от реки простирался горный хребет, к северу — гряда невысоких холмов. Только это и было в долине — земля, камни и вода, и больше ничего — ни деревца, ни кустика, ни травинки. Правда, сама земля была разноцветной; и цвета ее были яркими, свежими, горячими и очень живыми, так что от одного их вида начинаешь чувствовать радостное возбуждение. Но тут они увидели самого Певца и сразу забыли про все остальное.

Это был Лев. Огромный, косматый и яркий, он стоял, обратившись к восходящему солнцу. Пасть его была широко раскрыта — он пел. До него было около трехсот ярдов.

— Это жуткий мир, — сказала Колдунья. — Нам надо, не медля, бежать отсюда. Приготовьте свои магические средства.

— Совершенно согласен с вами, сударыня, — поддакнул ей дядя Эндрю. — Весьма неприятное место. Будь я помоложе и имей при себе ружье…

— Эй, заткнитесь! — гаркнул на него кэбмен. — Вы что же, вообразили, что можете застрелить его?

— И как вы только могли подумать такое! — возмутилась Полли.

— Готовь свою магию, старый дурак! — прикрикнула на него Колдунья.

— Непременно, сударыня, непременно, — с хитрым блеском в глазах сказал дядя Эндрю. — Но для этого нужно, чтобы дети были рядом со мною… — И он, схватив за плечо Дигори, крикнул: — А ну, Дигори! Надень немедля кольцо, возвращающее домой!

Ему очень хотелось улизнуть отсюда без Колдуньи.

— Ах, значит, это кольца? Вот в чем дело! — крикнула Ядис.

И они даже глазом моргнуть не успели, как она запустила руку в карман Дигори. Но Дигори ухватился за Полли и крикнул:

— Не смейте! Если вы сунете руку глубже еще на дюйм, мы исчезнем, а вы останетесь здесь! Навсегда… Да, у меня в кармане лежит кольцо, которое перенесет меня и Полли домой. Глядите: я его вот-вот коснусь. Поэтому держитесь от меня подальше… Мне будет очень жаль, если придется оставить вас здесь, — тут он поглядел на кэбмена, — да и лошадь тоже жалко, но ничего не поделаешь, если они снова полезут к кольцу… А что касается вас двоих, — тут он обратился к дяде Эндрю и королеве, — вы же оба чародеи. Вам надо бы радоваться, что остаетесь здесь вместе.

— Да прекратите вы этот гвалт! — крикнул им кэбмен. — Мешаете слушать музыку!

Пока они кричали, пение изменилось.

ни увидели, что Лев расхаживает взад и вперед по пустой земле, и услышали совсем иную песню. Она была тише и ритмичнее по сравнению с той, которой он вызвал к жизни звезды и солнце. В ней чувствовалась нежная, журчащая, слегка пульсирующая мелодия. Там, где он расхаживал и пел, долина начала понемногу зеленеть от пробивающейся травы. Трава растекалась во все стороны от Льва, как зеленое половодье, заполняя все низины. Потом поползла вверх по склонам невысоких холмов, затем начала быстро подниматься по склонам гор, делая этот юный мир с каждой минутой все более ласковым и приветливым. Вскоре можно было уже слышать, как ветерок тихонько шелестит в траве. Склоны гор вверху потемнели от вереска. В долине обозначились пятна какой-то более грубой и ершистой зелени. Дигори не мог понять, что это такое, пока такие пятна не появились совсем рядом с ними. Это были маленькие колючие растеньица, которые сразу же выбрасывали из своих стебельков десятки побегов. Эти побеги тут же покрывались листочками, их становилось все больше и больше. Они стремительно росли — не менее двух дюймов в секунду. Вокруг наших путешественников кустилось уже не менее десятка таких созданий. И когда они по высоте сравнялись с Дигори, он наконец понял, что это такое.

— Деревья! — крикнул он.

Но, как рассказывала потом Полли, к величайшей досаде, им не дали возможности спокойно наблюдать и любоваться всеми этими чудесами. Не успел Дигори крикнуть: «Деревья!», как ему пришлось тотчас же отскочить в сторону, потому что дядя Эндрю ухитрился незаметно, бочком, пододвинуться к нему. Еще немного — и его рука оказалась бы в кармане Дигори. Но если бы дядя Эндрю и добился успеха, вряд ли он потом обрадовался бы своей удаче. Он нацеливался на правый карман, потому что до сих пор считал, что зеленое кольцо обязательно вернет его домой. Разумеется, Дигори не хотел расставаться хотя бы с одним из своих колец.

— Стой! — крикнула Колдунья. — Отойди назад! Нет, еще дальше!.. Кто подойдет к мальчишке ближе, чем на десять шагов, — вышибу все мозги!

Она по-прежнему сжимала в руке железную перекладину, которую оторвала от фонарного столба, готовая швырнуть ее в кого угодно. И никто почему-то не усомнился в ее меткости.

— Так! — сказала она, когда дядя Эндрю выполнил ее приказ. — Значит, ты вздумал сбежать с мальчишкой в свой мир, а меня бросить здесь!

От страха характер дяди Эндрю изменился в лучшую сторону.

— Да, сударыня! — заявил он. — Именно это я и намерен сделать, не отрицаю. И вправе поступить таким образом. Ибо вы обращаетесь со мною самым позорным, самым отвратительным образом. Я был с вами очень любезен и доброжелателен, старался сделать для вас все, что было в моих силах. А какова награда? Вы ограбили — и я сознательно употребляю это слово и повторю его сколько угодно раз — вы ограбили в высшей степени почтенного и уважаемого ювелира, к которому я вас привел. Вы назойливо требовали, чтобы я ублажил вас чрезвычайно дорогим — если не сказать бессмысленно, вызывающе хвастливым, — ленчем. И не отступались от своей причуды, хотя мне пришлось заложить в ломбарде карманные часы. Позвольте сказать вам, сударыня, что в нашей семье ни у кого не было привычки посещать ломбарды, кроме моего кузена Эдварда, да и то в период его службы в добровольной конной полиции. А во время этой неудобоваримой трапезы, последствия которой я начинаю чувствовать как раз в этот момент, ваше поведение и речи привлекали нежелательное внимание всех присутствующих. Вы меня публично обесчестили. Я теперь не посмею и близко подойти к тому ресторану. Затем вы совершили нападение на полицию. Вы похитили…

— Да замолчите вы, ради бога, начальник! — оборвал его речь кэбмен. — Дались вам все эти глупости! Вы лучше поглядите и послушайте, что творится, вместо того, чтобы болтать всякую ерунду!

И действительно, вокруг совершалось много такого, что стоило и посмотреть, и послушать. Деревья, которые первыми привлекли внимание Дигори, успели стать взрослыми буками. Их ветви тихонько покачивались. Прохладная зеленая трава искрилась маргаритками и лютиками. Немного поодаль, по берегу реки, густо разрослись ивы. С другой стороны на них вплотную надвигались заросли цветущего шиповника, сирени, диких роз и рододендронов. Лошадь с увлечением щипала восхитительную молодую траву.

А пение Льва и его величавое мерное движение все еще продолжались, что немного встревожило наших путешественников — с каждым поворотом он оказывался к ним все ближе и ближе. Полли все больше и больше интересовалась его пением, ей казалось, что она уловила некую связь между его напевом и тем, что происходило вокруг них. Когда на вершине холмистой гряды, примерно в сотне ярдов от них, возникла линия темных елок, она была уже уверена, что это как-то связано с длинной музыкальной фразой, состоящей из низких и глубоких, как бы подземных нот, которую лев пропел минутой раньше. Когда же он пропел фразу из более легких и светлых тонов, то она уже не удивилась, увидев, как со всех сторон траву усыпали бледно-желтые первоцветы.

С невыразимым трепетом Полли подумала, что все эти вещи «рождаются в львиной голове» (как выразилась она впоследствии). Получалось, что слушая его песни, она тем самым слышала, как он все это изобретал. А потом, поглядев вокруг, можно было увидеть, что это за изобретения. Это так волновало и было так захватывающе интересно, что у нее не оставалось времени, чтобы как следует испугаться. Но и Дигори, и кэбмен испытывали все большую тревогу по мере приближения Льва. Что касается дяди Эндрю, то от испуга зубы у него стучали друг о друга, а колени стали ватными, так что у него не было сил даже убежать.

Но Ядис неожиданно дерзко шагнула навстречу Льву. Тот продолжал свое величавое шествие, не прерывая ни на миг пения, и был уже ярдах в двадцати от них. Она подняла руку и метнула железную перекладину ему в голову.

Никто — и даже сама Ядис — не смог бы теперь помешать ее полету. Перекладина ударила Льва точно промеж глаз, тут же отскочила и с глухим стуком упала в траву. Лев продолжал свое шествие. Его поступь не стала ни на миг ни медленнее, ни быстрее. Нельзя было даже понять, почувствовал ли он этот удар. Теперь, хотя шаги его были совершенно бесшумны, они чувствовали, как земля прогибается под его тяжестью.

Колдунья вскрикнула, бросилась бежать и через несколько секунд пропала среди деревьев. Дядя Эндрю повернулся, намереваясь последовать за нею, но его нога зацепилась за корень, и он упал, растянувшись во весь рост, а лицом угодил в маленький ручеек, который сбегал вниз к реке. Дети застыли на месте, даже не пытаясь бежать. Они не были уверены, что им так уж этого хочется. Лев не обратил на них никакого внимания, хотя его огромная пасть была широко раскрыта, но он по-прежнему пел, а не грозил и не рычал. Он прошел мимо них так близко, что стоило протянуть руку — и можно было бы дотронуться до его гривы. Конечно, детям было страшно, что Лев повернет голову и посмотрит на них. И в то же время, вопреки всякому здравому смыслу, почему-то очень хотелось, чтоб он это сделал. Миновав их, будто они были невидимками и вдобавок лишены какого-либо запаха, Лев прошел еще несколько ярдов и повернул. Снова прошел мимо и, не останавливаясь, прошествовал дальше к востоку.

Дядя Эндрю, кашляя и отплевываясь, кое-как поднялся на ноги.

— Ну, Дигори, — сказал он, — медлить нельзя. Мы избавились на время от этой кошмарной женщины, а чудовищный Лев ушел. Дай мне руку и быстрее надевай кольцо.

— Эй, вы! Держитесь от меня подальше! — крикнул Дигори, пятясь от него. — Не спускай с него глаз, Полли. Лучше иди ко мне. Предупреждаю вас, дядя Эндрю, — ни шагу к нам, а то мы тут же исчезнем.

— Извольте сию минуту сделать то, что вам сказано, сэр! — тоненьким голоском крикнул дядя Эндрю. — Вы скверный, непослушный, дурно воспитанный мальчишка!

— Вот уж нет! — ответил ему Дигори. — Просто мне хочется остаться и посмотреть, что будет дальше. Это же страшно интересно. Раньше мне казалось, что вам очень хочется узнать побольше про другой мир. Что же вам здесь так не нравится, когда вы сюда попали?

— Нравится?! — в негодовании воскликнул дядя Эндрю. — Да вы только гляньте, в каком я состоянии. И это мои лучшие пиджак и жилет — не забывайте об этом!

Вид у него теперь действительно был жалкий и неприглядный. Ибо чем лучше человек оденется вначале, тем хуже будет выглядеть после того, как выберется из обломков вдрызг разбитого кэба, а потом, впридачу, плюхнется в грязный ручей.

— Я уже не говорю о том, — продолжал дядя Эндрю, — что место это нисколько не интересное. Конечно, будь я помоложе… да и то сначала следовало бы послать сюда пару крепких и шустрых парней. Из этих самых охотников за крупной дичью. Конечно, кое-что из этой страны можно сделать. Воздух тут чудесный. Никогда в жизни не доводилось мне дышать таким воздухом. Полагаю, что от него мне станет лучше, если… если окружающая обстановка станет… эээ… благоприятнее. Если бы только я догадался взять с собою ружье… а лучше дальнобойный карабин…

— Только и думаете, как бы вам пострелять из ружья! — сказал кэбмен. — Пойду-ка я лучше поищу, чем вычистить Ягодку. Я уже не раз говорил, что ума у этой коняги побольше, чем у некоторых людей.

И он отошел назад, к Ягодке. Почти сразу оттуда послышался характерный свистящий звук — он начал чистить лошадь.

— Вы что, и в самом деле думаете, что этого Льва можно застрелить из ружья? — спросил Дигори. — Вы же видели — не очень-то он испугался той железной штуковины!

— Да, — вздохнул дядя Эндрю, — при всех ее провинностях она очень решительная женщина! И очень отважная, мой мальчик! Это был очень смелый, прямо-таки героический поступок!

И он принялся потирать ладони и похрустывать костяшками пальцев, словно успел забыть, как запугала его Колдунья, и что она скорее всего где-то неподалеку от них.

— Она поступила просто подло, — сказала Полли. — Что он ей сделал плохого?

— Хэлло! — воскликнул Дигори. — Это что такое?

Он стрелой метнулся вперед и нагнулся, рассматривая что-то в нескольких ярдах от того места, где они стояли.

— Эй, Полли! — крикнул он, обернувшись. — Иди сюда, погляди!

Дядя Эндрю подошел к нему вслед за Полли. Не потому, что ему так уж хотелось посмотреть, но для того, чтобы держаться поближе к детям и, улучив момент, украсть у них кольца. Но когда он увидел то, на что глядел Дигори, у него впервые проснулся настоящий интерес к происходящему. Это была совершенно точная маленькая копия фонарного столба, примерно трех футов в высоту. Прямо на глазах у них столбик удлинялся и утолщался. Он действительно рос, словно был деревом.

— Он ожил, — сказал Дигори. — Загорелся.

При ярком солнце крохотный огонек фонаря был едва различим, но в его свете дети и дядя Эндрю отбрасывали легкие прозрачные тени.

— Замечательно, крайне замечательно! — бормотал дядя Эндрю. — Мне даже не снилось, что может существовать такая могущественная Магия! Да, мы в таком мире, где все оживает и растет — даже фонарный столб! Интересно, из какого семени он вырос?

— Неужели не понимаете? — спросил Дигори. — Это то самое место, куда упала перекладина. А перекладину Ядис открутила от фонарного столба у нас под окном! Она воткнулась в землю, и теперь из нее растет новый фонарный столб.

Пока Дигори говорил, столб вытянулся выше него.

— Это изумительно! И поразительно важно! — сказал дядя Эндрю, потирая свои ладони сильнее, чем обычно. — Хо-хо-хо! Они смеялись над моей магией! Эта дура, моя сестра, считала меня сумасшедшим! Хотел бы я послушать, что они скажут теперь! Я открыл мир, который буквально распирает от жизни и роста! Колумб!.. Впрочем, из-за чего, собственно, они так носятся с Колумбом? Что такое вся его Америка по сравнению с этим! Коммерческие возможности этого края поистине безграничны! Стоит только принести сюда несколько кусков старого железа со свалки и закопать их в землю, и они выйдут наружу новехоньким паровозом, военным кораблем — всем, чем угодно! Мне они ничего не будут стоить, но в Англии я смогу получить за них полную цену! Я стану миллионером! Но главное — какой тут климат! Я уже чувствую, что сбросил добрых двадцать лет. Я могу постоянно убегать сюда, как на дачу. А если выстроить здесь приличный санаторий, то можно будет брать с человека за год, проведенный здесь, этак тысяч двадцать. Правда, тогда мне придется кого-то посвятить в тайну… и не одного… Но сначала надо будет застрелить этого зверя.

— Вы точно такой же, как и ваша Колдунья, — сказала Полли. — Только и думаете, как бы кого-нибудь убить.

— И я наконец-то буду вознагражден за все, — не слушая ее, продолжал дядя Эндрю. Он полностью ушел в свои счастливые грезы. — Еще неизвестно, сколько я проживу, если поселюсь здесь. Шестьдесят лет — разве это возраст для мужчины? Не удивлюсь, если в этой стране я не состарюсь ни на один день, сколько б ни прожил. У меня просто голова кружится! Ведь это же настоящая Страна Юности!

— Ох! — вскричал Дигори. — Страна Юности! Вы и в самом деле думаете, что это она?

Потому что при этих словах он сразу же вспомнил, что сказала тетя Летти той леди, которая принесла виноград, и сладость надежды закружила и его голову.

— Дядя Эндрю! — спросил он. — Вы думаете, тут можно найти то, что вылечит мою маму?

— Что ты болтаешь? — отмахнулся дядя Эндрю. — Тут тебе не аптека. Я говорю о том…

— Вам на нее наплевать! —закричал Дигори. — Вы и двух пенсов не отдадите за то, чтоб ей стало лучше! — Он совершенно разъярился. — А вам стоило бы хоть немного подумать о ней! Она же не только моя мама — она и ваша родная сестра!.. Ну, ладно, вижу, что с вами говорить об этом бесполезно! Лучше уж пойду и спрошу самого Льва, не может ли он мне помочь!

И отвернувшись от них, он быстро зашагал прочь. Полли помедлила с минуту, а потом пошла за ним.

— Эй, вы! Стойте! Вернитесь назад! Этот мальчишка просто рехнулся! — закричал им вслед дядя Эндрю.

Но ему пришлось последовать за детьми, держась на расстоянии и боязливо оглядываясь по сторонам: ему равно не хотелось оказаться ни слишком далеко от зеленых колец, ни слишком близко ко Льву.

В несколько минут Дигори дошел до опушки леса и там остановился. Лев все еще пел, но теперь его пение снова изменилось. В нем было гораздо больше того, что мы называем мелодией, но главное, в его песне появилось нечто страстное, неистовое, буйное. От ее звуков в душе рождалось неодолимое желание бегать, прыгать, карабкаться вверх по деревьям. Мелодия вселяла желание бросаться на другие существа — то ли для того, чтобы крепко сжимать их в объятиях, то ли затем, чтобы вступить с ними в бой, то ли растерзать… От этих обрушившихся на него чувств лицо Дигори вспотело и раскраснелось. Даже на дядю Эндрю песня Льва произвела некоторое действие. Дигори слышал, как дядя Эндрю сказал:

— Да, сэр, она очень смелая и энергичная женщина. Какая жалость, что у нее такой несносный характер. Но она чертовски красивая женщина, сэр, что бы там ни было. Чертовски красивая женщина!

Но действие песни на этих двух людей не шло ни в какое сравнение с тем, что она сделала с местностью.

Можете ли вы себе представить, как обширная, поросшая травой равнина вдруг забулькала, словно кипящая вода в котле? Мне кажется, что это будет самым точным описанием того, что последовало.

По всей равнине начали вспухать бугорки самых разных размеров: от маленьких — величиной с кротовую кучку, до средних — величиной с тачку, и самых больших — с деревенский коттедж. Бугры эти ходили ходуном и раздувались до тех пор, пока не лопались. Тогда из каждого бугра выбиралось на свет какое-нибудь животное, отряхиваясь от облепившей его земли. Кроты, выбиравшиеся из маленьких бугорков, были точь-в-точь как те кроты, которых можно увидеть в Англии. Из других бугров высунулись головы собак и сразу же залаяли, а потом начали с трудом протискиваться наружу, как будто старались пролезть сквозь узкую дыру в живой изгороди.

Самое удивительное зрелище представляло появление оленей. Потому что, как вы понимаете, сначала на поверхности появлялись их ветвистые рога, и, пока не вышло все остальное, Дигори думал, что тут пробиваются какие-то новые странные деревья. Лягушки, вылезшие из земли неподалеку от реки, сразу же запрыгали к ней, с плеском плюхнулись в воду и громко, радостно заквакали. Пантеры, леопарды и прочие похожие на них звери, сразу же уселись на задние лапы и принялись счищать с себя налипшую землю и приглаживать свои красивые яркие шубы. Покончив с этим делом, они направились к деревьям, встали перед ними на задние лапы и принялись точить когти передних лап о стволы.

Птицы тучами взмывали вверх и оттуда ливнем обрушивались на ветви деревьев. Пчелы, не желая терять ни минуты, принялись деловито обследовать цветы. Но самым великолепным был тот момент, когда с гулом треснули самые большие бугры — как при небольшом землетрясении — из них вышли покатые спины, большие мудрые головы и толстые ноги, будто одетые в мешковатые брюки. Это были слоны. Теперь уже нельзя было расслышать песню Льва, потому что со всех сторон каркали, ворковали, кукарекали, кричали, ржали,лаяли, кашляли, чирикали, блеяли, мычали и трубили.

Дигори не мог больше слышать Льва, но он мог его видеть. Лев был такой большой и яркий, что от него невозможно было оторвать глаз. Другие звери, казалось, совсем его не боялись. Позади Дигори послышался дробный перестук копыт, а мгновение спустя мимо него протрусила старая кляча кэбмена и присоединилась к другим зверям. Общая атмосфера подействовала на нее так же, как и на дядю Эндрю. Она уже не была жалкой, изможденной клячей, как в Лондоне. Теперь она высоко поднимала ноги и очень прямо держала голову.

Похоже, Лев и в самом деле замолчал — в первый раз за все это время. Он по-прежнему расхаживал взад и вперед среди животных, как бы обнюхивая их, время от времени касаясь носом то одного, то другого зверя. Дети обратили внимание, что таким образом он отметил только по паре представителей одного и того же вида животных. Так, из всех бобров он коснулся носом только двоих, из всех леопардов — тоже только двоих, из всех оленей — только одного рогатого самца и одной лани, оставив непомеченными всех остальных. Из некоторых видов животных он не отметил никого.

Те пары, которых он касался, сразу же оставляли своих сородичей и шли за ним следом. Наконец он остановился. Все отмеченные существа встали вокруг него, образовав широкий круг. Остальные же, которых он не выделил своим прикосновением, сразу разбрелись во все стороны. Избранные животные, не обращая внимания на своих сородичей, остались в полной тишине. Они застыли на месте, устремив неподвижные и напряженно внимательные взгляды на Льва. В первый раз за весь день в этом мире воцарилось абсолютное молчание, нарушаемое только говором бегущего ручья. Сердце Дигори неистово колотилось. Он чувствовал, что перед ним сейчас свершается нечто в высшей степени торжественное. Он не забыл про свою маму, но чувствовал, что даже ради нее нельзя прервать происходящее.

Лев, чьи глаза, казалось, совсем не мигали, смотрел на зверей так пристально и неподвижно, как будто хотел испепелить их взглядом. И вот звери начали понемногу меняться. Самые маленькие из них — кроты, кролики и тому подобные — вдруг начали расти на глазах. Самые большие — особенно заметна была эта перемена у слонов — чуточку уменьшились. Все они склонили головы набок, точно изо всех сил вслушивались в какие-то слова, поглотившие все их внимание. Лев открыл свою пасть, но из нее не вылетело ни звука. Он только сделал выдох — долгий и теплый выдох — и Дигори показалось, что все звери закачались под ним, как деревья раскачиваются под ветром. Где-то очень высоко у них над головами зазвучала далекая, чистая, спокойная и суровая музыка — это за голубой вуалью небес снова запели звезды. Потом откуда-то — то ли с неба, то ли от Льва вылетела стремительная молния, которая ослепила всех, но никого не сожгла. И тут глубокий, мощный голос изрек:

— Нарния! Нарния! Нарния! Проснись! Люби, Думай, Говори! И да населят тебя разумные деревья! И да будут в тебе говорящие животные! И пусть в водах поселятся боги!

то, конечно, был Голос Льва. Дети давно уже чувствовали, что рано или поздно он заговорит, но когда он действительно заговорил, испытали настоящее потрясение.

Когда Голос Льва стих, из леса на поляну высыпал всякий лесной народ. Это были речные боги и богини, фавны, сатиры, гномы. Из реки вышел речной бог вместе со своими дочерьми — наядами. И все они вместе с птицами и животными отвечали Льву на разные голоса — высокие и низкие, густые и звонкие:

— Приветствуем тебя, Аслан. Слушаем и повинуемся. Мы пробудились. Мы любим. Мы мыслим. Мы говорим. Мы знаем.

— Но, пожалуйста, сделай так, чтобы мы знали не слишком много, — послышался в этом хоре чей-то слегка всхрапывающий голос.

При этих звуках дети буквально подпрыгнули — ведь они видели, что это заговорила кляча кэбмена.

— Милая старушка Ягодка! — воскликнула Полли. — Я рада, что ее тоже отобрали и сделали Говорящей.

А подошедший к детям кэбмен сказал:

— Ну вот, дожили! Хотя я всегда говорил, что у этой коняги ума будет побольше, чем у некоторых.

— Дети мои! — снова раздался мощный и счастливый голос Аслана. — Я дарю вам свободу — вы будете принадлежать только себе. И я отдаю вам навеки эту страну, которая будет называться Нарнией. Я отдаю вам ее леса, реки и плоды ее земли. Я отдаю вам ее небо, солнце и звезды. И самого себя отдаю вам тоже. Бессловесные твари, которых я не отметил, теперь тоже ваши. Обращайтесь с ними нежно и мягко, любите их, но не возвращайтесь к их обычаям — иначе перестанете быть Говорящими. Ибо вы взяты из них и можете вновь вернуться к ним. Так не делайте того, что я воспретил.

— Но, Аслан, мы и не хотим делать этого… не желаем… не желаем… — дружным хором отвечали ему все.

А одна бойкая Галка громко выкрикнула:

— Вот напугал!

И так как все остальные замолчали за миг перед тем, как она это крикнула, то слова ее прозвучали громко и ясно средь мертвого молчания. Наверно, вам тоже случалось испытать это на себе — как ужасно сказать что-то в особицу при стечении большой толпы. Галка была так ошарашена, что тут же спрятала голову под крыло, как будто собиралась спать. А все остальные разразились чудными и курьезными звуками, соответствующими их манере смеяться — как вы понимаете, ничего подобного никто еще не слыхивал в нашем мире. Поначалу они пытались сдерживать себя, но Аслан сказал:

— Смейтесь, дети мои. И не бойтесь смеха. Так как вы уже избавились от немоты и неразумия, вам больше ни к чему соблюдать все время звериную серьезность. Ибо речь с равным основанием может быть и истинным суждением, и шуткой.

Тут, разумеется, Звери дали себе волю и принялись хохотать во всю мочь. И такое у них пошло веселье, что сама Галка, набравшись смелости, уселась на голову Ягодки и выкрикнула:

— Что же это получается, Аслан? Выходит, я изобрела первую потеху? И теперь во всех историях будет говориться, что все шутки в мире пошли от меня?

— Нет, маленькая моя подружка! — отвечал ей Лев. — Ты не изобрела первую потеху, ты стала ею.

Тут все снова расхохотались еще сильнее. Но Галка ничуть не обиделась и смеялась вместе со всеми, да так громко, что лошадь тряхнула головой, и Галка потеряла равновесие и свалилась. К счастью, до того, как удариться о землю, она вспомнила, что у нее есть крылья (которые тоже были для нее в новинку).

— Итак, — сказал Аслан, — Нарния создана. И теперь настало время подумать о ее безопасности. Нам надо устроить совет. Пусть со мною пойдут Гном, Речной Бог, Дуб, Сова, Ворон, Ворона и Слон. Нам надо переговорить о важных делах: хотя этому миру не исполнилось еще и пяти часов, но зло уже вступило в него.

Существа, которых он назвал, выступили из круга. Лев повернулся и двинулся к востоку, а они пошли вслед за ним. Остальные начали переговариваться:

— Что, он сказал, вступило в наш мир?

— Злоужа.

— А что это такое — злоужа?

— Да нет, он говорил не про злоужу, а про нозло.

— Хорошо — в таком случае, что такое нозло?

Дигори повернулся к Полли:

— Послушай, я пойду за Асланом, то есть за Львом. Мне надо поговорить с ним.

— Ты считаешь, нам можно говорить с ним? — спросила Полли. — Я бы ни за что не осмелилась.

— Да и я не посмел бы. Но мне нужно во что бы то ни стало. Из-за мамы. Если и есть лекарство, от которого она выздоровеет, так только у него.

— Я тоже пойду с тобою, — сказал кэбмен. — Мне хочется еще раз взглянуть на него и перекинуться парой слов со старушкой Ягодкой. Вот только не занялись бы нами остальные Звери.

Итак, они втроем отважно — со всей отвагой, какая у них нашлась — пошли вперед, к собранию животных. Те были так заняты разговорами друг с другом, новыми знакомствами, что заметили троих людей только тогда, когда они были уже совсем рядом. Заодно дети услышали, как дядя Эндрю, который до этого времени, дрожа от страха, не раскрывал рта и оставался на почтительном расстоянии от животных, теперь закричал (стараясь все-таки, чтоб его услышали только дети, а не Звери, и потому отнюдь не во весь голос):

— Дигори! Назад! Вернись, кому сказано! Запрещаю тебе ступить хоть шаг дальше!

Но они продолжали идти, пока не оказались посреди скопления животных. Те перестали разговаривать и начали разглядывать их.

— Эй! — заговорил наконец Бобер. — Во имя Аслана, кто вы такие?

— Пожалуйста… — начал Дигори слегка дрожащим голосом, но тут вмешался Кролик:

— По-моему, это салат. Только очень крупный.

— Да нет, честное слово, нет, — поспешно возразила Полли. — И на вкус мы совсем не такие приятные.

— Ну вот! — сказал Крот. — Они же говорящие! А кто слыхал, что салат умеет разговаривать?

— Может быть, они — Вторая Потеха? — предположила Галка.

Пантера, которая как раз умывала себе лицо, оторвалась на минутку от своего занятия, присмотрелась и заявила:

— Ну, если это потеха, то намного хуже, чем первая. Я, например, не нахожу в них ничего, над чем стоило бы посмеяться.

И, широко зевнув, она возобновила умывание.

— Прошу вас, — сказал Дигори. — Пожалуйста! Я очень спешу. Мне нужно увидеть Льва.

Тем временем кэбмен все пытался поймать взгляд Ягодки. Наконец ему это удалось.

— Что ж это такое, Ягодка, старушка моя? — спросил он. — Ты же меня знаешь. Так что, пожалуйста, не стой с таким видом, будто мы совсем незнакомы.

— Что говорит это существо, Лошадь? — враз спросило несколько голосов. — Ты действительно его знаешь?

— Ну, — как-то неуверенно отвечала Ягодка, — точно я не знаю. Но мне кажется, мы все пока мало что знаем о чем бы то ни было… Но понимаете, у меня такое чувство, будто я действительно видела прежде такие существа. И еще, что я жила где-то еще, или была чем-то еще… Ведь Аслан разбудил нас всего несколько минут назад… Все это как-то смутно… как во сне… Ну да, вот такие существа мне снились.

— Что такое? — удивился кэбмен. — Ты меня не узнаешь? Это меня-то? Я ведь приносил тебе каждый вечер теплое пойло и сидел с тобою, если тебе нездоровилось. И всегда растирал тебя сверху донизу, а не кое-как… А когда тебе приходилось стоять на холоде, я не забывал накрыть тебя попоной… Никогда бы не подумал, что ты способна на такое, Ягодка!

— Кое-что начинает проясняться, — так же задумчиво отвечала ему Ягодка. — Да. Дайте-ка мне подумать, вспомнить… Ну да, это ты все время привязывал ко мне сзади какую-то страшную черную штуку, а потом бил меня, чтобы заставить бежать. И куда бы я ни бежала, и сколько бы я ни ехала, эта черная штука все время оставалась там. И так стучала, так дребезжала…

— Понимаешь, нам обоим надо было зарабатывать на жизнь, — сказал кэбмен. — И если бы не было ни работы, ни кнута, то не было бы у тебя ни стойла, ни сена, ни пойла, ни овса. Ведь когда у нас оставалось на овес, тебе он очень нравился — уж этого ты не можешь отрицать.

— Овес? — переспросила Лошадь, сразу навострив уши. — Да, его я помню. И тебя вспоминаю все яснее. Ты всегда сидел где-то сзади, я же всегда бежала и тащила за собою и тебя, и ту черную штуку. Да, все тащила я одна.

— Это была самая легкая часть работы — не забывай, пожалуйста, — возразил кэбмен. — Твое дело было везти, мое — править. И как наступала зима, то ты, старушка, согревалась работой. А мне приходилось сидеть на ветру так, что ноги леденели, а нос, бывало, того и гляди отвалится от ледяного ветра, а руки немели так, что я едва мог удержать вожжи…

— Да, — кивнула Ягодка. — Там бывало холодно. Суровая и жестокая страна. И совсем не было травы. Под ногами — один твердый камень.

— Тут ты права, приятельница, ох как права! — согласился кэбмен. — Очень трудный мир. И я всегда говорил, что камни, которыми вымощены все улицы, не годятся для лошадей. Но это Лондон, и ничего тут не поделаешь. Мне нравилось жить в нем не больше, чем тебе. Ведь коли ты деревенская лошадь, то я — деревенский человек. И очень любил петь в хоре в своей церкви. Но там нам с тобою не на что было жить.

— Ох, пожалуйста, прошу вас! — взмолился Дигори. — Можно нам идти дальше? А то Лев все уходит и уходит! А мне очень важно переговорить с ним!

— Послушай меня, моя Ягодка! — сказал кэбмен. — У этого молодого джентльмена на уме что-то такое, о чем он хочет поговорить со Львом. Ну, с тем, кого ты называешь Асланом. Может, ты разрешишь ему проехать немного на тебе верхом? Это с твоей стороны будет очень любезно. Ты его быстренько довезешь рысцой туда, где теперь Лев. А тем временем я и эта малышка тихонько пойдем вслед за вами.

— Проехать верхом? — переспросила Ягодка. — Ах да, я вспомнила, что это такое. Это значит сесть мне на спину. Я помню, как это делал тот маленький двуногий, который был у меня давным-давно. Он приносил маленький твердый кубик и угощал меня им. На вкус это было… это было просто чудо! Слаще любой травы, и намного…

— Ну да, ведь это же был сахар, — сказал кэбмен.

— Пожалуйста, Ягодка! — Дигори умоляюще смотрел на Лошадь. — Пожалуйста, разреши мне сесть верхом на тебя и отвези, меня к Аслану!

— Ну что ж, это будет нисколько не обидно, — сказала Ягодка. — Садись.

— Ягодка, дорогая ты моя старушка! — обрадовался кэбмен. — Давайте, молодой человек, я вас подсажу.

И Дигори быстро взобрался на спину Ягодки и удобно там устроился — ведь когда он жил в деревне, он привык ездить верхом на своем пони без седла.

— Ну, Ягодка, вперед! — воскликнул он.

— А у тебя нет с собою случайно хотя бы кусочка того белого вещества? — спросила Ягодка.

— Нет. К сожалению, я не захватил его из дому, — огорчился Дигори.

— Ну что ж, не будем даром стоять на месте, — сказала Ягодка.

И они тронулись вперед.

В этот момент большой Бульдог, который усиленно нюхал воздух и приглядывался, заявил:

— У кого глаза получше — поглядите, нет ли еще таких же чудных зверей вон там, у реки под деревьями?

Звери начали вглядываться в указанном направлении и быстро обнаружили дядю Эндрю, который стоял, притаившись, среди рододендронов и надеялся, что там его никто не заметит.

— Эй! — закричали они в один голос. — Там кто-то есть!

— Поймаем и посмотрим, что это такое!

И в то время, как Ягодка с Дигори на спине бежала быстрой рысцой, а кэбмен и Полли шли пешком вслед за ними, все Звери устремились в противоположную сторону, к дяде Эндрю. И на бегу вовсю ревели, лаяли, хрюкали, трубили, выражая этими звуками свой живейший интерес.

Теперь вам надо объяснить, как все происходящее выглядело с точки зрения дяди Эндрю. Увы! На него это произвело совсем иное впечатление, чем на детей и кэбмена. Ибо то, что вы можете увидеть и услышать, во многом зависит от того, откуда вы это видите. Ну и, разумеется, еще от того, что вы собою представляете.

Как только появились животные, дядя Эндрю попятился. И продолжал пятиться до тех пор, пока не оказался среди густых, зарослей. Разумеется, оставаясь там, он очень внимательно наблюдал за всем происходящим, но при этом он вовсе не старался понять, что там на самом деле происходит. Лишь одно его интересовало по-настоящему — набросятся звери на него или нет. Как и Колдунья, он был удручающе практичен. Он упустил тот момент, когда Аслан отобрал по паре от каждого вида животных. Все, что он видел точнее, ему казалось, что только это он и видит, — как множество самых опасных зверей без определенной цели слонялись то туда, то сюда. Единственное, что его удивляло — почему остальные животные совсем не боятся такого огромного Льва и не спасаются бегством.

Не понял дядя Эндрю сути происходящего даже тогда, когда настал великий миг и Звери заговорили. А причина была столь любопытна, что ее стоит здесь объяснить.

Еще когда Лев запел во тьме, дядя Эндрю, конечно, понял, что это пение, но пение это ему не понравилось. Оно навевало на него такие чувства и мысли, какие ему совсем не хотелось испытывать. Такие мысли и чувства были ему не по душе. Потом, когда взошло солнце и он увидел, что тот певец — Лев («всего-навсего лев», как сказал он себе), он принялся изо всех сил убеждать себя, что это существо не пело и петь не может. А может только рычать и реветь, как и подобает всем львам, обитающим в зоопарках нашего мира. «Разумеется, петь он не может ни в коем случае, — говорил он себе. — Мне, должно быть, все это только чудится. Я позволил своим нервам распуститься. Где это слыхано, чтобы лев пел?»

И чем дольше и прекраснее пел Лев, тем упорнее внушал себе дядя Эндрю, что то, что он слышит, может быть только львиным рыком — и больше ничем. А ведь если кто-то очень старается сделать себя тупоумнее, чем он есть, то часто добивается успеха. Добился своего и дядя Эндрю. Вскоре он и в самом деле не различал в пении Аслана ничего, кроме рева. Когда Лев, наконец, заговорил, сказав: «Нарния, проснись!», дядя Эндрю не разобрал ни слова — только ворчание. А когда в ответ Льву заговорили Звери, он услышал только лай, хрюканье, ржание и вой. Когда же попозже они рассмеялись, то… впрочем, постарайтесь сами представить, что он услышал тогда! Это был самый страшный момент, какой довелось дяде Эндрю пережить за весь этот нелегкий день. За всю жизнь ему не приходилось не то, что услышать, а хотя бы вообразить, что звери могут так жутко, кровожадно и свирепо гомонить и кричать. И тут, к крайнему своему ужасу, он в бессильном гневе увидел, как трое его спутников вдруг покинули укрытие и пошли прямиком к скоплению Зверей.

— Ах, дураки! — в отчаянии воскликнул он. — Звери сожрут кольца вместе с детьми, и мне уже не вернуться домой! Какой эгоист этот Дигори! Да и остальные не лучше него! Коли им не жалко собственной жизни, это их дело. Но что они делают со мною… Они, похоже, об этом не думают! Им наплевать на меня!

Когда вся толпа животных устремилась к нему, он повернулся и побежал, да так прытко, как не бегал никогда в жизни. И теперь можно было убедиться, что воздух этого юного мира действительно вдохнул в старика новые силы. В Лондоне он был слишком стар и слаб, чтобы хотя бы вообразить, что он может бегать, но теперь понесся так шустро, что наверняка выиграл бы соревнования по бегу в любой приготовительной английской школе. Фалды сюртука, развевающиеся у него за спиной, являли прекраснейшее зрелище. Но, разумеется, все это было без толку. Среди Зверей, гнавшихся за ним, многие принадлежали к самым быстроногим видам; к тому же это были первые гонки в их жизни, и они горели от нетерпения поскорее пустить в дело свои молодые мускулы.

— Лови его! Держи его! — кричали они.

— Может быть, это и есть тот самый Злоужа!

— Ату его!

— Быстрее!

— Отрезай ему дорогу!

— Эй вы! Окружайте его! А вы держитесь рядом с ним!

— Уррррра!

Понадобилось всего несколько минут, чтобы некоторые Звери вырвались вперед и обогнали дядю Эндрю, а потом они выстроились в длинный ряд и преградили ему дорогу. Тем временем другие окружали его сзади. Куда бы он ни рванулся, везде его подстерегал ужас. Даже сверху над ним нависали огромные рога Лосей и громадные слоновьи бивни. Сзади хрюкали тяжелые, неповоротливые Медведи и нетерпеливые Вепри. Прямо в глаза ему смотрели золотистые Леопарды и Пантеры, которые, как ему казалось, саркастически усмехались и нетерпеливо помахивали хвостами. Все пасти были разинуты, что окончательно и сразило его. На самом деле Звери разевали пасти, чтобы легче дышалось на бегу. Но он-то думал, что его приготовились съесть.

Весь дрожа, дядя Эндрю остановился, но порывался броситься то туда, то сюда. И в лучшие-то свои годы он никогда не любил животных, так как побаивался их. А потом, когда долгие годы проводил над ними жестокие эксперименты, он стал их еще больше бояться и ненавидеть.

— Ну, сэр, — деловито сказал Бульдог, — отвечайте, кто вы такой. Животное, растение или минерал?

Вот что он сказал. Но дядя Эндрю услышал только:

— ГРРррарррхххоуууу!

ероятно, вы уже подумали, что эти Звери были очень глупые, если не поняли сразу, что дядя Эндрю и дети с кэбменом принадлежат к одному и тому же виду существ. Но вы, друзья, должны принять во внимание, что Звери не имели еще никакого представления об одежде. Они считали, что платьице Полли, костюмчик Дигори, пальто и шляпа-котелок кэбмена сродни их меху или перьям. Да они бы никогда не догадались, что все трое принадлежат к одному и тому же виду, но дети сами сказали им об этом, и Ягодка, судя по всему, думала так же. А ведь дядя Эндрю был намного выше ростом детей и намного худее кэбмена. И одет он был во все черное, если не считать белого жилета (впрочем, теперь отнюдь не белого), поэтому, с точки зрения Зверей, он выглядел совсем непохожим на тех людей. И вполне естественно, они испытывали недоумение. Но хуже всего было то, что по его виду нельзя было понять, умеет ли он говорить.

Дядя Эндрю, конечно, пытался что-то сказать. Когда Бульдог с ним заговорил (или, как ему показалось, сперва замолчал, а потом зарычал на него), он протянул к Собаке свою дрожащую руку и пролепетал:

— Хороший песик… не надо… я бедный старик…

Но они поняли его не лучше, чем он их — вместо слов им послышалось какое-то шипение и бульканье. И, может быть, это было к лучшему, потому что ни одной известной мне собаке — и особенно Говорящей Собаке из Нарнии — не понравится, если ее назовут «хорошим песиком». Во всяком случае, не больше, чем вам, если кому-то взбредет в голову назвать вас «маленьким человечком».

Они придвинулись к нему, чтобы лучше прислушаться — и дядя Эндрю свалился в глубоком обмороке.

— Ну вот! — сказал Вепрь. — Я так и думал. Это всего-навсего дерево.

Не забывайте, что они ни разу не видели обморока и даже не видели того, как падают.

Бульдог, который тем временем обнюхал дядю Эндрю с головы до пят, поднял голову и заявил:

— Нет. Это животное. В этом не может быть сомнений. И, может быть, того же вида, как и те трое.

— Не могу согласиться, — возразил один из Медведей. — Животные не умеют вот так опрокидываться. Мы животные, и мы не опрокидываемся. Мы стоим прямо. Вот так!

И чтобы показать всем, как прямо он стоит, он встал на задние лапы, шагнул вперед, зацепился за низкую ветку и упал, растянувшись во весь рост.

— Третья Потеха, Третья Потеха, Третья Потеха! — в великом возбуждении заверещала Галка.

— Все-таки я считаю, что он дерево! — настаивал Вепрь.

— Если это дерево, — заявил другой Медведь, — то в нем должно быть пчелиное гнездо.

— Я уверен, что это не дерево, — сказал Барсук. — Мне показалось, что перед тем, как опрокинуться вверх тормашками, он пытался что-то сказать.

— Да нет, — возразил Вепрь, — это ветер шелестел в листьях.

— Уж не хотите ли вы сказать, — обратилась к Барсуку Галка, — что это может быть Говорящее Животное? Он же не сказал ни единого слова.

— И все-таки, — сказала Слониха (ее муж, как вы помните, ушел на совет с Асланом), — как бы там ни было, это может оказаться каким-нибудь животным. Вот этот беловатый ком, который у него с одного конца — почему бы ему не оказаться чем-то вроде лица? А вон те дырки — глазами и ртом? Разумеется, носа у него нет. Но ведь… хм, хм… вряд ли это свидетельствует против. Если сказать правду, и среди нас лишь немногие могут похвастаться тем, что можно назвать Носом в подлинном смысле этого слова.

И она скромно, но с вполне извинительной гордостью опустила вниз хобот, расправив его на всю длину.

— Я считаю, что это сказано очень грубо! — заявил Бульдог.

— Но госпожа Слониха совершенно права! — сказал Тапир.

— Послушайте! — находчиво вмешался Осел. — Мне кажется, что это существо, если и не умеет говорить, то думать умеет!

— Как бы его поставить на ноги? — задумчиво произнесла Слониха.

Она осторожно обхватила хоботом обмякшее тело дяди Эндрю и поставила его вертикально, но, к несчастью, вверх ногами, так, что из кармана у него на землю вывалились три монеты. Но когда Слониха опустила хобот, дядя Эндрю снова рухнул наземь.

— Ну и ну! — враз сказало несколько голосов. — Это не животное.

— Он даже не живой!

— А я утверждаю, что это животное! — упорствовал Бульдог. — Потому что от него воняет!

— Запах — это еще не все, — возразила Слониха.

— Ну, — возмутился Бульдог, — если не верить собственному носу, то чему тогда можно вообще верить?

— Хотя бы собственным мозгам, — сказала она мягко.

— Я считаю, что это очень грубо сказано! — воскликнул Бульдог.

— Ладно, ладно, — примирительно сказала Слониха. — Мы должны с ним что-то сделать. Потому что он может оказаться тем самым Нозлом, и его обязательно надо показать Аслану. Давайте решим вопрос большинством. Что вы о нем думаете? Это животное или что-то вроде дерева?

— Дерево! Дерево! — выкрикнуло с десяток голосов.

— Очень хорошо, — одобрила их Слониха. — Но если это дерево, то ему подобает быть посаженным в землю. Значит, мы должны вырыть для него яму.

С этой частью работы очень быстро управились два Крота. Затем возник небольшой диспут: какой частью надо опускать в яму дядю Эндрю. Лишь очень небольшой перевес голосов избавил его от участи быть опущенным в яму головой вниз. Некоторые Звери доказывали, что его ноги — это его ветки, следовательно, та серая пушистая штука, которая с другого конца (имелась в виду его голова), — это и есть корень. Но другие подчеркивали то обстоятельство, что в раздвоенной части он больше вымазан в грязи, и вообще эти отростки больше смотрят наружу, как и полагается корням. Так что в конце концов его посадили в яму головой вверх. Когда землю вокруг него хорошенько утоптали, она доходила ему до середины бедер.

— На вид он просто жутко вялый! — сказал Осел.

— О! — воскликнула Слониха. — Чуть не забыла! Разумеется, его надо хорошенько полить. Полагаю, что могу сказать, — нисколько не желая обидеть кого-либо из присутствующих, — что для такого дела именно мой нос…

— Я утверждаю, что это сказано слишком грубо! — перебил ее Бульдог.

Но Слониха, не обращая на него внимания, спокойно направилась к реке, набрала полный хобот воды и вернулась назад, чтобы полить дядю Эндрю. Рассудительное животное продолжало ходить к реке и обратно до тех пор, пока не вылило на него много галлонов воды. С сюртука дяди Эндрю текло так, будто он выкупался в реке в полном облачении. Это купание в конце концов оживило его. Но что его ожидало, когда он очнулся!

Впрочем, нам пора оставить его, дав время поразмыслить над своими подлыми поступками (если у него еще осталось для этого достаточно разума), и перейти к более важным событиям.

Ягодка с Дигори на спине бодро рысила вперед. И вот уже гомон зверей стих где-то позади, а маленькая группа, состоявшая из Аслана и избранных им советчиков, была уже совсем рядом. Дигори понимал, что поступит очень грубо, если вломится непрошенным в столь торжественное собрание; но ему не пришлось делать этого. По слову Аслана, Слон, обе Вороны и все прочие расступились перед ними. И Дигори, соскочив с Лошади, оказался рядом с Асланом. И Аслан оказался намного больше и прекраснее, чем казался издали, и такой ярко-золотой, что на него почти невозможно было глядеть. Дигори потупился, не смея встретить взгляд огромных глаз Льва.

— Пожалуйста… мистер Лев… Аслан… сэр… — заговорил он, с трудом ворочая языком. — Не могли бы вы… смею ли я… пожалуйста… не будете ли вы так добры… дать мне такой волшебный плод из этой страны, чтобы моя мама выздоровела?

Он отчаянно надеялся, что Лев скажет ему: «Да», и до жути боялся услышать: «Нет». Но он был совершенно поражен, когда тот не сделал ни того, ни другого.

— Это тот самый мальчик, — промолвил Лев, глядя не на Дигори, а на своих советников. — Тот самый мальчик, который сделал это.

«О боже мой! — подумал Дигори. — Что же такое я мог натворить?»

— Сын Адама, — обратился к нему Лев. — Здесь, в юной стране Нарнии, на свободе бродит злая Колдунья. Расскажи этим добрым Зверям, как она попала сюда.

Десяток разных историй, которые он мог придумать в ответ, вспыхнули в сознании Дигори, но у него хватило здравого смысла отвечать одну правду.

— Это я привел ее сюда, Аслан, — очень тихо сказал он.

— Зачем?

— Я хотел убрать ее из нашего мира и вернуть в ее собственный. Мне показалось, что я вернул ее на прежнее место.

— А как она оказалась в твоем мире, Сын Адама?

— Тоже… с помощью волшебства…

Лев ничего не сказал, но Дигори почувствовал, что ответ его не полон.

— Это все началось из-за моего дяди Эндрю, — продолжал он. — Это он при помощи волшебных колец послал нас из нашего мира в другой… Ну, мне пришлось туда отправиться потому, что сначала он послал одну Полли… а потом мы с нею встретили Колдунью в стране, которая называется Чарн, и она вцепилась в нас как раз в тот момент, когда мы…

— Вы встретили Колдунью? — спросил Аслан таким низким голосом, что чувствовалось, что вот-вот он перейдет в рык.

— Она проснулась, — сказал совершенно жалкий Дигори. И, побледнев, добавил: — Я хотел сказать — я ее разбудил. Потому что мне очень хотелось увидеть, что случится, если ударить по колокольчику. Полли не хотела этого делать. Она ни в чем не виновата. А я… Я подрался с нею из-за этого. Сам не знаю, почему. Наверно, я был немного околдован… когда прочел ту надпись под колокольчиком.

— Значит, ты был околдован? — спросил Аслан, и голос его стал еще тише и глуше.

— Нет, — в отчаянии отвечал Дигори. — Думаю, что нет, тогда я только притворялся.

Наступила долгая пауза, и Дигори мысленно повторял про себя: «Это я все погубил. И теперь нет никакой надежды получить что-нибудь для моей мамы!».

— Вот видите, друзья мои, — обратился Лев к собранию. — Не успел юный и чистый мир, который я подарил вам, состариться хотя бы на шесть часов, как силы зла уже вступили в него. Их разбудил и доставил сюда вот этот Сын Адама.

Все Звери и даже Ягодка повернулись к Дигори, уставились на него и разглядывали до тех пор, пока ему не захотелось как можно скорее провалиться под землю.

— Но нам не следует предаваться унынию, — продолжал Аслан, по-прежнему обращаясь к Зверям. — От этого зла возникнут великие беды, но до них еще далеко. И я предчувствую, что худшее мне придется принять на себя. А тем временем мы можем все устроить так, что в течение многих сотен лет это будет счастливейшая страна в счастливом мире. Но если род Адама нанес нам эту рану, то он же должен помочь нам исцелить ее. Подойдите поближе ко мне, вы двое.

Последние слова были обращены к Полли и кэбмену, только что присоединившимся к ним. Полли — на лице которой, казалось, остались только глаза и рот — не отрываясь, глядела на Аслана, крепко вцепившись в руку кэбмена. Тот, кинув на Аслана один-единственный взгляд, сразу снял с себя шляпу. Без нее он выглядел моложе, приятнее лицом и больше походил на крестьянина, чем на лондонского кэбмена.

— Сын мой, — сказал Аслан кэбмену, — давно уже я знаю тебя. Узнал ли ты меня?

— Увы, нет, сэр, — отвечал тот. — По крайней мере в обычном смысле слова. Но я чувствую что-то такое, что если б мог позволить себе вольность, то сказал бы, что мы уже где-то встречались.

— Это хорошо, — произнес Лев. — Значит, ты знаешь меня лучше, чем тебе кажется, и пока жив, успеешь узнать еще лучше. Нравится ли тебе эта страна?

— Если сказать правду, так одно удовольствие, сэр, — отвечал кэбмен.

— Хотел бы ты прожить здесь всю жизнь?

— Понимаете, сэр, я женатый человек, — отвечал кэбмен. — Будь здесь со мною жена, я считаю, никто из нас не подумал бы о возвращении в Лондон. Ведь мы с нею настоящие деревенские люди…

Аслан рывком поднял свою огромную косматую голову, раскрыл пасть и начал выпевать какую-то одну протяжную ноту — не очень громко, но мощно. Когда Полли услышала этот звук, ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Она была уверена, что это призыв. Любой, кто его услышит, сразу его послушается и, что еще более вероятно, окажется здесь, сколько бы миров и веков ни отделяли его от Аслана. И поэтому, хотя и удивилась, все-таки не была по-настоящему потрясена, когда совсем рядом с нею ниоткуда появилась женщина, молодая, с добрым и честным лицом. Полли сразу поняла, что это и есть жена кэбмена. Она доставлена сюда из нашего мира без помощи всяких надоедливых волшебных колец, просто, быстро и красиво, будто птица прилетела в свое гнездо. Молодая женщина, по-видимому, была застигнута за стиркой, потому что на ней был фартук, рукава закатаны выше локтей, а с рук капала мыльная пена. Будь она доставлена сюда в лучшем своем платье и в праздничной шляпке, украшенной искусственными вишенками, она бы выглядела нелепо. Но сейчас была очень мила.

Разумеется, жена кэбмена решила, что спит и видит сон. Поэтому не бросилась к мужу и не стала требовать от него, чтобы он, ради бога, объяснил ей, что происходит с ними обоими. Но вот она поглядела на Льва и была уже не так твердо уверена, что все это ей снится, хотя почему-то не испугалась. Она склонилась перед ним в полуреверансе, как в то время еще делали деревенские девушки. Потом подошла к кэбмену, вложила свою руку ему в ладонь и стала рядом с ним, с несколько оробелым видом озираясь вокруг.

— Дети мои, — Аслан устремил на них пристальный взгляд, — вы будете первыми королем и королевой Нарнии.

Кэбмен в изумлении раскрыл рот, а его супруга покраснела до кончиков ушей.

— Вы будете править этими существами, давать им имена, вершить над ними правосудие, а если на них поднимутся враги — защищать от врагов. А враги у них будут, потому что в этот мир проникла злая Колдунья.

Кэбмен с трудом сглотнул несколько раз, прочищая горло.

— Прошу прощения, сэр. Я, конечно, премного вам благодарен, и хозяйка моя скажет вам то же самое, но я ведь не из тех парней, которые подходят для такой работы. Понимаете, я не получил никакого образования.

— Ну, — сказал Аслан, — умеешь ли ты хотя бы управиться с лошадью и плугом, растить для себя плоды земные?

— Да, сэр. В такой работе я малость смыслю, потому что вырос за нею.

— Сможешь ли ты править этими существами с лаской и справедливостью, памятуя, что они не рабы, подобные бессловесным животным в вашем мире, но Говорящие Животные и свободные существа?

— Постараюсь, сэр, — отвечал кэбмен. — Насколько сумею, буду обращаться с ними по чести и справедливости.

— И ты воспитаешь своих детей и внуков так, что и они будут поступать с ними подобным образом?

— Постараюсь сделать все, сэр, что от нас зависит. Не так ли, Нэлли?

— И у тебя не будет любимчиков среди собственных детей или среди этих созданий, ты не позволишь никому владеть другими животными и заставлять их работать на себя?

— Я ни за что не позволю, сэр, чтобы дело дошло до этого, — сказал кэбмен. — И обещаю вам, если мне кто-то попадется на таком деле, я им покажу, где раки зимуют.

Пока продолжался этот разговор, кэбмен преображался на глазах: голос его становился более сильным и звучным, он ясно выговаривал все слова — это был тот деревенский говор, который он усвоил еще мальчишкой, а не резкий и торопливый кокни — диалект лондонского простонародья.

— А если нападут враги? Ибо враги рано или поздно нападут на вас. Если начнется война, будешь ли ты первым в атаке и последним в отступлении?

— Да, сэр, — медленно отвечал кэбмен, обдумывая каждое свое слово. — Впрочем, в таких вещах человек ничего не может знать заранее, пока сам не испробует, что к чему. Осмелюсь сказать, что по природе я — парень тихий, никогда ни с кем не дрался… ну, если случалось побоксировать, так это совсем другое дело… Я, конечно, буду стараться… и надеюсь, что сумею сделать все, как надо, если такое выпадет мне на долю.

— Значит, — сказал Аслан, — ты сможешь сделать все, что обязан делать король. Вскоре состоится твоя коронация. И ты сам, и твои дети, и внуки пребудут счастливы и благословенны. Некоторые из них станут королями Нарнии, другие — королями Арченланда, страны, которая лежит вон там. — Лев показал лапой в сторону Южных Гор. — А тебе, маленькая Дочь Евы, — обратился он к Полли, — я говорю: «Добро пожаловать в Нарнию!» Простила ли ты мальчику обиду и насилие, которые он учинил тебе в зале со статуями, в опустелом дворце проклятых владык Чарна?

— Да, Аслан, — сказала Полли. — Мы это давно уладили.

— Это хорошо, — одобрил Аслан. — Тогда займемся мальчиком.

игори крепко сжал губы. Он испытывал все большее беспокойство, но надеялся, что, как бы ни обернулось дело, хныкать он не будет и не станет всеобщим посмешищем.

— Сын Адама! — обратился к нему Аслан. — Готов ли ты исправить беду, которую накликал на милую моему сердцу страну Нарнию в самый день ее рождения?

— Я не знаю, что я тут смогу сделать, — сказал Дигори. — Вы же сами знаете, что эта королева убежала, и…

— Я не спрашиваю тебя, что ты будешь делать, — прервал его Лев. — Я спрашиваю: готов ли ты?

— Да, сэр, — отвечал Дигори.

На миг в голове его вспыхнула безрассудная мысль сказать Льву: «Я постараюсь помочь вам, если вы дадите обещание помочь моей маме». Но, к счастью, он вовремя сообразил, что Лев — не то существо, с кем можно торговаться. Но, когда он говорил «да», то думал о своей матери, о великой надежде, которой он жил все эти часы и которая сейчас вдруг покинула его. Поэтому в горле у него застрял комок, на глазах выступили слезы, и, не удержавшись, он выпалил:

— Ну пожалуйста… прошу вас… если можете, то дайте мне что-нибудь, чтобы вылечить мою маму…

До этой минуты он не смел поднять голову и глядел на огромные передние лапы Льва и его чудовищные когти. Но теперь, в отчаянии, он забыл свой страх и поглядел ему прямо в глаза. И то, что он увидел, повергло его в изумление, какого он не испытал более за всю свою жизнь. Темно-рыжая голова склонилась так низко, что была почти возле лица мальчика, и — чудо из чудес — глаза Льва были полны огромных, сверкающих слез. И по сравнению с ними слезы самого Дигори были такими крохотными и тусклыми, что на какой-то миг ему показалось — Лев горюет из-за болезни его матери даже больше, чем он сам.

— Ах, сын мой, сын мой! — промолвил Аслан. — Я все понимаю. Горе твое велико. И в этой стране только мы с тобою знаем, что это такое — горе. Поэтому постараемся помочь друг другу. Мне сейчас приходится думать, как на сотни лет оградить мою Нарнию от бед. Колдунья, которую ты доставил сюда, рано или поздно вернется в Нарнию. Но нам не следует из-за этого впадать в отчаяние. Я хочу посадить Дерево, к которому она не посмеет приблизиться. Это Дерево будет охранять от нее Нарнию много сотен лет. Этому краю суждено долгое блистательное утро, и много воды утечет, прежде чем первые тучи омрачат солнце. И ты должен доставить мне то семя, из которого я смогу вырастить такое дерево.

— Да, сэр.

Он еще не знал, как это сделает, но чувствовал, что должен сделать. Лев глубоко вздохнул, еще ниже склонил к нему голову и подарил мальчику свой львиный поцелуй. И Дигори сразу ощутил прилив новых сил и отваги.

— Милый мой сын, — сказал Аслан. — Сейчас я расскажу тебе, что ты должен делать. Повернись и погляди на запад. Скажи мне, что ты там видишь?

— Я вижу там страшно высокие горы, Аслан, — отвечал Дигори. — И утес, с которого спадает эта река — огромный водопад. А за этим лесом видны зеленые вершины, поросшие лесом. За ними гребень еще более высокой горной цепи — отсюда она кажется почти черной. А еще дальше — очень далеко — огромные снежные горы, которые сошлись вместе и тянутся высоко в небо — как на тех картинках, где изображены Альпы. Ну, а за ними уже ничего не видно, только небо.

— Ты все разглядел правильно, — сказал ему Аслан. — Там, где река падает с утеса, проходит граница Нарнии, и как только ты поднимешься на этот утес, ты покинешь Нарнию и вступишь в Западный Дикий Край. Тебе предстоит пройти через все горы и идти до тех пор, пока не найдешь потаенную горную долину, где будет глубокое озеро. Эта долина со всех сторон окружена стеной ледяных гор. У дальнего края озера стоит высокий зеленый холм. На вершине холма — сад, а посреди сада растет Дерево. Сорви яблоко с этого дерева и возвращайся ко мне.

— Да, сэр, — снова повторил Дигори.

Он совершенно не представлял себе, как подняться на этот утес, а потом проложить себе путь через горы. Но он не хотел говорить об этом — он боялся, что его слова будут приняты за попытку отказаться под благовидным предлогом от трудного задания. А вслух он произнес:

— Я надеюсь, Аслан, что ты не спешишь. Потому что я не смогу быстро дойти туда и вернуться.

— Маленький Сын Адама, у тебя будет помощник, — сказал Аслан.

И он обернулся к Лошади, которая в продолжение всего разговора стояла рядом, помахивая хвостом, будто отгоняла мух, и вслушивалась, склонив голову набок, как будто речь шла о вещах, трудноватых для ее понимания.

— Дорогая моя, — обратился к ней Аслан, — не хочешь ли ты стать Крылатой Лошадью?

И все увидели, как Ягодка тряхнула головой, раздула ноздри и легонько притопнула задней ногой. Это ясно показывало, что ей очень хотелось стать Крылатой Лошадью. Но она сказала:

— Пожалуйста, Аслан, если ты этого хочешь… если ты именно это имел в виду… Но я не понимаю, почему это должна быть я… ведь я, сказать по правде, не очень-то умная Лошадь…

— Будь отныне крылатой! И стань прародительницей всех Крылатых Лошадей! — взревел Лев таким голосом, что содрогнулась земля. — Имя тебе будет Летунья!

Лошадь испугалась — точно так же, как испугалась бы в прежние несчастливые дни, когда ее запрягали в кэб. Потом встала на дыбы. И потянулась головой назад, как будто мухи кусали ее спину, и она силилась прогнать их. Плечи начали вспухать, а потом из них прорезались крылья, которые на глазах у всех расправлялись и росли — больше, чем у орла, больше, чем у лебедя, и больше, чем у тех ангелов, которых рисуют на церковных витражах. Перья были каштанового цвета и отливали на солнце красной медью. Вот Лошадь широко взмахнула крыльями и подскочила вверх, пронеслась на высоте двадцати футов над головами Аслана и Дигори, заржала и кувыркнулась вверх ногами. Выровнявшись, она описала в воздухе широкий круг и, быстро снизившись, стала на землю всеми четырьмя копытами. Приземление, надо признать, получилось довольно неуклюжее, но она выглядела, хоть и удивленной, но чрезвычайно довольной.

— Ну как, понравилось тебе, Летунья? — спросил Аслан.

— Очень понравилось, Аслан, — ответила Лошадь.

— Отнесешь ли ты этого маленького Сына Адама в ту горную долину, о которой я рассказал?

— Что? Сейчас? Сразу? — спросила Ягодка, или Летунья, как теперь следовало называть ее. — Урра! Иди ко мне, малыш! Я уже носила таких, как ты. Только это было давно, очень давно. Когда там еще были зеленые поля. И сахар.

Неожиданно Аслан повернулся к Полли и жене кэбмена, которые каким-то образом уже успели подружиться.

— О чем вы шепчетесь, Дочери Евы? — спросил он их.

— С вашего позволения, сэр, — отвечала королева Элен (так теперь следовало называть жену кэбмена Нэлли). — Мне кажется, что эта малышка тоже хочет полетать, если только вы не станете возражать.

— Об этом надо спросить Летунью, — сказал Лев.

— Нет, я не стану возражать, если надо будет отнести двоих, особенно если они такие маленькие, — отвечала Летунья. — Но я надеюсь, что никто из Слонов не пожелает полететь вместе с нами.

Слоны и не подозревали, что им в голову может прийти такое желание. И вот новый король Нарнии помог детям взобраться на Лошадь, и если говорить правду, то Дигори он подсадил довольно грубо, но зато Полли усаживал так нежно, как будто она была фарфоровая и могла разбиться от неосторожного толчка.

— Ну, с ними все в порядке, Ягодка, то есть Летунья, — сказал он. — Никак не привыкну к этому чудному имени.

— Не поднимайся слишком высоко, — напутствовал ее Аслан. — И не вздумай лететь над снежными вершинами. Высматривай места, где будут зеленые долины, и старайся держаться над ними. И да пребудет с вами мое благословение!

— Ох, Летунья! — воскликнул Дигори, похлопывая Лошадь по шее. — Это будет такая потеха!.. Держись за меня покрепче, Полли!

И в следующий миг земля неожиданно резко провалилась куда-то вниз, а потом закружилась вихрем — это Летунья, как огромный голубь, покидающий голубятню, сделала несколько кругов перед тем, как отправиться в дальний путь на запад. Глянув вниз, Полли уже едва смогла различить внизу короля и королеву, и даже сам Аслан превратился в золотое пятно на зеленом фоне. Но тут ветер ударил им в лицо, а крылья Летуньи начали мерно подниматься и опускаться, со свистом рассекая воздух у них над головами.

Внизу простиралась Нарния в многоцветье лугов, скал, вереска и деревьев. Слегка извиваясь, лентой живого серебра сверкала на солнце река. С такой высоты они могли уже заглянуть за гребень гряды невысоких холмов, протянувшихся с севера. Справа раскинулось огромное нагорье, сплошь заросшее вереском, — поднимаясь, оно уходило к самому горизонту. Горная цепь слева была намного выше. То тут, то там в ней виднелись проходы, сквозь которые мелькали горные склоны с темными сосновыми лесами, а за ними — просторные южные равнины, едва заметные в голубой дымке.

— Там, по всей видимости, и лежит тот самый Арченланд, — сказала Полли, глядя на юг.

— Скорее всего. Но ты лучше глянь, что у нас впереди! — воскликнул Дигори.

А впереди, прямо перед ними, высился барьер огромного утеса. Они были почти ослеплены радужным блеском солнца в облаках водяной пыли, окутывающих водопад; ревя и сверкая, река, зародившаяся где-то на западных нагорьях, низвергалась с гигантского уступа в Нарнию. Но Летунья поднялась уже так высоко, что грохот водопада доносился до них всего лишь слабеньким ропотом — и тем не менее даже этой высоты было мало, чтобы преодолеть вершину утеса.

— Тут лучше будет лететь зигзагами, — сказала Летунья. — А ну, держитесь покрепче!

И она принялась на лету резко поворачивать — то направо, то налево, и с каждым поворотом оказывалась все выше и выше. Воздух похолодал, и они слышали, как где-то далеко внизу под ними кричали орлы.

— Послушай! — крикнула Полли. — Обернись! Погляди, что видно позади!

А позади во всем своем великолепии светилась равнина Нарнии, уходящая к горизонту, туда, где блестело далекое море. Они были уже так высоко, что разглядывали на севере крошечные зубцы какой-то горной цепи и обширную равнину на юге, показавшуюся им песчаной пустыней.

— Интересно, узнаем ли мы когда-нибудь, какие страны там лежат? — спросил Дигори.

— Я считаю, что там ничего нет, — отвечала Полли. — Понимаешь, весь этот мир возник только сегодня, и там еще никого нет и ничего не происходит.

— Сейчас — да, — согласился Дигори. — Но ведь рано или поздно их заселят народы. И у каждого будет своя история.

— Тогда, конечно, будет очень интересно, — сказала Полли. — Но пока еще нет никакой истории. И некому и некого заставить учить ее. Все эти битвы, даты и прочую скукотищу.

Наконец они были уже над вершиной утеса, и через несколько минут нарнианская равнина совсем пропала из виду. Теперь они летели над диким краем, где было много крутых холмов, сплошь поросших темными лесами. Они следовали к западу по течению реки, туда, где смутно обозначались настоящие, высокие горы. Но теперь солнце било прямо в глаза путешественникам, и они не могли ясно разглядеть, что же было в той стороне. Они летели и летели, а солнце потихоньку опускалось все ниже и ниже, пока вся западная часть неба не превратилась в сплошной зев пылающей печи, наполненной расплавленным золотом. Но вот солнце спряталось за иззубренной горной цепью, которая отсюда выглядела такой острой и плоской, точно была вырезана из картона.

— Похоже, тут, наверху, никогда не бывает слишком жарко, — сказала Полли.

— А мои крылья уже устали и начинают побаливать, — пожаловалась Летунья. — Я не вижу внизу ни долины, ни озера, про которые говорил Аслан. Я предлагаю спуститься и, пока еще не совсем стемнело, поискать приличное место для ночлега. Потому что какие поиски могут быть ночью?

— К тому же не пора ли подумать об ужине? — прибавил Дигори.

И с общего согласия Летунья начала снижаться. Когда она спустилась почти до самой земли и летела среди холмов, воздух заметно потеплел. Они летели много часов, не слыша ничего, кроме шипящих взмахов крыльев Летуньи, — так что было очень приятно снова различать привычные земные звуки — громкий говор реки, бегущей по каменистому ложу, скрип деревьев, покачивавшихся на легком ветру. Их встречал теплый и добрый запах прогретой солнцем земли, травы и цветов. Наконец Летунья приземлилась. Дигори соскочил наземь и помог спешиться Полли. Они были очень рады, что могут распрямить затекшие ноги.

Долину, в которой они очутились, со всех сторон окружали высокие крутые горы; высоко в небо возносились снежные вершины, одна из них алела, отражая свет заката.

— Я голодный, — заявил Дигори.

— Что ж, давайте подкрепимся, — Летунья захватила зубами огромный пучок травы.

Спустя некоторое время она подняла голову и, все еще жуя траву, произнесла с битком набитым ртом:

— Ну что же вы? Не стесняйтесь. Тут с избытком хватит на всех.

— Но мы не можем есть траву, — грустно произнес Дигори.

— Хмм, хмм, — сказала Летунья все еще с полным ртом. — Хммм, хммм… Совершенно не представляю, что нам в таком случае делать. И ведь такая чудесная трава…

Полли и Дигори в ужасе глядели друг на дружку.

— Я думаю, кое-кто мог бы позаботиться о нашей еде, — заметил Дигори.

— Я уверена, Аслан снабдил бы вас едой, если бы вы его попросили, — сказала Летунья.

— Неужели он и без наших просьб не знал, что нам надо что-то есть? — сказала Полли.

— Наверняка знал, — отвечала Летунья, прожевывая новую порцию травы. — Но мне кажется, что ему нравится, когда его о чем-нибудь просят.

— Но теперь-то нам что делать? — спросил Дигори.

— Даже не представляю, — задумалась Лошадь. — Может, все-таки попробуете траву? Уверяю вас, она вам очень понравится.

— Ох, да не будь ты такой дурочкой! — сказала Полли и топнула ножкой. — Разумеется, люди могут есть траву так же, как ты — баранье жаркое!

— Ради бога — не вспоминай про жаркое и про другую еду! — взмолился Дигори. — От этого становится только хуже.

Дети начали советоваться, что же им предпринять. Дигори рассудил, что в их положении Полли лучше всего при помощи колец попасть домой. Там она раздобудет еду и попытается вернуться сюда. Сам же он, пообещав Аслану выполнить его поручение, не может так поступить — наверняка дома его что-нибудь задержит. Но Полли ответила, что не бросит друга. Дигори сразу согласился и назвал ее поступок благородным.

— Послушай, — сказала Полли. — Я совсем забыла! Утром я сунула в карман пакетик ирисок, и от них еще что-то осталось. Думаю, это все-таки лучше, чем лечь спать натощак.

— Намного лучше! — оживился Дигори. — Только осторожней двигай рукой в кармане, а то коснешься кольца.

Но легче сказать, чем сделать: вдвоем они кое-как справились с этой деликатной задачей. Дети извлекли из кармана маленький бумажный пакетик и с сожалением обнаружили, что тот превратился в сплошной липкий комок. Проще было отрывать от него кусочки, нежели пытаться выделить отдельные ириски. Разумеется, кое-кто из взрослых (они обычно поднимают много шума из-за гигиены и прочих таких вещей) на их месте предпочел бы вовсе остаться без ужина, чем есть такие конфеты.

Всего в пакетике было девять ирисок, и Дигори пришла в голову блестящая мысль — съесть по четыре штуки, а девятую закопать в землю.

— Понимаешь, — сказал он, — если железяка, оторванная от фонарного столба, выросла в маленькое фонарное дерево, то почему бы ириске не вырасти здесь в ирисковое дерево?

Полли сразу согласилась, и они вырыли среди травы маленькую ямку и посадили кусочек ириски. Потом они съели остальные, долго смакуя каждый кусочек. Конечно, трапеза получилась скудная, несмотря на то, что вместе с конфетами, не удержавшись, они съели и бумажки.

Когда Летунья закончила свой собственный превосходный ужин, она улеглась под деревом, а дети сели рядом с нею по обе стороны, тесно прижавшись к ее теплым бокам. Лошадь прикрыла их крыльями, и они почувствовали себя по-настоящему уютно. Когда на небе высыпали яркие юные звезды нового мира, они все еще болтали обо всем на свете: о том, как Дигори надеялся сделать хоть что-нибудь для мамы и как вместо этого ему приходится выполнять другое поручение. Потом они повторили приметы того места, куда их послал Аслан: зеленая долина, голубое озеро, холм у дальнего края озера и сад на вершине холма… Разговор становился все тише и медлительнее, и они понемногу засыпали. Вдруг неожиданно Полли, вздрогнув, села и прошептала:

— Тссс!

Они молча прислушивались.

— Это был просто ветер в деревьях, — вскоре сказал Дигори.

— Я в этом не уверена, — возразила Летунья. — Подождем еще немножко… Вот опять! Клянусь Асланом, тут кто-то есть!

И Лошадь, изрядно повозившись в темноте, шумно поднялась на ноги. Дети уже встали и вглядывались в темноту. Летунья рысила туда-сюда, взад и вперед, принюхивалась и тихо, но возбужденно ржала; дети ходили на цыпочках и заглядывали за каждый куст и каждое дерево. Полли была совершенно уверена, что один раз видела вполне отчетливо какую-то высокую, темную фигуру, которая быстро скользила от них на запад. Но поймать им никого не удалось, и под конец, утомившись, Летунья опять улеглась наземь, а дети снова приютились — точнее не скажешь — под ее широкими крыльями. И почти сразу же уснули. Но Летунья еще долго не спала и шевелила в темноте ушами, а порою по ее коже пробегала легкая дрожь, словно на нее садились мухи. Но наконец заснула и она.

роснись, Дигори! Да проснись же! — услышали они голос Полли. — Оно и в самом деле выросло, твое ирисковое дерево! Да и утро самое чудесное!

По лесу растекались первые солнечные лучи, трава серебрилась от росы, а паутина так и сверкала. Совсем рядом с ними стояло невысокое деревце с темным стволом и ветками, величиной примерно с яблоньку. Его белесоватые листья чем-то напоминали бумагу, а ветки гнулись под тяжестью усыпавших их небольших коричневых плодов, немного похожих на финики.

— Ура! — крикнул Дигори. — Но сначала надо искупаться!

И побежал сквозь цветущую чащу вниз, к реке. Случалось ли вам, читатели, купаться в горной реке, с ее быстринами и водоворотами, такой мелкой, что камешки на дне сверкают на солнце всякими оттенками — красным, голубым, желтым? Это так же чудесно, как и купание в море, а иногда даже еще лучше. Конечно, потом Дигори пришлось натягивать одежду на мокрое тело, но полученное удовольствие позволяло забыть эту мелкую неприятность. Когда он вернулся, вниз к реке спустилась Полли — чтобы тоже искупаться. По крайней мере, так она заявила, но мы-то знаем, что плавала она не очень хорошо, поэтому на этот счет не стоит задавать слишком много лишних вопросов. И Летунья проведала речку — только для того, чтобы, став на самой середине, вдоволь напиться. И пила она очень долго, а потом тряхнула головой и заржала.

Тем временем Дигори и Полли занимались ирисковым деревом. Плоды его оказались восхитительными — сочные и мягкие, они не очень-то походили на обычные ириски, но все-таки вкусом чем-то их напоминали. Превосходным получился завтрак и у Летуньи: отведав чудесных плодов и похвалив их, она тем не менее заявила, что трава по-прежнему нравится ей больше, и в этот утренний час особенно хороша. Потом дети не без труда взобрались ей на спину — и полет возобновился.

Он произвел на них даже большее впечатление, чем вчера — отчасти из-за царившей повсюду утренней свежести, а отчасти из-за того, что только что вставшее солнце светило за спиной, а когда солнце не бьет вам в глаза, глядеть вперед намного приятнее. Это было чудесное путешествие. Со всех сторон над ними вздымались огромные снежные пики, но долины, оставшиеся далеко внизу, были такими зелеными, а реки, начинавшиеся у ледников, такими синими, что земля под ними казалась гигантской ювелирной витриной. Им очень хотелось, чтобы эта часть их приключений продолжалась как можно дольше, — дольше, чем она окажется на самом деле. Но им не пришлось разочароваться. Вскоре они начали принюхиваться к воздуху и спрашивать друг друга:

— Что это?

— Ты не знаешь, чем это так пахнет?

— Откуда это?

Этот божественный запах, теплый и золотистый, как будто источаемый самыми чудесными в мире цветами и плодами, поднимался им навстречу.

— Наверно, пахнет из долины, где находится то самое озеро, — предположила Летунья.

— Ну да, — согласился Дигори.

И вскоре внизу под ними открылась зеленая долина с голубым озером.

— Глядите, — сказал Дигори. — У дальнего края озера действительно стоит холм. И вы только посмотрите — какая голубая вода!

— Значит, мы долетели, — обрадовалась Полли.

Летунья начала снижаться, описывая широкие круги. Ледяные пики, нависавшие над ними, поднимались все выше и выше, но воздух с каждой минутой становился все теплее и душистее и наливался такой сладостью, что на глазах у них выступили слезы. Летунья теперь скользила вниз на широко распростертых, но совершенно неподвижных крыльях, и ее копыта должны были вот-вот коснуться земли. Крутой зеленый холм мчался им навстречу, и мгновение спустя Лошадь опустилась, но, увы, не совсем удачно. Дети скатились с ее спины и упали в теплую мягкую траву, не причинив себе никакого вреда, а потом встали и, переводя дыхание, начали осматриваться.

Им оставалось еще пройти три четверти пути вверх по склону, такому крутому, что им сразу же пришлось карабкаться. Вряд ли Летунья смогла бы справиться с этим подъемом, если бы не помогала себе крыльями — только благодаря им и сохраняла равновесие. Порою она просто перепархивала с одного места на другое. Вершину холма окружала высокая стена, выложенная зеленым дерном, и за этой стеной росли деревья. Их ветви свешивались через стену, и было видно, что листья не только зеленые — на некоторых деревьях они отливали голубизной, на других — серебром. Дойдя до вершины, наши путешественники пошли вдоль стены, отыскивая вход. Им пришлось сделать чуть ли не полный круг, пока они не нашли ворота. Высокие золотые ворота в зеленой стене, обращенные точно на восток, были крепко заперты.

