Старший пограничного поста сидел за столом и при свете керосиновой лампы, цокая пером в ученическую чернильницу, составлял докладную о задержанных за сутки нарушителей границы.

— Где взял? — спросил он, мельком взглянув на вошедшего пограничника с задержанным.

— А на берегу Днестровского лимана, Иван Акимович.

— Контрабанда? — не отрывал глаз от своего письма старший.

— Ничего не обнаружил. Вот разве в другом сапоге могло что-то быть, — предположил пограничник, указав на ногу в одном носке задержанного, дрожащего от холода.

— Да, я… — промямлил Остап, так как задержанный был никто иной, как великий комбинатор, недавний миллионер-одиночка, так жестоко ограбленный румынскими пограничниками. — Сигуранцей проклятой, как он их назвал.

— Ясно… — дописывал сосредоточенно докладную старший. — Утопил, гад, улики?

— Да я… я свято чту уголовный кодекс, товарищи! — взмолился горячо Остап.

— Документы? — оставив ручку в чернильнице, складывал листки с написанным старший.

— Утонули, нет у меня документов, товарищ начальник, — трагическим голосом ответил Бендер. Нагнулся, растирая ногу в носке, и незаметно потрогал вшитый в штанину карман со своим паспортом.

— Врешь, контра, — презрительно взглянул на задержанного тот, складывая докладную в конверт. — К румынам шел или к нам?

— Да я… — веселого и самоуверенного до наглости Остапа Бендера было не узнать. Он сник, не только после того, как графа Монте-Кристо из него не вышло, но еще больше был потерян сейчас, осознав, в какую передрягу попал.

— Я чуть не утонул, товарищи пограничники… — плаксивым голосом протянул Остап.

— Фамилия, имя, год рождения? Пиши допрос, Сидоров, а я на кухню за компотом и кашей схожу.

— Так я сейчас принесу, Иван Акимович, чего там…

— Лакеев с семнадцатого нет, Сидоров, — встал и с котелком пошел к выходу старший. — Пиши, я сказал… — приказал он, выходя.

— Товарищ пограничник, это недоразумение, поверьте, я всегда чту… — взмолился Остап, воспылав надеждой положительно повлиять на Сидорова.

— Заткнись, контра! — заорал на него тот. — Сядь и отвечай на вопросы, кому говорят! Фамилия, имя, отчество? Ну? — сел за стол пограничник, пододвигая к себе бумагу и чернильницу с ручкой.

— Измиров Богдан Османович, — назвался Остап вымышленным именем, потрогав в носке на ноге без сапога единственную ценность, оставшуюся чудом после ограбления. Это был орден Золотого Руна, который он успел сунуть туда, когда его брали пограничники.

— Год рождения и место? — макнул ручку в чернильницу Сидоров.

— 1898-й, Одесса…

— Национальность?

— Отец турок, мать украинка, — помедлив, ответил Бендер, утаив свое обычное: «я сын турецко-подданного».

— Украинец, значит? Или турком писать? — воззрился на Остапа пограничник.

— Украинец, украинец, по матери надо, — поспешил заверить Бендер, растирая ногу без сапога. — Какой там турок? Я и турецкого не знаю, — пожал плечами потомок янычаров.

Вошел начальник погранпоста. С котелком в одной руке и с парующей кружкой — в другой.

— Компота нет, чай дала, — пояснил он, усаживаясь на свое место. — Ну, что, контра?

Сидоров протянул ему первый листок протокола. Тот пробежал его глазами и скривился.

— С каким заданием шел к нам или от нас? — возвратил он бумагу подчиненному. — Пиши. — А сам начал сосредоточенно есть кашу и запивать чаем.

— Да с каким там заданием, товарищи! — взмолился Бендер. — Не шел я ни к румынам, ни… — запнулся он. — Я художник, поэт, служитель искусств, — начал выдавать себя за кого угодно Остап, лишь бы выйти сухим из такого угрожающего его судьбе обстоятельства.

— Художник, говоришь? А где же твои краски… приспособления? Как это… — взглянул за подсказкой на Сидорова старший.

— А-а, — понял Остап. — Мольберт, кисти, краски, вы имеете в виду? — и горько вздохнув, пояснил: — Утонули в лимане, с сапогом вместе, — поднял он ногу в носке. — Я на лимане рисовал пейзаж… лед проломился и я чудом выбрался на берег, поверьте, товарищи…

— Молчать, контра! — заорал на этот раз и старший, оторвавшись от каши и чая. И уже тише: — Вот поставят тебя к стенке, сразу скажешь, куда шел и с каким заданием, — снова вперил свой взгляд в котелок старший пограничник, старательно выгребая кашу.

— Так что писать, Иван Акимович? — зацокал пером в чернильнице Сидоров.

— Вот и пиши, задержанный признался, что боясь разоблачения, все улики утопил в лимане… — заскреб ложкой в котелке тот, не глядя ни на писаря, ни на задержанного.

— Так утонули же мольберт, краски, кисти, сапог! — взмолился убеждающе Бендер. — И шуба… пальто, — заменил он тут же шубу на пальто. — Явсегда чтил и чту уголовный кодекс, товарищи! — приложил молитвенно руки к груди он.

— Если бы чтил, то не околачивался бы в погранзоне, контрик, — усмехнулся Сидоров, записывая то, что указал старший.

— Товарищи, но почему вы мне не верите, ведь я… — чуть не плача взмолился Бендер.

— А как тебе верить, если ты говоришь, что ночью у нас рисовал картину, — прикурил старший самокрутку над лампой.

— Кто же ночью рисует? — пустил смешок Сидоров.

— Говори, как на духу, что делал ночью в погранзоне, контра? — затянулся махорочным дымом старший.

В голове Остапа замелькали мысли в поисках доказуемого оправдания, и такое нашлось.

— Так я же и говорю, дорогие товарищи. Я художник, поэт по заказу музея рисовал картину «Лунная ночь на Днестре» — назвал он творение великого Куинджи, заменив Днепр на Днестр. — Вы, наверное, видели в одесском музее мою картину «Лунная ночь на Днепре». Вот музей и заказал мне картину такую же, но на Днестре. Такие картины рисуют только ночью, дорогие товарищи, при луне… — пояснил «великий художник». — Лунная ночь как раз и была…

— А где ты живешь в Одессе? — спросил вдруг старший.

— Малая Касательная, шестнадцать, — без малейшего промедления выпалил Остап, вспомнив адрес Корейко. И для большей убедительности добавил: — Рядом с кинотеатром «Капитолий», — пришла ему на ум мысль так сказать, вспомнив место расположение его конторы по заготовке рогов и копыт.

— Проверим, — расстегнул старший ворот гимнастерки, ему стало жарко от плотного завтрака.

И Остап увидел сквозь расстегнутый ее ворот край морской тельняшки. «Определенно он из матросов. Как это я раньше не заметил наколку — якорь на руке, когда он выгребал кашу из котелка?» — мысленно засокрушался он и, пытаясь расположить пограничников к себе, предложил:

— Хотите послушать одесский портовый анекдот?

— Послушаем, если портовый, Сидоров?

— В рваном клеше и тельняшке одессит с причала спрашивает: «Эй, на шхуне!.. — Ему в ответ: «Да, на шхуне». Одессит: «Вы на работу берете? «Нет, не берем». «Ха, счастье, ваше, — пошел по пирсу безработный, — а то бы я вам наработал».

Сидоров хмыкнул, старший взглянул на него и с непроницаемым выражением лица произнес:

— Бендюги какой-то…

«Не взяло», — мысленно отметил Остап и быстро проговорил: — А вот еще, морской, товарищи. Кораблекрушение. Спасатели за волосы вытаскивают тонущих пассажиров из воды в лодку. Одного, другого, третьего. А четвертый попался лысый. Спасатель, хлопая его по лысине, строго: — Товарищ, нам не до шуток. Дайте голову!»

И этот анекдот не рассмешил пограничников. «Не берет их юмор — подумал Бендер.

— Ясно… — хлопнул ладонью-лопатой по столу старший пограничник и встал. — Отведи его, Сидоров, к тем двоим в задержалку. Завтра всех троих отправим как положено.

— Сейчас, Иван Акимович, допишу вот только… — засуетился за столом Сидоров.

Иван Акимович взял котелок и кружку, чтобы помыть их или сходить за новой порцией каши, но сел, так как Сидоров подал ему листки для подписи. Старший прочел и повторил вслух часть написанного: — Выдает себя за художника и поэта, — за поэта выдает себя…

— А ну-ка почитай нам свои стихи, раз ты поэт, — откинулся он на спинку стула.

И Остап, набрав в грудь побольше воздуха, начал декламировать все, что ему приходило на ум.

— Стихи, как стихи, — пожал плечами старший пограничник, когда бывший миллионер-одиночка сделал паузу, смахнув со лба пот. — Что же в них о мировой революции ничего не сказано?