До этого момента Летунья и Полли думали, что войдут в сад вместе с Дигори, но тут сразу же отказались от этого намерения. Весь вид этого места явно говорил, что сад кому-то принадлежит и посторонним вход в него строго-настрого закрыт. Ни разу в жизни не приходилось им видеть место, столь запретное. Желание войти туда могло возникнуть лишь у дурака или у того, кто был послан с каким-нибудь важным делом. Дигори тоже понял, что другие не должны туда входить — да и не смогут. Поэтому, не сказав ни слова, он направился к воротам один.

Подойдя к ним ближе, он увидел надпись, сделанную серебряными буквами на золотом фоне:

Войди в мой сад через ворота — иль вовсе не входи. Сорви мой плод, но для другого — или совсем не рви. Коль перелезешь через стену и плод мой украдешь, То в исполнении желаний погибель обретешь.

— «Сорви мой плод, но для другого», — повторил Дигори. — Ну, именно за этим меня сюда и послали. Значит, сам я не должен ничего там есть. Вот только непонятно, к чему эти нудные нравоучения в последних строчках. Ведь сказано же: «Войди через ворота», так кому взбредет в голову влезать через стену, если можно спокойно войти в ворота? Но как эти ворота открыть?

Он легонько дотронулся до них рукой — и створки, совершенно беззвучно повернувшись на своих огромных петлях, легко распахнулись перед ним. И он увидел, что внутри это место выглядит еще более уединенным и запретным. Он вошел в сад очень важный, чувствуя всю торжественность того, что делает, и огляделся. Было очень тихо. Даже фонтан, бивший вверх в самой середине сада, казалось, производил лишь еле слышный шорох. Дигори неспешно пошел вперед, овеваемый чудесным ароматом. Это было блаженное место, счастливое и в то же время какое-то очень серьезное.

Он сразу понял, какое дерево ему нужно: во-первых, оно действительно стояло в самой середине сада, а во-вторых, его ветки гнулись от тяжести огромных серебристых яблок, которые сияли так, что свет от них падал в самые затененные места на земле, куда не проникал свет солнечный. Через весь сад Дигори направился прямо к тому дереву, сорвал одно яблоко и положил его во внутренний нагрудный карман курточки. Но перед тем, как убрать яблоко, он не удержался от того, чтобы хорошенько его рассмотреть и даже понюхать.

Лучше бы ему этого не делать. На него сразу же накатили страшные голод и жажда, и ему нестерпимо захотелось отведать чудесного плода. Он поспешно сунул его в карман, подальше с глаз. Но на ветках висело множество других, не хуже. Неужели это будет так уж нехорошо, если он сорвет и попробует одно из них? Если уж на то пошло, размышлял он, из надписи на воротах никак не следует, что запрещается это делать; возможно, там самый обычный совет или пожелание. А кто обращает внимание на советы? Но если даже и запрет, разве это такое уж страшное неповиновение, ведь он съест всего одно-единственное яблоко? Тем более, что он выполнил первую часть, где сказано, чтоб он сорвал яблоко для другого…

И вот, размышляя, он нечаянно глянул вверх, и сквозь ветки увидел верхушку дерева. Там, высоко над его головой, сидела на ветке какая-то птица. Она сидела, как курица на насесте и, казалось, спала. Но, похоже, не совсем: между веками одного из глаз чернела крохотная щелочка. Величиной эта птица превосходила орла, грудь ее была шафранового цвета, гребешок на голове — алый, а хвост отливал пурпуром.

— Это показывает, — говорил впоследствии Дигори, — что в таких волшебных местах никакая осторожность не будет лишней. Ведь там никогда не знаешь, кто и откуда наблюдает за тобою.

Но я думаю, что Дигори в любом случае не взял бы для себя ни одного яблока. Так или иначе, а в те годы заповедь «не укради» была усвоена в мальчишеских сердцах намного прочнее, чем в наши дни. Но, сами понимаете, полной уверенности в том у нас быть не может. Ибо пока он стоял и колебался, в дело вмешалась новая сила.

Дигори уже повернулся, чтобы идти назад к воротам, но решил в последний раз посмотреть на дерево и весь чудесный сад. И, оглянувшись, был страшно потрясен. Он был не один. Всего в нескольких шагах от него стояла Колдунья — и как раз в тот момент, когда он ее увидел, та отбросила в сторону сердцевину съеденного яблока. Сок его оказался темнее, чем можно было ожидать, — все ее лицо было запачкано им. Дигори сразу догадался, что именно она попала в сад, перебравшись через стену, и начал понимать, что в последних строчках надписи есть скрытый смысл — кто-то исполнит свои заветные желания, но тем самым погубит себя. Действительно, Колдунья выглядела теперь намного сильнее и надменнее, чем обычно, вот только лицо ее было смертельно бледное — как соль.

Все эти мысли и догадки молнией пронеслись у Дигори в голове, и сердце у него оборвалось от страха. Мальчик изо всех сил побежал к воротам — как камень, пущенный из пращи. Колдунья устремилась за ним. Как только он выскочил наружу, ворота сами плотно сомкнулись позади него. Это Дигори немного подбодрило, но ненадолго. Добежав до своих спутников, он крикнул:

— Скорее! Уходи, Полли! Уходи, Летунья!

И, оглянувшись на ворота, увидел, что Колдунья уже перелезла через стену — а может, и перепрыгнула — и была совсем близко от него.

— Стой! Ни с места! — крикнул Дигори, повернувшись к ней. — Если подвинешься хоть на шаг — все мы исчезнем!

— Глупый мальчишка! — сказала Колдунья. — Почему ты бежишь от меня? Я не сделала тебе ничего дурного и не собираюсь делать. И если ты останешься и выслушаешь меня, то узнаешь такое, что сделает тебя счастливым на всю жизнь.

— Спасибо, но мне ничего такого не надо, — отвечал Дигори.

— Я знаю, кто и с каким поручением послал тебя сюда, — продолжала Колдунья. — Потому что я была возле вас минувшей ночью и слышала все, о чем вы говорили. И я видела, как ты сорвал плод в этом саду. Сейчас он лежит у тебя в кармане. И ты собираешься, не отведав его, вернуться и отдать его Льву, чтобы тот съел его и извлек из него всю пользу. Ты простофиля! Знаешь ли ты, какое это яблоко? Тогда слушай, что я скажу тебе. Это — Яблоко Юности, Яблоко Жизни. Я знаю это, ибо уже отведала его. И уже почувствовала в себе такие перемены, что уверена — теперь я никогда не состарюсь и не умру. Съешь же его и ты, мальчик. Съешь, и тогда мы с тобою будем жить вечно и станем королем и королевой этого мира, а в придачу и твоего мира, если ты пожелаешь вернуться туда.

— Нет, спасибо. Не представляю, зачем стоит жить и жить без конца, если все, кого я знал, давно уже умрут… Лучше уж прожить обычную жизнь, умереть, когда придет срок, и отправиться на Небо.

— Но что же будет с твоей матерью? Или ты просто притворялся, что любишь ее?

— Ей-то оно зачем? — спросил Дигори.

— Неужели ты не понимаешь, дурачок, что стоит ей съесть всего один кусочек этого яблока и она исцелится? Оно сейчас лежит у тебя в кармане. Мы — здесь, а Лев — далеко отсюда. Воспользуйся своим Волшебным Кольцом и вернись в свой мир. Всего через минуту ты будешь уже у постели своей матери и дашь ей этот плод. А еще через пять минут увидишь, как краски вернутся на ее лицо. И она скажет тебе, что у нее больше нигде не болит. Потом она заснет — и ты подумай только, что это значит! Много часов сладкого, естественного сна, без боли, без одуряющих лекарств! А на следующий день она проснется, и все скажут, что она удивительно быстро поправляется. А вскоре она станет совершенно здорова. И ты станешь жить, как все мальчики…

— Ох! — вскрикнул Дигори и схватился за голову.

Теперь он понял, какой страшный выбор предстоит ему сделать.

— И что такое сделал для тебя этот Лев? — продолжала Колдунья. — Почему ты служишь ему, как раб? Что он может тебе сделать, если ты вернешься в свой мир? И что подумает о тебе твоя мать, когда узнает, что ты мог избавить ее от страданий и вернуть к жизни, избавить своего отца от горя — мог, но не сделал этого, а предпочел быть мальчишкой на побегушках у дикого зверя из чужого мира, которому нет до вас никакого дела…

— Я… я не думаю, что он дикий зверь, — возразил Дигори почти беззвучно, потому что во рту у него все пересохло. — Он… я, конечно, не знаю, кто он…

— А если не зверь, то еще хуже, — сказала Колдунья. — Смотри, что он уже сделал с тобою. Ты стал совершенно бессердечным. И так бывает с каждым, кто слушается его. Жестокий, безжалостный мальчишка! Ты предпочитаешь, чтобы умерла твоя родная мать, только бы…

— Да замолчите вы! — произнес совершенно несчастный и жалкий Дигори тем же, почти беззвучным голосом. — Или вы думаете, что я ничего не понимаю! Но я… я уже обещал…

— Ах, но ты ничего не знал, когда обещал… значит, и не подозревал, какое обещание заставили тебя дать! Не было никого, кто мог бы предупредить тебя!

— И мама тоже… — продолжал Дигори, с трудом выговаривая слова. — Ей самой это не понравилось бы… Она ужасно строгая насчет того, что надо выполнять обещания… и не воровать… и не делать никаких таких вещей… Если мама была бы здесь, она сказала бы, чтобы я этого не делал… сказала бы именно это, а не что-нибудь другое.

— Но она же никогда об этом не узнает, — успокаивала его Колдунья, и, глядя на ее жестокое и злое лицо, никто бы не поверил, что это ее голос звучит так сладко и мелодично. — Тебе совсем ни к чему рассказывать ей о том, как ты получил это яблоко. И отец твой тоже никогда об этом не узнает… Тебе незачем рассказывать им правду. И, сам понимаешь, незачем брать с собою эту маленькую девочку…

Тут Колдунья допустила роковую ошибку. Конечно, Дигори был уверен, что Полли и без него сможет вернуться домой при помощи своих волшебных колец. Но Колдунья, по-видимому, этого не знала и, следовательно, предлагала Дигори совершить заведомую подлость. И это низкое, бессердечное предложение — уйти самому и бросить Полли здесь одну — сразу высветило всю подлость и фальшь остального, что говорила ему Колдунья. И хотя горе мальчика было безысходным, голова его неожиданно прояснилась, и он сказал совсем другим голосом, громко и ясно:

— Интересно, что с вами произошло? Откуда у вас взялась такая нежная привязанность к моей маме? К тому же такая внезапная? Зачем она-то вам понадобилась? В какую игру вы играете?

— Бог с тобою, Дигги! — шепнула ему на ухо Полли. — Живее! Теперь надо поскорее сматываться!

До сих пор, пока шла беседа, она не смела вставить ни слова, — потому что, сами понимаете, не ее мама лежала при смерти!

— Давай, садись! — ответил ей Дигори, подсадил ее на спину Летуньи, а затем проворно вскарабкался и сам. Лошадь расправила крылья.

— Уходи же, глупец, — крикнула ему Колдунья. — Ты еще вспомнишь обо мне, мальчишка, когда сам будешь лежать при смерти, старый, больной и бессильный! Вспомнишь, как отшвырнул шанс стать вечно юным и бессмертным! Больше тебе он уже не подвернется!

Она кричала еще что-то, но они были уже так высоко, что успели расслышать только это. Но Колдунья тоже недолго тратила слова даром и не стала глядеть им вслед. Они видели, как она повернулась и заспешила, спустившись с холма, куда-то к северу.

Как я уже рассказывал, в это утро они поднялись очень рано, а события на холме заняли не так уж много времени. Поэтому Летунья и Полли считали, что они успеют в Нарнию еще до наступления ночи. В продолжение всего обратного пути Дигори ничего не говорил, а другие стеснялись заговаривать с ним. Он был очень печален и порою испытывал сомнения в правильности своего поступка; но всякий раз, как ему вспоминались огромные сияющие слезы в глазах Аслана, сомнения его отлетали прочь.

Весь день Летунья, не чувствуя усталости, без отдыха летела и летела, придерживаясь течения реки, уводившей их на восток; летела меж высокими горами и над дикими лесистыми холмами. А потом они, миновав великий водопад, начали спускаться все ниже и ниже, туда, где в тени огромного утеса начинались зеленые леса Нарнии. И наконец, когда небо уже покраснело на закате, увидели на берегу реки место, где собралось множество всяких зверей. А вскоре разглядели среди них и самого Аслана. Летунья заскользила вниз, выпустив все четыре ноги, а потом, у самой земли сложив крылья, приземлилась и сразу же перешла в стремительный галоп. Затем резко осадила на месте. Дети спрыгнули на землю. И Дигори увидел, как все звери, гномы, сатиры, нимфы и прочие существа расступились, пропуская их вперед. И тогда он направился прямо к Аслану, протянул ему яблоко и сказал:

— Я принес яблоко, какое вы просили, сэр!

тлично! — сказал Аслан, и от его голоса содрогнулась земля. И тут Дигори понял, что все нарнианцы слышали эти слова и что отныне рассказ об этом приключении будет передаваться в этом мире от поколения к поколению сотни лет, а может быть, и всегда. Но не надо бояться, что он впал в тщеславие — теперь, когда он стоял радом с Асланом, у него не было времени думать о таких суетных вещах. Он обнаружил, что может глядеть Льву в глаза. Дигори забыл все свои тревоги, сомнения и чувствовал только одно огромное удовлетворение.

— Отлично, Сын Адама! — снова похвалил Лев. — Ибо ради этого плода ты претерпел и голод, и жажду, и слезы, и искушение. Поэтому ничья рука, кроме твоей, не имеет права посадить Дерево, которое отныне будет защищать всю Нарнию. Брось же яблоко к берегу, чтобы оно легло туда, где земля мягче всего!

И Дигори исполнил то, что ему было сказано. Все затихли, поэтому был слышен даже легкий стук, с каким яблоко упало в мягкий прибрежный ил.

— Отличный бросок! — сказал Аслан. — А теперь пришла пора совершить коронацию короля Нарнии Фрэнка и его королевы Элен.

Только теперь дети обратили на них внимание. Правители были облачены в какие-то странные, прекрасные одежды, ниспадавшие роскошными складками с их плеч до самой земли; четыре гнома несли шлейф мантии короля, а четыре нимфы — шлейф королевы. Головы их оставались непокрытыми, и распущенные волосы Элен свободно струились вниз, отчего она удивительно похорошела. Но не волосы и одежды изменили их почти до неузнаваемости. На их лицах явилось совсем новое выражение. Все грубое, сварливое и хитрое, что запечатлелось на лице Фрэнка за годы его работы кэбменом, бесследно отлетело, словно унесенное юным нарнианским ветром, и оттого яснее проступили всегда присущие ему смелость и доброта. То ли воздух нового, юного мира свершил с ним эту перемену, то ли его беседа с Асланом, то ли что еще, но результат был очевиден.

— Попомните мое слово! — шепнула Летунья на ухо Полли. — Мой прежний хозяин изменился почти так же сильно, как и я! Да, теперь-то он стал настоящим хозяином!

— Хорошо, только не бормочи мне в самое ухо, — попросила Полли. — Это ужасно щекотно.

— А теперь, — сказал Аслан, — тот, кто так перепутал вон те деревья, пусть их распутает. Посмотрим, что там есть.

И Дигори увидел, что неподалеку тесной группой растут четыре дерева, и их ветки так переплетены — или зашнурованы, или связаны своими побегами? — что пространство между ними стало очень напоминать клетку в зоопарке. Туда направились два Слона и несколько гномов с топорами. Вскоре совместными усилиями они распутали это сплетение. Внутри оказались три удивительных создания. Во-первых, молоденькое деревце, словно сделанное из золота; во-вторых, другое деревце, казавшееся серебряным; но самым чудным был третий предмет — какой-то грязный субъект в страшно извозюканной одежде, — скорчившись, он сидел на земле между этими деревцами.

— Ух ты! — выдохнул Дигори. — Это же дядя Эндрю!

Чтобы понять происходящее, нам следует вернуться немного назад. Как вы помните, добрые Звери, приняв дядю за дерево, немало потрудились, чтобы посадить его в землю и как следует полить. Когда обильная поливка привела старого джентльмена в чувство, он обнаружил, что промок насквозь и вдобавок кем-то старательно закопан в землю, которая к этому времени успела уже превратиться в жидкую грязь. Неудивительно, что он начал кричать и стонать. Это в некотором отношении сослужило ему добрую службу, ибо наконец-то убедило всех — и даже Вепря! — что он не дерево. Пришлось его снова откопать, но брюки пострадавшего при этом пришли в непоправимо плачевное состояние. Как только ноги дяди освободились, он предпринял дерзкую попытку стрелой рвануть с места. Но Слониха быстро закинула свой хобот петлей вокруг его талии, и попытка к бегству на том закончилась. Собравшиеся Звери долго судили, рядили и все-таки решили: раз неизвестно, кто он такой — может, то самое Нозло (или Злоужа)? — то его надо подержать в укромном местечке, откуда он не сбежит. А потом придет Аслан, посмотрит на него и скажет, что делать. Поэтому вокруг того места, где сидел дядя Эндрю, устроили нечто вроде клетки или курятника. И так как они были очень добрые Звери, то принялись таскать и предлагать ему все, что он мог, по их разумению, съесть.

Осел собрал огромную кучу чертополоха и перекидал его весь в клетку; но дядя Эндрю, судя по всему, не проявил к этому деликатесу никакого интереса. Белка обрушила на него настоящий град орехов: но он только и делал, что закрывал голову ладонями и всячески старался увернуться от них. Несколько птиц носились взад и вперед, а потом изо всех сил старались засунуть ему в рот червячков. Но особую доброту проявил Медведь. Все время от полудня до вечера он потратил на поиски гнезда диких пчел, а когда, наконец, отыскал, то, вместо того, чтобы съесть мед самому (чего ему страшно хотелось), это достойное существо вернулось со всей добычей к дяде Эндрю. Но Медведь сделал грубую ошибку. Он скатал всю эту сладкую и липкую массу в ком и перекинул его через ограду. К несчастью, комок шлепнулся дяде Эндрю прямо в лицо. А надо сказать, что далеко не все пчелы были мертвыми. Сам Медведь и не подумал бы обидеться, если бы кто-нибудь швырнул медовые соты ему прямо в рот. Поэтому он так и не понял, почему это странное существо вдруг зашаталось, поскользнулось, а потом уселось с размаху на землю. К тому же, по несчастной случайности, уселось на кучу чертополоха.

— Но все-таки, — рассказывал потом Медведь, — уйма меда угодила ему прямехонько в рот, так что хоть какая-то польза да вышла…

Если говорить правду, звери успели почувствовать расположение к своему странному подопечному и втайне надеялись, что Аслан разрешит им оставить дядю Эндрю у себя, как дети надеются, что старшие разрешат им оставить уличного котенка или щенка. Самые умные из них уже успели убедиться, что по крайней мере некоторые из звуков, вылетающих у него изо рта, осмысленны. Они даже окрестили его Бренди — именно это сочетание звуков он произносил чаще всего.

Но, как бы там ни было, в конце концов им пришлось его оставить — наступила ночь. Аслан был занят весь день — он наставлял короля и королеву и должен был переделать множество других дел, так что у него не нашлось времени для «бедного старины Бренди». На прощание звери набросали в клетку массу орехов, груш, яблок и бананов, которые составили дяде отменный ужин. Но сказать, что он провел приятную ночь, значило бы погрешить против истины.

— Выведите оттуда это существо, — приказал Аслан.

Итак, мы снова вернулись к описанию того вечера, когда должно было состояться венчание на царство короля и королевы.

Один из Слонов приподнял дядю Эндрю хоботом и опустил его у ног Аслана. Старик был так напуган, что не смел даже вздохнуть.

— Пожалуйста, Аслан, — заговорила Полли, — сделай что-нибудь… Ну, скажи ему что-нибудь такое, чтоб он больше не боялся… И чтоб ему больше даже в голову не пришло вернуться сюда…

— Ты считаешь, что он захочет побывать здесь еще раз? — спросил Лев.

— Боюсь, что да, Аслан, — сказала Полли. — Или пошлет сюда кого-нибудь еще. Он был так возбужден, когда перекладина, оторванная от железного столба, выросла в Фонарное Дерево, что подумал…

— То, что он думал тогда — великая глупость, дитя мое, — успокоил ее Аслан. — Этот мир распирает от жизни в первые дни. Так будет до тех пор, пока песня, которой я вызвал его к жизни, еще пребывает в воздухе и колеблет землю. Но долго это продолжаться не может… Я не могу ничего сказать этому старому грешнику и утешить его: он приложил немалые усилия, чтобы сделать себя неспособным слышать мой голос — и преуспел в этом. Если я заговорю с ним, он услышит только рев… Ах, Сыны Адама, какими вы оказываетесь изобретательными, когда хотите укрыться от того, что несет вам добро!.. Но все-таки я ниспошлю ему тот единственный дар, какой он в состоянии принять от меня.

И он печально склонил свою огромную, косматую голову и дохнул в перепуганное насмерть лицо старого чародея.

— Усни, — молвил Лев. — Усни и хоть на несколько часов освободись от тех мук, что ты сам навлек на себя.

И дядя Эндрю тут же упал на землю, смежил глаза и мирно задышал.

— Отнесите его и уложите где-нибудь в сторонке, — приказал Аслан и, отвернувшись от старика, продолжал:

— Где вы, гномы? Покажите нам, насколько вы искусны в кузнечном деле! Посмотрим, как вы справитесь с коронами для короля и королевы.

И вот множество гномов — столько вам даже не приснится — сразу со всех сторон кинулись к Золотому Деревцу, сняли с него все золотые листочки и вдобавок отломили несколько веточек, да так проворно, что вы не успели бы и слова сказать. И теперь дети разглядели: это дерево не только казалось золотым, но и на самом деле было из что ни на есть настоящего, чистого золота. Разумеется, оно выросло из того полусоверена, что вывалился из кармана дяди Эндрю, когда звери перевернули его вверх тормашками; ну, а серебряному деревцу дала жизнь полукрона…

Как из воздуха возникла груда сухих дров для печи, маленькая наковальня, молоточки, клещи, мехи, тут же заработавшие. Спустя мгновение (как же любили трудиться гномы!) засверкал огонь, заревели кузнечные мехи, начало плавиться золото. Вот оно вылито в форму, вынуто оттуда — и уже мелодично позванивают молоточки. Тем временем два Крота, посланные Асланом еще утром спозаранку копать в горах (и, как выяснилось, тоже очень любящие работу) высыпали к ногам гномов целую груду самоцветов. В ловких и умных руках маленьких кузнецов две короны понемногу принимали форму. То были не убогие и тяжелые изделия, какими являются почти все теперешние европейские короны, — а легкие, изысканно изящные и со вкусом украшенные обручи. Их очень приятно носить, ну а не любоваться ими просто невозможно. Корона короля инкрустировалась рубинами, а королевы — изумрудами.

Когда короны были охлаждены в реке, Аслан повелел Фрэнку и Элен встать перед ним на колени и, возложив им на головы короны, произнес:

— Встаньте, король и королева Нарнии, прародитель и прародительница долгой череды королей, которые будут править здесь, в Нарнии, на Островах и в Арченланде! Будьте справедливы, милосердны и отважны! И да пребудет с вами мое благословение!

Потом все начали выкрикивать им приветствия и добрые пожелания, каждый на свой манер, то есть: лаять, ржать, трубить в хобот, хлопать крыльями. Королевская чета стояла среди подданных, очень серьезная, с торжественными и несколько застенчивыми лицами. И именно эта застенчивость придавала им особое, ни с чем не сравнимое благородство. Дигори как раз выкрикивал свои поздравления, стараясь перекричать общий гам, как вдруг услышал совсем рядом глубокий и мощный голос Аслана:

— Смотрите!

Вся толпа разом повернула головы и дружно исторгла протяжный вздох удивления и восторга. Совсем неподалеку, на расстоянии брошенного камня, высилось Дерево, которого только что здесь не было. Оно, вероятно, выросло в полном молчании, но с той умопомрачительной быстротой, с какой флаг взвивается на мачте, стоит только потянуть за веревочку. И пока они были заняты коронацией, оно успело проклюнуться и достичь полной зрелости. Его широко раскинувшиеся ветви отбрасывали на землю скорее свет, чем тени, а серебряные яблоки, сверкавшие, как звездочки, выглядывали чуть ли не из-под каждого листа. Но вздохнуть всю толпу заставил даже не вид дерева, а источаемый им запах — он был таков, что несколько минут никто не мог ни о чем думать, а только дышать и дышать им…

— Сын Адама, — обратился Аслан к Дигори, — ты произвел отличный посев! А вы, нарниане, знайте, что отныне первейшей вашей заботой будет охрана этого Дерева, ибо оно — ваша Защита. Колдунья, о которой я рассказал вам, бежала, чтобы скрыться на дальней северной окраине этого мира, и отныне она будет жить там, упражняясь в черной магии и накапливая новые силы. Но пока это Дерево здесь растет и цветет, она не посмеет спуститься в Нарнию. Она не сможет приблизиться к Дереву ближе, чем на сотню миль, ибо аромат его, дарящий вам радость, здоровье и жизнь, для нее будет означать лишь ужас, отчаяние и смерть…

В торжественной тишине все, не отрываясь, глядели на Дерево и слушали эти слова Аслана. Но вдруг Лев прервал речь, резко взмахнул гривой, рассыпав вокруг золотые отсветы, повернул голову и устремил на детей взгляд огромных глаз.

— Что с вами, дети? — спросил он, ибо застал их в тот момент, когда они, перешептываясь, подталкивали друг друга. — В чем дело?

— Ох, Аслан, — Дигори покраснел до кончиков ушей, — я совсем забыл тебе сказать. Колдунья уже съела одно яблоко — точно такое же, как и те, что растут на этом Дереве.

Он совсем не собирался выкладывать все, но за него это сделала Полли, гораздо меньше боявшаяся, что окружающие примут ее за дурочку.

— Поэтому мы думаем, Аслан, — продолжила она, — что тут ты ошибаешься. Не будет она бояться этого дерева.

— Почему ты так считаешь, Дочь Евы? — спросил ее Аслан.

— Потому что она съела один плод и осталась жива.

—Дитя, — сказал ей Аслан, — именно поэтому остальные будут внушать ей такой ужас. И так происходит со всеми, кто рвет эти плоды в неподходящее время и неподобающим образом. Сначала плод, конечно, принес ей пользу, но после он вызовет только омерзение.

— Ой, я, кажется, поняла, — сказала Полли. — Наверно, оттого, что она добыла его нечестно, он на нее совсем не подействовал. Ну, я хочу сказать, что он не сделал ее вечно юной.

— Увы! — Аслан покачал головой. — Он сделал ее такой. Любая вещь всегда и везде оказывает действие сообразно своей природе. Да, она добилась исполнения своих заветных желаний — обрела неистощимые силы и отныне будет бессмертна, как богиня. Но для неправедного сердца долгие дни — это всего лишь долгие дни ничтожества и злосчастья, и она уже начала это понимать. Каждый в конце концов получает то, что он желал, но не всякий находит это столь прекрасным, как казалось прежде…

— Я… я ведь тоже чуть не съел одно из них, Аслан, — признался Дигори. — Значит, если бы я…

— Да, — кивнул головой Аслан. — Ибо этот плод всегда оказывает действие сообразно своей природе и поэтому никогда не приносит счастья тому, кто сорвет его по собственной воле. Если бы кто-то из нарниан, не получив на то повеления, явился в тот сад непрошенным, сорвал одно яблоко, принес его сюда и посадил здесь, чтобы оно защищало Нарнию, — оно, конечно, Нарнию защитило бы, но вызвало бы к жизни такие силы, что сама Нарния стала бы совсем другой, не той милой и доброй страной, какой я ее задумал, а могучей и кровавой империей, вроде Чарна… Но Колдунья пыталась заставить тебя сделать еще что-то — не так ли, сын мой?

— Да. Она хотела, чтобы я взял это яблоко домой, для мамы.

— Понимаю. Что ж, здоровье оно вернуло бы — но это не принесло бы радости ни тебе, ни ей. И рано или поздно настали бы такие дни, когда вы, припоминая прошлое, оба пожалели бы, что она не умерла в свое время от болезни.

Дигори ничего не ответил, потому что его начали душить слезы, и он отказался от всех надежд на спасение мамы. Но в то же время он понимал, что Лев знает все: что было, что будет и что могло бы быть и предвидит вещи более страшные, чем смерть любимых… Но вот Аслан заговорил снова, только на этот раз совсем тихо, почти шепотом:

— Но все это, дитя мое, могло случиться, если бы ты украл яблоко. Но ты этого не сделал, поэтому ничего подобного не будет. А я дам тебе другое — и оно принесет тебе счастье. Там, в твоем мире, оно не сможет подарить бесконечную жизнь, но дать здоровье в его власти. Иди же к этому Дереву и сорви для нее яблоко.

С минуту Дигори стоял, с трудом осмысливая сказанное. Это было все равно, как если бы весь мир перевернулся вверх дном и вдобавок вывернулся наизнанку. А потом, точно во сне, он пошел к Дереву, а король, королева и все звери подбадривали его приветственными криками. Он сорвал одно яблоко и положил в карман, а потом повернулся и пошел назад, к Аслану.

— Пожалуйста, — сказал он, — могу я вернуться домой сейчас же?

Он забыл даже сказать: «Спасибо», хотя, конечно, был очень благодарен. Но Аслан понял его и без слов.

огда я с вами, кольца вам не нужны, — услышали они голос Аслана.

Дети заморгали и огляделись. Они снова были в Лесу Между Мирами. Дядя Эндрю лежал на траве и все еще спал, а рядом с ними стоял Аслан.

— Идемте, — сказал он. — Вам пора возвращаться. Но для вас у меня есть одно предостережение и один приказ… Взгляните сюда, дети.

Они посмотрели туда, куда он показывал, и увидели маленькую впадинку среди густой травы, дно которой также заросло травою.

— Когда вы были здесь в последний раз, — сказал Аслан, — эта ложбинка была озерком, и, прыгнув в него, вы попали в мир, где умирающее солнце освещало развалины Чарна. Теперь этого озерка больше нет. Тот мир погиб, словно его никогда не бывало. Пусть же его судьба послужит предостережением для рода Адама и Евы.

— Хорошо, Аслан, — сказали дети.

Но Полли не удержалась и спросила:

— Не может быть, чтоб и у нас все было так же плохо, как в том мире! Не такие уж мы скверные, не правда ли, Аслан?

— Пока нет, Дочь Евы, — отвечал Лев. — Пока. Но понемногу вы становитесь такими же, как они. И нельзя быть уверенным, что не найдется среди вас тот, особенно бесчестный, кто не откроет какую-нибудь тайну, наподобие тайны Погибельного Слова, и не остановится перед тем, чтобы ради власти над миром погубить все живое. И скоро, очень скоро, еще до того, как вы успеете состариться, великие народы вашего мира попадут под власть тиранов, которых счастье и справедливость будут беспокоить не больше, чем императрицу Ядис. Так пусть же в вашем мире знают, чем это может кончиться — и будут бдительны. Таково мое предостережение. А приказ мой таков: как только сможете, заберите у вашего дяди его волшебные кольца и закопайте так, чтобы никто не мог их отыскать и снова воспользоваться ими.

Когда Лев говорил, дети смотрели ему в глаза. И вдруг — они так никогда и не поняли, как все произошло — эти глаза потонули в целом море струящегося золота. Оно подхватило их, и они поплыли по волнам, которые захлестывали их с головой. На них накатывало чувство такого счастья, а вместе — ощущение силы и покоя, что они поняли — никогда они еще не были по-настоящему ни счастливы, ни мудры, ни добры, и что даже не знали, что такое настоящая жизнь и настоящее знание — и лишь в эти мгновения они вполне постигли истину. И память о тех чудесных мгновениях прошла с ними через всю жизнь… Когда случалось переживать горе, страх или гнев, память о золотой божественности и осознание того, что она совсем рядом — стоит только завернуть за угол или открыть вон ту дверь, — вселяли в них веру: все пройдет и рано или поздно хорошо кончится…

Через минуту все трое, включая и проснувшегося дядю Эндрю, вывалились в шум, жару и горячие запахи Лондона.

Они стояли на мостовой перед домом Кеттерли, напротив парадной двери. С тех пор, как они покинули этот мир, здесь ничего не изменилось — если не считать исчезновения Колдуньи, кэбмена и лошади. Так же возвышался посреди толпы фонарный столб, лишившийся одной из своих перекладин, так же валялись обломки кэба и так же испуганно шумело собрание. Какие-то люди, став на колени, склонялись над ранеными полисменами, а в толпе переговаривались:

— Кажется, он приходит в себя…

— Как чувствуешь себя, старина?

— Потерпите немного, мы вызвали доктора, он вот-вот будет здесь.

— Вот это да! — воскликнул Дигори. — Похоже, все наши нарнианские приключения здесь не заняли ни секунды времени!

Почти все люди в толпе смешно крутили головами, глядя во все стороны, и старались понять, куда же подевались Ядис и лошадь. Так как до этого никто не обращал внимания на детей, то никто и не заметил, как они исчезли, а потом вернулись. Что же касается дяди Эндрю, чья одежда пребывала в неописуемом состоянии, а лицо было заляпано медом, то его попросту никто не узнал. К счастью, парадная дверь дома оказалась открытой, и на пороге стояла горничная, глазевшая на потеху (воистину ей выдался небывало захватывающий день). Поэтому дети подхватили под руки ошарашенного дядю Эндрю и без особого труда втащили его по ступенькам на порог и втолкнули в дом прежде, чем кому-либо пришло в голову спросить — а кто он такой?

Оказавшись за дверью, он вырвался из их рук и, опередив всех, рысцой взбежал вверх по лестнице. Сначала они испугались, решив, что он побежал на чердак и собирается запрятать куда-нибудь свои волшебные кольца. Но они напрасно тревожились. Сейчас он был способен думать только о бутыли, запрятанной у него в спальне в платяном шкафу, поэтому он сразу юркнул в свою комнату и заперся на замок. Дядя Эндрю вскоре вышел оттуда, уже в халате, и направился в ванную.

— Может быть, ты займешься кольцами, Полли? — сказал Дигори. — Потому что я хочу быстрее встретиться с мамой.

— Правильно, — согласилась Полли. — Увидимся попозже.

И, помахав ему рукой, она затопала ножками по лестнице, ведущей на чердак.

Дигори постоял с минуту, пережидая, пока успокоится его бешено колотящееся сердце, а потом тихонько отворил дверь в спальню своей мамы. Она лежала такая же, какой он видел ее много раз: на высоко взбитых подушках, в которых почти тонуло ее высохшее тело, а лицо было такое бледное и исхудалое, что при одном взгляде на него хотелось плакать. И Дигори вынул из кармана Яблоко Жизни. И как Колдунья Ядис выглядела в нашем мире совершенно иначе, чем в Чарне, в своем привычном окружении, так и этот плод из потаенного горного сада, попав в спальню больной, преобразился. Разумеется, в комнате находилось много светлых, ярко окрашенных вещей: цветное покрывало на постели, веселенькие обои да стенах и красивая бледно-голубая кофточка мамы. Но как только Дигори достал Яблоко из кармана, все эти вещи сразу утратили свою привлекательность, и даже солнечный свет в окне стал тусклым и как бы грязноватым. Зато Яблоко в руке Дигори засияло и засветилось так, что по потолку побежали странные отблески вроде солнечных зайчиков, — но чище и ярче… Только на Яблоко и можно было смотреть — потому что все остальное, в сравнении с ним, не стоило даже и беглого взгляда. А запах Яблока был такой, словно в комнате внезапно распахнулось окошко, ведущее прямо на Небо.

— Ах, мальчик мой, какая прелесть! — сказала мама.

— Ты ведь съешь его, не правда ли? — с трепетом спросил Дигори. — Ну, пожалуйста!

— Не знаю, что скажет об этом доктор, — неуверенно произнесла мама. — Но мне почему-то захотелось попробовать… и такое чувство, что мне можно…

Тогда Дигори заботливо снял с Яблока кожицу, нарезал его и начал подавать маме кусочек за кусочком. И она еще не съела Яблоко полностью, как на лице ее появилась улыбка. А когда съела — голова ее опустилась на подушки, и она заснула самым настоящим, естественным сном, безо всяких гадких лекарств. Дигори знал, что именно в этом она нуждалась более всего на свете. И глядя на нее, он уверял себя, что лицо ее стало чуть-чуть другим. Он склонился над мамой, тихонько поцеловал, а потом осторожно, с бешено бьющимся сердцем, на цыпочках вышел из комнаты, унося с собою сердцевину съеденного Яблока.

Весь остаток дня он едва смел надеяться — уж очень обыденным и неволшебным выглядело все, что его окружало, и порою ему думалось, что приключения в Нарнии ему лишь приснились. Но стоило ему вспомнить глаза Аслана, как снова появлялась надежда.

Когда настал вечер, он закопал сердцевину Яблока в саду за домом.

На следующее утро доктор явился с обычным визитом. Дигори, находившийся в то время наверху, свесился с перил, чтобы послушать, что тот будет говорить. Он слышал, как доктор с тетей Летти вышел из комнаты больной и, притворив дверь, сказал:

— Мисс Кеттерли, это самый небывалый случай, с каким мне довелось столкнуться за всю мою медицинскую практику. Я бы сказал… если бы мог позволить себе такое слово… что это просто чудо. Я не стану говорить об этом при мальчике, потому что не следует пробуждать в нем неопределенные надежды. Но если вас интересует мое мнение, то…

И тут голос его стал таким тихим, что Дигори не смог больше ничего разобрать.

В тот же день после полудня он спустился в сад и несколько раз свистнул — это был тайный сигнал, условленный между ним и Полли. Его беспокоило, что вчера она не вернулась к нему.

— Ну как, получилось? — Полли выглянула поверх стены. — Я хотела спросить — как чувствует себя твоя мама?

— Мне кажется… кажется, ей стало чуточку лучше, — сказал Дигори. — Но ты только не обижайся — мне пока не хочется говорить об этом… ну, сама понимаешь… Скажи лучше, что с кольцами?

— Все они у меня, — сказала Полли. — И не беспокойся, все будет в порядке: я в перчатках. Пойдем закопаем их.

— Правильно, их надо закопать. Знаешь, я вчера уже закопал сердцевину Яблока, так что давай пометим то место.

Полли перелезла через стену, и они вместе пошли к тому месту, где Дигори вчера зарыл сердцевину. Но, как выяснилось, помечать его уже не требовалось. Из земли появился маленький росток. Разумеется, они не могли видеть, как он растет на глазах, как то было с новорожденными деревьями в Нарнии, но этот росток все-таки заметно поднялся над землей. Дети взяли садовую лопатку и закопали вокруг маленького деревца все магические кольца, не забыв и свои.

Спустя неделю, можно уже было с полной уверенностью сказать, что маме Дигори стало лучше. Еще через две недели она могла выходить в сад и подолгу сидеть там, а через месяц весь дом преобразился до неузнаваемости. Тетя Летти выполняла все желания выздоравливающей: окна были широко распахнуты, унылые занавески раздвинуты, и все комнаты купались в солнечном свете; повсюду были цветы, за столом появилось много вкусной еды; молчавшее долгие годы старое фортепьяно снова заиграло. Мать Дигори как прежде подолгу пела, а потом вместе с Дигори и Полли устраивала такие веселые игры, что тетя Летти частенько говорила, покачивая головой:

— Должна сказать тебе, Мейбл, — из вас троих ты самый большой ребенок.

Вы, конечно, не раз замечали: если все идет из рук вон плохо, то дальше становится только хуже и хуже. Но стоит обстоятельствам однажды сложиться удачно, и дела сразу начинают идти в гору. И вот, после шести недель счастливой и беззаботной жизни, пришло очень длинное письмо из Индии от отца Дигори. Новости оказались поразительными: умер старый дядя Кирк, оставив отцу богатое наследство. В письме также говорилось, что отец выходит в отставку, на этот раз навсегда, и возвращается домой. В огромный старинный дом в сельской местности, тот самый дом, о котором (сколь помнил себя Дигори) постоянно рассказывали всякие чудеса, но которого он ни разу не видел; дом с рыцарскими доспехами в залах, дом с конюшней, псарней, парком, рекой; дом, окруженный лесом и горами… И там они будут жить! Дигори внезапно почувствовал уверенность, что отныне и до самого конца жизнь его будет счастливой. Так на самом деле и получилось.

Но вам, вероятно, хотелось бы узнать, как сложилась судьба героев в дальнейшем. Кое-что я могу вам рассказать. Полли и Дигори всегда оставались большими друзьями. Почти каждые каникулы она гостила в семье Дигори, в их прекрасном доме в сельской местности. Там она училась ездить верхом, плавать, доить корову, печь пироги и кексы и лазить по деревьям.

В Нарнии, насколько нам известно, звери жили в мире и радости. Ни Колдунья, ни другие враги многие столетия не смели тревожить покой прекрасной страны. Король Фрэнк, королева Элен и их дети долго и счастливо жили в Нарнии, а второй их сын стал королем Арченланда. Мальчики, когда становились взрослыми, женились на дриадах и наядах, а девочки, подрастая, выходили замуж за лесных и речных богов. Фонарное Дерево, которое, сама того не желая, посадила Колдунья, рассеивало и днем и ночью сумрак нарнианского леса. Место, где выросло это дерево, впоследствии было названо Фонарным Заповедником, и так как оно считалось священным, там никто не селился. Много лет спустя, в снежную зимнюю ночь, в Нарнию попали другие дети из нашего мира, они увидели, что свет этого дерева не погас — и начались их приключения, оказавшиеся во многом продолжением рассказанной мною истории.

А произошло это так. Дерево, выросшее из сердцевины Яблока, которую Дигори закопал в саду за домом, росло и росло, пока не превратилось в настоящее чудо. Конечно, росло оно в нашем мире, без голоса Аслана и без юного нарнианского воздуха, поэтому его плоды не могли оживить умирающего, хотя красотою и вкусом намного превосходили любые яблоки, какие только можно было найти в Англии. Яблоки с этого дерева были очень полезные и… все-таки не волшебные. Но внутри, под корой, это дерево, можно сказать, никогда не забывало про другое дерево, росшее в Нарнии. Порою, когда не было ни малейшего ветерка, его листья и ветви начинали таинственно шелестеть — я думаю, потому, что в тот момент в Нарнии бушевал сильный ветер. И если английское дерево трепетало и шелестело, то нарнианское дерево раскачивалось под порывами сильнейшего урагана, какие там изредка налетают с юго-запада. Кроме того, судя по всему, в соках и древесине этого дерева все же таились какие-то волшебные свойства, обнаружившиеся впоследствии.

Когда Дигори был уже человеком средних лет (став к тому времени знаменитым профессором и путешественником), над Южной Англией пронесся страшной силы ураган, сметавший все на своем пути. Много он наделал бед. Повалил и это дерево. Дигори очень не хотелось пускать его на дрова для камина. Он настоял, чтобы из ствола настругали досок и сделали большой платяной шкаф. Этот шкаф он перевез потом в свой сельский дом. И хотя самому ему не довелось испытать волшебных свойств этого шкафа, зато другим повезло больше. Тогда-то и начались путешествия из нашего мира в Нарнию и обратно, о которых вы можете прочесть в других книжках.

Когда Дигори и его семья переехали жить в свой большой сельский дом, они взяли с собой дядю Эндрю; отец Дигори сказал тогда:

— Мы должны уберечь старика от всяких вздорных выходок, какие только могут взбрести ему на ум. До сих пор эта работа была полностью на плечах бедняжки Летти, и будет справедливо, если мы дадим ей возможность хоть немного отдохнуть.

Но больших хлопот старик им не доставил. С тех пор и до самой смерти он ни разу больше не пробовал заняться магией. Он хорошо усвоил преподанный ему урок, и теперь, в преклонные свои годы, стал менее эгоистичным и вполне терпимым для окружающих. До самой смерти он любил сам принимать посетителей в бильярдной и рассказывать им удивительную историю о таинственной леди, происходившей из иноземной королевской династии, с которой он разъезжал по Лондону в экипаже.

— Характер у нее, конечно, был несносный, — говорил он. — Если сказать правду, то просто дьявольский характер. Но какая же красивая и изысканная женщина! Дьявольски красивая женщина, сэр!

или-были четверо детей: Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси. Шла война. Лондон часто бомбили немецкие самолеты, поэтому родители послали их к своему другу, старому профессору, в центр Англии, в самую настоящую сельскую местность. Профессор жил в большом старинном доме вместе со своей экономкой, миссис Макриди, и тремя служанками (их звали Айви, Маргарет и Бетти, но в нашей истории они не играют почти никакой роли). Был он очень стар, и косматые белые волосы предпочитали расти у него на лице, а не на макушке. Детям он понравился сразу, как только они увидели его в первый раз: профессор вышел встретить их у парадного входа в дом. Впрочем, сначала он показался им немного странным. Люси — самая младшая из четырех — даже чуть-чуть испугалась, а Эдмунд — самый младший после нее — очень хотел расхохотаться, а чтобы скрыть это, вытащил носовой платок и сделал вид, будто сморкается.

Вечером, пожелав профессору доброй ночи, все поднялись на второй этаж, в спальни. Мальчики пришли в комнату девочек поболтать.

— Ну, малыши, — сказал Питер, старший, — не сомневайтесь: нам повезло! Все устроится на славу. Старикан позволит нам делать все, что взбредет в голову.

— Я тоже думаю, что он милый старичок, — добавила Сьюзен.

— Пошли отсюда, Питер, — торопил Эдмунд. Он устал за день и хотел спать, но делал вид, что совсем не устал, и от этих усилий у него было очень дурное настроение. — Хватит болтать о всяких пустяках.

— Что это такое? — прикрикнула Сьюзен. — Тебе давно пора спать! Иди в постель.

— Пожалуйста, не притворяйся, будто ты наша мама, — возразил Эдмунд. — Откуда ты знаешь, когда мне надо в постель? Хочешь — ложись сама.

— Наверно, нам всем лучше лечь спать, — сказала Люси. — Если услышат, как мы здесь расшумелись, нами наверняка будут недовольны.

— Не бойся, — успокоил ее Питер. — Будьте уверены — это такой дом, что никому и в голову не взбредет прийти сюда и посмотреть, чем мы занимаемся. А услышать нас они не могут. От столовой мы сюда добирались чуть ли не десять минут, прошли уйму всяких лестниц и коридоров.

— А это что такое? — насторожилась Люси.

До сих пор ей не приходилось бывать в таком большом доме, и стоило ей представить себе все эти пустые коридоры и ряды дверей, которые вели в пустые комнаты, как она почувствовала себя неуютно, по спине побежали мурашки.

— Кричит какая-то птица, дурочка, — усмехнулся Эдмунд. — За окном.

— Это сова, — определил Питер. — Тут должно быть настоящее раздолье для всяких птиц. Поэтому и вправду давайте спать, а завтра встанем пораньше и пойдем осматривать округу. В таком краю можно найти все, понимаете, все! Помните гору, мимо которой мы сюда шли? Вся заросла лесом. Тут могут водиться даже орлы. И олени. И ястребы.

— И барсуки! — сказала Люси.

— И лисы! — добавил Эдмунд.

— И кролики! — вставила Сьюзен.

А на следующий день спозаранку зарядил дождь, да такой сильный, что из окна нельзя было разглядеть ни леса, ни даже речку, протекавшую через парк.

— Разумеется, этот дождь должен был пойти именно после нашего приезда! — проворчал Эдмунд.

Они позавтракали вместе с профессором и вместе с ним поднялись вверх по лестнице. Он провел их в большую комнату, а сам ушел. Комната была очень длинная, с низким потолком и двумя окнами в противоположных стенах.

Эдмунд никак не мог угомониться.

— Кончай ворчать, Эд! — попросила Сьюзен. — Держу пари — десять против одного, — что через час-другой распогодится. А пока мы сможем и здесь неплохо провести время. Посмотрите, тут есть приемник и уйма всяких книг!

— Это не для меня, — заявил Питер. — Я предпочитаю осмотреть дом.

Остальные согласились. Так начались их приключения.

Этот дом был из тех, которые, кажется, никогда не обойти до конца. В нем было полным-полно всяких, самых странных и неожиданных мест и вещей. Первые двери, в которые они заглянули, вели в спальни для гостей — это их не удивило, ведь в таком доме они обязательно должны быть. Потом дети вошли в еще одну длинную комнату: здесь висело много картин, а через равные расстояния у стен стояли рыцарские доспехи. Из этой комнаты они попали в другую, сплошь завешанную зеленой тканью, в одном из углов ее стояла арфа. Выйдя оттуда, они спустились на три ступени вниз, потом поднялись на пять ступенек вверх и оказались на маленькой лестничной площадке у балконной двери. Потом прошли целую анфиладу комнат, ведущих одна в другую, где все стены были сверху донизу уставлены книгами — большей частью, если судить по виду, старинными, некоторые были даже больше и толще, чем библия в церкви. Оттуда они попали в совершенно пустую комнату, если не считать огромного платяного шкафа, тоже старинного, с зеркальными дверцами. Этот шкаф да дохлая муха на подоконнике — больше в комнате ничего не было.

— Ничего интересного! — объявил Питер, и все заторопились дальше.

Все, кроме Люси. Она задержалась, потому что ей вдруг захотелось на минутку заглянуть в шкаф, хоть чуточку приоткрыть дверцу, — несмотря на то, что она была уверена: шкаф заперт. К ее удивлению, дверца легко открылась и оттуда выкатились два шарика нафталина.

Заглянув внутрь, Люси обнаружила там ряд пальто, большей частью это были длинные пальто на меху. Надо сказать, что больше всего на свете Люси нравился мех, и она могла подолгу его гладить И вдыхать его запах. Поэтому она сразу же шагнула в шкаф и оказалась среди пальто, уткнувшись в них лицом. Дверцу она, разумеется, оставила чуть приоткрытой, ведь она понимала, какая это глупость — закрыться в шкафу. Люси продвинулась глубже и обнаружила, что позади первого ряда пальто висел еще один. Тут было почти совсем темно, она шла, вытянув руки перед собою, чтобы не удариться о заднюю стенку шкафа. Девочка сделала шаг, другой, третий, все время ожидая, что вот-вот кончики ее пальцев коснутся деревянной стенки. Но ничего подобного не случилось.

— Какой же это огромный шкаф! — сказала себе Люси, делая еще один шаг и раздвигая мягкие пальто в стороны, чтобы освободить себе местечко. И тут услышала, как под ногами у нее что-то поскрипывает.

— Наверно, там еще нафталиновые шарики, — сказала Люси и нагнулась, чтобы потрогать их.

Но вместо твердого и гладкого дерева, которому полагается быть на дне шкафа, ее пальчики нащупали что-то мягкое и сыпучее, да вдобавок еще страшно холодное.

— Непонятно, — промолвила она и сделала еще два шага.

И сразу почувствовала, как то, что касалось и терлось о ее лицо и руки, перестало быть мягким мехом. Это было уже что-то жесткое, шершавое и даже колючее.

— Ну, это скорее похоже на ветки деревьев! — воскликнула Люси.

Вдруг впереди она увидела свет — и не в нескольких дюймах, где должна была быть стенка шкафа, а далеко-далеко впереди. Сверху на нее начало падать что-то холодное и мягкое. Через несколько мгновений девочка поняла, что находится посреди леса, вокруг — ночь, под ногами — снег, а весь воздух заполнен тихо падающими снежинками.

Люси чуточку испугалась, но, пожалуй, любопытство и радостное удивление были намного сильнее. Она оглянулась и там, между темными стволами деревьев, увидела по-прежнему приоткрытую дверцу шкафа. Сквозь щель можно было даже разглядеть кое-что в пустой комнате, из которой девочка только что вышла. (Вы, конечно, помните, что она оставила дверцу открытой, ибо знала, как глупо запираться в платяном шкафу). Ей показалось, что там светло, как днем.

— Я всегда успею вернуться, если здесь будет что-нибудь не так, — успокоила себя Люси.

И она потихоньку пошла вперед, по скрипучему мягкому снегу, через загадочный лес к тому, другому свету. Минут через десять она вышла на поляну и увидела посреди нее фонарный столб, совсем как в городе. И пока она стояла, смотрела на столб и удивлялась, как он мог оказаться здесь, посреди леса, и раздумывала, что ей делать дальше, послышалось негромкое похрустывание снега и легкий топоток: кто-то шел прямо к ней. Вскоре в светлом круге под фонарем показался очень странный человек.

Он был лишь немного повыше Люси и держал над головой зонтик, белый от снега. От пояса и выше это был человечек, а ноги у него были как у козла, заросшие блестящей черной шерстью, вместо ступней — раздвоенные козлиные копытца. Был у него и хвост, который Люси вначале не заметила. Хвост человечек аккуратно перекинул через ту руку, что держала зонт, — человек, видимо, не хотел, чтобы он волочился по снегу. Вокруг шеи виднелось что-то вроде красного шерстяного воротника, да и кожа лица была несколько красноватого цвета. На Люси смотрело странное, но очень приятное маленькое личико с коротенькой острой бородкой. Из курчавых волос на голове торчали маленькие изящные рожки. В одной руке, как уже сказано, он держал зонтик, а в другой — несколько свертков в коричневой бумаге. Глядя на эти свертки и на снег, можно было подумать, что человечек возвращается домой с рождественскими покупками. Увидев Люси, он так удивился, что вздрогнул и уронил все свои пакеты.

— Святое небо! — вскрикнул фавн.

обрый вечер! — сказала ему Люси.

Но фавн был так занят сбором своих пакетов, что ответил не сразу. Покончив с этим делом, он выпрямился и отвесил ей учтивый поклон:

— Добрый вечер. Извините, я не хотел бы показаться вам слишком назойливым, но прав ли я, полагая, что вы — Дочь Евы?

— Мое имя — Люси, — ответила девочка, не совсем его понимая.

— Но ведь, простите, вы есть то, что называют девочкой?

— Разумеется, я девочка, — подтвердила Люси.

— Значит, вы самый настоящий человек?

— Конечно же, человек, — Люси несколько озадачили вопросы.

— Конечно, конечно! — обрадовался фавн. — Простите меня, что я такой бестолковый. Но я никогда раньше не видел ни Сынов Адама, ни Дочерей Евы. Я очень рад, я просто в восторге. Мне, можно сказать, повезло…

Внезапно он замолчал, как будто едва не сказал то, чего не следовало бы говорить, но вовремя опомнился.

— Восхитительно, просто восхитительно! — продолжал он. — Разрешите представиться. Меня зовут Тумнус.

— И мне очень приятно, что я встретила вас, господин Тумнус, — вежливо сказала Люси.

— Дозволено ли мне спросить вас, о Дочь Евы, как вы оказались в Нарнии?

— В Нарнии? А что это такое? — удивилась Люси.

— Вот это все, где мы находимся, — объяснил фавн. — Это — страна Нарния. Она занимает все пространство между этим фонарем и могучим замком Каир-Паравель у Восточного моря. А вы, наверно, пришли сюда из диких лесов на западе?

— Я… я вышла из платяного шкафа в комнате для гостей, — сказала Люси.

— Эх! — с сожалением произнес господин Тумнус. — Мне следовало бы усерднее учить географию, когда я был маленьким фавном, тогда, возможно, я знал бы что-нибудь об этих чужеземных странах. Но не находите ли вы, что теперь несколько позднее время?

— Но это же вообще никакие не страны, и даже не местности, — Люси едва не рассмеялась. — Это всего-навсего в нескольких шагах отсюда… Впрочем, я не очень уверена. Ведь там только что было лето.

— Как бы то ни было, — возразил Тумнус, — в Нарнии сейчас зима, и она у нас стоит всегда… то есть очень давно, и вы можете простудиться, если мы продолжим беседовать здесь, на снегу. Дочь Евы из далекой страны Омнат-Ля-Остей, где в блистательном городе Каф царит вечное лето, не угодно ли вам проследовать за мною, чтобы выпить чашечку чаю?

— Вы очень любезны, господин Тумнус, благодарю вас, но я не знаю, смогу ли я вернуться сюда…

— Нам надо всего-навсего пройти за тот поворот, — пояснил фавн, — а там будет огонь, гудящий в камине, и поджаренный хлеб, и сардины, и торт…

— Вы очень добры, спасибо, — неуверенно ответила Люси. — Но мне нельзя долго оставаться здесь…

— Если вы возьмете меня под руку, Дочь Евы, — продолжал господин Тумнус, — то мой зонтик прикроет от снега нас обоих. Вот так. Идемте же.

И Люси пошла по лесу под руку с этим странным существом, как будто была знакома с ним всю жизнь.

Идти им действительно пришлось недалеко. Вскоре появились холмы и овраги, то тут, то там попадались большие камни, и дорожка то и дело то поднималась, то опускалась с невысоких бугорков. Спустившись на самый низ небольшой долинки, господин Тумнус неожиданно свернул в сторону, словно собирался войти прямо в большую скалу. Лишь в самый последний момент Люси поняла, что перед ними вход в пещеру. Как только они вошли в нее, девочка чуть не ослепла от яркого огня в камине. Пока она стояла и моргала, господин Тумнус нагнулся, маленькими изящными щипцами достал из камина горящий уголек и зажег лампу.

— Нам не придется долго ждать, — сказал он и сразу же поставил на огонь чайник.

Люси подумала, что ей никогда еще не случалось бывать в таком приятном, месте. Пещера была маленькой, сухой и чистой, с красновато-бурыми сплошными каменными стенами, с ковром на полу. Тут же стояли два маленьких стульчика («Один для меня, другой — для друга», — пояснил господин Тумнус), стол, кухонный шкафчик с посудой, камин с каминной полкой, а над нею — портрет старого фавна с седой бородой. В одном углу была дверь, которая, как подумала Люси, должна была вести в спальню господина Тумнуса; возле стен — книжный шкаф. Пока фавн накрывал на стол, Люси разглядывала книги: «Жизнь и письма Силена», «Нимфы и их обычаи», «Люди, Отшельники и Лесничие. Исследование народных легенд». Особенно заинтересовало ее одно заглавие: «Человек: миф или реальность?».

— Все готово, Дочь Евы! — объявил фавн.

Чаепитие и в самом деле получилось чудесное. Были поданы хорошенькие яички в коричневой скорлупе, сваренные всмятку, по одному на каждого, сардинки на ломтиках поджаренного хлеба, потом — поджаренный хлеб с маслом, потом поджаренный хлеб с медом, потом пирожные с сахарными головками. Когда же Люси не могла больше есть, фавн начал беседу, впрочем, говорил большей частью он один. Он рассказывал ей удивительные истории о жизни в лесу. Поведал о полуночных танцах и о том, как нимфы, живущие в источниках, и нимфы, живущие на деревьях («Их зовут дриадами, Дочь Евы»), выходят потанцевать с фавнами. О долгой охоте за оленем молочно-белого цвета — если его поймать, он исполнит вам любое желание. О пирах; о поисках сокровищ вместе с дикими красными гномами в глубоких рудниках и пещерах, расположенных далеко-далеко внизу, в недрах земли. Потом фавн вспомнил о прекрасных летних днях, когда леса были одеты в зеленое, и старый Силен на своем толстом осле приезжал к ним в гости, а порою сюда заглядывал и сам Вакх, бог вина и веселья, и тогда в речках и ручьях вместо воды текло вино, и весь лес пировал целыми неделями…

— Но теперь такого не бывает, — добавил он уныло. — Теперь все время зима.

Чтобы немного развеселиться, он достал из ящичка шкафа диковинную маленькую флейту, такую тоненькую, будто она была сделана из соломинки, и начал наигрывать. От этой мелодии Люси захотелось сразу и засмеяться, и заплакать, пуститься в пляс и уснуть… Так прошел почти целый час, когда она вдруг спохватилась и сказала:

— Ах, господин Тумнус, мне так жаль, что приходится прерывать вас, и ваша мелодия мне очень нравится, но мне и в самом деле пора домой. Я ведь собиралась пробыть у вас всего несколько минут.

— Понимаете, теперь это уже бесполезно, — ответил фавн, опустив флейту, и начал тихонько покачивать головой, как будто вдруг сильно опечалился.

— Бесполезно? — переспросила Люси, даже привстав от удивления, даже немного испугавшись. — Что вы имеете в виду? Я немедленно ухожу домой. Там, наверно, обо мне уже забеспокоились, думают, что со мною что-то случилось…

Вдруг, совсем другим тоном, она спросила:

— Господин Тумнус! В чем дело?

Потому что карие глаза фавна неожиданно наполнились слезами. Слезы текли по щекам, закапали с кончика носа все чаще и чаще, пока из капелек не образовалась струйка, а из струйки — ручеек. В конце концов он закрыл лицо руками и принялся всхлипывать и стонать.

— Господин Тумнус! Господин Тумнус! — Люси попыталась успокоить его. — Не надо плакать! Перестаньте! Скажите, в чем дело? Вы себя плохо чувствуете? Милый господин Тумнус, скажите же хоть что-нибудь! С вами что-то неладно?

Но фавн продолжал рыдать, да так, будто его сердце вот-вот разорвется. Он не перестал плакать даже тогда, когда Люси, подбежав к нему, обняла его и дала ему свой носовой платок. Он просто взял платок и начал вытирать слезы. Когда тот стал совсем мокрым, молча отжал его, скрутив обеими руками, и снова начал вытираться… Вот он отжал платок еще раз, потом еще, и вскоре ковер под ногами Люси заметно отсырел. Наконец Люси потеряла терпение.

— Господин Тумнус! — крикнула она изо всех сил ему в ухо и вдобавок встряхнула его. — Прекратите немедленно! Как вам не стыдно? Вы же такой большой, совсем взрослый фавн — и на тебе! Что с вами стряслось, из-за чего вы так убиваетесь?

— Ох… ох… ох! — всхлипывал господин Тумнус. — Я плачу оттого, что я плохой фавн.

— Не верю, что вы можете быть плохим фавном, — отвечала Люси. — Я считаю, что вы очень-очень хороший фавн. Вы самый милый фавн, какого я знаю.

— Ох… ох… ох… Вы бы никогда так не сказали, если б все знали! — выговорил наконец господин Тумнус между двумя приступами рыданий. — Увы, я скверный фавн! Наверно, хуже меня не было ни одного фавна со дня сотворения мира.

— Что же вы такого натворили? — спросила Люси.

— Мой старый отец, — продолжал господин Тумнус, — он сейчас смотрит на нас с портрета над каминной полкой… Он бы никогда так не поступил… Никогда!

— Как же именно вы поступили? — спросила Люси.

— Да вот так, — всхлипывая, отвечал фавн. — Поступил… на службу к Белой Колдунье. Вот что я наделал. Я получаю от нее жалованье.

— Белая Колдунья? Кто она?

— Ах, неужели вы не знаете? Та самая, которая зажала в кулаке всю Нарнию. Это она сделала так, что у нас все время стоит зима. Все время будет зима и никогда не настанет Рождество. Подумать только!

— Какой ужас! — сказала Люси. — За что же она платит вам жалованье?

— Это и есть самое плохое, — промолвил господин Тумнус, глубоко вздохнул и даже застонал. — Я для нее ворую детей — вот что я делаю. Погляди на меня, Дочь Евы. Можешь ли ты поверить, что я тот самый фавн, который, встретив в лесу невинное дитя, не сделавшее ему ничего дурного, прикидывается другом, заманивает к себе в пещеру и все ради того, чтобы убаюкать его, а когда оно заснет — передать его Белой Колдунье?!

— Нет, — ответила Люси. — Никогда не поверю, что вы делали такие вещи.

— Нет, я их делаю, — всхлипнул фавн.

— Ну ладно, — сказала Люси не совсем уверенно (ей не хотелось кривить душой и в то же время она не хотела быть к нему слишком суровой). — Разумеется, это все очень плохие поступки. Но вы же сейчас в них раскаиваетесь. Я уверена, что вы никогда так больше не сделаете.

— Дочь Евы, неужели ты так ничего и не поняла? — простонал фавн. — Я же не сказал, что делал это раньше. Я делаю это. Сейчас. В этот самый момент.

— Вы хотите сказать… — пролепетала Люси и сразу побледнела.

— Да, — подтвердил господин Тумнус. — Вы и есть то самое дитя. Белая Колдунья приказала мне, если я встречу в лесу Сына Адама или Дочь Евы, немедленно их поймать и передать ей. И вы — первая из тех, кого я встретил. Я притворился вашим другом и пригласил к себе на чай, и все это время ждал лишь, когда вы уснете, чтобы потом уйти и доложить ей…

— Ах, господин Тумнус, но вы же этого не сделаете? — испугалась Люси. — Сами вы этого не хотите, не так ли? И правильно — вам не нужно этого делать.

— Но, если я этого не сделаю, — сказал он, начиная снова плакать, — она непременно все узнает. И тогда Колдунья отрежет мне хвост, отпилит рожки, выщиплет по волоску мою бородку, а потом взмахнет своей волшебной палочкой — и превратит мои прекрасные раздвоенные копытца в ужасные копыта, как у несчастных лошадей — сплошные и твердые, как камень… Она и меня самого может превратить в камень, если очень рассердится. И придется мне тогда быть статуей в ее жутком доме до тех пор, пока не будут заняты четыре каменных трона в Каир-Паравеле… Никто не знает, когда это случится — и случится ли когда-нибудь вообще…

— Мне очень жаль вас, господин Тумнус, но все-таки, пожалуйста, отпустите меня домой! — попросила Люси.

— Конечно же, я отпущу вас, — согласился фавн. — Разумеется, я провожу вас. Я же не знал, пока не встретил вас, что люди такие милые. А теперь, когда я познакомился с вами, я ни за что не отдам вас Колдунье. Но в таком случае нам надо немедленно уходить отсюда. Я провожу вас до Фонарного Столба. Надеюсь, оттуда вы сможете сами найти дорогу в Омнат-Ля-Остей и в Каф?

— Я постараюсь найти, — заверила Люси.

— Нам надо идти как можно осторожнее, — продолжал господин Тумнус. — Весь лес кишит ее шпионами. Даже кое-кто из деревьев перешел на ее сторону.

Они поднялись и, оставив на столе посуду неубранной, направились к двери. Господин Тумнус раскрыл свой зонтик, снова подал руку Люси, и они вышли на снег. Назад они шли уже не так, как совсем недавно, когда направлялись к пещере фавна: они крались от укрытия к укрытию, спешили, насколько позволяла осторожность, не говорили друг другу ни слова, а господин Тумнус выискивал самые темные углы. Когда они снова оказались у Фонарного Столба, Люси ожила.

— Знаешь ли ты дорогу дальше, Дочь Евы? — спросил господин Тумнус.

Люси пристально вглядывалась в ночной лес, пока не увидела где-то далеко меж стволами деревьев голубовато-серое пятно, напоминающее дневной свет.

— Да, — обрадовалась она. — Я вижу дверцу шкафа.

— Тогда беги домой, как можно быстрее, насколько хватит сил, — напутствовал ее фавн. — И если сможешь, прости меня за то, что я собирался сделать с тобою.

— Конечно же, я вас простила, — заверила Люси и от всего сердца пожала ему руку. — И я надеюсь, что из-за меня с вами не приключится ни одна из этих страшных бед.

— Счастливого пути, Дочь Евы, — попрощался фавн. — Можно, я оставлю на память твой платок?

— Пожалуйста!

И она бросилась бежать к далекому пятнышку света — со всей прытью, на какую были способны ее маленькие ножки. И вот уже вместо корявых молодых веток, цепко хватавших ее, она почувствовала мягкое прикосновение меха на пальто, а под ногами вместо поскрипывающего снега оказалась гладкая доска. Не останавливаясь, она проскочила через шкаф и влетела в пустую комнату — ту самую, с которой начались ее приключения. Люси захлопнула дверцу шкафа и огляделась, переводя дыхание. За окном по-прежнему шел дождь, а совсем рядом, в коридоре, слышались знакомые голоса.

— Я здесь! — крикнула она. — Здесь! Я вернулась! Со мной все в порядке!

ыскочив из комнаты, Люси чуть не налетела на братьев и сестру.

— Все в порядке! — повторила она. — Я вернулась.

— Что ты такое несешь, Люси? — строго спросила Сьюзен.

— Как? — воскликнула пораженная Люси. — Вас совсем не интересует, где я была?

— Ты что, решила поиграть в прятки? — спросил Питер. — Бедная старушка Лю! Она спряталась, а мы и не догадались… Если ты хотела, чтобы мы начали тебя искать, надо было пробыть там подольше.

— Но я и так пробыла там долго, — пролепетала Люси. — Наверно, несколько часов.

Остальные переглянулись.

— Она тронулась! — заявил Эдмунд и постучал пальцем себе по лбу. — Уже готова.

— Что ты имеешь в виду, Люси? — спросил Питер.

— То, что я сказала, — настаивала она. — Сразу, как мы позавтракали, я вошла в платяной шкаф. Я пробыла там несколько часов, мы пили чай с фавном, там со мною приключилась целая история.

— Нельзя быть такой глупышкой, Люси! — одернула ее Сьюзен. — Мы же вышли из той комнаты минуту назад, не больше. И ты только минуту и пробыла без нас.

— Она совсем не глупенькая, — заступился Питер. — Она просто придумала всю историю, чтобы посмешить нас. Ведь так, Лю?

— Нет, Питер, — уверяла Люси, — я ничего не сочинила. Это… это волшебный шкаф. В нем есть лес, зима, идет снег, живут фавн и Колдунья. Все это называется Нарния. Сходите и посмотрите сами.

Дети не знали, что и подумать. Но Люси была такая возбужденная, что они вслед за нею вернулись в комнату. Она первой подбежала к шкафу, распахнула его дверцу и крикнула:

— Вот! Гладите!

— Ну ты, притворщица! — возмутилась Сьюзен, которая первой просунула голову внутрь и раздвинула меховые пальто. — Самый обыкновенный шкаф. Смотри! Вот задняя стенка!

Следом за ней и остальные по очереди залезали в шкаф и раздвигали пальто. Все видели — и Люси видела тоже — совершенно обыкновенный платяной шкаф. Не было там ни леса, ни снега, только задняя стенка гардероба с привинченными крючками. Питер залез в шкаф и постучал по стенке кулаком — чтобы наверняка убедиться в ее твердости и прочности.

— Ты здорово повеселилась, Люси, — сказал он, выходя из шкафа, — разыграла нас всех, как по нотам — я признаю это. Мы почти поверили тебе.

— Я совсем не шутила, — ответила Люси. — Все, что я говорила, — самая настоящая правда. Совсем недавно, минуту назад, тут все было по-другому. Честное слово.

— Хватит, Лю, — рассердился Питер. — Это уже не смешно. Ты нас просто разыграла.

Личико Люси покраснело, она попыталась что-то возразить, хотя сама не знала, что тут еще можно сказать. Неожиданно девочка расплакалась.

Несколько дней после происшествия Люси была совершенно несчастна. Конечно, в любой момент она могла легко поладить с ребятами, стоило лишь согласиться, что ничего не произошло и она все выдумала, чтобы их позабавить. Но Люси была очень правдивой девочкой. Она-то знала, что вся история приключилась с нею на самом деле, поэтому не могла заставить себя сказать неправду. Она видела, что ее считают лгуньей, к тому же думают, что солгала она очень глупо. И от этого Люси чувствовала себя еще несчастнее. Старшие делали вид, что не придают случившемуся никакого значения. Зато Эдмунд, который часто бывал в дурном настроении и раздражался из-за пустяков, не упускал ни одной возможности поиздеваться над нею. Он все время погладывал на Люси с усмешкой, то и дело отпускал грубые шуточки, все время спрашивал, не нашла ли она новую страну в другом шкафу.

Как назло, установилась великолепная погода, и, не случись эта история, Люси могла бы чудесно проводить время. Стояли теплые солнечные дни, и дети с утра до позднего вечера были на свежем воздухе — купались, ловили рыбу, лазили по деревьям и валялись на вереске. Но ни одно из этих занятий не доставляло Люси радости.

Так шло время, пока снова не настал дождливый день. Дождь зарядил до вечера, и не было никаких надежд на улучшение погоды. Дети решили поиграть в прятки. Водить выпало Сьюзен, и когда подошло время разбегаться и прятаться, Люси побежала в комнату, где стоял тот самый шкаф. Прятаться в нем она совсем не собиралась — она понимала, что если ее там найдут, то снова будут без конца вспоминать о злополучном приключении. Просто Люси очень хотелось заглянуть туда еще разочек и проверить, есть ли на самом деле Нарния и фавн, или все это ей лишь приснилось. Люси подумала, что вполне успеет заглянуть в шкаф, а потом спрятаться где-нибудь еще: в огромном и запутанном доме было много мест, где можно чудесно спрятаться. Но как только она подбежала к шкафу, в коридоре, за дверью, послышались торопливые шаги, и ей ничего не оставалось, как юркнуть в шкаф и прикрыть за собой дверцу. По-настоящему она ее не закрыла, она ведь знала, как глупо запираться в платяном шкафу, даже если он и не волшебный, а самый обыкновенный.

За дверью стоял Эдмунд, он вбежал в комнату в тот самый миг, когда Люси закрывала за собой дверцу. Заметив, куда она спряталась, мальчик сразу же решил забраться в шкаф сам, не потому, что счел его подходящим местом, чтобы спрятаться, а для того, чтобы еще поиздеваться над Люси и придуманной ею страной. Он открыл дверцу и увидел висящие, как обычно, пальто, на него пахнуло нафталином, а внутри была темнота и тишина — и никаких признаков Люси.

— Она решила, что я — Сьюзен и иду ее искать, — подумал Эдмунд. — Значит, притаилась у задней стенки и сидит.

Он вскочил в шкаф и закрыл дверцу, забыв, как это неумно. Затем начал шарить в темноте, надеясь мигом найти Люси. И здорово удивился, что сестра никак ему не попадается. Он решил открыть дверцу — при свете-то он сразу ее найдет. Но теперь он не мог найти уже и дверцу. Мальчик шарил, шарил и никак не мог до нее дотянуться. Он рассердился, потерял терпение, метнулся туда, сюда, быстро и беспорядочно ощупывая все, что попадалось под руку. Наконец он даже крикнул:

— Люси! Лю! Где ты? Я же знаю, что ты здесь!

Молчание. Эдмунд отметил, что голос прозвучал как-то странно, словно кричал он не в запертом шкафу, а под открытым небом. К тому же он вдруг озяб. А потом увидел свет.

— Слава богу, — вздохнул Эдмунд. — Дверь, похоже, распахнулась по собственному желанию.

Он моментально забыл Люси и устремился туда, где был свет, как он считал, к открытой дверце шкафа. Но вышел он не в пустую комнату, а на небольшую полянку среди высоких и толстых хвойных деревьев.

Под ногами поскрипывал сухой рассыпчатый снег. Толстый слой снега покрывал деревья. Над головой было бледно-голубое небо, совсем как в ясное зимнее утро. Перед собой, меж стволами деревьев, он увидел встающее солнце: большое, красное и чистое. Вокруг стояла такая тишина, как будто кроме него здесь не было ни одного живого существа. На деревьях не было видно ни малиновок, ни белок, лес простирался во все стороны, доколе хватало глаз… Мальчик вздрогнул от испуга и холода.

И тут он припомнил, как издевался над Люси, сколько причинил ей неприятностей, расспрашивая о «воображаемой стране», которая оказалась отнюдь не воображаемой. Надеясь, что сестра где-то совсем рядом — ведь далеко уйти она просто не успела! — он снова крикнул:

— Люси! Послушай! Прости, что я тебе не верил! Я вижу — ты была права! Давай выходи! Помиримся!

По-прежнему никто не отвечал.

Он снова огляделся вокруг. Место понравилось ему еще меньше. Он совсем уже решил вернуться домой, как вдруг откуда-то из леса донесся далекий звон бубенчиков. Мальчик застыл на месте, вслушиваясь, а бубенчики звенели все ближе и ближе, и, наконец, из-за деревьев на поляну вылетели сани, запряженные двумя оленями.

Олени были величиной с шотландских пони, белые-пребелые, белее снега; ветвистые рога вызолочены и сверкали огнем, когда на них падал солнечный свет. Упряжь из алой кожи вся увешана бубенчиками. Спереди на санях сидел толстый низенький гном, если б он встал во весь рост, в нем не набралось бы и трех футов. На нем была шуба из меха полярного медведя, на голове — красный колпак с длинной золотой кисточкой, а окладистая борода укрывала колени вместо пледа. За гномом, на высоком сиденье, восседала особа совсем иного рода — очень высокая статная дама. Она тоже закуталась в белый мех до самого подбородка; в правой руке у нее был длинный золотой жезл, на голове — золотая корона. Лицо дамы было белым — но не такой белизны, как бывает у снега, а как у бумаги или колотого сахара, — все белое, кроме ярко-красных губ. Во всех отношениях очень красивая дама, только надменная, с ледяным взглядом и суровым лицом.

Великолепное было зрелище: санки летят на Эдмунда, звеня бубенчиками; гном пощелкивает кнутом, а снег брызжет во все стороны.

— Стой! — приказала вдруг дама, и гном так резко натянул поводья, что олени сели на задние ноги, потом выпрямились и встали, грызя удила и тяжело дыша. Воздух, выдыхаемый ими, на морозе сгущался в белый пар — казалось, олени курили.

— Скажи мне, кто ты такой? — дама неласково поглядела на Эдмунда.

— Я… я… меня зовут Эдмунд, — с трудом проговорил Эдмунд, сам не понимая почему. Ему не понравилось, как незнакомка на него поглядела и каким тоном заговорила.

Дама нахмурилась.

— Как ты разговариваешь с королевой? — промолвила она еще суровее, чем прежде.

— Прошу прощения, ваше величество, но я не знал… — начал оправдываться Эдмунд.

— Ты не знаешь королеву Нарнии? — вскрикнула она. — Ха! Ну, с сегодняшнего дня ты узнаешь меня очень хорошо! Еще раз спрашиваю: кто ты такой?

— Простите, ваше величество, — пробормотал Эдмунд, — но я не понимаю, чего… что вам угодно. Я школьник… по крайней мере был им… потому что сейчас каникулы.

 хочу знать, что ты такое, — нетерпеливо повторила королева. — Может быть, ты гном-переросток, сбривший бороду?

— Нет, ваше величество, — ответил Эдмунд. — У меня не было бороды, потому что я еще мальчик.

— Мальчик? — переспросила она. — Ты хочешь сказать, что ты Сын Адама?

Эдмунд молчал, он слишком растерялся, чтобы понять смысл ее вопроса.

— Ясно одно: кто бы ты ни был, ты попросту недоумок, — заявила королева. — Отвечай мне четко, без глупостей, а то я потеряю терпение. Ты — человек?

— Разумеется, ваше величество, — сказал Эдмунд.

— А теперь говори, да покороче, как ты попал в мои владения?

— С позволения вашего величества — через шкаф.

— Шкаф? Какой шкаф? При чем тут шкаф?

— При том, что я открыл дверцу и сразу оказался здесь, ваше величество.

— Ха! — усмехнулась королева и продолжала говорить, но уже сама с собой. — Дверь! Дверь из мира людей! Я уже слышала про такое! Это может погубить все… Но он здесь один, и я с ним легко справлюсь…

Сказав это, она поднялась с сиденья и взглянула на Эдмунда. В глазах ее загорелся огонь, а рука с жезлом взлетела вверх. Эдмунду очень не понравились последние слова, он почувствовал, что сейчас королева сделает с ним что-то ужасное, но не мог даже пошевельнуться. И когда он уже смирился с мыслью, что совсем погиб, королева передумала.

— Бедный ты мой малютка! — произнесла она вдруг совершенно другим голосом. — Вижу ты совсем озяб. Иди ко мне в санки, сядь рядом со мною, а я закутаю тебя в мантию. Согреешься, а потом поговорим.

Приглашение это было Эдмунду не по душе, но он не посмел ослушаться. Он влез в сани и устроился у ее ног, королева обернула вокруг него полу мантии и хорошенько подоткнула со всех сторон.

— Не хочешь ли выпить чего-нибудь горячего? — спросила королева. — По-моему, тебе это не повредит.

— Пожалуйста, ваше величество, — попросил Эдмунд. — Если можно.

И королева достала откуда-то из своего просторного одеяния маленькую фляжку, на вид сделанную из меди. Затем вытянула руку и капнула одну единственную капельку на снег. Эдмунд видел, что эта капелька на лету вспыхнула ярче алмаза, а в тот миг, как достигла снега, послышалось легкое шипение. И вдруг на снегу появился кубок из какого-то драгоценного камня, наполненный темной жидкостью, от которой шел пар. Гном тут же подхватил его и вручил Эдмунду с поклоном и улыбкой, только улыбка эта была очень неприятная. Но мальчик, у которого уже зуб на зуб не попадал от холода, не обратил на это внимания. Как только он сделал первые несколько глотков, ему стало лучше. Ничего подобного ему не приходилось пробовать: очень сладкое, пенистое, изумительно приятное на вкус, а главное, тепло моментально растеклось по всему телу, вплоть до кончиков пальцев на ногах.

— Нехорошо, Сын Адама, пить и не закусывать, — заметила королева, как только он вернул кубок. — Что тебе больше всего нравится из еды?

— «Турецкие сладости», — не задумываясь ответил Эдмунд. — Если можно.

Так называлось обожаемое Эдмундом шоколадное суфле.

Королева капнула на снег еще одну капельку из бутылочки, и там сразу же появилась круглая коробка, перевязанная зеленой шелковой лентой. Открыв ее, Эдмунд увидел внутри великолепные «Турецкие сладости», там их было два фунта, а то и больше. Каждый кусок был таким сладким, таким нежным, таким пенно-воздушным, что Эдмунд забыл обо всем на свете: такой вкусноты ему еще не доводилось пробовать за всю жизнь. К тому же он уже согрелся и чувствовал себя очень уютно и покойно.

Пока он лакомился, королева продолжала его расспрашивать. Поначалу Эдмунд еще помнил: нельзя разговаривать с полным ртом, но потом и это перестало его беспокоить. Он думал только о том, как бы съесть побольше этих «Турецких сладостей», и уплетал, не переставая. И чем больше было съедено, тем сильнее ему хотелось еще и еще. Он с грустью видел, что остается все меньше и меньше лакомства. Его совсем не удивляло, почему королева расспрашивает с таким пристрастием, и отвечал на все вопросы не раздумывая. Королева таким образом узнала, что у него есть один брат и две сестры, что одна из сестер уже побывала в Нарнии и повстречала какого-то фавна, и что никто из людей, кроме него самого, брата и сестер, еще ничего не слыхал о Нарнии. Ему, правда, показалось немного странным, что больше всего королеву заинтересовало именно то, что их четверо. Она то и дело возвращалась к этому.

— Ты уверен, что вас именно четверо? — нетерпеливо спрашивала она. — Два Сына Адама и две Дочери Евы? Не больше и не меньше?

И Эдмунд с полным ртом отвечал, едва ворочая языком среди «Турецких сладостей»:

— Уммм… я же уже сказал.

Он совсем забыл, что ее надо называть «ваше величество», а королева, казалось, уже не обращала на это внимания.

И тут «Турецким сладостям» пришел конец. Эдмунд тоскливо смотрел на опустевшую коробку и очень хотел, чтобы королева его спросила, не хочет ли он еще. Наверно, королева без труда читала его мысли, только она хорошо знала и то, чего не знал Эдмунд: суфле было не простое, а заколдованное, и всякий, кто съедает хоть кусочек, после желает только одного: есть и есть это суфле, а если дать ему волю, то будет есть до тех пор, пока не лопнет, если не умрет еще раньше. Именно поэтому она и не спросила: хочет ли он еще? Вместо этого она сказала ему:

— Сын Адама, мне было бы очень приятно познакомиться с твоим братом и двумя твоими сестрами. Можешь ли ты привести их сюда?

— Постараюсь, — безучастно ответил Эдмунд, продолжая разглядывать пустую коробку.

— Имей в виду, — продолжала она, — если ты вернешься сюда вместе с ними, я дам тебе еще «Турецких сладостей». Сейчас я уже не могу, потому что волшебством это можно сделать только один раз. У меня дома — совсем другое дело.

— Тогда почему бы нам сейчас же не поехать к вам домой? — оживился Эдмунд.

Когда он впервые влез в королевские сани, то больше всего боялся, что может умчаться вместе с ними в совершенно неизвестное место, откуда ни за что не вернуться домой. Но теперь все эти страхи вылетели у него из головы.

— Мой дом — очень приятное место, — сказала королева. — Уверена, что тебе там понравится. У меня есть целые комнаты, заполненные доверху «Турецкими сладостями». Но у меня нет своих детей. И мне нужен маленький мальчик, которого я смогла бы полюбить. Хочу воспитать его как принца, а когда я уйду навеки, он станет, вместо меня королем Нарнии. А принц, как известно, будет носить золотую корону и целые дни напролет ничего не делать, только есть «Турецкие сладости». Должна тебе сказать, что из всех мальчиков, каких я встречала, ты самый красивый и умный. Я думаю, что мне будет приятно сделать тебя принцем, когда ты придешь навестить меня с братом и сестрами.

— А почему нельзя прямо сейчас? — спросил Эдмунд.

Лицо его было красным и потным, рот перепачканным, пальцы липкими. Нет, что бы ни говорила королева, он не был ни красивым, ни умным.

— Ах, какой же ты непонятливый! — сказала она, не скрывая досады. — Если я возьму тебя с собою сейчас, мне уже не удастся повидать твоего брата и сестер. А мне очень хочется познакомиться с ними. Разумеется, именно ты станешь принцем, а потом и королем. Но ведь тебе понадобятся придворные, тебя должны окружать вельможи. Вот я и сделаю твоего брата герцогом, а сестер — герцогинями.

— Ну, они ничего особенного собою не представляют, — захныкал Эдмунд. — Кроме того, я всегда успею их привести… немного попозже.

— Ах! — прервала его королева. — Я же знаю, стоит тебе попасть ко мне в дом, и ты совсем о них забудешь. Там ждет тебя столько веселья и удовольствий, что ты и думать забудешь о всяких хлопотах и никуда не захочешь уходить. Нет! Ты должен вернуться к себе сейчас и прийти ко мне еще раз. Только с ними — понятно? Без них можешь здесь не появляться.

— Но я же не знаю даже дороги домой, — умоляюще посмотрел Эдмунд.

— Ну, это самое простое, — успокоила королева. — Видишь фонарь? — Она показала жезлом. Повернувшись, Эдмунд увидел тот самый столб с фонарем, возле которого Люси повстречала фавна. — Иди к нему, а сразу за ним и будет Дверь в Страну Людей. А теперь я покажу тебе другую дорогу. — И она указала в противоположную сторону. — Видишь там, вдали, два невысоких холма, что поднимаются над лесом?

— Кажется… Ну да, вижу, — буркнул Эдмунд.

— Хорошо. Мой дом стоит как раз между холмами. Поэтому, когда придешь сюда в следующий раз, сначала иди к столбу с фонарем, а потом смотри на эти два холма и иди прямо к ним через лес, так ты дойдешь до моего дома. Но помни, что ты обязательно должен привести остальных. Если придешь один, я очень рассержусь.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал Эдмунд.

— Да, кстати, — опомнилась вдруг королева. — Им не надо ничего рассказывать. Не говори им обо мне. Это будет здорово, если только мы вдвоем будем знать о нашей встрече. Устрой им сюрприз. Ты приведешь их туда, к тем двум холмам. Ты ведь умный мальчик и легко уговоришь их пройти в ту сторону. Так вот, когда ты их доведешь до моего дома, скажешь: «Давайте посмотрим, кто там живет». Или что-нибудь такое. Я уверена, что все получится очень весело. Да, кажется, твоя сестра уже встречалась здесь с кем-то… С каким-то фавном. Понимаешь, она могла наслушаться от него всяких несуразных историй обо мне… таких отвратительных историй, что если узнает, что ты ведешь их ко мне, она может испугаться… откажется и отговорит других… Понимаешь, эти фавны — такой народ, они могут наговорить что угодно, поэтому…

— Пожалуйста… умоляю вас, — перебил ее Эдмунд. — Прошу вас, нет ли у вас еще хоть кусочка «Турецких сладостей», съесть по дороге домой?

Королева рассмеялась.

— Нет, нет, «Турецких сладостей» тебе придется подождать. Получишь, когда вернешься.

Сказав это, она дала знак гному, тот с места рванул оленей, санки понеслись, а когда они были уже далеко, королева помахала рукой Эдмунду и крикнула:

— В следующий раз! До новой встречи! Не забывай! Возвращайся поскорее!

Эдмунд стоял и, не отрываясь, глядел вслед саням. Вдруг кто-то окликнул его по имени, и, оглянувшись, он увидел Люси.

Она бежала с другого конца полянки.

— Ой, Эдмунд! — крикнула она. — Значит, ты тоже здесь! Не правда ли, все теперь будет так чудесно…

— Все в порядке! — ответил Эдмунд. — Теперь я понял, что ты была права. Этот платяной шкаф и в самом деле волшебный. Если хочешь, я извинюсь перед тобой за то, что не верил тебе. Но скажи, пожалуйста, где ты все время пропадала? Я тут все обегал, пока искал тебя.

— Если б я знала, что ты тоже пойдешь сюда, я бы обязательно тебя подождала, — сказала Люси. Она была слишком счастлива и взволнована, чтобы обратить внимание на то, как раздраженно говорит с нею Эдмунд и какое у него неприятное, красное лицо. — А я была у милого господина Тумнуса, фавна, он меня угостил ленчем. У него все хорошо, эта Белая Колдунья ничего ему не сделала за то, что он меня отпустил. Он думает, что она так ничего об этом и не узнает и, несмотря ни на что, у него все обойдется…

— Белая Колдунья? — спросил Эдмунд. — Кто она такая?

— Ах! — сказала Люси. — Это просто ужасная особа. Она называет себя королевой Нарнии, хотя на самом деле никакая она не королева, и прав на престол у нее нет. Все фавны, дриады, наяды, гномы и звери, во всяком случае, все хорошие, просто ненавидят ее. Она умеет превращать в камень любое живое существо и делать еще много всяких ужасных и отвратительных вещей. Своим волшебством она сделала так, что теперь в Нарнии все время стоит зима. Понимаешь, одна зима, но никогда не наступает Рождество. Она повсюду разъезжает в санках, запряженных оленями, в руке у нее волшебный жезл, а на голове — корона.

Эдмунд почувствовал какую-то тревогу, ему и так уже было нехорошо, оттого что он съел столько сладкого, а когда он вдобавок услышал, что дама, с которой он только что подружился, такая злая и опасная колдунья, ему стало совсем не по себе. Но ему так хотелось отведать еще раз «Турецких сладостей» — больше всего на свете!

— Кто тебе рассказал всю эту чушь о Белой Колдунье? — спросил он.

— Господин Тумнус, фавн.

— Нельзя верить всякой ерунде… Наговорят эти фавны, — заявил Эдмунд таким тоном, будто знал о них куда больше, чем Люси.

— А ты-то откуда знаешь? — удивилась Люси.

— Это тебе скажет всякий, кого ни спроси, — небрежно ответил Эдмунд. — Но мы что же, так и будем стоять здесь в снегу? Пойдем лучше домой.

— Пойдем, — согласилась Люси. — Ой, Эдмунд, ты даже не представляешь, как я рада, что ты тоже побывал в Нарнии. Теперь в нее поверят все, раз мы побывали здесь оба. Как нам будет весело!

Но Эдмунд подумал, что для него это не так уж весело. Он допускал, что Люси и на этот раз может оказаться права, и был уверен, что Питер и Сьюзен, как и она, примут сторону фавнов и зверей. Но сам-то он был уже почти целиком на стороне Колдуньи. И он не знал, что ему говорить и как сохранить свою тайну, если все остальные поверят в Нарнию и без конца будут о ней говорить.

Они успели пройти уже изрядное расстояние по лесу. Вскоре они почувствовали, что вокруг них не ветки, а пальто, а в следующий момент уже вышли из шкафа и очутились в пустой комнате.

— Что с тобой, Эдмунд? — спросила Люси. — Ты выглядишь ужасно. Ты плохо себя чувствуешь?

— Со мною все в порядке, — пробурчал Эдмунд.

Но это была неправда. Его сильно тошнило.

— Тогда пошли, — торопила Люси. — Поищем остальных. Что мы им расскажем! И какие у нас пойдут удивительные приключения — ведь теперь мы будем вместе!

гра в прятки была еще в разгаре, поэтому Эдмунду и Люси понадобилось немало времени, прежде чем они разыскали остальных. Но когда они наконец собрались все вместе в длинной комнате, где у стен стояли рыцарские доспехи, Люси выпалила первой:

— Питер! Сьюзен! Я была права! Эдмунд тоже все видел! Есть страна, в которую можно попасть через волшебный шкаф. Мы были сейчас там вместе с Эдмундом. Мы встретились там в лесу. Давай же, Эдмунд, рассказывай дальше. Все, как было.

— Выкладывай, Эд, — попросил Питер.

Теперь нам придется рассказать об одном из самых мерзких поступков, какие только будут в нашей истории. До сих пор Эдмунд чувствовал себя плохо, еле сдерживая тошноту. Он злился, ему было досадно, что придется при всех признать правоту Люси, но он никак не мог решить, что же делать. Но когда Питер неожиданно обратился к нему, а все смотрели и ждали ответа, он внезапно решился на такую низкую и злобную выходку, до которой, вероятно, раньше и не додумался бы. Ему очень хотелось унизить Люси и окончательно уронить ее в глазах остальных.

— Что же ты молчишь, Эд? — спросила Сьюзен.

И тут Эдмунд, напустив на себя вид снисходительного превосходства, как будто был намного старше Люси (на самом деле — всего на год), хихикнул и, притворившись, что с трудом сдерживает смех, сказал:

— О чем рассказывать? Мы тут с Люси играли — в ее страну. Конечно, чтобы позабавиться. А на самом деле, разумеется, в шкафу ничего нет.

Бедняжка Люси бросила на Эдмунда один-единственный взгляд и выбежала из комнаты.

Эдмунд, который с каждым мгновением становился все хуже и все подлее, подумал, что добился большого успеха, и продолжал тем же противным самодовольным голосом:

— Ну вот, видите, снова она принимается за свое! Беда с этими малышами, вечно они что-то выдумывают, а потом одни неприятности, если им скажешь правду…

— Ну, ты! — разозлился Питер. — Заткнись! Твое поведение с Люси — мерзость! Ты ее все время изводил, когда она придумала эту чепуху насчет шкафа. А теперь сам принялся играть в эту страну, наверно, поддакивал ей, чтоб она снова взялась за старое. Ты над нею просто издеваешься, вот что я тебе скажу!

— Да это же все такая ерунда, — пролепетал Эдмунд, пятясь подальше от Питера.

— Конечно, все это ерунда, — продолжал Питер, наступая на него, — с этим все ясно. И с Лю было все в порядке, пока мы были дома, но с тех пор, как мы здесь, с нею что-то происходит. То ли она немножко свихнулась, то ли превращается в страшную лгунью. А что делаешь ты? Ты ее то высмеиваешь и изводишь, то подстрекаешь и дальше нести всякий бред!

— Я думал… я хотел… — начал Эдмунд, но так и не придумал, что еще сказать.

— Ни о чем ты не думал, — оборвал его Питер, — а хотел только напакостить ей. Тебе всегда нравится делать гадости тем, кто меньше и слабее тебя. Я вдоволь нагляделся на твои выходки в школе…

— Кончайте, мальчики, — попросила Сьюзен. — Еще не хватало, чтобы и вы поссорились. Люси легче не станет. Лучше пойдем и поищем ее.

Когда они нашли Люси, то по ее лицу сразу поняли — она все это время проплакала. Они долго говорили, но Люси упрямо держалась на своем, все повторяла, что ее рассказ — чистая правда, а под конец вообще заявила:

— Мне дела нет до того, что вы обо мне думаете, можете говорить что угодно. Хотите — рассказывайте профессору, хотите — напишите маме. А я знаю, что была в Нарнии и встретила фавна. И лучше бы я осталась там, потому что вы все звери, хуже, чем звери!

В тот очень тяжелый и унылый вечер Люси сидела жалкая и несчастная, и Эдмунд почувствовал, что план его оказался не такой замечательный, как ему казалось вначале. Двое старших стали по-настоящему подозревать, что Люси немножко не в себе. Поэтому, когда младшие легли спать, они долго еще стояли в коридоре и разговаривали. Под конец решили, что на следующее утро надо сразу же пойти к профессору и рассказать ему обо всем.

— Если он решит, что с Лю действительно что-то нехорошее, он напишет папе, — сказал Питер. — А самим нам не разобраться.

Поэтому утром они пошли к кабинету профессора и постучали в дверь.

— Входите! — пригласил профессор.

Он встал, пододвинул к ним кресла и сказал, что полностью в их распоряжении. Профессор сидел и слушал, соединив пальцы рук и ни разу не перебив детей. Затем прокашлялся и произнес такое, чего они никак от него не ожидали услышать:

— А почему вы так уверены, что ваша сестра говорит неправду?

— Ох, — сказала Сьюзен, — но ведь…

И запнулась. В лице старика было что-то такое, что она поняла — он совершенно серьезен. Тогда Сьюзен сказала единственное, что пришло в голову:

— Но Эдмунд говорит, что они только играли… притворялись, что они в этой Нарнии.

— Данный момент, — сказал профессор, — действительно заслуживает внимательного рассмотрения. Очень тщательного, но и очень осторожного. Ну, например… Если позволите, я задам вам один вопрос. Вы хорошо знаете сестру и брата. Так вот, опираясь на ваш опыт, скажите, кто из них больше заслуживает доверия?

— Во всем деле это и есть самое странное и непонятное, — вступил в разговор Питер. — Вплоть до этого случая я всегда считал, что Люси… надежнее…

— А как считаете вы, дорогая? — обратился профессор к Сьюзен.

— Ну, — замялась Сьюзен, — и я бы сказала то же, что и Питер… если б не лес и фавн. Не может же это быть правдой!

— Я бы не стал утверждать столь категорично. Обвинить человека, которого всегда знали как правдивого, — это очень серьезно. Я бы на вашем месте не торопился.

— Но мы боимся, что с Люси происходит нечто худшее, — вздохнула Сьюзен.

— Вы хотите сказать — помешательство? — произнес совершенно невозмутимо профессор. — Можете сразу выкинуть эту мысль из головы. Всякий, кто ее увидит и побеседует с ней, скажет, что девочка вполне нормальная.

— Но тогда… — начала Сьюзен и запнулась. Она раньше и представить не могла, что пожилой человек способен говорить так, как говорил сейчас профессор.

— Логика! — проворчал профессор, как бы разговаривая сам с собой. — Почему в школах их не учат мыслить логически? Ведь ясно же, что здесь есть лишь три возможных объяснения: либо ваша сестра лжет, либо она безумна, либо говорит правду. Вы сами мне сказали, что раньше она не лгала, и совершенно очевидно, что она не безумна. И пока в руках у нас не будет бесспорных доказательств противного, нам остается принять ее рассказ за правду.

Сьюзен сердито глянула, но по выражению лица профессора поняла, что тот и не думает шутить.

— Рассказ за правду, сэр? — удивился Питер.

— Что вас смущает? — поинтересовался профессор.

— Да вот хоть бы это: если рассказ — правда, то почему об этой стране не знает никто, кому приходилось раньше открывать шкаф? Ведь когда мы пошли посмотреть еще раз, ничего там не нашли. И в тот раз даже Люси не притворялась, будто там что-то есть.

— И что же из этого, по-вашему, следует? — поинтересовался профессор.

— А то, что если бы там что-то на самом деле было, то было бы всегда.

— А откуда у вас уверенность, что раньше ничего не было?

Питер не знал, что ему сказать.

— А как же со временем? — спросила Сьюзен. — Люси просто не успела бы где-нибудь побывать… Она выбежала оттуда чуть ли не следом за нами. Пробыла она меньше минуты, но уверяла, что прошло несколько часов.

— Для меня именно это обстоятельство и делает ее рассказ очень правдоподобным, — заверил профессор. — Если в этом доме есть дверь, которая ведет в некий иной мир, а я должен предупредить вас, что дом очень старый и очень странный, сам я знаю о нем далеко не все… Если, повторяю, она действительно побывала в ином мире, то совершенно необязательно, чтобы время в нем текло так же, как у нас. Там может быть свое время, отличное от нашего. Вполне вероятно, что сколько бы времени вы ни провели там — здесь это не займет и минуты нашего времени. А я не уверен, что девочка ее возраста додумалась до такой идеи самостоятельно, поэтому считаю, что так все и было. Если бы она вздумала притворяться, то, скорее всего, спряталась бы где-нибудь и просидела там вполне приличное время, а уж потом вышла бы и начала рассказывать свою историю.

— Что же, вы и в самом деле считаете, что стоит только завернуть за угол или открыть шкаф, как откроется иной мир, вроде этой Нарнии? — спросил Питер.

— А почему бы и нет? — сердито произнес профессор, снял очки и принялся их протирать, бормоча себе под нос: — Хотел бы я знать, чему их теперь учат в школах?

— Но нам-то что делать? — растерялась Сьюзен, почувствовав, что беседа отклонилась от главного вопроса: как быть с Люси.

— Дорогая моя юная леди! — профессор вдруг насмешливо посмотрел на нее и на Питера. — Я могу предложить лишь один план действий, но думаю, что он заслуживает внимания.

— Какой? — спросила Сьюзен.

— Попробуйте каждый заниматься своим делом, — ответил он.

И на этом беседа закончилась.

После разговора положение Люси стало более терпимым. Питер следил, чтоб Эдмунд больше не высмеивал ее, а она, как и все остальные, не чувствовала никакого желания снова вспоминать о платяном шкафе. И о том, и о любом другом платяном шкафе на свете. Шкафы стали для них запретной темой. Таким образом, хотя бы внешне все выглядело так, будто на этом приключении поставлена точка. Но до настоящего конца было еще далеко.

Дом профессора, о котором он и сам знал мало, действительно был очень старым и очень знаменитым. Люди со всей Англии приезжали и просили разрешения осмотреть его. О доме рассказывалось во всех путеводителях и даже в исторических книгах. Причем истории там были даже более странные, чем та, в которую попала Люси. Всякий раз, когда прибывала группа туристов, осматривающих достопримечательности, и просила разрешения осмотреть дом, профессор такое разрешение давал. Тогда миссис Макриди, экономка, водила их по всему дому, рассказывала о картинах, доспехах, редких книгах в библиотеке и о многом другом. Но надо заметить, что миссис Макриди не очень любила детей, и еще ей не нравилось, когда мешали во время экскурсий, задавая неуместные вопросы. Поэтому чуть ли не в первое утро, наряду с прочими наставлениями, она предупредила Питера и Сьюзен:

— Запомните еще вот что: не попадайтесь мне на пути, когда я вожу по дому посетителей!

— Неужели вы думаете, что кто-то из нас захочет потратить целое утро, таскаясь по дому с толпой чужих взрослых? — раздраженно спросил Эдмунд, а остальные подумали то же самое.

Из-за этой причуды миссис Макриди и продолжились приключения детей. Спустя несколько дней после разговора с профессором Питер и Эдмунд осматривали рыцарские доспехи и обсуждали, нельзя ли взять ненадолго кое-какие вещи и поиграть с ними в лесу. Вдруг в комнату вбежали девочки и возбужденно закричали:

— Скорей отсюда!

— Идет Макриди, а с ней целая банда!

— Точнее не скажешь! — проворчал Питер, и все четверо побежали в дальний конец комнаты, к двери.

Они пробежали Зеленую Комнату и скрылись в библиотеке, но вдруг людской гомон послышался впереди. Они поняли, что миссис Макриди вместо того, чтобы как обычно начать осмотр с главной лестницы, почему-то повела группу по запасной. И то ли от неожиданности они потеряли голову, то ли миссис Макриди решила поймать их на месте преступления, то ли в этом доме действительно свило себе гнездо некое волшебство, захотевшее загнать их в Нарнию, но им казалось — куда бы они ни направлялись, туристы гнались за ними по пятам. Наконец Сьюзен не выдержала и сказала:

— Сколько хлопот из-за этих экскурсантов! Давайте скорее в комнату со шкафом — отсидимся, пока они не пройдут. Комната пустая, никто не будет туда заглядывать.

Как только они вбежали в комнату, в коридоре послышались голоса, а потом кто-то с той стороны двери стал нащупывать ручку… И вот ручка поворачивается.

— В шкаф! — приказал Питер. — Живо! Больше некуда!

Он быстро открыл шкаф, мгновенно все четверо забились внутрь, прикрыли дверцу и затаились, переводя дыхание. Питер держал дверь приоткрытой — как всякий благоразумный человек, он помнил, что никогда-никогда не следует запираться в каком бы то ни было шкафу.

та Макриди и не торопится, — прошептала Сьюзен. — Похоже, она и не думает идти дальше. А у меня страшная судорога. Свело ноги.

— Да и нафталином тут пахнет отвратительно! — присоединился к ней Эдмунд.

— Наверно, карманы пальто набиты им, — заметила Сьюзен. — Это от моли.

— А мне что-то колет в спину, — пожаловался Питер.

— Оно холодное? — спросила Сьюзен.

— Еще какое! — сказал Питер. — Но вдобавок тут висит что-то мокрое. Что тут такое устроили? И сижу я на чем-то мокром. И с каждой минутой все мокрее.

И он завозился, поднимаясь на ноги.

— Давайте выходить отсюда, — решил Эдмунд. — Их не слышно. Они, по-моему, ушли.

— Ой-ой-ой! — вдруг вскрикнула Сьюзен.

Все повернулись к ней выяснить, в чем дело.

— Я, оказывается, сижу спиной к дереву, — прошептала Сьюзен дрожащим голосом. — И вы посмотрите — там, над ним, свет.

— Ей-богу, ты права, — удивился Питер. — И вы гляньте еще туда — и вон туда. Везде деревья. А эта мокрая штука, оказывается, просто снег… Ну, ребята, я считаю, что мы попали в тот Лес, о котором нам рассказывала Люси.

Да, теперь в этом не могло быть никаких сомнений: все четверо стояли в зимнем лесу, прищурившись от яркого белого света. Позади них на плечиках висели пальто, а впереди стояли припорошенные снегом деревья.

Питер повернулся к Люси.

— Прости меня, что я не верил тебе, — попросил он. — Мне очень жаль, что все так получилось. Дай руку.

Люси улыбнулась, и они пожали друг другу руки.

— Что же нам делать? — спросила Сьюзен.

— Как — что? — удивился Питер. — Разумеется, идти осматривать лес.

— Тут слишком холодно. — Сьюзен дрожала, притопывая ногами. — Может, нам подойдут какие-нибудь из этих пальто?

— Но они же не наши, — нерешительно возразил Питер.

— Мы же не насовсем, — уговаривала Сьюзен, — так что вряд ли кто-то заметит. Да мы и не будем выносить их из дома.

— Я бы до этого ни за что не додумался, Сью, — сказал Питер. — При таком условии, конечно, мы можем их взять. Никто не скажет тебе, что ты взял пальто без спросу, если ты не вынесешь его из шкафа. А я считаю, что вся эта страна умещается в шкафу.

И они немедленно претворили в жизнь весьма рассудительное предложение Сьюзен. Все пальто оказались очень им велики, доходили до пят и напоминали королевские облачения. Зато в них сразу стало теплее. Оглядев друг друга, каждый подумал, что в такой одежде они выглядят намного лучше и гармонируют с окружающей обстановкой.

— Давайте будем играть в исследователей Арктики, — предложила Люси.

— Тут хватит интересного и без всякой игры, — возразил Питер и пошел вперед, в лес, прокладывая остальным дорогу сквозь глубокий нетронутый снег.

— Эй! — крикнул Эдмунд. — Возьми немного левее! Если идти к фонарному столбу, то надо держать курс вон туда!

На мгновение он совершенно забыл, что ему надо притворяться, будто он здесь впервые. Но как только эти слова слетели с языка, он понял, что проговорился. Все остановились и уставились на него. Питер присвистнул.

— Значит, ты действительно был здесь, — сказал он. — И Люси говорила правду, что встретила тебя здесь. А ты уверял, что она лжет.

Наступило страшное молчание.

— Такого ядовитого гаденыша… — начал Питер, но не договорил и только пожал плечами.

Все и так, без слов, было ясно, и все четверо пошли дальше. Эдмунд твердил про себя: «Вы мне за все заплатите, зануды, жалкие людишки, дураки набитые!».

— А куда мы идем? — спросила вскоре Сьюзен главным образом для того, чтобы сменить тему разговора.

— Вести нас должна Лю, — решил Питер. — Видит бог, она это заслужила. Куда ты нас отведешь, Люси?

— Может быть, нам следует повидать господина Тумнуса? — спросила Люси. — Я вам рассказывала о нем. Это очень милый фавн.

Все согласились и быстро прошли вперед, то и дело притопывая ногами. Люси оказалась хорошим проводником. Сначала она колебалась в выборе дороги, но когда увидела запомнившееся с прошлого раза странное, одинокое дерево, а затем — приметный пень, быстро вывела их к пологому спуску, где земля пошла бугорками и ложбинками, оттуда свернула в маленькую долинку, и, наконец, они подошли к дверям пещеры господина Тумнуса. Тут их поджидал ужасный сюрприз.

На земле валялась сорванная с петель и изрубленная топором дверь. Внутри, в пещере, было темно и холодно, чувствовался сырой затхлый запах дома, в котором уже давно никто не жил. В пещеру нанесло много снега, который засыпал пол, смешавшись с чем-то черным — как оказалось, обгорелыми поленьями и золой из камина. Кто-то специально рассыпал ее по всей комнате, а потом еще и утоптал. Всюду валялись осколки разбитой вдребезги посуды, а портрет отца фавна на стене был исполосован ножом на мелкие лоскутки.

— Нам крупно не повезло, — сказал Эдмунд. — Без толку тащились в такую даль.

— Что это? — спросил Питер и нагнулся.

Он разглядывал кусок бумаги, прибитый гвоздем прямо через ковер к полу.

— Там что-то написано? — поинтересовалась Сьюзен.

— Вроде бы, — ответил Питер, — но так темно, что ничего не разобрать. Надо выйти на свет.

Они вышли из пещеры и столпились вокруг Питера, а он прочитал им следующее:

Прежний владелец этого жилища, фавн Тумнус, арестован и отдан под суд по обвинению в государственной измене ее Императорскому Величеству Ядис, Королеве Нарнии, Властительнице Каир-Паравеля и Императрице Уединенных Островов и прочих владений, а также в том, что он давал приют врагам вышепоименованного Величества, прятал у себя шпионов и установил тесные отношения с Людьми.

Подпись: Капитан Тайной Полиции

Маугрим

Многая лета Королеве!

Дети молча смотрели друг на друга.

— Не думаю, чтоб после этого мне здесь понравилось, — проговорила Сьюзен.

— Что это за королева, Лю? — спросил Питер. — Ты о ней что-нибудь слыхала?

— На самом деле она никакая не королева, — объяснила Люси. — Она страшная колдунья. Белая Колдунья. Весь лесной народ ее ненавидит. Она заколдовала эту страну так, что теперь тут все время зима и никогда не бывает Рождества.

— Я не знаю, имеет ли нам смысл продолжать. Я хочу сказать, что здешние места, оказывается, совсем не безопасны, и все выглядит теперь далеко не забавно. К тому же с каждой минутой становится все холоднее, а мы не взяли с собой еды. Может, вернемся домой? — предложила Сьюзен.

— Ах, но ведь нельзя же, нельзя! — закричала вдруг Люси. — Неужели вы ничего не поняли? Мы не можем просто так взять и уйти домой — после того, что здесь случилось. Ведь это из-за меня бедный фавн попал в беду. Он спрятал меня от Колдуньи и показал дорогу домой. Вот что значат слова «…прятал у себя шпионов и установил тесные отношения с Людьми». Нам надо обязательно спасти его.

— Много мы тут сделаем! — фыркнул Эдмунд. — Ведь даже еды не захватили!

— Заткнись! — прикрикнул Питер, все еще очень сердившийся на Эдмунда. — Что думаешь, Сьюзен?

— Мне очень страшно. Я понимаю, что Люси права. Но мне страшно ступить дальше хотя бы шаг. Лучше бы мы вообще никогда сюда не приходили! Но я считаю, что мы должны сделать что-нибудь для мистера… как его зовут?.. ну, в общем, для этого фавна.

— То же самое чувствую и я, — согласился Питер. — Но меня тревожит, что мы здесь совсем без еды. Я бы предложил сейчас вернуться и взять что-нибудь из кладовой… Только не уверен, что потом мы сможем снова попасть сюда. Поэтому лучше всего идти дальше.

— Я тоже так думаю! — хором сказали девочки.

— Но сначала надо как-нибудь разузнать, где они держат этого беднягу, — продолжал Питер.

Они все еще стояли на месте, не зная, что им делать дальше, как вдруг Люси встрепенулась:

— Поглядите вон туда! Там малиновка с красной грудкой. Это первая птица, которую я тут вижу. По-моему… я, конечно, не знаю, умеют ли птицы в Нарнии разговаривать, но эта смотрит так, будто хочет нам что-то сказать.

Она повернулась к малиновке и спросила:

— Скажите, пожалуйста, вы не знаете, куда они увели господина Тумнуса, фавна?

И сделала шажок к птице. Та сразу же взлетела и перепорхнула на соседнее дерево. Усевшись поудобнее, она серьезно посмотрела на детей, как будто поняла все, что они говорили. Почти не отдавая себе отчета в том, что делают, дети приблизились к ней на несколько шагов. Тут малиновка вспорхнула, но, долетев до следующего дерева, снова уселась на его верхушку и поглядела на них серьезно и как-то тоскливо. До сих пор им не приходилось видеть малиновку с такой алой грудкой и такими блестящими глазами.

— Знаете, — прошептала Люси, — я начинаю верить, что она и в самом деле хочет, чтобы мы шли за нею.

— Мне тоже кажется, что она нас куда-то ведет, — согласилась Сьюзен.

— Тогда давайте пойдем за ней и посмотрим, что из этого получится, — решил Питер.

Малиновка, судя по всему, все поняла. Она перелетала с дерева на дерево, держась впереди детей, но всегда поджидая, чтобы они успели пройти очередной участок пути. Когда она садилась на дерево, с веток сыпался небольшой снежный дождик. Вскоре облака на небе расступились, проглянуло солнце, и снег ослепительно засверкал. Так шли они с полчаса: впереди девочки, за ними, немного поотстав, мальчики. Неожиданно Эдмунд обратился к Питеру:

— Если, при всем вашем величии и могуществе, вы еще можете снизойти до разговора со мною, я могу сказать кое-что.

— Ну? — Питер вопросительно посмотрел на брата.

— Потише! Не стоит пугать девчонок. Но ты хоть понимаешь, что мы сейчас делаем?

— Что? — Питер понизил голос до шепота.

— А то — идем бог знает сколько времени за провожатым, о котором нам ничего не известно. А что это за птица и на чьей она стороне? Почему мы ей верим? Может, она ведет нас в западню?

— Какие же у тебя дурные мысли! Сам видишь — это малиновка. А во всех сказках, какие мы читали, малиновки всегда хорошие птицы. Я уверен — малиновка всегда за правое дело.

— Ну, уж если так, то откуда мы вообще знаем, чье дело здесь правое? С чего вы взяли, что фавны стоят за правду и справедливость, а королева, — ну да, я слышал, вам сказали, будто она колдунья, — а эта королева злая? Мы же ни о ком из них ничего не знаем.

— Мы знаем, что фавн спас Люси.

— Так это он сам сказал. Но почему мы должны ему верить? И еще. Хоть кто-нибудь знает, как мы вернемся домой?

— Черт побери! — с досадой воскликнул Питер. — Об этом я и не подумал.

— И о том, где мы будем обедать, тоже, — добавил Эдмунд.

ока мальчики шептались, девочки неожиданно остановились:

— Ой!

— Малиновка! — крикнула Люси. — Она улетела!

И действительно, малиновки больше нигде не было видно.

— Что мы теперь будем делать? — спросил Эдмунд, глянув на Питера с немым упреком: «Я же предупреждал!».

— Шшшш! — зашипела Сьюзен. — Гляньте!

— Куда? — прошептал Питер.

— За те деревья… там что-то шевелится… левее… чуть выше…

Они начали вглядываться изо всех сил туда, куда она показывала, и сразу почувствовали себя неуютно.

— Опять! — прошептала Сьюзен.

— И я видел, два раза, — добавил Питер. — Он еще там. Теперь он юркнул вон за то большое дерево.

— Кто он? — спросила Люси, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул, выдавая ее испуг.

— Кто бы он ни был, — сказал Питер, — но от нас он прячется. Не хочет, чтобы его видели.

— Давайте вернемся домой! — предложила Сьюзен.

И тут, хотя никто и не высказался вслух, все внезапно осознали то, о чем Эдмунд шептал Питеру в конце предыдущей главы. Они заблудились.

— А на что он похож? — допытывалась Люси.

— Какой-то зверь, — начала Сьюзен, и тут же быстро добавила: — Глядите! Да поскорее! Вон туда! Вот он!

На этот раз все увидели заросшую мехом мордочку с бакенбардами, высунувшуюся из-за дерева. Теперь зверь не стал сразу прятаться. Он поднес ко рту лапу — ну, совсем как человек, который подносит палец к губам, когда надо сделать знак, чтоб ты сидел тихо. Потом снова пропал. Дети стояли, затаив дыхание.

Минутой позже незнакомец снова вышел из-за дерева, огляделся — как бы проверяя, не следит ли кто за ними, и сказал:

— Тсссс…

Потом помахал лапой, приглашая следовать за собою в самую гущу леса, и снова исчез.

— Я его узнал, — шепнул Питер. — Это бобер. Я разглядел его хвост.

— Он хочет, чтобы мы шли к нему, — сказала Сьюзен. — И поменьше шумели.

— Я думаю, что это очень милый бобер, — заявила Люси.

— Но откуда ты это можешь знать? — возразил Эдмунд.

— Почему бы нам не рискнуть? — спросила Сьюзен. — Все равно стоим здесь без толку. К тому же я чувствую, что время обеда давно уже прошло.

В этот момент бобер снова высунул голову из-за дерева, глянул на них очень строго и лапой поманил к себе.

— Пошли, — сказал Питер. — Так или иначе, надо выяснить, в чем дело. Держитесь вместе. Может, нам придется драться с этим бобром, если он окажется врагом.

И дети, держась очень близко, чуть ли не прижимаясь друг к другу, пошли к тому дереву и, обогнув его, сразу увидели бобра; он тут же отпрыгнул на несколько шагов и произнес хриплым, гортанным шепотом:

— Дальше… идите за мною дальше… Вот так… И не выходите из-под деревьев. Опасно показываться на открытом месте!

Только когда он привел их в какое-то темное место, где четыре сосны так тесно переплелись своими ветвями, что земля под ними была бурая от усыпавших ее сосновых игл, и никакой снег не мог сюда проникнуть, — только тогда он остановился и заговорил:

— Не вы ли Сыны Адама и Дочери Евы?

— В некотором смысле — да, — громко сказал Питер.

— Шшшш! — зашипел Бобер. — Пожалуйста, потише. Даже здесь не совсем безопасно.

— Но почему же вы боитесь? — спросил Питер. — И кого? Тут же никого нет, кроме нас.

— Есть, — сказал Бобер. — Деревья. А они всегда все слушают. Они почти все на нашей стороне — но есть и предатели. Бывали уже случаи, когда они выдавали нас ей… ну, вы понимаете, о ком я… — и он несколько раз кивнул головой.

— Если уж разговор зашел о том, кто на чьей стороне, — вмешался Эдмунд, — то откуда нам знать, что вы нам друг?

— Не сочтите это за грубость, господин Бобер, — извиняющимся тоном сказал Питер, — но, понимаете, мы здесь совсем чужие.

— Все совершенно правильно, совершенно правильно, — ответил Бобер. — Но у меня есть для вас условный знак.

И он подал им какую-то маленькую белую вещицу. Все поглядели на нее с недоумением, но Люси вдруг воскликнула:

— Ой, ну конечно же! Это мой платок — я его дала бедному господину Тумнусу.

— Все верно, — подтвердил Бобер. — Бедняга, он чуял, что ему несдобровать, еще до того, как за ним пришли. Тумнус передал этот платок мне. И попросил, если с ним что-нибудь случится, встретить вас и рассказать вам, что…

Тут голос Бобра стал таким тихим, что они уже ничего не могли разобрать. Потом он с самым таинственным видом снова закивал головой, чтобы дети стали вокруг него как можно теснее. Когда они обступили его и наклонили головы так, что щеки их почувствовали прикосновение его бакенбард, Бобер произнес наконец шепотом:

— Говорят, что Аслан в пути — может, уже высадился.

И тогда произошло нечто удивительное, очень странное и отчасти курьезное. Дети, естественно, ничего не слышали об Аслане, но стоило Бобру произнести это имя, их настроение сразу изменилось. Наверно, нечто подобное бывает лишь во сне. Вам снится, как кто-то произносит совершенно непонятные слова, но вы каким-то образом чувствуете, что в них заключен огромный смысл. Если сон страшный, то именно после таких слов он превращается в кошмар. Но бывает и так, что вы чувствуете — значение их невыразимо прекрасно, и тогда сон становится таким чудесным, что вы запоминаете его на всю жизнь и всю жизнь будете мечтать еще раз увидеть этот сон.

Нечто подобное произошло и сейчас. Имя Аслана вызвало у детей сильнейшее душевное потрясение. Эдмунд почувствовал некий таинственный, невыразимый ужас. Питер ощутил внезапный прилив отваги и жажду приключений. Сьюзен почудилось, что все вокруг наполнил восхитительно изысканный аромат и зазвучала сладостная музыка неведомых струнных инструментов, которая подхватила ее и, нежно укачивая, повлекла куда-то. А Люси испытала то, что испытываем мы, проснувшись ясным солнечным утром и сразу вспомнив, что начались каникулы и впереди целое лето…

— А как же господин Тумнус? — спросила Люси. — Что с ним?

— Шшшшш… не здесь, — прошептал Бобер. — Я отведу вас туда, где нам можно будет поговорить по-настоящему, а заодно и пообедать.

Никто, кроме Эдмунда, не сомневался, что они могут довериться Бобру, и даже Эдмунд был рад услышать слово «пообедать». Поэтому они снова отправились в дорогу за своим новым другом, который удивительно проворно трусил, придерживаясь все время самых непролазных чащ. Переход занял более часа, и они очень устали и чувствовали настоящий голод. Но вот деревья пошли реже, впереди просветлело, а дорога круто повела вниз. Минуту спустя они оказались под открытым небом. По-прежнему ярко сияло солнце, и перед ними раскинулась чудесная картина.

Внизу тянулась узкая долина с крутыми склонами, по дну которой текла, точнее, должна была течь, прекрасная большая река. Как только они увидели плотину, конечно, сразу вспомнили, что бобры строят плотины, и подумали, что эту, безусловно, выстроил именно господин Бобер. Дети заметили, какое выражение появилось у него на лице: застенчиво-смущенное, точь-в-точь как у людей, когда вы осматриваете сад, что они вырастили, или читаете повесть, что они написали. Поэтому обычная вежливость требовала того, что сказала за всех Сьюзен:

— Какая очаровательная плотина!

И господин Бобер на этот раз сказал не «Тише!», а:

— Пустяки! Не стоит внимания! К тому же по-настоящему она еще не закончена…

Выше плотины находилась заводь, вернее, то, что некогда было глубокой заводью, а теперь — лишь ровной, темно-зеленой гладью льда. Ниже плотины, далеко внизу, льда было еще больше, но не ровного, а застывшего вспененными волнами, какие бывают у низвергающейся воды. Наверно, все замерзло мгновенно, когда на страну обрушился невиданной силы мороз. Там же, где вода просачивалась или протекала сквозь плотину, теперь сверкала стена из огромных сосулек, и казалось, что плотина сверху донизу покрыта цветами, венками и гирляндами, сделанными из чистейшего сахара. А посередине плотины, на самом ее верху, стоял забавный маленький домик, напоминающий огромный пчелиный улей. Над крышей поднималась струйка дыма, поэтому дети сразу поняли, что там готовят обед, и почувствовали еще больший голод, чем прежде.

Все в первую очередь заметили домик, но Эдмунд увидел и кое-что другое. Ниже по долине в большую реку впадала другая речка, совсем маленькая, которая текла по своей маленькой долинке. И вот, разглядывая ту, другую долину, Эдмунд увидел в ее верховьях два невысоких холма. Мальчик был уверен, что именно эти холмы показала Белая Колдунья, расставаясь с ним у Фонарного Столба. «Значит, там, между холмами, ее дворец, — подумал он. — Отсюда до них миля, а может, и меньше». И он вспомнил о «Турецких сладостях», а также о том, что будет королем. «Посмотрим, понравится ли это Питеру», — и в его голове появились скверные мысли.

— Ну вот мы и пришли, — объявил господин Бобер, — судя по всему, госпожа Бобриха нас ждала. Я буду показывать вам дорогу, а вы идите за мной и смотрите, не поскользнитесь.

Вверху плотина оказалась достаточно широкой, чтобы идти по ней, но все-таки была не совсем подходящим местом для прогулок.

Вся плотина обледенела, и хотя с одной стороны замерзшая заводь находилась на одном уровне с нею, зато с другой был крутой обрыв. По этому гребню и вел господин Бобер гостей, выстроившихся в цепочку. С высоты они видели большой участок реки. Наконец они дошли до середины плотины и оказались у дверей домика.

— Вот и мы, госпожа Бобриха, — крикнул господин Бобер. — Я их нашел. Они со мной — и Сыновья Адама, и Дочери Евы.

Хозяин и гости вошли в дом.

Первое, что Люси услышала, был стрекот работающей швейной машинки, а первое, что увидела, — добродушную старую Бобриху с ниткой во рту, деловито склонившуюся над швейной машинкой в углу. Как только дети вошли в дом, она кончила свою работу и встала.

— Наконец-то пришли! — обрадовалась она, протягивая им старые, морщинистые лапы. — Кто бы мог подумать, что я доживу до этого дня!.. Картошка уже варится, чайник завел свою песенку, и я надеюсь, господин Бобер, что вы успеете раздобыть нам немного свежей рыбки.

— Сейчас, сейчас, — сказал господин Бобер и вышел. Питер последовал за ним.

Господин Бобер зашагал по льду к наиболее глубокому месту заводи, где была небольшая прорубь, которую он каждый день обкалывал маленьким топориком. Бобер не забыл прихватить большое ведро. Спокойно усевшись на самом краю проруби, видимо, даже не подозревая, что таким образом можно простудиться, господин Бобер какое-то время внимательно глядел вниз, а потом молниеносным движением выбросил в воду лапу и столь же молниеносно достал ее, но уже с чудесной крупной форелью. Повторив эту процедуру несколько раз, он наловил ведро чудесной рыбы.

Тем временем девочки помогали госпоже Бобрихе — разложили стол, нарезали хлеб, нацедили кувшин пива для господина Бобра из бочонка в углу, поставили на плиту сковородки, положили в них жир и растопили его. Люси подумала, что домик Бобров хоть и маленький, но очень уютный. Уютный по-другому, не так, как пещера господина Тумнуса. Здесь не было ни книг, ни картин; вместо кроватей — койки, встроенные в стены, как на корабле. Потолка не было, и прямо с крыши свисали окорока и гирлянды лука, а возле стен стояли резиновые сапоги, топорики, пара больших ножниц, лопаты и мастерки, всякие приспособления для переноски тяжестей и известкового раствора, а также удочки, рыболовные сети и мешки. С крючьев, прибитых к стене у двери, свисали резиновые плащи и прочие нужные вещи. А скатерть на столе, хотя и очень чистая, была из грубого холста.

Когда жир на сковородках принялся скворчать, вернулись Питер и господин Бобер с рыбой, которую Бобер уже успел почистить, выпотрошить и промыть. Вы, наверно, и не представляете, как пахнет превосходная, только что пойманная рыба, когда она жарится на сковородке! Проголодавшиеся дети с нетерпением ждали, когда же все будет готово, голод с каждой минутой становился все нестерпимее. Наконец, госпожа Бобриха сказала:

— Ну вот, теперь почти все готово.

Сьюзен слила воду со сварившегося картофеля, а потом снова сложила его в горшок и поставила в печку, чтобы он подрумянился. Люси тем временем помогла госпоже Бобрихе разложить по тарелкам форель. Через несколько минут все уже придвигали табуреты к столу (в доме Бобров все табуреты и стулья были трехногие, за исключением кресла-качалки госпожи Бобрихи, стоявшего возле камелька). Для детей на стол был подан кувшин превосходного жирного молока — господин Бобер остался верен пиву. Посреди стола лежал огромный ком желтого масла, от которого каждый мог брать к своей порции картошки сколько захочет. Дети подумали (и я с ними вполне согласен), что ничто не может сравниться с хорошей речной рыбой, если ее есть всего через полчаса, после того, как ее поймали, и через полминуты, как сняли со сковородки. Когда же они покончили с рыбой, госпожа Бобриха неожиданно для всех вынула из печи огромный, великолепный рулет с повидлом, от которого валил горячий пар, и сняла с огня чайник. Так что не успели они съесть рулет, как чай был уже готов и разлит по чашкам. Каждый получил свою чашечку чаю и выпил ее — теперь можно было отодвинуться от стола и удовлетворенно вздохнуть.

— Ну, — сказал господин Бобер, поставив на стол пустую чашку, — если у вас хватит терпения подождать, пока я раскурю трубку и сделаю несколько затяжек, то мы с вами перейдем к делам… Снова пошел снег, — заметил он, глянув мельком в окно. — Это хорошо: значит, можно не тревожиться, что к нам пожалуют незваные гости. А если кому придет в голову нас выслеживать, так он не найдет никаких следов.

асскажите же нам, — попросила Люси, — что произошло с бедным господином Тумнусом.

— Плохи его дела, ох, плохи! — покачивая головой, ответил господин Бобер. — Очень, очень скверное дело. Можете не сомневаться — его забрала полиция. Мне рассказала об этом птица, которая видела все своими глазами.

— А куда его забрали? — спросила Люси.

— Ну, говорят, его повезли на север, а это значит, что ничего хорошего ждать не приходится. Все мы знаем, что это значит.

— Да, но мы-то ничего не знаем, — заметила Сьюзен.

Господин Бобер снова покачал головой, тяжело вздохнул.

— Боюсь, что его доставили прямо к ней домой, — сказал он.

— А что они там с ним могут сделать, господин Бобер? — продолжала допытываться Люси.

— Ну, — замешкался господин Бобер, — точно этого никто из наших не знает. Но из тех, кого туда забирали, немногие вернулись. Так вот, говорят, что там все заставлено каменными статуями: и весь двор, и лестницы, и зал… Но на самом деле это не статуи. Это те, кого она превратила… — тут Бобер замолчал, вздрогнул, — превратила в камень.

— Но, господин Бобер, — голос Люси дрожал, — нельзя ли… ведь мы должны хоть что-нибудь сделать… хотя бы попробовать спасти его. Ведь это так страшно… а главное — из-за меня.

— Я не сомневаюсь, милочка, что вы обязательно бы его спасли, если б это было возможно, — вступила в разговор госпожа Бобриха. — Но ведь нет никакой возможности попасть в замок без ее ведома и дозволения, а если все-таки попадете, то назад живыми не выберетесь.

— Но неужели нельзя придумать какую-нибудь хитрость? — воскликнул Питер. — Например, переодеться, прикинуться бродячими торговцами или кем-нибудь еще… Пропади все пропадом, но должен же быть какой-то выход! Понимаете, господин Бобер, этот фавн рискнул собою, чтобы спасти нашу сестру. Неужели мы его так и оставим, и он будет… ну, тем, во что она его превратила?

— Все бесполезно, Сын Адама, — грустно сказал господин Бобер. — Тут не поможете ни вы, ни мы все, что бы мы ни придумали! Но раз Аслан пустился в путь, то теперь…

— Ах, да! Расскажите нам об Аслане! — заговорили дети в один голос — при звуке этого имени они снова испытали странное чувство, подобное первому дуновению весны или доброй вести.

— Кто такой Аслан? — спросила Сьюзен.

— Как? — удивился господин Бобер. — Разве вы не знаете? Король. Повелитель Всех Лесов… — только, понимаете, бывает у нас нечасто. Он ни разу не появлялся при мне, да и при моем отце тоже. Но к нам пришла весть, что наконец-то он возвращается. Вот в эту самую минуту он должен уже достичь Нарнии. И уж он-то справится с Белой Королевой, как положено. Не мы, а только он один может спасти господина Тумнуса.

— А она его не обратит в камень? — поинтересовался Эдмунд.

— Помилуй тебя всевышний, Сын Адама, как ты мог сморозить такую глупость? — ужаснулся господин Бобер, а потом долго хохотал. — Обратить в камень — его? Да если она сможет устоять перед ним и осмелится выдержать его взгляд, значит, способна на большее, чем мы предполагаем. Нет-нет, не сомневайтесь: он устроит все как надо, он уж наведет порядок. В старину даже сложили поэму, там говорится:

Когда Аслан в наш край придет, Нам радость и покой вернет, Когда взревет он во всю мочь, Прогонит все несчастья прочь. Когда свою раскроет пасть — Придет пора Зиме пропасть. А гривой золотой тряхнет — Весна повсюду расцветет.

Вы и сами это поймете, когда увидите его.

— А мы его увидим? — обрадовалась Сьюзен.

— Обязательно, Дочь Евы. Ради этого я привел вас сюда. Я отведу вас туда, где вы сможете встретиться с ним, — объяснил господин Бобер.

Что-то в стихах смутило Люси, и она спросила:

— А кто он — человек?

— Что ты говоришь! — сурово промолвил господин Бобер. — Аслан — человек!.. Я же объяснил вам, что он Повелитель Всех Лесов и сын Великого Императора из-за моря. Неужели вы до сих пор не знаете, кто Повелитель Лесов и Царь Всех Зверей? Лев. Аслан — Великий Лев!

— О-о-ох! — выдохнула Сьюзен. — А я думала, что он человек. Он очень опасен? Боюсь, мои нервы при встрече с ним не выдержат…

— Не сомневайтесь, милочка, так оно и будет, — подтвердила госпожа Бобриха. — У любого, кому придется предстать перед Асланом, затрясутся все поджилки… ну, разве что попадется кто-нибудь чересчур смелый или чересчур тупоумный.

— Значит, иметь с ним дело опасно? — спросила Люси.

— И ты еще спрашиваешь? — хмыкнул господин Бобер. — Разве вы не слышали, что сказала госпожа Бобриха? Разумеется, он очень опасен. Но он добрый. Я же говорю, что он — король.

— Мне не терпится повидать его, — сказал Питер. — Пусть даже я испугаюсь, главное — добиться нашей цели.

— Вот это правильные слова, Сын Адама! — обрадовался господин Бобер и так стукнул лапой по столу, что задребезжали все чашки и блюдца. — Так все и будет. Ибо есть весточка, что ты должен встретиться с ним завтра у Каменного Стола.

— Где это? — спросила Люси.

— Я отведу вас туда, — сказал господин Бобер. — Это ниже по реке, нам туда еще шагать и шагать. Мы выйдем завтра утром.

— А что будет тем временем с бедным господином Тумнусом? — спросила Люси.

— Если хотите быстрее помочь ему, поспешите на встречу с Асланом, — ответил господин Бобер. — Как только он будет с нами, можно приниматься за любое дело. И вы нам тоже пригодитесь. Потому что в той древней поэме есть и такие строчки:

Сыны Адама и Дочери Евы Воссядут на тронах в Каир-Паравеле — И кончится наше лихое время.

— Так что, сами понимаете, — продолжал Бобер, — если пришел он и пришли вы — развязка совсем близка. Мы знаем, что Аслан приходил к нам раньше, только так давно, что никто теперь и не скажет, когда именно. Но чтобы здесь бывал кто-то из племени Адама, мы никогда не слыхали.

— Тогда мне кое-что непонятно, — Питер задумался. — С этой Колдуньей. Выходит, она — не человек?

— Она-то утверждает, что человек, ведь ей надо доказать, что она королева по праву. Но эта Колдунья — не Дочь Евы. Ее мать — первая супруга вашего праотца Адама, которую звали Лилит, — значит, по материнской линии она из Джиннов. А по отцовской — из Великанов. Нет, нет, будьте уверены, в Колдунье нет ни капли настоящей человеческой крови.

— Поэтому-то, господин Бобер, она вся состоит из зла, — добавила госпожа Бобриха.

— Совершенно справедливо, сударыня, — подтвердил супруг. — Насчет людей у нас две разных точки зрения, не в обиду будь сказано всем присутствующим. Но насчет тех, кто выглядит как люди, а на самом деле не люди, двух мнений быть не может.

— Почему же, — возразила госпожа Бобриха. — Я сама знаю очень хороших гномов.

— И я тоже, — сказал Бобер, — если речь зашла о них. Но, во-первых, они встречаются редко, как драгоценные камни, а во-вторых, из всей этой публики они меньше всего похожи на людей. Но запомните раз и навсегда: если встретите кого-нибудь, кто похож на человека, но человеком не является, или такого, кто был когда-то человеком, а теперь больше не человек, или такого, кто должен бы стать человеком, а не стал — вот вам мой совет: не спускайте с него глаз, а руку не отнимайте от топора… Теперь вы поняли, почему Колдунья так следит за всяким слухом о появлении людей в Нарнии? Она подкарауливает вас уже много лет, и стоит ей узнать, что вы здесь появились, да еще вчетвером, она станет такой опасной, какой еще никогда не бывала.

— А чем мы ей мешаем? — спросил Питер.

— Как?.. Впрочем, вы же ничего не знаете. Есть одно древнее пророчество… Там, внизу, в Каир-Паравеле — это такой замок у моря, в устье реки, — если бы все шло хорошо, должна находиться столица нашей страны… Так вот, в Каир-Паравеле стоят четыре каменных трона. О них в Нарнии с незапамятных времен известно, что когда на этих тронах воссядут два Сына Адама и две Дочери Евы, сразу придет конец власти Колдуньи и ей самой. Поэтому нам надо быть очень осторожными, когда пойдем вниз по реке. Стоит Колдунье узнать, что вы здесь и вас четверо, она ни перед чем не остановится, тогда за вашу жизнь я не дам и волоска из своих бакенбард.

Дети так увлеклись рассказом господина Бобра, что не замечали ничего вокруг… Когда он закончил и все какую-то минуту сидели молча, Люси вдруг спросила:

— Послушайте, а где Эдмунд?

Теперь тишина была ужасной. Потом заговорили все разом:

— Кто его видел последним?

— Давно его тут нет?

— Может быть, он около домика?

Все кинулись к двери и вышли за порог. А там падал густой снег, зеленый лед в заводи исчез под толстым белым одеялом, и с середины плотины, где стоял домик Бобров, едва можно было разглядеть оба берега. Стоило им ступить за порог, как они утонули по щиколотку в пушистом, только что выпавшем снегу. Дети разбежались во все стороны от домика.

— Эдмунд! Эдмунд! — кричали они, пока не охрипли.

Но тихо падающий снег, казалось, поглощал их голоса, а в ответ не было слышно даже эха.

— Какой ужас! — сказала Сьюзен, когда они в отчаянии вернулись в дом. — И зачем только мы сюда пришли!

— Во имя всего святого, что же нам теперь делать, господин Бобер? — спросил Питер.

— Делать? — Бобер уже натягивал теплые сапоги. — Немедленно смываться отсюда — вот что нам надо делать. И не терять ни минуты.

— Нам будет лучше разделиться на четыре поисковых группы, — предложил Питер, — и разойтись по разным направлениям. Если только кто-то его найдет, пусть сразу же возвращается сюда и…

— Поисковые группы? — фыркнул господин Бобер. — Зачем, о Сын Адама?

— Как зачем? Конечно, искать Эдмунда.

— Нечего его искать, — отрезал господин Бобер.

— Как это? — воскликнула Сьюзен. — Что вы хотите сказать? Он же не мог далеко уйти. Мы успеем его догнать. Почему вы говорите, что… его не стоит искать?

— Да потому, — проворчал Бобер, — что я знаю, куда он пошел!

Дети в изумлении уставились на него.

— Вы что же, до сих пор не поняли? — спросил их господин Бобер. — Он пошел к ней. К Белой Колдунье. Он нас всех предал.

— Как вы можете говорить такое! — возмутилась Сьюзен. — Неужели вы всерьез? Уверяю вас, он не может так поступить!

— Не может? — господин Бобер сурово посмотрел на детей.

И все, что они хотели сказать, замерло у них на устах, потому что каждый вдруг почувствовал страшную, гнетущую уверенность: Эдмунд — может, и что именно это он сейчас и делает.

— Но откуда он мог узнать дорогу к ней? — спросил Питер.

Однако вопрос его повис в воздухе.

— Он бывал уже здесь? — спросил Бобер. — Оставался он здесь один, без вас?

— Да, — прошептала Люси. — Боюсь, что да.

— А он вам рассказывал, что тут делал один и кого встретил?

— Нет, ничего не рассказал.

— В таком случае внимательно слушайте меня, — продолжал господин Бобер. — Он уже встречался с Белой Колдуньей, и она сделала его своим и показала дорогу к своему дому. Мне просто не хотелось раньше заводить об этом разговор, как-никак он ваш брат, да и прочее… Но как только я в первый раз увидел его глаза, я сказал себе: «Это глаза предателя». Такие глаза у всех, кто бывал у Колдуньи и ел ее пищу. Поживи вы с мое в Нарнии, вы бы тоже узнавали таких с первого взгляда.

— Что ж, — начал Питер, и по его голосу чувствовалось, как он потрясен. — Значит, нам надо его найти и присмотреть за ним. Пусть все так, но все же он наш брат… несмотря ни на что. И к тому же, он еще совсем малыш… даже если он такой гаденыш.

— Я отведу вас туда, — сказал господин Бобер. — Это ниже по реке, нам туда еще шагать и шагать. Мы выйдем завтра утром.

— А что будет тем временем с бедным господином Тумнусом? — спросила Люси.

— Вы что же, собрались все идти в дом Колдуньи? — испугался господин Бобер. — Неужели вы не видите, что единственный шанс спасти и его, и вас самих — держаться от нее как можно дальше?

— Что вы хотите сказать? — спросила Люси.

— То, что ей нужно заполучить вас всех вчетвером. Это то, чего она хочет больше всего на свете. Ведь она ни на минуту не может забыть о тех четырех тронах в Каир-Паравеле. И как только вы вчетвером окажетесь у Колдуньи в руках, ее цель будет достигнута. Вы даже слова сказать не успеете, как в ее собрании появятся четыре новые статуи. Но пока он у нее только один, она его будет беречь, как приманку для остальных. Он послужит наживкой на крючке, которым она задумала ловить вас.

— Ох, неужели нам никто не поможет? — заплакала Люси.

— Только Аслан, — ответил господин Бобер. — Поэтому нам надо спешить ему навстречу. Теперь это наш единственный шанс.

— Мне кажется, дорогой мой, — сказала госпожа Бобриха, — нам важно точно припомнить, когда он исчез. Понимаете, сколько он сумеет ей рассказать, зависит от того, сколько он успел услышать. Меня больше всего беспокоит, сбежал ли он до того, как мы заговорили об Аслане, или после? Если до того, то, возможно, все и обойдется, потому что она не узнает, что Аслан прибыл в Нарнию и что мы собираемся с ним встретиться. Ее полиция будет держаться далеко от Каменного Стола.

— Не помню, чтоб видел его, когда мы говорили об Аслане… — начал Питер.

Люси перебила его.

— Да нет же, был он. Неужели не помнишь, ведь он спросил, не превратит ли она в камень Аслана!

— Черт возьми! — ужаснулся Питер. — Конечно, это он спрашивал. Только он один и мог сказать такое.

— Значит, дела наши еще хуже, чем я думал, — огорчился господин Бобер. — Тогда важно еще вот что. Был ли он здесь, когда я говорил, что место встречи с Асланом — Каменный Стол?

На этот вопрос не смог ответить никто.

— Что же выходит? — рассуждал вслух господин Бобер. — Если он ей это скажет, то она сразу поедет в своих санях в ту сторону, поставит заслон по дороге к Каменному Столу и перехватит нас в пути. Получается, мы отрезаны от Аслана.

— Нет, — возразила госпожа Бобриха. — Если я ее знаю, то первым делом она поедет не туда. Как только Эдмунд скажет, где вы находитесь, она помчится сразу сюда, чтобы заполучить вас еще до ночи. Если он ушел с полчаса назад, то ждите Колдунью минут через двадцать.

— Вы правы, госпожа Бобриха, — согласился супруг. — Нам надо немедленно уходить отсюда. И не терять ни минуты.

ам, конечно, хочется узнать, что же случилось с Эдмундом. За обедом он съел все, что ему дали, но не почувствовал никакого удовольствия, потому что все время думал о «Турецких сладостях». Ничто так не портит вкус простой хорошей еды, как воспоминания даже о самой скверной, но заколдованной пище. Слушая разговор, он становился все мрачнее, ему казалось, что остальные совсем не обращают на него внимания, и что вообще ему здесь оказали очень холодный прием. Конечно же, все было совсем не так, но воображение у него разыгралось, и он чувствовал себя несчастнее всех на свете. Когда же он услышал от господина Бобра об Аслане и узнал о готовящейся встрече с ним возле Каменного Стола, он начал потихоньку продвигаться к занавеси над дверью. Одно лишь имя Аслана повергло его в какой-то таинственный ужас, непонятно почему ему стало жутко, хотя у остальных это имя, напротив, вызывало восхищение.

В тот самый момент, когда господин Бобер читал стишок о тронах в Каир-Паравеле, Эдмунд тихонько повернул ручку двери, а когда Бобер принялся объяснять, что Колдунья — не человек, а наполовину джинния, наполовину великанша, он выскользнул наружу и тихонько притворил за собой дверь.

Вы только не думайте, что Эдмунд даже теперь был настолько скверным мальчишкой, что желал, чтобы его родных брата и сестер превратили в камень. Просто ему очень хотелось снова отведать «Турецких сладостей», ну и, конечно, стать принцем (а позднее и королем) и отплатить Питеру за то, что тот назвал его гаденышем. Что же касается остальных… Он, разумеется, в душе был против того, чтобы Колдунья причинила им зло. Но и ничего доброго он им тоже не желал, и прежде всего столь же высокого положения, что и самому себе. При этом Эдмунд еще как-то ухитрялся верить (или сумел убедить себя, что верит), будто ничего плохого Колдунья им не сделает.

— Ведь весь этот народ, — рассуждал он, — который говорит о ней такие отвратительные вещи, — сплошь ее враги, а они, очевидно, половину всего придумали. Со мною-то она была очень мила и, что ни говори, обошлась куда лучше, чем они все. Она и в самом деле законная королева. Уж во всяком случае лучше, чем этот жуткий Аслан.

Так он оправдывал перед собою то, что собирался сделать. Конечно, оправдания были слабоваты… Сколько Эдмунд ни старался себе внушить, что Колдунья хорошая, в глубине души он понимал: она плохая и очень жестокая.

Как только он очутился за дверью, в снегу, и увидел, что все вокруг засыпано снегом, сразу вспомнил забытое в доме Бобров пальто. Но, разумеется, не мог вернуться за ним. Потом он заметил, что уже стемнело (ведь когда они сели обедать, было три часа дня, а зимние дни, сами понимаете, очень короткие). Об этом он раньше как-то не подумал, теперь же Эдмунд сделал лучшее, что было возможно в его незавидном положении: поднял воротник и побрел, волоча ноги, по гребню плотины (к счастью, теперь уже не такому скользкому из-за выпавшего снега) к одному из скрытых белой пеленой берегов.

Когда он добрался до берега, то почувствовал себя отвратительно. С каждой минутой становилось все темнее, мела метель, он видел не дальше, чем на три фута перед собою. К тому же шел он безо всякой дороги, то и дело соскальзывал с твердого наста в глубокие сугробы или падал, поскользнувшись на замерзшей луже, или бежал вприпрыжку по стволам упавших деревьев, или скатывался куда-то вниз с крутых обрывов, — так что вскоре ободрал о камни колени, промок насквозь и покрылся синяками с ног до головы. Он был совсем один, в кромешной темноте и тишине, и это ужасно угнетало его. Сказать по правде, я думаю, он уже готов был отказаться от всех своих планов, вернуться назад, откровенно во всем признаться, попросить прощения, и так бы поступил, если б в его голове вдруг не мелькнула шальная мысль:

— Когда я стану королем Нарнии, то первым делом прикажу проложить несколько приличных дорог!

После этого, разумеется, он думал только о том, как он будет королем и что еще сделает. Настроение его сразу поднялось. Он уже начал мысленно строить себе дворец, подсчитывал, сколько сможет там держать кошек, обдумывал, не устроить ли ему свое собственное кино и где проложить главную железную дорогу, и какие законы издать против бобров и бобровых плотин; потом начал рисовать соблазнительные картины, как поставит на место Питера… Так, с этими мыслями, он продвигался вперед, почти не замечая, что происходит вокруг. Но тут погода переменилась. Сначала перестал падать снег, потом задул ветер и принес с собою ледяную стужу. Вскоре небо очистилось от облаков, и вышла луна. Луна была полная, снег ярко засверкал, вокруг стало светло, почти как днем, вот только тени стали еще гуще и страшнее.

Никогда не нашел бы он дорогу, если бы луна не появилась как раз в тот момент, когда он дошел до другой речки (вы помните, что когда они подходили к плотине Бобров, Эдмунд увидел, что ниже по течению в большую реку впадает речка поменьше?). Теперь, оказавшись здесь, Эдмунд повернул и пошел вверх по течению. Но долина, по которой текла эта речка, была вся усыпана большими камнями, к тому же заросла густым кустарником, и если бы по-прежнему было темно, мальчик бы там быстро заплутался. Путешествие осложнялось тем, что он шел весь мокрый, пригибаясь под деревьями. Всякий раз, когда он их задевал, ветки обрушивали на него лавину снега, и он со все большей ненавистью думал о Питере, словно Питер навлек на него все эти несчастья.

Наконец он выбрался на местность, где земля была ровнее, а вскоре и склоны долины раздвинулись. Почти рядом, на другом берегу речки, он увидел два невысоких холма, между ними равнину, а на ней строение, должно быть, дом Белой Колдуньи. Ему показалось, что в этот миг даже луна засветила ярче, чем прежде. Это был настоящий маленький замок. Казалось, весь он состоит из высоких башенок, острые шпили которых вонзались в небо. Эти башни напоминали Эдмунду огромные дурацкие колпаки, которые у них в школе надевали на провинившихся ребят. И еще они были похожи на шапки сказочных чародеев. Башни сверкали в лунном свете, отбрасывая на снег длинные странные тени. Эдмунд оробел при виде такого дома.

Но думать о возвращении было уже поздно. Поэтому он перешел по льду речку и начал подниматься к дому. Его окружало безмолвие, не слышалось и самого тихого звука. Из-за глубокого, только что выпавшего снега даже его собственные шаги были почти беззвучны. Он шел, не останавливаясь, огибая угол за углом, башенку за башенкой: искал ворота. Для этого ему пришлось обойти кругом чуть ли не весь дом, и наконец он увидел широко распахнутые железные ворота под огромной аркой.

Эдмунд тихонько прокрался под арку, заглянул во двор и обнаружил там такое, что сердце его от страха почти перестало биться. В воротах замка, блистая в лунном свете, припал к земле огромный лев. Он приготовился к прыжку. Эдмунд замер в тени под аркой, не смея двинуться ни вперед, ни назад, чувствуя, как дрожат, подгибаясь, колени. Долго стоял он так, пока зубы не застучали от страха и холода. Я не могу сказать, сколько он простоял там на самом деле, но Эдмунду показалось, что чуть ли не целый час.

Понемногу к нему вернулась способность думать, и он удивился, почему лев столько времени не двигается с места, ведь с тех пор, как Эдмунд его увидел, тот не переместился ни на дюйм. Мальчик, все еще прячась в тени, рискнул подойти поближе, и понял, что лев на него вообще не смотрит.

Лев глядел не на него, а на кого-то еще, и, проследив направление его взгляда, Эдмунд увидел маленького гнома, стоявшего в четырех футах от льва в глубине ворот замка. «Когда он прыгнет на гнома, я, может быть, успею проскочить!» — подумал Эдмунд. Но никто из них по-прежнему не шевелился — ни лев, ни гном. В этот момент Эдмунд вспомнил, что говорил Бобер о Белой Колдунье: она превращает в камень живые существа. Может быть, это и есть такой окаменевший лев. Стоило ему об этом подумать, как он сразу заметил, что спина и макушка у льва покрыты снегом. Конечно, это всего-навсего статуя! Ни одно живое существо не стерпит, чтобы на нем наросло столько снегу! Медленно-медленно (а сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется) Эдмунд подошел ко льву. Даже теперь всей его смелости едва хватило на то, чтобы робко прикоснуться к зверю. Он дотронулся до льва рукой и тут же отдернул ее. И едва удержался от смеха — он испугался простой статуи.

Облегчение было так велико, что, несмотря на мороз, Эдмунду стало жарко, он вспотел, а в голову ему пришла мысль, которая привела его в совершенный восторг:

— А может быть, это и есть тот самый Аслан, Великий Лев, о котором они столько болтали? Может, Колдунья его уже поймала и превратила в статую? Вот и конец всем их планам и надеждам на него. Теперь он хуже дворняги. Кому придет в голову бояться Аслана?

Эдмунд стоял и со злорадством смотрел на каменного льва, а потом додумался, до чего может додуматься лишь самый тупоумный мальчишка, — разрисовать льва. Нащупав у себя в кармане огрызок карандаша, он нарисовал на верхней губе каменного льва усы, а вокруг глаз — очки и сказал:

— И-эх! Глупый ты, старый Аслан! Ну, как тебе нравится быть камнем? Ты ведь, наверно, считал, что ужасно сильный, а что вышло? Ну и стой тут!

Несмотря на дурацкие рисунки на морде, большой каменный зверь по-прежнему выглядел так грозно, печально и благородно, что Эдмунду расхотелось продолжать свою издевательскую потеху. К тому же он вспомнил, что надо спешить. Он повернулся и вошел во двор.

Еще не дойдя до его середины, он миновал не одну дюжину статуй, стоявших по всему двору безо всякого порядка, как фигуры на шахматной доске, когда игра перевалила уже за половину. Кого там только не было: каменные сатиры, каменные волки, медведи, лисы и рыси. Там стояли прелестные изваяния стройных молоденьких женщин (на самом деле это были духи разных деревьев). Рядом — огромная статуя кентавра и какое-то длинное и гибкое существо, которого Эдмунд принял за дракона. Все они выглядели очень странно: словно живые, и в то же время совершенно неподвижные, залитые холодом и ярким лунным светом. Поэтому, хотя Эдмунд и знал, что это всего лишь статуи, пересечь двор оказалось для него очень непростым делом. Он продвинулся дальше и замер: перед ним возвышалась огромная человеческая фигура, ростом с дерево, со свирепым лицом, заросшим косматой бородой; в правой руке у нее была чудовищная дубинка. И хоть Эдмунд и говорил себе, что каменный гигант не может его тронуть, он едва заставил себя пройти мимо него.

Потом он увидел в дальнем конце двора тусклый свет, падающий из раскрытой двери. Подойдя ближе, он заметил каменные ступени, ведущие к двери. Эдмунд попытался подняться по ним. Поперек порога лежал громадный волк.

— Все правильно, — успокоил себя мальчик. — Это каменный волк. Он не может причинить мне вреда.

И занес ногу, чтобы переступить через зверя. Но тут огромная тварь вскочила, шерсть на ней ощетинилась; разинув громадную красную пасть, волк прорычал:

— Кто ты? И куда прешь? Стой, чужеземец, и говори, кто ты такой!

— С вашего позволения, сэр, — пролепетал Эдмунд, задрожав так, что еле выговаривал слова. — Меня зовут Эдмунд. Я — тот Сын Адама, которого несколько дней назад встретила в лесу ее величество. Я принес ей новость. Мой брат и сестры сейчас в Нарнии, недалеко отсюда, в доме у Бобров. Она… она хотела их повидать…

— Я доложу о тебе ее величеству, — ответил волк. — А ты тем временем стой смирно у порога, если тебе дорога́ жизнь.

Волк скрылся в доме.

Эдмунд стоял и ждал, его руки и ступни сводило от холода, сердце бешено колотилось в груди. Вскоре серый волк — это был Маугрим, капитан Тайной Полиции королевы, — выскочил из двери и объявил:

— Входи! Входи, счастливый избранник королевы, а может, и не такой уж счастливый!

Эдмунд вошел, стараясь изо всех сил не наступить на лапы крутившегося вокруг него волка, и оказался в длинном и мрачном зале с колоннами, заставленном, как и двор, статуями. У самой двери стоял маленький фавн с очень печальным личиком. Эдмунд не мог удержаться от мысли, что, может быть, это и есть тот самый приятель Люси. На весь зал в дальнем его конце горела одна-единственная лампа, и под нею восседала Белая Колдунья.

— Я пришел, ваше величество! — воскликнул Эдмунд, нетерпеливо подбегая к ней.

— Как ты смел явиться один? — жутким голосом спросила Колдунья. — Я же сказала, чтобы ты привел остальных!

— Простите, ваше величество, я сделал все, что мог. Я их привел, они совсем рядом. В маленьком домике на плотине выше по реке, с Бобрами.

На белом лице Колдуньи появилась жестокая усмешка.

— И это все твои новости? — спросила она.

— Нет, ваше величество, — сказал Эдмунд.

И рассказал ей все, что успел услышать до того, как покинул дом Бобров.

— Что? — вскрикнула королева. — Аслан? Это правда? Если я узнаю, что ты мне солгал…

— Простите, ваше величество, но я лишь повторил их слова, — запинаясь, возразил Эдмунд.

Но королева уже не обращала на него внимания. Она хлопнула в ладоши. Немедленно явился тот самый гном, которого Эдмунд уже видел с нею раньше.

— Закладывай мои сани, — приказала Колдунья. — И возьми упряжь без бубенчиков.

 теперь вернемся в домик Бобров и посмотрим, что делали в это время господин Бобер, госпожа Бобриха и оставшиеся с ними дети. Как только господин Бобер сказал: «Нельзя терять ни минуты», они все начали одеваться, лишь госпожа Бобриха кинулась к стене и начала выбирать мешки. Положив их на стол, она приказала:

— А ну-ка, господин Бобер, снимите с балки вон тот окорок! И прихватите пакетик чаю. И сахар. И спички. А вы кто-нибудь подайте мне три каравая хлеба — из того ящика в углу.

— Госпожа Бобриха! — закричала Сьюзен. — Что вы делаете?

— Укладываю рюкзаки, милочка, — спокойно отвечала госпожа Бобриха. — Неужели вы считаете, что можно отправиться в путь, не взяв с собою никакой еды?

— Но ведь у нас нет времени! — тараторила Сьюзен, поспешно застегивая пальто. — Она появится здесь с минуты на минуту!

— Не так уж сразу, — успокоила госпожа Бобриха. — Мы успеем собраться. Если все прикинуть, господин Бобер, раньше, чем через четверть часа, ей до нас не добраться.

— Но ведь нам надо оторваться от нее, успеть как можно дальше уйти, — сказал Питер. — Мы должны попасть к Каменному Столу раньше, чем она, не так ли?

— Вы же сами понимаете, госпожа Бобриха, — поддержала брата Сьюзен. — Как только она увидит, что нас здесь нет, она полетит туда стрелой.

— Да, именно так она и сделает, — сказала госпожа Бобриха. — Но нам никак не попасть туда раньше нее, как бы мы ни спешили, ведь мы пойдем пешком, а она помчится в санях.

— Значит, нам уже не на что надеяться? — спросила Сьюзен.

— Сейчас для нас главное, милочка, не суетиться понапрасну. Достаньте-ка мне из верхнего ящика комода дюжину носовых платков… Конечно, нам надо надеяться. Раньше нее нам туда не добраться, но мы можем от нее спрятаться, а потом пойти такой дорогой, что ей и в голову не придет нас там искать… Так что, может быть, мы еще и пробьемся.

— Вы абсолютно правы, госпожа Бобриха, — сказал господин Бобер. — Но было бы лучше выбраться отсюда побыстрее.

— И вам, господин Бобер, излишняя спешка тоже ни к чему, — возразила жена. — Ну вот. Уже почти все готово. Я собрала четыре рюкзака и пятый, поменьше, для самой маленькой. Для вас, моя милочка, — она поглядела на Люси.

— Ах, пожалуйста, сколько угодно.

— Тогда все готово, — госпожа Бобриха только теперь позволила супругу помочь обуть теплые сапожки. — Наверно, — сказала она вдруг, — моя швейная машинка тяжеловата, и ее мы не унесем.

— Я бы сказал: даже слишком тяжеловата, — ответил супруг. — Неужели она понадобится тебе в дороге?