— И о текущем моменте, о построении социализма в нашей стране? — вставил критически Сидоров.

— И это есть, есть, дорогие товарищи! Я только вчера отдал их для напечатания в газете, поверьте, клянусь, — застучал себя в грудь не только великий комбинатор, но и непревзойденный выдумщик. — Как только выйдет газета, я сразу пришлю ее вам.

Видя, что его поэзия и обещание не произвели не стражей границы нужного впечатления, он совсем упал духом, как вдруг его осенило и он с надеждой выпалил:

— А вот послушайте стихи, которые очень любил герой революции лейтенант Шмидт. Он вспомнил свои стихи, которые в юности пытался напечатать в газете:

Последние строки Остап сочинил тут же в угоду пограничникам. Они остановились и смотрели на декламатора со вскинутой рукой и в одном сапоге. И он продолжил, не охлаждая свой поэтический порыв:

— Или вот любовное, товарищи, — несло великого сочинителя поэзии:

— не в рифму импровизировал он.

— И эти стихи в газете напечатают? — спросил старший.

— И эти, — кивнул Бендер, жалостливо глядя на вершителя своей судьбы. — Если… Если бы я смог сегодня подписать гранки, дорогие товарищи, тяжело вздохнул задержанный.

— Гранки? Это как же понимать, а? — звякнул котелком старший.

— Ну, значит… первые… контрольные отпечатки, правильно ли все, как я только что прочел.

— А-а… — протянул понимающе старший и загасил лампу.

За окнами уже светило солнце, было слышно как с крыши срывались оттаявшие сосульки. Как порывами теплого ветра, весна отогревала зимнюю природу.

— Да, сейчас не все знают, что эти стихи любил лейтенант Шмидт.

— А ты откуда знаешь, поэт? — недоверчиво воззрился на Бендера старший погранзащитник.

— Знаю, от его детей Коли и Васи, — не моргнув глазом, пояснил Остап. И чтобы не дать стражам границы задавать уточняющие вопросы, поторопился сказать: — Я с ними дружу. Хорошие товарищи, настоящие сыны своего отца-героя. Они ездят по городам, рассказывают о своем отце, как он поднял восстание, собирают пожертвования на памятник лейтенанту Шмидту…

Объяснение Бендера произвело благоприятное впечатление на стражей границы. Некоторое время они молчали, затем Сидоров тихо не смело спросил:

— Иван Акимович, а может и нам сколько-нибудь на памятник?

— Можно. И вот что, Сидоров, улик у задержанного нет, нарушение одно — был в погранзоне. — И взглянул на необутую ногу Остапа, сочувствующе отметил: — Сам пострадал, видать… Художник-поэт дружит с детьми лейтенанта Шмидта, — почесал затылок он. — Отпустим? Пусть идет, едри его корень. И без него хлопот не оббираешься… Но чтобы газету прислал! — строго предупредил он Бендера.

— И адрес, куда деньги послать на памятник лейтенанту Шмидту, — добавил Сидоров.

— Клянусь, клянусь, дорогие товарищи! — ожил великий выдумщик, не веря, что его вот-вот отпустят. Не во сне ли это?

— Сидоров, дай ему на ногу что-нибудь. Пока доберется, нога и окоченеет у поэта.

— Благодарю, благодарю, дорогие товарищи, ах, как я вам благодарен! — рассыпался в жарких словах не вышедший в графа Монте-Кристо.

— Стихи пришли, понял? — строго погрозил пальцем Бендеру старший, уходя. — И адрес…

— Пришлю, непременно пришлю, уважаемый служитель границы.

— И адрес…

— Идем, что-то на ногу дам, — скомандовал Сидоров. — Да и прикроешься чем-нибудь.

Вскоре бывший миллионер-одиночка шел от погранпоста у приднестровских плавней к проезжему тракту, стремясь как можно быстрее достичь его и устроиться на какой-нибудь попутный транспорт.

Одна нога Остапа была в сапоге, другая в изношенном войлочном опорке. Голову прикрывала замусоленная армейская фуражка с оторванным козырьком, а фигуру великого комбинатора согревала старая попона, пропахшая конским потом и навозом.

Когда Бендер добрался до большака, то быстрее зашагал в сторону, откуда он еще вчера, тяжело нагруженный золотом, прибыл поближе к румынской границе.

Недлинный мартовский день уже шагнул за полдень. То, что расквасилось под лучами солнца, снова затягивалось узорчатой ледяной корочкой. Дорога была пустынна. Ни в его сторону, ни на встречу никто не шел и не ехал. И только в небе проплывал курлыкающий косяк журавлей, который Остап проводил взглядом, пока стая не скрылась из виду.

Остап не шел, а брел уже более часа, когда впереди послышалось громкое тарахтенье и он увидел — навстречу ему с хвостом сизого дыма катится, подпрыгивая, автомобиль. И когда машина приблизилась, Бендер узнал в ней до боли знакомую ему «Антилопу». Он замахал руками, как утопающий, увидев спасательный корабль.

— Адам! Адам! — заорал он, видя за рулем кожаную куртку Козлевича.

Но Адам Казимирович зазвенел колокольчиком, что означало: «Берегись» и, свернув к обочине, проехал мимо.

— Адам! Адам! — понесся рысью великий комбинатор за автомобилем.

Козлевич сквозь тарахтенье мотора услышал голос бывшего председателя конторы «Рога и копыта». Он уменьшил выпуск сизой гари из своего «лорен-дитриха» и остановился. Вышел из машины и с удивлением, на какое он только был способен, смотрел на странного путника, в котором узнал своего бывшего командора.

— Адам! Адам! — подбежал к нему Бендер. — Помогите, Адам Казимирович! Мне плохо, очень плохо, меня ограбили, оставили ни с чем. Я чуть было не попал под статью уголовного кодекса. Помогите мне, Адам…

— Дорогой Бендер! — осматривал великого комбинатора добрейший Козлевич и соболезнующим голосом промолвил — Я всегда… Но сейчас, — указал он на своих четырех пассажиров.

На сидениях сидела пара новобрачных, солидный мужчина с такими же кондукторскими усами, как и у Козлевича, и полная дама в меховой шапке.

— Везу новобрачных, папу и маму жениха в их родные места. Чем я могу помочь вам? Разве что… — открыл багажник «лорен-дитриха» Адам Казимирович. — Дать вам мои ботинки с крагами, да вот эту толстовку… Мои наниматели меня приодели, хотят выдать меня за служебного шофера, чтобы пыль в глаза людям пустить там, куда меня они подрядили. Берите, Бендер, что могу…

— И немного денег бы, Адам Казимирович… — попросил бывший миллионер-одиночка. — Я верну вам с процентами, — сбросил с себя конскую попону Остап.

На довольно странного путника с нескрываемым любопытством взирали пассажиры «Антилопы».

— Вот пятнадцать рублей, Остап Ибрагимович, и немного мелочи, — вручил сердобольный Козлевич неудавшемуся «графу Монте-Кристо» деньги.

— И вы не можете взять меня с собой? — голосом впадающим в плаксивость спросил Бендер.

— Да рад бы, дорогой, но места нет, видите… пассажиры… — повел рукой Козлевич в сторону машины, и виновато опуская голову.

— Ах, Адам, Адам… Как я несчастен, дорогой мой Адам Казимирович, — покачал головой Остап.

Козлевич растроганно смотрел на Бендера, не зная, как и чем утешить его.

— Едем, едем, хозяин! — донесся раздражительный голос старшего пассажира, подрядившего «лорен-дитрих» для поездки в село, чтобы хвастнуть перед своими односельчанами.

Козлевич сел за руль, не отрывая сочувствующего взгляда от своего бывшего командора. Звякнув колокольчиком и выпустив облако сизого дыма, «Антилопа», запрыгав на кочках и выбоинах дороги, покатилась по своему маршруту, оставив печально смотревшего ей вслед Бендера.

Но машина вдруг остановилась. И Остап увидел, как из нее выскочил усатый пассажир с бутылью и стаканом в руках, и побежал к нему.

— Нам рассказал механик, как вы пострадали, добрый человек, от бандитов. Очень прошу вас выпить чарку за наших молодых!

— Да-да, — подбежала и его жена, держа в руках колбасу, краюху хлеба и кислый огурец. — Не побрезгуйте, выпейте, пожалуйста, за счастье наших детей, и закусите, чем Бог послал, — протянула она Бендеру закуску.

Из автомобиля смотрели с участием новобрачные и сердобольный Адам Казимирович.

Остап ничего не ел со вчерашнего дня и не заставил себя долго упрашивать.

— Благодарю, благодарю вас, уважаемые, — и залпом выпил поднесенный ему стакан самогона. С жадностью захрустел огурцом, отхватив крепкими зубами хлеба и колбасы. С набитым ртом забубнил благодарность и пожелание долгой и счастливой жизни молодым.