— Мне просто не по себе, как только подумаю, что с нею сделает Колдунья, — сказала госпожа Бобриха. — Она ее либо разобьет, либо украдет, с нее станется.

— Ох! — не выдержали дети. — Пожалуйста! Поторопимся!

Наконец они вышли наружу. Только господин Бобер немного задержался, запирая дверь.

— Ей придется немного повозиться, пока она откроет.

Они двинулись в путь гуськом, с тяжелыми мешками за плечами. Когда они вышли, снег уже перестал падать, и ярко светила луна. Впереди цепочки был господин Бобер, за ним Люси, потом Питер, потом Сьюзен, а замыкала отряд госпожа Бобриха. Господин Бобер вывел их по плотине на правый берег, а потом по какой-то очень крутой и извилистой тропке среди деревьев спустился вниз к самой реке. Теперь над ними с обеих сторон возвышались крутые склоны долины, ярко освещенные луной.

— Чем ниже мы будем держаться, тем лучше, — объяснил он. — Внизу на санях не проехать, придется ей ехать поверху.

Если глядеть на эту картинку из окна, покачиваясь в удобном кресле, их поход мог показаться даже приятной и забавной прогулкой. Сначала, пока они уходили подальше от домика, Люси радовалась. Но они все шли и шли, и рюкзак у нее за плечами как бы наливался тяжестью. Вскоре Люси уже спрашивала себя: на сколько ее хватит? Некоторое время спустя, она удивилась, что до сих пор терпит. Она уже не глядела на ослепительно сверкавшую замерзшую реку, на ледяные водопады, на белые громады деревьев, на огромную яркую луну — она смотрела только вниз, на маленькие короткие лапки господина Бобра, которые с быстрым топотком семенили по снегу. Похоже, он совсем не собирался останавливаться и не нуждался в отдыхе. Потом луна пропала, и снова пошел снег. Под конец Люси так устала, что начала засыпать на ходу.

Она пришла в себя, увидев, как господин Бобер свернул от берега вправо и повел их куда-то вверх по крутейшему склону. И она совсем проснулась, увидев, что господин Бобер лезет в какую-то нору и вот-вот целиком исчезнет в ней. Это было маленькое отверстие в береговом обрыве, почти целиком скрытое в кустах, густо разросшихся по его краю. Когда же Люси ясно поняла, что происходит, наружу торчал только кончик его хвоста.

Люси тоже нагнулась и поползла вслед за Бобром. Почти сразу она услышала, как за нею, пыхтя и задыхаясь, лезут остальные. Вскоре все пятеро были уже внутри.

— Где мы? — послышался в темноте усталый и какой-то бледный голос Питера. (Надеюсь, вы поняли, что я имею в виду, говоря, что голос его звучал бледно).

— Это старинное убежище бобров на черный день, — сказал господин Бобер. — Оно очень секретное. Места тут мало, но поспать несколько часов можно.

— Если бы вы все не спешили и не суетились, как сумасшедшие, — проворчала госпожа Бобриха, — я бы прихватила несколько подушек.

В этой пещере, конечно, было не так мило и уютно, как у господина Тумнуса. Эта простая нора, очень глубоко выкопанная в земле, правда, совершенно сухая, была невелика, что в известном отношении хорошо; когда они сложили в одно место мешки и одежду, то им, уже разогревшимся за время долгого и трудного перехода, стало сразу тепло и уютно. Вот только пол в пещере мог быть чуточку ровнее. Госпожа Бобриха пустила по кругу в темноте маленькую фляжку, из которой дети отхлебнули по нескольку глотков какого-то питья, после чего принялись кашлять и отплевываться — питье обожгло им рот и горло, зато по телу сразу разлилась восхитительная теплота. Потом все улеглись спать.

Люси показалось, что она только на минуточку прикрыла глаза, а на самом деле она проспала много часов. Девочка проснулась с ощущением страшного озноба и подумала: не помешало бы ей принять горячую ванну. Потом щеку Люси защекотали чьи-то бакенбарды. Она повернулась и увидела холодный дневной свет, лившийся сквозь отверстие пещеры. Теперь ей пришлось окончательно проснуться, и она увидела, что остальные уже не спят, а сидят с приоткрытыми ртами и округлившимися глазами и прислушиваются. И она тоже услышала звук, тот самый, о котором они помнили все время и услышать который боялись больше всего на свете (иногда во время ночного перехода им чудилось даже, что они его слышат). То был звон бубенчиков.

Немного послушав, господин Бобер молнией скользнул в отверстие пещеры. Может быть, подумала Люси, это очень неосторожно? Но он был очень благоразумный Бобер и знал, что под прикрытием кустарника и ежевики может незаметно взобраться на самый край обрыва. Его там никто и не увидит, а он сумеет проследить, куда направляются сани Колдуньи. Остальные сидели в пещере и в нетерпении и тревоге ломали себе головы: что там происходит? Ждать им пришлось почти пять минут. Потом бубенчики смолкли, зато они услышали то, что перепугало их еще больше. Там разговаривали!

— Ох! — подумала Люси. — Они его увидели. И схватили!

Но к великому удивлению и радости, спустя несколько минут, они услышали у входа в пещеру голос самого господина Бобра. Он звал их:

— Все в порядке! Выходите, госпожа Бобриха! Выходите, дети Адама! Все превосходно! Это не она!

Конечно, это было не очень вразумительно, но так уж говорят бобры, когда сильно взволнованы. Я имею в виду, что так они говорят в Нарнии, ибо в нашем мире они, как правило, совсем не говорят.

И детей, и госпожу Бобриху мгновенно вымело из пещеры, и они стояли испачканные в земле, непричесанные, в общем, очень неряшливые.

— Идите сюда! — приплясывая от радости, кричал господин Бобер. — Вы только гляньте! Ага, получила Колдунья! Похоже на то, что ее власть дала слабинку!

— В чем дело, господин Бобер? — спросил Питер, когда все они выбрались на край обрыва.

— Разве я вам не говорил, что своим колдовством она устроила вечную зиму, и с тех пор у нас никогда не было Рождества? Говорил? А теперь поглядите вон туда!

И, стоя на самом верху, они увидели.

По белому снегу скользили сани, запряженные оленями, упряжь была с бубенчиками. Но это были не те олени, что у Колдуньи. Они были намного больше, и не белые, а бурые. А того, кто сидел в санях, они узнали сразу же, как только увидели. Это был человек огромного роста, в красной шубе на белом меху, в меховой шапке, с большой белой бородой, которая пенным водопадом спадала ему до самых колен. Они узнали его сразу, хотя наяву его можно увидеть только в Нарнии, но в нашем мире все видели его на картинках и слышали рассказы о нем (я имею в виду мир по эту сторону платяного шкафа). Но одно дело увидеть его на картинке, и совсем другое — встретить наяву в Нарнии. У нас его рисуют добродушным и немного смешным старичком. Здесь, наяву, он был совсем другим. Он казался таким большим, таким радостным и, главное, таким настоящим, что они замерли на месте. И сразу почувствовали, что надвигается радостное торжество.

— Наконец-то я пришел, — сказал Дед Мороз, — я должен раздать вам подарки. Для вас, госпожа Бобриха, у меня есть новая и гораздо лучшая, чем прежняя, швейная машинка. Когда я буду проезжать мимо вашего дома, я оставлю ее там.

— Вы очень любезны, сэр, — госпожа Бобриха отвесила глубокий, церемонный поклон. — Но позвольте вам сказать, что дом заперт.

— Замки и засовы для меня ничего не значат, — улыбнулся Дед Мороз. —Для вас, господин Бобер, у меня другой подарок. Когда вы вернетесь домой, увидите: ваша плотина закончена и отремонтирована, все течи перекрыты и прилажены новые шлюзовые ворота.

Господин Бобер так обрадовался, что широко раскрыл рот, а выговорить не мог ни слова.

— Питер, Сын Адама! — позвал Дед Мороз.

— Я здесь, сэр!

— Твой подарок — оружие, но не для игры. Может быть, уже близок час, когда тебе придется воспользоваться им в бою не на жизнь, а на смерть. Носи же его с честью!

С этими словами он подал Питеру щит и меч. Щит был серебристого цвета, а на нем — герб — красный лев, стоящий на задних лапах. Лев ярко-алый, как земляника. У меча — золотая рукоять, а в придачу к нему ножны и пояс. Все оказалось самого подходящего для Питера размера и веса. Питер принял этот дар в торжественном молчании, ибо чувствовал, что это очень серьезные, обязывающие подарки.

— Сьюзен, Дочь Евы! — продолжал Дед Мороз. — Это — тебе.

И он вручил ей лук, колчан со стрелами и маленький рог из слоновой кости.

— Этим луком ты можешь воспользоваться лишь в крайнем случае, — сказал он. — Вряд ли он понадобится тебе для битвы. Это неподходящее занятие для девочки. А если ты протрубишь в этот рог, то, где бы ты ни была, обязательно получишь помощь.

Напоследок он позвал:

— Люси, Дочь Евы!

Люси вышла вперед.

Он вручил ей маленькую бутылочку, похожую на стеклянную (потом выяснилось, что она была из цельного алмаза) и небольшой кинжал.

— В этой бутылочке, — пояснил Дед Мороз, — эликсир, изготовленный из сока огненных цветов, растущих на Солнечных Горах. Если кого из твоих друзей ранят или он будет страдать от какой-нибудь болезни, одной-двух капель эликсира хватит, чтобы вернуть ему здоровье и силы. А кинжал — для защиты в случае крайней нужды. И тебе тоже не следует самой принимать участие в битвах.

— Почему, сэр? — спросила Люси. — Я думаю… конечно, я не знаю, но мне кажется, что у меня хватило бы смелости.

— Суть не в этом, — ответил он. — Жалкая это битва, если в ней приходится участвовать женщинам. А теперь, — и тут лицо его стало не таким серьезным, — у меня есть подарок для вас всех, сейчас он окажется как нельзя более кстати.

И он вынул (никто не видел, откуда, но полагаю, что из большого мешка у себя за спиной) большой поднос, на котором стояли пять чашек с блюдцами, вазочка с колотым сахаром, кувшинчик со сливками и очень большой чайник, что тоненько посвистывал, будто наигрывал на свирели. Дед Мороз крикнул:

— Веселого Рождества! И многая лета законным королям!

После чего сразу же щелкнул кнутом, и санки с оленями пропали из виду прежде, чем кто-нибудь из них сообразил, что он уезжает.

Питер сразу же вынул свой меч из ножен и показал его господину Бобру, но госпожа Бобриха запротестовала:

— Этим можно заняться и позже. Нечего стоять и разговаривать, когда стынет чай. Помогите мне снести поднос вниз, и мы отлично позавтракаем. Слава богу, что я догадалась прихватить нож для резки хлеба!

Они осторожно спустились с крутого обрыва и вернулись в пещеру. Госпожа Бобриха принялась нарезать хлеб и ветчину для сэндвичей, а господин Бобер разливал чай. Завтрак получился чудесный. Они еще сидели и блаженствовали, когда господин Бобер сказал:

— А теперь — пора в путь!

ем временем Эдмунд переживал одно разочарование за другим. Когда гном ушел готовить сани, он надеялся, что сейчас Колдунья станет чуточку добрее с ним, как это уже было при первой встрече. Но она ничего ему не говорила, даже не глядела на него. Эдмунд, набравшись смелости, попросил:

— Пожалуйста, ваше величество, дайте мне хоть немного «Турецких сладостей»!.. Вы же говорили…

Она резко бросила ему:

— Молчи, дурак!

Потом, по-видимому, все-таки передумала и сказала, как бы рассуждая вслух:

— Однако будет некстати, если это отродье по дороге свалится в обморок.

И хлопнула в ладоши. Появился другой гном.

— Поесть и попить этому человеческому отродью! — приказала она.

Гном ушел и вскоре принес воду в железной кружке и ломоть простого хлеба, правда, довольно толстый, на жестяной тарелке. При этом он оскалился самым омерзительным образом, приговаривая с издевкой:

— «Турецкие сладости» для Маленького Принца. Ха-ха-ха!

— Унеси это, — угрюмо сказал Эдмунд. — Не хочу сухого хлеба!

Колдунья неожиданно обернулась, выражение ее лица было так ужасно, что мальчишка поспешно извинился и торопливо начал есть хлеб, откусывая малюсенькие кусочки. Хлеб был таким черствым и заплесневелым, что Эдмунд с трудом заставлял себя проглотить его.

Он все еще жевал хлеб, когда вернулся первый гном и доложил, что сани поданы. Белая Колдунья встала и направилась к выходу, сделав знак Эдмунду следовать за ней. Когда они вышли во двор, снова шел снег. Колдунья не обратила на это никакого внимания и приказала Эдмунду сесть рядом с нею в сани. Перед тем, как тронуться с места, она кликнула Маугрима, и тот примчался вприпрыжку, как огромная собака, и замер возле саней.

— Возьми самых быстрых из своих волков, — приказала она, — беги с ними к дому Бобров и перебей всех, кого там найдешь. А если они ушли, сразу же гоните что есть мочи к Каменному Столу, но чтобы по пути вас никто не видел. Там спрячьтесь и ждите меня. Мне же придется проехать много миль к западу, чтобы добраться до места, где можно переправиться через реку. Ты должен обогнать людей и раньше них оказаться у Каменного Стола. И не мне тебя учить, что надо с ними сделать.

— Слушаю и повинуюсь, королева, — прорычал Волк и с места помчался по снегу, как лошадь, припустившая галопом. Эдмунд и моргнуть не успел, как Волк растаял в темноте.

За несколько минут он собрал остальных волков, примчался вместе с ними к плотине и принялся обнюхивать жилище Бобров. Разумеется, волки сразу поняли, что дом пуст. Если бы всю ночь держалась ясная погода, Бобров и детей ждал бы скорый и печальный конец. Волки сразу нашли бы их след и успели настичь еще до того, как они добрались до пещеры. Но теперь снова шел снег, запах остыл и выветрился, а следы засыпало.

Тем временем гном настегивал кнутом оленей, и Колдунья вместе с Эдмундом, пролетев под аркой ворот, помчались дальше, в холод и темноту. Для Эдмунда поездка обернулась ужасной пыткой, ведь он был без пальто. Не проехали они и четверти часа, как его уже всего облепил снег. Сначала он пытался отряхиваться, но потом выбился из сил и прекратил это бесполезное занятие: как бы проворно он ни делал это, через несколько минут наносило еще больше снега. Вскоре он промок насквозь и почувствовал себя самым несчастным и жалким существом на свете. Сейчас ему уже не казалось, что Колдунья собирается сделать его королем. И все, что он раньше придумывал, чтобы убедить себя, будто она хорошая и добрая, и что ее дело — законное и справедливое, теперь звучало глупо. Он уже готов был отдать что угодно, лишь бы оказаться вместе с остальными, даже вместе с Питером! Единственное, что могло его успокоить, это признать, будто все происходящее — просто дурной сон, и он может в любой момент проснуться. Они неслись вперед час за часом, не останавливаясь, и мальчик по-настоящему поверил, что ему и в самом деле все это снится.

Этот «сон» длился для Эдмунда гораздо дольше, чем я в состоянии описать, даже если буду описывать его поездку с королевой страница за страницей. Я уж лучше сразу пропущу много часов и продолжу рассказ с того момента, как снова перестал идти снег и забрезжил рассвет. Они все еще продолжали мчаться, теперь уже при свете дня, и по-прежнему ничего не было слышно, кроме поскрипывания оленьей упряжки да шелеста снега под полозьями саней. Вдруг Колдунья, впервые за всю поездку, заговорила:

— Это что там такое? Стой!

Сани с лету остановились.

Эдмунду очень хотелось верить, что она вспомнила о завтраке! Но она остановилась совсем по другой причине. Чуть в стороне от колеи, у подножия большого дерева, сидела веселая компания: Белка-папа, Белка-мама, бельчата, два сатира, один гном и старый Лис. Они расположились вокруг стола на стульчиках и ели. Эдмунд не мог рассмотреть, что именно они ели, но пахло очень вкусно. Дерево было украшено ветками омелы, и хотя у мальчика не было уверенности, но он чувствовал, что на столе стоит настоящий сливовый пудинг. Сани остановились как раз в тот момент, когда Лис, по-видимому, самый старший среди присутствующих, поднялся со стула с бокалом в правой лапе, явно собираясь произнести тост. Но стоило компании увидеть остановившиеся сани и разглядеть, кто там сидит, все веселье мгновенно сдуло с их лиц. Белка-папа замер с вилкой в руке, на полпути ко рту; один сатир застыл с вилкой уже во рту; самый маленький из бельчат запищал от страха.

— Что все это значит? — грозно спросила королева-Колдунья.

Никто ей не ответил.

— Отвечайте, паразиты! Или хотите, чтобы мой гном огрел вас своим кнутом? Как вы могли позволить себе это обжорство, эти бессмысленные расходы, это безнравственное потакание своим аппетитам? И где вы взяли все эти вещи?

— Простите, ваше величество, — начал старый Лис. — Нам их подарили. И если мы можем позволить себе смелость выпить за здоровье вашего величества…

— Кто вам мог это подарить? — оборвала его Колдунья.

— Д-д-дед М-м-мороз, — запинаясь, ответил Лис.

— Что? — зарычала Колдунья, спрыгнула с саней и сделала несколько шагов к перепуганным зверюшкам. — Ты лжешь! Его не было! Не могло быть! Он не смеет показаться здесь! Как вы смеете… — но тут она справилась со своей яростью. — Впрочем, если вы сейчас скажете, что солгали, я прощу вас… даже за это.

Тут один из бельчат совсем потерял голову.

— Он здесь был! Был! Был! — запищал он, колотя по столу своей крохотной ложечкой.

Эдмунд видел, как Колдунья с силой закусила губу, а на белой ее щеке выступила капля крови. Потом она молча подняла жезл.

— Ох, не надо! — отчаянно вскрикнул Эдмунд. — Не надо! Прошу вас, не надо!

Он еще выкрикивал эти слова, а Колдунья уже взмахнула жезлом, и там, где только что сидела веселая компания, застыли каменные статуи — одна из них с каменной вилкой, навеки застывшей на полпути к каменному рту. Они сидели вокруг каменного стола, на котором стояли каменные тарелки с окаменевшим сливовым пудингом.

Колдунья вернулась к саням и, садясь, со страшной силой ударила по лицу Эдмунда.

— А это тебе! — крикнула она. — Будешь знать, как просить за шпионов и предателей! Гони!

Эдмунду в первый раз за нашу историю стало жалко не себя, а других. Он не мог без острой боли в сердце даже подумать об этих маленьких каменных фигурках, которые отныне будут сидеть там, тихие и неподвижные, в холодные дни и темные ночи, и так месяц за месяцем, год за годом, пока не обрастут мхом, а лица их не выкрошатся от ветра и дождей…

Сани по-прежнему летели вперед, не сбавляя скорости. Вскоре Эдмунд заметил, что снег, бьющий им в лицо, становился более влажным, по крайней мере, не таким сухим и колючим, каким был всю ночь. Он почувствовал, что вроде бы ему уже не так холодно. Затем в воздухе появилась легкая дымка, которая чуть ли не с каждой минутой заметно густела, превращаясь в туман. Становилось теплее чуть ли не с каждым ярдом. Да и сани уже не летели, как прежде, хотя и неслись с немалой скоростью. Сначала он подумал, что это из-за усталости оленей, но вскоре понял: дело не в них. Сани начало дергать, заносить в стороны, трясти и подбрасывать, как будто их било о камни. И сколько бы гном ни стегал несчастных оленей, они ехали все медленнее и медленнее. Вдобавок со всех сторон поднялся какой-то странный шум, но из-за стука саней, тряски и криков гнома Эдмунд никак не мог как следует прислушаться и понять, что же это такое.

И вот сани застряли так прочно, что ехать дальше было уже нельзя, олени стали, и пришла минута тишины. Тогда, наконец, Эдмунд смог вслушаться в те, другие звуки. Они были странно мелодичными, шелестящими, журчащими… А впрочем, не такие уж они были странные, ему приходилось не раз слышать их прежде, только он никак не мог вспомнить, где и когда. Потом вспомнил! Это был звон бегущей воды. Вокруг, хотя он еще не видел, таял снег и неслись потоки воды, журча, ворча, булькая и лепеча и даже, где-то в отдалении, глухо рыча. Сердце его сразу сильно забилось, хотя он еще не понимал, отчего. Он только понял, что морозу пришел конец. Совсем рядом капало с деревьев. Пока он глядел на одно из них, с веток соскользнул тяжелый снежный груз, и в первый раз за все время его пребывания в Нарнии Эдмунд увидел зелень — темную зелень ели. Но ему не пришлось как следует поглядеть и послушать, потому что Колдунья закричала:

— Что ты уставился как дурак? Выйди и помоги!

Конечно, Эдмунду пришлось подчиниться. Он вышел из саней в снег, правда, теперь это был уже не снег, а талая слякоть, и попытался помочь гному вытащить сани из грязной ямы, в которой они застряли. Они все-таки ухитрились сделать это, а потом, жестоко стегая несчастных оленей, гном заставил их везти сани дальше, но ненадолго. Вскоре они доехали до места, где снег стаял совсем, и со всех сторон, куда ни глянь, проступала зеленая трава. Если вам не приходилось, как Эдмунду, так долго видеть один лишь мир снега, вы и представить себе не можете, какая радость смотреть на эту зелень после нескончаемой белизны. Но вот сани снова стали.

— Все напрасно, ваше величество. По такой оттепели саням не проехать, — сказал гном.

— Значит, дальше пойдем пешком, — отрезала Колдунья.

— Пешком их ни за что не догнать, — возразил гном. — Тем более, что они успели-таки от нас оторваться.

— Ты кто: мой раб или мой советник? Не рассуждай, а делай то, что тебе говорят. Свяжи этой человечьей твари руки за спиной, а конец веревки возьми в руки и не выпускай. Будет упираться — подбодри кнутом. А с оленей срежь упряжь — они сами найдут дорогу домой.

Гном выполнил ее приказания, и через несколько минут Эдмунду пришлось бежать изо всех сил со связанными за спиной руками. Он скользил по грязи и талому снегу, по мокрой траве и камням, спотыкался и падал, тогда гном начинал осыпать его грязными ругательствами, а порою обжигал его ударом кнута. Колдунья шла вслед за гномом и без конца твердила:

— Быстрее! Быстрее!

С каждой минутой зеленых островков становилось все больше, а снега — все меньше. Все новые и новые деревья сбрасывали с себя белые покровы. Вскоре нигде уже не было заметно белых силуэтов, всюду виднелись черные колючие ветви дубов, голые буки и вязы, темная зелень елей. Туман из белого постепенно превратился в золотистый, а потом совсем рассеялся. Засверкали изумительные солнечные лучи, пронизывая лес, а сквозь ветви и вершины засияло голубое небо.

Потом начали происходить еще более удивительные вещи. После очередного поворота дороги они оказались на полянке, окруженной рощицей серебристых берез. Эдмунд увидел, что вся земля усеяна точками маленьких желтых цветов — это цвел чистотел. Звон бегущей воды слышался все ближе и ближе, и вскоре дорогу им пересек самый настоящий ручей. Когда они перебрались через него, то на другом берегу увидели цветущие подснежники.

— Думай-ка лучше о себе! — крикнул гном, когда Эдмунд, заглядевшись на подснежники, замедлил шаги. И со злобой дернул за веревку.

Но, разумеется, Эдмунд все равно продолжал осматриваться вокруг. Не прошло и пяти минут, как он увидел новое чудо — стайку крокусов, распустившихся у корней старого дерева, — золотых, белых и пурпурных. А потом зазвучала музыка, еще более мелодичная, чем журчание бегущей воды. Недалеко от тропинки, по которой они шли, зачирикали птицы. И вдруг, точно это был некий условный сигнал, щебетанье и чириканье поднялось со всех сторон, а потом послышались и настоящие песни. Не прошло и пяти минут, как весь лес наполнился птичьей музыкой. Куда бы ни обратил свой взгляд Эдмунд, всюду он видел птиц: сидящих на ветках, летающих по небу, гоняющихся друг за другом, поглощенных своими маленькими ссорами или чистящих клювом перышки.

— Быстрее! Быстрее! — подгоняла Колдунья.

Вскоре от тумана не осталось и следа. Небо сделалось ярко-синим, время от времени по нему пробегало белое облачко. На широких полянах цвели первоцветы. В лесу поднялся легкий ветерок, который раскачивал ветви деревьев, рассеивая с них капельки влаги и принося путникам чудесный вольный запах. Деревья пробуждались к весенней жизни. Лиственницы и березы покрылись нежнейшей зеленью, зацвел золотой дождь. Буки раскрыли свои чудесные полупрозрачные листочки. Вдоль тропы деловито летали жужжащие пчелы.

— Это не оттепель, — неожиданно сказал гном и остановился. — Это самая настоящая весна. Что нам делать?

Колдунья молчала.

— Говорю вам, вашей зиме пришел конец, — продолжал гном. — И это мог сделать только Аслан.

— Если кто из вас еще раз произнесет это имя, — заорала Колдунья, — убью на месте!

ак раз в то время, когда гном и Колдунья вели этот разговор, дети и Бобры направлялись в ту же сторону, опережая погоню на несколько миль. Они шли уже много часов подряд, и казалось, что они идут не наяву, а в каком-то чудесном сне. Им давно уже пришлось снять и оставить в укромном месте пальто. Порою они даже позволяли себе остановиться, оглядеться по сторонам и перекинуться несколькими словами:

— Посмотрите! Вон там зимородок!

Или:

— Это же самые настоящие колокольчики!

Или:

— Какой восхитительный запах! Что это?

Или:

— Вы только послушайте! Это же дрозд!

Когда же они шли молча, то жадно впитывали всю эту красоту, переходя от пятен теплого солнечного света к прохладным нежно-зеленым чащам. А из чащ — на просторные мшистые поляны, а потом — под широкую лиственную кровлю вязов, шелестящую где-то очень высоко у них над головами, а оттуда — в густые заросли цветущей дикой смородины или боярышника, где они буквально пьянели от сладкого аромата, побеждающего все другие запахи.

Они были поражены, увидев своими глазами, как поспешно уходит зима и как лес за несколько часов прошел путь от января к маю. Правда, они еще не знали, как не ведала и Белая Колдунья, что все это началось с того мгновения, когда Аслан ступил на землю Нарнии. Зато они хорошо знали, что именно ее чары породили эту бесконечную зиму и что если уже началась эта волшебная весна, то, значит, приключилось что-то неладное, ужасно неладное, с замыслами Колдуньи, а может быть, и с ней самой. Долгое время они шли по оттепели и, наконец, поняли, что по такой распутице Колдунья не сможет гнаться за ними на санях. Поэтому они уже не спешили так, как прежде, и позволяли себе отдыхать и чаще, и дольше. И усталость была уже не той мучительной и тревожной, как раньше, — теперь они шли медленнее и чувствовали сильную сонливость и глубокое спокойствие. Так бывает к вечеру со всеми, кто целый день проработал на свежем воздухе. Лишь Сьюзен, носившая тесную обувь, была немного недовольна.

Путники давно уже оставили долину большой реки, ибо она повернула немного к северу, а им нужно было выйти к Каменному Столу, который находился, как сказали Бобры, недалеко от южного берега. Да по долине реки и невозможно было пройти. С оттепелью в нее устремился весь растаявший снег, и теперь на реке было настоящее половодье, всю долину покрыла желтая, кружащаяся, ревущая и грохочущая вода. Тропка, по которой они продвигались раньше, ушла под воду.

Солнце висело на небе уже очень низко, свет его стал чуть красноватым, тени удлинились, а цветы подумывали, не пора ли им закрыться на ночь.

— Теперь уже близко, — успокоил господин Бобер и повел свой отряд куда-то вверх по густому пружинящему мху (ступать по нему было удивительно приятно для уставших за день ног) к высокому склону, где росли редкие высокие деревья. Подъем становился все круче, а так как взбираться на него пришлось в конце очень трудного дня, казалось, что он отнимет у них последние силы. Все задыхались. Как раз в тот момент, когда Люси спрашивала себя, не следует ли им устроить еще одну остановку, очень длительную, чтоб уж потом сделать рывок вверх, они неожиданно оказались на самой вершине.

Им открылись бесконечные лесные просторы. Только на востоке, куда они сейчас все глядели, лес упирался в какую-то сверкающую гладь.

— Не может быть! — воскликнул Питер. — Там море!

А посреди открытой вершины холма стоял Каменный Стол — гигантская, очень угрюмая каменная плита, покоящаяся на четырех огромных каменных глыбах. На вид он казался невероятно древним; сверху донизу его покрывали какие-то линии и фигурки — может быть, буквы неведомой письменности. На одной из сторон площадки они увидели удивительный шатер. Особенно великолепно он выглядел сейчас, весь залитый красноватыми лучами заходящего солнца. Шатер был сделан из легкого материала, напоминавшего желтый шелк, а к земле его крепили крюки из слоновой кости. Над шатром на высоком шесте развевалось знамя с изображением красного льва, вставшего на задние лапы. Когда они разглядывали шатер, неожиданно заиграла музыка, и, повернувшись, они увидели его.

Аслан стоял в окружении странных и удивительных существ, выстроившихся полумесяцем. Кого там только не было! И Девы Источников, и Девы Деревьев (в нашем мире их обычно называют Наядами и Дриадами), играющие на струнных инструментах, — они были здесь музыкантами. И четыре огромных кентавра: лошадиные части их тел походили на английских тяжеловозов, а человеческие — на суровых и прекрасных великанов. Были здесь и один единорог, один бык с человеческой головой, пеликан, орел и огромный пес. Ближе всех к Аслану стояли два леопарда, один из них держал его корону, а другой — знамя с гербом.

Как только дети и Бобры увидели Льва, они растерялись и словно разучились говорить. Кто не бывал в Нарнии, тот ни за что не поверит, что какое-нибудь существо может быть сразу и добрым, и ужасным. Когда дети попробовали приглядеться к Аслану, их ослепило сияние золотой гривы, потом они встретили царственный, величавый взгляд его огромных, повергающих ниц глаз, и поняли, что не могут смотреть на него, и заволновались.

— Идите к нему, — шепнул господин Бобер.

— Нет, — шепнул Питер, — сначала вы.

— Нет, место Детей Адама — быть впереди зверей.

Он попятился, прячась за детей.

— Сьюзен, — шепнул Питер. — Может, ты? Женщин принято пропускать вперед.

— Нет, лучше уж ты, как старший.

Чем дольше стояли они так и перешептывались, тем сильнее было их замешательство. Питер первым понял, что надо делать. Он обнажил свой меч, отсалютовал им и торопливо сказал остальным:

— Пошли! Будем держаться вместе!

Он приблизился ко Льву и сказал:

— Мы пришли, Аслан!

Аслан отвечал ему:

— Приветствую тебя, Сын Адама, Питер. Приветствую вас, Сьюзен и Люси, Дочери Евы! Приветствую и вас, Бобер и Бобриха!

Голос его оказался низким и звучным, и было в нем нечто такое, что сразу освободило их от тревоги и неуверенности. Они почувствовали себя радостно и спокойно, и им показалось невежливым стоять перед ним и ничего не говорить.

— Но где же четвертый? — спросил Аслан.

— Он хотел предать нас и присоединился к Колдунье, о, Аслан! — ответил господин Бобер.

И тут что-то заставило Питера заговорить:

— Это скорее моя вина, Аслан. Я рассердился на него, и думаю, что из-за обиды он и поступил так нехорошо.

Аслан не стал ни обвинять Питера, ни оправдывать его, а просто стоял и смотрел на него своими огромными бездонными глазами. Все поняли, что тут больше обсуждать нечего.

— Пожалуйста, Аслан, — сказала вдруг Люси. — Неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти Эдмунда?

— Все, что можно сделать, будет сделано. Но это может оказаться труднее, чем ты думаешь.

Какое-то время он молчал. До этого момента Люси дивилась, каким покоем и царственной силой веет от Аслана, а тут ей вдруг показалось, что он безмерно печален. Но тень, омрачившая его, тут же исчезла. Лев тряхнул гривой и хлопнул передними лапами. («Ужасные лапы! — подумала Люси. — Просто жуть, если он не умеет прятать когти!»).

— Пока мы здесь будем беседовать — приготовить все для пира! Дамы, уведите Дочерей Евы в шатер и помогите им привести себя в порядок после дороги!

Когда девочки ушли, Аслан положил свою лапу, оказавшуюся очень тяжелой, но мягкой и нежной, как бархат, на плечо Питеру и сказал:

— Иди за мной, Сын Адама, я покажу тебе замок, в котором тебе предстоит жить королем.

Питер, все еще с обнаженным мечом в руке, вместе со Львом подошел к восточному краю площадки на вершине холма. Солнце уже садилось. И вся страна, простиравшаяся внизу, была залита закатным светом: лесистые холмы, долины и низовье большой реки, извивающейся, как серебряная змея. А еще дальше, за много-много миль отсюда, было море, а над морем — небо, полное облаков, окрашенных в закатные розовые тона. И в том самом месте, где долина Нарнии встречалась с морем, что-то ослепительно сверкало на вершине невысокого холма. То был, конечно, замок, и солнечный свет пылал в его окнах, но Питеру он показался огромной звездой, пожелавшей отдохнуть на морском берегу.

— Смотри, Человек! — сказал Аслан. — Это и есть Каир-Паравель. В его Парадном Зале стоят четыре каменных трона, и на один из них тебе предстоит взойти как королю. Я показываю замок именно тебе, потому что ты старший и тебе предстоит быть Верховным Королем, а остальные будут у тебя вассалами…

И снова Питер ничего ему не ответил, потому что музыка помешала ему говорить. Казалось, играют на рожке, только звук был приятнее и сильнее.

— Это рог твоей сестры, — пояснил Аслан, понизив голос так, что почти промурлыкал (если только мысль о том, что Лев может мурлыкать, не могла сойти за святотатство).

Несколько мгновений Питер ничего не понимал, потом увидел, что все кинулись в ту сторону, и услыхал, как Аслан промолвил, взмахнув лапой:

— Назад! Этот бой должен принять принц!

Тут Питер все понял и стремглав побежал к шатру. Перед ним предстало ужасное зрелище.

От шатра во все стороны разбегались наяды и дриады. Навстречу ему неслась Люси со всей быстротой, какую могли развить ее маленькие ножки, лицо ее было белым, как бумага. Потом он увидел Сьюзен: она мчалась к ближайшему дереву, ее преследовал какой-то огромный серый зверь. Сьюзен взлетела на дерево, зверь тут же оказался рядом. Сначала Питер подумал, что это медведь, потом увидел, что эта тварь напоминает овчарку, хотя слишком велика для собаки. Наконец он сообразил, что это волк. Волк стоял на задних лапах, передними царапал ствол дерева, щелкал зубами и рычал. Сьюзен сумела добраться лишь до второй большой ветки. Когда волк вытянулся, ее нога оказалась всего в нескольких дюймах от щелкающих зубов. Питер не мог понять, почему она не лезет выше или хотя бы не ухватится покрепче, потом увидел, что она вот-вот потеряет сознание — и тогда сразу свалится с дерева.

То, что испытал Питер, нельзя назвать приливом отваги — скорее это была сосущая дурнота. И все-таки он устремился к чудовищу, нацеливаясь ударить его мечом в левый бок. Но промахнулся.

Волк извернулся быстрее молнии, уставился на Питера горящими глазами, широко разинул пасть и жутко завыл. И выл он не потому, что был разъярен, — просто он не мог сдержать вой, который сам собою рвался из его глотки. Остальное произошло очень быстро. Не успев ни о чем подумать, Питер пригнулся и изо всех сил ударил острием меча между передними лапами зверя, туда, где должно было находиться его сердце. Потом все спуталось и завертелось, как в каком-то жутком кошмаре. Питер старался освободить меч и в отчаянии тащил его к себе, а волк был не то жив, не то мертв. Его оскаленные зубы лязгали у самого лба Питера, а вокруг была только кровь и волчья шерсть.

Когда взгляд Питера прояснился, он увидел, что чудовище мертво. Он вытащил меч, выпрямился, вытер пот со лба и закрыл глаза, чтобы унять головокружение. Он устал до предела.

С дерева спрыгнула Сьюзен. И она, и Питер плохо держались на ногах, а когда подошли друг к другу, то я не уверен, что они смогли удержаться от объятий, поцелуев и слез. Но в Нарнии по этому поводу никто не станет думать о вас плохо.

— Быстрее! Быстрее! — услышали они голос Аслана. — Эй! Кентавры! Орлы! В той рощице я видел еще одного волка! Видите, убегает? За ним немедленно! Он сейчас спешит к своей хозяйке! Мы можем найти Колдунью и спасти четвертого из Детей Адама!

И сразу раздался громовой стук копыт, а потом, как паруса, захлопали огромные крылья, и с дюжину стремительных созданий растаяло в сгущающейся тьме.

Питер не успел еще отдышаться, а Аслан был уже рядом с ним. — Ты забыл вытереть свой меч, — услышал он голос Льва.

Это была правда. Питер покраснел, глянул на некогда сверкавший клинок и увидел на нем волчью кровь и шерсть. Он нагнулся и вытер меч о траву, а потом довел его до блеска.

— Подай мне меч и встань на колени, Сын Адама! — приказал Аслан.

Когда Питер сделал это, Лев легонько дотронулся мечом до его плеча и сказал:

— Встань, сэр Питер Волкобоец! И впредь, что бы ни случилось, никогда не забывай вытереть свой меч!

 теперь нам надо вернуться к Эдмунду. Когда его в этот день заставили пройти больше, чем, по его прежним представлениям, вообще мог пройти человек, Колдунья наконец приказала остановиться. Они находились в сумрачной лощине, спрятанной в тени могучих елей и тисов. Эдмунд сразу же свалился наземь и не шевелился; его даже не интересовало, что сейчас произойдет и что будет с ним дальше. Некоторое время его никто не трогал. Он так измучился, что был не способен испытывать голод, хотя весь день ничего не ел и страшно хотел пить. Колдунья и гном, не обращая на него никакого внимания, разговаривали неподалеку, чуть приглушив голоса.

— Нет, королева, — донеслось до Эдмунда. — Все это бесполезно. Теперь они уже достигли Каменного Стола.

— Может быть, Волк сумеет найти нас по следу и принесет новости.

— Если и сумеет, вряд ли это будут хорошие новости.

— Знаю, — ответила Колдунья. — Четыре трона в Каир-Паравеле… Но что они будут делать, если четвертый останется свободным? Тогда пророчество не сбудется.

— Какая разница, если здесь он? — возразил гном.

Даже теперь он не посмел в присутствии хозяйки произнести имя Аслана.

— Вряд ли он сможет пробыть здесь долго. После его ухода мы разделаемся с теми тремя в Каир-Паравеле.

— Но можно сделать еще лучше, — оживился гном. — Приберечь вот этого, — тут он пнул лежащего ничком Эдмунда, — тогда с ними можно будет поторговаться.

— Вот еще! Это значило бы спасти его.

Эдмунд почувствовал, что при этих словах она презрительно усмехнулась.

— Но тогда, — сказал гном, — если это делать, то лучше сделать побыстрее.

— Я бы предпочла сделать это, как положено, на Каменном Столе, — заявила Колдунья. — До сих пор Это всегда совершалось там.

— Но нам, наверно, придется очень долго ждать, пока Каменный Стол снова можно будет использовать по прямому назначению.

— Ты прав, — промолвила Колдунья. И спустя какое-то время добавила: — Тогда сделаем это здесь. Сейчас.

В этот миг в лощинку стремительно ворвался Волк и, рыча, помчался к ним.

— Я их видел, — прохрипел он. — Они все у Каменного Стола, с ним. Они убили моего вожака, Маугрима. Я прятался в чаще и видел все своими глазами. Его убил Сын Адама. Бежим! Скорее! Бежим!

— Нет, — сказала Колдунья. — Нам незачем бежать. А тебе сейчас надо поторопиться. Иди и собирай всех наших, чтобы они как можно быстрее спешили ко мне. Зови великанов и волков-оборотней, зови болотных кикимор, великанов-людоедов и кентавров. Зови кровососов, ведьм, призраков, племя поганок. Надо готовиться к сражению… Что случилось? Разве мой жезл еще не со мной? Если они меня ослушаются, я их всех превращу в камень!.. Убирайся, да поскорее, у меня есть еще одно маленькое дельце, с которым я хочу покончить до твоего возвращения.

Огромный зверь низко склонил голову, повернулся и вприпрыжку понесся прочь.

— Что ж, — сказала Колдунья, — коли нет у нас Каменного Стола, поищем замену. Найдем какой-нибудь поваленный ствол или пень.

Эдмунд почувствовал, как его грубо поставили на ноги. Гном прислонил его спиной к дереву и начал прикручивать веревкой. Эдмунд видел: Колдунья сбросила свою мантию и осталась в платье без рукавов, ее руки были жуткого белого цвета. Их только он и видел, потому что в лощине, окруженной высокими деревьями, очень быстро темнело.

— Готовь жертву, — приказала Колдунья.

Гном расстегнул воротник Эдмунда и обнажил его шею. Потом он вцепился в волосы мальчика и оттянул назад его голову. И в этот момент Эдмунд услыхал странный звук — вззз-взззз-взззз. С минуту он стоял так, не понимая, что происходит. Потом догадался: Колдунья точила нож.

Вдруг со всех сторон поднялся шум, топот и хлопанье — гулко и часто топали тяжелые копыта, били по воздуху огромные крылья. Затем пронзительно завизжала Колдунья, и вокруг поднялась суматошная возня. Вскоре Эдмунд почувствовал, что его отвязали, потом подхватили сильные руки. Он услышал: кто-то разговаривает — голоса были громкие, но добрые…

— Положите его наземь… и дайте глотнуть немного вина…

— А ну, малыш, выпей-ка это… Через минуту с тобой будет все в порядке…

— Подержите его кто-нибудь…

Потом голоса эти заговорили уже не с ним, а, по-видимому, между собою.

— Кто держит Колдунью?

— Я выбил у нее нож из руки и больше ее не видел.

— Ты дал ей сбежать?

— Да нет… Вот же она… Держи!

— Это же старый пень…

Но тут Эдмунд впал в глубокое забытье.

Вскоре кентавры, единороги, олени и птицы, — это, конечно, был тот самый спасательный отряд, который в конце предыдущей главы распорядился послать Аслан, — отправились назад к Каменному Столу, прихватив с собою Эдмунда. Но если бы они видели, что происходило в лощине после их ухода, то были бы немало изумлены.

Какое-то время было темно и очень тихо. Потом лощину залил яркий лунный свет, и стали видны старый пень и валун. Если бы там спрятался кто-нибудь, то вскоре обратил бы внимание на этот пень. Сам по себе пень был ничем не примечателен, если не считать того, что напоминал толстого низенького человечка, прильнувшего к земле. Но если бы у нашего наблюдателя хватило терпения, затаившись, пробыть там подольше, то он вскоре увидел бы, как пень пересек лощинку, подошел к валуну и уселся рядом с ним. А потом валун зашевелился и заговорил с пнем. На самом деле этим пнем была Колдунья, а валуном — гном. К числу волшебных способностей Колдуньи относилось умение заставить разные вещи казаться не тем, чем они были в действительности. И в тот самый момент, когда из ее рук выбили нож, она сохранила присутствие духа настолько, что успела пустить в ход свое волшебство. Кроме того, она крепко держалась за жезл и смогла уберечь и его.

Когда дети проснулись на следующее утро (а они спали в шатре на груде мягких подушек), то сразу узнали от госпожи Бобрихи, что их брат спасен, доставлен к исходу ночи в лагерь, а сейчас находится у Аслана. Наскоро позавтракав и выйдя из шатра, они увидели Эдмунда и Аслана, гулявших рядышком по росистой траве, поодаль от всех придворных. Нет необходимости рассказывать здесь, что говорил Аслан, но этого разговора Эдмунд не забывал всю жизнь. Как только дети приблизились, Аслан пошел к ним навстречу вместе с Эдмундом.

— Вот ваш брат, — сказал он, — и незачем говорить о том, что уже в прошлом.

Эдмунд, пожимая руки по очереди брату и сестрам, каждый раз говорил:

— Мне очень жаль!

И каждый раз получал в ответ:

— Ничего, теперь все в порядке!

Потом всем захотелось сказать что-нибудь особенное, после чего сразу бы стало ясно, что они по-прежнему друзья, но, увы, никто из них не нашел нужных слов. Не успели они по-настоящему почувствовать неловкость от затянувшегося молчания, как один из леопардов подошел к Аслану и доложил:

— Сир, прибыл вражеский гонец и испрашивает у вас аудиенцию.

— Пусть подойдет, — позволил Аслан.

Леопард ушел и вскоре вернулся с гномом Колдуньи.

— Какова твоя весть, Сын Земли? — спросил Аслан.

— Королева Нарнии и Императрица Уединенных Островов желает, чтобы ей разрешили безопасно прийти сюда и говорить с вами, — сказал гном. — Речь идет о делах, затрагивающих как ее, так и ваши интересы…

— Тоже мне — королева Нарнии! — фыркнул господин Бобер. — И как у нее только хватает наглости…

— Тише, Бобер, — остановил его Аслан. — Все звания и титулы вскоре будут возвращены тем, кому принадлежат по праву. Но сейчас не время спорить из-за них. Скажи своей хозяйке, Сын Земли, что я разрешаю ей безопасно предстать передо мною, при условии, что она оставит свой жезл у того большого дуба.

Гном принял условие, и два леопарда ушли вместе с ним, чтобы проследить за выполнением условия.

— Ты понимаешь, — шепнула Люси Питеру, — она же может превратить в камень этих леопардов!

И леопардам пришла в голову та же мысль, потому что, когда они уходили, шерсть у них встала дыбом, а хвосты распушились — точь-в-точь, как у котов, завидевших чужую собаку.

— Все будет в порядке, — шепнул в ответ Питер. — Он не послал бы их к ней, если бы не был уверен в их безопасности.

Спустя несколько минут на вершину холма поднялась сама Колдунья, обогнула Каменный Стол и предстала перед Асланом. Трое детей, которые до сих пор ее не видели, лишь взглянув на ее лицо, почувствовали, что по спине у них побежали мурашки. Да и с той стороны, где стояли звери, послышалось приглушенное ворчание. Несмотря на яркое солнечное утро, их бросило в озноб. Из всех присутствующих лишь двое были совершенно спокойны: Аслан и сама Колдунья. Было нечто странное в таком соседстве двух ликов — золотого и мертвенно-белого, неожиданно оказавшихся так близко друг к другу. Колдунья смело глядела в глаза Аслану, и Бобер с тревогой отметил это обстоятельство.

— Среди вас находится предатель, Аслан, — сказала Колдунья.

Конечно, все сразу поняли, что она имеет в виду Эдмунда. Но последним это понял сам Эдмунд, поскольку он еще не совсем пришел в себя после утреннего разговора. Он во все глаза смотрел на Аслана и, казалось, совсем не обращал внимания на слова Колдуньи.

— Пусть так, — отвечал Аслан. — Но он предал не тебя.

— Неужели ты забыл Сокровенную Магию? — спросила Колдунья.

— Допустим, забыл, — ответил Аслан, в голосе его прозвучало нечто сумрачное. — Расскажи, что это за Сокровенная Магия.

— Рассказать о ней тебе? — вскричала Колдунья, и в голосе ее появилась визгливая нота. — Неужели я должна рассказать тебе, что написано на этом Каменном Столе? Или то, что врезано в Огненный Камень в Потаенном Холме — письменами, каждое из которых глубже, чем древко копья? Что выбито на скипетре, который держит в руках Император за Морем? Ты же должен знать все это, по крайней мере ту Магию, с помощью которой Император основал Нарнию. Ты должен знать, что каждый предатель принадлежит мне по праву, как моя законная добыча, каждый изменник может быть убит моей рукой.

— Ох! — испугался Бобер. — Теперь я понимаю, почему она вообразила, что может быть нашей королевой. Она же просто-напросто Палач Императора. Наверно…

— Тише, Бобер! — негромко сказал Аслан.

— Отсюда следует, — продолжала Колдунья, — что это человеческое отродье — мое!

— Иди и попробуй взять его! — оглушительно рявкнул бык с человеческой головой.

— Дурак! — бросила Колдунья с подлой усмешкой и продолжала: — Ты что же, думаешь, твой хозяин может силой лишить меня законного права? Нет, он знает Сокровенную Магию лучше, чем ты. Он знает, что если закон не будет исполнен и я не получу эту кровь, то Нарния погибнет в огне и воде.

— Она права, — сказал Аслан. — И этого я не могу отвратить.

— Ой, Аслан, — шепнула на ухо Льву Сьюзен. — Неужели мы не можем, я хотела сказать, ты не можешь сделать хоть что-нибудь с этой Сокровенной Магией? Неужели против нее нет никаких средств?

— Сделать что-нибудь против Магии Императора? — повернулся к ней Аслан, и в голосе и взгляде его читалось угрюмое неодобрение.

Никто не посмел предложить ему еще что-либо похожее.

Эдмунд стоял по другую сторону от Аслана и все время, не отрываясь, глядел на него. Он чувствовал, что задыхается, думал, что ему надо хоть что-нибудь сказать. Но вскоре он понял: ему остается только ждать, а потом делать то, что скажут.

— Вы все — отойдите подальше, — приказал Аслан. — Я буду говорить с Колдуньей с глазу на глаз.

Все повиновались. Это были ужасные минуты: стоять, ждать и мучить себя догадками, в то время как Аслан и Колдунья с самым серьезным видом беседовали о чем-то приглушенными голосами. Люси не выдержала.

— Ах, Эдмунд! — воскликнула она и расплакалась.

Питер стоял, отвернувшись от всех, глядя на далекое море. Бобры замерли, понурив старые головы. Кентавры нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Но под конец воцарилась такая тишина, что слышно было гудение пролетающего мимо шмеля, пенье птиц в лесу, шелест ветра в листве.

Тишину нарушил голос Аслана:

— Можете подойти. Я все уладил. Она отказывается от права на кровь вашего брата.

На вершине холма словно повеяло теплым ветром — это все, кто там был и почти не смел дышать, вздохнули полной грудью. Потом поднялся приглушенный ропот.

Колдунья как раз собиралась уходить, но вдруг, обратив к ним лицо, исполненное свирепой радости, спросила:

— А откуда я знаю, что ты исполнишь свое обещание?

— Ка-а-кая наглость! — прорычал Аслан и приподнялся со своего трона. Колдунья, которая еще несколько мгновений глядела на него с застывшей на лице подлой ухмылкой, проворно подхватила свою юбку и побежала, будто спасая свою жизнь.

огда Колдунья удалилась, Аслан сказал:

— Нам надо немедленно покинуть это место — оно понадобится для другого дела. На ночлег мы остановимся у Брода Беруны.

Разумеется, всем очень хотелось узнать, как же он уладил дело с Колдуньей. Но Лев был столь суров, а в ушах все еще звенело от его рыка, поэтому никто не посмел задать ни одного вопроса.

После обеда, устроенного на свежем воздухе, на вершине холма (солнце светило так ярко, что высушило траву и землю) все принялись разбирать шатер и укладывать вещи. Еще не было двух часов пополудни, как они уже выступили в поход, определив курс к северо-востоку. Они не торопились, ибо идти было недалеко.

В начале этого перехода Аслан шел вместе с Питером и делился планом предстоящих военных действий:

— Как только Колдунья закончит здесь свои дела, — говорил он, — можно не сомневаться, она со своей шайкой поспешит к себе домой и начнет готовиться к осаде. Все зависит от того, успеешь ли ты перерезать им дорогу и помешать ей попасть в замок.

Аслан подробно объяснил план будущей битвы в двух вариантах: первый — на тот случай, если битва с Колдуньей и ее войском произойдет в лесу, а второй — если все-таки придется штурмовать ее замок. Он советовал Питеру, как поступать в обоих случаях.

— В такой обстановке кентавров лучше разместить там-то и там-то…

Или:

— Надо везде поставить дозоры разведчиков, чтобы они наблюдали, не сделает ли Колдунья то-то и то-то…

Питер не выдержал и спросил:

— А ты сам будешь с нами, Аслан?

Лев ответил:

— Этого я не могу тебе обещать.

И продолжал наставлять Питера.

В конце перехода он больше времени проводил с Люси и Сьюзен. Он почти ничего не говорил, но им показалось, что Лев очень печален.

Уже наступил вечер, когда они спустились в долину реки. Здесь и был Брод Беруны. Аслан приказал остановиться и разбить лагерь. Питер спросил:

— Не лучше ли сразу переправиться на другой берег и переночевать там, а то Колдунья может напасть на нас ночью?

— Нет, — Аслан сказал это таким скучным голосом, как будто вопрос его совсем не интересовал. Но потом добавил: — Не стоит. В эту ночь она не станет нападать на нас.

И глубоко вздохнул. Но, немного помолчав, добавил:

— Все же хорошо, что ты об этом подумал. Именно так и надлежит поступать воину. Но сегодня подобные предосторожности не нужны.

Так, за разговорами, они разбивали палатки и устраивались на ночь.

Настроение Аслана в тот вечер передалось всем. Питер испытывал страшное беспокойство, предчувствуя, что ему придется не просто сражаться, но и командовать войском. Мысль о том, что Аслана может не быть с ними, вызвала в нем сильнейшее потрясение. Ужин прошел очень тихо. Каждый чувствовал себя совсем иначе, чем прошлым вечером или сегодняшним утром. Всех угнетало чувство, что добрые времена, еще не начавшись по-настоящему, уже проходят.

Это смутное предчувствие настолько подействовало на Сьюзен, что она никак не могла заснуть. Пролежав какое-то время, считая овец и ворочаясь с боку на бок, она услышала в темноте, как Люси печально вздохнула.

— Почему ты не спишь? — спросила ее Сьюзен.

— Не получается. А я думала, ты уже уснула. Послушай, Сьюзен!

— Что?

— У меня такое невыносимое, просто жуткое ощущение, будто над нами нависла какая-то опасность.

— И у тебя? Если говорить правду, у меня то же самое.

— Что-то творится с Асланом, — сказала Люси. — Или с ним вот-вот случится нечто ужасное, или это ужасное сделает он сам.

— После полудня он был сам не свой, — согласилась Сьюзен. — Люси! Я слышала, как он сказал, что его может и не быть с нами во время боя! Как ты считаешь, он хочет ускользнуть от нас в эту ночь и бросить одних?

— А где он сейчас? Может, он здесь, в шатре?

— Непохоже.

— Сьюзен! Давай выйдем наружу и посмотрим, что там делается. Может, мы увидим его.

— Хорошо, выйдем, — согласилась Сьюзен. — Это будет лучше, чем лежать здесь без сна и ждать неизвестно чего.

Очень осторожно, никого не потревожив, девочки выскользнули из палатки. Ярко светила луна, было тихо, только шумела говорливая река, перекатываясь через камни брода. Вдруг Сьюзен схватила Люси за руку и шепнула:

— Смотри туда!

В дальнем конце полянки, где был разбит лагерь, у опушки леса, они увидели Льва. Он удалялся в лес. Не сказав друг другу ни слова, они устремились следом.

Следуя за ним, Люси и Сьюзен поднялись по склону речной долины, а потом свернули чуть вправо, в ту самую сторону, откуда недавно пришли в лагерь. Теперь можно было не сомневаться: Лев направлялся к Каменному Столу. Вскоре ноги девочек промокли от росы. Аслан был совсем не тот, каким они его видели вчера. Он шел, низко свесив голову и волоча за собой хвост, он не шел — плелся, как будто очень сильно устал. Но вот они вышли на поляну, где совсем не было тени, чтобы укрыться, тут он остановился и обернулся. Убегать было бесполезно, поэтому девочки приблизились к нему. Когда они стали рядом, Аслан спросил:

— Ах, дети, зачем вы идете за мною?

— Нам не спалось, — сказала Люси и поняла, что больше ничего говорить не надо. Аслан понял все, что они чувствовали и о чем думали.

— Пожалуйста, разреши нам пойти с тобою, куда бы ты ни шел! — попросила Сьюзен.

— Хорошо, — рассеянно произнес Аслан, словно думая совсем о другом. Потом добавил: — Я буду только рад побыть эту ночь вместе с вами. Что ж, идите, только обещайте мне, что остановитесь там, где я вам скажу, и отпустите меня дальше одного.

— Ой, спасибо! Благодарим тебя! Конечно, мы обещаем, что сделаем так, как ты скажешь, — заверили в один голос девочки.

И они двинулись дальше уже вместе. Но как же медленно он шел! Его огромная царственная голова поникла так низко, что он касался носом травы. Вскоре Лев споткнулся и тихонько застонал.

— Аслан! Милый Аслан! — воскликнула Люси. — Тебе плохо? Почему ты нам ничего не объяснишь?

— Уж не болен ли ты, милый Аслан? — спросила Сьюзен.

— Нет, — сказал Аслан. — Просто мне грустно от того, что я одинок. Положите руки мне на гриву, чтобы я мог чувствовать, что вы здесь. И вот так пойдем дальше.

И девочки, наконец, смогли сделать то, на что никогда не решились бы без его разрешения, но чего им страшно хотелось с той минуты, как они увидели его в первый раз: погрузили озябшие ручонки в шелковистое море чудесного меха и принялись его гладить. Так они и шли, не переставая гладить его. Вскоре они увидели, что поднимаются на тот самый холм, где стоял Каменный Стол. Когда они дошли до последнего дерева, вокруг которого густо разросся кустарник, Аслан остановился и сказал:

— Ну вот, дети! Вы должны остаться здесь. И что бы ни случилось, не выходите отсюда. Никто не должен вас увидеть. Прощайте!

Девочки горько заплакали (сами еще не зная, почему) и прильнули ко Льву. Они целовали его гриву, его лапы и огромные, печальные глаза. Потом Аслан высвободился из их объятий и стал взбираться на вершину холма. А Сьюзен и Люси, затаившись в кустах, смотрели ему вслед. Вот что они увидели.

Огромная толпа собралась вокруг Каменного Стола, и хотя ярко светила луна, многие держали в руках факелы, горящие зловещим красным огнем и чадящие зловонным черным дымом. Но что это был за народ! Великаны-людоеды с огромными клыками, волки, люди с бычьими головами, духи злобных деревьев и ядовитых растений и множество других тварей, которых я не решаюсь описывать, а то взрослые запретят вам читать эту книгу. Там были упыри-кровососы, ведьмы, злобные демоны, мертвецы, ифриты, злые феи и такие жуткие существа, которых девочки не видели ни в одной книжке и не знали, как они называются. Здесь собрались все жители Нарнии, что были на стороне Колдуньи и кого по ее приказу собрал Волк. Сама Колдунья стояла посреди этой толпы, возле Каменного Стола.

Душераздирающий вой, визг, рев и нечленораздельное лопотанье поднялись над сборищем жутких тварей, когда они увидели, как к ним шагает огромный Лев. Казалось, сама Колдунья на миг была сражена страхом. Но она овладела собой и разразилась жестоким и подлым смехом.

— Ах, дурак! — закричала она. — Какой же он дурак! Он все-таки явился!.. Вяжите его!

Люси и Сьюзен затаили дыхание, ожидая, что вот сейчас Аслан зарычит и кинется на врагов. Но ничего этого не произошло. Четыре омерзительные ведьмы, свирепо скалясь и глядя на него со злобным ликованием, пошли к нему навстречу, однако явно робея и страшась того, что им предстояло сделать.

— Вяжите его — кому сказала! — крикнула снова Белая Колдунья.

Ведьмы ускорили шаги и, подбежав к нему, торжествующе завопили, увидев, что он совсем не сопротивляется. На помощь им кинулись другие твари, какие-то злобные гномы, похожие скорее на обезьян, и между ними началась свалка, с визгом и верещанием, но под конец они вместе перевернули огромного Льва на спину и связали все его четыре лапы. При этом они орали и подбадривали себя так, точно делали невесть что отважное, хотя, пожелай он того, Лев одним движением лапы перебил бы их всех. Но он не издал ни звука, даже тогда, когда враги, напрягаясь изо всех сил, так туго затянули на нем веревки, что они глубоко врезались в тело. Затем его потащили к Каменному Столу.

— Стойте! — крикнула Колдунья. — Сначала его надо остричь!

Среди ее приверженцев разразилась буря подлого смеха. Потом один из людоедов выступил вперед с ножницами и пригнул книзу голову Аслана. Ножницы защелкали, на землю полетели сверкающие золотые локоны. Людоед разогнулся, и девочки, которые сидели все это время в своем укрытии, смогли увидеть Аслана. Без гривы он сделался совсем маленьким и совершенно непохожим на прежнего. Враги тоже заметили эту перемену.

— Да он всего-навсего кот-переросток! — крикнул кто-то.

— И вот этого мы столько времени боялись? — подхватил другой.

Они закрутились вокруг Аслана, издеваясь над ним и выкрикивая с глумливым смехом:

— Киска! Бедная ты, моя кисонька!

— Что ты невесел, кот? Не попалось ни одной мышки?

— Может, кошечке хочется молочка?

— О, как они могут! — сказала Люси. Слезы так и текли у нее по щекам. — Звери, настоящие звери!

Теперь, когда прошло первое потрясение, остриженный Аслан показался ей еще более прекрасным, смелым и благородным, чем прежде. Но враги не унимались.

— Надеть на него намордник! — крикнула Колдунья.

Даже теперь, когда, повозившись, они надели на него намордник, они понимали, что одним движением челюсти он может искалечить одного или двух. Но снова он стерпел все, не пошевельнувшись. И это, казалось, привело в бешенство весь сброд. Теперь на него кинулись даже те, кто до сих пор стоял в сторонке, боясь подойти поближе. Несколько минут девочки не видели Аслана, так плотно облепили его твари, — и пинали, и били, и кусали, и плевали, и изощрялись во всяческих издевательствах.

Толпа, наконец, натешилась досыта. Связанного Льва в наморднике поволокли к Каменному Столу, одни тащили его спереди, другие толкали сзади. Лев был так огромен, что даже теперь, когда он был в полной их власти, им понадобились усилия всей шайки, чтобы поднять его на Стол. Потом они снова принялись привязывать его веревками.

— Трусы! Подлые трусы! — рыдала Сьюзен. — Неужели им еще мало? Неужели они и теперь боятся его?

Только когда они связали Аслана так, что тот превратился в сплошную массу узлов и веревок, лежащую на плоском Столе, толпа стихла. Четыре ведьмы с четырьмя факелами стали по углам Стола. Колдунья обнажила руки, как уже сделала это прошлой ночью, собираясь покончить с Эдмундом. Потом она начала точить свой нож. Когда отсвет факелов падал на него, девочкам казалось, что он каменный, а не стальной, да и форма у него была какая-то странная и зловещая.

Колдунья подошла к Аслану. Лицо ее, искаженное яростью, судорожно дергалось. А Лев совсем не глядел на нее. По-прежнему спокойный, он смотрел в небо без страха и гнева, только немного печально. Перед тем, как нанести удар, Колдунья нагнулась над ним и сказала срывающимся голосом:

— Так кто же из нас победил?.. Дурак, ты думаешь, что этой глупой жертвой ты спасешь предателя?.. Как бы не так! Сейчас, согласно нашему уговору, я убью тебя, и тем самым умиротворю заветы Сокровенной Магии. Но потом, когда ты будешь мертвым, падалью, — кто помешает мне вот так же убить и его? Кто тогда спасет его от моей руки? Понимаешь ли ты, что отдал мне Нарнию, погубил себя, да и его не спас?.. Знай же это — и умри в отчаянии!

Самый миг убийства девочки не видели. Дальше они смотреть не могли и зажмурили глаза.

ъежившись, девочки сидели в кустах, закрыв руками лица, и слышали, как Колдунья выкрикивала:

— Свершилось!.. А теперь мы не будем медлить! Все за мной, и мы быстро закончим эту войну! Много времени нам не понадобится, мы сотрем в пыль этих людей, этих паразитов, этих предателей! Теперь, когда этот Великий Дурак, этот их Большой Кот мертв, они нам не страшны!

Тут детям в течение нескольких минут грозила нешуточная опасность. Весь этот подлый сброд, дико вопя, визжа, дудя в скрипучие рога, покатился вниз с холма именно по тому склону, где они затаились в своем укрытии. Девочки чувствовали, как пахнуло холодом, затхло-сырым ветром — это мимо них пронеслись призраки. Затряслась земля под копытами несущихся галопом минотавров. Над головами у них суматошно били по воздуху зловонные крылья летучих мышей, черными пятнами проносились стервятники. При иных обстоятельствах девочки бы тряслись от страха, но теперь почти не обращали на это внимания: их души были полны горем, стыдом и ужасом из-за смерти Аслана.

Как только в лесу все смолкло, Сьюзен и Люси вылезли из кустов и поднялись на открытую вершину холма. Луна стояла низко над землей, на нее то и дело набегали прозрачные облака, но они все еще могли видеть связанное тело мертвого Льва. Подойдя к нему, они опустились на колени на мокрую траву и стали ласкать и целовать то, что осталось от Аслана. Они плакали, пока могли плакать; затем посмотрели друг на дружку, взялись за руки, потому что почувствовали себя страшно одинокими в этом чужом мире, и заплакали снова. Наконец, когда все слезы были выплаканы, Люси заговорила:

— Не могу больше видеть его в этом подлом наморднике. Давай попробуем, может, нам удастся его снять?

Они начали искать завязки. Провозившись довольно долго (настало самое темное время ночи, а пальчики у них совсем заледенели), они все-таки справились с этим делом. Когда же увидели его без намордника, то опять разрыдались, а потом принялись ласкать и целовать его и, как могли и умели, стирать с него кровь и пену. И все это было так ужасно и так безнадежно печально, что я не в силах описать.

— Может быть, мы сумеем его развязать? — предложила Сьюзен.

Но враги от злости так туго затянули веревки, что девочки ничего не могли поделать с узлами.

Надеюсь, никому из моих читателей не доведется испытать такое горе, какое пережили в ту ночь Сьюзен и Люси; но если всю ночь не спать и безутешно плакать до тех пор, пока не иссякнут все слезы, то рано или поздно на вас опускается скорбный покой, и вы чувствуете, что отныне с вами ничего уже не может случиться, ни хорошего, ни плохого. Именно это в конце концов почувствовали девочки. Час сменялся часом, а они пребывали в этом мертвенном покое и не замечали даже, что зябнут все больше и больше. Наконец Люси заметила, что вокруг них что-то происходит. Небо с восточного края стало чуточку светлее, чем прежде. И в траве у ее ног что-то слегка зашевелилось. Поначалу она совсем не обратила на это внимания. И в самом деле, какое ей до всего дело, если уже ничего, ничего нельзя изменить! Но потом она увидела, что это, — что бы это ни было, — поползло вверх по глыбам, поддерживающим Каменный Стол, а потом засуетилось вокруг мертвого Аслана. Она наклонилась, чтобы приглядеться поближе. Это были какие-то маленькие серые существа.

— Фу! — сказала Сьюзен с другой стороны Стола. — Что за гадость! Это мыши! Отвратительные твари смеют ползать по нему! Убирайтесь, подлое отродье.

И она подняла руку, собираясь отпугнуть их.

— Подожди! — остановила ее Люси, которая приглядывалась к ним все внимательнее. — Неужели ты не видишь, что они делают?

Теперь, пригнувшись, следили за мышами обе девочки.

— Мне кажется… — начала Сьюзен. — Но как же это странно! Они грызут веревки!

— Я тоже так думаю, — ответила Люси. — Наверно, это хорошие мыши, его друзья. Бедные маленькие зверюшки, они еще не понимают, что он мертвый. Они думают, что помогут ему, если развяжут все эти веревки.

Стало заметно светлее. Теперь было хорошо видно, что веревками занимаются десятки, да нет, сотни маленьких мышей-полевок и грызут, грызут — и вскоре они перегрызли все веревки.

Небо на востоке побелело, звезд почти не осталось, кроме одной очень яркой звезды на востоке, горевшей чуть ли не над самой линией горизонта. Они почувствовали, что стало еще холоднее, намного холоднее, чем было ночью. Мыши побежали со Стола вниз, в траву.

Девочки убрали остатки изгрызенных веревок. Освобожденный Аслан был больше похож на себя прежнего. С каждой рассветной минутой девочки лучше видели Льва: он становился все более царственным и благородным. В лесу проснулись и запели птицы. Долгие часы здесь стояла такая мертвая тишина, что эти звуки испугали девочек. Потом запел настоящий птичий хор.

Наступило раннее утро.

— Я вся замерзла, — сказала Люси.

— И я. Давай немножко походим, чтобы согреться.

Они прошли к восточному краю Стола и глянули с холма вниз.

Последняя яркая звезда пропала. Все потонуло в темноте, но у самого горизонта море стало уже светло-серым. А потом небо начало краснеть. Чтобы согреться, они ходили взад и вперед, от края Стола к мертвому Аслану и назад, проделав этот путь столько раз, что уже сбились со счета. Ноги их начали подгибаться от усталости. И вот, когда они в очередной раз остановились на краю и смотрели в ту сторону, где были море и Каир-Паравель (теперь они могли уже разглядеть и его), красное небо на горизонте озарилось золотым светом, и очень медленно начал всплывать краешек солнца. В этот самый миг позади них, совсем рядом, что-то оглушительно треснуло, как будто великан разбил свою великанью тарелку.

— Что это? — вскрикнула Люси, вцепившись в руку Сьюзен. — Там происходит что-то странное.

— Они делают что-то плохое с ним, — сказала Люси. — Пойдем.

Она повернулась, заставив повернуться и Сьюзен.

При свете восходящего солнца все выглядело совсем иначе. Изменились цвета и тени, поэтому с минуту они не замечали главной перемены. А потом увидели: поперек Каменного Стола прошла огромная трещина, расколовшая его надвое, и Аслана на нем больше не было.

— Ай-ай-ай! — закричали девочки.

— Какая же это гадость! — всхлипывала Люси. — Какая подлость! Неужели нельзя было оставить в покое хотя бы его тело?

— Кто это сделал? — кричала Сьюзен. — Кто? Что все это значит? Опять какое-нибудь злое волшебство?

— Да! — раздался позади них звучный и низкий голос. — Это снова волшебство. Только не злое.

Они оглянулись. Рядом, сияя в лучах рассветного солнца, стоял Аслан и встряхивал гривой, которая каким-то образом успела отрасти.

— Ой, Аслан! — закричали девочки, столь же перепуганные, сколь и обрадованные.

— Милый Аслан! Значит, ты не умер? — спросила Люси.

— Сейчас я не мертвый, — отвечал Аслан.

— Но ты не… не… — попыталась спросить Сьюзен, но голос ее задрожал и прервался. Она не смела произнести слово «призрак».

Аслан склонил свою золотую голову и лизнул Сьюзен в лоб. Девочка почувствовала теплоту его дыхания и чудесный запах его гривы.

— Похож я на призрака? — спросил он.

— Ах, нет, конечно же, нет, ты самый настоящий! Ах, Аслан! — вскричала Люси. — Как же это хорошо!

И девочки бросились к нему, покрыв его всего поцелуями.

— Но что же тогда все это значит? — спросила Сьюзен, когда они немного успокоились.

— Это значит, — отвечал Аслан, — что, хотя Колдунья и знает Сокровенную Магию, есть еще Магия Сверхсокровенная, и вот ее-то она не знает. Ее знания уходят в прошлое только до рассветной поры. Но если б она сумела заглянуть в прошлое немного дальше, туда, где были лишь тишина и предрассветная тьма, то там она могла бы узнать про совсем другие волшебные заклинания. Так, если на этом Столе будет заколота вместо предателя добровольная жертва, в измене неповинная, то Стол расколется, а Смерти придется проделать обратную работу. А теперь…

— Ой! Что же будет теперь? — в восторге спросила Люси, пританцовывая от нетерпения и прихлопывая в ладоши.

— Дети-дети! Я чувствую, как ко мне возвращается прежняя сила. А ну, поймайте меня, если сумеете!

Аслан не двигался какое-то мгновение, потом глаза его засверкали, тело начало подрагивать, он стал бить себя по бокам хвостом. Потом подпрыгнул высоко над их головами и опустился на землю по ту сторону Каменного Стола. Смеющаяся Люси, хотя и не знала, отчего смеется, вскарабкалась на Стол и побежала ко Льву. Тот дождался, когда она была почти рядом, и снова прыгнул. Началась сумасшедшая беготня. Они снова и снова гнались за ним вдоль вершины холма, уже понимая, что им ни за что его не догнать; он подпускал их к себе так близко, что они вот-вот уже хватали его за хвост, но потом, прыгнув, проскакивал между ними, подхватывая их огромными бархатистыми лапами, подбрасывал вверх и ловил на лету. То вдруг неожиданно останавливался — и все трое валились в одну кучу и начинали кататься по земле, сплетаясь в счастливый, смеющийся клубок меха, рук и ног. Такой шумной возни не бывает нигде, кроме Нарнии, и я затрудняюсь сказать, на что это больше походило: на игру с грозой или игру с котенком. Люси по крайней мере так и не решила, что это было. Самое удивительное, что, когда все трое упали на траву, задыхаясь от бега, и лежали под неярким утренним солнцем, девочки не чувствовали ни усталости, ни голода, ни жажды.

Вскоре Аслан сказал:

— А теперь нам пора браться за дело. Мне очень хочется зарычать. Поэтому, на всякий случай, заткните себе уши.

Девочки так и сделали. Тогда Аслан поднялся, широко раскрыл пасть и стал таким ужасным, что они потупили глаза, не смея взглянуть на него. Зато они увидели: все деревья перед ними внезапно согнулись, как луговая трава гнется под ветром. Потом, когда деревья выпрямились, девочки отняли руки от ушей. Лев сказал:

— Нам предстоит дальняя дорога. Вы поедете на мне верхом.

Он лег, и девочки взобрались на его теплую золотую спину. Сьюзен села спереди и крепко ухватилась за гриву, а Люси села сзади и обняла Сьюзен за талию. Тогда Лев мощным движением снова встал на ноги, сразу же рванулся с места и быстрее любой лошади помчался с холма в чащу леса.

Из всего, что им довелось пережить в Нарнии, эта езда, наверно, была самым чудесным приключением. Приходилось ли вам когда-нибудь скакать на лошади галопом? Вспомнили, как это было? А теперь представьте, что нет ни тяжелого топота, ни звяканья удил. А есть только почти бесшумное движение огромных мягких лап; что вместо черной, серой или гнедой конской спины — мягкая шелковистость теплого золотого меха; и представьте еще, что мчитесь вы вдвое быстрее самой быстроногой скаковой лошади… Ну и еще то, что эта лошадь сама знает дорогу и совсем не ведает усталости.

Аслан мчался вперед и вперед, с поразительным искусством выбирая себе путь сквозь глухие чащобы, перепрыгивая через заросли кустарника или папоротника, перескакивая одним махом маленькие речки, переходя вброд через большие. И не забывайте, что ехали они не по парку, а летели по Нарнии, принарядившейся в весенний наряд, вдоль величавых буковых аллей и через солнечные дубовые рощи, мимо одичавших вишневых садов, покрытых снежно-белой кипенью цветов, ревущих водопадов и замшелых скал, мимо гулких пещер. Они поднимались на отроги гор, поросшие вереском, и мчались по самым их гребням на головокружительной высоте, а оттуда, не сбавляя шага, снова вниз, вниз, вниз — и продолжали свой бег дальше по диким темным долинам, а оттуда вылетали на бескрайние поля голубых цветов…

Уже близился полдень, когда они поднялись на очередной крутой холм, и с вершины увидели внизу замок, показавшийся им игрушечным — таким маленьким виделся он с той высоты, на которой они находились. Казалось, весь замок был составлен из множества остроконечных башенок. Лев понесся вниз все быстрее и быстрее, и не успели они даже спросить у него, что это такое, как оказались вровень со шпилями замка, а вскоре и на той площадке, где он стоял. Теперь замок не казался уже игрушечным — он возвышался над ними хмурой громадой. Никто не выглянул из-за зубчатых стен, ворота были заперты. Но Аслан, не замедлив бега, несся к воротам, как будто летел по воздуху.

— Это дом Колдуньи! — крикнул он на бегу. — Держитесь крепче!

В следующий миг им показалось, что весь мир завертелся, встал вверх тормашками и стремительно провалился вниз, увлекая их за собою. Это Лев, подобравшись, сделал самый большой прыжок из всех, какие были сегодня, если только позволительно называть прыжком то, что было великолепным полетом. Аслан взвился высоко над воротами и приземлился посреди широкого двора, уставленного статуями. От резкого толчка девочки, словно бездыханные, но совершенно невредимые, свалились с его спины на землю.

ак тут интересно! — воскликнула Люси. — Сколько каменных зверей, да и людей тоже! Совсем как в музее!

— Тише! — одернула Сьюзен. — Видишь, Аслан с ними что-то делает!

Он действительно что-то делал. Сначала он прыгнул через весь двор к каменному льву у ворот и дохнул на него. Потом развернулся кругом, как кот, вздумавший поймать свой хвост, и дохнул на каменного гнома, который (как вы, надеюсь, не забыли) стоял всего в нескольких футах от каменного льва. Затем он помчался к высокой каменной дриаде, находившейся за гномом, затем скользнул вбок и дохнул на большого каменного кролика, затем — к двум кентаврам… И тут Люси сказала:

— Ах, Сьюзен! Ты только посмотри! Посмотри на этого льва!

Надеюсь, все видели, что бывает, если к газете поднести горящую спичку (когда газета лежит, как растопка в камине): сначала появляется крохотный язычок огня, потом он ползет по краешку газеты, а потом вспыхивает она вся. Нечто подобное происходило сейчас у них перед глазами. Каменный лев примерно с минуту после того, как Аслан дохнул на него, оставался таким же, как прежде. И вот вдоль белой мраморной спины побежало нечто вроде крохотного золотого язычка, потом он начал захватывать все большую и большую поверхность. И в то время, когда часть спины оставалась еще белым камнем, лев уже тряхнул гривой. Он разинул огромную красную пасть, от которой повеяло живым теплом, и зевнул во весь рот. Тем временем и его задние лапы вернулись к жизни. Он поднял одну из них и почесал у себя за ухом. Затем, встретив взгляд Аслана, подпрыгнул, подбежал и начал прыгать вокруг него, всхлипывая от восторга и норовя лизнуть.

Разумеется, девочки, не отрываясь, следили за львом, но вскоре глазам их предстало столь удивительное зрелище, что они на время забыли о нем. Двор теперь был похож не на музей — скорее уж на зоопарк. Самые разные существа, ожив, бежали к Аслану и принимались танцевать вокруг него, и под конец его стало совсем не видно в толпе. Вместо прежней мертвенной белизны появилось такое половодье красок, от которого кружилась голова: блестели каштановые бока кентавров, мелькал изумительной синевы рог единорога, кружили птицы с ослепительно-радужным опереньем. И добавьте сюда красно-коричневый мех лисиц, собак и сатиров, желтые чулки и малиновые колпачки гномов, серебряные платьица девочек-березок… Прежнюю тишину двора сменили шум и гам, от которого звенело в ушах: счастливый рев львов и леопардов, пронзительные ослиные крики, чье-то верещание, лай, визг, воркование, ржание, топот копыт, выкрики «Уррра!», смех и песни…

— Ой! — сказала неожиданно Сьюзен странно изменившимся голосом. — Он, надеюсь… безопасен?

Люси глянула в сторону и увидела, что Аслан как раз дохнул на ноги каменному великану.

— Все в порядке! — весело выкрикнул Аслан. — Ноги оживают, а за ними последует все остальное!

— Я спрашивала совсем не про это! — шепнула Сьюзен Люси.

А между тем жизнь и цвет поползли вверх по ногам великана. Вот он шевельнул ступней. Еще минута — и он поднял на плечо свою дубинку, растерянно протер глаза и громыхнул с высоты:

— Хвала небесам — все это мне только почудилось! Ну, погоди!.. Где эта проклятая козявка-колдунья? Она все время вертелась у меня под ногами? Наверно, это она белеет возле самой ступни…

Тут все начали кричать ему и сумели-таки докричаться и объяснить, что происходит, хотя великан, приставив ладонь к уху, несколько раз просил повторить ему все сначала. Когда он, наконец, все понял, то наклонился так низко, что голова его оказалась на высоте верхушки стога сена, и несколько раз коснулся кончиком своей шапки Аслана, радостно сияя всем своим честным, простодушным и довольно-таки уродливым лицом. В Англии великаны сейчас вообще очень редки, а если учесть, что на десять великанов приходится лишь один добрый, то вряд ли вы можете представить себе, что такое сияющее от счастья великанье лицо. Но, поверьте, зрелище это стоит того, чтобы на него посмотреть!

— А теперь пойдемте все в дом, — сказал Аслан. — И поторопитесь! Вверх по лестнице, а потом в покои нашей дамы. Обследуйте все углы, ничего не пропускайте, нельзя сказать заранее, где у нее может скрываться какой-нибудь несчастный узник.

Все хлынули со двора во внутренние помещения, и через несколько минут темный и затхлый замок гулко звенел от криков, хлопанья открываемых дверей и окон, эха в коридорах и залах. Отовсюду слышалось:

— Давайте осмотрим подвалы, там могут быть темницы…

— А ну, наляжем на эту дверь! Все вместе — взяли!

— Там еще одна винтовая лестница, совсем маленькая…

— Эй! Послушайте! Тут еще один бедняга! Это кенгуру!

— Сюда, Аслан!

— Ну и ну! Тьфу! И запах же тут у нее!

— Эй, все сюда! Наверх! Тут она поставила целую армию…

Но самой счастливой была Люси, когда вихрем взлетела вверх по лестнице, выкрикивая:

— Аслан! Где Аслан? Я нашла господина Тумнуса! Ах, Аслан, пожалуйста, оживи его побыстрее!

Через минуту Люси и маленький фавн схватились за руки и принялись радостно плясать, проходя круг за кругом. Ничего плохого, кроме превращения в камень, Колдунья ему не сделала, поэтому ничто не мешало ему с величайшим интересом выслушать все, что рассказала ему Люси.

Наконец твердыня Колдуньи была обследована вся сверху донизу, замок стоял пустой, с распахнутыми настежь дверьми и окнами, и свет, и свежий весенний воздух беспрепятственно наводняли все зловеще-темные углы, которые, надо сказать, давно уже в этом нуждались. Толпа оживших статуй снова кружилась по двору.

И вдруг кто-то из них (я думаю, что это был Тумнус) спросил:

— А как мы отсюда выберемся?

(Как вы помните, Аслан перепрыгнул во двор через закрытые ворота, и они до сих пор были заперты).

— Ну, это мы быстро уладим, — сказал Аслан.

Встав на задние лапы, он громко рявкнул великану:

— Эй ты, там! Как тебя зовут?

— Великан Громыхало Бычья Шкура — к услугам вашей милости! — отвечал, кланяясь, великан и снова прикоснулся к Аслану кончиком своей шапки.

— Скажи нам, великан Громыхало, — спросил Аслан, — сможешь ли ты вызволить нас отсюда?

— Разумеется, ваша милость! С удовольствием! — ответил великан Громыхало. — Только, малыши, отойдите подальше от ворот!

Все моментально выполнили его приказ, великан в два шага очутился у ворот и ударил по ним дубинкой — баммм-баммм-баммм! От первого же удара ворота подались, от второго — треснули, от третьего — разлетелись вдребезги. Затем он отложил дубинку, схватился руками за башенки, стоявшие по бокам ворот, и начал их дергать и раскачивать. Через минуту обе башенки обрушились, увлекая за собой добрый кусок стены — и во дворе выросла груда бесформенного камня. Когда улеглась пыль, все почувствовали себя как-то странно: было необычно, находясь в этом голом, мощеном твердым камнем, безжизненном дворе, видеть сквозь дыру в стене внешний мир с его травой и деревьями, ласкаемыми ветром, лес, вытекающие из него искристые речки и ручейки, а за всем этим — голубые холмы, а над всем этим — голубое небо.

— От такой работенки я весь взмок и пропылился, — прогудел, отдуваясь, великан, пыхтя, как большой паровоз. — Должен признать, что они были в очень хорошем состоянии, эти ворота… Осмелюсь спросить, нет ли у кого-нибудь из юных леди носового платка?

— У меня есть, — Люси, привстав на цыпочки и вытянув, насколько могла, ручонку, протянула платок.

— Спасибо, барышня, — сказал, нагибаясь, Громыхало Бычья Шкура.

И тут Люси испугалась, потому что ноги ее неожиданно оторвались от земли, и она оказалась высоко над землей, подхваченная за талию двумя пальцами великаньей руки. Но, приблизив ее к своему лицу, великан вдруг почему-то оробел и бережно опустил ее на землю, смущенно бормоча:

— Святые небеса! Я же поднял саму юную даму… Прошу прощения, сударыня! Мне казалось, что я поднимаю платок.

— Да нет же! — смеясь, крикнула Люси. — Вот он! У меня в руке!

На этот раз он ухитрился взять платок, хотя для него это было то же, что для нас подхватить таблетку сахарина. Но когда Люси увидела, как великан возит им вдоль и поперек по огромному красному лицу, она огорчилась:

— Боюсь, господин Громыхало, что вам от него мало пользы.

— Я бы не сказал, мисс, я бы так не сказал, — учтиво отвечал великан. — Никогда не приходилось держать в руках такой милый носовой платочек. Такой тонкий, такой удобный — у меня нет даже слов выразить, какой он приятный!

— Какой этот великан славный! — сказала Люси господину Тумнусу.

— О да! — ответил ей фавн. — Все Бычьи Шкуры всегда были такие. Это одна из самых уважаемых семей в Нарнии. Возможно, он не очень умен, но мне еще не приходилось встречать умных великанов. Это у них наследственное. Если бы он был плохим, она бы не превратила его в камень.

И тут Аслан захлопал передними лапами, призывая всех к молчанию.

— Наши сегодняшние дела еще не завершены, — сказал он. — Если мы желаем разбить Колдунью до того, как придет время ложиться спать, нам надо поспешить к месту битвы.

— Надеюсь, мы еще успеем принять в ней участие, сир, — отозвался самый большой из кентавров.

— Разумеется! Так вот. Тем, кто не может быстро бежать или лететь, надо ехать верхом на тех, кто может. Значит, мы, львы и кентавры, единороги, орлы, должны взять себе на спины детей, гномов и маленьких зверей. А впереди нас, львов, должны бежать те, кто наделен острым чутьем, и вынюхивать, откуда пахнет боем. Не медлите же больше и стройтесь в походный порядок!

Радостно оживленные, в великой спешке и суматохе все начали выполнять приказ. Самым счастливым в этой толпе был другой лев, он все время носился взад и вперед, делая вид, будто страшно занят, но на самом деле лишь спешил сказать каждому, кто попадется ему навстречу:

— Вы слышали, как он сказал? «Мы, львы»! Вот это и нравится мне больше всего в Аслане! Никакого самомнения, никакой чопорности! «Мы, львы»! Мы — это я и он!

Неизвестно, сколько бы еще он продолжал так бегать и тараторить, если бы Аслан не нагрузил его тремя гномами, одной дриадой, двумя кроликами и одним ежом. Это сделало его намного спокойнее.

Когда закончились приготовления (в чем по-настоящему помог Аслану лишь огромный пастуший пес, который быстро расставил всех по местам), они вышли из замка через брешь в стене. Сначала львы и собаки, выйдя вперед, усердно внюхивались во все направления. Наконец один большой пес поймал запах и громко залаял. Это послужило сигналом: все немедля устремились в ту сторону.

Собаки, львы, волки и другие звери-охотники понеслись впереди, уткнувшись носами в землю, чтобы не потерять направление. Они мчались со всей скоростью, какую могли выдержать, а за ними поспевали и остальные, растянувшись на полмили. Шуму и гаму было, как во время английской охоты на лис, даже еще больше, потому что лай собак то и дело перекрывал рев другого льва, а порою подавал голос и Аслан, намного ниже и ужаснее голоса своего собрата. Чем явственнее чуяли они запах, тем быстрее несли их ноги. А когда они миновали последний поворот узкой извилистой долины, Люси сквозь весь этот шум и гвалт стала различать совсем другие звуки, вызвавшие в ней странное и тревожное чувство: крики, в которых слышались то ярость, то боль, и клацанье металла о металл.

Выбравшись из долины, все увидели источник этого шума: Питер, Эдмунд и остальная армия Аслана отчаянно сражались с полчищами ужасных тварей, тех самых, что Люси видела минувшей ночью. Теперь, при свете дня, они выглядели еще более зловещими и отвратительными. К тому же их собралось во много раз больше, чем тогда. Войско Питера, к которому Аслан и его отряд приближались с тыла, в сравнении с этими полчищами было безнадежно малочисленным. А по всему полю тут и там неподвижно стояли статуи — наглядное свидетельство того, что Колдунья изрядно поработала своим жезлом. Но теперь жезла не было видно в ее руках. Она дралась каменным ножом. И сражалась она именно с Питером. Схватка была столь яростной, что Люси видела сразу три ножа и три меча. Их поединок происходил в самом центре поля боя, по обе стороны от них сражались другие пары, сошедшиеся в борьбе не на жизнь, а на смерть. И куда бы она ни бросила взгляд, везде творились ужасные вещи.

— Слезьте с моей спины, дети! — рявкнул Аслан.

Девочки скатились на землю. И огромный зверь с рыком, от которого содрогнулась вся Нарния, от Фонарного Столба на Западе до Моря на Востоке, метнулся к Белой Колдунье. Люси видела, как она повернулась к нему, на секунду застыв от ужаса и удивления. Но тут же Лев и Колдунья сцепились и покатились по земле. Колдунья оказалась внизу. В этот миг подоспели все воинственные существа, которых Аслан привел с собою из замка Колдуньи, и начали яростно поражать вражеские ряды: гномы — боевыми топорами, собаки — зубами и когтями, великан — дубинкой (и ногами тоже — он растоптал ими не один десяток врагов). Единороги дрались рогами, кентавры — и мечами, и копытами. Усталая армия Питера воспрянула духом. Вновь прибывшее подкрепление ревело, как ураган, а войско Колдуньи пронзительно вопило и лопотало что-то нечленораздельное. Всему этому реву, визгу, шуму и лязгу вторило лесное эхо.

ерез несколько минут битва уже закончилась: почти все враги были перебиты при первом же натиске Аслана и его спутников. Когда же те, кто оставался в живых, увидели мертвую Колдунью, они бросили поле боя и побежали прочь. Следующее, что хорошо помнила Люси, как Питер и Аслан встретились и приветствовали друг друга. Непривычно было видеть Питера таким: бледным и суровым, выглядевшим намного старше своих лет.

— Это заслуга Эдмунда, Аслан, — говорил Питер. — Если бы не он, с нами давно было бы покончено. Колдунья обращала в камень один наш отряд за другим, статуи усеяли почти все поле. Но Эдмунда ничто не могло остановить. Он пробился к Колдунье через трех людоедов (до этого она только что обратила в камень одного из твоих леопардов). И у Эдмунда хватило ума ударить мечом по ее жезлу, а не пытаться поразить ее саму, как это делали остальные. Он сломал ее жезл и не превратился в камень. Когда жезл был сломан, у нас появился какой-то шанс, но, к сожалению, нас осталось уж очень мало. И сам Эдмунд страшно изранен. Пойдем проведаем его.

Они нашли Эдмунда под присмотром госпожи Бобрихи, немного в стороне от поля боя. Он был весь в крови, рот полуоткрыт, а лицо уже приобретало зловещий зеленоватый оттенок.

— Быстрее, Люси, — сказал Аслан.

Тогда впервые Люси вспомнила про драгоценный эликсир, который подарил ей Дед Мороз. Ее руки так дрожали, что она с трудом вынула пробку, но в конце концов справилась с этим и влила несколько капель в рот своего брата.

— Здесь много других раненых, — заметил Аслан.

Но она все стояла и жадно вглядывалась в бледное лицо Эдмунда, пытаясь понять, подействовал ли эликсир и не надо ли капнуть еще.

— Знаю, — сердито сказала Люси Аслану. — Но подождите минуточку.

— Дочь Евы, — грозно продолжал Аслан, — другие тоже пребывают на грани смерти. Неужели еще кто-то должен умереть из-за Эдмунда?

— Прости меня, Аслан, — попросила Люси.

Она мгновенно поднялась с колен и пошла вслед за Львом. Следующие полчаса они оба были очень заняты: она лечила раненых, а он оживлял обращенных в камень. Когда, наконец, Люси освободилась и смогла вернуться к Эдмунду, то увидела, что тот уже стоит на ногах и не только полностью исцелился от своих ран, но и выглядит гораздо лучше, чем в последнее время. И тут Люси поняла, что чуть ли не целую вечность Эдмунд выглядел просто ужасно. Причиной же было то, что, побывав здесь в первый раз и получив урок в здешней школе зла, он постоянно поступал плохо, втайне и сам понимая это. Теперь же он стал таким, каким и подобало ему быть в его годы. Он мог смело глядеть в глаза друзьям. Здесь же, на поле боя, Аслан посвятил его в рыцари.

— А он знает, — шепотом спросила Люси у Сьюзен, — что пришлось пережить из-за него Аслану? Знает ли он, что сделала Колдунья?

— Тише, — сказала ей Сьюзен. — Разумеется, он ничего не знает.

— Надо ли ему рассказать об этом?

— Нет! Конечно же, не надо! — ответила Сьюзен. — Для него это будет так ужасно! Подумай, что бы ты чувствовала, окажись на его месте!

— Именно поэтому я и считаю, что он должен все узнать, — сказала Люси.

Но их прервали и не дали закончить разговор.

Ночь они провели тут же. Я не знаю, как Аслан сумел раздобыть для всех еду, но в семь часов вечера все сидели на траве и пили превосходнейший чай. На следующее утро войско свернуло лагерь и выступило в поход вниз по течению реки. А еще через день, как раз к тому времени, когда пора было пить чай, они достигли ее устья. Перед ними на невысоком холме предстал замок Каир-Паравель. Между замком и войском лежала песчаная полоса, усеянная камнями и маленькими лужицами соленой воды с водорослями и запахом моря, а дальше, на много миль — голубовато-зеленые волны. Волны мерно набегали на песок и откатывались назад. Пахло морем, кричали чайки! Слышали вы их хоть раз? Тогда представили, как они звучали в тот предвечерний час?

Вечером, после чая, дети все вместе выбрались на берег и, скинув туфли и чулки, босиком бродили по мокрому песку. Следующий день был полон всякими торжествами. В Парадном Зале замка Каир-Паравель (а это удивительный зал — потолок из слоновой кости, западная стена в драпировках, сплетенных из павлиньих перьев, а с востока двери открывались прямо на море) в присутствии всех друзей, под звуки фанфар, Аслан возложил на головы детей короны и возвел на каменные троны. Зал был заполнен народом, который кричал:

— Многая лета королю Питеру!

— Многая лета королеве Сьюзен!

— Многая лета королю Эдмунду!

— Многая лета королеве Люси!

Аслан торжественно сказал:

— Тот, кто однажды стал королем или королевой Нарнии, вовеки пребудет королем или королевой. Носите же с честью свои короны, Сыны Адама! Носите их с честью, Дочери Евы!

Сквозь широко распахнутую восточную дверь доносились голоса морского народа — водяных и тритонов, русалок и наяд — они плавали у самого берега и пели песни в честь новых королей и королев.

Дети взошли на свои троны; первым делом они начали награждать и чествовать своих друзей — фавна Тумнуса, чету Бобров, великана Громыхало Бычью Шкуру, леопардов, добрых кентавров, добрых гномов и другого льва. Всю ночь в Каир-Паравеле народ забавлялся на пиру музыкой, танцами и золотым фейерверком. Сверкало золото, лилось вино; к музыке в замке присоединялась музыка с моря — странная, но очень мелодичная и трогательная.

В самый разгар веселья и ликования Аслан незаметно ушел. Когда короли и королевы заметили, что Аслана с ними больше нет, они никому об этом не сказали, потому что господин Бобер заранее предупредил их:

— Как он приходит, так и уходит. Сегодня он с вами, а завтра его уже нет. Он не любит подолгу задерживаться на одном месте, ведь есть и другие края, которые тоже требуют его внимания. А здесь, можно считать, уже все в порядке. Конечно, он будет часто навещать вас. Только не надо его торопить. Вы же понимаете — это дикий, а не ручной лев.

Теперь эта история почти (но еще не совсем) закончена. Мне остается лишь рассказать о том, как эти короли и королевы счастливо правили Нарнией — очень долго и очень удачно. Поначалу у них много времени уходило на поиски и уничтожение уцелевших врагов. Прошло много лет, а к ним постоянно приходили вести о том, что там-то и там-то, чаще в самых диких углах страны, затаились некие злобные твари и, выходя из своих укрытий, появляются то тут, то там, убивая всех, кто им ни попадется. Один месяц речь шла о волке-оборотне, другой — о ведьме. Все-таки они справились с лиходейским племенем.

Потом издали прекрасные законы и поддерживали мир. Следили, чтобы хорошие деревья не рубили безо всякой надобности. Они освободили юных гномов и сатиров от обязательного посещения школы. Они не позволяли тем, кто любит совать нос в чужие дела, докучать простому народу, который хотел жить сам и не мешать жить другим. Они прогнали свирепых великанов (совершенно другой фамилии, чем великан Громыхало) с северных границ Нарнии, когда те вздумали было начать свои разбойные походы. Они заключили союз и дружбу со странами, лежащими за морем, ездили туда с визитами и сами торжественно принимали царственных гостей. И по мере того, как год уходил за годом, сами росли и менялись. Питер стал высоким широкоплечим мужчиной, прославился как великий воин, и соседи, и подданные прозвали его Питер Великолепный. Сьюзен превратилась в высокую грациозную даму с длинными черными волосами, и короли из заморских стран слали к ней чрезвычайные посольства, испрашивая ее руки; народ же называл ее Сьюзен Прекрасной. Взрослый Эдмунд был серьезнее и спокойнее, чем Питер, отличался рассудительностью и прославился как мудрый судья и советник; его называли Эдмундом Справедливым. Что же касается Люси, то она оставалась такой же, какой и была — золотоволосой, всегда веселой; и принцы в тех краях мечтали, чтобы она стала их женой, а подданные прозвали ее Люси Отважной.

Так они и жили в великом счастии и славе и если порою и вспоминали свою прежнюю жизнь в нашем мире, то она казалась им каким-то давним сном. Но вот однажды, в канун Нового года, фавн Тумнус, уже вполне зрелый фавн, начинавший полнеть, спустился вниз по реке и принес им весть: в его краях объявился Белый Олень, тот самый, который исполнит любое ваше желание. Тотчас же короли и королевы вместе с самыми близкими своими придворными, с собаками и рожка́ми, отправились на охоту, в Западные Леса, выслеживать Белого Оленя. Но выслеживать его пришлось недолго, ибо он появился перед ними сразу, как только они въехали в лес. А потом огромными прыжками понесся прочь, по ровным полянам и оврагам, сквозь лесные чащобы и прогалины. Когда у всех придворных кони выдохлись, только короли и королевы, вчетвером, продолжали погоню, пока не очутились в самых глухих дебрях. И вот король Питер сказал:

— Прекрасные мои родичи, прошу вас, сойдите с коней, чтобы мы могли продолжить погоню пешком. Клянусь, за всю мою жизнь мне еще не приходилось преследовать столь достойную добычу.

— Сир, — ответили ему остальные, — и нам не доводилось встречать подобного ему.

Вы, конечно, понимаете, что, пробыв так долго королями и королевами, они и разговаривать стали иначе, нежели прежде.

Они слезли с коней и, привязав их к деревьям, поспешили, теперь уже пешком, в самую глухую часть леса. Когда они прошли совсем немного, королева Сьюзен вдруг остановилась и сказала:

— Прекрасные мои братья, не находите ли вы, что мы столкнулись с великим чудом? Мы видим перед собою железное дерево.

— Сударыня, — ответил король Эдмунд, — если вы присмотритесь повнимательнее, то поймете, что это всего лишь железная колонна, на вершину которой подвешен фонарь.

— Клянусь Гривой Льва! — воскликнул король Питер. — От этого фонарь не становится менее странным. Кому и зачем понадобилось ставить его здесь, в лесной чаще, среди густых и высоких деревьев, ибо даже если б он мог гореть, то свет его не прорвался бы сюда?

— Сир, — сказала королева Люси, — очевидно, когда здесь ставили фонарь, леса вокруг него еще не было, или деревья рядом с ним были еще совсем маленькие. Присмотритесь, это еще совсем, молодой лес, тогда как железный столб очень старый.

Они долго рассматривали столб, пока не заговорил король Эдмунд:

— Не знаю отчего, но вид этого фонаря на столбе вызывает во мне странное чувство… Может быть, я когда-то видел его во сне… или нет — снился мне не этот столб, а то, что я сплю и во сне вижу этот фонарь…

— Сир, — согласились остальные, — и нам он навевает такое же чувство.

— А у меня, — добавила королева Люси, — вдобавок и предчувствие, что если мы пройдем дальше за этот фонарь, то с нами случится нечто необыкновенное… не знаю, то ли какое-то странное приключение, а то и великая перемена в нашей судьбе.

— Сударыня, — удивился король Эдмунд, — и в моей душе пробудилось такое же предчувствие.

— И в моей, прекрасный брат мой, — отозвался король Питер.

— В моей — тоже, — подтвердила королева Сьюзен. — Поэтому, если вам угодно послушаться моего совета, идем отсюда поскорее. Вернемся туда, где остались наши лошади, и прекратим эту погоню. Оставим в покое Белого Оленя.

— Сударыня, — ответил король Питер, — я должен просить вашего прощения, но вашему совету я последовать не могу. Вспомните, с тех пор, как мы стали королями и королевами Нарнии, ни одно дело, которое мы затевали, мы не бросали на полпути, будь то битва, походы, дела правосудия, поиски приключений или развлечения. Именно поэтому нам удавалось все, за что бы мы ни брались.

— Сестра, — сказала королева Люси, — наш царственный брат совершенно прав. Великий будет нам стыд, если страх, либо некое предчувствие заставит нас отказаться от столь счастливо начавшегося приключения. Не стоит упускать этого благородного зверя.

— И я скажу то же самое, — присоединился король Эдмунд. — К тому же я сгораю от нетерпения узнать, зачем поставлен здесь этот столб, и по доброй воле не поверну назад, если даже мне посулят самые знаменитые сокровища Нарнии и заморских стран!

— Ну что же, да будет с нами Аслан! — воскликнула королева Сьюзен. — Если таково ваше желание, пойдем же поскорее дальше и испытаем все приключения, что уготовила нам судьба!

Короли и королевы вступили в чащу. И стоило им пройти по ней двадцать шагов, как они вспомнили, что вещь, которая их так удивила, называется Фонарным Столбом. А когда прошли еще двадцать шагов, внезапно обнаружили, что прокладывают себе путь не сквозь сплетения веток, а через меховые пальто. А в следующий миг они все вывалились из платяного шкафа в какую-то пустую комнату, и уже не королями и королевами в охотничьих одеяниях, а прежними Питером, Сьюзен, Эдмундом и Люси в обычной их одежде. Был тот же самый день и тот же самый час, когда они вошли в шкаф, чтобы спрятаться от миссис Макриди. Сама миссис Макриди была еще в коридоре, они слышали, как она беседовала с туристами. К счастью, в пустую комнату она их не повела, поэтому дети избежали неприятной встречи.

На этом, наверно, можно было бы закончить нашу историю. Но дети чувствовали, что должны честно объяснить профессору, почему у него в шкафу нет четырех пальто. Профессор, бесспорно, по-своему весьма замечательный человек, не стал им говорить обычных в таких случаях вещей вроде: «Не болтайте глупостей!» или «Нехорошо лгать!». Он поверил всему, о чем они ему рассказали, и сказал:

— Не думаю, чтобы вышел какой-то толк, если вы снова попробуете пройти сквозь шкаф и поискать там пальто. Этим путем вам в Нарнию больше не попасть. Да и вряд ли эти пальто кому-нибудь понадобятся, если вы даже сумеете вернуть их… А Нарния… Хм… Конечно же, вы еще вернетесь туда. Ведь вам же было сказано, кто однажды стал Королем Нарнии, тот пребудет им всегда. Но дважды через один и тот же вход вам туда не пройти. И не пытайтесь сами снова найти этот вход. Если вы туда вернетесь, то скорее всего тогда, когда меньше всего будете об этом думать. И не стоит вам слишком часто говорить о Нарнии даже друг с другом… Что? Как вы узнаете, что снова окажетесь у входа? Ну, это вы сами поймете. Такие вещи сразу говорят сами за себя… Поэтому помалкивайте, но глядите в оба… И все-таки, я хочу знать, чему их учат в этих школах?

И это был уже самый настоящий конец приключениям в платяном шкафу. Но если профессор был прав, то приключения в Нарнии только начинались.

ы расскажем здесь об одном приключении, которое произошло в Нарнии и Калормене, а также в землях, расположенных между ними. Это было в Золотой Век Нарнии, в дни Верховного Короля Питера, правившего страной вместе со своим братом и сестрами.

В то время далеко к юту от Нарнии, в обширной и могущественной стране Калормен, на берегу небольшого морского залива жил бедный рыбак по имени Аршиш, а вместе с ним мальчик Шаста, который считал его своим отцом.

Почти каждый день с раннего утра Аршиш отправлялся на лодке ловить рыбу, а после полудня запрягал в маленькую тележку ослика, грузил свой улов и отправлялся продавать его в селение, расположенное несколькими милями южнее залива. Если торговля была удачной, Аршиш возвращался домой в довольно хорошем расположении духа и почти не ругал Шасту. Но если день оказывался неудачным, то он принимался обвинять мальчика во всех своих бедах, а порою даже бил его. Надо сказать, придраться к Шасте было нетрудно, ведь в его обязанности входила уйма всяких дел: чинить и чистить сети, готовить ужин, убираться в доме — всего и не упомнишь. Что-нибудь обязательно оказывалось сделано не так, и повод наказать Шасту при желании всегда можно было найти.

Шасту совсем не интересовало селение, что лежало к югу от их жилища: Аршиш несколько раз брал его с собою, и мальчик уже знал, что там нет ничего привлекательного. Люди, которых он видел в деревне, были точь-в-точь такие же, как и его отец — в длинных грязных одеждах, деревянных башмаках с загнутыми кверху носками и тюрбанах на головах, бородатые, медлительные. Говорили они все время о вещах, которые Шасте казались донельзя скучными. Но вот местность на севере занимала его чрезвычайно — в ту сторону отец и сам не ходил, и ему строго запрещал. Поэтому, занимаясь починкой сетей, — а более нудной работы, по-моему, на свете не сыскать — он часто с тоской поглядывал на север. Но в той стороне виднелся лишь поросший травой склон, мягко поднимавшийся к дальнему гребню холмистой гряды. А за гребнем было пустое небо, по которому изредка пролетала какая-нибудь птица.

Иногда Аршиш ездил по делам в ту сторону, и тогда Шаста спрашивал его:

— О мой отец, что находится там, за холмами?

Если рыбак возвращался в скверном настроении (что бывало с ним частенько), ответом была увесистая затрещина да приказ заниматься своим делом. Когда же дела у Аршиша шли хорошо, он отвечал:

— О сын мой, не позволяй праздному разуму смущать твою душу бесполезными вопросами. Истинно сказал поэт: «Корень преуспевания — прилежание в делах, но если кто тратит время на расспросы о том, что его не касается, то правит корабль своей глупости прямо на скалу нищеты».

И Шаста понемногу уверовал: там, за холмами, расположено нечто приятно таинственное, но отец почему-то скрывает это от него. На самом же деле рыбак и сам не знал, что лежит дальше к северу. Но это его совершенно не занимало, у него был очень практичный склад ума.

Как-то возле их дома остановился ехавший с юга незнакомец. Он был совсем не похож на людей, которых Шасте доводилось видеть до сих пор. Ехал он верхом на статном, сером в яблоках, коне; хвост и грива коня развевались по ветру, а сбруя была инкрустирована серебром. Голову путника покрывал роскошный тюрбан, из середины которого выглядывал шлем. На всаднике была кольчуга, у пояса висела кривая сабля, на спине — круглый щит, усыпанный бронзовыми шишечками. Сам он был темнолиц, что, впрочем, совсем не удивило Шасту — весь народ в Калормене такой же. Но он поразился бороде незнакомца, выкрашенной в красный цвет и блестевшей от душистого масла. На голой руке незнакомца сверкал золотой обруч, и Аршиш сразу понял, что этот человек — тархан (так в Калормене звали самых знатных вельмож). Поэтому рыбак встал на колени и так низко наклонил голову, что борода его коснулась земли. Шасте он сделал знак проделать то же самое.

Всадник потребовал приюта на ночь, и, разумеется, рыбак не посмел ему отказать. На стол тархану подали лучшее, что нашлось в доме, но тот совсем не обратил на это внимания. Шасте — как всегда, если у рыбака были гости, — дали кусок хлеба и велели убираться из дому. В таких случаях он обычно шел к ослику, в его маленькое тростниковое стойло, и ложился там спать. Но сейчас спать было еще рано, и Шаста, кому никто не удосужился объяснить, как нехорошо подслушивать чужие разговоры, уселся возле двери и прижался ухом к щели, чтобы узнать, о чем же говорят взрослые. И вот что он услышал:

— Так вот, хозяин, — говорил тархан, — я хочу купить у тебя этого мальчишку.

— О господин мой! — произнес рыбак таким льстивым голосом, что Шаста сразу же представил себе, как алчно тот глядел при этом. — Есть ли на свете такая цена, которая вынудит твоего покорного слугу, хоть он и беден, продать в рабство единственное свое дитя, свою плоть и кровь? Разве не сказал поэт — и превосходно сказал: «Естественные узы сильнее всякого принуждения»? И еще он сказал: «Отпрыски драгоценнее алмазов»!

— Может быть, дело именно так и обстоит, — язвительно отвечал гость. — Но тот же поэт сказал не менее превосходную вещь: «Кто пытается обмануть разумного, тот заголяет свою спину для наказания»! Не отягощай свои старые уста заведомой ложью. Ясно, что этот мальчик не может быть твоим сыном, потому что лицо твое не светлее моего, а мальчик светлокожий и белокурый, как те прекрасные, но проклятые варвары, что населяют дальний север.

— Как хорошо сказал тот, — воскликнул рыбак, — кто изрек: «Щит предохранит нас от меча, но лишь око мудрости может отвратить от нас любую беду!» Ты прав, о гость мой! Узнай же, грозный мой гость, что по причине крайней нищеты не смог я вовремя взять жену, и поэтому у меня никогда не было своих детей. Но в тот самый год, когда наш могучий тисрок (да живет он вечно!) начал свое великое и благотворное царствование, в одну лунную ночь богам было угодно лишить меня сна. Я встал со своего ложа, вышел из этой лачуги и направился к взморью, чтобы полюбоваться луной, охладить тело и вдохнуть свежего воздуха.

И вот, подойдя к самой воде, я услышал плеск весел, а потом увидел, как лодка идет, пересекая залив, как раз к тому месту, где стоял я. Мне почудился чей-то слабый крик. Вскоре волны выбросили лодку на сушу. В ней не было никого, кроме неизвестного мне человека, изможденного голодом. Он оказался мертв, но тело его еще не остыло, из чего я заключил, что он умер всего несколько минут назад. Я увидел в лодке пустой бурдюк, в котором не осталось ни капли воды, а затем и ребенка, оказавшегося, к счастью, еще живым. «Несомненно, — сказал я себе, — этот несчастный потерпел кораблекрушение, и боги распорядились так, что он уморил голодом себя, дабы этот младенец не исчез с лица земли». И, памятуя, что боги рано или поздно вознаградят того, кто помогает бедствующим и нуждающимся, а также движимый состраданием — ибо слуга твой получил от природы нежное сердце…

— Можешь избавить себя от восхваления своей персоны, — прервал его тархан. — Все знают, что ты успел уже десятикратно возместить расходы на пропитание ребенка, заставив его работать на себя с утра до вечера. Поэтому скажи мне сразу, какую цену ты за него просишь, потому что я уже устал от твоего празднословия.

— Ты сам только что мудро сказал, господин мой, — отвечал Аршиш, — что своей работой мальчик приносит мне большую пользу, не поддающуюся оценке в деньгах. И я не могу не принять это в расчет, назначая цену. Если я продам мальчика, мне, конечно, придется либо купить, либо нанять другого, который будет выполнять его работу…

— Я дам тебе за него пятнадцать полумесяцев, — сказал тархан.

— Пятнадцать! — вскричал Аршиш, а потом послышался звук, напоминающий нечто среднее между хныканьем и визгом. — Пятнадцать — за опору моей старости, за радость моих очей! Ты просто смеешься над седой моей бородой! Даже тархану это не позволено! Моя цена — семьдесят!

Тут Шаста поднялся и, ступая на цыпочках, пошел прочь. Все, что его интересовало, он уже узнал, а как торгуются, он не раз наблюдал в деревне и догадывался, что будет дальше. Аршиш, конечно, продаст его за сумму, намного большую, чем пятнадцать полумесяцев, но намного меньшую, чем семьдесят. Он считал, что рыбаку и тархану понадобится не меньше часа, чтобы прийти к окончательному соглашению.

Только не думайте, будто Шаста чувствовал то же, что и вы, довелись вам вдруг узнать о замыслах ваших родителей продать вас в рабство какому-то незнакомцу. Во-первых, его жизнь и так мало отличалась от рабской, ведь он был уже достаточно большим и все понимал. Во-вторых, он мог надеяться, что великолепный всадник на могучем коне будет обращаться с ним лучше, чем Аршиш. Кроме того, подслушав рассказ о том, как его нашли в лодке, он испытал сильное волнение и даже некоторое облегчение. Ему часто бывало очень грустно оттого, что он не чувствовал никакой любви к старому рыбаку. Между тем он знал: хорошие дети должны любить своих родителей. А теперь оказалось, что они с Аршишем даже не родственники. Это сняло с его души огромную тяжесть.

— Значит, я могу оказаться кем угодно! — думал он. — Может быть, я сын какого-нибудь тархана или сын тисрока (да живет он вечно!), или даже бога!

Он стоял перед домом на заросшей травой площадке и размышлял о своей участи. Быстро сгущались сумерки, на небе появилось несколько звездочек, но запад еще сохранял следы недавнего заката. Неподалеку конь чужеземца, привязанный длинным поводом к железному кольцу в стене, щипал траву. Шаста, проходя мимо, похлопал коня по шее. Тот продолжал пастись, не обращая на мальчика никакого внимания.

Но тут мысли Шасты приняли несколько иное направление.

— Хотел бы я знать, что за человек этот тархан, — проговорил он вслух. — Вот было бы славно, окажись он добрым. Я знаю, что в домах больших вельмож некоторые рабы почти ничего не делают. Они только носят красивые одежды и каждый день едят мясо. А может быть, он возьмет меня с собою на войну, и там я спасу ему жизнь. За это он, конечно, меня освободит или даже усыновит, подарит мне дворец, карету и полное воинское снаряжение. Хотя он может оказаться человеком жестоким, просто ужасным. Возьмет закует меня в кандалы и пошлет работать в поле. Вполне возможно, а кто ему запретит? Как бы узнать это наверняка? Готов спорить на что угодно, этот конь все знает, вот только рассказать мне ничего не может…

Конь поднял голову. Шаста погладил его гладкую, будто атласную, морду и сказал:

— Если бы ты, дружище, умел говорить!

И тут ему показалось: он спит и видит сон, потому что конь произнес вполне отчетливо, хотя и очень тихо:

— Я умею…

Шаста, как зачарованный, глядел в огромные глаза Коня, и его собственные глаза от удивления стали почти такими же большими.

— Как же ты научился говорить? — воскликнул он.

— Тише! Зачем кричать? — остановил его Конь. — Кто научил… Там, где я родился, почти все животные — говорящие.

— Где же это? — спросил Шаста.

— В Нарнии, — произнес Конь. — В счастливой стране Нарнии — в краю поросших вереском гор, чистых полноводных рек, извилистых долин, мшистых пещер и горных лугов, в краю густых лесов, наполненных звоном молоточков гномов… А какой в Нарнии душистый воздух! Один час жизни там лучше, чем тысяча лет в Калормене!

И он закончил свою речь тихим ржанием, очень похожим на вздох.

— Как же ты попал сюда? — спросил Шаста.

— Меня украли или, если тебе это больше нравится, взяли в плен, — отвечал Конь. — Я был тогда всего лишь глупым жеребенком. Мать предупреждала меня, чтобы я не забредал на южные склоны гор, в Арченланд, но я ее не слушался. И, клянусь Гривой Льва, поплатился за свою дурость. Уже много лет провел я в рабстве у людей, скрывая от них истинную свою природу и притворяясь таким же бессловесным и неразумным, как их кони…

— Но почему же ты сразу не сказал, кто ты такой?

— Даже с самого начала я не был настолько глуп. Стоит людям узнать, что я умею говорить, и они начнут показывать меня на ярмарках и сторожить тщательнее, чем обычно. И тогда пропадет единственная моя надежда на избавление.

— Но почему… — начал было Шаста, но Конь прервал его.

— Подожди, — сказал он. — Нам нельзя тратить время на праздные расспросы. Ты хотел узнать о тархане, моем хозяине. Так вот — он плохой человек. Со мною он обращается вполне сносно, потому что такой хороший боевой конь, как я, стоит очень дорого. У него хватает ума не губить меня скверным обращением. Но вот с людьми… Тебе лучше умереть сегодня ночью во сне, чем войти рабом в дом этого человека…

— Тогда я убегу, — пробормотал побледневший Шаста.

— Да, это будет лучше, — согласился Конь. — Но почему бы тебе не убежать вместе со мной?

— А ты тоже хочешь бежать? — спросил его Шаста.

— Да, если ты согласен бежать вместе со мною, — отвечал Конь. — Это редкая удача для нас обоих. Ты же понимаешь, если я убегу без всадника, всякий, кто меня увидит, подумает: «Это потерявшийся конь» — и начнет меня сразу же ловить. А если со мною будет всадник, у меня появится шанс пройти через всю их страну. Поэтому ты можешь очень помочь мне. Но если ты убежишь один, подумай, далеко ли ты уйдешь на этих твоих нелепых человеческих ногах (глупее ничего не придумаешь — вот что я думаю о таких ногах)… Тебя нагонят и поймают в два счета. Но со мною ты уйдешь от любой погони. Значит, я могу помочь тебе. Надеюсь, ты умеешь ездить верхом?

— Конечно, — сказал Шаста. — Я часто езжу верхом на нашем осле…

— Верхом — вот на нем? — фыркнул Конь с выражением крайнего презрения. И он хотел еще что-то добавить, но вместо слов у него получилось резкое, отрывистое ржание. — Это ты называешь — верхом! Йо-го-го-го!

Говорящие Лошади, когда сильно рассержены, всегда начинают говорить с сильным лошадиным акцентом. Успокоившись, Конь продолжал:

— Короче говоря, ездить верхом ты не умеешь. Это серьезное препятствие для наших планов. Когда мы отъедем подальше, мне придется научить тебя этому. Но, надеюсь, хоть падать-то ты можешь?

— Ну, упасть сумеет каждый, — сказал Шаста.

— Нет, я спрашиваю не о том, сумеешь ли ты свалиться на землю. А о том, сумеешь ли ты потом встать сразу на ноги, не реветь, и снова влезть, и снова упасть, и снова встать и влезть, и не бояться, что упадешь снова?

— Я… я постараюсь, — неуверенно промямлил Шаста.

— Бедный детеныш! — сказал Конь уже мягче. — Я и забыл, что ты еще жеребенок! Со временем я сделаю из тебя превосходного наездника… Но вернемся к нашему теперешнему положению. Нам нельзя пускаться в путь, пока те двое, в хижине, не уснут. Чтобы не тратить время понапрасну, обговорим наши планы. Мой тархан сейчас держит путь на север, к огромному городу, который они называют Ташбаан, ко двору их тисрока…

— Послушай, — Шаста был поражен тоном, каким Конь произнес это слово. — Ты забыл добавить: да живет он вечно!

— Зачем? — возмутился Конь. — Я — свободный нарнианин, почему же я должен говорить так, как говорят рабы и дураки? Я же не хочу, чтобы он жил вечно, и знаю, что не будет он жить вечно, желай я ему это или не не желай… А ты, как я вижу, тоже с нашего вольного Севера, поэтому пусть в наших беседах с тобой больше не будет этого рабского южного языка!.. Так вот, как я уже сказал, мой хозяин держит путь на север, в Ташбаан.

— Значит, нам лучше бежать на юг?

— Ни в коем случае, — отрезал Конь. — Видишь ли, он считает, что я такой же немой и неразумный, как все их кони. А если бы я и в самом деле был таким, то, оказавшись на воле, я пошел бы назад, домой, к своему стойлу в своей конюшне — то есть к его дворцу, который к югу отсюда, в двух днях пути. Ему никогда не взбредет в голову, что я могу сам отправиться на север. Ну, а если не найдет меня дома, то решит, что кто-то из той деревни, что мы недавно проехали, выследил и украл меня.

— Уррра! — воскликнул Шаста. — Значит, на север! Всю жизнь меня тянуло на север!

— Разумеется, — ответил Конь. — Так и должно было быть. В тебе говорила вольная кровь северянина. Только не надо так громко кричать об этом… Впрочем, мне кажется, им уже пора заснуть.

— Я подкрадусь и гляну, — сказал Шаста.

— Хорошая мысль, — одобрил Конь. — Только осторожнее, чтобы не заметили.

Теперь уже совсем стемнело, и воцарилась тишина, нарушаемая только плеском воды у берега. Но Шаста почти не замечал этого шума, так как тот преследовал его день и ночь, всю жизнь. Он подошел к дому и увидел, что света уже нет, а когда прислушался, то не различил ни звука. Он свернул за угол, к единственному окошку, и, спустя минуту, уловил знакомый звук — громкий, с присвистом храп старого рыбака. С каким-то странным весельем мальчик подумал, что если все сложится хорошо, никогда уже больше не услышит он этого храпа. Затаив дыхание, Шаста прокрался по траве назад, к стойлу ослика. Сейчас он почувствовал и некоторую грусть, но радость была все-таки сильнее. Он нащупал на стене стойла место, где был спрятан ключ. Отпер дверь, нашел в темноте седло и другое убранство Коня, оставленное хозяином на ночь в стойле. Нагнувшись, мальчик поцеловал ослика в нос.

— Прощай, — сказал он. — Жалко, что нельзя взять тебя с собою.

— Ну, наконец-то, — успокоился Конь, когда Шаста вернулся к нему. — А я уже начал думать, не вышла ли какая-нибудь заминка.

— Я забрал из стойла твои вещи, — сказал Шаста. — Объясни, как их надеть на тебя?

За несколько минут мальчик снарядил Коня, причем он больше всего боялся нечаянно звякнуть сбруей, а Конь все время приговаривал:

— Эту подпругу надо затянуть потуже… Застегни ее на пряжку, она должна быть где-то ниже… Подтяни стремена покороче, себе по росту…

Когда приготовления закончились, Конь добавил:

— А теперь запомни: удила, так и быть, пусть останутся — но только для видимости. Все равно ты не умеешь ими пользоваться. Привяжи их сразу к луке седла… Да не затягивай, сделай свободнее, чтоб ничто не мешало мне поворачивать голову… И ни в коем случае не прикасайся к ним!

— Тогда зачем же они? — удивился Шаста.

— Для того, чтобы направлять меня, — отвечал Конь. — Но в нашем путешествии я сам буду решать, куда нам идти, поэтому держи руки от них подальше. И еще — прошу тебя, не хватайся за мою гриву.

— Но как же так, — растерянно сказал Шаста, — если нельзя держаться ни за удила, ни за гриву, как же мне тогда усидеть?

— Держись руками за свои колени, — посоветовал Конь. — Сожми коленями мои бока со всей силой, какая у тебя найдется, а сам сиди прямо, как палка. Кстати, что ты там делаешь со шпорами?

— Привязываю к пяткам — что еще с ними можно делать?

— Будет лучше, если ты их сразу снимешь и положишь в седельную сумку. Когда приедем в Ташбаан, продай их… Готово? Ну, думаю, теперь тебе можно садиться на меня.

— Ой! Какой ты страшно высокий! — сказал Шаста, когда к нему вернулось дыхание после первой неудачной попытки.

— Не забывай, что я Конь, — услышал он в ответ. — Если бы кто-нибудь увидел, как ты на меня взбираешься, он бы в темноте решил, что я стог сена… Ну, на этот раз было чуть получше… А теперь сядь прямо и не забывай о коленях… Святые небеса! Не смешно ли — Конь, который вел конный полк в атаку и выигрывал гонки, заполучил себе в седло такой вот мешок с картошкой! Но, как бы там ни было, нам пора уходить отсюда.

И он тихонько не то заржал, не то хихикнул, и не совсем уж неласково.

Так началось их ночное путешествие. Сначала они предприняли массу предосторожностей: направились прямо на юг и прошли от избушки рыбака до небольшой речки, впадавшей в море. Там Конь постарался оставить в прибрежной грязи несколько совершенно отчетливых отпечатков копыт, да так, чтобы всем было ясно: конь шел на юг. Затем беглецы пошли вброд через речку, но, дойдя до середины, повернули вверх по течению и так продвигались по реке, пока не поднялись на сотню ярдов выше того места, где был дом. После этого они присмотрели на берегу местечко, покрытое твердой галькой, — там не могло остаться следов. И только тогда выбрались на берег. Потом, не убыстряя шага, Конь с Шастой направился на север и так шел до тех пор, пока все, что составляло мир мальчика: дом, дерево, стойло ослика — не потонуло в серебристом мраке летней ночи.

Они поднимались все выше и выше по склону и оказались на самой вершине гребня — того самого гребня, на котором заканчивался известный Шасте мир. Но сейчас Шаста не видел там ничего, кроме серого степного пространства, поросшего травой. Оно, казалось, было бесконечным — дикое, пустынное и привольное.

— Слушай, — предложил Конь, озирая степь, — тебе не кажется, что это самое подходящее место для того, чтобы удариться в полный галоп?

— Ой, не надо, пожалуйста! — взмолился Шаста. — Потом… как-нибудь… Я не знаю… и, простите меня, Конь, я не знаю, как вас зовут?

— Брихи-хинни-бринни-хухи-хах, — отвечал Конь.

— Мне это ни за что не выговорить, — сказал Шаста. — Можно я буду звать тебя Бри?

— Ну, если это все, на что ты способен, — зови, что тут поделаешь, — разрешил Конь. — А как мне называть тебя?

— Меня зовут Шаста.

— Хмм, — фыркнул Бри. — Такое имя действительно сразу не выговоришь… Но вернемся к делу. О галопе. Да будет тебе известно, что он переносится намного легче, чем тряская рысца… хотя бы потому, что ты не сможешь встать, а следовательно, упасть. Сжимай коленями мои бока, гляди все время прямо между моими ушами. И ни в коем случае не смотри на землю. Готов? Тогда — Нарния и Север!

ыл уже почти полдень, когда Шаста проснулся от прикосновения чего-то теплого и мягкого. Открыв глаза, он сразу же увидел длинную лошадиную морду, которая почти касалась его лица губами и носом. Он вспомнил удивительные события минувшей ночи и попытался сесть. И сразу же застонал.

— Ой, Бри! — произнес он прерывающимся от боли голосом. — Я все себе стер. Все. Мне с места не сдвинуться.

— Доброе утро, малыш, — приветствовал Бри. — Боюсь, что действительно ты чувствуешь себя… хмм… немного окостенело. Не от падений. Ты упал всего каких-то десять раз… ну, может, чуть побольше, не стану спорить… Но все обошлось. Просто прелесть какая мягкая и упругая трава — упасть на такую одно удовольствие. Только один раз я немного испугался за тебя — когда мы пробирались сквозь жесткий кустарник. Там на самом деле могло кончиться скверно. Нет, ты чувствуешь себя разбитым от самой езды. Поначалу она дается трудно… Ты собираешься завтракать? Я свой уже закончил.

— Ну его, этот завтрак, и все остальное тоже, — простонал Шаста. — Говорю тебе, не могу двинуть даже пальцем.

Но Конь продолжал легонько подталкивать его мордой и копытом, так что Шасте волей-неволей пришлось встать на ноги. Он огляделся: где же они находятся? За спиной у них была небольшая рощица, а прямо перед ними — покрытый травой и густо усеянный цветами склон, заканчивающийся обрывом. Снизу доносился шум волн, разбивающихся о камни. Так было море. Шасте никогда не приходилось видеть море с такой высоты, поэтому он даже не представлял, что оно такое огромное и может иметь сразу столько разных цветов и оттенков. Над морем кружили чайки, а от земли поднималось марево — день стоял ослепительно яркий и жаркий.

Но главное, на что обратил внимание Шаста, был воздух. Он долго не мог понять, чего же в нем не хватает, пока наконец не догадался: запаха рыбы. Потому что там, где прошла его жизнь, в избушке Аршиша и на дворе, среди растянутых сетей, все навек пропиталось запахом рыбы. А этот новый для него воздух был настолько свежим и чистым, что мальчик дышал полной грудью, а вся его прежняя жизнь показалась далекой и ненастоящей. На минуту он даже забыл о всех своих синяках и ушибах, о боли во всем теле и спросил:

— Бри, ты что-то говорил про завтрак. Или мне послышалось?

— Говорил, — отозвался Бри. — Поищи в седельной сумке, в ней что-нибудь найдется. Сумка вон там, на дереве — ты повесил ее туда прошлой ночью, точнее — нынешним утром.

Они обследовали седельную сумку и не без успеха. В сумке лежало жареное мясо (уже начавшее портиться, но самую чуточку), комок сушеных фиг, кусок зеленого сыра, небольшая бутыль с вином и кошелек с деньгами, в котором было около сорока полумесяцев — больше, чем когда-либо доводилось видеть Шасте.

Шаста осторожно сел, потому что все у него болело по-прежнему, прислонился спиной к дереву и взялся за жареное мясо. Бри, чтобы составить ему компанию, сорвал немного травы, потом вдруг застыл на месте.

— Ох! — произнес он набитым травой ртом. — Ведь свободный Говорящий Конь никогда не должен брать чужое, воровать. Но, я думаю, эту сумку с припасами мы можем взять. Ведь мы пленники. Нас без нашего согласия схватили и увезли в чужую страну. Мы бежим из вражеского плена. Значит, эта еда и деньги — военная добыча. Трофеи. Кроме того, не будь еды, чем бы я тебя накормил? Наверно, ты, как и все люди, не можешь есть природную пищу? Я имею в виду овес и траву.

— Не могу.

— А если постараться?

— Все равно. Мне не протолкнуть их в себя. И у тебя тоже ничего не получится, если ты попробуешь мою еду.

— Конечно. Вы, люди, едите просто очень странные вещи, если не сказать больше… Фррр!

Когда Шаста уплел свой завтрак (вкуснее ему не доводилось ничего пробовать), Бри сказал:

— А теперь мне надо немного поваляться на траве, перед тем как снова надевать это противное седло.

И он приговаривал: «Хорошо! Ах, как хорошо!» — опрокинувшись на спину, перебирая в воздухе всеми четырьмя ногами.

— Тебе надо бы сделать то же самое, Шаста, — наставительно добавил он. — Если бы ты знал, как это освежает и взбадривает все тело!

Но Шаста разразился громким хохотом, а когда смог сказать что-то членораздельное, заявил:

— Ну и потеха! Особенно когда ты вот так ездишь по траве на спине, копытами вверх! — и снова прыснул.

— Не понимаю, что тут смешного! — обиделся Бри.

Вдруг он резко перекатился со спины на бок, поднял голову и сердито поглядел на Шасту, задышав так, что бока у него заходили ходуном.

— Это действительно смешно? — спросил он, и в голосе его послышалась тревога.

— Ну да, — ответил Шаста. — А в чем дело?

— Я в первый раз подумал, а валяются ли так настоящие Говорящие Лошади? Как ты думаешь? Может быть, это всего лишь глупый, шутовской трюк, который я перенял у этих, бессловесных? Какой ужас, если, вернувшись в Нарнию, вдруг обнаружу, что я нахватался здесь всяких подлых, низменных, глупых привычек!.. Отвечай же мне, Шаста, только начистоту. Не щади моего самолюбия. Настоящие, свободные, Говорящие Лошади катаются на спине?

— Да откуда мне знать? Если тебе интересно мое мнение, пожалуйста. На твоем месте я бы не стал ломать над этим голову. До Нарнии надо сначала добраться, а там уж выяснять, что у них принято, а что не принято. Ты хоть знаешь туда дорогу?

— Дорогу я знаю лишь до Ташбаана. А дальше — смутно. Я знаю, что за Ташбааном начинается пустыня, как-нибудь через нее переберемся. За пустыней — Северные Горы. А там кого-нибудь спросим. Помни о том, что Нарния, — на Севере! И тогда нас ничто не собьет с дороги. Но, честно говоря, я буду рад, когда Ташбаан останется у нас позади. И мне, и тебе лучше держаться подальше от больших городов.

— Тогда, может быть, обойти и этот город?

— Не стоит. Обходя Ташбаан, придется забраться далеко вглубь материка, а там обжитые и густо населенные места, много дорог. Я там не бывал и тех дорог не знаю. Нет, нам надо держаться поближе к побережью. Тут лишь холмы и степи, и живут лишь овцы, кролики да чайки. Из людей мы встретим разве несколько пастухов… Кстати, раз уж мы заговорили о дороге, то почему бы нам не двинуться дальше?

Шаста последовал совету: оседлал Бри, забрался к нему на спину. Все тело мальчика немилосердно болело. Но Конь был добр с ним и все послеполуденное время шел тихим и ровным шагом. Начало смеркаться. По крутой тропке они спустились в долину и набрели на какую-то деревушку. Не доезжая до нее, Шаста спешился и пошел в деревню один, чтобы купить каравай хлеба, редиски и лука. Тем временем Конь легкой рысью обогнул деревню и встретил Шасту у противоположной околицы. Такую операцию они потом повторяли через ночь.

С каждым днем Шаста чувствовал себя лучше, мускулы его крепли, и он падал все реже и реже. Но Бри продолжал ворчать, что Шаста держится в седле, как мешок с мукой.

— Если бы нам нечего было бояться, — говорил он, — все равно бы я не посмел бы показаться на большой дороге — из-за стыда, мой юный друг. Мне пришлось бы сгореть со стыда!

Но несмотря на все эти попреки, Бри оказался очень толковым и терпеливым учителем. Нет лучшего наставника верховой езды, чем сам Конь. Шаста учился держаться и при рыси, и при быстрой рыси, и во время прыжков. Он мог усидеть в седле, даже когда Бри вдруг на полном скаку резко осаживал назад, резко кидался направо или налево — как, объяснял Бри, бывает в настоящем бою. Разумеется, Шаста просил Коня рассказать о войнах и битвах, где тот участвовал вместе со своим тарханом. И Бри вспоминал о стремительных маршах и переправах через быстрые реки, о молниеносных налетах и упорных боях между конными отрядами, в которых боевые кони дерутся так же, как и люди. Потому что все они как на подбор свирепые жеребцы, обученные кусаться, лягаться и послушно вставать на дыбы, когда требуется, чтобы при ударе меча или боевой секиры на противника обрушился не только вес всадника, но еще и вес лошади. Хотя Шаста готов был слушать эти рассказы целыми сутками, Бри порою отказывал ему.

— Не стоит много говорить об этом, малыш, — объяснял он. — То были войны тисрока, и я участвовал в них как раб, как бессловесная скотина! Если бы это были войны за Нарнию, где я сражался бы как вольный Конь, рядом с вольными своими соплеменниками! Вот о них стоило бы поговорить… Нарния и Север! Бра-ха-ха! Бро-хо-хо! — последние восклицания Бри звучали сигналом к галопу.

Так они путешествовали уже несколько недель и миновали столько мысов, полуостровов, бухт, речушек, рек и деревень, что Шаста уже давно сбился со счета. Их было больше, чем могла удержать его память. Холмистая степь осталась позади, и они пересекли бескрайнюю равнину, где иногда попадались рощицы. И вот как-то ночью они ехали по открытому месту, а в полумиле от них темнел лесок. Уже с час они шли тряской рысью, переходя время от времени на спокойный шаг, как вдруг Бри резко остановился.

— В чем дело? — удивился Шаста.

— Шшшш! — прошипел Бри, поворачивая к нему голову с прижатыми ушами. — Неужели еще не слышишь?

Послушав с минуту, Шаста сказал:

— Похоже, тут рысит другая лошадь, между нами и лесом.

— Да, тут есть другая лошадь, — согласился Бри. — И мне это не нравится.

— Может быть, то какой-нибудь фермер. Припозднился, а теперь спешит домой.

— Какой вздор! — возмутился Бри. — Крестьяне никогда так не ездят. И лошадь не крестьянская. Неужели ты не слышишь, как она идет? Это великолепная лошадь. И на ней настоящий наездник. И я скажу тебе, Шаста, кто они такие. Там, на опушке леса — тархан, и не на боевом коне — у нас шаг тяжелее. Это же чистокровная скаковая лошадь.

— А сейчас она, вроде бы, остановилась, — сказал Шаста, напрягая слух.

— Ты прав, — отвечал Бри. — А почему они остановились, как только услышали, что остановились мы? Шаста, мальчик мой, я уверен — кто-то сумел нас выследить…

— Что же нам теперь делать? — Шаста понизил голос до шепота. — Думаешь, они нас не только слышат, но и видят?

— Пока мы стоим, нас при таком свете не видно. Смотри! Появились тучи. Подождем, пока они закроют луну. Тогда мы изо всех сил поскачем направо, к берегу. Если всадник нас все-таки нагонит, мы спрячемся среди дюн.

Дождавшись, когда облака совсем закрыли луну, Бри сначала шагом, а потом легкой рысцой направился к берегу.

Облако оказалось больше, чем им представлялось поначалу. Вскоре стало совсем темно. И вот когда Шаста сказал себе: «Пора бы нам уже выехать в дюны» — впереди из темноты послышался звук, от которого сердце его чуть не оборвалось: протяжный, чуть хрипловатый рев, странно меланхоличный и, одновременно, дикий. Бри резко повернул назад и галопом понесся вглубь суши. Такого быстрого галопа Шаста еще не видывал.

— Кто это? — спросил Шаста прерывистым шепотом.

— Лев! — всхрапнул Бри, не поворачивая головы и не замедляя шага.

В течение какого-то времени не было ничего, кроме отчаянного галопа. Наконец они с шумом влетели в реку, оказавшуюся, по счастью, мелкой, но довольно широкой. На другом берегу Бри остановился. Шаста чувствовал, как Конь вспотел и весь дрожит мелкой дрожью.

— Вода может сбить зверя со следа, — сказал Бри, отдышавшись. — Теперь немного пройдемся шагом.

Они шли, и Бри тихонько говорил:

— Ах, Шаста, если бы ты знал, как мне стыдно! Стыдно за себя. Я испугался, как самый обычный, немой, калорменский конь! По-настоящему испугался. Значит, я чувствую не так, как подобает Говорящему Коню. Я совсем не думал ни о мечах, ни о пиках, ни о стрелах. Я ни о чем не думал, я не мог думать, пока рядом была эта тварь! Я оказался способным только кинуться наутек.

Спустя несколько минут он снова рванул галопом, потому что снова раздался тот же рев, только на сей раз слева.

— Их здесь двое! — простонал Бри.

Прошло несколько минут, и львы больше не подавали голоса.

— Ты не слышишь? — нарушил молчание Шаста. — Этот конь несется галопом. Почти рядом с нами. До него можно камнем добросить.

— Тем лучше! — задыхаясь, простонал на бегу Бри. — На нем тархан… у него есть меч… он нас защитит…

— Но, Бри! — воскликнул Шаста. — Попасть им в руки — не лучше, чем в когти львам… Мне… Тебя-то никто не догадается повесить за конокрадство!

Шаста понял, что боится львов не так сильно, как Бри. Но лишь потому, что еще не встречал этих грозных животных. А Бри с ними уже сталкивался.

Конь вместо ответа только фыркнул, но резко отклонился вправо от прежнего направления. Странно, но другая лошадь тоже отклонилась — только влево. Через несколько минут расстояние между ними заметно увеличилось. Но едва они отдалились друг от друга, как снова рыкнули львы — один справа, а в ответ ему, чуть ли не сразу, другой лев прорычал слева. Лошади повернули и понеслись навстречу друг другу. То же самое, по-видимому, сделали и львы. Они ревели попеременно справа и слева, и всякий раз все ближе и ближе. Похоже, каждый из них легко держался вровень с летевшей во весь опор лошадью. Потом небо как-то сразу очистилось от облаков, заблистал изумительно яркий лунный свет, и стало видно как днем.

Две лошади со всадниками мчались из последних сил шея к шее, колено к колену, как будто участвовали в каких-то скачках. Бри говорил потом, что с такой замечательной скоростью кони не бегали ни на одном состязании в Калормене.

Шаста решил, что он погибший человек. Его интересовало лишь, как расправятся львы с добычей: убьют сразу или будут играть долго, как кошка с мышкой, и много ли они нанесут им ран. В то же самое время (как ни странно, такое бывает со многими в самые ужасные мгновения) он замечал все. Он разглядел, что тот, другой всадник, совсем маленький, безбородый, тоненький и стройный, одет в кольчугу, ярко сверкавшую в лунном свете. В седле он держался великолепно.

Перед ними простиралась ровная сияющая гладь. И прежде чем Шаста сообразил, что это такое, послышался громкий всплеск, его окатило дождем брызг, а рот залило соленой водой. Сияющая полоса была длинным и узким морским заливом. Обе лошади поплыли, вода доходила Шасте до самых колен. Позади послышалось гневное рычание. Обернувшись, Шаста увидел страшную, огромную и лохматую тень, припавшую к земле у самой воды. Лев был один.

«Наверно, другой потерял след», — подумал Шаста.

Лев, по-видимому, решил, что из-за такой добычи не стоит мочить шкуру. Он стоял на берегу и, похоже, не собирался преследовать их. Две лошади бок о бок доплыли до середины залива. Был ясно виден противоположный берег. Тархан не промолвил ни слова. «Но он еще скажет, — думал Шаста, — как только выберемся. А что я ему буду говорить? Надо поскорее придумать какую-нибудь историю».

Вдруг Шаста услышал, что рядом с ним переговариваются двое.

— Ох, как я устала! — сказал один голос.

— Не делай глупостей, Хвин, — отвечал другой. — Держи язык за зубами!

«Я сплю, и мне все снится, — подумал Шаста. — Готов поклясться: другая лошадь тоже Говорящая!»

Лошади уже больше не плыли, а шли вброд. Было слышно, как вода ручьем стекает с их боков и хвостов и скрипит галька под восемью копытами. Они выбрались на другой берег залива. Тархан, к великому удивлению Шасты, совсем не спешил задавать вопросы. Он, кажется, даже не глядел на Шасту, а был занят тем, что всячески понукал свою лошадь идти дальше. Но Бри встал у них на пути.

— Бру-ху-хах! — фыркнул он. — А ну, постой! Я же слышал, как ты говорила! Здесь бессмысленно притворяться, сударыня! Я слышал, ты — Говорящая Лошадь. Такая же нарнианская Лошадь, как и я!

— Пусть даже она и Говорящая, тебе-то какое дело? — свирепо крикнул всадник, хватаясь за рукоять меча.

И этот голос тоже кое-что сказал Шасте.

— Да это всего-навсего девчонка! — воскликнул он.

— А тебя это не касается, девчонка я или нет! — еще свирепее огрызнулась незнакомка. — Ты-то сам всего лишь мальчишка! Грубый, грязный, нахальный мальчишка! Наверно, раб, укравший господского коня!

— Ну, видно, ты про это лучше знаешь! — сказал Шаста.

— Он не вор, маленькая тархина, — стал защищать его Бри. — Если и было какое воровство, то с большим основанием можно сказать, что это я украл его. И хотя нехорошо вмешиваться в чужие дела, неужели ты думаешь, что, встретив в чужой стране свою соплеменницу, я пройду мимо, даже не поговорив с нею? Ведь это же было бы неестественно.

— Я думаю, что не очень естественно, — согласилась с ним Кобыла.

— Ты поменьше давай волю языку, Хвин, — приказала девочка. — Смотри, сколько хлопот из-за твоей болтливости.

— Я ничего не знаю о ваших хлопотах, — сказал Шаста. — Если вам здесь не нравится, сматывайтесь отсюда, куда угодно. Мы вас удерживать не станем.

— Хотела бы я поглядеть, как вы нас удержите! — ответила девочка.

— До чего же вздорный и сварливый народ эти люди! — обратился Бри к Кобыле. — Хуже мулов. Давайте хоть мы постараемся быть чуточку благоразумнее. Полагаю, сударыня, что ваша история мало отличается от моей. Вы попали в плен в самом нежном возрасте, а потом провели годы рабства среди калорменцев, не так ли?

— Увы, сударь, все это слишком правдиво! — сказала Кобыла и меланхолично заржала.

— А теперь, судя по всему, побег?

— Скажи ему, Хвин, чтоб он больше думал о своих делах и поостерегся совать нос в чужие!

— Нет, Аравис, я не стану ему этого говорить, — сказала Кобыла, прижимая уши. — Этот побег не только твой, но и мой. Я уверена, что мы можем довериться такому благородному боевому Коню. Он нас не выдаст. Да, мы бежали и теперь стараемся достичь Нарнии.

— И мы, разумеется, стремимся туда же, — не заставил себя ждать Бри. — Я вижу, сударыня, что вы догадались о нашем побеге сразу. Да и как тут не догадаться: мальчик в лохмотьях едет (или старается ехать) на боевом коне, да еще в глухую ночь… И если мне позволят такую дерзость, то я скажу: когда высокородная тархина едет одна ночью, одетая в доспехи своего брата и очень озабоченная тем, чтобы все думали о своих делах и не задавали ей вопросов, то это вызывает подозрения. Но если я не прав, соглашусь всю жизнь называться капустной кочерыжкой.

— Что ж, вы угадали, — созналась Аравис. — Я и Хвин бежали. И пытаемся попасть в Нарнию. Что нам теперь делать?

— Почему бы нам не продолжить путь вместе? — спросил Бри. — Надеюсь, госпожа Хвин, вы не откажетесь принять мою скромную помощь и защиту во время путешествия?

— Почему ты все время говоришь с моей Лошадью вместо того, чтобы спросить меня? — возмутилась девочка.

— Извини меня, тархина, — ответил Бри (так же, как и Кобыла, прижав уши), — но все это калорменские речи. Я и Хвин — вольные нарнианцы. И если ты бежишь в Нарнию, то, вероятно, тоже хочешь стать вольной нарнианкой. В таком случае Хвин не может быть больше твоей Лошадью, потому что она с таким же основанием может называть тебя своей девочкой.

Девочка уже было открыла рот, чтобы возразить, но сдержалась. Очевидно, раньше она просто не задумывалась над такими вещами.

— И все-таки, — произнесла она после недолгой заминки, — я не думаю, что если мы дальше поедем вместе, то получим какие-то преимущества. Ведь нас могут быстрее заметить.

— Нет, — не согласился Бри.

А Кобыла поддержала:

— Ах, давайте поедем вместе! Так я буду чувствовать себя намного спокойнее. Ведь мы даже не уверены, той ли дорогой едем. Надеюсь, что такой опытный Конь знает намного больше, чем мы.

— Бри! — воскликнул Шаста. — Поедем одни. Ну их! Неужели ты не видишь, что они не хотят ехать с нами.

— Нет, мы хотим! — сказала Хвин.

— Смотри у меня! — пригрозила девочка, но умерив свой пыл, продолжала: — Я бы не отказалась поехать с вами, господин боевой Конь, но как быть с этим мальчишкой? Откуда мне знать, что он не шпион?

— Почему бы не сказать просто, что я для тебя неподходящая компания? — вспылил Шаста.

— Потише, Шаста, — попросил Бри. — Вопрос тархины вполне разумный. Я могу поручиться за этого мальчика, тархина. Он мне верен, и он очень хороший друг. К тому же и сам он родом либо из Нарнии, либо из Арченланда.

— Тогда все в порядке, — успокоилась девочка. — Едем вместе.

Но Шасте она ничего не сказала, показывая тем самым, что хочет ехать с Бри, а не с ним.

— Великолепно! — просиял Бри. — А теперь, раз уж между нами и теми ужасными зверями вода, почему бы вам, люди, не расседлать нас, чтобы мы могли здесь отдохнуть и заодно рассказать друг другу о себе.

Дети расседлали Коней, и те принялись щипать траву, а Аравис достала из своей седельной сумки очень вкусную еду. Но Шаста насупился и сказал, словно совсем не был голоден:

— Спасибо, не хочу!

Он старался казаться важным и гордым, но хижина рыбака — не самое подходящее место для усвоения приличных манер. Результат его стараний был ужасен. Мальчик понимал, что выглядит нелепо, из-за чего настроение у него окончательно испортилось. Что бы он ни делал, все выходило у него неуклюже. Тем временем Лошади чувствовали себя превосходно. Они уже выяснили, что жили в Нарнии совсем рядом — на широкой равнине с густой травой, чуть повыше Бобровой Плотины, а потом обнаружили, что приходятся друг другу троюродными братом и сестрой. Детям рядом с ними становилось неловко. Наконец Бри предложил:

— А теперь, тархина, расскажи нам свою историю. И не торопись — я чувствую, здесь нам ничто не грозит.

Аравис начала свой рассказ. Она сидела совершенно неподвижно, а голос ее разительно отличался от того, каким она говорила только что. Ибо в Калормене рассказывание историй (все равно, истинных или придуманных) считалось благородным искусством, и этому специально учили — как в Англии мальчиков и девочек учат в школах писать сочинения. Разница только в том, что всегда найдутся любители послушать, как рассказывают историю. Тогда как тех, кому захотелось бы почитать школьные сочинения, я еще не встречал.

, — начала девочка, — тархина Аравис, единственная дочь тархана Кидраша, сына тархана Ришти, сына тархана Кидраша, кто был сыном тисрока Илсомбрета, сына тисрока Ардиба, который приходился потомком по прямой линии самому богу Ташу. Отец мой — повелитель сатрапии Калавар. Он один из тех, кто имеет право стоять перед лицом тисрока (да живет он вечно!), не снимая своих туфель. Матушка моя (да пребудет она вечно в жилище богов) умерла совсем молодой, и отец мой взял себе другую жену. Один из моих братьев пал в битве с мятежниками, а другой — совсем еще ребенок. Я не знаю, почему так случилось, но жена моего отца, моя мачеха, возненавидела меня и постаралась, чтобы даже солнечный свет казался мне черным, пока я живу в доме моего отца.

Я не буду рассказывать о всех ее злокозненных ухищрениях, скажу лишь о последнем и самом ужасном. Она убедила моего отца посватать меня за тархана Ахошту. Да будет вам известно — чего, возможно, вы не знаете — что этот Ахошта подлого происхождения, хотя сумел в последние годы добиться расположения тисрока (да живет он вечно!) льстивыми речами и коварными советами. И тисрок сделал его тарханом, отдал ему в управление много городов. Отец мой говорил мне, что, скорее всего, именно он станет великим визирем, когда нынешний великий визирь скончается от весьма преклонных лет. Но я не сказала вам главного, Ахоште, самое меньшее, шестьдесят лет, на спине у него большой горб, а лицом он похож на обезьяну.

Тем не менее отец мой, прельстившись богатством и могуществом Ахошты, а также поддавшись на коварные уговоры моей мачехи, послал к нему сватов, предлагая ему меня в жены. Предложение было сразу же благосклонно принято. Ахошта прислал нам весть, что намерен жениться на мне еще до истечения этого года, во время праздника середины лета.

Когда мне рассказали об этом сватовстве, счет померк у меня в глазах. Я целый день лежала, не вставая с постели, и плакала. Но на следующее утро я встала, умылась ключевой водой, приказала оседлать свою кобылицу Хвин, взяла с собою острый кинжал, что принадлежал моему погибшему брату и был с ним в его последнем походе на запад. И выехала одна со двора.

Я нашла поляну в каком-то лесу, где не было человеческих жилищ, сошла со своей кобылицы Хвин на землю и вынула кинжал. Раздвинув одежду в том месте, где, как я думала, лежит кратчайший путь к сердцу, я вознесла молитву богам, чтобы они позволили мне после смерти очутиться рядом с моим братом. Помолившись, я закрыла глаза и стиснула зубы, приготовившись вонзить кинжал себе в сердце. Но не успела этого сделать, потому что кобылица вдруг заговорила со мною, будто одна из дочерей человеческих. Она сказала мне:

«О моя хозяйка, не губи себя! Пока ты жива, ты всегда можешь надеяться на удачу и счастье, но, умерев, ты станешь подобна прочим мертвецам!»

— Я сказала совсем не так, вполовину не так красиво, — пробормотала Кобыла.

— Тише, сударыня, тише, — остановил ее Бри, который, судя по всему, наслаждался рассказом. — Она излагает события в соответствии с правилами, принятыми у благородных калорменцев. Ни одному сказителю во дворце самого тисрока не сделать этого лучше! Прошу тебя, тархина, продолжай!

— Когда я услышала, как моя Кобылица заговорила по-человечески, — продолжала Аравис, — я сказала себе, что страх перед близкой смертью омрачил мой рассудок и сделал меня подвластной ложным видениям. Я преисполнилась стыда, ибо членов нашего рода смерть всегда страшила не больше, чем укус мошки. Поэтому я снова занесла кинжал, чтобы заколоть себя. Но Хвин подошла ко мне и, протянув голову так, что она оказалась между моей грудью и кинжалом, опять заговорила со мною. Она изложила мне самые превосходные доводы, почему я не должна убивать себя, и осыпала меня упреками, как мать упрекает неразумную дочь свою. На этот раз удивление мое было очень велико, и я забыла, что собиралась убить себя, забыла про Ахошту. И спросила ее:

«О моя Кобылица, кто же тебя научил говорить, подобно дочерям человеческим?»

И Хвин поведала мне то, что, несомненно, известно уже всем присутствующим, — про страну Нарнию, где все животные разумные и говорящие, и про то, как ее похитили оттуда, когда она была еще ребенком. Она рассказала о лесах и реках Нарнии, о ее замках и больших кораблях. И рассказала так прекрасно, что я воскликнула:

«Клянусь Ташем и Азаротом, а также самой Зардинах, Царицей Ночи, — больше всего на свете я хочу побывать в стране Нарнии!»

«О моя хозяйка, — сказала мне Кобылица, — если ты будешь в Нарнии, то тебя ждет счастье, потому что в той стране никто не может выдать девушку замуж против ее воли!»

Мы говорили с нею очень долго, и надежда вернулась ко мне. Я обрадовалась, что не поторопилась убить себя. Мы договорились с Хвин тайком убежать из дома и придумали, как легче всего это сделать. Мы вернулись в дом моего отца. Облачившись в лучшие свои одежды, как на праздник, я принялась петь и танцевать перед своим отцом, а потом сказала, что очень рада замужеству, которое он устроил для меня.

Потом я попросила:

«О мой отец, о блаженство очей моих! Разреши и повели мне отправиться с кем-нибудь из моих девушек в лес, в потаенное святилище Зардинах, Царицы Ночи и Госпожи всех девушек, чтобы перед вступлением в брак, согласно обычаю, сложить с себя служение Зардинах».

Отец отвечал мне:

«О дочь моя, свет моих очей, как хорошо ты это придумала! Конечно же, я разрешаю!»

Покинув покои моего отца, я сразу же направилась к самому старому из рабов, секретарю моего отца, который нянчил меня еще в младенчестве и любил больше, чем солнечный свет. Я взяла с него страшную клятву сохранить в тайне все, что я ему скажу. А потом поведала свой план и стала упрашивать написать для меня письмо. Он расплакался, умолял меня переменить решение, но потом уступил и сказал:

«Слушаю и повинуюсь!»

Он сделал все, о чем я его просила. А я запечатала письмо и спрятала у себя на груди.

— А что было в этом письме? — спросил Шаста.

— Сиди тихо, малыш, — предупредил Бри. — Ты мешаешь рассказывать историю. Что это за письмо, она скажет сама — в нужном месте. Мы слушаем, тархина.

— Потом, — продолжала девочка, — я позвала ту девушку, что должна была сопровождать меня в лес и помогать исполнять обряды в честь Зардинах, Царицы Ночи. Я приказала ей, чтобы она разбудила, меня завтра как можно раньше. Я притворилась веселой, была с ней очень добра и выпила вместе с ней вина. Но в ее чашу я подмешала снадобье, которое, знала, усыпит на всю ночь и на весь следующий день.

И вот, дождавшись, когда все домочадцы моего отца вверились сну, я поднялась и оделась в воинские доспехи моего брата — в память о нем я хранила их в своих покоях. Я зашила в пояс все деньги и драгоценности, какие у меня были, взяла с собою немного пищи, потом спустилась в конюшню, сама оседлала свою Кобылицу и во вторую стражу ночи покинула дом своего отца. Я направилась не в лес, где, по мнению моего отца, должны были исполняться обряды, а на северо-восток, к Ташбаану.

Я знала, что отец не станет искать меня в течение трех дней, будучи уверен, что я в священном лесу Зардинах. А на четвертый день мы въехали в город Азимбалду. Да будет ведомо тем, кто этого еще не знает, что Азимбалда стоит на перекрестке четырех дорог, и оттуда дозоры тисрока (да живет он вечно!) скачут на самых быстрых конях во все концы государства. Великие тарханы пользуются правом пересылать свои вести с гонцами самого тисрока. Поэтому я направилась в Дом Почты в Азимбалде, предстала перед Главою Гонцов и сказала ему:

«О Глава всех Гонцов, вот письмо от моего дяди, тархана Ахошты, к тархану Кидрашу, властителю Калавара. Возьми эти пять полумесяцев и прикажи переслать его по назначению».

И Глава Гонцов отвечал мне:

«Слушаю и повинуюсь!»

А письмо это было поддельное, будто бы написанное самим Ахоштой, и вот о чем:

«Во имя Таша неумолимого и неодолимого!

Тархан Ахошта приветствует тархана Кидраша и желает ему мира и благоденствия. Да будет тебе известно, что, направляясь в сторону твоего дома, дабы вступить в брак с твоей дочерью, тархиной Аравис, я волею богов встретил ее в лесу, когда она только что завершила обряды и жертвы в честь Зардинах. Когда я узнал, кто она такая, то, восхищенный ее красотою и рассудительностью, воспылал любовью и почувствовал, что потускнеет для меня солнечный свет, если я тотчас же не возьму ее в жены. Поэтому я приготовил и свершил все подобающие для такого случая жертвоприношения и взял твою дочь в жены в тот самый час, когда ее встретил, и вернулся с нею в свой дом. А теперь мы оба умоляем тебя, чтобы ты как можно быстрее прибыл к нам, доставил нам радость своим присутствием и наставил нас своими речами. Кроме того, если можешь сразу привезти ко мне приданое моей жены, то соблаговоли сделать это незамедлительно, ибо оно понадобится мне по причине предстоящих мне вскоре немалых расходов и трат. И поскольку мы с тобою всегда были как родные братья, то уповаю, что не разгневаешься за ту спешку, с коей я женился на твоей дочери. Ибо причиной послужила лишь великая любовь, которую я питаю к ней. Засим вверяю тебя попечению всех богов.

Сын твой Ахошта».

Я отдала письмо, и мы спешно покинули Азимбалду, опасаясь погони. Кроме того, я боялась, что мой отец, получив такое письмо от Ахошты, немедленно отправит к нему вестника или поспешит к нему сам. А мне хотелось до того, как это раскроется, быть уже за Ташбааном. Такова суть моей истории и всего, что произошло со мною вплоть до этой ночи, когда за мною погнались львы, и я, переплыв соленую воду, встретилась с вами.

— А что стало с девушкой — той, которую ты опоила дурманом? — спросил Шаста.

— Скорее всего, ее высекли за то, что она так разоспалась, — равнодушно ответила Аравис. — Но мне не жалко: она была доверенной моей мачехи и шпионила за мной. Буду рада, если узнаю, что ее высекли на самом деле.

— По-моему, это не очень-то честно, — сказал Шаста.

— А меня не интересует, нравится это тебе или нет, — отрезала Аравис.

— И еще кое-что я никак не пойму в этой истории, — продолжал Шаста. — Ты еще не выросла и вряд ли намного старше меня. Как же ты могла выйти замуж в таком возрасте?

Аравис надулась и ничего не ответила. Вмешался Бри.

— Шаста, — сказал он, — никогда не спеши показать всем свое невежество. В семьях великих тарханов дочерей выдают замуж именно в таком возрасте.

Шаста покраснел (хотя в темноте это вряд ли кто заметил), почувствовав себя униженным таким оскорбительным выговором.