— Ну и добре, ну и добре, — пошли к машине родители жениха с чувством выполненного ритуального долга.

«Антилопа», зазвонив колокольчиком, снова закачалась на неровностях дороги, оставляя за собой запах гари.

Повеселевший Остап помахал ей руками с зажатыми в них колбасой, хлебом и огурцом.

— Счастья молодым! — прокричал он еще раз уехавшим. — Да, — произнес он затем, когда «лорен-дитрих» Козлевича скрылся из виду. — Я теперь, дорогой Адам, не Кавалер ордена… — спохватился он и с беспокойством запустил руку в носок ноги в опорке. Вздохнул облегченно, когда извлек оттуда чудом уцелевший от «сигуранцы проклятой» и от своих пограничников орден Золотого Руна. Взглянул на него, покачал головой, и продолжил: — Не Кавалер ордена Золотого Руна и не Кавалер ордена Золотого теленка, а скорее всего Кавалер Печального Образа, господа. — И начал одевать ботинки, краги и толстовку, так великодушно подаренные ему добрым Адамом Казимировичем. Посмотрев в сторону уехавшей «Антилопы», он произнес: — Свет не без добрых людей, господа присяжные. Займусь теми же мечтами своей юности. А в управдомы переквалифицироваться я всегда успею, — вдруг со стороны, куда уехал «лорен-дитрих» вновь послышалось знакомое тарахтенье и вдали показался снова самодвижущийся аппарат Козлевича. Подъехав ближе, машина начала разворачиваться, чтобы ехать снова туда, откуда прикатила.

Остап с удивлением смотрел на ее маневр и громко прокричал:

— Что случилось, Адам Казимирович?

— Я вас догоню, Остап Ибрагимович, — подбежал к нему великий автомеханик. — Я только завезу их, верну им часть денег и сразу же за вами. Вы же не будете быстро идти?

— Хорошо, хорошо, дорогой Адам, — растроганно проговорил Остап.

— Ждите меня, товарищ Бендер! Ядогоню вас, — прокричал уже от своего «лорен-дитриха» Козлевич, садясь за руль и отъезжая.

— Благодарю, дорогой Адам, тронут до глубины души! — прокричал вслед удаляющейся машине Бендер.

Так кто же это такой Адам Казимирович Козлевич? Такой добрый и отзывчивый человек? Автор может посоветовать читателю прочесть роман «Золотой теленок» великих писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Но поскольку не у каждого есть такая возможность обратимся к несколько сокращенным страницам.

В городе Арбатове появился первый автомобиль с шофером по фамилии Козлевич. К автомобильному делу его привело желание начать новую жизнь. Жизнь Адама Казимировича до этого решения была греховна. Он беспрестанно нарушал Уголовный кодекс РСФСР. Просидев в общей сложности года три, Адам Козлевич пришел к мысли, что лучше приобретать честно свою собственность, чем похищать чужую. Адаму Казимировичу Козлевичу было сорок шесть лет, происходил он из крестьян бывшего Ченстоховского уезда, холостой, неоднократно судившийся, стал честным человеком.

После двух лет работы в одном из московских гаражей, он купил по случаю такой старый автомобиль, что появление его на рынке было причиной только ликвидацией автомобильного музея. Автомобиль был продан Козлевичу за сто девяносто рублей и почему-то с пальмой в зеленой кадке. Машина требовала большого ремонта. Марка машины была неизвестна, но Адам Казимирович утверждал, что это «лорен-дитрих» и в доказательстве прикрепил заводскую бляшку этой фабрики. Автомобиль Адам выкрасил в ящеричный зеленый цвет.

В тот день, когда Адам Казимирович собрался впервые приступить к частному прокату, о котором Козлевич давно мечтал, частных шоферов потрясло событие. В Москву прибыли сто двадцать маленьких, черных, похожих на браунинги таксомоторов «рено». Козлевич даже не пытался с ними конкурировать. Пальму он сдал на хранение в извозчичью чайную «Версаль» и выехал на работу в провинцию.

Арбатов, лишенный автомобильного транспорта, понравился шоферу, и он решил остаться в нем навсегда.

Адаму Казимировичу представилось, как он дежурит со своим автомобилем у вокзала, как встречает пассажиров, как мчит их в Дом крестьянина. Как летом вывозит семьи за город. Так рисовалась Козлевичу его новая чудная жизнь в Арбатове. Но действительность развеяла его воображение в прах.

Сначала подвел железнодорожный график. Скорые и курьерские поезда проходили станцию Арбатов без остановки, с ходу принимая жезлы и сбрасывая спешную почту. Смешанные поезда приходили только дважды в неделю. Пассажиры таких поездов машиной не пользовались. Экскурсий и торжеств не было, а на свадьбы Козлевича не приглашали. Под свадебные процессии привыкли нанимать извозчиков.

Однако загородных прогулок было множество. Но они были совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович. Не было ни детей, ни трепещущих шарфов, ни веселого лепета.

В первый же вечер, озаренный неяркими керосиновыми фонарями, к Адаму Казимировичу, который весь день бесплодно простоял на Спасо-Кооперативной площади, подошли четверо мужчин. Долго и молчаливо они вглядывались в автомобиль. Потом один из них, горбун, неуверенно спросил:

— Всем можно кататься?

— Всем, — ответил Козлевич. — Пять рублей в час.

Мужчины зашептались. И впервые поместительная машина приняла на свои сидения арбатовцев. Вначале седоки молчали, потом начали петь.

— Стой! — закричал вдруг горбун. — Давай назад! Душа горит.

В городе седоки захватили много белых бутылочек и какую-то широкоплечую гражданку. В поле разбили бивак, ужинали с водкой, а потом без музыки танцевали польку-кокетку.

На следующий день к вечеру явилась вчерашняя компания, уже навеселе, снова уселась в машину и всю ночь носилась вокруг города. На третий день повторилось тоже самое. Ночные пиры, под председательством горбуна, продолжались две недели кряду.

В последующее затем серенькое утро железнодорожный кооператив «Линеец», в котором горбун был заведующим, а его веселые товарищи — членами правления и лавочной комиссии, закрылся для переучета товаров. А каково же было горькое удивление ревизоров, когда они не обнаружили в магазине никаких товаров. Полки, прилавки, ящики и кадушки — все были пусты. Только посреди магазина на полу стояли вытянувшиеся к потолку гигантские охотничьи сапоги сорок девятый номер на желтой картонной подошве, и смутно мерцала в стеклянной будке автоматическая касса «Националь». А к Козлевичу на квартиру прислали повестку от народного следователя, шофер вызывался свидетелем по делу кооператива «Линеец».

Горбун и его друзья больше не являлись, и зеленая машина три дня простояла без дела.

Новые пассажиры, подобно первым, являлись под покровом темноты. Они тоже начинали с невинной прогулки за город, но мысль о водке возникала у них, едва только машина делала первые полкилометры.

Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович. По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователя и давал свидетельские показания.

Начались судебные процессы. И в каждом из них главным свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Последним его свидетельским выступлением было в судебном процессе по делу областной киноорганизации, снимавшей в Арбатове исторический фильм «Стенька Разин и княжна». Весь филиал этой организации упрятали на шесть лет, а фильм был передан в музей вещественных доказательств, где уже находились охотничьи ботфорты из кооператива «Линеец».

После этого наступил крах. Зеленого автомобиля стали бояться, как чумы. Граждане далеко обходили Спасо-Кооперативную площадь, на которой Козлевич водрузил полосатый столб с табличкой: «Биржа автомобилей». В течении нескольких месяцев Адам не заработал ни копейки и жил на сбережения, сделанные им за время ночных поездок.

Тогда он на дверце автомобиля вывел белую надпись: «Эх, прокачу!» — и снизил плату с пяти рублей в час до трех. Но и это не привлекло пассажиров. На его призывы покататься, ему отвечали:

— Сам катайся, душегуб!

— Почему же душегуб? — чуть не плача, спрашивал Козлевич.

— Душегуб и есть, — отвечали ему, — под статью подведешь.

— А вы бы на свои деньги катались! — запальчиво кричал шофер.

Но все это приносило шоферу только моральное удовлетворение. Материальные дела его были нехороши. Сбережения подходили к концу. Надо было принимать какое-то решение. Дальше так продолжаться не могло.

Адам Казимирович сидел однажды в своей машине и был так погружен в свои печальные размышления, что не заметил двух молодых людей любовавшихся его машиной.

Это были Остап Бендер и его новый компаньон-единомышленник Шура Балаганов, о котором будет рассказано в следующей главе этой книги.

— Оригинальная конструкция, — сказал, наконец, один из них, — Заря автомобилизма. Видите, Балаганов, что можно сделать из простой машинки Зингер? Небольшое приспособление — и получилась прелестная колхозная сноповязалка.

— Отойди, — угрюмо сказал Козлевич.

— То есть как это «отойди»? Зачем же вы поставили на своей молотилке рекламное клеймо «Эх, прокачу!»? Может быть, мы с приятелем желаем именно эх-прокатиться?

В первый раз за арбатовский период жизни на лице мученика автомобильного дела появилась улыбка, он выскочил из машины и проворно завел тяжело застучавший мотор.

— Пожалуйста, — сказал он, — куда везти?

— На этот раз — никуда, — заметил Балаганов, — денег нету. Ничего не поделаешь, товарищ механик, бедность.

— Все равно садись! — закричал Козлевич отчаянно. — Подвезу даром. Пить не будете? Голые танцевать не будете при луне? Эх! Прокачу!

— Ну что ж, воспользуемся гостеприимством, — сказал Остап, усевшись рядом с шофером. — У вас, я вижу, хороший характер. Но почему вы думаете, что мы способны танцевать в голом виде?

— Тут есть такие — ответил шофер, выводя машину на главную улицу, — государственные преступники.

Его томило поделиться с кем-нибудь своим горем. И шофер рассказал новым пассажирам всю историю падения города Арбатова, в котором пришлось работать его зеленому автомобилю.

— Куда теперь ехать? — с тоской закончил Козлевич. — Куда податься?

Остап помедлил, значительно посмотрел на своего рыжего компаньона и сказал:

— У вас упадочническое настроение. У вас есть автомобиль — и вы не знаете куда ехать. У нас дело похуже — у нас автомобиля нет. Но мы знаем куда ехать. Хотите, поедем вместе?

— Куда? — спросил шофер.

— В Черноморск, — сказал Остап. — У нас там небольшое интимное дело. И вам работа найдется. В Черноморске ценят предметы старины и охотно на них катаются. Поедем.

Сперва Адам Казимирович только улыбался, словно вдова, которой ничего уже в жизни не надо. Но Бендер не жалел красок. Он развернул перед смущенным шофером удивительные дали и тут же раскрасил их в голубые и розовые цвета.

— А в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей. По дороге голодать не будете. Это я беру на себя. Бензин ваш — идеи наши.

Козлевич остановил машину и, все еще упираясь, хмуро сказал:

— Бензина мало.

— На пятьдесят километров хватит?

— В таком случае все в порядке. Я вам уже сообщил, что в идеях и мыслях у меня недостатка нет. Ровно через пятьдесят километров вас прямо на дороге будет поджидать большая железная бочка с авиационным бензином. Вам нравится авиационный бензин?

— Нравится, — застенчиво ответил Козлевич.

Жизнь вдруг показалась ему легкой и веселой. Ему захотелось ехать в Черноморск немедленно.

— И эту бочку, — закончил Остап, — вы получите совершенно бесплатно. Скажу больше, вас будут просить, чтобы вы приняли этот бензин.

— Какой бензин? — шепнул Балаганов, — Что вы плетете?

Остап важно посмотрел на оранжевые веснушки, рассеянные по лицу молочного брата, и так же тихо ответил:

— Людей, которые не читают газет, надо морально убивать на месте. Вам я оставляю жизнь только потому, что надеюсь вас перевоспитать.

Остап не разъяснял какая связь существует между чтением газет и большой бочкой бензина, которая якобы лежит на дороге.

— Объявляю большой скоростной пробег Арбатов — Черноморск открытым, — торжественно сказал Остап. — Командиром пробега я назначаю себя. Водителем машины зачисляется…как ваша фамилия? Адам Козлевич. Гражданин Балагановт утверждается бортмехаником с возложением на такового обязанностей прислуги за все. Только вот что, Козлевич, надпись: «Эх, прокачу!» надо немедленно закрасить. Нам не нужны особые приметы.

Через два часа машина со свежим темно-зеленым пятном на боку медленно вывалилась из гаража и в последний раз покатила по улицам города Арбатова. Надежда светилась в глазах Козлевича. Рядом с ним сидел Балаганов. Он хлопотливо перетирал тряпочкой медные части, ревностно выполняя новые для него обязанности бортмеханика. Командор пробега развалился на рыжем сиденье, с удовлетворением поглядывал на своих подчиненных.

— Адам! — закричал он, покрывая скрежет мотора. — Как зовут вашу тележку?

— «Лорен-дитрих» — ответил Козлевич.

— Ну что это за название? Машина, как военный корабль, должна иметь собственное имя. Ваш «лорен-дитрих» отличается замечательной скоростью и благородной красотой линий. Посему предлагаю присвоить машине название — «Антилопа-Гну». Кто против? Единогласно.

Зеленая «Антилопа», скрипя всеми своими частями, промчалась по внешнему проезду Бульвара Молодых Дарований и вылетела на рыночную площадь.

Там взору экипажа «Антилопы» представилась странная картина. С площади, по направлению к шоссе, согнувшись, бежал человек с белым гусем под мышкой. Левой рукой он придерживал на голове твердую соломенную шляпу. За ним с криком бежала большая толпа. Убегающий часто оглядывался назад, и на его благообразном актерском лице можно было разглядеть выражение ужаса.

— Паниковский бежит! — закричал Балаганов.

— Сто шестнадцатая статья — наизусть сказал Козлевич.

Машина выбралась на шоссе, прорезав галдящую толпу.

— Спасите! — закричал Паниковский, когда «Антилопа» с ним поровнялась.

Машина обдала Паниковского клубами малиновой пыли.

Голоса преследователей слились в общий недоброжелательный гул.

— Брось птицу! — закричал Остап Паниковскому и, обернувшись к шоферу, добавил: — Малый ход.

Паниковский немедленно повиновался. Гусь недовольно поднялся с земли, почесался и как ни в чем не бывало пошел обратно в город.

— Влезайте, — предложил Остап. — Но больше не грешите, а то вырву руки с корнем.

Паниковский, перебирая ногами, ухватился за кузов, потом налег на борт животом, перевалился в машину, как купающийся в лодку, и, стуча манжетами, упал на дно.

— Полный ход! — скомандовал Остап, — заседание продолжается.

И «Антилопа» вырвалась в дикое поле, навстречу бочке с авиационным бензином. И эта бочка действительно ждала «Антилопу» на дороге, поскольку пассажиры ее, выдали себя за участников действительного автопробега, проходящего в это время по их пути.

Вот так познакомился великий комбинатор Остап Бендер с непревзойденным автомехаником Адамом Казимировичем Козлевичем, который стал затем его верным компаньоном-единомышленником. Этими же страницами повествования вы знакомитесь, уважаемый читатель, с Паниковским, гусекрадом, одним из названных сыновей лейтенанта Шмидта, который так же становится компаньоном великого комбинатора, и имя которого будет упоминаться и в дальнейшем повествовании этой книги.

За несколько часов до того, как Бендер, нарушив границу, избежал уголовной ответственности, на дороге между Маковской и Белявской совершила вынужденную посадку авиетка Р-1. Конструктором и летчиком ее был Рощин.

К воздухоплаванию Антона Яковлевича привело решение облетать весь мир. А так как с детства его влекло к технике, то он всей душой отдался конструированию летательных аппаратов. В клубе Осовиахима, где он состоял, его не очень почитали, несмотря на то, что он все время предлагал один проект за другим: планеров, авиеток и автожиров. Но комиссия по самолетостроению, видя, что все проекты сделаны без всякого расчета, на глаз, их отвергала один за другим.

После длительных раздумий самобытный конструктор — изобретатель Рощин Антон Яковлевич решил проектировать двухместную авиетку под английский мотор «Циррус». Но не только спроектировать, но и построить ее своими силами. Пришлось основательно заняться теорией авиации, расчетами и другими науками, имеющими отношение к самолетостроению. Рощин часто стал бывать на авиационном заводе, где и проведал о кладбище самолетов.

Это был овраг, наполненный разбитыми аэропланами. Машины, потерпевшие аварию, негодные к дальнейшему использованию, сбрасывались в овраг. За многие годы здесь накопились обломки сотен самолетов самых различных конструкций.

Антон Яковлевич с увлечением рылся в обломках машин, подбирая готовые детали для своей авиетки. Расчеты и составление чертежей заняли около года. И еще год сборка по ним авиетки собственной конструкции с яркими надписями на фюзеляже «Р-1».

Испытания прошли в поле за городом. Собралось много друзей, таких же энтузиастов, как и Антон Яковлевич, и любопытных из окраинных домов. Самолетик сверкал на солнце белой свежей лакировкой и вселял во всех уверенность, что полетит.

И он действительно после пробных пробежек по полю полетел. Сделал несколько кругов над полем и благополучно сел под поздравительные крики и аплодисменты присутствующих.