Тут заговорила Аравис, попросив Бри поведать их историю. Бри рассказывал, а Шаста слушал, насупясь, и думал, что незачем так подробно расписывать его падения и скверную езду. Бри, наверно, хотел этим всех позабавить, но Аравис ни разу не улыбнулась. Когда Бри закончил свой рассказ, они легли спать.

Наутро все четверо, то есть две Лошади и двое детей, продолжили свой путь. Шаста ехал и думал, насколько же все было приятнее, когда они путешествовали вдвоем с Бри. Потому что теперь Бри и Аравис, почти не переставая, говорили только друг с другом. Бри долго прожил в Калормене и проводил время среди тарханов и коней тарханов, поэтому, разумеется, они с Аравис имели очень много общих знакомых и бывали в одних и тех же местах. Она то и дело обращалась к нему:

— Но если ты сражался в битве у Залиндреха, то должен был встретить моего кузена Алимаша…

И Бри отвечал ей:

— Ну да, Алимаш там был, но он командовал отрядом колесниц. Мы стояли далеко от них, и у меня не было знакомых среди лошадей, которых запрягали в колесницы, но знаю, что Алимаш — очень достойный и благородный молодой человек. После того, как мы взяли Тайбет, он насыпал мне полную торбу сахара.

Или Бри говорил:

— Прошлое лето я провел внизу, у озера Мезреель.

И Аравис подхватывала:

— Я тоже бывала на Мезрееле. Там живет моя подруга, тархина Ласаралин. Какое восхитительное место! Сколько садов и озер! И долина Тысячи Ароматов!

Бри совсем не собирался оставлять Шасту в одиночестве, но мальчику порою казалось: именно этого Конь и добивается. На самом деле никто не хотел его обидеть. Просто Бри и Аравис, вспоминая уйму подробностей, не могли не делиться ими друг с другом. Но вот те, кто не мог участвовать в их разговорах, чувствовали, что от них хотят отделаться.

Кобыла Хвин тоже помалкивала — она стеснялась огромного боевого Коня и лишь изредка бросала пару слов. Аравис говорила с Шастой только в случае крайней необходимости. Поэтому он целыми днями ехал молча и мог сколько угодно думать о том, как им пренебрегают, и что все к нему несправедливы.

К счастью, вскоре у всех появились другие, более достойные предметы для размышлений. Они подъезжали к Ташбаану. Деревни встречались им все чаще и чаще и становились все больше. По дорогам взад и вперед спешили люди. Поэтому теперь они большей частью ехали ночью, а днем прятались, как могли. И на любом привале без конца спорили о том, что делать, когда они доберутся до Ташбаана. Каждый хотел оттянуть этот час, но оттягивать без конца было невозможно. Во время обсуждений Аравис обращалась с Шастой чуточку — всего лишь чуточку — дружелюбней и спокойней, чем прежде. Так обычно бывает с людьми, когда им приходится говорить о вещах, которые их лично не задевают.

Бри настаивал условиться прежде всего о месте, где они встретятся, если по какой-то причине в городе им придется расстаться. Это место должно быть где-нибудь на дальней окраине Ташбаана. Он считал, что лучше всего подойдут Гробницы Древних Царей на самом краю пустыни.

— Это такие каменные сооружения, вроде огромных ульев, — объяснял он. — Их невозможно спутать с чем-нибудь еще. А самое главное, калорменцы к ним близко не подходят ни днем, ни ночью. Они считают, что там обитают вурдалаки, и обходят их за милю.

Аравис спросила, а не живут ли в этих гробницах и в самом деле вурдалаки. Бри отвечал ей, что он вольный нарнианский Конь и не верит в эти калорменские сказки. Тогда Шаста выпалил, что он тоже не калорменец, и ему тоже плевать на эти детские сказки про вурдалаков, которые годятся лишь для того, чтобы пугать девчонок. Если говорить правду, то он сильно прихвастнул. Но его слова произвели некоторое впечатление на Аравис (хотя на минутку и раздосадовали). И она сказала, что в таком случае ей тоже нет дела до вурдалаков, сколько бы их там ни было. Поэтому предложение встретиться у Гробниц, за северными воротами Ташбаана, приняли. Все находились в очень хорошем расположении духа, пока Хвин не напомнила о самом главном — как пройти через Ташбаан.

— Этот вопрос мы уладим завтра, сударыня, — сказал Бри. — А сейчас нам пора немного поспать.

Но и назавтра уладить этот вопрос оказалось не так-то легко. Первой предложила свой план Аравис — вообще не входить в Ташбаан, а переплыть через реку ниже по течению. Бри выдвинул против этого сразу два возражения: первое — река возле устья слишком широка, и Хвин вряд ли здесь переплывет, особенно со всадником на спине. И второе — устье реки битком забито кораблями, и хотя бы с одной палубы да заметят их и заинтересуются, что это за лошади плывут мимо.

Тогда Шаста предложил подняться выше по течению и переплыть реку там, где она уже. Но Бри объяснил ему, что выше Ташбаана по обоим берегам реки сплошной полосой тянутся на много миль сады и дачи, где живут тарханы и тархины. Там всегда кто-нибудь прогуливается верхом на лошади или катается на лодке по реке. И если Шаста хочет встретиться с кем-нибудь, кто может опознать Аравис, а то и его, Шасту, то самый надежный способ — направиться именно туда.

— Но мы можем переодеться или как-нибудь замаскироваться… — пытался защитить свой план Шаста.

Но тут заговорила Хвин. По ее мнению, самый безопасный путь лежал через город — от ворот до ворот. Потому что, если они смешаются с толпой, вряд ли кому придет в голову обратить на них внимание. Но она одобрила и мысль насчет переодевания:

— Детям лучше одеться в лохмотья, и все их примут за поселян или рабов. Вооружение Аравис, наши седла надо завязать в мешки и взвалить нам на спины. Дети сделают вид, что погоняют нас, а народ будет думать, что мы всего лишь обычные вьючные лошади.

— Милая Хвин! — с легкой усмешкой сказала Аравис. — Где найти такого простака, который с первого взгляда не поймет, что Бри — первоклассный боевой конь?!

— Я бы не сказал так уверенно… — возразил Бри, фыркнул и чуточку скосил назад свои уши.

— Я не хуже вас понимаю, что мой план не очень хорош, — с достоинством отвечала Хвин. — Но считаю: это наш единственный шанс попасть на тот берег. И не забывай, Аравис, что нас с Бри не чистили уже целую вечность, поэтому выглядим мы уже не так, как прежде, по крайней мере я. Думаю, если мы посильнее вываляемся в грязи и пойдем, низко свесив головы и еле поднимая копыта, словно мы очень устали или обленились, — может быть, на нас действительно никто не обратит внимания… И не забудьте про наши хвосты. Их надо постричь покороче и… хм… не слишком аккуратно. Понимаете, чтоб торчали такие лохмы…

— Сударыня! Дорогая моя! — возмутился Бри. — Вы представляете, какой у нас будет после этого вид? И какой прием ожидает нас в Нарнии, если мы явимся туда такими?

— Представляю, — смиренно отвечала Хвин (она была очень рассудительной Кобылой). — Но я считаю, что главное для нас — туда попасть.

И хотя план Хвин никому особенно не понравился, в конце концов приняли именно его. После этого беглецы занялись весьма хлопотными, неприятными и очень канительными делами, которые Шаста называл воровством, а Бри — военными рейдами. В тот же вечер один крестьянин не досчитался нескольких мешков, другой назавтра хватился новой веревки.

Но справедливость требует признать, что потрепанная детская одежонка для Аравис была куплена в одной из деревень честь по чести, и заплатили за нее очень щедро. Торжествующий Шаста вернулся с этим приобретением как раз к вечеру. Остальные дожидались его среди деревьев, разросшихся у подножия невысокой лесистой гряды, которая пересекала дорогу. Все были возбуждены, потому что знали: это последняя гряда, и когда они взберутся на нее, перед ними откроется Ташбаан.

— Ох, если бы мы сейчас были уже на том берегу, целые и невредимые! — шепнул Шаста Хвин.

— Если бы! — с горячностью отозвалась Хвин.

Всю ночь они пробирались запутанными тропинками вверх по лесистым склонам, держась подальше от проторенных дорог и доверяя лишь тропам лесорубов и охотников. Когда же они наконец вышли из леса на вершину гряды, то внизу, в долине, увидели море огней. Шаста до этого не представлял, на что похож большой город, поэтому открывшаяся перед ними картина даже испугала его. Они поужинали, и Кони заставили детей лечь спать. И разбудили их очень рано, еще до рассвета.

Небо было усыпано звездами, а трава покрыта холодной росой. Но вот где-то далеко справа, над морем, забрезжил рассвет. Аравис отошла немного в сторону, за кусты, и вскоре вернулась в своей новой одежде, очень и очень потрепанной, с узлом, куда завязала прежнее убранство. Этот узел, ее доспехи, щит и саблю, два седла и прочее конское снаряжение, красивое и дорогое, они сложили в мешки. Бри и Хвин тем временем успели привести себя в такой грязный и запущенный вид, что дальше некуда. И тут вспомнили, что надо укоротить хвосты. Единственное, что годилось для этой операции, — сабля Аравис, которую успели уже упаковать в мешок. Пришлось его развязывать и выкладывать на траву содержимое, пока не добрались до сабли. С непривычки дети долго возились со стрижкой, причиняя порою Лошадям сильную боль.

— Клянусь небесами! — вскричал Бри. — Не будь я Говорящим Конем, уж я бы лягнул тебя как следует! Ты должен был обрезать мне хвост — а не выдирать его с корнем! А ты бы его выдрал, дай тебе волю!

И хотя было еще очень темно, а пальцы детей замерзли так, что едва их слушались, дело было закончено. Большие тюки дети погрузили на спины Лошадей, в руки взяли веревочные недоуздки (надетые на Лошадей вместо прежних нарядных уздечек) — пора было спускаться вниз.

— Помните, что я сказал, — напутствовал напоследок Бри: — Будем держаться вместе, пока сможем. А если не выйдет, встречаемся у Гробниц Древних Царей. Кто бы ни пришел первым, пусть ждет, пока не соберутся остальные.

— А вы, Лошади, — добавил Шаста, — запомните: не разговаривать! Ни в коем случае!

начала Шаста ничего не мог разглядеть в сплошном море тумана, из которого выглядывало лишь несколько куполов и остроконечных башен. Но понемногу становилось светлее, туман рассеивался. И вот он увидел перед собою широкую реку, разделившуюся на два рукава. На острове между ними и стоял город Ташбаан, одно из чудес их мира. Вокруг острова по самому краю, так что вода плескалась о камни, были выстроены высокие стены с таким множеством башен, что Шаста сбился со счета. Внутри город представлял собою высокий холм, застроенный домами и увенчанный дворцом Тисрока и храмом Таша.

Террасы громоздились над террасами, улицы над улицами. Дороги, улочки и лестницы были обсажены темными аллеями лимонных и апельсиновых деревьев. Шаста различал сады на плоских крышах, повсюду пестрели и светились арки, колоннады, шпили, зубчатые стены, высокие башенки. Когда же солнце поднялось из-за моря, огромный серебряный купол храма так и вспыхнул, разбрасывая во все стороны розоватые блики, и казался даже ярче, чем само солнце. Шаста так долго смотрел на него, что когда отвел глаза, ему почудилось, что он почти ослеп.

— Поторопись, Шаста, — то и дело подгонял его Бри.

Берега реки представляли собою сплошное море садов, так что поначалу они показались Шасте густым лесом. И лишь когда наши путники подошли ближе, они увидели, как то тут, то там выглядывают белые стены дач и вилл. Потом Шаста почувствовал чудесный аромат — пахло цветами и спелыми фруктами. Минут через пятнадцать они были уже у самых садов. Дорога стала широкой и мощеной, а по сторонам тянулись высокие стены, через которые свешивались ветви деревьев.

— Ну, знаете! — прошептал Шаста, и в голосе его звучало благоговейное восхищение. — Это же просто чудесное место!

— Еще бы! — отозвался Бри. — Но мне хотелось бы поскорее выбраться отсюда целым и невредимым. Не забывайте: наша цель — Нарния и Север!

И в этот миг послушался негромкий, как бы пульсирующий рокот. Он начал нарастать и звучал все громче и громче, пока им не показалось, что в такт этим звукам закачалась вся долина. Звуки сами по себе были мелодичными, но такими громкими и величественными, что немного пугали.

— Это трубят рога, — объяснил Бри. — Возвещают, что городские ворота открыты. Мы будем возле них через несколько минут… Тебе, Аравис, надо опустить плечи чуть пониже, ступать потяжелее. Постарайся как можно меньше походить на принцессу. Вообрази, что тебя всю жизнь пинали, награждали затрещинами и обзывали всякими нехорошими словами.

— Ну, уж если речь зашла об этом, — отвечала Аравис, — то и тебе, Бри, не мешало бы опустить голову пониже и не выгибать шею такой изящной дугой. Вообрази, что ты не боевой Конь, а замученная крестьянская кляча.

— Тише, — сказал Бри. — Начинается!

Действительно, начиналось самое опасное. Они подошли к берегу реки, и дорога далее шла по длинному многоарочному мосту. Вода ярко сверкала под лучами раннего солнца. Справа, ниже по течению, виднелись мачты кораблей. Впереди, по мосту, уже спешили другие путники — большей частью крестьяне с корзинами на голове или с нагруженными лошадьми и мулами на поводу. Дети и лошади ускорили шаги, нагнали толпу и смешались с нею.

— Тебе нехорошо? — шепотом спросил Шаста у Аравис, заметив странное тревожно-растерянное выражение ее лица.

— Отстань! — огрызнулась та, но было видно, что девочка вот-вот расплачется. — Только тебе и может быть сейчас хорошо! Что такое для тебя Ташбаан? Но мне-то следовало бы въехать сюда на носилках, с солдатами впереди и с рабами позади! И я бы могла ехать на пир к самому тисроку (да живет он вечно!) — а не пробираться по-воровски, как сейчас! Ты даже понять не можешь, каково мне.

А Шаста подумал, что глупо так расстраиваться из-за пустяков.

Мост заканчивался у городских стен, упираясь прямо в ворота, бронзовые створки которых были сейчас широко распахнуты. Ворота эти были на самом деле очень широкими, но казались узкими из-за своей высоты. С каждой стороны стояло по полдюжины солдат, опиравшихся на копья. Как ни страшно было Аравис, она не могла не подумать: «Знали бы они, чья я дочь, сейчас бы разом вскочили, приветствуя меня!» Но остальные думали лишь о том, удастся ли им пройти, и молили небеса, чтоб солдаты ни о чем их не спрашивали. К счастью, все обошлось, если не считать мелкой неприятности. Один из солдат выхватил здоровенную морковину из корзины проходившего мимо крестьянина, запустил ею в Шасту, грубо захохотал, увидев, что попал, и крикнул:

— Эй, ты, конюх! Хотел бы я поглядеть, как тебя выпорет хозяин, когда узнает, что ты везешь товар на его боевом коне!

Шаста сильно перепугался — оказывается, несмотря на все их ухищрения, всякий, кто хоть немного понимает в лошадях, сразу видит, что Бри — боевой конь!

— Мне приказал сам господин, — буркнул он.

Лучше бы он придержал язык, потому что солдат тут же отвесил ему здоровенную затрещину, от которой Шаста едва не свалился:

— Вот паршивец! Вот нахал! Да как ты говоришь со свободным человеком!

Тем не менее их не задержали, и они вошли в город с остальными. Шаста поплакал, но совсем немного: ему было не привыкать к жестоким побоям.

Теперь Ташбаан выглядел далеко не так великолепно, как издали. Первая же улица, где они очутились, оказалась очень узкой и состояла из сплошных стен, почти без окон. Вся улица была запружена народом. Отчасти крестьянами, спешившими на базар (вместе с ними наши путники вошли в город), отчасти городским людом: водоносами, мясниками, привратниками, солдатами, нищими, оборванными ребятишками. Под ногами путались снующие куры, бродячие собаки и босые рабы. Сразу же в лицо им ударил запах — запах множества потных, немытых тел, грязных собак, духов, чеснока, лука, конского пота и вони от раскиданных повсюду куч отбросов.

Шаста делал вид, что ведет Бри. Но на самом деле их всех вел Бри, потому что он один знал дорогу: в нужных местах Бри указывал направление, подталкивая Шасту головой. Они свернули влево и начали взбираться по крутой лестнице на холм. Воздух сразу стал свежее, потому что лестница была обсажена деревьями, а дома стояли только с одной стороны. С другой виделись лишь крыши домов в городском предместье.

Потом они еще раз свернули, только теперь уже направо, продолжая идти вверх. По извилистой дороге они понемногу приближались к центру Ташбаана и вскоре вышли к улицам по-настоящему красивым. То тут, то там на сверкающих пьедесталах высились статуи, изображающие богов и героев Калормена (впрочем, статуи эти были скорее громоздкими, чем приятными на вид). Сводчатые галереи, поддерживаемые колоннами, и пальмы бросали тень на раскаленную мостовую. По сторонам улиц тянулись ограды дворцов. За их сводчатыми воротами Шасте иногда удавалось увидеть зеленые ветви и уловить свежее дуновение фонтана или запах цветущих лужаек. «Наверно, там, внутри, хорошо сейчас!» — думал он.

Завидев очередной поворот, Шаста решил, что уж теперь-то они выберутся из толпы; но это были тщетные надежды. Более того, по красивым улицам они продвигались еще медленнее, так как то и дело приходилось останавливаться. Каждой такой остановке предшествовали громкие крики:

— Дорогу! Дорогу тархану!

Или:

— Дорогу тархине!

Или:

— Расступитесь — пропустите Пятнадцатого Визиря!

Или:

— Пропустите Чрезвычайное посольство!

И толпа изо всех сил прижималась к стенам. Порою Шасте удавалось разглядеть вельможу или знатную даму, ради кого поднималась вся эта кутерьма.

Они проплывали над головами толпы, небрежно развалясь на носилках, которые тащили на плечах четыре, а то и шесть, раба-великана. Вскоре он уяснил, что в Ташбаане существует лишь одно правило уличного движения: тот, кто являлся менее важной персоной, должен был уступать дорогу более важной, если не хотел отведать обжигающего удара бича или толчка в грудь тупым концом копья.

Дети и Лошади как раз находились на великолепной улице почти у самой вершины холма (выше ее располагался лишь дворец тисрока), когда случилась самая неприятная из этих задержек.

— Дорогу! Дорогу! Дорогу! — услышали они уже изрядно надоевший крик. — Дорогу королю Белых Варваров, гостю тисрока (да живет он вечно!)! Дорогу нарнианским владыкам!

Шаста изо всех сил старался стащить Бри с проезжей части улицы. Но не так-то легко заставить коня (будь это даже Говорящий Конь из Нарнии) податься назад, когда сам он этого не желает. А тут еще какая-то женщина с корзиной в руках, стоявшая позади Шасты, крепко огрела его этой корзиной по спине и крикнула:

— Ну, ты! Куда прешь?

Тут кто-то двинул его локтем в бок, да так, что в глазах у него потемнело, и он невольно выпустил повод Бри. Только он пришел в себя, как толпа сзади уже так уплотнилась, что прошмыгнуть к стене стало невозможно. Сам того не желая, Шаста оказался в первом ряду, получив прекрасную возможность разглядеть тех, ради кого освобождали улицу.

Они были совершенно непохожи на вельмож, которых мальчик успел повидать за день. Глашатаи, бежавшие впереди и кричавшие «Дорогу!», были калорменцами. Но вслед за ними не следовало носилок: эти знатные господа предпочитали идти пешком. Их шло с полдюжины, и таких людей видеть Шасте прежде не доводилось.

Светлокожие, как и он сам, а большинство, вдобавок, и белокурые, одеты они были не так, как калорменцы: ноги до колен голые, вся одежда состояла из легких туник самых ярких, смелых и очень красивых расцветок: веселого желтого цвета, лесной зелени, ярко-голубого, бирюзового. На головах, вместо тяжелых тюрбанов, серебряные шапочки, усеянные самоцветами. Некоторые шли совсем с непокрытой головой. На поясе сбоку висели мечи — длинные и прямые, а не кривые, как сабли калорменцев. И вид у них был не суровый и таинственный, какой напускали на себя знатные калорменцы, — шли они легко и свободно, позволяли себе покачиваться на ходу и размахивать руками, болтать и смеяться. Один даже что-то насвистывал. Сразу было видно, что они готовы подружиться с каждым, кто проявит к ним дружелюбие, а остальные им не интересны. И Шаста подумал, что ему в жизни еще не доводилось видеть таких красивых и привлекательных людей.

Больше он ничего не успел подумать, потому что сразу же случилась ужасная вещь. Светловолосый юноша, шагавший впереди, неожиданно повернулся к Шасте и крикнул:

— Вот он! Вот наш беглец!

Он крепко ухватил Шасту за плечо и тут же дал ему затрещину — не такую, из-за которой стоило плакать, но достаточно крепкую, чтобы чувствовать решительное неодобрение. Потом он сильно встряхнул Шасту и сказал:

— И вам не стыдно, сударь? Не стыдно? Королева Сьюзен проплакала из-за вас всю ночь, у нее глаза красные… Как вы позволили себе такое? Проболтаться невесть где всю ночь! Где вы были?

Если бы Шаста мог, он тотчас бы шмыгнул под брюхо Бри и попытался затеряться в толпе. Но поздно: светловолосые люди сразу же плотно окружили его.

Разумеется, первым его побуждением было сказать им, что он всего лишь сын бедного рыбака Аршиша и что эти иноземные господа приняли его за кого-то другого. Но потом Шаста сообразил, что менее всего на свете ему следует объяснять здесь, в этом переполненном народом месте, кто он такой и как сюда попал. Если он начнет отнекиваться, его станут расспрашивать, и рано или поздно — и скорее всего рано — его заставят объяснить, где он взял свою лошадь, и кто такая Аравис, тогда им придется распроститься с надеждой выбраться из Ташбаана. Поэтому следующей его мыслью было посмотреть, как там Бри, и попросить у него помощи и совета. Но Бри совсем не хотел показать всей этой толпе, что он Говорящий Конь, и глядел на Шасту с тем же тупым безразличием, с каким на него глядел бы конь обычный. Аравис… на Аравис Шаста не посмел даже взглянуть, боясь привлечь к ней внимание. К тому же, все случилось так быстро, что у него совсем не было возможности обдумать свое положение. Вожак нарнианцев сказал:

— Возьмите, Перидан, этого маленького паршивца за руку — конечно, со всей подобающей учтивостью — но ни за что не выпускайте. А я возьму его за другую руку. И вперед. Надо поскорее доставить этого шалопая в резиденцию, чтобы наша царственная сестра смогла наконец успокоиться.

Таким образом, не успели наши путешественники пройти и полпути по Ташбаану, как все их планы рухнули. Шаста не смел даже попрощаться со своими друзьями и ушел от них, окруженный плотным кольцом чужеземцев, не зная, что еще обрушится на него в следующую минуту. Нарнианский король — по тому, как с ним говорили остальные, Шаста догадался, что это был король — засыпал его вопросами: где он был, как умудрился ускользнуть, куда девал свою одежду и понимает ли он, как нехорошо поступил. Из слов короля выходило, что своим поступком Шаста показал им, что ни в грош не ставит их всех.

Шаста молчал, так как не мог сообразить, что ему сказать, не выдав при этом своих друзей.

— Молчим? Ни гугу? — продолжал распекать его король. — Должен сказать вам откровенно, принц, что когда вы молчите, как повешенный, вы делаете еще меньше чести вашему семейству, чем прежней глупой выходкой, которую вы себе позволили. Убежать можно не подумав или оттого, что нашло озорное настроение. Такое может случиться с каждым мальчишкой. Но королевский сын, если уж с ним случилась такая провинность, должен уметь держать ответ за свои поступки, а не молчать, как нашкодивший калорменский раб…

Слышать все это было очень неприятно. К тому же Шаста чувствовал, что молодой король — самый хороший человек из всех взрослых, каких он знал до сих пор, и ему хотелось понравиться ему.

Иноземцы вели его, крепко держа за обе руки, по какой-то узкой лестнице. Потом они немного спустились вниз по этой лестнице, затем поднялись вверх по другой и вышли прямо к двери в высокой белой стене, возле которой возвышались кипарисы. Пройдя в дверь, Шаста очутился во дворе, скорее достойным называться садом. Посреди двора был мраморный бассейн с прозрачной водой, подернутой рябью из-за соседнего фонтана. Струи фонтана широким веером взлетали вверх и падали обратно. Вокруг бассейна расстилалась лужайка с ровной густой травой. Здесь росли апельсиновые деревья, а белые стены, окружавшие двор, были украшены вьющимися розами. Шум, пыль и толчея улицы сразу исчезли, словно их и не бывало. Шасту быстро провели через сад.

Глашатаи остались снаружи, а мальчик и его сопровождающие вошли в темную дверь. Его вели по коридорам с восхитительно прохладным каменным полом, по которому так приятно было ступать босым горячим ногам. Потом они начали подниматься по лестнице. И вот он уже стоял, растерянно моргая, в просторной, полной света и воздуха комнате, с широко распахнутыми окнами. Окна выходили на север, так что в комнату лучи солнца не проникали. Пол был покрыт ковром такой чудесной расцветки, какой он в жизни не видел. Его ноги утопали в нем, будто он ступал по густому мху. Вдоль стен тянулись низкие диваны с множеством подушек. Комната была полна народу. Шаста сразу увидел, что среди этих людей есть очень странные особы, но обдумать это не успел, потому что перед ним оказалась дама — да такая красивая, что он и не предполагал, что возможна подобная красота. Дама эта поднялась с дивана, кинулась ему навстречу, обняла и принялась его целовать, приговаривая:

— Ах, Корин, Корин, как ты мог? Ведь мы были такими друзьями с тех пор, как умерла твоя мать! Что бы я сказала твоему царственному отцу, если бы ты не нашелся, и нам пришлось бы вернуться без тебя? Из-за этого могла бы начаться война между Арченландом и Нарнией — а ведь наши народы дружны с незапамятных времен! Неужели ты хотел этого? Нехорошо, очень нехорошо, дружок, что ты так поступил с нами!

«Выходит, — подумал Шаста, — что они меня приняли за принца Арченланда — если есть такой на свете. А это, наверно, нарнианцы. Интересно, где же тогда сейчас настоящий Корин?»

Но сколько он ни думал, ему не удалось придумать ничего, что можно было бы сказать вслух.

— Где же ты был, Корин? — спросила его дама, не снимая руки с его плеча.

— Я… я не знаю, — с трудом выдавил из себя Шаста.

— Вот так-то обстоит дело, Сьюзен, — сказал молодой король. — Мне не удалось ничего из него вытянуть — ни истины, ни лжи!

— Ваши величества! Королева Сьюзен! Король Эдмунд! — заговорил кто-то рядом. Шаста обернулся, чтобы взглянуть, кто это, и от удивления и невольного испуга чуть не задохнулся.

Это была одна из тех странных фигур, которых он приметил краем глаза, когда входил в комнату. Только теперь Шаста увидел, до чего же она странная. От пояса и выше это был человек, но ниже все заросло шерстью, как у козла, да и сами ноги были козлиные, с маленькими раздвоенными копытцами. У существа были хвост, правда, длиннее, чем полагается козлу. Кожа у него была красноватой, на голове — курчавые волосы, откуда выглядывали маленькие рожки. Была и бородка — коротенькая и острая.

Это был фавн, существо, которого раньше Шаста не видел даже на картинках и не слышал, что на свете бывают такие. Если вы читали книгу под названием «Лев, Колдунья и платяной шкаф», то, наверно, вам будет приятно узнать, что это был тот самый фавн по имени Тумнус, которого Люси, сестра королевы Сьюзен, встретила в первый день пребывания в Нарнии. Теперь, разумеется, он был намного старше, потому что к тому времени, о котором мы ведем рассказ, Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси пробыли королями Нарнии уже много лет.

— Ваши величества! — сказал фавн. — Наш маленький принц слишком долго пробыл на солнце. Вы поглядите на него! У него наверняка солнечный удар. Он действительно не понимает, где он был и куда попал сейчас.

После этого Шасту сразу перестали бранить и расспрашивать, а тотчас же уложили на диван, на мягкие подушки, напоили ледяным шербетом и велели лежать спокойно и не волноваться.

Ничего подобного Шаста не испытывал никогда в жизни. Раньше он и вообразить не мог, что можно лежать на диване, столь мягком и удобном, как этот, или пить столь восхитительно вкусный напиток, как этот шербет. Но его по-прежнему мучил вопрос, что случилось с остальными. И вместо того, чтобы наслаждаться, он думал, как бы ему сбежать отсюда и встретиться с друзьями у Гробниц. К тому же он боялся, что с минуты на минуту может явиться настоящий Принц. Но лежать было так уютно, что понемногу все эти заботы стали казаться ему не такими и срочными. Он уже думал о том, как попозже, может быть, еще принесут что-нибудь вкусное, он поест и тогда обдумает все как следует.

Он с прежним интересом разглядывал тех, кто присутствовал в этой прохладной и свежей комнате. А поглядеть было на что. Кроме фавна, там находились еще два гнома (которых он тоже никогда раньше не видел) и один очень большой ворон. Остальные — люди, взрослые, но молодые и красивые. У всех, как мужчин, так и женщин, были очень приятные лица и голоса — намного приятнее, чем у калорменцев. А вскоре Шаста услышал такое, что начал с живым интересом прислушиваться к разговору.

— А теперь, сударыня, — сказал король, обращаясь к королеве (той самой даме, которая целовала Шасту), — мне нужно знать, каковы ваши намерения. Мы прожили в этом городе уже три недели. Принимаете ли вы предложение вашего темнолицего поклонника, принца Рабадаша?

Дама покачала головой.

— Нет, брат мой, — отвечала она. — Даже за все сокровища Ташбаана!

«Вот оно что! — подумал Шаста. — Хотя они король и королева, но не муж и жена, а брат и сестра».

— Я очень рад, сестра, — сказал король. — Если бы вы согласились, я не смог бы любить вас, как прежде. И теперь я могу сказать вам, что когда он впервые прибыл в Нарнию, как чрезвычайный посол Тисрока, да и позднее, когда он гостил у нас в Каир-Паравеле, меня немало удивляло, как он смог тронуть ваше сердце и как вы могли выказывать ему благосклонность.

— Это был всего лишь глупый каприз, Эдмунд, — промолвила королева Сьюзен, — и мне остается теперь лишь умолять вас о снисхождении. Может быть, меня извиняет то, что пока этот принц гостил у нас в Нарнии, он вел себя совсем иначе, нежели здесь, в Ташбаане. Вы ведь сами были свидетелями подвигов, которые он совершил на великом ристалище. И вы сочувствовали ему, когда брат наш, Верховный Король, опрометчиво выказал ему свой гнев. Вспомните, каким кротким и учтивым был он на протяжении всех семи дней. Но здесь, в своем городе, он показал нам совсем другое лицо.

— Крак! — сказал Ворон. — Еще в старину говорили: суди медведя по тому, каков он в своей берлоге!

— Ты прав, мой дорогой Желтолап, — согласился один из гномов. — И у нас есть поговорка: хочешь меня знать — приходи и поживи со мною.

— Да, — произнес король. — Здесь-то мы увидели его без маски. Он самый надменный, кровожадный, расточительный, бессердечный и самонадеянный деспот, каких еще, наверное, не рождалось в этом мире.

— В таком случае — во имя Аслана! — воскликнула Сьюзен. — Давайте немедленно покинем Ташбаан! Сегодня же!

— Теперь это будет не так-то просто, Сьюзен, — сказал король Эдмунд. — Теперь я могу открыть то, о чем молчал все эти дни. Перидан, будь так добр, присмотри за дверью, чтобы никто не мог нас подслушать. Там все в порядке? Хорошо. Потому что речь пойдет о вещах, требующих строжайшей тайны.

Лица всех присутствующих стали очень серьезными. Королева Сьюзен вскочила и бросилась к брату.

— Ах, Эдмунд! — вскричала она. — Ты меня пугаешь. Какое у тебя лицо!

орогая сестра! Сударыня! — начал Эдмунд. — Держитесь. Пришло время выказать присущее вам мужество. Скажу откровенно, нам угрожает немалая опасность.

— В чем она, Эдмунд? — спросила королева Сьюзен.

— А в том, — отвечал Эдмунд, — что нам так просто не покинуть Ташбаан. Так я считаю. Пока принц еще мог надеяться, что ты примешь его предложение, мы были для него почетными гостями. Но стоит ему узнать о твоем решительном отказе — клянусь Гривой Льва, — мы сразу окажемся пленниками.

Один из гномов тихонько присвистнул.

— Я предупреждал ваше величество, я предупреждал! — хрипло прокаркал Желтолап. — Как сказал омар, угодив в горшок: «легко войти, да нелегко выйти!»

Когда все немного успокоились, король Эдмунд продолжал:

— Это утро я провел вместе с принцем. К великому сожалению, он совсем не привык к тому, чтобы кто-то ему возражал. Он был крайне раздражен тем, что ты так долго тянешь с ответом и что он до сих пор не может быть уверен в твоем согласии. Нынче утром он очень настаивал, чтобы я рассказал, что у тебя на уме. Он требовал, чтобы ты скорее приняла решение. Я уклонился от прямого ответа, понимая, что следует немного уменьшить его уверенность. Слегка пошутил, как это принято, насчет женских причуд и фантазий и даже намекнул, что его сватовство с самого начала было принято довольно прохладно. И тогда он не счел нужным скрывать свой гнев — и это опасный признак. Я бы даже сказал, что он нам грозил — хотя старался еще соблюдать некоторую учтивость.

— Да, — сказал господин Тумнус. — Я вчера вечером ужинал у великого визиря и почувствовал то же самое. Он спрашивал меня, нравится ли мне в Ташбаане. Я не приучен лгать, но не мог же я сказать открыто, что мне здесь ненавистен каждый камень. Поэтому я сказал, что близится середина лета, и сердце мое стремится в прохладные леса и росистые долины Нарнии. Тогда он улыбнулся — а улыбка эта мне очень не понравилась — и сказал: «Никто не помешает тебе снова танцевать там, маленький козлоног. В любой момент вам позволят отбыть — в обмен на невесту для нашего принца».

— Уж не думаете ли вы, что он намерен жениться на мне насильно? — воскликнула королева Сьюзен.

— Я очень боюсь этого, Сьюзен, — ответил Эдмунд. — Либо женится, либо, что еще хуже, сделает тебя своей рабыней.

— Неужели посмеет? Или тисрок считает, что брат наш, Верховный Король Питер, стерпит такое надругательство?

— Сир, — сказал королю Перидан. — Я тоже не верю, что они пойдут на столь безрассудный шаг. Или они думают, что в Нарнии нет ни мечей, ни копий?

— Увы! — отвечал Эдмунд. — Кажется мне, что тисрок сейчас не очень-то боится войны с Нарнией. Ведь Нарния — маленькая страна. А маленькие страны всегда ненавистны властителям соседних империй. Они готовы на все, чтобы поглотить их, уничтожить, стереть с лица земли. Когда этот принц в первый раз явился в Каир-Паравель в качестве твоего поклонника — уже тогда у меня промелькнула мысль, что отец его ищет какой-то повод, чтобы обрушиться на нас. Ведь его давняя мечта — одним ударом покончить и с Нарнией, и с Арченландом.

— Пусть попробует, — сказал второй гном. — На море мы будем посильнее, чем он. А чтобы напасть на нас с суши, ему придется перейти пустыню.

— Ты был бы прав, дружище, — отвечал Эдмунд, — если бы пустыня действительно была для нас надежной защитой… Ты хочешь что-то сказать, Желтолап?

— Я неплохо знаю пустыню, — сказал Ворон. — В молодости я излетал ее вдоль и поперек. (Можете не сомневаться, что при этих словах Шаста навострил уши). И вот что я вам скажу: если тисрок пойдет с большой армией через Великий Оазис, никогда ему не довести эту армию до Арченланда. Хотя они и достигнут оазиса к концу первого дневного перехода, но воды всех тамошних источников не хватит, чтобы напоить его людей и животных. А есть и другая дорога.

Шаста затаил дыхание.

— Отыскать эту дорогу не составит труда, — продолжал Ворон. — Если он выступит в поход от Гробниц Древних Царей, что на северной окраине города, то надо все время идти на север, но так, чтобы глаза смотрели на двойную вершину горы Пир. Если идти на самой большой скорости, на какую способны кони, то к концу первого дня он достигнет входа в каменную долину — такую узкую, что человек может тысячу раз пройти на расстоянии сотни ярдов от нее и не узнает, что она там есть. А если заглянет в эту долину сверху, то не увидит, ни воды, ни травы — ничего, что считается полезным. Если он все-таки доедет до нее, то внизу найдет реку, и по ее руслу он может добраться до самого Арченланда.

— А сами калорменцы знают про эту Западную дорогу? — спросила королева.

— Друзья мои! Опомнитесь! — сказал Эдмунд. — Нам-то какая от этого польза? Мы же сейчас говорим не о том, кто победит, если вспыхнет война между Калорменом и Нарнией! Нам сейчас надо решить, как спасти честь королевы и нашу жизнь. Нам надо выбраться из этого дьявольского города! Наш брат может тысячу раз разгромить этого тисрока, но сначала всем нам перережут глотки, а ее королевское величество станет женой, или, скорее, рабыней калорменского принца!

— Мы не безоружны, король, — сказал первый гном, — а этот дом годится для того, чтобы выдержать в нем осаду.

— Коли дело дойдет до осады, — сказал король, — я не сомневаюсь, что каждый из нас дорого заплатит за свою жизнь, а к королеве они смогут подойти только по нашим трупам. Но все скажут, что мы погибли как крысы, позволившие запереть себя в ловушке.

— Правильно, — каркнул Ворон. — Если мы останемся здесь, о нас потом, может быть, и сложат славную историю, но на большее нечего рассчитывать. Даже если мы несколько раз отобьем натиск, враг может поджечь этот дом.

— Я — причина всему, — сказала королева Сьюзен и расплакалась. — Если бы не я, мы бы не покинули Каир-Паравеля. Ах, как мы были счастливы, пока к нам не явилось калорменское посольство… Тогда как раз Кроты посадили для нас новый сад… ах… ох!

И, закрыв лицо ладонями, она разрыдалась.

— Приободрись, Сью, — сказал Эдмунд. — Помни, что мы… Вы хотели что-то сказать, господин Тумнус?

Он спросил это потому, что фавн ухватился руками за свои рожки, будто собирался, держась за них, снять с себя голову. Он бегал по комнате и крутил ею так, словно она у него сильно болела.

— Не надо говорить со мною, — отвечал господин Тумнус. — Не обращайте внимания. Я думаю. Я думаю так, что вот-вот задохнусь. Подождите, подождите, подождите…

На минуту все пришли в замешательство. Потом фавн поднял голову, протяжно вздохнул, наморщил лоб и заговорил:

— Трудность состоит в том, что надо добраться до пристани и взойти на корабль, погрузив заодно кое-какие припасы, — но так, чтобы никто этого не увидел и не помешал нам.

— Хмм, — недоверчиво протянул король Эдмунд.

— Постойте, — продолжал фавн. — Можно и не прятаться. Почему бы вашим величествам не пригласить принца на большой пир на борту нашего корабля «Морская звезда»? Скажем, на завтрашний вечер. И послать ему письмо, составленное в столь любезных выражениях, какие можно позволить, не умаляя честь королевы. Так, чтоб у принца появилась надежда на то, что королева вот-вот уступит.

— Это очень ценный совет, сир, — каркнул Ворон.

— А потом, — продолжал все быстрее и громче возбужденный Тумнус, — никого не удивит, что мы весь день будем ходить на корабль и обратно — надо же все приготовить к приему такого гостя… Пусть кто-нибудь отправится на базар и потратит все наши деньги до последней монеты на фрукты, сладости и вино — как будто мы действительно готовимся к пиру. Заодно пригласим на корабль фокусников, жонглеров, танцовщиц, музыкантов и прочий подобный люд. На завтрашнюю ночь.

— Понятно, — промолвил король Эдмунд, потирая руки.

— И мы все, — сказал Тумнус, — поднимемся на корабль сегодняшней ночью. И как только стемнеет…

— Поднимем паруса и наляжем на весла! — воскликнул Эдмунд.

— И полетим к морю! — крикнул фавн, подпрыгнул и пустился в пляс.

— А в море возьмем курс на север! — сказал первый гном.

— И помчимся домой! Уррра! Нарния и Север! — вскричали остальные.

— А принц проснется утром и узнает, что его птички упорхнули! — сказал Перидан и захлопал в ладоши.

— Ах, Тумнус, дорогой господин Тумнус! — воскликнула королева, схватила его за руки и начала размахивать ими, как в танце. — Вы спасли нас всех!

— Но принц погонится за нами, — сказал другой вельможа, имени которого Шаста не знал.

— Это меня ничуть не беспокоит, — ответил Эдмунд. — Я видел на реке все их корабли — ни одного большого военного судна или быстроходной галеры! Хотел бы я поглядеть, как они нас будут догонять! А если даже и догонят — «Морская звезда» потопит любое их судно.

— Сир, — сказал Ворон, — лучшего плана нам не придумать, даже если бы мы совещались семь дней подряд. А теперь, как говорится у нас, птиц, — сначала гнезда вить, а потом и птенцов выводить. То есть давайте сначала пообедаем, а потом сразу приступим к делу.

Тут все встали, дверь распахнулась, вельможи и чудные существа стали по обе ее стороны, пропуская вперед короля и королеву, чтобы те вышли первыми. Шаста был в затруднении — что же теперь делать? Но Тумнус сказал ему:

— Не вставайте, ваше высочество. Полежите здесь, а я через несколько минут принесу вам что-нибудь вкусненькое.

Шаста снова опустил голову на подушку и вскоре остался один в комнате.

«Это же просто ужас», — думал он.

Но ему даже в голову не пришло, что можно рассказать нарнианцам всю правду и попросить у них помощи. Он вырос рядом с таким вспыльчивым и тяжелым на руку человеком, как Аршиш, и твердо усвоил, что взрослым нельзя ничего рассказывать, если только они не припрут тебя к стенке. Он был уверен, что о чем их ни попросишь, они либо откажутся сделать, либо испортят все так, что хуже некуда. К тому же он был уверен, что если даже нарнианский король обойдется дружелюбно с Лошадьми — ведь как-никак они Говорящие Лошади из Нарнии, — но Аравис-то калорменка, и он ее либо продаст в рабство, либо отошлет назад к отцу. А что касается самого Шасты… «Мне просто нельзя признаться теперь, что я не принц Корин — после того, как я услышал их план, — думал мальчик. — А если они вдруг узнают, что я им чужой, то живым мне отсюда не выбраться. Они испугаются, что выдам их тисроку. Они меня убьют… Но вот-вот вернется настоящий Корин. Тогда уж все откроется, мне конец!»

Как видите, он совершенно не представлял себе, как поступают благородные люди, рожденные в свободной стране.

«Что же мне делать? Что делать? — в отчаянии спрашивал он себя. — Тише! Идет тот самый маленький козлоног!»

И действительно, в комнату, пританцовывая, вбежал фавн, держа в руках поднос чуть ли не больше себя самого. Он поставил его на низенький столик возле дивана, на котором лежал Шаста, а сам уселся прямо на ковре, скрестив свои козлиные ноги.

— Поглядите, милый принц! — сказал он. — Нам сготовили славный обед. Ешьте! Это будет наша последняя трапеза в Ташбаане.

По сравнению с обычными калорменскими блюдами, это была просто чудесная еда. Не знаю, как вам, но Шасте она очень понравилась. На подносе лежали омары, салат, фаршированные миндалем и трюфелями бекасы и какие-то замысловатые кушанья из риса и куриной печени. Еще были охлажденные дыни, кисель из крыжовника, кисель из тутовых ягод, изюм, орехи и всякие вкусные вещи из мороженого. Там стояла даже маленькая бутылочка с вином, которое почему-то называлось «белым», хотя на самом деле было желтого цвета.

Пока Шаста всё это с аппетитом ел, добрый маленький фавн, считавший, что мальчик еще не оправился от солнечного удара, говорил без умолку — о том, как славно они будут проводить время, когда вернутся домой; о добром старом отце принца, арченландском короле Луне, об их маленьком замке на южном склоне перевала…

— Надеюсь, вы не забыли, ваше высочество, — говорил господин Тумнус, — что к следующему дню рождения вам обещали подарить боевые доспехи и боевого коня. А после этого ваше высочество начнет обучаться бою на копьях, и вам разрешат выступать на турнирах. И если все будет хорошо, через несколько лет король Питер, как он и обещал вашему батюшке, лично возведет вас в рыцарский сан в Парадном Зале Каир-Паравеля. Ну и, разумеется, вы постоянно будете ездить из Нарнии в Арченланд и из Арченланда в Нарнию через перевал по дороге, которая проходит совсем недалеко от моего дома. Надеюсь, вы не забыли, что обещали погостить у меня с недельку во время Летнего Фестиваля. Мы будем жечь костры, и фавны будут ночи напролет танцевать с дриадами в самом сердце леса…

Когда Шаста съел все, что ему принесли, фавн сказал, чтобы он оставался здесь.

— Вам не помешает немного поспать, ваше высочество, — сказал он. — Как только придет пора отправляться на корабль, я вас разбужу. И мы поплывем домой. Нарния и Север!

И обед, и все, о чем говорил с ним Тумнус, показались Шасте такими восхитительными, что когда он остался один, мысли его приняли совершенно неожиданный оборот. Ему вдруг захотелось, чтобы настоящий принц Корин так и не нашелся. Хотя бы до тех пор, пока корабль не отплывет в Нарнию, когда будет уже слишком поздно что-то исправить. Боюсь, его совсем не интересовало, что станется в таком случае с Корином. Если Шаста о ком еще и беспокоился, так это о Бри и Аравис, которые дожидаются его у Гробниц. Но потом он сказал себе: «Но я-то чем могу им помочь?» Выходило, что ничем. Потом появилась и такая мысль: «Эта Аравис считала, что слишком хороша, чтобы ехать со мною, — она только обрадуется, если они продолжат путь без меня!» Потом его начала одолевать назойливая мысль, что плыть в Нарнию на корабле намного быстрее и приятнее, чем добираться туда по пустыне…

Но, каковы бы ни были его мысли, с ним случилось то, что неизбежно случается со всяким, кому пришлось встать ни свет ни заря, долго ходить пешком по жаре, пережить много волнений, а потом плотно и очень вкусно поесть и оказаться на мягкой софе в прохладной комнате, где слышалось только жужжание пчел, изредка залетавших в окна. Он уснул.

Проснулся он от какого-то громкого звука. Вскочив с дивана, Шаста поспешно огляделся. Стоило ему увидеть комнату, как он понял, что проспал не один час. Понял он и причину пробуждения: дорогая фарфоровая ваза, стоявшая раньше на подоконнике, теперь валялась на полу, рассыпавшаяся не менее чем на тридцать осколков. Но у него не было времени долго к ней приглядываться. Внимание Шасты сразу приковали две ладони на подоконнике — за окном кто-то был. Этот кто-то вцепился в подоконник так сильно, что костяшки его пальцев стали совсем белыми. Затем показалась голова, за нею — плечи. И вот уже мальчик — примерно одних лет с Шастой — сидел на подоконнике верхом, перекинув одну ногу в комнату.

Шасте еще ни разу не приходилось видеть в зеркале свое лицо, но если бы и приходилось, то вряд ли бы он понял, что этот мальчик был его точной копией. Потому что в тот момент мальчик не был даже похож на самого себя: под глазом у него красовался огромный синяк, во рту не хватало зубов, а одежда — когда-то очень красивая и богатая — была вся исцарапана и перепачкана. Вдобавок лицо его было расцарапано и покрыто грязью.

— Ты кто такой? — шепотом спросил мальчик.

— А ты — принц Корин? — произнес вместо ответа Шаста.

— Разумеется, — отвечал тот. — А вот кто ты?

— Да никто… я хотел сказать, ничего особенного, — пролепетал Шаста. — Меня схватил на улице и привел сюда король Эдмунд, потому что принял за тебя. Наверно, мы здорово похожи друг на друга. А как ты сюда пробрался? Я смогу уйти отсюда этим путем?

— Конечно — если умеешь лазить, — отвечал Корин. — Только зачем торопиться? Если нас действительно не отличить друг от друга, можно устроить просто потрясающую потеху…

— Нет, нет, — замотал головой Шаста. — Нам надо сразу же поменяться местами. Я страшно боюсь, что вот-вот придет господин Тумнус, увидит нас вместе, и все выплывет наружу… Я же все время прикидывался, будто я и в самом деле ты. Ты еще не знаешь — вы уезжаете. Тайно. Нынче ночью… А где ты пропадал все время?

— Да я и сам не знаю… Я вышел на улицу, и там какой-то мальчишка позволил себе грязно пошутить над королевой Сьюзен. Ну, пришлось мне его уложить на обе лопатки. Он вскочил, завопил и вбежал в какой-то дом. Оттуда сразу же вышел взрослый верзила — оказывается, его брат. Они накинулись на меня, я отбивался, пока мы не наскочили на каких-то трех стариков с копьями, а те кликнули стражу. Мне вдобавок пришлось драться и со стражей. Под конец все они уложили меня на обе лопатки. В голове у меня все потемнело, а когда прояснилось, я почувствовал, что стражники меня куда-то волокут. Притащили и заперли. Я посидел немного, потом спросил у них, не возражают ли они против стаканчика вина. Они сказали, что не имеют ничего против, и что коли я их угощу, то они согласны считать все происшедшее недоразумением.

Ну, они отвели меня в какую-то винную лавку, я их угостил, они расселись и пили до тех пор, пока один за другим не задремали. Тогда я решил, что мне пора смываться, и потихоньку ускользнул оттуда. И сразу же наткнулся на мальчишку — того самого, с которого и началась вся эта кутерьма. Он зачем-то все время слонялся поблизости. На этот раз я поколотил его как следует. Потом, конечно, мне пришлось залезть по водосточной трубе на какую-то крышу и лежать там, притаившись, до самого утра. Потом искал дорогу сюда… Послушай, тут не найдется чего-нибудь попить?

— Все, что было, я выпил, — сказал Шаста. — Лучше расскажи, как ты сюда попал. Мне нельзя терять ни минуты. А ты ложись на диван, закрой глаза и притворись… Да нет, ничего не получится. И одежда у тебя другая, и синяк под глазом… Как только я уйду и буду в безопасности, тебе лучше рассказать им всю правду.

— Что еще, по-твоему, я могу им рассказать? — спросил принц несколько рассерженно. — Но ты не сказал, кто ты такой.

— Долго рассказывать, а времени нет, — сказал Шаста. — Наверно, нарнианец, во всяком случае, северянин. Но всю жизнь прожил в Калормене. А теперь мы бежим отсюда. Через пустыню. Я, две Говорящих Лошади и… впрочем, это неважно. Говори быстрее: как отсюда смыться?

— Гляди, — сказал Корин. — Из этого окна ты спрыгнешь на крышу веранды. Но делай это полегче, чтобы тебя никто не услышал. По крыше иди налево, до той вон стены, а потом лезь на нее — если, конечно, умеешь лазить. По стене иди до угла. А там прыгай вниз, на кучу мусора, она снаружи. Дальше ты уже на свободе.

— Спасибо, — ответил ему Шаста, уже сидя на подоконнике.

Мальчики глянули в глаза друг другу и внезапно почувствовали, что они друзья.

— До свидания! — сказал Корин. — Желаю удачи! Надеюсь, ты благополучно выберешься отсюда.

— До свидания! — сказал Шаста. — Тебе тоже выпадут кое-какие приключения.

— По сравнению с твоими — пустяки, — сказал принц. — Подумать только — через пустыню… А теперь прыгай — да полегче, кому сказано! — крикнул он, когда Шаста уже спрыгнул. — Встретимся в Арченланде. Как приедете туда, сразу иди к моему отцу, королю Луну. Скажи ему, что ты мой друг. А теперь смывайся, да поскорее. Сюда кто-то идет!

егко, на цыпочках, Шаста пробежал по крыше. Она обжигала босые ступни. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы вскарабкаться вверх по стене, а когда он добежал по ней до угла и заглянул вниз, то увидел узкую улочку, откуда на него пахнуло зловонием. Почти у самой стены лежала куча мусора — все так, как объяснял ему принц. Прежде чем спрыгнуть, он огляделся, чтобы отсюда, сверху, выбрать направление, куда бежать дальше.

Судя по всему, он сейчас находился чуть ли не на самой вершине города-острова Ташбаан. Куда бы он ни поворачивался, все было ниже по склону — плоские крыши над другими плоскими крышами. И так — до городской стены с башнями и до северных ворот города. Сразу за стеной сверкала река, а за рекой — невысокий откос, сплошь покрытый садами. За зеленой полосой садов начиналось нечто такое, что он никогда не видел, — ровная желтая поверхность, уходящая вдаль на много миль, слегка рябящая, как море. За нею, в подернутой дымкой дали, у самого края горизонта виднелась огромная голубоватая полоса, бугорчатая, с иззубренными, как у пилы, краями. На некоторых, более крупных зубцах, сверкали крохотные белые шапочки.

— Это пустыня, а за нею горы, — догадался Шаста.

Он спрыгнул на кучу мусора и побежал по узкому извилистому переулку, ведущему вниз по склону холма. Оттуда он попал на широкую улицу, где народу было побольше. Но никто не удостаивал своим вниманием маленького босого оборванца, который сломя голову бежал куда-то вниз. Тем не менее он чувствовал себя тревожно и неуверенно, пока, свернув за очередной угол, не оказался перед городскими воротами. Здесь он снова попал в давку, и ему пришлось немало потолкаться, потому что многие спешили поскорее выбраться из города. На мосту за воротами толпа превратилась в плотную, медленно продвигающуюся очередь. От воды с обеих сторон моста тянуло свежестью, которая показалась ему просто восхитительной после вони, жары и толкотни Ташбаана.

Когда Шаста добрался до конца моста, окружавшая его толпа начала стремительно таять. Люди быстро сворачивали либо влево, либо вправо и растекались по дорогам вдоль берега реки. Он продолжал идти прямо по дороге, ведущей на север между садами. Ею, судя по всему, пользовались не так уж часто.

Вскоре Шаста остался совсем один и, наконец, выбрался на вершину берегового откоса. И остановился, пораженный представшей перед ним картиной. Казалось, он разом переступил границу обитаемого мира — через несколько футов от него трава исчезала совершенно, и начинались пески — бесконечные пески. Песок был немного похож на морской, но крупнее и грубее, потому что его никогда не омывала и не сортировала вода. У самого горизонта смутно синели горы — только теперь они казались еще дальше, чем недавно, с вершины холма.

С великим облегчением Шаста увидел, что до Гробниц отсюда было не более пяти минут ходьбы. Их на самом деле оказалось трудно с чем-либо спутать. Они выглядели точно так, как их описывал Бри, — оплывшие громады обветренного камня, похожие на пчелиные ульи, — только огромные и чуть поуже. Солнце как раз садилось позади них, и на фоне заката они поражали угрюмостью и зловещей чернотой.

Мальчик повернул на запад и побежал к Гробницам, вглядываясь на бегу, нет ли там его друзей. Заходящее солнце светило ему прямо в лицо, и он почти ничего не видел. «К тому же, — говорил он себе, — они должны быть с дальнего края Гробниц, а не с этой стороны, где их всякий может увидеть из города».

Гробниц было с дюжину — сплошные груды камня с единственным входом, низким и сводчатым, за которым зияла кромешная тьма. Поставлены они были без всякого порядка, так что Шаста потратил много времени, чтобы обойти со всех сторон каждую — и убедиться, что никого здесь нет. Никого. И ни звука, потому что здесь, на краю пустыни, не было ничего живого. Наконец солнце село.

И вдруг откуда-то со стороны города донесся жуткий звук. Сердце Шасты заколотилось так, что чуть не выскочило из груди. Ему пришлось прикусить язык, чтобы не завопить от ужаса. Но уже в следующий миг он понял, что это такое. Это трубили трубачи на стенах Ташбаана, возвещая закрытие ворот.

«Не надо быть таким отъявленным трусом, — сказал себе Шаста. — Я уже слышал их сегодня утром».

Но одно дело слышать это утром, когда рядом друзья, и совсем другое — услышать этот звук теперь, перед наступлением ночи, когда остался совсем один на краю пустыни, за запертыми воротами. Ворота закрыты, и, значит, уже нечего рассчитывать на встречу сегодня вечером.

«Может, они остались в Ташбаане на ночь, — думал Шаста, — а может, уже ушли. Без меня. Аравис на это вполне способна… Но Бри не мог бы меня оставить. Нет, не мог. Тогда где же он?»

Надо сказать, что Шаста был несправедлив к Аравис. Конечно, она была надменна, а при случае и совершенно безжалостна, но в то же время надежна. Она никогда бы не бросила спутника, даже такого, кто был ей лично неприятен.

Когда Шаста понял, что ему придется провести ночь одному (а вокруг становилось все темнее и темнее), место это совершенно ему разонравилось. Молчаливые каменные громады вселяли в него какое-то странное и тревожное чувство. Шаста крепился и изо всех сил старался не думать о вурдалаках, но его хватило ненадолго.

— Ой-ой! Помогите! — завопил он, потому что ноги его коснулось что-то мягкое.

Не стоит винить его за этот крик. И вам стало бы не по себе, если бы в такое время да в таком месте кто-то или что-то, совершенно бесшумно подойдя сзади, коснулось вас. А ведь он был уже испуган и ожидал, что в любую минуту может произойти нечто ужасное… Шаста так перепугался, что даже не мог бежать. Он сейчас предпочел бы лучше встретиться с кем угодно, чем оказаться среди угрюмых громад, где покоились Древние Цари, чем метаться меж этих Гробниц и чувствовать, что из тьмы за тобою кто-то следит, чем прислушиваться, не гонится ли кто, даже не смея обернуться. И все-таки он сделал самое разумное в его положении: он обернулся. Сердце его снова бешено заколотилось, на этот раз от облегчения. Это была всего лишь кошка.

Стемнело уже так, что Шаста не мог ее как следует разглядеть — лишь заметил, что кошка очень большая, важная и даже величавая. Казалось, она прожила здесь много-много лет, совсем одна. Она смотрела так, будто знала какую-то великую тайну, но никому не собиралась открывать ее.

— Кисанька, — обратился к ней Шаста. — Ты, случайно, не говорящая?

Кошка поглядела на него еще серьезнее, чем прежде, потом пошла куда-то, и Шасте ничего не оставалось, как последовать за нею. Она повела его сквозь скопление Гробниц к дальнему их краю, обращенному к пустыне. Там она села, прямая как стрела, и обвила хвостом свои лапы. Она сидела, обратив глаза к пустыне и Нарнии, как будто следила за каким-то врагом. Шаста улегся с нею рядом так, что она оказалась у него за спиной, а лицом повернулся к Гробницам. Когда очень страшно, лучше всего глядеть в лицо грозящей опасности, имея за спиной нечто спокойное, теплое и надежное. Песок показался бы вам не очень удобным ложем, но Шаста не одну неделю спал на голой земле и не обращал внимания на такие пустяки. Вскоре он уснул, хотя даже во сне не переставал гадать, что могло приключиться с Бри, Хвин и Аравис.

Неожиданно он проснулся — от крика, какого никогда прежде ему не доводилось слышать.

— Наверно, приснилось, — успокаивал он себя. — Это же ужас что такое.

Он почувствовал, что кошки у него за спиной больше нет, и это ему не понравилось. Шаста продолжал лежать неподвижно, не открывая глаз — он чувствовал, что испугается еще сильнее, если откроет их и увидит Гробницы и всю эту местность: примерно так, как мы с вами, проснувшись среди ночи от чего-то непонятного, остались бы лежать под одеялом, крепко зажмурив глаза. И тут крик повторился — хриплый, визгливый вой, огласивший пустыню у него за спиной. Ему пришлось сесть и открыть глаза.

Ярко светила луна. Гробницы были намного больше и намного ближе, чем он ожидал. Под луною они казались мертвенно-серыми. В этом свете они пугающе напоминали сгорбленных, уродливых великанов, закутанных в бесформенные серые одеяния, скрывавшие их лица. Не так-то приятно было знать, что придется провести рядом с ними всю ночь, совсем одному. Но как ни страшен был этот вид, душераздирающий вой доносился с другой стороны, из пустыни. Шаста повернулся спиной к Гробницам (хотя заставил себя сделать это с большим трудом) и начал вглядываться — нет ли кого на песчаной равнине? Ужасный вопль прозвучал снова.

— Надеюсь, на этот раз не львы, — пробормотал Шаста.

Действительно, эти вопли были совсем не похожи на львиный рев, который Шаста слышал в ту ночь, когда они встретили Хвин и Аравис. На этот раз кричал шакал, но Шаста этого не знал, а если бы и знал, то встреча с шакалом его вряд ли бы обрадовала.

Вопли повторялись все чаще и раздавались все ближе.

— Кто бы там ни был, он не один, — послушав, решил Шаста. — И они приближаются.

Я думаю, если бы он был в состоянии рассуждать более или менее хладнокровно, то просто пошел бы через Гробницы ближе к реке — туда, где тянулись сады и были дома, и куда вряд ли осмелились бы подойти дикие звери пустыни. Но ведь там, в Гробницах, были, как он думал, вурдалаки! Идти через Гробницы означало пройти еще раз мимо тех черных отверстий. А из них мог выйти кто угодно…

Шаста и сам понимал, что этот страх, скорее всего, глупость, но чувствовал, что ему легче встретиться с дикими зверями, чем с теми. Но чем ближе раздавались вопли шакалов, тем страшнее ему становилось. И Гробницы казались уже не такими страшными. Он совсем собрался, пока не поздно, бежать к реке, но внезапно в поле его зрения стремительным прыжком ворвался какой-то зверь. Лунный свет падал на зверя сзади, поэтому виден был лишь его огромный силуэт. Шаста не мог понять, кто он — огромный, с лохматой головой, передвигающийся на четырех ногах. Похоже, на Шасту он совсем не обратил внимания, потому что неожиданно остановился, повернул голову к пустыне и заревел — да так, что ему ответило гулкое эхо Гробниц, а с ног Шасты сдуло песок. Вопли тварей сразу смолкли, и Шасте показалось, что он слышит дробный топоток убегающих ног. Потом громадный зверь обернулся и направился к Шасте.

— Это лев. На этот раз лев, — думал Шаста. — Мне конец. Хотел бы я знать, сильно он меня изранит? Или сразу насмерть? Интересно, что делается с людьми после смерти? Он уже здесь!

Мальчик закрыл глаза и стиснул зубы.

Но вместо ожидаемой от зубов и когтей боли он почувствовал лишь, как что-то теплое укладывается у его ног. Он открыл глаза и сказал:

— Ой, он совсем не такой большой, каким казался. Наполовину меньше… Да нет, вчетверо меньше… Гляди-ка! Это же всего-навсего кошка! Наверно, мне все приснилось: я же видел, что она ростом с лошадь.

Снилось ему все это или нет, но то, что теперь лежало у его ног и смотрело на него, смущая его душу, большими, зелеными, немигающими глазами, действительно было кошкой. Хотя, надо сказать, такой огромной кошки он еще никогда не видал.

— Ох, кисанька! — сказал Шаста дрожащим голосом. — Как хорошо, что это ты. Мне снился просто жуткий сон!

И он снова улегся так, чтобы за спиной была кошка, как в начале ночи. Ее живое тепло растекалось по его телу.

— Сколько бы я еще ни прожил, — сказал вслух Шаста, — никогда не сделаю ничего плохого ни одной кошке. А раньше делал. Тому старому бездомному коту, полумертвому от голода. Он был шелудивый, и я бросил в него камнем, чтобы отогнать… Ой! Что ты делаешь! Прекрати!

Он вскрикнул, потому что кошка извернулась и запустила когти ему в тело.

— Ну и ну! — сказал он. — Вряд ли ты поняла, что я тебе сказал.

Тут же он снова задремал.

Когда наутро проснулся, кошки уже не было. Солнце стояло высоко, и песок успел стать горячим. Шасту разбудила сильная жажда. Он сел и протер глаза. Пустыня стала ослепительно белой. Хотя сюда доносился слабый городской гул, но само место, где он сидел, было очень тихое. Он посмотрел влево на запад, чтобы солнце не било ему прямо в глаза. Горы по ту сторону пустыни обозначились так ясно и резко, словно до них можно было добросить камнем. Он обратил внимание на голубую гору, заканчивающуюся двумя пиками, и решил, что это и есть гора Пир.

— Если Ворон сказал правду, то нам надо двигаться в ту сторону, — сказал Шаста. — Значит, когда придут остальные, не надо будет терять время, определяя, куда идти.

Босой ногой он прочертил в песке прямую, глубокую, хорошо заметную борозду, которая указывала прямо на гору Пир.

Потом он задумался, как раздобыть что-нибудь поесть и попить. Он рысцой побежал сквозь скопление Гробниц обратно к реке. Днем, при солнечном свете, все они выглядели самыми обыкновенными заброшенными строениями, и он удивлялся — чего он так испугался ночью?

Шаста спустился вниз, к полосе возделанной земли на берегу реки. По дороге ему попалось всего несколько человек — совсем немного, потому что городские ворота были давно открыты, и народ, собравшийся перед ними с утра, уже был в городе. Поэтому ему не составило особого труда совершить небольшой «рейд» (как назвал бы это Бри) — то есть перелезть через садовую ограду и выбраться обратно с тремя апельсинами, дыней, горстью фиг и большим гранатом.

Покончив с трапезой, он спустился к реке, стараясь выбрать заводь, которую не видно с моста, и напился. Вода была приятна на вкус и такая прохладная, что он сбросил с себя грязную, пропотевшую одежду и спрыгнул с берега в воду. Разумеется, Шаста, прожив всю жизнь на морском берегу, выучился плавать едва ли не раньше, чем ходить. Выйдя из воды, он лег на траве и начал через реку разглядывать Ташбаан — такой великолепный, могучий, сверкающий, но, как он знал, и опасный.

Вдруг ему пришло в голову, что друзья подошли к Гробницам как раз в то время, пока он купался («и, наверно, уже ушли без меня, с них станется!»). Поэтому он вскочил, испуганный, поспешно натянул на себя одежонку и стремглав побежал назад. Добежав до Гробниц, он снова весь вспотел и захотел пить. Так что, можно считать, купание его оказалось совершенно бесполезным.

Как и всякий день, который мы проводим в одиночестве, дожидаясь кого-нибудь, — этот день, казалось, состоял из доброй сотни часов. Шасте оставалось сидеть в тени и думать. Думал он действительно много, но даже мысли в одиночестве текли медленно. Чаще всего он думал о Нарнии и Корине. Ему хотелось знать, что произошло, когда король и другие нарнианцы узнали, что мальчик, лежавший на диване и выслушивавший все их планы, не был настоящим Корином. Ему было неприятно думать, что эти славные люди могли принять его за шпиона и предателя.

Солнце медленно, очень медленно поднималось, а потом еще медленнее начало клониться к закату. Но никто не приходил и ничего не происходило. Шаста испытывал все большую тревогу. Он вдруг вспомнил, что, когда они условились дожидаться друг друга у Гробниц, никто не уточнил, а сколько же времени надо ждать. Не может же он дожидаться их здесь до конца своей жизни. А скоро снова стемнеет, и ему придется провести здесь еще одну ночь — такую же, как и прошлая.

Эта перспектива заставила его серьезно задуматься. В голову приходил один план за другим. Наконец он остановился на самом скверном из них. Шаста решил подождать, пока совсем стемнеет, потом снова вернуться к реке, набрать дынь, сколько сумеет унести, и затем одному направиться к горе Пир по линии, которую он утром прочертил на песке. Разумеется, это была никчемная идея, и если бы он прочитал про путешествия в пустыне столько книг, сколько мы с вами, она бы ему и в голову не пришла. Но за всю жизнь Шаста не прочел ни одной книжки.

А до захода солнца случилось еще кое-что. Шаста, уже ничего не ожидая, сидел в тени одной из Гробниц и, случайно повернув голову в сторону города, увидел, как оттуда идут к нему две лошади. Сердце его бешено заколотилось — он сразу узнал Бри и Хвин. Но тут же сердце его оборвалось — вела их не Аравис, а совсем чужой человек, в красивой одежде, с оружием — по виду доверенный раб какого-нибудь знатного семейства. Бри и Хвин больше не были выряжены под вьючных лошадей — они были в своих прежних нарядных седлах и уздечках. Что все это значило?

«Это ловушка, — думал Шаста. — Аравис попалась, ее, может быть, пытали, и она выдала остальных. Чего еще ждать от девчонки?.. Они думают, что я подбегу к ним, заговорю с Бри и Хвин. Тогда они схватят и меня!.. А если не подбегу, может быть, потеряю последний шанс увидеться с ними… Ох, если б знать, что там на самом деле случилось!»

Он спрятался за Гробницей, но через каждые несколько минут выглядывал и спрашивал себя, что в его положении хуже — подойти или не подойти?

лучилось же на самом деле вот что. Аравис, увидев, что нарнианцы уводят Шасту и она остается одна с двумя Лошадьми, не растерялась. У нее хватило благоразумия промолчать и вообще ничем себя не выдать. Она схватила недоуздок Бри и стояла на месте, держа обеих Лошадей. Сердце колотилось у нее в груди, как молот, но внешне она была совершенно невозмутима. Как только нарнианские вельможи прошли, она собралась было идти дальше. Но не успела сделать и шагу, закричали снова. «Как они мне все надоели!» — подумала Аравис и вдруг прислушалась к крикам внимательнее:

— Дорогу! — кричали глашатаи. — Дорогу тархине Ласаралин!

Сразу за глашатаями появились четыре вооруженных раба, за ними — четыре носильщика с паланкином, который был весь в развевающихся занавесях и звенел серебряными колокольчиками. От паланкина пахло так, что вся улица вскоре заблагоухала цветами и духами. За паланкином шли рабыни в нарядных одеждах. Завершали процессию конюхи, скороходы, мальчики-пажи и тому подобная челядь.

И Аравис совершила первую свою ошибку, которая могла оказаться роковой. Она ведь неплохо знала Ласаралин. По нашим представлениям, они были вроде школьных подружек, потому что часто гостили в одних и тех же домах и проводили время в одном и том же обществе. Аравис не могла удержаться, чтобы не поднять голову и не посмотреть на нее, — ведь все выглядело так, будто Ласаралин вышла замуж и стала очень важной дамой.

Глаза девочек встретились, и Ласаралин сразу привстала на своих носилках, крикнув тоненьким голоском:

— Аравис! Как ты здесь оказалась? Что ты здесь делаешь? Твой отец…

Нельзя было терять ни мгновения. Аравис тотчас отпустила поводья Лошадей, ухватилась за край носилок и через мгновение уже закачалась рядом с Ласаралин в паланкине, бешено зашептав ей в ухо:

— Замолчи… Слышишь? Заткнись! И спрячь меня! Скажи своим людям…

— Но, милочка, — вскричала Ласаралин, и очень громко.

Ее ничуть не удивило, что народ уставился на эту странную пару — скорее, это даже ей нравилось.

— Делай, что сказано, или в жизни больше не стану разговаривать с тобой! — свирепо прошипела Аравис. — И побыстрее, Лас, прошу тебя. Все очень серьезно. Скажи своим людям, пусть возьмут тех лошадей. И ведут их за нами. Задвинь все занавеси в паланкине. И поскорее куда-нибудь, где меня не найдут. Поскорее, понимаешь?

— Не волнуйся, дорогая, — сказала Ласаралин томным голосом. — Все будет, как ты просишь. Эй, вы! — крикнула она рабам. — Пусть двое возьмут лошадей тархины. Вон тех… И несите нас скорее ко мне домой… Послушай, милочка, ты уверена, что с задернутыми занавесями будет лучше? В такой день, как сегодня?

Но Аравис уже задернула занавеси, заключив себя и Ласаралин в палатке — роскошной, ароматной, но тем не менее душной.

— Нельзя, чтобы меня видели, — объяснила она. — Мой отец не должен знать, что я здесь. Я убежала из дома.

— Ах, милочка, это так интересно! — воскликнула Ласаралин. — Умру от нетерпения, если не узнаю все тотчас же… Дорогая, ты села мне на платье. Ты не подвинешься? Спасибо, так будет лучше. Понимаешь, оно совсем новое. Тебе не нравится? Мне его сшила…

— Ой, Лас, ну нельзя ли посерьезнее? — сказала Аравис. — Где мой отец?

— Ты еще не знаешь? — удивилась Ласаралин. — Разумеется, здесь. Приехал в город вчера и всех расспрашивает о тебе. Подумать только — мы здесь с тобой, а он ничего не знает! Такая забавная вещь, в жизни о таком не слыхала!

И она принялась весело хихикать. Аравис вспомнила, что та всегда была ужасно смешлива.

— Все это совсем не забавно, — сказала она. — Очень серьезно, просто ужасно серьезно. Сможешь ли ты где-нибудь меня спрятать?

— Это нетрудно, дорогая моя, — ответила Ласаралин. — Нас сейчас несут ко мне домой. Мужа нет дома, и никто тебя не увидит… Фу! Это совсем не весело — ехать с закрытыми занавесями. Мне хочется поглядеть на город. Зачем, спрашивается, я надела новое платье, если приходится сидеть вот так, за занавесками?

— Надеюсь, никому не слышно, как ты кричишь на меня во весь голос! — сказала Аравис.

— Разумеется, милочка, никто нас не услышит, — ответила Ласаралин самым небрежным тоном, как о сущей чепухе. — Но ты не сказала мне, что ты думаешь о моем платье…

— Погоди! — перебила ее Аравис. — Сначала скажи своим людям, чтобы они обходились с этими лошадьми как можно почтительнее. Они самые настоящие Говорящие Лошади. Из Нарнии.

— Подумать только! — восхитилась Ласаралин. — Я просто потрясена… Ах!.. Кстати, милочка… ты уже видела эту варварскую королеву из той самой Нарнии? Она сейчас гостит в Ташбаане. Говорят, что принц Рабадаш от любви к ней совсем потерял голову. Последние две недели у нас все время такие восхитительные вечеринки, охота — в жизни не видела ничего подобного! Но сама она, мне кажется, не такая уж хорошенькая. Но зато нарнианские мужчины — просто прелесть! Позавчера мы гуляли на лодках по реке, и на мне было…

— Как бы твои люди, — перебила ее Аравис, — не начали болтать направо и налево, что ты приняла какую-то нищенку к себе в дом. Стоит узнать об этом моему отцу…

— Да не беспокойся ты так из-за этого, милочка! — сказала с досадой Ласаралин. — Дома мы мигом подберем тебе подходящее платье. Да мы уже прибыли.

Действительно, носильщики остановились и осторожно опустили наземь паланкин. Когда они отдернули занавеси, Аравис увидела, что они находятся посреди двора-сада — очень похожего на тот, где несколькими минутами раньше оказался Шаста, только совсем в другой части города. Ласаралин, выбравшись из паланкина, сразу же направилась к дверям, но Аравис остановила ее, напомнив шепотом, что надо предупредить рабов — никому не рассказывать о странной гостье своей хозяйки.

— Прости, милочка, но это как-то вылетело у меня из головы, — сказала Ласаралин. — Эй, вы! Это я вам всем говорю! И привратнику тоже! Сегодня никому нельзя отлучаться из дому. Никому! И если я узнаю, что кто-то болтал об этой юной госпоже, того я сначала прикажу бить кнутами до смерти, потом поджарю, а под конец посажу на хлеб и воду на шесть недель. Ясно?

Хотя Ласаралин несколько раз повторила, что ей смертельно хочется услышать историю Аравис, на самом деле совсем не спешила узнать, что же приключилось с ее подругой. Ей куда больше нравилось рассказывать самой, чем слушать других. Но надо отдать ей справедливость — сначала она заставила Аравис как следует вымыться в роскошной бане (а калорменские бани славились по всему миру), потом одела ее чуть ли не в самое красивое из своих платьев. При этом подняла такую беготню и суету, что Аравис едва сдержалась от гнева. Она вспомнила, что Ласаралин всегда была такой, и ее по-настоящему интересовали только наряды, увеселения да болтовня. Саму Аравис больше всего на свете интересовали стрельба из лука, лошади и собаки, ну, и еще плавание. Сами понимаете, что каждая из них считала свою подругу глупышкой, что не мешало им поддерживать хорошие отношения.

Но вот, наконец, Ласаралин отослала всех, и наши подружки остались одни за трапезой, состоявшей главным образом из взбитых сливок, желе, фруктов, мороженого разных сортов и тому подобного. Они сидели в красивой комнате с колоннами, которая, без сомнения, понравилась бы Аравис больше, если бы к ним все время не приставала балованная обезьянка, любимица Ласаралин, успевавшая повсюду совать свой нос. Наконец, Ласаралин спросила Аравис, из-за чего она убежала из дому. И Аравис рассказала ей всю историю. Ласаралин пришла в недоумение.

— Но дорогая моя! — произнесла она с неподдельным изумлением. — Почему бы тебе и в самом деле не выйти замуж за тархана Ахошту? Все у нас из-за него просто с ума сходят, он довольно мил. А мой муж говорит, что он теперь самый большой человек в Калормене. Ты еще не знаешь? Его только что сделали великим визирем. После смерти старика Аксарты.

— Мне все равно, — сказала Аравис. — Меня тошнит от его вида.

— Но, милочка, ты только подумай! Три дворца, и самый красивый из них внизу, у озера Илькин! У тебя будут платья из жемчуга — это я тебе точно говорю. Ты будешь принимать ванны из молока ослиц. И мы будем видеться чуть ли не каждый день.

— Пусть он лучше следит за своими жемчугами и дворцами, а меня оставит в покое, — сердито ответила Аравис.

— Ты странная девочка, Аравис, и всегда была такой, — сказала Ласаралин. — Чего же еще можно желать?

Но Аравис удалось-таки в конце концов убедить подружку, что ее замыслы вполне серьезны, и даже заставить ее перейти к обсуждению планов о том, что делать дальше. Они сразу договорились, что легче всего вывести за ворота Ташбаана Лошадей и довести их до Гробниц. Никто не остановится и не будет расспрашивать мальчишку-конюха в нарядной одежде, который поведет боевого коня и коня под дамским седлом вниз к реке.

Конюхов у Ласаралин было много, и посланцы нашлись. Гораздо труднее оказалось решить, что же делать с самой Аравис, — ведь ее искал отец. Сначала Аравис попросила, чтобы ее отправили через Северные Ворота в носилках с задернутыми занавесками. Но Ласаралин возразила ей: носилками принято пользоваться только в стенах города, и если увидят, что кого-то в носилках хотят нести за ворота, то обязательно остановят и начнут задавать вопросы.

Они довольно долго ломали голову, как же быть — и времени на это ушло бы еще больше, если бы Аравис не пресекала самым безжалостным образом все попытки подруги отвлечься от главного. Вдруг Ласаралин хлопнула в ладоши и весело воскликнула:

— Ой, что мне пришло в голову! Ведь из города можно выбраться не только через ворота, но и через сад тисрока (да живет он вечно!). Сад спускается к самому берегу, и там есть маленькая пристань — для прогулок по реке. Разумеется, только для тех, кто живет во дворце. Но понимаешь, милочка, — тут она весело захихикала, — мы во дворце стали почти своими. Тебе повезло, что ты попала сразу ко мне. Дорогой наш тисрок — он такой милый! Он приглашает нас во дворец чуть ли не каждый день, и мы там теперь почти как у себя дома. Я так люблю всех наших милых принцев и принцесс, а принца Рабадаша просто обожаю. Если мне вздумается, я могу в любое время дня и ночи попасть туда, чтобы повидаться с кем-нибудь из дворцовых дам. Что, если нам попробовать проскользнуть туда, как только стемнеет, а потом пройти через сад к пристани? Там такие небольшие воротца, и никто их не охраняет, потому что про них знают только свои. А у пристани всегда несколько лодок. Если даже нас застанут…

— Тогда все погибло! — сказала Аравис.

— Да не волнуйся ты так, милочка! — засмеялась Ласаралин. — Я что хотела сказать — если нас даже кто застанет там, я всегда могу сказать, что мне просто захотелось позабавиться. Меня же там знают и решат, что это просто одна из моих сумасшедших шуточек. А на следующий день — нет, ты послушай, это будет такая потеха!..

— Я говорю, что все погибло для меня! — достаточно резко сказала Аравис.

— Ох… ох… я понимаю, что ты имеешь в виду, милочка. Но в таком случае, может быть, ты предложишь другой план, получше?