Все поздравляли Рощина, обнимали, жали руки, целовали.

— Ну, теперь ты, Антон, получишь деньги от государства и расплатишься с долгами, — сказал один из поздравителей.

Но не тут-то было. Денег Антону Яковлевичу никто не выделил, чтобы расплатиться с кредиторами, и он начал искать другие пути. Дал объявление:

Но так как самолет был двухместный, то мог брать только одного пассажира. Это был большой минус для коммерческого предприятия. И все же на третий день выхода объявления к самолету подошла хмельная компания. Один из подошедших спросил:

— А безопасно летать?

— Я же летаю, — ответил Рощин. — Один круг над полем — десять рублей.

Компания зашепталась. До летчика донеслись слова обсуждения: «Кто первый, а?», «Не дорого ли?», «Не гробануться бы».

И впервые авиетка Р-1 приняла на свое заднее сиденье пассажира. Им был высокий блондин в тюбетейке. В этот день Рощин, обслужив компанию полетами, собрал пятьдесят рублей. Он воспрянул духом, поняв, что таким способом может заработать денег.

На следующий день пришла другая компания, а за ней и вчерашняя. Все почему-то пришли в конце дня и под хмельком. И в этот день Антон Яковлевич заработал целых сто рублей.

Но вечером дома Рощина ждал вызов в Комиссию по безопасному воздухоплаванию. И когда он на следующий день явился туда, от него строго-настрого потребовали прекратить полеты с пассажирами в целях безопасности. И взяли даже с него расписку о предупреждении. Дело приняло скверный оборот, и ему ничего не оставалось другого, как подчиниться, так как предупредили, что если он и впредь займется авиакатанием на своем самолете, то его авиетку конфискуют.

Не остался в стороне и финотдел, который сразу же после объявления попытался обложить частного авиапредпринимателя налогом.

Антон Яковлевич совсем упал духом, особенно из-за настойчивого требования кредиторов вернуть деньги. И он решился на отчаянную попытку совершить беспосадочный перелет Москва — Киев — Одесса, чтобы заинтересовать авиационное начальство на покупку его спортивного самолета.

Известил прессу, поставил в известность заинтересованных лиц и ранним утром стартовал со своего окраинного уже облетанного им поля.

В Осовиахиме сказали: «Напрасно он это затеял. Если не разобьется, то сядет в лучшем случае в Подмосковье».

Но дяди-знатоки ошиблись. Рощин не разбился, не сел там, где они предсказывали, а благополучно приземлился в Киеве, где был очень тепло встречен представителями «Укрвоздухопуть» и Украинским советом Осовиахима.

Его поздравляли, устроили праздничный обед, заправили авиетку первосортным бензином, и он полетел в Одессу, куда тоже прибыл благополучно.

Здесь встречен был не хуже, чем в Киеве. О его перелете зашумела пресса хвалебными статьями. Но, как говорится, после хорошего наступает плохое. Готовясь к вылету, Антон Яковлевич объявил теперь о беспосадочном перелете Одесса — Москва. И когда был уже готов лететь по объявленному маршруту, к нему со слезами на глазах обратился человек с кавказской внешностью.

— Дорогой, сколько возьмешь, чтобы я полетел с тобой в Москву? Очень скоро надо туда, дорогой. Брат помирает, понимаешь?

Антон Яковлевич подумал, а почему не взять. Все равно заднее место пустует. Да деньги надо. И он назвал сумму, которая и должна была погасить все его долги.

Вылетели рано утром и Рощин обратил внимание на чемодан пассажира, который тот с натугой водворил себе под ноги.

— Сколько же весит твой чемоданчик? — спросил летчик кавказца.

— Э-э, совсем пустяк, дорогой, совсем пустячный груз. Рука у меня болит, тебе и кажется, что он тяжелый, понимаешь?…

Антон Яковлевич немного подумал, но все же пассажиру не отказал лететь, решил испытать свой самолет с грузом.

Взлетели благополучно под крики провожающих одесситов и когда пилот, набрав высоту, лег на нужный ему курс, за его спиной послышался приказной крик пассажира:

— Меняй курс, дорогой, лети в Румынию. Заплачу в три раза больше, чем договаривались. Понимаешь?

— Э-э, нет, «дорогой», мы так не договаривались. В Москву, так в Москву, — не изменяя своего маршрута, ответил Рощин.

— Предупреждаю, дорогой, если не полетишь в Румынию… — и бандит коснулся острием кинжала затылка впереди сидящего летчика.

— Ах, вот ты как!? — возмутился Антон Яковлевич. И тут же начал делать такие виражи, горки, скольжения вниз, вверх, что пассажир вынужден был убрать свой и кинжал и уцепиться обеими руками за борта фюзеляжа, чтобы не вывалиться из авиетки.

Оглянувшись, Рошин увидел белое, как мел, лицо пассажира, выпученные глаза, судорожно вцепившиеся в обшивку самолета руки, и рассмеялся. Но его смех тут же был прерван чиханьем мотора, треском и, наконец, затихающими поворотами пропеллера. Самолет пошел на снижение, несмотря на все попытки летчика возобновить работу мотора.

Рощину оставалось только одно: выбрать место для вынужденной посадки авиетки. Увидев дорогу, он плавно спланировал и благополучно посадил самолет.

Вооружившись большим гаечным ключом, он выскочил из своей кабины, готовый отразить нападение бандита.

Но тот был ни жив, ни мертв от виражей и болтанки самолета. Промямлил:

— Хорошо, хорошо, дорогой… Я сейчас ухожу… ухожу… Я тебя не знаю, ты меня не знаешь… и ты меня не видел, понимаешь…

— Тащи свой чемодан и проваливай, паразит, недобиток капитала, — держа оборонительную позу, сказал летчик.

Пассажир кавказской внешности с трудом вывалил свой чемодан и себя из самолета и, поминутно сплевывая, побрел, шатаясь, от авиетки по дороге.

Подождав, когда тот скроется из виду, Антон Яковлевич начал выяснять причину остановки мотора. Оказалось, из среднего бака исчез бензин, а в крайних бензина осталось на донышках. Горючее из них даже не поступало в карбюратор.

«Неужели баки текут? — подумал летчик, — но разве сейчас это выяснишь? Надо искать в ближайшем селе горючее, залить баки и добираться до ближайшего города. Или вернуться в Одессу, — решил он. — Очевидно, из-за моих виражей, горок, скольжений вверх, вниз, бензин и высосало, как это уже было с какой-то авиеткой» — вспомнил он. — Но, так или иначе… Самолет оставлять нельзя. Может возвратиться бандит и учинить диверсию… Надо принимать какое-то решение…»

В таком раздумье Антон Яковлевич похаживал вокруг своей машины, с недовольством посматривая на солнце, которое уже шло не от горизонта, а к нему. Рощин ясно понимал, что обратный перелет не удался, что дяди из центрального Осовиахима теперь не поверят в его авиетку. Он так был погружен в свои печальные мысли-размышления, что даже не заметил молодого человека, уже несколько минут любовавшегося его самолетом.

— Вот это лошадка, — сказал наконец тот, — отличное средство передвижения по воздуху.

— Иди своей дорогой, парень, — скучно сказал летчик.

— Я и шел своей дорогой, гражданин воздухоплаватель. Что, птица потребовала ремонта?

— Бензина…

— А-а, всегда нужно то, чего у меня нет, товарищ летчик.

— Я так и понимаю, — с досадой громко произнес Рощин. — Покатаю, если поможешь достать горючее.

— Где же его тут возьмешь, — оглядел пустынную дорогу и поле Остап. — Впрочем… А ну-ка, взгляните на карту, какое село поблизости?…

Рощин развернул карту всмотрелся и ответил:

— Маковская сюда, а Белявская в противоположную сторону.

— А куда ближе, товарищ летчик? — обернулся Бендер, увидев подъезжающую телегу с мужиком. — Папаша, где бензина можно достать? — подскочил к возчику Остап.

— Садись, за бензин не ручаюсь, а вот керосин у нашего сельторга определенно найдется.

— Нет, керосин не пойдет, — покачал головой летчик. Он снял очки со шлема и сунул их с досадой в карман комбинезона.

— А может, бензин у трактористов есть… — почесал затылок возчик.

— А может, папаша, возьмешь на буксир этот легонький, почти воздушный транспорт, а? — просительно заглянул в лицо ему Бендер.

— Помочь вашему горю, оно, конечно, можно, — соскочил с пароконки хозяин. — Как цеплять, показуйте.

Вскоре кортеж из пароконной телеги с привязанной к ней авиеткой катился по уже подмерзшей дороге. За ним шли Рощин и Бендер.

Антона Яковлевича, видевшего заботу участливого попутчика, томило желание поделиться с ним. И он поведал Бендеру все, что с ним произошло.