Лучше Аравис ничего предложить не могла и потому ответила:

— Что ж, рискнем. Когда мы пойдем туда?

— Ой, только не в эту ночь, — сказала Ласаралин. — Сегодня туда, разумеется, тебе нельзя. Там сегодня будет большой пир… О, я совсем забыла, мне же еще надо уложить волосы… через несколько минут начну одеваться… Ты понимаешь, там будет все ярко освещено, и уйма всякого народу. Лучше всего подождать до завтрашней ночи.

Аравис была неприятно поражена, но пришлось смириться — она понимала, что для нее это лучший выход. Время после полудня тянулось страшно медленно, и, когда Ласаралин отбыла на свой банкет, Аравис испытала большое облегчение, потому что устала от ее хихиканья и пустой болтовни о нарядах, вечеринках, браках, обручениях и скандалах. Оставшись одна, Аравис рано легла спать. И за весь день это было единственное, что доставило ей хоть какое-то удовольствие. Так приятно снова выспаться на чистых простынях и мягких подушках.

Еще медленнее тянулся следующий день. Ласаралин совсем разонравилось все, о чем они договорились вчера. Она без конца твердила Аравис, что та сошла с ума, что Нарния, куда она устремилась, — страна вечного снега и льда, населенная колдунами и демонами, что там можно сгинуть в два счета…

— И к тому же в обществе крестьянского мальчишки! — восклицала Ласаралин. — Если бы кто другой!.. Милочка, подумай хоть об этом! Это же очень неприятное общество!

Аравис и сама думала именно так, но глупость Ласаралин утомила ее настолько, что впервые за все время она вдруг подумала, что путешествие с Шастой намного интереснее, чем светская жизнь в Ташбаане. Вслух же она сказала:

— Ты забываешь, что, когда мы окажемся в Нарнии, я буду в таком же положении, как и он. Кроме того, я обещала.

— Подумай хотя бы о том, — продолжала Ласаралин, начиная плакать от досады, — что будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты бы стала женой великого визиря!

Аравис покачала головой, и на этом их разговор закончился.

После этого она прошла на конюшню, чтобы повидаться с Лошадьми.

— Сегодня, незадолго до заката, — объяснила она им, — вас отведут к Гробницам. Не нужно больше притворяться вьючными лошадьми. Вас снова оденут в вашу сбрую. В седельных сумках Хвин будет еда, а на тебя, Бри, погрузят бурдюки с водой. Человеку, который вас поведет, будет приказано хорошенько напоить вас по ту сторону моста.

— А потом — Нарния и Север! — прошептал Бри. — Но что делать, если Шасты не будет у Гробниц?

— Конечно же, ждать, — сказала Аравис. — Надеюсь, вам здесь было уютно?

— Лучшего стойла не видел за всю жизнь! — отвечал Бри. — Но если муж этой смешливой тархины, твоей подруги, верит, что его конюх покупает самый лучший овес, — значит, этот конюх его здорово обманывает!

Вечером Аравис и Ласаралин поужинали в комнате с колоннами. Через два часа им пора было отправляться. Аравис оделась так, как одевали в знатных домах самых любимых и приближенных девочек-рабынь, а на голову набросила вуаль. Они условились, что, если кто спросит о ней, Ласаралин скажет, что Аравис — рабыня, которую она хочет подарить одной из принцесс.

Из дома девочки вышли пешком и без свиты. Всего через несколько минут они были у дворцовых ворот. Конечно, там стояла стража, но офицер действительно хорошо знал Ласаралин и даже крикнул своим людям, чтобы они приветствовали ее салютом. Оттуда они сразу направились в Черномраморный Зал. Повсюду сновало множество придворных, рабов и прочего люда, и на двух девочек никто не обратил внимания. Затем они прошли в Зал с Колоннами, потом в Зал со Статуями, оттуда спустились вниз по лестнице с колоннадой и через огромные двери из чеканной бронзы прошли в Тронный Зал. Его великолепие было неописуемо, хотя теперь он был пуст и тускло освещен немногими светильниками.

Вскоре они выбрались из Нового Дворца в сад, который спускался вниз к реке многочисленными террасами, и вышли к Старому Дворцу. К этому времени почти совсем стемнело, и они оказались в настоящем лабиринте темных коридоров, лишь кое-где освещенных случайными факелами, укрепленными на стенках. Ласаралин остановилась на углу, раздумывая, куда идти дальше, — направо или налево.

— Да иди же, иди быстрее! — зашептала ей Аравис: сердце которой билось так, словно вот-вот разорвется. Ей казалось, что из-за каждого поворота в любой момент может возникнуть ее отец.

— Я точно не знаю… — ответила Ласаралин. — Не совсем уверена, куда дальше. Кажется, налево. Ну да, я почти уверена: налево. Ой, как все это забавно!

Они свернули налево и очутились в едва освещенном коридоре, а немного пройдя по нему, оказались на лестнице, ведущей вниз.

— Все правильно, — сказала Ласаралин. — Я уверена, что теперь мы идем правильно. Я помню эти ступеньки…

И в этот момент впереди забрезжил какой-то свет, а потом из-за дальнего угла вышли двое мужчин с подсвечниками в руках — они шли, пятясь. Девочки сразу поняли, что это значит, — так было положено идти перед кем-нибудь из царственных особ. Аравис почувствовала, как Ласаралин схватила ее за руку — да так, что почти впилась ногтями ей в тело, — она сильно испугалась. Аравис подумала: странно, чего она так боится, если тисрок и вправду с ней на дружеской ноге. Но у нее не было времени раздумывать над этим. Ласаралин поспешно потащила ее назад, вверх по лестнице, ступая на цыпочках и беспорядочно хватаясь за стену, чтобы нащупать себе дорогу.

— Тут дверь, — прошептала она. — Скорее!

Они вошли осторожно, боясь скрипнуть, притворили за собой дверь и оказались в кромешной тьме. Аравис слышала прерывистое дыхание Ласаралин и понимала, что та в ужасе.

— Храни нас, Таш! — шептала Ласаралин. — Что с нами будет, если он войдет сюда? Где мы спрячемся?

Они чувствовали, что под ногами у них ковер, очень мягкий и толстый. Наощупь они начали продвигаться вглубь комнаты, пока не наткнулись на диван.

— Давай ляжем за него! — всхлипывая, сказала Ласаралин. — Ох, зачем я сюда пошла!

Между спинкой дивана и стеной, завешенной какой-то тканью, оказалось немного места. Девочки юркнули туда и пригнулись. Ласаралин ухитрилась занять лучшую позицию и была совершенно скрыта. Верхняя часть лица Аравис, как она ни старалась, высовывалась из-за дивана, и если бы кто-то вошел в комнату со свечой и глянул туда, то увидел бы ее — но не глаза и лоб человека, а странный узелок на полу возле дивана: на Аравис по-прежнему была вуаль. В отчаянии Аравис пихалась и толкалась, чтобы, заставить Ласаралин хоть немного потесниться. Но Ласаралин в страхе была способна думать только о себе и не понимала даже того, что если найдут Аравис, то найдут и ее. Она отталкивала Аравис и даже щипала ее за ноги. Наконец они прекратили возню и тихонько улеглись на полу, переводя дыхание, которое казалось им ужасно шумным. Но других звуков они не слышали.

— Ты цела? — самым тихим шепотом спросила Аравис.

— Я… Я… кажется, да, — начала Ласаралин. — Но бедные мои нервы…

И тут случилось самое страшное, что могло произойти в этот миг, — они услышали скрип открываемой двери. В комнате посветлело. И поскольку Аравис так и не удалось спрятать свою голову за диван, она хорошо видела все, что происходило.

Первыми, пятясь, вошли два раба (глухие и немые, как догадалась Аравис, и потому используемые при самых секретных совещаниях) — они несли два больших высоких подсвечника. Направившись прямо к дивану, они стали по его бокам. Это было хорошо, потому что теперь не так-то легко стало заметить Аравис: раб стоял перед нею, и она выглядывала между его пяток. Затем в комнату вошел невысокий, но очень толстый старик со смешной остроконечной шапкой на голове — по ней она поняла, что это сам тисрок. Самый маленький из драгоценных камней, украшавших шапку, стоил больше, чем одежда и оружие всех нарнианских вельмож, вместе взятых. Тисрок был таким толстым, на нем разместилась такая масса всяких оборок, складок, бахромы, пуговиц, кисточек и талисманов, что Аравис даже в ее отчаянном положении не удержалась от мысли, что нарнианская мода, по крайней мере мужская, намного красивее калорменской.

Вслед за тисроком вошел высокий и довольно красивый молодой человек. На голове у него был тюрбан, украшенный страусовыми перьями и драгоценными камнями, на поясе — сабля в ножнах из слоновой кости. Движения его были резкими и возбужденными, глаза и зубы свирепо поблескивали.

Последним вошел маленький, горбатый, дряхлый старик, в котором она с содроганием узнала своего нареченного, нового великого визиря, словом, самого тархана Ахошту.

Он вошел и запер за собой дверь. Тисрок со вздохом облегчения сел на диван, молодой человек встал перед ним, а великий визирь опустился на колени перед ними обоими и припал лицом к ковру на полу.

Началось тайное совещание.

-мой-отец-и-восторг-моих-очей, — начал молодой человек, произнеся эти слова таким быстрым и унылым речитативом, что сразу стало ясно — тисрок вряд ли был восторгом его очей. — Тебе предстоит жить вечно, но меня ты погубил окончательно. Если бы сегодня на рассвете, как только я узнал, что варварского корабля нет в гавани, ты дозволил мне взять быстроходные галеры, я уже нагнал бы их. Но ты меня уговорил сначала подождать и выяснить, не перешли ли они просто-напросто на более удобную стоянку. И мы потеряли впустую целый день. Они ушли. Их уже не нагнать. Эта лживая ведьма, эта…

Далее последовали такие эпитеты в адрес королевы Сьюзен, что их совершенно невозможно воспроизвести в книге. Разумеется, этот молодой человек был принц Рабадаш, а лживой ведьмой — Сьюзен Нарнианская.

— Успокойся, сын мой, — промолвил тисрок. — Отбытие гостей — рана, легко исцелимая в сердце здравомыслящего хозяина.

— Но я ее хочу! — дико завопил принц. — И она должна быть моей! Она, конечно, собачья дочь, лживая, надменная и бессердечная, но я умру, если ее не получу! Из-за нее я не могу спать, пища утратила для меня вкус, и свет солнца померк у меня в глазах из-за ее красоты! Я должен завладеть этой королевой варваров!

— Наш талантливый поэт превосходно сказал, — вступил в разговор визирь, приподнимая с ковра свое изрядно запыленное лицо, — «Чтобы загасить огонь юношеской любви, потребуется большой глоток из фонтана разума…»

Эти слова, похоже, довели принца до белого каления.

— Ах ты, пес! — закричал он и принялся очень метко пинать визиря в заднюю часть тела. — Ты еще смеешь цитировать мне поэтов! Целый день всякие ничтожества швыряют в меня стихами, изречениями и прочими глупостями! Я больше не могу, не могу это слушать!

Он еще раз с силой пнул визиря. Боюсь, что при этом Аравис было нисколько не жаль своего нареченного.

Тисрок, казалось, погрузился в какие-то свои думы, но когда его собеседники надолго затихли, он наконец обратил внимание на то, что происходит, и сказал примиряющим тоном:

— Сын мой, воздерживайся, насколько возможно, и не пинай нашего просвещенного и престарелого визиря. Дорогой камень сохраняет свою цену, даже будучи скрыт в навозной куче, а почтенные лета и рассудительность следует уважать даже в низкой особе подданного. Поэтому постарайся вести себя сдержаннее и изложи нам свои желания и предложения.

— Я желаю и предлагаю, о отец мой, — сказал Рабадаш, — чтобы ты незамедлительно созвал свою великую и непобедимую армию, вторгся в трижды проклятую страну Нарнию, прошел по ней огнем и мечом, присоединил ее к своей безграничной империи, казнил ее Верховного Короля и его близких родичей — всех, кроме королевы Сьюзен. Ибо она должна стать моей женой. Разумеется, после того, как получит надлежащий урок.

— Ты должен понимать, сын мой, — сказал тисрок, — что, какие бы слова ты мне ни сказал, они не заставят меня начать открытую войну с Нарнией.

— Не будь ты моим отцом, — сказал Рабадаш, злобно оскалив зубы, — я бы сказал, что услышал слова труса!

— А если бы ты не был моим сыном, о вспыльчивый Рабадаш, — ответил тисрок, — то после этих слов жизнь твоя оказалась бы очень короткой, а смерть — очень долгой.

Сказано было это так сухо и так равнодушно, что у Аравис кровь застыла в жилах.

— Но почему, о отец мой, — продолжал после небольшой паузы принц несколько более почтительным тоном, — почему наказание Нарнии нас должно затруднять больше, чем приказ повесить ленивого раба или послать на живодерню старую клячу, которой пора пойти на корм собакам? По размеру она вчетверо меньше самой малой из твоих сатрапий. Тысяча копейщиков завоюют ее через четыре недели. Это всего лишь малозаметное пятнышко у границ твоей империи.

— Я скажу больше, — ответил ему родитель. — Эти маленькие страны, кичащиеся своей свободой (что означает, если говорить по существу, праздность, беспорядок и бесполезность) — ненавистны и богам, и всем, кто наделен хоть некоторым благоразумием.

— Тогда почему же мы терпим, что такая страна, как Нарния, до сих пор неподвластна твоей короне?

— Да будет ведомо высокопросвещенному принцу, — снова подал голос великий визирь, — что до того, когда началось благодатно-бесконечное царствование его родителя, страна Нарния была покрыта льдом и снегом и вдобавок управлялась самой могущественной из колдуний.

— Это мне очень хорошо известно, о самый говорливый из визирей, — отвечал принц. — Но мне также хорошо известно, что эта чародейка давно мертва. А лед и снег исчезли. Так что теперь Нарния восхитительно плодородна и имеет самый здоровый и целительный климат.

— Тогда многоученому принцу должно быть известно и то, что причиной всех этих перемен были заклинания тех самых подлых особ, которые ныне именуют себя королями и королевами Нарнии.

— У меня на этот счет несколько иное мнение, — возразил Рабадаш. — Все случилось вследствие изменения расположения звезд и прочих естественных причин.

— Об этом пусть спорят ученые мужи, — сказал тисрок. — А я не верил и никогда не поверю, что столь великие перемены и убийство старой чародейки обошлись без всякого могущественного волшебства. Ничего другого нельзя ожидать в стране, где живут демоны в телесной форме зверей и говорят, подобно людям, где живут чудовища, которые наполовину люди, а наполовину звери. Мне сообщают, что Верховный Король Питер (да отвергнут его истинные боги) пользуется поддержкой ужасного демона, неодолимого и смертоносного, который обычно появляется в обличье огромного льва. Поэтому нападение на Нарнию — дело темное и сомнительное. А я держусь правила — никогда не протягивать руку так далеко, чтобы потом нельзя было отдернуть ее назад.

— Счастлив благословенный Калормен, — снова приподнял лицо над ковром великий визирь. — Боги даровали ему столь осмотрительного и благоразумного правителя! Однако и неопровержимо разумный тисрок согласится, что горестно удерживать наши руки так далеко от столь лакомого кусочка, какова ныне Нарния. Превосходно сказал одаренный поэт, что… — но тут Ахошта вовремя заметил, как нетерпеливо дернул ногой принц, и замолчал.

— Да, это очень горестно, — сказал тисрок спокойным и звучным голосом. — Каждое утро солнце светит мне тусклее и каждую ночь сон освежает меня не так, как надо, ибо я помню, что Нарния еще свободна.

— О мой отец! — сказал Рабадаш. — А что, если я подскажу тебе способ, как протянуть руку к Нарнии и отдернуть ее совершенно невредимой, если попытка не удастся?

— Если ты сможешь подсказать мне такой способ, о мой Рабадаш, — сказал тисрок, — то ты будешь лучшим из сыновей.

— Тогда слушай, о мой отец! В этот самый час этой самой ночи я возьму две сотни всадников и поскачу с ними через пустыню. А ты сделаешь вид, будто я предпринял этот шаг без твоего ведома. На второе утро я буду у ворот замка Анвард, в резиденции короля Арченланда Луна. У нас с ними мирный договор, поэтому они не готовы к нападению с нашей стороны. Не успеют они опомниться, как Анвард будет мой.

Потом через перевал над Анвардом я спускаюсь вниз, в Нарнию, и оттуда — прямо на Каир-Паравель. Я знаю, что Верховного Короля сейчас нет: когда я там гостил, он как раз готовился к войне с великанами на их северной границе. Поэтому, скорее всего, я найду ворота Каир-Паравеля открытыми и спокойно захвачу его. Обещаю тебе, что буду упражняться в благоразумии и учтивости и пролью очень мало нарнианской крови — насколько это вообще будет возможно. А после этого мне останется лишь сидеть и ждать, когда «Морская звезда» с королевой Сьюзен на борту бросит якорь у причала. Я схвачу эту заблудшую овечку, как только она ступит ножкой на сушу, брошу ее в седло и во весь опор поскачу назад в Анвард!

— Но разве не кажется тебе весьма вероятным, о сын мой, — спросил тисрок, — что при пленении этой женщины либо тебе, либо королю Эдмунду придется проститься с жизнью?

— С ними на корабле очень маленький отряд, — сказал Рабадаш, — и всего с десятком своих людей я обезоружу и свяжу их всех. Я буду всячески обуздывать справедливую жажду крови, так что причины для открытой войны между тобой и Верховным Королем Питером не будет.

— А если «Морская звезда» окажется в Каир-Паравеле раньше, чем ты?

— О мой отец, при таком ветре это невозможно!

— И последнее, о мой изобретательный сын, — сказал тисрок. — Сейчас ты нам объяснил, как можешь получить эту королеву варваров. Но я не вижу, чтобы это помогло мне заполучить Нарнию.

— О мой отец, неужели от твоего внимания ускользнуло, что, хотя через Нарнию мы и промчимся, как стрела, выпущенная из лука, Анвард заберем навсегда? А если Анвард будет твоим, то ты окажешься почти у самых ворот Нарнии. Ты можешь понемногу увеличивать свой гарнизон в Анварде, пока он не превратится в великое войско.

—Это говорит о твоем понимании стратегии и предусмотрительности. Но как мне отдернуть руку, если твой поход потерпит неудачу?

— Тогда ты объявишь, что я ушел в поход, не сказавшись тебе, без твоего благословения и против твоей воли, понуждаемый неистовством любви и горячностью молодых лет.

— А если Верховный Король потребует, чтобы мы вернули эту варварскую женщину, его сестру?

— О мой отец, будь уверен, он не станет этого делать. Да, прихоть этой женщины заставила короля отказаться от нашего брака, тем не менее король Питер — человек рассудительный. Он поймет, что ни в коем случае нельзя отказываться от чести и преимуществ, которые он получит, породнившись с нашей династией. Нельзя отказываться от возможности увидеть своего племянника и внучатого племянника на троне калорменских тисроков.

— Не сможет он их там увидеть, ибо я буду жить вечно — в соответствии с твоими пожеланиями, — сказал тисрок еще более сухо, чем прежде.

Наступила минута неловкого молчания.

— А можно будет сделать и так, о мой отец и свет очей моих, — снова заговорил принц. — Привезя сюда королеву, мы напишем письмо как будто от нее самой. Там будет сказано, что она меня любит и в Нарнию возвращаться не желает. Ибо всем известно, что настроения и желания женщин переменчивее, чем ветер. И если даже они не вполне поверят этому письму, все равно не посмеют явиться с войском в Ташбаан, чтобы потребовать ее назад.

— О просвещенный наш визирь! — сказал тисрок. — Поделись с нами сокровищами своей мудрости по поводу столь странного предложения.

— О вечный тисрок! — отвечал Ахошта. — Сила отеческой привязанности мне не так уж неведома, да и поэты говорят, что для родительского сердца их отпрыски драгоценнее алмазов. Как я могу позволить себе смелость давать тебе совет по делу, которое связано с опасностью для жизни столь достойного и высокородного принца?

— Эту смелость ты позволить себе можешь, — отвечал тисрок. — Ибо должен знать, что опасность, которой ты подвергаешься здесь, ничтожна по сравнению с той, что может грозить ему там.

— Слушаю и повинуюсь! — простонал жалкий человек. — Так знай же, о рассудительнейший тисрок, что, во-первых, опасность, грозящая там принцу, не так велика, как это может показаться нам здесь. Ибо боги, несомненно, лишили этих варваров света благоразумия, и их поэты, в отличие от наших, не снабдили их таким великолепным собранием мудрых правил и полезных советов на все случаи жизни. Они пишут почти исключительно о любви и войнах. Поэтому мало что еще покажется им столь благородным и восхитительным, как это безрассудное предприятие… ой-ой-ой!

При слове «безрассудное» принц снова пнул визиря.

— Веди себя сдержаннее, сын мой, — сказал тисрок. — А ты, достопочтенный визирь, не позволяй, чтобы его несдержанность прерывала поток твоего красноречия. Особе столь почтенной и сведущей в этикете подобает невозмутимо пренебрегать столь мелкими неприятностями.

— Слушаю и повинуюсь, — отвечал визирь, слегка вильнув задом, чтобы убрать его подальше от носка рабадашевой туфли. — Ничто, повторяю, не покажется этим варварам столь извинительным, если не достойным уважения и восхищения, чем эта… эээ… рискованная попытка, ибо она предпринята ради любви к женщине. Поэтому, если принцу не повезет и он попадет им в руки, можно быть уверенным, что они его не убьют. Более того — если даже он и не сможет увезти королеву, зрелище его великой отваги и подвигов, на которые вдохновила его любовь, так на нее подействует, что она почувствует к нему благосклонность.

— А вот это хорошая мысль, старый болтун, — сказал Рабадаш. — Очень хорошая, хоть и родилась в твоей убогой голове.

— Похвала моего господина — свет моих очей, — сказал Ахошта. — А во-вторых, тисрок, чье царствование должно быть вечно и бесконечно, я считаю, что с помощью богов Анвард, весьма возможно, достанется принцу. И если это удастся, то мы будем держать Нарнию за глотку.

Наступило длительное молчание, и в комнате стало так тихо, что девочки едва смели дышать. Наконец тисрок заговорил:

— Иди, сын мой. И сверши все, о чем ты говорил. Но не жди от меня ни помощи, ни сострадания. Если тебя убьют, я не стану за тебя мстить, а если попадешь к варварам в плен — не сделаю ничего, чтобы вызволить тебя. И если, в случае как неудачи, так и успеха, ты прольешь в Нарнии столько крови, что из-за этого начнется открытая война, моя благосклонность навеки отвратится от тебя. Твое место в Калормене перейдет к следующему по старшинству твоему брату. Иди же. Действуй стремительно, тайно и удачливо. И да осенит твой меч и пику мощь Таша неумолимого и неодолимого!

— Слушаю и повинуюсь! — вскричал Рабадаш.

Преклонив колени и поцеловав руку своего отца, он стрелой вылетел из комнаты. К величайшему разочарованию Аравис, все тело которой уже сводило судорогой, тисрок и визирь остались.

— О визирь, — сказал тисрок, — уверен ли ты, что ни одна живая душа не узнает, что в эту ночь мы втроем держали совет?

— Господин мой, — ответил визирь, — невозможно, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Ведь я предложил, а ты мудро согласился провести этот совет здесь, в Старом Дворце, где советы никогда не устраивались, ибо домочадцы не заходят сюда ни по какому случаю.

— Это хорошо, — сказал тисрок. — Но если хоть один человек что-то заподозрит, моя воля — чтобы не пережил он этой ночи. А когда дело будет сделано, пусть рассудительный мой визирь забудет все, что к этому относится. Я исторгаю все сведения о плане принца из своей души — и из твоей тоже. Он уходит без моего ведома и согласия. И я не буду знать, куда он понесся, движимый буйством, неразумием и неповиновением, свойственными его юношескому нраву! И когда мы узнаем, что Анвард в его руках, никто не будет поражен больше, чем я и ты.

— Слушаю и повинуюсь, — сказал Ахошта.

— И по этой причине ты никогда не будешь думать — даже в самых сокровенных глубинах своего сердца, — что я самый жестокосердный из отцов, если послал своего первородного сына на дело, которое, скорее всего, закончится его смертью. Как бы ни было это приятно тебе — ведь ты не любишь принца. Я знаю, что ты затаил в душе.

— О непогрешимый тисрок, — сказал визирь, — я люблю тебя так, что в сравнении с этим, мне кажутся ничтожными не только моя любовь к принцу, но и моя жизнь, и хлеб, и вода, и даже солнечный свет.

— Такие чувства, — отметил тисрок, — возвышенны и справедливы. И для меня тоже все названные тобою вещи ничего не значат, когда речь идет о величии и блеске моего трона. Если принц добьется успеха, мы получим Арченланд, а впоследствии, может быть, и Нарнию. Если же не оправдает наших надежд — у меня есть еще восемнадцать сыновей. Кроме того, Рабадаш, как это бывает обычно со старшими сыновьями владык, становится опасен. Я знаю, что более пяти тисроков Ташбаана скончались раньше назначенного им часа только оттого, что старшие их сыновья, высокопросвещенные принцы, устали ждать, когда же они взойдут на трон. Поэтому пусть лучше он немножко охладит свою кровь подальше от нас, за границей, чем горячить ее здесь в праздности… А теперь, превосходнейший мой визирь, от излишка пережитой мною сегодня родительской тревоги меня клонит ко сну. Вели музыкантам идти ко мне в опочивальню. И не ложись спать, пока не отменишь помилование третьему повару. Я снова чувствую явные признаки расстройства пищеварения.

— Слушаю и повинуюсь, — сказал великий визирь и пополз к дверям на четвереньках, задом наперед. Только раскрыв дверь, он встал, поклонился и вышел. Но тисрок остался и молча сидел на диване — так долго, что Аравис испугалась, не заснул ли он сидя. Но вот с громким скрипом и пыхтением он тоже поднялся, сделал знак рабам, и те пошли впереди него, освещая дорогу. Он вышел, дверь закрылась, в комнате снова стало темно, и девочки смогли свободно вздохнуть.

акой ужас! Это же просто кошмар! — всхлипывая, заговорила Ласаралин. — Ох, милочка, как же я перепугалась. Меня и теперь всю трясет. Потрогай меня.

— Пошли отсюда, — сказала Аравис, которую тоже била дрожь. — Они теперь уже дошли до Нового Дворца. Пока мы отсюда не выберемся, мы не можем считать себя в безопасности. Веди меня поскорее к причалу.

— Милочка, ну как ты можешь? — в ужасе пропищала Ласаралин. — Я не могу, ничего не могу. Только не сейчас. Мои бедные нервы! Нет, нам надо сначала немного полежать, а потом вернуться домой.

— Почему домой? — спросила Аравис.

— Ох, неужели ты ничего не понимаешь? Какая же ты черствая, какая бессердечная! — всхлипывала Ласаралин.

Аравис решила, что на сострадание у нее нет времени. Она схватила Ласаралин за плечи и хорошенько встряхнула.

— Слушай! — прошипела она. — Только пикни еще раз о том, что надо вернуться домой и что не хочешь к причалу — знаешь, что я сделаю? Я выбегу в коридор и примусь вопить! Во весь голос! Пусть забирают нас обеих!

— Но нас же тогда уб-б-бьют! — заикаясь, проговорила Ласаралин. — Или ты не слышала, что приказал тисрок (да живет он вечно!)?

— Слышала. Но лучше пусть меня убьют, чем выдадут за Ахошту. Так что, если хочешь жить — веди меня к причалу.

— Ох, какая же ты нехорошая! — всхлипнула Ласаралин. — Неужели не понимаешь, в каком я состоянии!

Но кончилось тем, что она подчинилась Аравис. Они вышли в коридор, снова спустились по ступенькам (по которым уже начинали раньше спускаться), в конце концов вышли из помещения и оказались в дворцовом саду, спускавшемся террасами к самой городской стене. Ярко светила луна. Одним из неприятных моментов любых приключений является то, что, когда вы оказываетесь в самых прекрасных местах, вы либо слишком встревожены, либо спешите еще куда-нибудь так, что у вас совсем нет ни времени, ни желания должным образом полюбоваться ими. Поэтому у Аравис (хотя она помнила все происшествия этой ночи до самой смерти) осталось лишь очень смутное впечатление о серебристых лужайках, мирно лепечущих фонтанах и длинных черных тенях, отбрасываемых кипарисами.

Когда девочки спустились с последней террасы, перед ними выросла мрачная стена. Тут на Ласаралин напала такая дрожь, что она никак не могла отпереть калитку. Пришлось Аравис сделать это самой. И вот перед нею река, на глади которой отражалась луна. На берету действительно был маленький причал, и возле него — несколько нарядных лодочек.

— До свидания, — сказала Аравис, почувствовав теперь благодарность к подруге. — Большое тебе спасибо. Мне жаль, что пришлось быть такой свиньей. Но вспомни, отчего я бегу, и ты меня поймешь.

— Ох, Аравис, милочка! — всхлипнула Ласаралин. — Может, все-таки передумаешь? Ты же только что своими глазами видела, каким большим человеком стал Ахошта.

— Большой человек! — с презрением произнесла Аравис. — Всего лишь мерзкое пресмыкающееся, раб, который льстит тем, кто пинает его в зад. И за это его ценят! Он надеется, что сможет науськать этого жуткого тисрока на собственного сына и заставит его сплести заговор, что окончится смертью этого принца! Тьфу! Я лучше выйду замуж за одного из поварят в доме моего отца, чем за тварь вроде Ахошты!

— Ах, Аравис, Аравис! Как ты можешь говорить такие ужасные вещи! И про тисрока (да живет он вечно!). Если он так делает, значит, так и надо.

— Прощай! — сказала ей Аравис. — Я считаю, что твои наряды просто прелесть. И дом твой тоже прелесть. Желаю тебе прожить долгую, благополучную и очень красивую жизнь. Только мне такая жизнь не подойдет. Закрой за мною калитку, только не шуми.

И, вырвавшись из нежных объятий подруги, она вошла в лодку, отвязала ее, и через минуту ее уже вынесло на середину реки. Над головой девочки светила огромная луна, а где-то внизу, у самого дна реки, — большое и почти такое же яркое ее отражение. И чем ближе подплывала лодка к северному берету, тем отчетливее слышалось уханье совы.

— Так-то будет лучше, — подумала вслух Аравис.

Почти всю жизнь она прожила в усадьбе, в сельской местности, и потому каждая минута, проведенная в каменном Ташбаане, была ей очень тяжела.

Выйдя на сушу, она оказалась в темноте, потому что высокий, заросший деревьями берег закрыл от нее луну. Тем не менее она нашла дорогу, по которой уходил из города Шаста, и так же, как и он, вышла к тому месту, где кончалась трава и начинался песок. Глянув налево, Аравис увидела большие черные Гробницы. И тут, хоть она и была отважной девочкой, сердце ее дрогнуло. Что ей делать, если остальных еще нет? А если тут и вправду водятся вурдалаки? Но она упрямо пошла вперед, выставив вперед подбородок и чуточку высунув язык.

Но, еще не дойдя до Гробниц, она увидела Бри, Хвин и конюха.

— Возвращайся к хозяйке, — сказала Аравис (она совсем забыла, что ему нельзя будет вернуться, пока утром не откроют городские ворота). — Вот тебе немного денег — за старание.

— Слушаю и повинуюсь! — сказал конюх и тут же припустил в сторону города. Ему не надо было напоминать, чтоб он поспешил: за время ожидания он немало передумал о вурдалаках.

Несколько минут Аравис целовала в морду Бри и Хвин и похлопывала их по шее, словно они были самыми обыкновенными лошадьми.

— Слава Льву! Вот и Шаста! — сказал Бри.

Аравис оглянулась, — и правда, к ним подходил Шаста. Он покинул свое укрытие, как только увидел, что конюх уходит в город.

— А теперь, — сказала Аравис, — нам нельзя терять ни минуты!

И торопливо рассказала об экспедиции Рабадаша.

— Неблагодарный пес! — воскликнул Бри, встряхивая гривой и топая копытом. — Напасть в дни мира, не послав даже вызов! Но мы ему подмочим этот овес. Мы его опередим!

— Как? — спросила Аравис и прыгнула на спину Хвин.

Шаста с завистью подумал, что никогда не научится садиться в седло так легко, как она.

— Бро-хо-хо! — фыркнул Бри. — Садись и ты, Шаста! Мы успеем! Но нам предстоит хорошая скачка!

— Он говорил, что немедленно отправится в путь! — сказала Аравис.

— Обычный человеческий разговор! — презрительно оскалился Бри. — Не так-то просто созвать две сотни всадников, запастись водой и съестными припасами, вооружиться, оседлать коней и отправиться в путь! За несколько минут все это не сделаешь… Давайте решим, как мы поедем. Прямо на север?

— Нет, — возразил Шаста. — Я знаю, как. Я прочертил линию — ехать надо туда, куда она показывает. Откуда узнал, объясню позже. Где же эта линия? Возьмите немного левее… Ах, вот она.

— Должен предупредить вас, — сказал Бри, — что скакать галопом день и ночь, как об этом рассказывается в некоторых историях, в действительности невозможно. Я могу идти лишь шагом и рысью — но очень резвым шагом и очень быстрой рысью. И всякий раз, как мы перейдем на шаг, вы, люди, должны соскакивать и идти пешком. Вы готовы, Хвин? Тогда пошли. Нарния и Север!

Сначала все казалось просто восхитительным. Стояла глухая ночь, так что песок успел уже отдать весь солнечный жар, который накопил за день, а воздух был свежим и чистым. Со всех сторон, доколе хватало глаз, песок мерцал под луною, как водная гладь или огромный серебряный поднос. Слышно было лишь глухое постукивание копыт Бри и Хвин, и больше ни звука. Шаста наверняка заснул бы и свалился наземь, если б ему то и дело не приходилось соскакивать и идти пешком.

Им казалось, что они движутся очень много часов. Луна зашла, и теперь у путешественников появилось ощущение, что уже бесконечно долго они едут в могильном мраке. Потом настал момент, когда Шаста понял, что различает в темноте голову и шею Бри немножко отчетливее, чем раньше. Медленно, очень медленно вокруг них начала проявляться серая, плоская равнина. Она казалась совершенно безжизненной. Все выглядело так, будто они были в абсолютно мертвом мире. Шаста ужасно устал и вдобавок озяб, а во рту пересохло. Однообразно поскрипывала кожаная сбруя, позвякивали удила и постукивали копыта — не цок-цок-цок, как по твердой почве, а глухо — тум-тум-тум-тум — по сухому песку.

Наконец, после многих часов езды, где-то справа, на востоке, у самого горизонта обозначилась длинная бледно-серая полоска. Потом она покраснела. Наступало утро, но ни одна птица не приветствовала пением его приход. Шаста радовался всякий раз, когда надо было пройтись, потому что замерз еще сильнее, чем прежде.

Неожиданно показалось солнце, и все мгновенно преобразилось. Серый песок превратился в желтый и засверкал так, будто состоял из крохотной алмазной пыли. С левой стороны побежали огромные тени Бри и Шасты, Хвин и Аравис. Где-то далеко впереди вспыхнул в лучах солнца двойной пик горы Пир, и Шаста увидел, что за ночь они немного отклонились от нужного курса.

— Возьмите левее! — закричал он. — Левее!

Когда они оглянулись, самым приятным оказалось то, что Ташбаан стал очень маленьким и очень далеким. Гробницы совсем не виднелись — они слились с зубчатыми очертаниями города тисроков. От этого всем стало легче на душе.

Но ненадолго. Хотя Ташбаан казался далеким, но как долго они ни ехали, он упорно не желал отодвинуться хоть еще немножко. Шаста совсем перестал оглядываться, чтобы избавиться от этого кошмарного ощущения: сколько они ни двигаются, все равно стоят на месте.

Их начал раздражать солнечный свет. Песок сверкал так, что заболели глаза. Шаста знал, что их нельзя закрывать — надо лишь прищуриться и смотреть, не отрываясь, на гору Пир, чтобы вовремя крикнуть, если Лошади снова отклонятся от нужного направления. Потом наступила жара. В первый раз он почувствовал ее, когда соскочил с Коня в песок. В лицо ударил жар открытой печки. В следующий раз стало еще хуже. Но в третий, лишь прикоснувшись босыми ступнями к песку, он взвизгнул от боли и мгновенно поставил одну ногу в стремя, а другую перекинул через спину Бри — быстрее даже, чем делала это Аравис.

— Прости меня, Бри, — сказал он, запинаясь. — Я не могу. Я сжег ноги.

— Разумеется! — выдохнул Бри. — Я бы сам мог догадаться. Сиди. Не мучай себя.

— Тебе-то хорошо, — сказал Шаста, поглядев на Аравис, которая шла рядом с Хвин. — На тебе туфли.

Аравис ничего не ответила и лишь бросила на него надменный взгляд. Надеюсь, что она этого не хотела — просто так у нее получилось.

Потом Аравис снова вскочила в седло. Лошади пошли рысью. И снова — поскрипывание кожи, треньканье удил, запах разгоряченных лошадей, запах собственного распаренного тела, слепящий блеск, головная боль… И так — миля за милей, час за часом. Ташбаан по-прежнему не становился ни меньше, ни дальше, а горы впереди не приближались. Им казалось, что так было всегда и будет до конца их дней — скрип-скрип-скрип, дзинь-дзинь-дзинь, запах лошадиного пота, запах пота собственного.

Разумеется, они пытались обмануть себя и играли во всякого рода игры, чтобы заставить время идти чуточку быстрее или не замечать, как оно тянется. Изо всех сил они старались не думать о питье — ледяном шербете во дворцах Ташбаана, прозрачной родниковой воде, выбивающейся из-под земли с негромким бульканьем, холодном нежном молоке, в котором немного сливок — или пусть даже без сливок. Но, понимаете, чем сильнее стараешься не думать о таких вещах, тем больше о них думается.

И тут на ровной плоскости показалось возвышение — просто груда камней, торчащих из песка, пятьдесят ярдов в длину и футов тридцать в высоту. Она отбрасывала совсем мало тени, потому что солнце стояло уже высоко. Все они сбились на этом крохотном клочке тени, немного поели и попили воды. Нелегко лошадям с их губами пить из кожаных бурдюков, но Бри и Хвин все-таки ухитрились напиться. Вода стала очень теплая и почти не принесла облегчения. Лошади покрылись клочьями пены, шумно и тяжело дышали. Дети были очень бледны.

Отдыхали они совсем недолго, потом снова пустились в путь. Тот же звук, тот же самый запах, тот же блеск. Но вот справа от них на песке показались маленькие тени, потом начали потихоньку удлиняться, пока наконец не вытянулись чуть ли не до восточного горизонта. На западе солнце невыносимо медленно клонилось к земле. Оно стояло уже совсем низко. И слава богам, немилосердный блеск песка пропал, хотя жар, поднимавшийся вверх от песка, был таким же нестерпимым, как и прежде. Четыре пары глаз жадно высматривали хоть какой-нибудь признак долины, о которой говорил Ворон Желтолап. Но вокруг не было ничего, кроме ровного, как стол, песка. Вот уже и день миновал, и небо усеяли звезды, а копыта Коней так же глухо постукивали по песку. Дети то выпрямлялись, то сникали в седлах, несчастные от жары и усталости. Взошла луна, и только тогда Шаста странным, лающим голосом — потому что во рту у него все пересохло, — выкрикнул:

— Вон там! Смотрите!

На этот раз можно было не сомневаться — это то, что они искали. Впереди, чуть правее их курса, начался спуск, а по обе стороны от него виднелись два каменных бугорка. Лошади так устали, что не могли уже говорить, но взяли с места в галоп. Через несколько минут путники въехали в ущелье. Поначалу там им пришлось еще хуже, чем на открытой местности, потому что между раскаленными каменными стенами воздух оказался таким душным и спертым, что дышать было почти невозможно. Лунный свет туда почти не проникал. Но земля постоянно снижалась, а скалистые обрывы по сторонам становились все выше и круче, пока не превратились в почти отвесные утесы.

Потом им начала попадаться растительность — какие-то колючки, вроде кактусов, а потом грубая жесткая трава, которая колола и резала пальцы. Вскоре копыта Лошадей застучали по гальке. За каждым поворотом — а ущелье оказалось очень извилистым — они с жадностью смотрели вперед, выглядывая воду. Лошади шли теперь на пределе сил. Хвин тащилась позади Бри, часто оступаясь и с трудом дыша.

Они уже успели потерять всякую надежду, но набрели наконец на крохотную лужицу слякоти. Потом им встретилась совсем тоненькая струйка воды, пробивавшаяся сквозь траву, которая была и мягче, и пышнее той, что росла выше по ущелью. Вскоре струйка превратилась в ручеек, а ручеек — в речушку, на ее берегах появились густые кусты. Потом речушка стала рекой. И вот после многих разочарований (которые мы тут не будем описывать) задремавший Шаста вдруг почувствовал, что Бри остановился, а сам он оказался на земле. Перед ним шумел небольшой водопад, изливавшийся в широкую заводь. Обе Лошади уже вошли в воду, опустили головы и пили, пили, пили…

— О-о-ох! — воскликнул Шаста и вбежал прямо в заводь.

Вода доходила ему до колен. Он пригнул голову, подставив ее под водопад. Наверно, это было высшее наслаждение, которое он испытал в своей жизни.

Десять минут спустя все четверо (дети — мокрые с ног до головы) выбрались из воды и только тогда увидели, что их окружало. Луна стояла достаточно высоко и освещала всю долину. Берега реки заросли мягкой травой, а дальше с обеих сторон разрослись деревья и кусты, заполнявшие всю землю вплоть до подножия утесов. Среди этого темного подлеска наверняка росли какие-то удивительно цветущие кусты, потому что всю поляну наполнял прохладный, восхитительный запах. А из темных укромных уголков между деревьев лились звуки, каких Шаста никогда не слышал, — пели соловьи.

Все устали так, что не могли ни говорить, ни есть. Лошади, как были, нерасседланные, сразу легли на землю. То же самое сделали Шаста и Аравис.

Через десять минут осторожная Хвин сказала:

— Как бы нам не уснуть! Ведь мы должны во что бы то ни стало опередить этого Рабадаша.

— Нет, — с трудом, очень медленно отвечал ей Бри. — Спать мы не будем. Только немножко отдохнем.

Шаста почувствовал, что все они сейчас уснут, если он не встанет и не сделает что-нибудь. И это надо сделать обязательно. Он уже совсем решил, что вот-вот встанет и уговорит их ехать дальше. Но не сейчас, чуточку погодя, не сейчас…

По-прежнему светила луна и заливались соловьи, но две Лошади и два человечьих детеныша крепко спали.

Первой проснулась Аравис и увидела, что солнце стоит высоко в небе. Прохладные часы раннего утра потеряны впустую.

— Это я виновата! — в бешенстве крикнула она сама на себя и принялась будить остальных. — Как я могла поверить, что Лошади после такого трудного дня сами смогут удержаться от сна… Даже если они говорящие? Мальчик не мог этого знать — он ведь тоже не привык к таким трудным переходам. Но я-то должна была об этом догадаться!

Все были сонные, невыспавшиеся и соображали очень плохо.

— Хи-хо-хо… Бро-хо-хо… — ворчал Бри. — Что же это я, спал оседланным? Никогда больше не позволю себе этого! Очень неудобно и беспокойно.

— Ох, да поедем, поедем же поскорее! — тормошила их Аравис. — Мы и так потеряли чуть ли не все утро. Нам нельзя терять ни мгновения!

— Нам надо пропустить хотя бы по горсточке травы, — мотал головой Бри.

— Боюсь, что мы уже опоздали! — крикнула Аравис.

— К чему такая жуткая спешка? — возразил Бри. — С пустыней мы, можно считать, справились. Не так ли?

— Но мы еще не в Арченланде! — выкрикнула Аравис. — А мы должны попасть туда раньше Рабадаша!

— Так мы наверняка опередили его на много миль, — сказал Бри. — Ведь мы шли самым коротким путем… Так, кажется, говорил тот Ворон, приятель нашего Шасты… Ведь это самая прямая дорога?

— Насчет того, что она самая прямая или короткая, речи не было, — возразил Шаста. — Он говорил лишь о том, что эта дорога самая удобная, потому что выводит к реке. А если тот оазис лежит точно на север от Ташбаана, то тогда, боюсь, наша дорога будет длиннее, чем их.

— Все равно, если я не поем, то дальше идти не смогу, — заупрямился Бри. — Сними с меня уздечку, Шаста.

— Пожалуйста! — преодолевая свою застенчивость, заговорила Хвин. — Я чувствую то же, что и вы, Бри, — я не могу идти дальше. Но ведь часто бывает, когда у лошадей на спине люди со шпорами и хлыстами — они чувствуют себя так же, как мы сейчас, но все равно идут! А потом вдруг чувствуют, что могут! Понимаете, что я хочу сказать? Может быть, мы сделаем то же и еще больше, но без хлыста и шпор? Ведь мы теперь свободные и должны сделать это ради Нарнии!

— Полагаю, сударыня, — ответил Бри уничтожающе холодным тоном, — что мне известно несколько больше, чем вам, о военных кампаниях и стремительных маршах, а также о том, что могут вынести лошади!

На это у Хвин не нашлось ответа, потому что, как все чистокровные кобылы, она была очень нервной и чувствительной особой. Тем не менее она была совершенно права, и будь в эту минуту на спине у Бри тархан, способный заставить его скакать дальше, то Конь быстро обнаружил бы, что может выдержать еще несколько часов самой быстрой скачки. В том-то и состоит одно из самых тяжких последствий рабства, что оказавшийся на свободе невольник не в состоянии сделать что-либо без принуждения.

Поэтому остальным пришлось дожидаться, пока Бри поест и попьет. Разумеется, дети и Хвин тоже использовали это время, чтобы подкрепиться. И было уже не меньше одиннадцати часов утра, когда они все-таки двинулись дальше. Но даже позавтракав, Бри шел намного медленней, чем вчера. Пришлось Хвин в то утро задать темп, хотя она была слабее, да и устала больше.

Но сама долина, с ее темной прохладной рекой, травой, мхом, дикими кустами роз и цветами, была таким очаровательным местом, что они невольно замедляли шаг, не желая слишком скоро расстаться с нею.

ни несколько часов спускались по долине, прежде чем она начала расширяться, и путники смогли увидеть, куда едут. Вдалеке река, по берегу которой они ехали, впадала в другую — широкую и бурливую. За этой рекой начиналась чудесная страна мягких, невысоких холмов, гряда за грядой тянувшихся к Северным Горам. Справа высились острые скалистые вершины, на уступах некоторых из них лежал снег. Слева, насколько хватало глаз, вдаль уходили поросшие темными лесами склоны. Шаста уже не мог выделить среди них гору Пир. Прямо перед ними горный хребет понижался, образуя лесистую седловину, — это, вероятно, и был перевал, по которому шла дорога из Арченланда в Нарнию.

— Бро-хо-хо! Вот он, Север, зеленый Север! — заржал Бри.

И действительно, глаза Шасты и Аравис, воспитанные югом, даже не могли поверить в такую свежесть зелени, покрывавшей холмы. Настроение детей и Коней резко повысилось. Стуча копытами, Лошади устремились вниз, к месту слияния двух рек.

Большая река текла с востока, ее истоки находились среди высоких пиков на западной оконечности горного хребта. Течение реки изобиловало столькими быстринами и водоворотами, что путники сразу отказались от мысли переплыть ее. Им пришлось некоторое время порыскать взад-вперед по берегу, пока они не отыскали брод. Во время переправы от рева воды, грохота выворачиваемых ею камней, быстрых водяных смерчей вокруг, от холодного зябкого воздуха и стремительно несущихся стрекоз у Шасты чуть не закружилась голова.

— Ну вот, друзья мои, мы в Арченланде! — гордо провозгласил Бри, когда весь в пене и брызгах выбрался на северный берег. — Я думаю, что это и есть та река, которую называют Кружащейся Стрелой.

— Надеюсь, мы успеем вовремя, — проворчала Хвин.

Начался подъем — очень медленный, потому что холмы у этого берега были крутые, и им приходилось взбираться на них большей частью зигзагами. Край, представший перед ними, напоминал огромный зеленый парк — ни дорог, ни домов. Повсюду росли деревья, но нигде они не образовывали больших и плотных скоплений, какие можно было бы назвать лесом. Шаста, проживший в степи почти всю жизнь, никогда не видел сразу столько разных древесных пород. Большую часть их он совсем не знал, но мы узнали бы дубы, буки, серебряные березы, рябины и душистые каштаны. Под ногами во все стороны деловито сновали кролики, а вскоре путники увидели целое стадо светло-коричневых оленей, которые при их приближении унеслись к ближайшей роще.

— Как же тут хорошо! — сказала Аравис.

Когда они поднялись на гребень первой гряды, Шаста повернулся в седле и поглядел назад. Наконец-то не стало заметно никаких намеков на Ташбаан. Перед ним лежала одна пустыня — сплошная, ровная, непотревоженная, она простиралась до самого горизонта, если не считать узкой зеленой трещины долины, по которой они выехали к реке.

— Эй! — вскричал вдруг он от неожиданности. — А это что такое?

— В чем дело? — спросил, оборачиваясь, Бри.

Обернулись также Хвин и Аравис.

— Вон там, — показал Шаста на пустыню. — Облако дыма. Там что-то горит?

— Это скорее похоже на песчаную бурю, — сказал Бри.

— Но ведь совсем нет ветра! — возразила Аравис.

— Ох! — воскликнула Хвин. — Глядите! Там что-то сверкает! Это шлемы и панцири! Все это движется в нашу сторону!

— Клянусь Ташем! — сказала Аравис. — Это отряд. Это Рабадаш!

— Конечно же, это он! — крикнула Хвин. — Именно этого я и боялась. Скорее! Надо попасть в Анвард раньше них.

И, не сказав больше ни слова, она сорвалась с места галопом и понеслась, не разбирая дороги, прямо на север. Бри резко задрал голову и устремился за нею.

— Вперед, Бри, вперед! — вопила Аравис, обернувшись к ним.

Это была убийственная скачка. Они поднялись на гребень следующей холмистой гряды, и перед ними открылась новая долина, а за нею — еще один гребень. Они знали, что теперь скачут в верном направлении, но никто из них не представлял, сколько еще осталось до Анварда. С вершины второй гряды Шаста снова поглядел назад. Вместо пыльного облака он увидел черную подвижную массу, немного похожую на скопище муравьев, которая быстро растекалась вдоль южного берега Стрелы. Несомненно, отряд искал брод.

— Они у реки! — дико вскрикнул он.

— Быстрее! Быстрее! — кричала Аравис. — Разве мы пускались в путь только для того, чтобы не успеть в Анвард? Галоп, Бри, галоп! Вспомни, что ты боевой Конь!

Шаста старался сдерживаться и не понукать Лошадей. Он думал: «Бедняги и так делают все, что могут, нечего распускать язык!» На самом деле Кони делали не все, что могли, а все, что, по их мнению, они могли, — а это далеко не одно и то же. Бри все-таки нагнал Хвин, и теперь они дружно взрывали копытами зеленый дерн. Было ясно, что такого темпа Хвин долго не выдержит.

Вдруг весь мир переменился от нового звука, раздавшегося позади них. Это был совсем не тот звук, которого они боялись, — не стук копыт и не лязг оружия вперемешку с калорменскими боевыми выкриками. Шаста сразу узнал, что это такое. Этот ворчливый рык он уже слышал в ту лунную ночь, когда они встретили Аравис и Хвин. И Бри тоже узнал его. В глазах Коня вспыхнул красный огонь, уши почти вплотную прижались к голове. И Бри показал, что до сих пор он бежал совсем не так быстро, как мог. Почувствовал эту перемену и Шаста — теперь они в самом деле понеслись во весь опор и в несколько секунд обогнали — и намного — Хвин.

«Это нечестно! — думал Шаста. — Хоть здесь-то мы могли бы обойтись без львов!»

На скаку он оглянулся через плечо. Все было совершенно ясно. Огромная желтовато-рыжая тварь неслась за ними, низко распластав вытянутое тело — совсем как кот, который мчится через лужайку к дереву, когда в саду появляется чужая собака. И с каждой секундой, с каждым мгновением она была все ближе и ближе.

Шаста поглядел вперед — и увидел такое, что не поверил бы своим глазам, будь у него время подумать. Дорогу перегораживала ровная зеленая стена футов в десять высотой. Прямо в середине стены были широко раскрытые ворота, а посреди ворот стоял высокий человек в какой-то хламиде цвета осенних листьев, доходившей ему до босых ступней, с бородою до колен. Человек опирался на длинный прямой посох.

Шаста увидел это мельком и снова обернулся назад. Лев догонял Хвин. Его зубы щелкали почти у задней ноги Лошади, а на ее покрытой пеной морде с безумными, широко раскрытыми глазами, не было ничего, кроме отчаяния и безнадежности.

— Стой! — крикнул Шаста прямо в ухо Бри. — Вернись! Надо помочь!

Впоследствии Бри говорил, что ничего не слышал — или ничего не понял. А так как обычно он был очень правдив, то нам ничего не остается, как поверить его объяснению.

Тогда Шаста высвободил ступни из стремян, перекинул ноги на левый бок Коня, поколебался страшную, омерзительную долю секунды — и спрыгнул. Он очень ушибся при падении и чуть не потерял сознание. Но, еще не успев почувствовать, как ему больно, он вскочил и, шатаясь, побежал назад, на помощь Аравис. Ему и в голову раньше не приходило, что он способен сделать такое. И теперь едва ли знал, почему он это делает.

Самый жуткий визг в мире, визг смертельно испуганной Лошади, сорвался с губ Хвин. Аравис низко пригнулась к ее шее и, похоже, пыталась обнажить свой меч. Все трое — Аравис, Хвин и лев — вот-вот должны были пролететь над головой Шасты. Но прежде чем они до него домчались, лев встал на задние лапы. Он сделался огромным — невероятно огромным для льва, — резко выбросил вперед правую лапу и с размаху ударил Аравис по спине. Шаста видел, как выпускались чудовищные когти. Аравис дико вскрикнула и дернулась в седле — лев рвал ей плечо. Шаста обезумел от ужаса, но тем не менее как-то умудрился извернуться и стать лицом к зверю. У него не было никакого оружия, даже палки или камня. Все, что он мог, — это дико завопить на льва, как будто перед ним была всего лишь собака:

— А ну пошел! Пошел домой! Кому сказано — пошел!

Какое-то мгновение мальчик глядел прямо в разверзнутую свирепую пасть. К крайнему его изумлению, лев, все еще стоя на задних лапах, замер на месте, поглядел на него как бы в недоумении — потом перекувырнулся и, подобравшись, длинными прыжками умчался прочь.

С минуту Шаста никак не мог поверить, что все так хорошо кончилось. Потом он повернулся и помчался к воротам в зеленой стене. Хвин в это время, спотыкаясь, почти в беспамятстве входила в ворота. Аравис все еще сидела в седле, но было видно, что спина ее окровавлена.

— Входи, дочь моя, входи, — говорил бородатый человек в хламиде, а когда до него добежал задыхающийся Шаста, добавил:

— Входи и ты, сын мой!

Шаста слышал, как закрылись за ним ворота, а потом увидел, как бородатый незнакомец помогает Аравис и ее Лошади.

Они находились внутри широкого круглого двора, окруженного высокой стеной из зеленого дерна. Перед ними был пруд с очень спокойной водой, стоявшей едва не вровень с берегами. На противоположной стороне, почти полностью закрывая пруд ветвями, росло самое большое и самое красивое дерево, какое доводилось видеть Шасте. Рядом с деревом стоял маленький и низенький каменный домик с соломенной крышей. Послышалось блеяние, и мальчик увидел несколько коз, что паслись на густой мягкой траве.

— Вы… вы… — с трудом выговорил Шаста, — не король Лун Арченландский?

Старик отрицательно покачал головой.

— Нет, — спокойно ответил он. — Меня зовут Отшельник с Южной Границы. Теперь, сын мой, у тебя нет времени на расспросы — слушай и повинуйся. Эта юная дама ранена. Лошади ваши вымотались, а Рабадаш в этот самый момент нашел брод через Стрелу. Но если ты сейчас побежишь прямо, нигде не останавливаясь, ты еще успеешь предупредить короля Луна.

При этом сердце Шасты чуть не остановилось. Он почувствовал, что у него совсем не осталось сил. Внутри у него все воспротивилось этому жестокому и несправедливому требованию. Он еще не знал, что если вам случится сделать одно доброе дело, то наградой за него чаще всего бывает другое задание — еще более славное, но и более трудное. Но вслух он лишь произнес:

— Где король?

Отшельник повернулся и сказал, показывая посохом:

— Смотри туда — там есть другие ворота, напротив тех, в которые ты вошел. Открой их и беги прямо и прямо, что бы ни было перед тобою — ровное или крутое, свободное или заросшее, сухое или мокрое. Мое искусство позволяет мне знать, что короля Луна можно встретить там. Но для этого тебе нужно бежать — бежать, не останавливаясь.

Шаста кивнул головой, побежал к северным воротам и скрылся за ними. Затем Отшельник занялся Аравис, которую во время разговора поддерживал рукой. Он сначала повел ее, а потом внес в домик. Оттуда Отшельник вышел не скоро.

— А теперь, кузены, — сказал он, обращаясь к Лошадям, — пришел и ваш черед.

Не дождавшись ответа — Лошади так обессилели, что не могли выговорить и слова — он снял с них седла и уздечки и принялся растирать, да так умело, что лучшему конюху в королевских конюшнях было до него далеко.

— Теперь, — сказал он, — вам надо выбросить из головы все сегодняшние происшествия и успокоиться. Здесь есть для вас вода и трава. А когда я подою других моих кузин, коз, я приготовлю для вас теплое пойло.

— Сударь, — сказала Хвин, к которой вернулся дар речи, — будет ли жить тархина? Не убил ли ее лев?

— Мое искусство позволяет мне знать лишь о том, что происходит в настоящем, — ответил Отшельник. — Но оно мало говорит мне о будущем. Поэтому я не могу знать, кто доживет в этом мире хотя бы до следующего утра. Но всегда надейтесь на лучшее. Я не вижу причин, мешающих этой юной даме прожить столько, сколько это возможно для любого человека ее возраста…

Когда Аравис пришла в себя, то обнаружила, что лежит лицом вниз на низкой кровати в пустой комнате с голыми каменными стенами. Аравис никак не могла понять, почему она лежит на животе. Но стоило ей шевельнуться, как она почувствовала жгучую боль сразу во всей спине и вспомнила, что с нею произошло. Потом девочка спросила себя, на чем же таком восхитительно мягком и упругом она лежит. А лежала она на вереске — лучшем материале для ложа, но про вереск, естественно, она ничего не знала.

Дверь открылась, вошел Отшельник с большой деревянной миской. Осторожно поставив миску возле постели, он спросил:

— Как ты себя чувствуешь, дочь моя?

— Очень болит спина, отец, — отвечала девочка, — но в остальном, кажется, все хорошо.

Он встал возле нее на колени, положил руку на лоб и пощупал пульс.

— Пока обошлось без лихорадки, — сказал он. — Значит, все будет хорошо. Не вижу причин, которые помешали бы тебе встать с постели завтра утром. А сейчас выпей это.

Он взял деревянную миску и поднес ее к губам девочки. Сделав первый глоток, Аравис не могла удержаться от гримасы отвращения — потому что козье молоко, если вы к нему не привыкли, может показаться очень неприятным на вкус. Но ей хотелось пить, поэтому она взяла себя в руки, выпила все и сразу почувствовала себя намного лучше.

— Теперь, дочь моя, тебе лучше всего уснуть, если сможешь, — сказал Отшельник. — Раны твои промыты и перевязаны. И хотя они очень болезненны, но не опаснее ударов бича. По-моему, лев этот был какой-то странный. Вместо того, чтобы вырвать тебя из седла и впиться зубами, он только прочертил когтями по твоей спине десять царапин — болезненных, но не глубоких.

— Что ж, — ответила Аравис. — Значит мне снова повезло.

— Дочка, — сказал Отшельник, — я прожил в нашем мире уже сто и девять зим и ни разу еще не встречался с тем, что ты называешь Везением. В этом происшествии многое для меня непонятно, но если понадобится, будь уверена — мы во всем разберемся.

— А как же Рабадаш и его две сотни конников? — спросила Аравис.

— Думаю, что они пойдут не здесь, — ответил Отшельник. — Мне кажется, они нашли брод намного восточнее того места, где переправились вы. Оттуда они пойдут прямо на Анвард.

— Бедный Шаста! — сказала Аравис. — Где он теперь? Успеет ли опередить их?

— Будем надеяться на лучшее, — произнес Отшельник.

Аравис снова легла и спросила:

— Сколько же я проспала? Кажется, уже стемнело?

Отшельник выглянул в единственное окошко (выходившее на север).

— До ночи еще далеко, — сказал он вскоре. — Это идут облака с Грозовой Головы. В такое время года ненастье к нам приходит именно оттуда. Значит, ночью будет густой туман.

На следующее утро Аравис и впрямь чувствовала себя так хорошо (если не считать того, что спина еще чуточку побаливала), что после завтрака, состоявшего из овсяной каши со сливками, Отшельник разрешил ей встать. Разумеется, она сразу направилась беседовать с Лошадьми. Погода изменилась. Лишь пространство внутри ограды походило на огромную зеленую чашу, наполненную золотым солнечным светом. Обитель была тихим уединенным местом, очень мирным и покойным.

Хвин рысью бросилась к девочке и осыпала ее своими лошадиными поцелуями. Они начали расспрашивать друг дружку о здоровье и о том, хорошо ли им спалось.

— Но где же Бри? — спросила Аравис.

— Вон там, — Хвин кивнула в противоположную сторону. — Мне кажется, что тебе следует пойти и поговорить с ним. С Бри происходит что-то неладное. Мне не удалось добиться от него ни единого слова.

Они пересекли двор и увидели, что Бри лежит мордой к стенке. Он наверняка слышал, как они подошли к нему, но не повернул головы и ничего не сказал.

— Доброе утро, Бри, — обратилась к нему Аравис. — Не правда ли, чудесное утро?

Бри проворчал что-то невнятное.

— Отшельник сказал, что Шаста, скорее всего, успел вовремя найти короля Луна, — продолжала Аравис. — Так что можно надеяться, что всем нашим тревогам пришел конец. Бри, наконец-то мы почти в Нарнии!

— Никогда я не увижу Нарнию! — тихо промолвил Бри.

— Почему? — спросила Аравис. — Ты себя плохо чувствуешь, дорогой Бри?

— Я возвращаюсь в Калормен, — тихо и уныло сказал он.

— Что-о? — удивилась Аравис. — Снова в рабство?

— Да, — отвечал Бри. — Потому что только для рабства я и гожусь. Неужели я смогу смотреть в глаза свободным Лошадям Нарнии? После того, как бросил Кобылу, девочку и мальчика на съедение льву? После того, как я сумел лишь умчаться самым быстрым галопом, спасая свою жалкую, никому не нужную жизнь?

— Все мы бежали изо всех сил, — сказала Аравис.

— Но Шаста не бежал! — фыркнул Бри. — По крайней мере, если и бежал, то в нужном направлении! Назад! И это мой главный позор! Я, звавший себя боевым Конем, хваставший сотней сражений, в которых принимал участие, — я спасовал перед человеческим детенышем. А ведь он всего-навсего жеребенок, который никогда не держал меч в руках и никогда не имел сколько-нибудь приличного воспитания и даже примера для подражания!

— Я понимаю тебя, — сказала Аравис. — Потому что чувствую то же самое. Шаста — настоящее чудо. А я такая же плохая, как и ты, Бри. Я пренебрегала им, смотрела на него сверху вниз с самого начала, как только мы встретились с вами, но он оказался лучше нас всех. Только я думаю, что нам надо не возвращаться в Калормен, а встретиться с ним и попросить прощения.

— Ты-то это можешь, — сказал Бри. — Ты ничем себя не опозорила. Но для меня все потеряно.

— Милый мой Конь! — услышали они голос Отшельника, который незаметно приблизился к ним, почти неслышно ступая босыми ногами по свежей росистой траве. — Дорогой мой Конь! Ничего ты не потерял, кроме тщеславия да излишнего самомнения. Нет, нет, кузен! Не прижимай так уши и не тряси своей гривой. Коли ты действительно так раскаиваешься и стыдишься, то должен учиться прислушиваться к голосу разума. Ты привык считать себя Великим Конем, живя среди своих несчастных бессловесных собратьев, а на самом деле ты совсем не таков. Конечно, ты был и смелее, и умнее, чем они, но в Нарнии ты вряд ли покажешься кому-нибудь выдающимся. В глубине души ты и сам всегда знал, что не являешься чем-то особым. Ты всегда был вполне приличным Конем, если не вдаваться в подробности, потому что, по правде говоря, ты порою принимал одно за другое. Ну, а теперь если и ты, и твоя подруга зайдете за тот угол, в кухню, то там найдется для вас еще немного теплого пойла…

аста выбежал за ворота и увидел устремившийся вверх склон, поросший травою, вереском, а еще выше — деревьями. Теперь он ни о чем не думал и не строил никаких планов, а просто бежал, и на это уходили все силы. Руки и ноги у него дрожали, в боку больно кололо, пот, стекавший со лба, попадал в глаза. От этого он плохо видел, и глаза у него жгло. К тому же бежал он по очень неровной земле, все время спотыкался, а один раз чуть не подвернул ногу, наступив на шаткий камень.

Деревья здесь были гуще, а все открытые места заросли папоротником. Солнце вскоре зашло, но прохладнее от этого не стало. Шасте казалось, что в этот жаркий день мошкары было вдвое больше, чем обычно. Она почти сплошь облепила лицо Шасты, а он даже и не пытался смахнуть ее — его силы и внимание уходили на другое.

Вдруг где-то заиграл рог — не такой, как огромные рокочущие рога Ташбаана, а веселый охотничий рожок. Наконец Шаста выскочил на большую поляну и с разбегу влетел в толпу людей. Это были мужчины — человек пятнадцать-двадцать — в охотничьих костюмах зеленого цвета. Кое-кто уже сидел верхом, другие держали коней на поводу. Человек в центре группы собирался сесть на коня, другой держал ему стремя. Первый — дородный и веселый господин с красными, как яблоки, щеками и блестящими глазами — и был король.

Шаста ворвался в их группу, и все взоры обратились к нему, а король, похоже, даже забыл, что собирался садиться на коня. Взгляд его засиял, он рванулся к Шасте, протягивая руки, и крикнул низким, но звучным голосом, который, казалось, исходил чуть ли не из самого сердца:

— Корин! Сын мой! Почему ты пешком и в лохмотьях? Что…

— Нет… — с трудом выговорил задыхающийся от бега Шаста и энергично замотал головой. — Я — не принц Корин. Знаю, что похож на него… видел его высочество… в Ташбаане… Он шлет вам привет.

Король, не отрываясь, смотрел на Шасту каким-то странным взглядом.

— Вы — король Лун? — по-прежнему задыхаясь, продолжал Шаста. И, не дожидаясь ответа, выпалил: — Господин король… скачите, что есть сил… В Анвард… заприте ворота… на вас идет враг… Рабадаш и две сотни конников…

— А ты уверен в этом, мальчик? — спросил один из мужчин, стоявших рядом с королем.

— Видел своими глазами, — отвечал Шаста. — Они были у реки. Я несся наперегонки с ними всю дорогу от Ташбаана.

— Пешком? — спросил вельможа, чуть приподняв брови.

— Кони… у Отшельника, — ответил Шаста.

— Не трать времени на расспросы, Даррин, — заговорил король Лун. — Мальчик сказал правду — это видно по его лицу. Незамедлительно скачем в замок, господа. Мальчику — запасного коня. Ты можешь ехать быстро, дружок?

Вместо ответа Шаста поставил ногу в стремя лошади, которую ему подвели, и мгновенно оказался в седле. В течение последних недель он сотни раз садился таким образом на Бри. И делал теперь это намного лучше, чем в первую ночь, когда, по словам Бри, лез на лошадь, как на стог сена.

Ему было приятно услышать, что лорд Даррин сказал королю:

— У мальчика посадка настоящего наездника, сир. Судя по его виду, он благородного происхождения.

— Его происхождение… хм… это и есть главный вопрос, — неопределенно отвечал король.

Он снова посмотрел на Шасту прежним взглядом — с жадным вниманием, точно был голоден и собирался его съесть.

Но у Шасты не было времени раздумывать об этом. Отряд сорвался с места стремительным галопом, и Шасте пришлось нелегко. Он сидел в седле действительно превосходно, но понятия не имел, что делать с удилами — ведь Бри, как помните, строго-настрого запретил ему даже прикасаться к ним.

Сначала он очень осторожно, краешком глаза, приглядывался к тому, что делали остальные. Так делают некоторые из нас в компании, если не вполне уверены, что правильно обращаются с ножом и вилкой. Все-таки он не рискнул по-настоящему направлять свою лошадь и решил довериться ей, считая, что она последует за остальными. Конечно, лошадь эта была самой обыкновенной, а не Говорящей, и ума у нее хватило лишь на то, чтобы сообразить, что чужой мальчишка, оказавшийся у нее на спине, не имеет ни хлыста, ни шпор и вовсе не является хозяином положения. Поэтому Шаста вскоре оказался в самом конце кавалькады и все больше и больше отставал от остальной группы всадников.

Тем не менее поначалу лошадь скакала довольно быстро. Мошкара куда-то пропала, и встречный ветер приятно освежал разгоряченное лицо. Он снова мог по-настоящему, всей грудью, дышать и думать. Он выполнил свою задачу. Теперь, в первый раз после того, как они покинули Ташбаан (казалось, что это было невообразимо давно), он мог просто ехать и наслаждаться ездой.

Он поднял голову, чтобы поглядеть на горы, не стали ли они ближе. Но, к глубокому своему разочарованию, вообще их не увидел, потому что с той стороны ему навстречу двигалась неопределенная серая дымка. Он никогда не бывал прежде в горах, поэтому удивился и сильно заинтересовался — что же происходит?

— Это, наверное, облако, — сказал он себе. — Надо понимать, оно спускается вниз. А до этого оно было там, на горе, а еще раньше — прямо в небе. Значит, скоро оно спустится сюда, и я увижу, какое оно изнутри. Вот забавно — я ведь раньше часто спрашивал, что у него внутри.

Далеко от него, с левой стороны и чуточку сзади, солнце готовилось совсем скрыться за горизонтом.

Тем временем всадники выбрались на неровную дорогу и помчались по ней с очень хорошей скоростью. Лошадь Шасты по-прежнему шла в самом конце. И так как дорога раза два повернула и пошла по густому лесу, он вскоре потерял из виду остальных. Потом дорога нырнула в туман — или, точнее, на них наполз туман, и все вокруг затянуло серой дымкой. Шаста сразу понял, что внутри облака очень холодно и сыро и вдобавок темно. С невероятной скоростью серость переходила в темноту.

Впереди, в голове кавалькады, кто-то то и дело трубил в рог, и с каждым разом звук этот казался все дальше и дальше. Шаста уже не видел всадников и постарался побыстрее преодолеть очередной поворот. Но и за поворотом он их не увидел. Если говорить честно, он больше уже ничего не увидел. Лошадь его, как назло, перешла на спокойный шаг.

— Да иди же, лошадка, иди, милая! — уговаривал ее Шаста.

Снова где-то протрубил рог — на этот раз еле слышно. Бри всегда напоминал мальчику, чтобы он держал ноги пятками наружу, и Шаста был уверен, что если надавить пятками на бока лошади, то произойдет нечто ужасное. Теперь, по его мнению, настало время посмотреть, что из этого получится.

— Смотри, лошадка! — сказал он. — Если ты немедленно не взбодришься, знаешь, что я с тобой сделаю? Я вгоню в тебя мои пятки. Я это сделаю!

Лошадь не обратила на угрозу никакого внимания. Тогда Шаста, усевшись потверже в седле, ухватился руками за свои колени, крепко стиснул зубы и изо всех сил ударил пятками по ее бокам. В результате лошадь сделала вид, что переходит на рысцу, пробежала так с десяток ярдов, а потом снова перешла на ленивый шаг. Тем временем совсем стемнело, рога больше не было слышно — то ли там впереди почему-то перестали трубить, то ли ускакали слишком далеко. Он лишь слышал, как мерно капала влага с ветвей деревьев.

— Ну что ж, — смирился Шаста, — даже таким шагом мы когда-нибудь куда-нибудь приедем. Вот только как бы не въехать таким манером в рабадашево войско.

Они ехали, как показалось Шасте, очень долго — никуда не спеша, будто на прогулке. Он успел уже возненавидеть эту лошадь и вдобавок сильно проголодался.

Наконец они доехали до развилки — дальше в противоположные стороны шли две дороги. Пока Шаста ломал голову, которая из дорог ведет к Анварду, позади послышался какой-то шум. Он вздрогнул. Это был цокот множества идущих рысью лошадей.

— Рабадаш! — сказал себе Шаста. — Хотел бы я знать, какую дорогу он выберет.

Конечно, догадаться об этом сейчас было невозможно, и Шаста рассуждал дальше:

— Если я выберу одну из них, то он, может быть, поедет по другой. Но если я буду стоять тут, на перекрестке, меня схватят наверняка.

Шаста спешился и изо всех сил потащил за собой лошадь по дороге, ведущей направо. Цокот копыт стремительно надвигался, и через несколько минут Шаста понял, что всадники уже на перекрестке. Мальчик затаил дыхание, выжидая, какую дорогу они выберут.

Послышалась громкая команда:

— Стой!

Вслед за этим раздались звуки, привычные любому кавалеристу, — лошадиное фырканье, топот копыт, нетерпеливое переступание с ноги на ногу, скрежет зубов, грызущих мундштуки, легкие шлепки — это всадники похлопывали коней по шее. Затем заговорил чей-то голос:

— Слушайте внимательно! Отсюда до замка чуть больше двухсот ярдов. Напоминаю мой приказ. Как только вступим в Нарнию, убивать будем лишь в самом крайнем случае. Как можно меньше крови. Нам придется дорого заплатить за каждую каплю нарнианской крови — галлоном нашей собственной. Но так будет лишь в этом деле. Боги еще ниспошлют нам более счастливый час, и тогда мы не оставим никого в живых между Каир-Паравелем и Фонарным Заповедником. Но сейчас мы не в Нарнии. Здесь, в Арченланде, совсем другое дело. В атаке на замок короля Луна главное — скорость, остальное не имеет значения. Покажите же мне свое рвение. Замок должен стать моим еще до истечения этого часа. Если вы сделаете это, я отдам вам все, что в нем есть. Из добычи я себе не оставлю ничего. Перебейте всех мужчин-варваров, каких там найдете, — даже младенцев, родившихся нынче утром. Женщин, золото, оружие, вино делите как вам угодно. Но если кто-нибудь из вас попятится назад, когда мы будем у ворот, я сожгу того заживо. А теперь — вперед! Во имя Таша неумолимого и неодолимого!

С оглушительным топотом колонна снова пришла в движение, и Шаста смог свободно вздохнуть. Они выбрали другую дорогу.

Ему показалось, что отряд очень долго поворачивал. Хотя весь этот день Шаста думал и говорил только о «двух сотнях конников», он не представлял себе, как же это много на самом деле. Но наконец топот и звяканье затихли вдалеке. Он остался один и снова услышал, как капает с деревьев вода.

Теперь он знал, какая дорога ведет на Анвард. Но идти туда сейчас означало попасть в руки рабадашевых солдат.

— Что же мне делать? — спросил себя Шаста.

Он не придумал ничего лучшего, как снова взобраться на свою лошадь и поехать по избранной дороге дальше — в смутной надежде набрести на какую-нибудь хижину, где можно будет попросить приюта и чем-нибудь перекусить. Ему, конечно, больше всего хотелось вернуться в жилище Отшельника, где остались Бри, Хвин и Аравис, но он не знал, в какой стороне их искать.

— Что ж, — сказал себе Шаста, — и эта дорога тоже куда-нибудь да ведет.

Он, конечно, был прав. Куда-то эта дорога вела, но вот только куда? Лес становился все выше, гуще и темнее. С деревьев капало все громче и чаще, и с каждой минутой становилось холоднее. Порывистый ледяной ветер нес туман — и не собирался уносить его вдаль. Если бы Шаста раньше жил в горах, то давно бы уже понял, что поднялся очень высоко, может быть, до высшей точки перевала. Но Шаста ничего о горах не знал.

— Если подумать, — сокрушался Шаста, — я самый невезучий мальчик, который когда-либо жил на белом свете. Всем сейчас хорошо, кроме меня. И так всегда. Те нарнианские господа и дамы благополучно выбрались из Ташбаана, а я остался. Аравис, Бри и Хвин нашли кров и все, что полагается, у старого Отшельника — и лишь меня одного он послал дальше. Король Лун и его свита, наверно, уже давно, целые и невредимые, у себя в замке. Успели запереть ворота до того, как появился Рабадаш. А я остался за воротами.

Он очень устал, а с раннего утра во рту не было ни крошки. И ему стало так себя жалко, что слезы покатились у него по щекам.

И тут же прекратились — от неожиданного испуга. Он вдруг понял, что кто-то или что-то идет рядом с ним. Было так темно, что он не мог ничего разглядеть. Это Существо (или Особа) шло так тихо, что он не слышал его шагов. Но зато он слышал дыхание. Невидимый попутчик дышал, да так мощно, что у Шасты создалось впечатление, что он очень большой. Шаста подумал, что уже давно слышит это дыхание, хотя только сейчас обратил на него внимание. Значит, неизвестно, сколько времени тот шел рядом с ним. Это было ужасное потрясение.

Он вспомнил, что давным-давно слышал, будто в северных краях водятся великаны. Чтобы не закричать от страха, он прикусил губу. Но плакать перестал. Хотя именно теперь, собственно говоря, и появилась причина, чтобы по-настоящему заплакать.

Существо (если только оно не было Особой) продолжало идти рядом с ним так тихо и спокойно, что у Шасты появилась надежда — может быть, ему все кажется? Но когда он уже почти успокоил себя этими мыслями, в темноте рядом раздался глубокий, звучный вздох. Уж это-то никак не могло ему почудиться! Кроме того, горячая волна воздуха коснулась его озябшей руки.

Если бы лошадь была сколько-нибудь путная, или если бы он сам знал, как добиться от нее хоть какого-нибудь толка, он бы поставил на карту все. Взял бы с места в галоп и ускакал бы от своего попутчика. Но он знал, что заставить эту лошадь скакать во весь опор он не сумеет. Поэтому продолжал ехать неспешным шагом, как на прогулке. Невидимый попутчик так же спокойно шел за ним и ровно дышал. Шаста не мог больше этого вынести.

— Кто вы? — спросил он почти шепотом.

— Тот, кто уже давно ждет, когда ты заговоришь, — отвечало Существо. Голос, хоть и негромкий, был низок и глубок.

— Вы… не великан? — спросил Шаста.

— Если хочешь, можешь называть меня так, — отвечал Голос. — Но я не совсем похож на тех, кого так зовут.

— Я вас совсем не вижу, — сказал Шаста после того, как с минуту изо всех сил вглядывался в темноту. И так как в голову ему неожиданно пришла еще более страшная мысль, он спросил, скорее простонал:

— А вы не… кто-нибудь из Мертвых?.. Ох, прошу вас, пожалуйста, уйдите! Что я вам плохого сделал? Ох, кто еще на свете такой невезучий, как я!

И снова его лицо и руку овеяло теплое дыхание Существа:

— Разве так дышат призраки? — спросил его Голос. — Расскажи мне, чем ты так расстроен.

Это дыхание Шасту немного успокоило, и он начал рассказывать о том, как рос, не зная ни отца, ни матери, как его воспитывал суровый рыбак. Затем он перешел к истории своего бегства, к тому, как за ними погнались львы, и им пришлось переплыть залив, спасая свои жизни. Он рассказал, каких страхов натерпелся в Ташбаане. Как ночевал среди Гробниц, и как в пустыне выли рядом с ним звери. Как во время перехода через пустыню их мучили голод и жажда, а потом, когда они были уже у цели, за ними погнался еще один лев и ранил Аравис. И еще о том, как много прошло времени с тех пор, как он ел в последний раз.

— Ну, я бы не назвал тебя невезучим, — сказал Голос.

— Ты что же, считаешь что это везение — везде то и дело натыкаться на львов? — обиженно спросил Шаста.

— Это был всего лишь один лев, — ответил Голос.

— Во имя всего святого, что ты имеешь в виду? Я же сказал тебе, что в первую ночь их было самое меньшее два, а потом…

— Всегда был только один лев — но быстроногий.

— А ты об этом откуда знаешь?

— Потому что я и есть тот лев.

Шаста так и застыл с разинутым ртом, ничего не сказав. А голос продолжал:

— Это я успокаивал тебя среди жилищ Мертвых. Я — тот лев, который отгонял хищников, пока ты спал. И я — та кошка, которая делила с тобой твое одиночество. Я — тот лев, страх перед которым вдохнул в Лошадей новые силы, чтобы одолеть последнюю милю, — иначе ты не смог бы вовремя добежать до короля Луна. И если уж говорить все, то я был тем львом, которого ты не помнишь. Я вытолкнул на берег лодку, где лежал умирающий младенец. На берегу был человек, бодрствующий в полночь. Таким образом я спас тебя.

— Значит, это ты ранил Аравис? — спросил Шаста. — Но зачем?

— Дитя! — отвечал Голос. — Мы с тобой говорим о твоей истории, а не о ее. Я никому не рассказываю чужих историй, каждому — только его собственную.

— Так кто же ты? — спросил Шаста.

— Я — это Я, — ответил Голос тихо и глухо, но так, что содрогнулась земля. И повторил: — Это — Я, — на этот раз громко, четко и весело. И в третий раз он сказал: — Я! — еле слышным шепотом, но Шасте показалось, что слово это прилетело к нему сразу со всех сторон, с шелестом листьев в лесу.

Теперь Шаста уже не боялся, что обладатель Голоса может съесть его или оказаться призраком. Тем не менее он задрожал — только не от страха, а от какого-то иного, непонятного ему чувства. И еще он ощутил внезапный прилив счастья.

Туман тем временем превратился из черного в серый, а из серого — в белый. Перемены эти начались уже давно, но, увлеченный беседой с Существом, Шаста не заметил их. Вдруг белизна вокруг стала такой яркой и сверкающей, что ослепила его глаза.

Откуда-то спереди донеслось пение птиц, и он понял, что ночь кончилась. Он уже совершенно ясно видел перед собой гриву, уши и голову своей лошади. Потом слева на него упало золотистое сияние, и Шаста подумал, что это солнце.

Он повернулся и увидел, что рядом с ним шагает огромный, больше его лошади, Лев. Лошадь, похоже, совсем его не боялась, а может быть, просто не замечала. Шаста никогда не думал, что можно увидеть нечто столь грозное и прекрасное.

К счастью, всю жизнь Шаста прожил на самой дальней южной окраине Калормена и поэтому не знал жутких историй, которые рассказывали в Ташбаане об ужасном нарнианском демоне, являющемся в виде льва. Разумеется, ему были неведомы и истинные истории об Аслане, великом Льве, сыне Верховного Императора За Морем, Верховном Короле и Покровителе всех королей Нарнии. Но стоило ему только раз взглянуть в глаза Льва, как он соскользнул с седла и упал к его ногам. Он не мог ничего сказать — да и не хотелось ему говорить. Он знал, что здесь не нужны слова.

Верховный Король Всех Королей склонился над ним, и Шасту окутала его грива и овеял странный аромат, исходивший от этой гривы. Лев лизнул мальчика в лоб. Шаста поднял голову, взгляды их встретились. И тут бледное сияние тумана и яростное золотое сияние Льва смешались и закружились в слепящем вихре, а потом вознеслись вверх и исчезли. Шаста остался один на горном склоне, поросшем зеленой травой, над ним было ясное голубое небо, а вокруг пели птицы.

то был сон? — спросил себя Шаста. Но это не было сном, потому что в траве он видел большой и глубокий след правой лапы Льва. У него перехватило дух при мысли о том, сколько же должно весить существо, оставившее такой след. Но след был замечателен не только размером. Пока Шаста разглядывал его, на дне следа показалась вода. Вскоре она наполнила его до краев, перелилась через край и побежала небольшим ручейком по склону холма, прямо по траве.

Шаста нагнулся, чтобы напиться, и пил очень долго, а потом окунул в ручей лицо и побрызгал водой на голову. Вода оказалась страшно холодной и прозрачной, как хрусталь. Она освежила и взбодрила мальчика. Поднявшись на ноги, он стряхнул воду с волос и принялся разглядывать окружающую местность.

Было раннее утро. Солнце только что поднялось над лесом, который тянулся вниз по склону и пропадал где-то в дальней дымке, так что конца ему не было видно. Перед Шастой лежала зеленая равнина с разбросанными повсюду рощами и редкими деревьями, сквозь которые виднелась сверкающая река. Вдали, на противоположном краю равнины, возвышались холмы со скалами и обрывами. Но были они намного ниже тех гор, какие он видел вчера. И тогда Шаста начал догадываться, где он. Обернувшись назад, он увидел, что склон, на котором он стоит, принадлежит цепи куда более высоких гор.

— Понятно, — сказал себе Шаста. — Вот эти горы отделяют Арченланд от Нарнии. Вчера я был на той стороне. Значит, этой ночью я прошел через перевал. Какая удача, что я его одолел… Впрочем, если говорить по правде, удача тут ни при чем. Это все Он… Выходит, я теперь в Нарнии.

Он расседлал лошадь и снял с нее уздечку.

— Если б ты знала, какая ты кошмарная лошадь! — сказал он ей.

Лошадь, не обратив на слова никакого внимания, тут же принялась щипать траву. Ее мнение о Шасте, очевидно, было еще хуже.

— Было бы хорошо, если б и я мог питаться травой! — подумал Шаста. — Возвращаться в Анвард бесполезно — наверняка он сейчас осажден. Лучше спуститься вниз в долину и поискать что-нибудь съедобное.

Он пошел вниз по склону, и вскоре ноги у него замерзли от немилосердно холодной росы. Шаста вошел в лес и увидел нечто вроде тропинки, бежавшей меж деревьев. Не успел он пройти по ней несколько минут, как услышал густой, хриплый, слегка приглушенный голос:

— Доброе утро, сосед!

Шаста живо обернулся, чтобы увидеть, кто же это говорит. И не без труда обнаружил маленькое, колючее существо с темной мордочкой, которое выглядывало из-за дерева. Существо это было слишком мало, чтобы считать его особой, но слишком велико, чтобы быть обычным ежом (а иначе это был бы просто еж).

— Доброе утро, — ответил Шаста. — Но только я не сосед. На самом деле я здесь иностранец.

— Да ну? — с любопытством произнес Еж.

— Я пришел из-за гор… Из Арченланда.

— Ах, Арченланд… — протянул Еж. — Ужасно длинная дорога. Никогда там не бывал.

— Наверно, — сказал Шаста, — вам уже сообщили, что в этот самый момент армия подлых калорменцев осаждает Анвард?

— Да что вы говорите! — возмутился Еж. — Быть того не может. Ну, сами рассудите, до этого Калормена сотни и тысячи миль, он где-то на краю света, за огромным песчаным морем!

— Не так уж до него далеко, как вам кажется! — сказал Шаста. — Нельзя ли чем-нибудь помочь Анварду, как вы думаете? Ваш Верховный Король ничего не говорил вам об этом?

— Будьте уверены, что-нибудь обязательно будет сделано, — ответил Еж. — Но, понимаете, я как раз собирался поспать — ведь уже день… Привет, сосед!

Последние слова были адресованы огромному светло-коричневому Кролику, который в это время высунул голову, чтобы поглядеть, что происходит на тропе. Еж немедленно пересказал ему все, что узнал от Шасты. Кролик тотчас согласился, что новости очень важные, и предложил побыстрее кому-нибудь сообщить об этом, чтобы были приняты все меры, какие полагаются в таких случаях.

И тут к ним начали присоединяться новые существа — кто выглядывал из-за веток, кто — из маленьких подземных домиков, пока не образовалась компания из пяти Кроликов, Белки, двух Сорок, козлоногого фавна и Мыши. Все они трещали на разные голоса, соглашаясь с Ежом. Сказать по правде, в Золотой Век, когда были побеждены Колдунья и Зима, а правил Верховный Король Питер, мелкий лесной народец Нарнии так привык к счастливой и безопасной жизни, что стал весьма беспечным.

К счастью, вскоре поблизости оказались два более рассудительных и практичных существа. Это были Красный Гном, которого, как выяснилось, звали Даффле, и Олень — прекрасный, царственный, с огромными прозрачными глазами, пятнистыми боками и такими тонкими изящными ногами, что казалось, их можно переломить двумя пальцами.

— Во имя Льва! — проревел гном, когда ему рассказали новости. — Коли дело обстоит так, чего же, спрашивается, вы стоите и тратите время на болтовню! Враги у самого Анварда! Надо сразу же сообщить об этом в Каир-Паравель! Надо созвать армию! Нарния должна помочь королю Луну.

— Ах! — воскликнул Еж. — Вы же знаете, Верховного Короля нет в Каир-Паравеле. Он на Севере, сражается с тамошними великанами, которые совсем обнаглели. И раз уж речь зашла о великанах, соседи, мне в голову пришла одна мысль…

— Кто передаст эту весть? — перебил его гном. — Есть здесь кто-нибудь, кто поспеет туда быстрее меня?

— Я, пожалуй, смогу, — сказал Олень. — Что я должен передать? Сколько там калорменцев?

— Две сотни. Их привел принц Рабадаш. И…

Но Оленя уже не было — оттолкнувшись от земли сразу всеми четырьмя ногами, он понесся огромными прыжками. Через мгновение белое пятнышко его хвоста пропало среди деревьев.

— Интересно, куда он побежал? — спросил Кролик. — Вы же знаете, Верховного Короля он в Каир-Паравеле не найдет.

— Зато он найдет там королеву Люси, — ответил Даффле. — И тогда… Это что такое? С человеком неладно? Он совсем позеленел. Ну, разумеется, самый настоящий обморок. Наверно, с голоду… Когда ты ел в последний раз, юный мой друг?

— Вчера утром, — слабым голосом ответил Шаста.

— Тогда пошли, да побыстрее, — сказал гном и тут же обхватил Шасту за талию своей короткой толстой ручкой, чтобы поддержать его. — Ну, соседи, на вашем месте я бы просто сгорел со стыда!.. Иди со мной, дружок! Сначала позавтракаем, а потом уж побеседуем.

Суетясь и торопясь, ворча под нос упреки себе самому, гном тащил Шасту вниз по горному склону дальше в лес. Мальчик уже думал, что не сможет больше сделать ни шагу на своих дрожащих и подгибающихся ногах, когда гном вывел его на открытый горный склон. Там стоял маленький домик с широко распахнутой дверью, а из трубы в небо поднимался дым. Как только они переступили порог, Даффле крикнул:

— Эй, братья! У нас гость к завтраку!

Шаста услышал шипение и почувствовал совершенно восхитительный незнакомый запах (но вам-то, надеюсь, он знаком очень хорошо. Это жарились грибы с ветчиной и яйцами, весело скворча на сковороде).

— Держи голову выше, дружок! — сказал Даффле Шасте, который в это время растерянно потирал лоб (входя, он стукнулся о притолоку двери).

— Давай-ка, садись, — продолжал гном. — Конечно, стол для тебя низковат, но ничего — стулья у нас тоже низкие. Так что будет в самый раз. Смотри, овсяная каша подоспела… вот тебе кувшинчик со сливками… держи ложку…

И когда Шаста докончил овсянку, два брата-гнома — их звали Рогин и Бриклехумб — внесли блюдо с жареными грибами, ветчиной и яичницей, кофейник, горячее молоко, хлеб и все поставили на стол.

Блюда были для Шасты и новыми, и странными, потому что калорменская еда совсем другая. Он даже не знал, что это за коричневые ломтики, — ведь он в жизни не пробовал поджаренного хлеба. И не догадывался, чем это желтым смазаны тосты — в Калормене употребляли только растительное масло и не ели сливочного.

Да и сам домик был совершенно не похож на темную, грязную, душную, навеки провонявшую рыбой хижину Аршиша или устланные коврами залы с колоннами во дворцах Калормена. Шасту удивляло все: и очень низкий потолок, и стены, и мебель из дерева, и часы с кукушкой на стене, и застланный клетчатой (белое с красным) скатертью стол, и белые занавески на оконцах с толстыми стеклами, и дикие цветки в горшочках. Кроме того, ему было неудобно есть гномовскими ложками и вилками, которые, по его мнению, были чересчур малы. Маленькими ему казались и порции. К счастью, порций оказалось много. Не успевал Шаста очистить свою тарелку, как она наполнялась снова. Гномы то и дело говорили друг другу:

— Подай-ка мне масла!

— Еще чашечку кофе!

— Добавь мне немножко грибов!

— Поджарить еще яиц — или так сойдет?

И когда они съели все, что могли, и все, что можно было съесть, трое гномов кинули жребий, кому убирать со стола и мыть посуду. Этим невезучим оказался Рогин, а Даффле и Бриклехумб вышли с Шастой из домика, устроились на скамейке у самой стены, вытянув ноги, и вздохнули с великим удовлетворением. Гномы зажгли свои трубочки. Роса уже исчезла, и солнце горячо припекало. И если бы не легкий ветерок, то, по правде сказать, было бы довольно жарко.

— Смотри, чужеземец, — сказал Даффле, — я покажу тебе нашу страну. Отсюда открывается вид чуть ли не на всю Южную Нарнию, и мы немножко этим гордимся. Глянь налево — вон там, за этими ближними холмами, ты видишь Западные Горы. Теперь гляди направо — видишь, вон там, вдалеке, такой круглый холм? Это холм Каменного Стола. А сразу за ним…

Но тут послышалось похрапывание Шасты, которого после ночного путешествия потянуло в сон. Гномы были добрые существа, и как только они это заметили, стали подавать друг другу знаки, что не надо его будить. При этом они так жутко шептались, кивали головами и расхаживали на цыпочках, что непременно разбудили бы его, если бы он не так устал.

Шаста проспал весь день и проснулся точно к ужину. Так как все кровати в этом доме были для него малы, ему устроили на полу чудесную постель из вереска. За всю ночь он ни разу не перевернулся и не видел никаких дурных снов. На следующее утро, когда они заканчивали завтрак, снаружи донесся отрывистый, возбуждающий звук.

— Трубы! — в один голос сказали гномы и выбежали вместе с Шастой.

Трубы заиграли снова — и этот звук тоже был нов для Шасты. Трубы играли не громко и торжественно, как в Ташбаане, и не весело и игриво, как охотничий рожок короля Луна, а чисто, резко, отважно. Звуки эти неслись с востока, из леса. Вскоре к пению труб примешался стук копыт, и спустя минуту из леса показалась голова походной колонны.

Впереди на гнедом коне ехал лорд Перидан и держал в руках великое знамя Нарнии — красный лев на зеленом поле. Лорда Шаста узнал сразу. За ним в ряд ехали трое — двое на боевых конях, а третий на пони. На конях сидели король Эдмунд и белокурая дама с очень веселым лицом, в шлеме, кольчуге и с колчаном, полным стрел, на боку. («Это королева Люси», — прошептал Даффле). А на пони был Корин.

Вслед за ними потянулся главный корпус: люди на обыкновенных лошадях, люди на Говорящих Лошадях, на которых ездили только в особых случаях, например, когда в Нарнии была война; кентавры, суровые и упрямые Медведи, огромные Говорящие Псы. Последними шли шесть великанов. В Нарнии действительно жили великаны, но добрые. И хотя Шаста сразу понял, что они идут сражаться за правое дело, поначалу ему было страшно глядеть на них. Существа эти были таковы, что требовалось немалое время, чтобы притерпеться к ним.

Когда король и королева поравнялись с домиком, и гномы, выскочив, принялись отвешивать им низкие поклоны, король Эдмунд крикнул:

— Эй, друзья! Стойте! Пора отдохнуть, а заодно и перекусить.

Начались обычные суета и гвалт. Люди спешивались, развязывали мешки для провизии, переговаривались о всякой всячине. Тем временем к Шасте подъехал Корин, крепко его обнял и сказал:

— Ты уже здесь? Значит, у тебя тоже все в порядке, добрался благополучно? Теперь-то мы позабавимся вволю. Ну, не везет ли нам? Вчера утром мы бросили якорь у Каир-Паравеля, и первым, кто нас встретил, был Олень Черви, собственной персоной. Он начал нам рассказывать новости про нападение на Анвард. Ты только не думай…

— Кто этот друг вашего высочества? — спросил король Эдмунд, соскакивая с коня.

— Разве вы сами не видите, кто он, сир? — удивился Корин. — Это мой двойник. Тот мальчик, которого вы приняли за меня в Ташбаане.

— А ну покажитесь! — воскликнула королева Люси. — Он и вправду твой двойник. Вы словно близнецы. Просто чудо!

— Простите меня, ваше величество! — обратился Шаста к королю Эдмунду. — Честное слово, я не шпион, и я вас не выдал. Просто так уж случилось, что я попал к вам и услышал ваши планы. Но мне и в голову не пришло бы рассказать о них вашим врагам.

— Теперь-то я знаю, мальчик, что ты нас не выдал, — сказал король Эдмунд, кладя руку на плечо Шасты. — Но если не хочешь, чтобы в следующий раз тебя приняли за шпиона, старайся не слушать того, что не предназначено для твоих ушей. Ну, а пока — все хорошо, что хорошо кончается.

Тем временем началась суета, разговоры, все ходили взад-вперед. На несколько минут Шаста потерял из виду Корина, Эдмунда и Люси. Но Корин был из тех мальчишек, о которых обязательно услышишь при любых обстоятельствах. И действительно, вскоре Эдмунд громко воскликнул:

— Клянусь гривой Льва! Это уже чересчур, принц! Похоже, ваше высочество неисправимо! С вами одним мне больше хлопот и огорчений, чем со всей прочей армией! Я предпочел бы иметь на попечении полк шершней, чем одного вас!

Шаста змеей проложил себе путь сквозь толпу и увидел Эдмунда, рассерженного не на шутку, Корина, который выглядел немного сконфуженным, и неизвестного гнома, сидевшего прямо на земле и корчившего, как показалось Шасте, жуткие гримасы. Фавны, по-видимому, только что сняли с него воинские доспехи.

— Будь со мною мой эликсир, — сказала расстроенная Люси, — я бы мигом залечила это. Но Верховный Король настоятельно советовал мне не брать его с собой на обычные войны и беречь для самых крайних случаев!

Понемногу Шаста догадался, в чем дело. Оказывается, когда Корин беседовал с Шастой, гном, которого звали Торнбутом, взял его за локоть.

— В чем дело, Торнбут? — спросил Корин.

Гном отвел его в сторону и сказал:

— Ваше королевское высочество! Сегодня мы пройдем через перевал и спустимся к замку вашего батюшки-короля. Еще до наступления ночи нам предстоит принять бой.

— Знаю, — сказал Корин. — Это великолепно!

— Ну, я не знаю, великолепно это или нет, — ворчливо продолжал Торнбут, — но король Эдмунд строго-настрого приказал мне следить, чтобы ваше высочество не ввязалось в бой. Вам дозволено лишь издали наблюдать за битвой, как и подобает в лета вашего высочества.

— Что за вздор! — вспылил Корин. — Я буду драться, и во что бы то ни стало. Ведь даже королева Люси, и та будет среди лучников!

— Ее королевское величество вольны делать все, что ей угодно, — сказал Торнбут. — Но вы вверены моему попечению. Если вы торжественно дадите мне честное королевское слово, что вы будете держать своего пони рядом с моим — и ни на полшага впереди — я, так и быть, разрешу вам сейчас отбыть вместе с армией. Если же нет, то по приказу его величества я должен буду приковать ваше запястье к своему, и пока все не кончится, мы будем вместе — как два узника.

— Попробуй только приковать меня, и ты окажешься на лопатках.

— Хотел бы я посмотреть, как ваше высочество сделает это, — отвечал гном.

Для такого мальчишки, как Корин, этих слов было вполне достаточно. Несколько секунд они с гномом усердно молотили друг друга. Это даже немного походило на спортивный бой, хотя противники были неравны. Конечно, Корин был выше ростом, значит, и с более длинными руками, зато гном был старше, опытнее и намного сильнее. Неизвестно, чем бы все это кончилось (потому что нет ничего хуже, чем драться на неровном склоне холма), если бы по несчастной случайности камень, на который наступил Торнбут, не выскочил у него из-под ног. Гном рухнул, зарывшись носом в землю, а когда попытался вскочить, обнаружил, что повредил лодыжку — так сильно растянул связки, что теперь не мог ни ходить, ни ездить верхом по крайней мере две недели…

— Видите, что вы натворили ваше высочество? — сердито отчитывал принца Эдмунд. — Вы лишили нас испытанного бойца. И это в то время, когда нам предстоит вот-вот вступить в бой.

— Я займу его место, сир! — отвечал Корин.

— Тьфу! — взорвался король Эдмунд. — Конечно, никто не сомневается, что ты смелый мальчик. Но в бою ты будешь опасен только для нас.

В этот момент его отозвали — еще что-то потребовало его внимания. И Корин, самым учтивым и изысканным образом извинившись перед гномом, подбежал к Шасте, шепнув ему:

— Скорее! Теперь будет свободный пони, да и гномовы доспехи тоже никому не понадобятся. Надень их, пока кто-нибудь не хватился.

— Зачем? — не понял Шаста.

— Чтобы вместе драться в бою — неужели не понимаешь? Или не хочешь?

— Да нет, хочу, конечно, — сказал Шаста.

До этой минуты такая мысль вообще не приходила ему в голову, и сейчас он не был уверен, что ему так уж этого хочется: он почувствовал какой-то противный холодок в спине.

— В таком случае все в порядке! — заверил его Корин. — Эй, что ты делаешь? Это надевают через голову… Только учти — теперь нам надо держаться в самом конце колонны и вести себя тихонько, как мышки. А как только начнется бой, все будут заняты по горло. Тут уж им станет не до нас.

тряд выступил в поход в одиннадцать часов утра. Он шел на запад, оставляя горы слева. Корин и Шаста пристроились в самом арьергарде, сразу после великанов. Люси, Эдмунд и Перидан ехали впереди и были поглощены обсуждением плана предстоящего боя. Правда, Люси один раз все-таки спросила:

— А где же его взбалмошное высочество?

— Впереди его не видно — и хоть на этом спасибо, — ворчливо ответил Эдмунд. — Сейчас нам не до него.

Шаста успел рассказать Корину большую часть своих приключений. Он признался, что верховой езде его учил Конь, и что он до сих пор не знает, как пользоваться удилами. Корин подробно просветил его на этот счет, а заодно рассказал об их тайном бегстве из Ташбаана и плавании домой.

— А где сейчас королева Сьюзен? — спросил Шаста.

— В Каир-Паравеле, где же еще, — ответил Корин. — Понимаешь, она совсем не такая, как Люси. Эта смелая, как мужчина… или даже, как мальчик. А королева Сьюзен — просто самая обыкновенная взрослая женщина. Правда, из лука она стреляет замечательно, но на войну все равно не поехала.

Тропа, где они шли, становилась все уже, обрыв справа — все круче и опаснее. Наконец им пришлось, вытянувшись по одному в ряд, ехать по самому краю глубокой пропасти. Шасту бросило в дрожь, когда он понял, что минувшей ночью проехал по этой самой тропе, ничего не подозревая. Но быстро успокоился. «Конечно же, я был в полной безопасности. Ведь слева все время был Лев. Он шел между мною и пропастью».

Потом тропа свернула влево и через лес пошла на юг. Теперь они все время ехали вверх по достаточно крутому подъему — взбирались на перевал. Не будь леса, отсюда мог бы открыться великолепный вид, но деревья все загораживали. Видны были лишь отдельные остроконечные скалы, возвышавшиеся над вершинами деревьев, да кружившиеся над ними в голубом небе орлы.

— Чуют бой, — сказал Корин, показывая на птиц. — Знают, что мы их снабдим хорошим ужином.

Шасте эта шутка совсем не понравилась.

Они миновали вершину перевала и успели уже спуститься с нее на довольно приличное расстояние. Наконец, выехали на открытое место. И оттуда Шаста увидел весь Арченланд — окутанный голубоватой дымкой, он раскинулся внизу. Шаста отметил, что пустыни, которая должна начинаться сразу за ним, не видно. Солнце, которому, судя по всему, оставалось лишь несколько часов до заката, било теперь им прямо в глаза, и Шаста не мог разглядеть ни одной детали.

Армия остановилась и начала перестраиваться к бою, на что ушло довольно много времени. Большая группа очень грозных на вид Говорящих Зверей, которых Шаста почему-то не заметил, принадлежала в основном к семейству кошачьих — Леопарды, Пантеры и прочие. Мягко ступая лапами и сдержанно ворча, они прошли мимо мальчиков и заняли позицию на левом фланге. Великанам было приказано стать на правый фланг. Но прежде чем идти туда, они сбросили на землю вещи, которые несли за плечами, и присели сами. Шаста увидел, что каждый великан натягивает себе на ноги пару огромных, страшно тяжелых, подкованных железными шипами сапог (это их они несли на спине). Обувшись, они встали, взвалили на плечи чудовищные дубинки и проследовали на свою боевую позицию.

Лучники вместе с королевой Люси отошли назад. Мальчики видели, как они дружно согнули луки, а потом услышали звон — это проверяли крепость тетивы. Куда ни глянь, везде народ потуже затягивал пояса, надевал шлемы, обнажал мечи и складывал наземь плащи. Почти никто не разговаривал, все было очень торжественно — и очень страшно. «Ну вот, начинается, — подумал Шаста, — и мне, значит, тоже придется участвовать в этом».

Вдруг где-то вдалеке послышался шум: враз закричало множество людей, а потом тупо и гулко бухнуло: «туммм… туммм… туммм…»

— Это таран, — прошептал Корин. — Бьют по воротам.

Теперь даже Корин посерьезнел.

— Почему король Эдмунд не торопится? — шепотом спросил он. — Сколько же можно стоять здесь и ждать? Знаешь, я даже озяб.

Шаста только кивнул, надеясь, что если он промолчит, то по виду его никто не поймет, как он испугался.

И вот заиграли трубы, и воины рванулись вперед, на этот раз рысью. Знамя весело заструилось на ветру. Они взлетели на вершину невысокого гребня холма, и им сразу открылся театр боевых действий: небольшой замок со множеством башен, с закрытыми воротами, обращенными прямо в их сторону. К сожалению, вокруг замка не было рва с водой. Маленькими белыми пятнышками виднелись лица защитников. Внизу, возле ворот с опущенными решетками, примерно пятьдесят пеших калорменцев мерно раскачивали ствол огромного дерева и били им по воротам.

Но вдруг все сразу переменилось. Большая часть калорменцев в это время спешилась и начала строиться, чтобы идти на штурм ворот. Но тут они увидели нарнианцев, устремившихся на них с вершины гребня. В чем не откажешь калорменцам, так это в удивительной выучке. Шасте показалось, что им понадобилась всего лишь секунда, чтобы всем снова оказаться верхом и, развернувшись, помчаться навстречу нарнианцам.

Нарнианцы понеслись галопом. Расстояние между двумя армиями с каждым мгновением сокращалось. Кони неслись быстрее и быстрее. Все мечи были обнажены, все щиты подняты вверх, так что из-за них виднелись лишь глаза, все молитвы сказаны, все зубы стиснуты. Шаста был страшно испуган. Но в голове у него стучало: «Если я струшу сейчас, значит, буду трусом в каждом бою. Теперь или никогда.»

Но когда две армии сошлись, он потерял всякое представление о том, что происходит. Наступила ужасная неразбериха. Со всех сторон слышны были шум, лязг, гвалт. Вскоре кто-то выбил у него из рук меч, а тут еще и поводья каким-то образом совершенно перепутались. Он понял, что сползает с седла, и тут же увидел, что прямо на него нацелилось копье. Шаста быстро пригнулся и нырнул, чтобы избежать удара, — и в результате совсем свалился на землю, очень больно ударился левой рукой о чьи-то доспехи, а потом…

Но пытаться описать бой так, как его увидел Шаста, бесполезно: он мало смыслил в таких делах и не понимал как следует даже того, что происходило вокруг него. Лучше всего показать вам, что там творилось на самом деле. Для этого надо перенестись на несколько миль к югу, где на берегу пруда сидел Отшельник с Южной Границы, а рядом с ним Бри, Хвин и Аравис. И все они глядели на гладкую поверхность воды.

Дело в том, что пруд этот был не простой. Когда Отшельнику хотелось узнать, что же происходит на белом свете, за зеленым кругом стен его обители, он смотрел в пруд. Там в определенное время он, как в зеркале, мог видеть то, что происходило на улицах далеких городов, которые даже в Ташбаане считались крайним югом. Мог видеть корабли, входящие в Красную Гавань на далеких Семи Островах, или грабителей и диких зверей, бродящих по бескрайним Западным Лесам между Фонарным Заповедником и Тельмаром.

Все эти дни он почти не отходил от пруда, зная, что вот-вот в Арченланде должны разыграться великие события. Вместе с ним наблюдали Лошади и Аравис. Они сразу поняли, что пруд этот волшебный, потому что вместо того, чтобы отражать дерево и небо, он показывал какие-то расплывчатые окрашенные силуэты и рисунки, которые все время двигались в его глубине. Но сами они не могли ясно разглядеть почти ничего. Поэтому Отшельник все время объяснял, что именно он видит. Незадолго до того, как Шаста ринулся в свой первый бой, Отшельник говорил примерно вот что:

— Я вижу одного… нет, двух… теперь трех орлов, которые кружат над перевалом у Грозовой Вершины. Одного я узнал — это самый старый из орлов. Он уже почти не вылетает из гнезда, разве только когда надвигается какая-нибудь битва. Я вижу, как он кружит. То приглядывается к чему-то возле Анварда, то разглядывает что-то дальше к востоку, за Грозовой Горой… Ах… понятно теперь, чем занимались весь день Рабадаш и его люди. Они срубили и очистили от ветвей огромное дерево. Сейчас они выходят из леса и несут с собой таран. Да, кое-что они поняли с тех пор, как их ночной приступ был отбит. Но он проявил бы большую рассудительность, если бы заставил своих воинов смастерить приставные лестницы… Хотя на это ушло бы еще какое-то время, а он нетерпелив…

Вот недотепа! Ему бы следовало сразу же возвращаться в Ташбаан, как только потерпела неудачу первая атака — ведь весь его план рассчитан на внезапность и быстроту… Ну вот, они дотащили таран до своих позиций.

Люди короля Луна все время стреляют со стен. Пять калорменцев уже упали, но это мало, слишком мало. Теперь они держат щиты над головами. Рабадаш отдает какие-то приказы. Рядом с ним его самые преданные вельможи — воинственные тарханы из восточных сатрапий. Я вижу их лица и кое-кого могу узнать. Вот Коррадин из замка Тормунт, Азруш, Хламаш, вот кто-то с изуродованной губой… это, конечно, Ильгамут… и еще какой-то высокий тархан с красной бородой…

— Клянусь Гривой, это, должно быть, мой прежний хозяин Анардин! — воскликнул Бри.

— Тише! — прошипела Аравис.

— Теперь таран заработал, — некоторое время спустя вновь заговорил Отшельник. — Его бы не только видеть, но и слышать — мы бы услыхали настоящий гром! Удар за ударом! Не могут же ворота вечно выдерживать это… Но постойте! Что-то перепугало птиц возле Грозовой Вершины. Они разлетаются оттуда целыми стаями… подождите немного… я не могу толком разглядеть… А! Теперь вижу. Восточный склон хребта почернел от конников. Если бы ветер расправил знамя, я бы мог увидеть, кто это… Но, кто бы они ни были, они уже перевалили через хребет… А! Теперь я вижу и знамя. Нарния! Конечно же, Нарния! Красный Лев! А теперь они понеслись вниз во весь опор. Я вижу короля Эдмунда, а позади него во главе лучников какая-то женщина… Ох!

— Что такое? — беззвучно спросила Хвин.

— Это Кошки с их левого фланга вырвались вперед.

— Кошки? — удивилась Аравис.

— Большие Кошки… Леопарды и прочие, — нетерпеливо объяснил ей Отшельник. — Ну вот, теперь я вижу — Кошки пошли в обход боевых позиций, чтобы заняться лошадьми тех калорменцев, которые спешились. Хороший удар! Кони калорменцев прямо взбесились от страха. Кошки орудуют среди них. Но Рабадаш успел перестроить ряды, и сотня всадников у него есть. Они теперь несутся навстречу нарнианцам. Между ними всего сотня ярдов… теперь пятьдесят.

Я вижу короля Эдмунда… лорда Перидана… А это что такое! Среди нарнианцев двое детей… Куда смотрел король Эдмунд, как он мог позволить… Только десять ярдов… сошлись. Великаны на правом фланге нарнианцев творят чудеса… Но один из них упал. Наверно, ему прострелили глаз, иначе их не достанешь.

В центре полная неразбериха, мне лучше видно то, что происходит слева… Опять эти два мальчика. С нами Лев! Один из них принц Корин… а другой похож на него, как две капли воды… Это же наш малыш Шаста. Принц дерется, как настоящий мужчина. Он уже убил одного калорменца… Ну вот, теперь мне видно, что творится в центре. Рабадаш и Эдмунд только что сошлись, но давка разделила их.

— А что с Шастой? — быстро спросила Аравис.

— Вот дурак! — простонал Отшельник. — Бедный дурачок, он такой храбрый малыш, но… он же ничего не смыслит в этом деле! Он даже не представляет, что надо делать со щитом… Ну вот, открыл весь бок! И что делать с мечом, тоже не представляет… Теперь, кажется, он немножко опомнился… И дико замахал мечом над головой, чуть не отрубил голову собственному пони… еще отрубит, если не будет чуточку осмотрительнее. Ну вот, меч выбили у него из рук. Это же просто преступление — брать в бой такого ребенка. Он не продержится и пяти минут… Да пригнись, пригнись, чудак! Ох… его сбили…

— Убит? — прошептали все трое.

— Если б я мог знать! — ответил Отшельник. — Там целая куча… А Кошки сделали свое дело. Все лошади, которые остались без наездников, либо перебиты, либо разбежались. Да, теперь уже калорменцам отсюда не уйти. Кошки повернули к главной схватке… нет, они кинулись на людей, которые работают с тараном. Люди бросили таран…

О великие боги! Ворота открываются… изнутри. Значит, осажденные решили устроить вылазку. Выехали первые три всадника. Посредине король Лун, справа Дар, а слева его брат Даррин. А за ними Тран, Шар и Кол со своим братом Колином. Их десять… двадцать… почти тридцать всадников. Калорменцы пятятся от них назад… Король Эдмунд наносит прямо-таки удивительный удар… еще один… Это он снес голову Коррадину. Да, много калорменцев уже перебито, и кое-кто уже побежал в лес. А тех, что остались, теснят со всех сторон. Справа их держат великаны… слева Кошки… а с тыла король Лун.

От калорменцев осталась маленькая горстка, но они стали спинами друг к другу и продолжают драться. Упал твой тархан, Бри… Лун и Азруш сошлись в единоборстве… Похоже на то, что король одолевает… вот он берет верх… король победил: Азруш повержен… Ой! Упал король Эдмунд… да нет, он уже снова на ногах… И сошелся с Рабадашем. Дерутся прямо у ворот замка. Тем временем несколько калорменцев сдались. Даррин убил Ильгамута…

Не пойму, что там с Рабадашем. Я сначала решил, что он уже мертв, потому что видел, что он привалился к стене замка, но не уверен… А король Эдмунд бьется с Хламашем, хотя для остальных бой уже закончен. Хламаш сдался. Бой окончен. Калорменцы разбиты наголову…

…Когда Шаста свалился с седла наземь, то решил, что уже погиб. Но лошади, даже в бою, наступают на людей гораздо реже, чем вы думаете. После того, как прошли первые жуткие десять минут (или, может, немного меньше), Шаста вдруг осознал, что рядом с ним нет ни одной лошади. Шум, который только что несся со всех сторон, неожиданно смолк. Как будто бой кончился.

Он сел и огляделся. Даже не смысля ничего в военных делах, он понял, что арченландцы и нарнианцы победили. Все оставшиеся в живых калорменцы были пленены, ворота замка широко распахнуты, на земле перед ними валялся таран. А король Лун и король Эдмунд, стоявшие по обе стороны бревна, протягивали поверх него друг другу руки. Их тесной толпой окружили вельможи и воины. До Шасты доносились негромкие, но возбужденные и даже радостные голоса. А потом неожиданно все буквально заревели от хохота, и этот хохот поглотил все остальные звуки.

Шаста встал на ноги, испытывая очень неприятную скованность во всем теле, и побежал туда — ему не терпелось узнать, чему они так радуются. Его глазам предстало курьезнейшее зрелище. На стене замка висел несчастный Рабадаш. Его ступни на два фута не доставали до земли, и он в бешенстве пинал ими воздух. Похоже было, что его кольчуга сзади зацепилась за что-то. Она собралась у него под мышками и закрывала почти все лицо. Рабадаш походил на человека, которого застали в тот момент, когда он силился стащить с себя тесную рубашку.

Насколько можно верить тому, что он рассказывал потом об этом казусе (и будьте уверены, что рассказ этот очень часто повторялся в течение многих лет), приключилось с ним вот что. Еще в начале боя один великан попытался — но безуспешно — придавить Рабадаша своим тяжелым сапогом с железными шипами на подошве. Безуспешно — в том смысле, что Рабадаша он не раздавил, хотя намерен был сделать именно это. Но попытка оказалась не такой уж бесплодной, потому что одним из шипов великан задел и разорвал кольчугу принца — как самую обычную рубашку.

Поэтому, когда Рабадаш сошелся в бою у ворот с Эдмундом, он «щеголял» огромной дырой в спине. И когда Эдмунд, тесня все больше и больше, прижал наконец его к стене, принц подпрыгнул, чтобы вскочить на выступающий из стены камень и оттуда, сверху, обрушить удар на Эдмунда. Но еще в воздухе он сообразил, что в таком положении, оказавшись над головами всех сражающихся, он превратится в отличную мишень для нарнианских стрелков, поэтому решил поскорее спрыгнуть назад. Ему захотелось, чтобы это выглядело величаво и грозно, и он еще раз подпрыгнул вверх с выступа и завопил:

— Таш обрушивает на вас громовой свой удар!

Но спрыгнуть ему пришлось в сторону, ибо внизу столпилось столько народу, что рядом не было места, куда он мог бы приземлиться. И, поворачиваясь, он аккуратненько — нарочно не смог бы сделать этого точнее — зацепился дырявой кольчугой за железный крюк, торчащий из стены. Когда-то на этом крюке висело кольцо, к которому привязывали лошадей. Рабадаш висел, как выстиранное белье, вывешенное сушиться, а народ снизу глядел на него и безудержно смеялся.

— Прекрати это, Эдмунд! — орал Рабадаш. — Спусти меня вниз! И сразись со мной, как подобает мужчине! А если ты такой трус, что боишься сойтись со мной в честном бою, — убей меня сразу!

— Разумеется, я… — начал король Эдмунд, но король Лун остановил его.

— Я позволю себе смелость, — сказал он, — просить ваше величество не делать этого.

После этого он повернулся к Рабадашу:

— Ваше высочество, если бы вы бросили этот вызов неделю назад, я бы первым принял его — ибо нет никого во владениях Верховного Короля Питера, от короля Эдмунда до крохотной Говорящей Мыши, кто не почел бы своим долгом на него откликнуться. Но вы напали на наш замок в дни мира, не послав ни вызова, ни предупреждения, и тем доказали, что вы не рыцарь, а трусливый предатель. Поэтому отныне вы заслуживаете лишь кнута палача, а не честного поединка с благородным рыцарем, — и Лун обратился к свите: — Снимите его, свяжите и отведите в замок, а там держите взаперти, пока мы не решим, как с ним лучше всего поступить.

Сильные руки вырвали меч из рук Рабадаша, сняли его со стены и повели в замок. Он без умолку кричал, грозил, проклинал и даже плакал. Он мог бы, не дрогнув, выдержать любую пытку, но стать потехой для всех — это было для него невыносимо. Он привык к тому, что в Ташбаане при любых обстоятельствах все обращались с ним с почтением и опаской.

Пока общее внимание было занято принцем, Корин подбежал к Шасте, схватил его за руку и потащил к королю Луну.

— Вот и он, отец! — кричал он. — Вот он!

— Ай-яй-яй! — сказал король очень сердито, покачивая головой. — А вот, наконец, и ты! Вопреки всем приказам, ты все-таки принял участие в бою, явив пример неповиновения! Этот мальчишка решил разбить сердце своего отца! Да в твоем возрасте более подобает быть отхлестанным хворостиной, чем держать меч в руках…

Но все, в том числе и Корин, видели, что король не сердится, а гордится им.

— Пожалуйста, сир, не браните его больше, — сказал лорд Даррин. — Его высочество не был бы вашим сыном, если бы не унаследовал ваш нрав. Я уверен, ваше величество опечалились бы намного сильнее, если бы его высочество явил провинность противоположного характера…

— Ну ладно, хватит, — сердито проворчал король. — Хорошо, что на этот раз все обошлось. А теперь…

То, что произошло дальше, повергло Шасту в самое сильное недоумение, которое ему пришлось пережить за всю жизнь. Он вдруг оказался в крепких, медвежьих объятиях короля Луна и почувствовал, как его целуют в обе щеки. Потом король Лун опустил его на землю и сказал:

— Станьте-ка рядом, мальчики, чтобы все могли вас видеть. И держите головы повыше. А вы, господа, посмотрите на них повнимательнее. Кто-нибудь еще сомневается?

Шаста никак не мог понять, почему все такими глазами глядят на него и на Корина, и почему вдруг все начали так радоваться…

еперь нам надо вернуться к Аравис и двум Лошадям. Отшельник, продолжавший наблюдать за ходом боя, вскоре сказал им, что Шаста не убит и, судя по всему, даже не ранен сколько-нибудь серьезно. Он видел, как мальчик встал, и как горячо и нежно встретил его король Лун. Но так как он мог только видеть и не слышал, о чем там говорили, поэтому решил, что дальше смотреть в пруд не сто́ит.

На следующее утро, когда Отшельник был в доме, трое наших путешественников заговорили о том, что им делать дальше.

— Я думаю, что мы побыли здесь достаточно, — говорила Хвин. — Конечно, Отшельник очень добр с нами, и мы ему многим обязаны. Но если я буду есть целыми днями и не заниматься упражнениями, то скоро разжирею, как избалованный пони. Нам пора отправляться дальше, в Нарнию.

— Ах, сударыня, только не сегодня, — отвечал Бри. — Я терпеть не могу спешки. Выберем какой-нибудь другой день, более подходящий…

— Нам надо сначала повидаться с Шастой, проститься с ним и извиниться за все, — сказала Аравис.

— Вот именно! — с горячим воодушевлением подхватил Бри. — И я имел в виду то же самое!

— Ох, разумеется, я помню о нем, — сказала Хвин. — Но ведь он, надо полагать, в Анварде. Естественно, мы с ним повидаемся и попрощаемся. Это же будет нам как раз по пути. Так что давайте сразу же отправимся в путь. Ведь мне до сих пор казалось, что все мы хотели попасть именно в Нарнию!

— Ну да, — ответила Аравис.

Только теперь она спросила себя, что же она будет делать, когда все они окажутся в Нарнии, и испытала чувство некоторого одиночества.

— Разумеется, — согласился и Бри. — Но зачем нам нестись туда сломя голову и допускать всякие опрометчивые поступки… Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.

— Нет, я не понимаю, что вы хотите сказать, — ответила Хвин. — Почему вы не хотите уходить отсюда?

— Хммм… бро-хо-хо… — пробормотал Бри. — Ну, хорошо, скажу прямо… Неужели вы и сами, сударыня, не видите… не обращаете внимания на столь важное обстоятельство… Ведь нам предстоит вернуться на родину — вступить в общество себе подобных — в самое изысканное общество. А выглядим мы сейчас… гм… ну, не вполне прилично… не так, как надо…

Хвин разразилась громким лошадиным смехом.

— Значит, все дело в вашем хвосте, Бри! Наконец-то я поняла! Вы не хотите возвращаться до тех пор, пока не отрастет ваш хвост! И это при том, что мы еще не знаем, какие хвосты принято носить сейчас в Нарнии! Поистине, Бри, вы так же суетны, как и та тархина в Ташбаане!

— Это же просто глупо, Бри! — сказала Аравис.

— Клянусь Гривой Льва, тархина! — воскликнул Бри. — И в мыслях не было ничего подобного! Просто я отношусь с должным уважением и к себе, и к своим соотечественникам…

— Бри, — сказала Аравис, которую совсем не занимала проблема лошадиных хвостов. — Я давно хотела спросить одну вещь. Почему ты все время клянешься Львом или Гривой Льва? Мне казалось, что ты ненавидишь львов.

— Разумеется, — отвечал Бри. — Но когда я клянусь Львом, то имею в виду Великого Льва Аслана, избавителя Нарнии, прогнавшего Колдунью и Зиму. Все нарниане клянутся его именем.

— Но он тоже лев?

— Нет, разумеется, нет, — замотал головой Бри, и по его голосу чувствовалось, что он страшно поражен.

— А во всех историях, что рассказывают о нем в Ташбаане, говорится, что он самый настоящий лев, — возразила Аравис. — А если он не лев, то почему вы его зовете Львом?

— Ну, в твоем возрасте, тархина, это не так-то легко понять, — отвечал Бри. — Я и сам, будучи маленьким жеребенком, никак не мог понять, в чем тут дело. А так как мне пришлось покинуть родину в детстве, то я и сейчас еще не все как следует понимаю.

Бри говорил это, повернувшись задом к зеленой стене, а его собеседники стояли лицом к нему. Он говорил с ними тоном некоторого превосходства, полузакрыв глаза, потому и не увидел, как изменились лица Аравис и Хвин. А у них были все основания широко раскрыть рты и выпучить глаза — Бри еще не замолчал, а на стену уже прыгнул огромный лев и теперь стоял наверху. Был этот лев ярко-рыжий, огромный и такой прекрасный и грозный, что они и вообразить раньше не могли, что львы бывают такими. Он тут же спрыгнул со стены во двор и начал совершенно бесшумно подкрадываться к Бри сзади. Хвин и Аравис не могли произнести и звука — как будто закоченели от внезапно налетевшего мороза.

— Я не сомневаюсь, — продолжал Бри, — что когда его называют Львом, то хотят сказать, что он сильный, как лев, или грозен, как лев, — разумеется, когда он имеет дело с нашими врагами. Или что-нибудь в этом роде. Даже такая маленькая девочка, как ты, Аравис, должна понять, что это чистейший вздор — подумать, будто он и в самом деле лев. Если говорить правду, то это даже непростительно. Если бы он был львом, значит, был бы Зверем — таким же, как и мы. Подумать только! — и тут Бри расхохотался. — Если он лев, у него же должны быть четыре ноги, хвост и усы… Ай-яй-яй! О-о-о-ох! Хо-хо-хо… Помогите!

В тот миг, когда он произнес «усы», Аслан одним усом коснулся уха Коня и начал щекотать его. Бри стрелой рванулся в сторону и мигом оказался у противоположной стены. И только там обернулся: стена слишком высока, он не мог бы ее перепрыгнуть, а бежать дальше было некуда. Хвин и Аравис тоже отпрянули. Несколько мгновений стояла напряженная тишина.

Потом Хвин как-то странно, тихонько заржала и, вся дрожа, побежала рысью прямо ко Льву.

— Пожалуйста, — сказала она. — Вы так прекрасны! Если вам угодно — съешьте меня! Я предпочитаю, чтобы меня съели вы, чем кто-либо еще!

— Дражайшая моя дочь! — произнес Лев и запечатлел свой львиный поцелуй на ее подергивающейся бархатистой морде. — Я знал, что тебе не понадобится много времени, чтобы прийти ко мне. Да пребудет с тобою радость во все дни твоей жизни!

Потом он поднял голову и заговорил громче.

— А теперь подойди ко мне ты, Бри, — мой бедный, гордый, перепуганный Конь! Еще ближе, сын мой! Не смей меня бояться. Коснись меня. Понюхай меня. Смотри — вот мои лапы, мой хвост, а вот мои усы. Как видишь, я — самый настоящий Зверь.

— Аслан! — дрожащим голосом проговорил Бри. — Боюсь, что я просто дурак.

— Счастлив Конь, осознавший это еще молодым! Кстати, это же относится и к людям. Подойди ко мне ближе, дочь моя Аравис. Смотри — мои лапы, как бархат, когти я убрал. На этот раз я не стану рвать тебя.

— На этот раз, господин мой? — спросила Аравис.

— Это я ранил тебя, — сказал Аслан. — И я был тем львом, которого вы все время встречали во время путешествия. Других львов не было. Ты хочешь знать, за что я тебя оцарапал?

— Да, господин мой.

— Эти царапины на твоей спине — точно такие же, как те рубцы от ударов бичом, которые обрушились на спину рабыни твоей мачехи за то, что ты опоила ее сонным зельем. Рубец за рубец, удар за удар, кровь за кровь. Ты должна была на себе почувствовать, что это такое.

— Да, господин мой. Как тебе угодно… А теперь скажи, пожалуйста…

— Спрашивай, спрашивай дальше, моя милая, — подбодрил ее Аслан.

— Не случилось ли с нею из-за меня какой другой беды?

— Дитя, — сказал ей Аслан, — я говорю с тобою о твоей истории, а не о ее. Я никому не рассказываю чужих историй.

Потом он тряхнул головой и произнес более радостным голосом:

— Развеселитесь, дети мои. Мы встретимся еще раз, и очень скоро. А сейчас к вам пожалует другой посетитель!

И он одним прыжком перемахнул через стену и пропал из виду.

Как ни странно, но после того, как он ушел, им совсем не хотелось говорить друг с другом о нем. Они неторопливо разбрелись в разные стороны и медленно расхаживали туда-сюда, каждый погрузившись в свою думу.

Примерно через полчаса две Лошади сошлись за домом, чтобы съесть то вкусное, что приготовил для них Отшельник, а потом опять продолжали в раздумье бродить по траве. Вдруг все вздрогнули от неожиданности: за воротами громко пропела труба.

— Кто там? — спросила Аравис.

— Его королевское высочество принц Кор Арченландский, — ответили снаружи.

Аравис открыла ворота и немного отступила назад, пропуская вновь прибывших.

Сначала во двор вошли два солдата с алебардами и встали по обе стороны ворот, за ними — герольд, а потом трубач.

— Его королевское высочество принц Кор Арченландский испрашивает у госпожи Аравис дозволения предстать перед нею, — возгласил герольд.

— Милости просим, — ответила Аравис.

Герольд и трубач отошли в сторону и склонились в низком поклоне, солдаты отсалютовали, и тогда вошел сам принц. Его слуги отошли в сторону и закрыли за ним ворота.

Принц поклонился — для принца довольно неуклюже. Аравис ответила ему калорменским реверансом (который сильно отличается от нашего) — и сделала его очень изящно, ибо ее этому специально учили. Потом она подняла голову и посмотрела на принца.

Перед нею стоял совсем еще мальчик: голова непокрыта, белокурые волосы подхвачены тоненьким золотистым обручем — вряд ли намного толще проволоки. Верхняя туника на нем была из тончайшего батиста. Такого же, какой у нас идет на носовые платки, поэтому сквозь нее просвечивала нижняя туника. Левая рука, лежавшая на отделанном эмалью эфесе меча, перевязана.

Аравис дважды глянула ему прямо в лицо и только тогда сказала прерывающимся голосом:

— Шаста! Конечно же, Шаста!

Шаста тут же покраснел до кончиков ушей и торопливо заговорил:

— Послушай, Аравис! Надеюсь, ты не подумаешь, что я специально вырядился во все это и явился к тебе с трубачом и всем этим, чтобы пустить тебе пыль в глаза, поразить… что я совсем не тот, кем был… или из-за чего-нибудь такого… Я бы лучше пришел к тебе в старой одежде, но ее уже сожгли, а отец сказал…

— Отец? — удивилась Аравис. — Чей? Не твой ли?

— Ну… похоже, что король Лун и есть мой отец, — сказал Шаста. — Я и сам мог бы догадаться об этом еще раньше. Ведь я видел, что Корин похож на меня. Понимаешь, мы с ним близнецы. Ох… и зовут-то меня по-настоящему не Шаста, а Кор.

— Кор — это звучит приятнее, чем Шаста, — сказала Аравис.

— В Арченланде принято, — объяснил Шаста, — чтобы братьев называли таким образом. Кор и Корин или Дар и Даррин, Кол и Колин…

— Шаста… я хотела сказать — Кор, — промолвила Аравис. — Нет, ты помолчи. Я должна это сказать. Мне жаль, что я была такой свиньей. И, честное слово, я пожалела об этом еще до того, как узнала, что ты принц. Когда увидела, как ты вернулся и лицом к лицу встретил льва.

— Он же совсем не хотел убивать тебя, — сказал Шаста.

— Я знаю, — кивнула Аравис.

И на миг они притихли и стали серьезными и даже торжественными — каждый понял, что и другой знает, что это был Аслан.

Потом взгляд Аравис упал на перевязанную руку Шасты (или уж будем теперь и мы называть его Кором).

— Послушай! — воскликнула она. — Я же совсем забыла! Ты дрался в бою. Тебя ранили?

— Так, царапина, — небрежно, как, по его мнению, подобало принцу, сказал Кор. Но тут же расхохотался и добавил обычным своим голосом:

— Сказать по правде, это никакая не рана. Я только ободрал кожу на пальцах, как самый последний дурак. Знаешь, ради этого не стоило ввязываться в бой.

— И все-таки ты был в бою, — сказала Аравис. — Наверно, это было потрясающе!

— Да нет… совсем не так, как я себе представлял.

— Но Шас… прости — Кор! Ты же мне так и не рассказал, как король Лун узнал тебя.

— Хорошо, расскажу, — согласился Кор. — Только давай сядем, потому что это довольно длинная история. И, кстати, отец у меня молодчина. Если б он не был королем, я все равно был бы рад, что именно он мой отец. Я и теперь рад, хотя, похоже, мне придется из-за этого заниматься образованием и прочими ужасными вещами…

Но ты хочешь знать мою историю. Так вот, я и Корин — близнецы. И вот, наверно, неделю спустя после того, как мы родились, нас обоих вручили одному старому и мудрому кентавру из Нарнии — для благословения или чего-то в этом роде. А кентавр тот был провидец, как почти все кентавры. Ты, наверно, их еще ни разу не видела? Вчера в битве участвовало несколько. Народ они просто замечательный, но я бы не сказал, что рядом с ними чувствуешь себя как дома. Понимаешь, Аравис, в этих северных краях нам с тобой придется привыкать к самому разному народу…

— Да, тут всякого хватает, — согласилась Аравис. — Но ты опять отвлекся. Продолжай.

— Ну вот, как только тот кентавр увидел меня и Корина, то, говорят, показав на меня, произнес: «Настанет день, и этот мальчик спасет Арченланд от самой страшной опасности, какую суждено изведать этой стране». Услышав такое, мои отец и мать, конечно, очень обрадовались. Но там был еще кое-кто, кого эти слова совсем не обрадовали. Звали этого типа лорд Бар, и был он у отца лордом-канцлером. Похоже, он натворил каких-то дел — проворовался или что-то в этом роде, я не очень хорошо понял. Ну, отец освободил его от должности. Больше ему ничего плохого не сделали и даже разрешили, если он хочет, и дальше жить в Арченланде. Но он, мне кажется, все-таки был очень плохим, потому что затем стал брать деньги у тисрока и передавать ему в Ташбаан множество самых секретных сведений.

Так что, как только он услыхал, что я спасу Арченланд от какой-то большой опасности, так сразу и решил, что меня надо убрать с дороги. Я уж не знаю, как, но ему удалось меня украсть, и он поскакал вместе со мною вниз по течению Стрелы, к побережью. Он все приготовил заранее. Там у него стоял корабль с людьми из числа его приверженцев. Добравшись до корабля, он тут же вышел в море. Но отец, хоть и не сразу узнал, помчался вслед за ним, как ветер. Когда отец добрался до побережья, лорд Бар уже отплыл, но корабль был еще виден с берега. И отец меньше, чем за двадцать минут, снарядил один из своих боевых кораблей.

Наверно, погоня была жуткая. Они плыли за галеоном Бара шесть дней, а на седьмой нагнали и заставили принять бой. Это был великий морской бой, и мне много рассказывали о нем вчера вечером. Он длился с десяти часов утра до заката. Наши в конце концов захватили корабль, а самого Бара убили в бою. Но еще рано утром один из его людей сказал Бару, что их наверняка догонят. И тогда Бар передал ему меня и отправил куда-то на корабельной шлюпке. Никто эту шлюпку больше не видел. Но это была, конечно, та самая лодка, которую Аслан (он тут, похоже, участвует во всех историях) вытолкнул на берег в нужном месте, чтобы Аршиш подобрал меня. Хотел бы я знать, как звали того рыцаря, — ведь он сохранил меня живым, а сам умер от голода.

— Если спросишь Аслана, он, скорее всего, скажет, что это часть чьей-то совсем другой истории, — промолвила Аравис.

— Я уж и забыл, как он говорил мне это, — сказал Кор.

— А я хотела бы знать, сбудется ли пророчество и от какой такой великой беды тебе предстоит спасать Арченланд.

— Ну, — Кор несколько смутился. — Они, похоже, считают, что я их уже спас.

Аравис захлопала в ладоши.

— Конечно же! — воскликнула она. — Какая же я глупая! И что тут было спрашивать! И так ясно, что никогда Арченланд не был в такой опасности, как теперь, когда Рабадаш со своими двумя сотнями переправился через Стрелу. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы ты не подоспел вовремя. Неужели ты хоть чуточку не гордишься этим?

— Сказать по правде, я скорее чего-то побаиваюсь.

— Значит, теперь ты будешь жить в Анварде, — сказала она, и в голосе ее прозвучала легкая грусть.

— Ох! — воскликнул Кор. — Совсем забыл, зачем я сюда шел. Отец хочет, чтобы и ты тоже жила с нами. Он говорит, что с тех пор, как умерла матушка, при дворе нет ни одной настоящей дамы. Не знаю, почему, но они называют это двором. Давай, Аравис, соглашайся. Отец тебе понравится и Корин тоже. Они же не такие, как я, — воспитаны и образованы, как полагается, так что можешь не бояться, что они…

— Да кончай ты, — сказала Аравис, — а то мы с тобой по-настоящему подеремся. Разумеется, я согласна.

Тут к ним, наконец, присоединился Бри. Состоялась встреча трогательная, радостная и торжественная. Узнав, в чем дело, Бри, хоть и не избавился от прежнего гнетущего настроения, согласился немедленно отправиться в Анвард, а потом, на следующий день, вместе с Хвин пересечь перевал и спуститься в Нарнию. Все четверо очень тепло простились с Отшельником и пообещали вскоре его навестить. И не кончилось еще утро, как они вчетвером отправились в путь. Бри и Хвин ожидали, что Кор и Аравис поедут на них верхом, но Кор объяснил, что ни в Нарнии, ни в Арченланде никому и в голову не приходит ездить на Говорящих Лошадях, исключая случаи войны, когда каждый должен делать то, что у него лучше всего получается.

Это снова напомнило бедняге Бри, как мало он знает о нарнианских обычаях и сколько он может там наделать ужасных ошибок. И в то время, как Хвин уже уносилась вдаль в счастливых мечтах, Бри с каждым шагом становился все более нервным и неловким.

— Выше голову, Бри, — подбадривал его Кор. — Мне ведь приходится теперь не легче, чем тебе. Даже хуже. Тебе-то не придется получать образование. А я буду учиться читать и писать, изучать геральдику и танцы, историю и музыку. Ты же будешь носиться по траве и кататься на холмах Нарнии, сколько тебе угодно.

— В этом-то вся трудность! — простонал Бри. — Катаются ли по траве Говорящие Лошади!? А если они этого не делают? Я не перенесу, если и мне придется отказаться! Что ты думаешь об этом, Хвин?

— Я-то буду кататься в любом случае, — отвечала Хвин. — И вряд ли там кто даст хоть два кусочка сахара за то, чтобы узнать, катаетесь вы или нет.

— Хорошо, — сказал Бри. — В таком случае, мне сейчас надо хорошенько покататься — может быть, в последний раз. Подождите меня минуточку.

Но ждать им пришлось не менее пяти минут. Наконец он снова встал на ноги, тяжело отдуваясь, весь в засохших листьях подорожника.

— Теперь я готов, — сказал он мрачным, замогильным голосом. — Веди нас, принц Кор! Нарния и Север!

Но глядя на него, можно было подумать, что он направляется на похороны, а не возвращается из плена и рабства к свободе и давно утраченной родине.

овый поворот дороги вывел их из леса, и перед ними раскинулся зеленый луг, а за ним, на лесистом склоне хребта, укрывающего лес от ветра, стоял замок Анвард. Был он выстроен из теплого, красно-бурого камня и выглядел очень старым и уютным.

Они еще только приближались к воротам, а король Лун уже вышел им навстречу. Он совсем не походил на короля, каким его представляла Аравис. Дело в том, что как раз в это время вместе со старшим егерем он отправился осматривать псарню и облачился в самое поношенное из своих платьев. Он поклонился Аравис, а потом подал ей руку с таким горделивым изяществом, что это не опозорило бы и императора.

— От всего сердца говорим вам — добро пожаловать, юная госпожа! — обратился он к девочке. — Будь жива моя дорогая жена, мы, конечно, оказали бы вам лучший прием, но и теперь постараемся сделать для вас все, что сможем. Сожалею, что по злосчастному стечению обстоятельств вам пришлось оказаться так далеко от родного дома, что не может не быть для вас весьма горестно. Мой сын Кор уже рассказал мне о ваших приключениях, что вы пережили вместе, и о вашей великой отваге.

— Прежде всего ему следовало бы рассказать о своей отваге, сир, — ответила Аравис. — Чтоб спасти меня, он кинулся на льва.

— Ах, вот как! — глаза короля Луна засияли. — Об этой части ваших приключений я еще не слышал.

И Аравис тут же поведала о ней. Раньше Кору хотелось, чтобы все узнали эту историю, но он понимал, что самому рассказывать ее нельзя. Сейчас же он не испытал того удовольствия, которое предвкушал. Слушая рассказ Аравис, он чувствовал себя не в своей тарелке. Довольно глупым, по сути дела, был его поступок. Но отец очень обрадовался тому, что узнал. И в течение нескольких последующих недель рассказывал его историю всем и каждому столько раз, что Кору уже хотелось только одного — чтобы того происшествия не было.

Затем король обратился к Бри и Хвин и приветствовал их с неменьшей учтивостью, чем Аравис. Он задал им много вопросов об их семьях и о том, где они жили в Нарнии до того, как попали в плен. Лошади испытывали некоторое стеснение и отвечали ему немногословно — они еще не привыкли говорить на равных с людьми, то есть с людьми взрослыми. Разумеется, Кор и Аравис были не в счет.

Вскоре к ним присоединилась королева Люси, вышедшая из замка. Король Лун сказал Аравис:

— Дорогая, она — добрый друг нашего дома и обещала присмотреть вам подходящие апартаменты. Она сможет сделать это лучше, чем кто-либо из нас.

— Не угодно ли пройти и посмотреть их? — спросила Люси после того, как расцеловала Аравис.

Они очень понравились друг другу и вскоре уже шли рядышком, обсуждая, как обставить спальню Аравис, и каким должен быть будуар Аравис, и какие надо ей пошить платья, и всякие прочие вещи, что так интересуют девчонок.

После ленча, который был сервирован для них на террасе (холодная птица, холодный пирог с дичью, вино, хлеб и сыр), король Лун взъерошил волосы, глубоко вздохнул и промолвил:

— Вот досада! У нас на руках все еще та жалкая тварь, этот Рабадаш. Надо решить, что же с ним делать.

Справа от короля сидела Люси, слева — Аравис. Рядом расположились Дар, Перидан, Корин и Кор, а напротив — король Эдмунд и лорд Даррин.

— Ваше величество имеет полное право отрубить ему голову, — сказал Перидан. — Разбойничий налет ставит его на одну доску с наемными убийцами и бандитами с большой дороги.

— Это верно, — согласился Эдмунд. — Но всякий мерзавец еще может исправиться. Даже предатель. Я знаю одного такого.

И при этих словах он погрузился в задумчивость.

— Убить Рабадаша — значит, дать повод для открытой войны с тисроком, — сказал Даррин.

— На тисрока мне плевать, — ответил король Лун. — Сила его — в бесчисленных полчищах, а бесчисленным полчищам никогда не переправиться через пустыню. Но мне не нравится хладнокровно убивать людей, даже если это бандиты и предатели. Если б мне случилось снести ему голову в бою, я бы испытал величайшее облегчение. Но казнить его сейчас — это совсем другое дело.

— Я бы посоветовала вам, ваше величество, — сказала королева Люси, — испытать его еще раз. Отпустите его на свободу, связав обещанием, что впредь он будет вести себя честно. Может быть, на этот раз он и сдержит слово.

— Да, сестра, бывает и так, что даже обезьяна оказывается честной, — произнес Эдмунд. — Но, клянусь Львом, если он нарушит слово, то дело может дойти до того, что один из нас снесет другому голову в поединке.

— Тем не менее имеет смысл попробовать, — подвел итог король Лун и тут же обратился к одному из слуг:

— Приведи-ка сюда нашего пленника, дружок.

И вот перед ними предстал закованный в цепи Рабадаш. Глядя на него, можно было подумать, что он провел ночь в зловонном подземелье без воды и пищи. На самом-то деле его заперли во вполне обустроенной комнате и подали превосходный ужин. Но так как он был в подавленном настроении, то совсем не прикоснулся к пище и провел всю ночь, бегая по комнате, от ярости топая ногами, рыча и проклиная всех и вся. Естественно, теперь он выглядел не лучшим образом.

— Нет необходимости объяснять вашему высочеству, — обратился к нему король Лун, — что как обычаи всех народов, так и требования разумной политики дают нам право отрубить вам голову. И, клянусь честью, ни один смертный не заслуживает этого в такой мере, как вы. Тем не менее, принимая во внимание вашу молодость и то дурное воспитание, которое вы, по-видимому, получили в стране рабов и тиранов и которое не сформировало в вас ни истинного благородства, ни справедливости, мы готовы отпустить вас, не причинив вам никакого вреда, но с некоторым условием. Первое — вы никогда…

— Да будьте вы все прокляты, псы-варвары! — брызгая слюной, закричал Рабадаш. — Вы что же, думаете, что я выслушаю ваши условия? Тьфу! Вы мне тут столько наговорили о воспитании и еще не знаю о чем! Конечно, легко говорить всякую гадость, если человек в цепях и не может дать должного ответа. Ха! Снимите с меня эти подлые оковы, дайте мне меч — и тогда посмотрим, у кого хватит смелости так говорить со мною!

Чуть ли не все вельможи повскакали на ноги, а Корин крикнул:

— Отец! Можно, я с ним побоксирую? Пожалуйста!

— Тихо! Ваши величества! Господа! — сказал король Лун. — Неужели вы все так несерьезны, что не можете должным образом слушать выходки этого шута? Сядьте на место, Корин, а то мне придется удалить вас из-за стола! А вас, ваше высочество, я снова прошу внимательно выслушать наши условия.

— И слушать не желаю условий от варваров и колдунов! — заявил Рабадаш. — Вы не смеете коснуться даже волоска на моей голове. За каждый удар, что падет мне на голову, вы заплатите океанами крови нарнианцев и арченландцев. Ужасна месть тисрока! Только посмейте убить меня — и на северные страны обрушатся потоки огня, а самих вас ждут такие пытки, что повесть о них будет устрашать мир и тысячи лет спустя. Берегитесь! Берегитесь! Удары Таша падут на вас с небес!

— Ну, по дороге они зацепятся за крюк! — фыркнул Корин.

— Стыдись, Корин! — сказал ему король Лун. — Неблагородно высмеивать человека, если только он не сильнее тебя — тогда можешь насмехаться сколько душе угодно.

— Какой же вы глупец, Рабадаш! — вздохнула королева Люси.

Тут Кор сильно удивился. Почему-то вдруг все сидящие за столом встали, и наступила мертвая тишина. Конечно, он и сам встал, как все, и тогда понял причину: среди них, незаметно для всех, появился Аслан. Он прошел мимо Рабадаша к столу, и принц отскочил в испуге, увидев огромного Льва.

— Рабадаш! — сказал Аслан. — Слушай внимательно. Твой рок близок, но ты еще можешь избежать его. Откажись от своей гордыни — ибо чем тебе сейчас гордиться? Забудь свой гнев — потому что никто не сделает тебе ничего дурного. Прими милосердное предложение этих великодушных королей!

Тогда Рабадаш закатил глаза, широко, как акула, растянул рот в жуткой ухмылке и принялся двигать ушами вверх и вниз, вверх и вниз… Кстати, этому может научиться любой, если приложит должное старание. В Калормене это всегда производило немедленное и очень сильное действие. Когда Рабадаш начинал корчить такие гримасы, самые отважные падали наземь, а с особо нервными случались даже обмороки. Но чего не понимал при этом Рабадаш — так это того, что стоит ему сказать слово — и любого из них сварят заживо в кипятке. В Арченланде же эти гримасы никого не испугали — кроме Люси, которая решила, что Рабадаш повредился в уме.

— Демон! Демон! Демон! — визгливо орал принц. — Я узнал тебя! Это ты — омерзительный нарнианский дьявол! Ты враг богов! Так узнай же, ужасный призрак, с кем имеешь дело! Я — потомок Таша, неодолимого и неумолимого! Да пребудет на тебе проклятие Таша! На тебя обрушится молния в виде скорпиона! Горы Нарнии будут стерты в порошок! Реки Нарнии…

— Остерегись, Рабадаш! — промолвил Аслан. — Твой рок совсем близок. Он вот-вот откроет дверь. Он взялся за щеколду…

— Пусть рухнет небо! — вопил Рабадаш. — Разверзнется земля! И пусть весь мир погибнет в крови и огне! Знайте, я не успокоюсь, пока не приволоку в свой дворец за волосы эту королеву дикарей, эту дочь гнусных псов, эту…

— Час пробил! — возвестил Аслан.

И, к крайнему своему ужасу, Рабадаш увидел и услышал, как все уставились на него и принялись безудержно хохотать.

Удержаться было невозможно. В тот самый миг, когда Аслан сказал: «Час пробил», Рабадаш опять задвигал ушами, и они начали медленно изменяться: вытянулись в длину, кончики их заострились, а вскоре уши покрылись серой шерстью.

И пока все дивились и спрашивали себя, где они раньше видели такие уши, начало изменяться и лицо Рабадаша. Оно удлинилось, стало толще сверху, глаза увеличились и выпучились, нос как бы утонул в лице (точнее, нос раздался так, что поглотил все лицо), которое тоже стало стремительно зарастать серой шерстью.

Тем временем странные изменения продолжались. Руки удлинялись и опускались вниз, пока он не коснулся ладонями пола, только это уже были не ладони, а копыта. И вот он уже стоит на четвереньках, одежда исчезла. Тот, кто был только что Рабадашем, превратился в обыкновенного осла. Самое ужасное было то, что, утратив человеческое обличье, дара речи он не потерял. Поэтому, осознав, какая с ним стряслась перемена, от отчаяния завизжал:

— Нет, нет! Только не это! Только не в осла! Хотя бы в лошадь, даже в лошадь… ддда-жжже лллошаааааа… иаааа… иааа…

Слова захлебнулись в отчаянном ослином вопле.

— Теперь выслушай меня, Рабадаш, — сказал Аслан. — Правосудие неотделимо от милосердия. Ты не навсегда стал ослом.

При этих словах, разумеется, осел замолчал и наклонил вперед уши — и выглядело это так потешно, что последовал новый взрыв хохота. Присутствующие изо всех сил старались не смеяться, но у них ничего не получалось.

— Сейчас ты взывал к Ташу, — продолжал Аслан. — Что ж, именно в храме Таша ты обретешь исцеление. В Великий Осенний Праздник этого года тебе надлежит предстать пред алтарем Таша в Ташбаане, и там, на глазах у всего Ташбаана, ослиное обличье спадет с тебя, и все узнают в тебе принца Рабадаша. Но помни: пока ты жив, тебе нельзя будет отдаляться от этого храма дальше, чем на десять миль. Иначе сразу снова станешь таким же, как сейчас. И уж тогда тебе больше вовсе не обрести человеческий облик.

Наступило недолгое молчание, а потом все сразу зашевелились и посмотрели друг на друга — будто вдруг пробудились ото сна. Аслана среди них не было. Он исчез, но по-прежнему был лучезарен воздух и ярко сверкала трава, а сердца наполнились такой радостью, что они верили: то, что они видели, не было сном. Кроме того, перед ними стоял осел.

Король Лун был очень мягкосердечным человеком. Увидев своего врага в столь жалком состоянии, он забыл свой недавний гнев.

— Ваше высочество! — сказал он. — Я искренне сожалею, что дело дошло до такой крайности, и уповаю на то, что ваше высочество сохранило здравый рассудок и понимает, что это не наших рук дело. Конечно, мы с радостью приготовим корабль, на котором ваше высочество сможет отбыть в Ташбаан ради… эээ… той лечебной процедуры, какую предписал вам Аслан. Мы обеспечим все удобства, подобающие теперешнему состоянию вашего высочества… дадим лучший корабль для перевозки скота, погрузим самую свежую морковь и отборный чертополох…

Но тут осел душераздирающе взревел и ловко пнул одного из своих стражей, показывая тем самым, что если разум в нем и сохранился, то никакой благодарности столь любезные предложения в нем не вызвали…

И чтобы уж больше эта персона не мешала развитию нашего повествования, расскажем вкратце, какова была дальнейшая история Рабадаша.

В назначенное время и со всеми подобающими почестями он был отправлен на корабле назад, в Ташбаан. Там, во время Великого Осеннего Празднества, его привели в храм Таша, и он снова стал человеком. Но поскольку при этом превращении присутствовали четыре, а то и все пять тысяч человек, скрыть это дело оказалось невозможным. И когда после смерти старого тисрока его место занял Рабадаш, он оказался самым миролюбивым властелином за всю историю Калормена. Потому что, не смея отойти от Ташбаана дальше, чем на десять миль, он, разумеется, не мог идти на войну сам. Однако он не хотел, чтобы его тарханы завоевывали на поле боя воинскую славу — таким образом они могли бы затмить тисрока, а потом, чего доброго, и свергнуть его с престола. И хотя причины его поведения объяснялись страхом за себя, результатом были мир и спокойствие во многих небольших государствах, окружающих Калормен.

Собственный же его народ так никогда и не забыл, что принцу довелось побывать ослом. Пока длилось его правление, в лицо его называли Рабадашем Миротворцем. Но после его смерти, — а за его спиной и при жизни — его звали только Рабадашем Потешным. Если вам захочется прочитать историю Калормена (только не пытайтесь найти ее в местной библиотеке), вы найдете Рабадаша именно под этим прозвищем. А в калорменских школах, когда говорят о ребенке, сделавшем что-то исключительно тупоумное, с тех пор чаще всего заканчивают разговор словами: «Словом, второй Рабадаш!».

В Анварде все были очень довольны, что так удачно отделались от него как раз перед началом настоящих развлечений. В тот же вечер на лужайке перед замком был устроен великолепный пир — при свете луны, которой помогали дюжины ярких фонарей. Лилось вино, звучали сказки, удивляли своим искусством фокусники.

А потом воцарилось почтительное молчание. В круг вступил главный придворный поэт в сопровождении двух скрипачей. Аравис и Кор приготовились выслушать что-то нудное — потому что только такую поэзию они и знали в Калормене (да и вы, наверное, уже успели составить о ней некоторое представление). Но как только смычки ударил по струнам, в небо взвились ракеты, поэт запел старинную балладу о прекрасном Ольвине и его битве с ужасным великаном Пиром, которого он в конце концов обратил в камень. (Отсюда и название горы Пир, потому что некогда она была двухголовым великаном. Ольвин же после этого завоевал руку госпожи Лильн).

Когда поэт закончил, всем захотелось, чтобы он повторил балладу еще раз. Потом Бри, который совсем не умел петь, рассказал про битву у Залиндреха. Потом Люси рассказала историю про Платяной Шкаф и про то, как она сама, король Эдмунд, королева Сьюзен и Верховный Король Питер оказались в первый раз в Нарнии. И хотя все, кроме Кора и Аравис, уже слышали об этом, все равно попросили Люси, чтобы она рассказала эту историю снова.

А потом случилось то, чем рано или поздно заканчиваются самые лучшие праздники. Король Лун сказал, что молодым людям пора ложиться спать.

— Завтра, Кор, — обратился он к сыну, — тебе с утра предстоит много работы. Мы вместе обойдем замок, чтобы ты знал все входы и выходы, все сильные и слабые места. Ибо именно тебе, когда я уйду, предстоит охранять его.

— Но, отец, тогда королем должен стать Корин, — сказал Кор.

— Нет, мальчик, — возразил король, — мой наследник — ты. К тебе должна перейти корона.

— Но я не хочу. Уж лучше бы…

— Никто не спрашивает тебя, Кор, хочешь ты этого или не хочешь, — ответил король. — Таков закон: корона переходит к старшему.

— Но мы же близнецы, значит, одинакового возраста…

— Нет, — рассмеялся король. — Даже из близнецов кто-то появляется первым. И ты старше Корина — на целых двадцать минут. А ему самому, мне кажется, будет только лучше, если не придется восседать на троне.

И он, прищурившись, поглядел на Корина.

— Но, отец, неужели вы не можете сделать своим наследником того, кого захотите? — взмолился Кор.

— Нет. Король должен блюсти закон — потому что только закон и делает его королем. Ничто так не хранит корону, как верность законам.

— О боже мой! — воскликнул Кор. — Я же не хочу! И ничего такого мне не надо! Мне ужасно жалко Корина! Мне и в голову не приходило, что из-за меня он лишится королевского сана!

— Уррра! Урррра! — закричал Корин. — Я не буду королем! Не буду! Всю жизнь буду принцем! А быть всю жизнь принцем — это такая потеха!

— Твой брат и сам не понимает, как справедливы его слова, Кор, — сказал король Лун. — Хочешь, я скажу тебе, что значит быть королем? Так вот: первым — в любой безнадежной атаке и последним — при самом позорном отступлении. Когда в стране голод (а он, мальчик, бывает у нас не так уж редко) — носить самые изысканные одежды и смеяться за скудной трапезой громче, чем кто-либо другой в твоей стране.

Когда мальчики поднимались по лестнице наверх, в свои спальни, Кор еще раз спросил Корина, неужели этого никак нельзя изменить. И Корин ответил ему:

— Если ты скажешь об этом еще хоть слово, я… я уложу тебя на обе лопатки!

Было бы очень приятно закончить нашу историю словами, что с этого времени братья ни разу не расходились во мнении ни по какому вопросу, но, боюсь, это будет неправдой. На самом деле они и ссорились, и дрались так же часто, как любые мальчики их возраста. Все их драки обычно заканчивались (а порою и начинались) тем, что Корин укладывал Кора на обе лопатки. Правда, когда они немного подросли и начали всерьез учиться фехтованию, побеждал чаще Кор.

Когда же они выросли, не было в северных странах более умелого фехтовальщика, чем Кор, и никто не мог одолеть Корина в искусстве бокса. Он даже получил в народе прозвище Громовой Кулак — после того, как победил в великой схватке Падшего Медведя с Громовой Вершины. Медведь этот был говорящий, но потом вернулся к обычаям Диких Медведей и чинил много бед окрестным жителям. И тогда Корин взобрался к его берлоге, расположенной на нарнианской стороне Грозовой Горы, — и в зимний день, среди снегов, плотно укрывших склоны гор, боксировал с ним тридцать три раунда подряд — потому что там не было судьи. Наконец, Медведь, уже ничего не видя перед собой, сдался и с тех пор начал исправляться.

Аравис тоже часто ссорилась (и боюсь, что так же часто и дралась) с Кором, но после этого они всегда мирились. Спустя много лет, когда они уже стали взрослыми, они так привыкли ссориться, а потом мириться, что для того, чтобы и дальше заниматься этим без помех, они поженились. После смерти короля Луна они стали королем и королевой Арченланда. И надо сказать, что были они очень хорошими и добрыми королем и королевой. Рам Великий, самый прославленный из королей Арченланда, был их сыном.

Бри и Хвин счастливо прожили в Нарнии до самых преклонных лет, и в свое время вступили в брак, но не друг с другом. И не было месяца, когда кто-то из них (а часто и оба вместе) не бежал рысцой через перевал, чтобы навестить своих друзей в Арченланде.