Остап, выслушав рассказ пилота, посетовал мысленно: «Эх, вот как надо было… Подрядить в Одесском авиаклубе вот такую воздушную лошадку и адье.» — И тяжело вздохнув, произнес:

— Москва — Киев — Одесса вначале, а этот… Одесса — Москва?

— Был… — и тяжело вздохнув, Антон Яковлевич печально промолвил: — Обратный перелет, как понимаете, не получился.

— Как это не получился, как это не получился? — горячо запротестовал Остап. — Может быть, я в свидетели пойду, ваш героизм подтверждать буду. Тогда все это и зачтется.

— Дело в том, что мой полет не официальный и надеяться на помощь…

— Ха, сделаем его не только официальным, но и ударным, Антон Яковлевич, — заверил убежденно летчика Бендер.

— Да, но как лететь? Где взять бензин? — с тоской в голосе промолвил Рощин.

Остап помедлил, подержавшись за хвостовой элерон авиетки, и сказал:

— Ваше упадническое настроение оттого, что вы не оптимист. Вы темными очками смотрите на то, что с вами произошло. Вы летчик, у вас есть самолет, вы знаете, куда лететь. У меня дела похуже — у меня самолета нет. И я не знаю, куда ехать. Найдем бензин, возьмете меня?

— Возьму, товарищ Бендер, — кивнул Рощин.

Они уже познакомились и называли друг друга как давнишние друзья.

— В таком случае все в порядке. Я хочу вам сообщить, что в способах доставания того, что нам нужно, у меня недостатка не будет. Вам нужен только авиационный бензин?

— В крайнем случае, можно и обычным заправить, — промолвил Рощин, с надеждой взглянув на Остапа. Слушая уверенный голос попутчика, настроение летчика уже было не таким гнетущим.

— Не будет авиационного, добудем и другой. Если не там, куда тянем воздушную лошадку, то наверняка в других близлежащих местах. Но для этого мне нужен летный комбинезон, шлем и очки.

— У меня есть рабочая спецовка, она, думаю, вам подойдет, товарищ Бендер.

Через полтора часа буксируемая пароконной телегой авиетка въехала в село и подкатила к сельсовету с красным флагом у входа.

Еще большая надежда засветилась в глазах Рощина, когда он увидел, как его попутчик решительно рванул дверь обители местной власти и смело вошел туда.

До этого при въезде в село, Остап натянул на себя комбинезон, шлем, очки, которые сдвинул на лоб и теперь вполне походил на летчика.

— Вам кого? — спросил Бендера человек я телогрейке и сапогах. Он сидел у двери комнаты, из которой доносился голос:

— А теперь, о постановлении, товарищи…

— Там партийное совещание, нельзя, — хотел преградить Остапу дорогу сельсоветский страж.

Но Бендер легонько отстранил его в сторону и просунул голову в дверную щель. — Извините, я по срочному… — и вошел в густо накуренную комнату заседающих.

Более десятка человек повернули головы к Остапу.

— Да, но… — хотел было возразить ведущий, но Бендер не дал ему договорить.

— Надеюсь, вы все читали о нашем беспосадочном перелете Москва — Одесса — Москва, товарищи?

Председатель, большеглазый человек в гимнастерке и галифе такого же цвета, с дымящейся самокруткой в руке, взирал на вошедшего и неуверенно ответил:

— Конечно…товарищ… — и посмотрел на сидящих, как бы ища у них подтверждения.

— Это хорошо, что вы живете в ногу с нашим всепобеждающим временем, товарищи.

Бендер понял, что ни о каком беспосадочном перелете ни председательствующий, ни участники партсобрания не читали и не могли читать, так как о самодеятельном полете Рощина в газетах союзного значения не писали. А если в какой-нибудь местной кратко и сообщили, то эта газета сюда не дошла и дойти не могла.

— Это очень хорошо, товарищи, — повторил убедительно Остап, — когда вся страна расправляет могучие крылья…

— Да вот… — повел председательствующий махорочной рукой на сидящих. — Прорабатываем… Известное дело…

— Вот-вот, и мы, летчики, своим беспосадочным перелетом… — сделал паузу Бендер, подыскивая нужное слово, бьющее не в бровь, а в глаз своим политическим весом, — продолжил с повтором:

— Расправляем могучие крылья для ударного построения социализма не только в нашей стране, но и во всем мире, товарищи, — с пафосом провозгласил он.

Сперва члены партсобрания с недовольством смотрели на непрошеного гостя, прервавшего привычное течение важного собрания, но прослышав последнюю фразу человека в одеянии летчика, уже с нескрываемым уважением смотрели на него. А «летчик», поправив очки на шлемном лбу, не скупился на крылатые слова. Он развернул перед собравшимися удивительное будущее, раскрашивая его словами: «мировая революция», «социализм», «заря коммунизма». После такого вступления он закончил — А сейчас, товарищи, прошу оказать летчикам помощь… — подошел он к окну. — Взгляните, и вы увидите, что крылья нашего беспосадочного перелета в бензинном голоде. Снабдите бензином, дорогие товарищи, и мы снова взмоем в небо и этим самым нанесем сокрушительный удар по злорадству капитала над нашей вынужденной посадкой.

— Надо помочь, раздался авторитетный голос председательствующего. Все повскакивали со своих мест и сгрудились у окон.

На улице был уже поздний вечер. Залитая лунным светом авиетка отливала серебром своих крыльев и фюзеляжа. У самолета похаживал беспокойно Рощин, ожидая Бендера, и отгоняя любопытную детвору, невесть откуда узнавшую о самолете и сбежавшуюся со всех концов села, чтобы поглазеть на диковинную птицу.

После слов председателя: «надо помочь», все вдруг зашумели, засыпали Остапа вопросами:

— Какой нужен бензин?

— Сколько?

— А керосин не подойдет?

— Когда сможете полететь? Мотор в порядке?

«Летчик» только успевал отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. А когда ответил, собрание перешло к обсуждению проблемы — где взять авиационный бензин. Такого у них не было.

— Да хотя бы обыкновенный, товарищи, — пояснил Остап.

— Петько, запрягай коней и к соседям. У них должен быть такой, — распорядился главный. — А за это мы им семенной отсыпим, они в нужде. Сейчас напишу…

Посылаемый схватил бумажку из рук председателя, которую тот пришлепнул печатью, и выбежал из комнаты.

— А сейчас, дорогой летчик, поужинаете, переночуете, а утром и полетите, — сказал затем председатель.

— О помощи, которую вы нам оказываете, узнает вся страна, дорогие товарищи, — растроганно проговорил Бендер и с чувством воскликнул: О вашем участии в беспосадочном перелете напечатают все газеты! — поправил очки, сползшие на глаза.

На ночлег летчики остановились в доме председателя сельсовета. После плотного ужина, за которым Остап блистал своим красноречием, а Рощин помалкивал, чтобы не внести сумятицу, улеглись на мягкие постели в отведенной им комнате. А в это время их авиетка охранялась сторожем, срочно отозванным от свинарника на более ответственный пост.

Утром у самолета собралось почти все население села.

Рощин и его «командир» беспосадочного перелета — Остап Бендер, так как местные власти именно его считали главным, наполнили все баки, хотя и не авиационным, но бензином. Захватили сверток еды на дорогу, и под крики «урра» вырулили на более широкую полосу дороги.

Остап сидел в самолете первый раз в жизни и был весь захвачен предстоящим полетом.

— Антон! — закричал он, покрывая тарахтенье мотора. — На этом горючем взлетим?

— Попробуем, — ответил Рощин, увеличивая обороты, когда авиетка заняла место для старта.

Летчик дал полный газ и самолет, мягко прыгая по неровностям дороги, оторвался от земли и стал плавно набирать высоту. Мотор ревел, пропеллер бросал в лицо клочья холодного воздуха, врезался в утреннее небо.

Остап посмотрел вниз и увидел, как провожающие махали им руками. Авиетка развернулась и легла на нужный курс, продолжая набирать высоту.

Великий комбинатор испытывал сильное чувство восторга от первого в его жизни полета. Он во все глаза рассматривал медленно плывущую под ним местность.

Уменьшенные крыши домов селения остались давно позади. Внизу змеей зачернел товарный поезд. Казалось, что он стоит на месте, и только по стелющемуся за ним белому дыму видно, что он движется.

Все шло хорошо. Погода была отличная. Мотор работал идеально, жужжал, как швейная машинка «Зингер». Солнечные лучи отражались от лаковых крыльев и слепили Бендеру глаза.

Любуясь проплывающей под ним панорамой местности, Остап запел, поддавшись незнакомому ему еще до этого внутреннему восхитительному ощущению полета над землей.

Авиетка уже подлетала к какому-то большому селению, когда путь ей преградила сильная облачность. Через несколько минут она уже купалась в облаках. Чтобы не потерять землю, Рощин спустился ниже — под облачную преграду. Но и здесь накрапывал дождик. И чем дальше, облака были все ниже и ниже.

Бендер вдруг почувствовал крутой вираж и вопросительно посмотрел на обернувшегося к нему Рощина. Тот разочарованно закачал головой: ничего, мол, не поделаешь, надо опускаться к самой земле.

Полетели так низко, что стадо овец на пути в испуге разбежалось, а люди с удивленно задранными головами смотрели самолету вслед. Скорость авиетки на большой высоте незаметная, теперь чувствовалась основательно. Мелькали дома, деревья, поля…

Началась сильная болтанка. Самолет кидало во все стороны так, что Остапа даже подбрасывало с сиденья.

— Антон! — прокричал, потянувшись к летчику, Бендер, — нельзя ли потише?

— Воздушные ямы, ничего не поделаешь, — чуть обернувшись, тоже криком ответил тот.

Остап не на шутку побаивался, как бы не развалилась их машина, снова прокричал:

— Не развалится наш воздушный конек?

— Не-ет, товарищ Бендер, он испытан и готов к такой болтанке. Скоро Умань, — взглянул летчик на карту у него на коленях.

Недалеко от города мотор, работавший так четко, вдруг забарахлил: дождевые капли попали в карбюратор, да и бензин был низкой очистки. Рощин попытался дать полный газ, но эта попытка не прососала воду и мотор затих.

— Садимся! — сказал он, не оборачиваясь, и начал высматривать ровное место для посадки.

Но такого места летчик не находил. Положение создавалось весьма критическое: кругом кустарники, деревья, холмы, а дальше постройки, дома.

Видя, что машина планирует на снижение, но не на ровное и свободное место, Бендер ясно ощутил угрозу разбиться.

— Антон! — прокричал он, хотя не было уже надобности кричать, мотор молчал. — Нет места?

— Дотянем, сядем на окраинную улицу города, — хладнокровно ответил находчивый летчик.

Это не совсем успокоило Остапа, он весь сжался, собрался к удару авиетки о какое-нибудь препятствие и, расширив глаза, ждал опасного приземления.

И оно наступило. Самолет, хотя и искусно пилотируемый умелыми руками Рощина, вначале мягко коснулся своими колесами уличной дороги, подпрыгнул, снова готов был чиркнуть колесами по земле и понестись уже по ней, теряя скорость, но… Вдруг нырнул колесами в глубокую рытвину и, сделав вынужденный рывок влево, самолет ударился крылом о телеграфный столб. Крыло смялось и отлетело от фюзеляжа.

Удар выбросил Остапа за борт авиетки. Больно ударившись о землю, он лежал с мыслью: «жив ли?».

Рощин тоже вывалился из машины, но тут же поднялся на ноги и, шатаясь, сделал шаг к своему детищу. Перед ним была половина авиетки. Крыла не было, шасси сломано, пропеллер хотя и был цел, но безжизненно замер на оси сдвинутого в сторону мотора. Помятая плоскость с элеронами съехала в канаву и лежала рядом с Бендером.

Теперь летчик окончательно понял, что его беспосадочный перелет бесповоротно на этот раз закончен. Авиетка Р-1 потребует основательного и длительного ремонта. Рощин сел на землю и готов был заплакать. Бендер тронул его за плечо и сказал ободряющим голосом:

— Антон, местный Осовиахим нам поможет.

Летчик встал и, взглянув на свое аварийное творение, медленно опустился снова на землю.

— Не унывай, Антон, я сейчас пойду и свяжусь с местными властями, — заверил Остап. — А вы охраняйте авиетку…

Вокруг самолета, потерпевшего аварию, начали собираться местные жители, сочувствуя и вздыхая. А детвора уже трогала и пыталась повращать хвостовые элероны.

— Ничего страшного нет, — продолжал успокаивать Бендер пилота. — У вас еще много будет знаменитых перелетов, Антон Яковлевич…

Рощин крепко пожал руку Остапу, хотя он чувствовал себя жокеем, до смерти загнавшим свою любимую лошадь на скачках. Ему казалось, что теперь в Москве его не будут считать не только авиаконструктором, но и летчиком.

После аварии радужное настроение и у Бендера померкло. Но он, еще раз заверив Рощина о своей помощи, подсел на попутную телегу с бочками и отправился в центр города.

В редакции местной газеты «Уманськи висти», помещавшейся на первом этаже Дома культуры города, деловито подбирали материал к сдаче в набор. Особенно старательно и ответственно этим занимался редактор Сочник, готовя передовицу к печати.

В разгар работы быстро вошел репортер Коляда. За ним шагнул в комнату человек в комбинезоне, шлеме, с очками, сдвинутыми на лоб. С приходом его в комнате распространился запах бензина и масла.

— Внимание, Николай Устинович, — сказал Коляда, — к нам летчик по очень интересному делу. Товарищ вам объяснит, — и скромно отошел в сторону.

— Летчик беспосадочного перелета Москва — Одесса — Москва Бендер и авиаконструктор Рощин, он у самолета… Мы аварийно сели у вас, товарищи, нужна помощь…

— Беспосадочного перелета?! Почему не знаем? — недоуменно уставился редактор на репортера, а затем на Бендера.

— Значит, прокол в вашей работе, — осуждающе покачал головой Остап. — Все газеты.

— Хорошо, хорошо, товарищ, где высели? — заволновался редактор.

На окраинной улице города, товарищи.

— Едем, немедленно едем, Коляда… — крутнул ручку телефонного аппарата редактор и схватил трубку. — Семен, оставь место для экстренного сообщения. — И бросив трубку на рычаги, повторил: — Едем, едем, товарищи, — устремляясь к двери.

— Да, но не к самолету вначале, а в Осовиахим, товарищи, — предупредил газетчиков Бендер, идя впереди.

Вскоре к месту аварийной посадки авиетки Р-1 подкатил автомобиль неизвестной марки. В свежевыкрашенной машине, собранной осовиахимовскими автолюбителями из «паккарда», «форда» и других машин, восседали председатель городского Осовиахима, газетчики Сочник, Коляда и «летчик» Остап Бендер.

Возле самолета в шумном окружении детворы и жителей с ближайших, домов, скучно похаживал Антон Яковлевич. Остап представил его и как летчика беспосадочного перелета, и как конструктора самолета.

Осмотрев авиетку, председатель сказал:

— Да, товарищи летчики, у нас нет возможности отремонтировать ваш самолет. Чем можем помочь, так это отправить вас с машиной по железной дороге в Москву.

— Или же в Киев, — подсказал руководитель осовиахимовской секцией помощи авиации. Он с двумя другими авиаторами-любителями подкатил вслед за машиной на конной пролетке.

— Или в Киев, — согласился председатель.

— Там сейчас автожиры начали выпускать, — заявил авторитетно авиатор-любитель, заглядывая во внутрь фюзеляжа авиетки.

— Нет, товарищи, — грустно покачал головой Рощин. — Уж если отправлять, за что я буду вам очень благодарен, так лучше в Москву. Там у меня мастерская, запчасти, опытные помощники…

— Понятно, так и договорились. А с нашими любителями-авиаторами можете приступить к разборке и упаковке вашего самолета, и, заканчивая свое начальствующее определение, председатель добавил: — Ну, а поскольку сейчас уже вечер, то отбуксируем ваш самолет в наш двор, определим вас на постой, товарищи, снабдим талонами на питание.

— Спасибо, большое вам спасибо, — рассыпался в словах благодарности Рощин, а за ним и Бендер.

Был уже поздний вечер, когда авиетку Р-1 конная упряжка втащила во двор районного Осовиахима. Здесь она была уже под охраной местных энтузиастов. На следующий день ей предстояло быть разобранной, упакованной и со своим конструктором отправиться в Москву.

Рощин и примкнувший к нему Остап, ставший за это время чуть ли не возглавителем беспосадочного перелета, были определены в городскую гостиницу и наделены талонами в общепитовскую столовую.

За ужином Остап говорил:

— Антон, видите, все улаживается не таким уж скверным образом. Завтра вы будете читать в газете свое интервью о вашем беспосадочном перелете. Ваша машина будет упакована и вы с ней отправитесь домой. Что же касается меня, то я перед дилеммой: ехать с вами или не ехать.

— Решайте, мы уже подружились и мне будет скучно без вас, — улыбнулся за все последнее время летчик первый раз. — Вместе с вами мы займемся ремонтом авиетки, будем конструировать новую модель. Вы станете членом нашего Осовиахима. Решайте, дорогой Остап.

— Да-а… — протянул Бендер и перед его глазами пронеслись его прошлые московские деяния.

Вспомнил он студенческое общежитие монаха Бертольда Шварца, Кису Воробьянинова, покусившегося на его жизнь, погоню за стульями, последнюю встречу с Шурой Балагановым на Рязанском вокзале и много-много другого. Все эти картины, как отрывочные кинокадры из разных фильмов, склеенные в одну ленту, пронеслись перед его глазами. Он тихо промолвил:

— Я подумаю, подумаю, Антон…

Эту ночь они спали крепким сном на чистых и мягких постелях. А утром, после чая с пирожками в гостиничном буфете, устремились ко двору Осовиахима.

Здесь их уже ждала целая группа осовиахимовских любителей авиационного дела, готовые по указанию летчика приступать к разборке и упаковке ставшей уже знаменитой в их глазах авиетки Р-1.

Остап с интересом наблюдал за всей этой суетой, за указаниями Рощина и участия в работе не принимал. Рабочих рук было предостаточно и даже с избытком.

Бендер хотел закурить, отойдя в сторону, но тут раздался голос Рощина:

— Остап Ибрагимович, тут ваш сверток одежды. Возьмите, а то он так и отправится без вас в Москву, поскольку вы не решили ехать со мной, — с сожалением в глазах смотрел летчик на своего необычного друга.

— Ах, да, — спохватился Остап. — Если бы вы знали, что это за вещи, дорогой Антон, кому они еще недавно принадлежали…

— Скажите, — вопросительно покрутил тот сверток.

— Как-нибудь в другой раз, Антон, — ответил Бендер. И начал снимать комбинезон летчика.

Глядя на его переодевание, Рощин сказал:

— Ну, комбинезон, пожалуй, я возьму, много предстоит мастеровой работы, а шлем я вам дарю. На память о нашем полете, — с добрым чувством улыбнулся летчик неожиданному своему пассажиру, который оказал ему так много помощи в его необычайных приключениях.

— Спасибо. Взамен я вам дарю вот эту армейскую фуражку. Она, правда, без козырька, но пусть напоминает вам обо мне, дорогой Антон. А это я вам возвращаю, — протянул он летчику очки, которые и сейчас украшали его голову в шлеме.

— Возьму, они вам без надобности. Что ж, будем прощаться, дорогой Остап?

— Ну, нет! Упаковывайте, я провожать вас еще буду. Да и вечером встретимся в гостинице, Антон, — помахал рукой Бендер.

— Прекрасно, друг, — ответил тоже взмахом руки летчик и вернулся к своим помощникам.

Бендер одел толстовку Козлевича, завернул в обрывок газеты свой единственный сапог, с которым он по какой-то необъяснимой причине никак не мог расстаться, и вышел со двора местного Осивиахима на улицу.

Солнце висело над домами. Ветер морщинил лужи после ночного дождя. Во дворах по-весеннему орали петухи и волновались куры. Сквозь щели дощатого тротуара хлюпала грязь. По голой мостовой грохотали подводы с рогожевыми кулями. Воробьи слетались к навозу. На углу Софиевской и Общепитовской кричали торговки пирожками и семечками. Обхватив столб с обрывком объявления: «Лечу половые болезни…», вдрызг пьяный банщик Афанасий разгульно выкрикивал что-то нечленораздельное.

— Сигуранца проклятая, конечно, это не Рио-де-Жанейро, — с сердечным вздохом проговорил вслух обладатель ордена Золотого Руна, смахивая брызнувшие капли грязи на его бутылочные краги.

«А может, действительно, поехать с Рощиным в Москву и стать авиаконструктором — летчиком? — усмехнулся Остап. — Нет, это заботы, это работа, у меня нет никакой тяги к авиастроению. Вот Адама Козлевича туда, это да. Он был бы славным помощником Антону Яковлевичу. А я человек свободный, как горный орел. В моей голове, несмотря на крушение, по-прежнему сидит хрустальная мечта моей юности. Теперь я не сделаю уже такого глупого перехода через границу к румынским боярам, сигуранца проклятая», — не проговорил последние слова, а зло прошипел обворованный потомок янычаров.

— Уу-х, — проскрипел онзубами и пристукнул кулаком по ладони другой руки, чуть, было, не выронив свой газетный сверток.

Остап вышел на проспект Ленина и остановился как вкопанный. Перед ним, ударяя броским шрифтом по глазам, на тумбе висела красочная афиша:

— Глухой! — радостно засмеялся Остап, как человек нашедший вдруг свою потерянную ценность, — С моей «Шеей»! Ну плагиатор! — мстительно прокричал потомок янычаров.

Здесь надо пояснить, почему эта афиша вызвала у великого комбинатора такие эмоциональные слова.

После краха конторы «Рога и копыта» Бендер оказался в безденежном состоянии. Проезжая мимо І-й Черноморской кинофабрики у него родилась мысль написать киносценарий для многометражного фильма.

Живя на постоялом дворе, Остап при свете керосиновой коптилки за ночь написал киносценарий под названием «Шея». Утром понес его на фабрику. Пробившись сквозь ералаш, царящий там, Бендер предложил свой сценарий.

— Какой? — спросили его.

— Хороший! — убедительно ответил Остап.

— Для кино немого или звукового?

— Немого.

— Не надо!

— Как не надо!

— Немого кино уже нет. Обратитесь к звуковикам.

Звуковики тоже ответили отказом, так как звукового кино еще нет.

— Да как же так?! — потряс листами своего творения Остап.

— Да так. Немое кино уже не снималось, а звуковое еще только организовывалось с неполадками в связи с переходом от немого к звуковому кино. И тут до сочинителя скороспелого сценария дошел слух, что в какой-то комнате сидит человек и срочно творит звуковое кино. Остап бросился к нему. Новатор звукового кино оказался глухим. Криком Бендер заявил о своем сценарии.

— Прекрасно! — сказал глухой. — Мы сейчас же втянем вас в работу.

— А как насчет аванса?! — прокричал Остап.

— «Шея» — это то, что нам нужно. Посидите здесь, я сейчас вернусь, и со сценарием в руке глухой скрылся за дверью.

Прождав около двух часов, Остап вышел из комнаты и узнал, что глухой звуковик уже давно уехал и не вернется, так как его срочно перебросили в Умань для ведения культработы среди ломовых извозчиков. Это рассмешило бы Бендера, а сейчас ужаснуло, так как глухой увез его сценарий многометражного фильма «Шея».

Клуб работников гужевого транспорта находился в бывшем фуражном складе. Над массивной дверью, оббитой жестью, висел транспарант:

Остап бесстрашно шагнул под тяжелые своды извозчичьего храма Мельпомены и осмотрелся.

Сквозь высокие и узенькие окна падали скупые пятна света на нестройные ряды скамеек, стульев и табуреток. Низкая сцена была прикрыта занавесью с намалеванными на ней двумя хомутами, оплетенными конскимисбруями. Через разбитые стекла окон слышался птичий щебет. За стеной рыдала скрипка. Пахло дегтем, овсом и мышами.

— И ходют тут, и ходют. И чого? Вже и касса биля самого входу, — заворочался недовольно тулуп, лежащий иа трех табуретках.

— Мне Глухомлинов, о, как нужен, папаша, — провел рукой у шеи Остап, наклонившись над тулупом.

— Глухой? Сам дирехтор? Так його и немае ще… Ага, чекай, — приподнялся старик, — ось вин идэ…

Сердце у Бендера радостно забилось, когда в просвете широких дверей он увидел глухого с портфелем.

— До вас! — выпалил в ухо глухому сторож, тыча рукой в Остапа.

— Я насчет плагиата! — заорал Бендер. — Узнаете?!

Глухой, не узнавая еще Бендера, блеснул золотыми пенсне и согласно кивнул бедуинской бородкой:

— Пожалуйста, прошу ко мне. Мы сейчас втянем вас в работу… Нам нужны свежие силы…

— Я насчет плагиата! Узнаете?! — еще громче закричал Остап, грозно продвигаясь к глухому.

Бородка взметнулась кверху, стекла пенсне уставились на Остапа, рука судорожно закачала портфель. Глухомлинов узнал автора «Шеи»…

Дальше разговор шел в директорском кабинете — весовой, обклеенной афишами с лошадиными мордами.

— Таких, как вы, я бы давил столбом весом в двести четырнадцать кило. Но вас я давить не буду. Я человеколюб, я психиатр и пока свято чту уголовный кодекс, — расхаживал Бендер шагом судьи вокруг своей жертвы.

Глухомлинов безропотно сидел на краю стула и, понурив голову, сжимал руками портфель, как напроказивший школьник.

— Безобразие! До чего дошло. Я в суд подам! У меня свидетель есть — товарищ Супругов с первой Черноморской кинофабрики! Супру-гов! — хрипло по слогам прокричал Остап на ухо постановщику лошадиной сцены.

При слове «Супругов» Глухомлинов приподнял голову и, трусливо озирнувшись, произнес:

— Да… Но… Может, отступного? У меня дети…

— У всех дети. Сколько? — прокричал строго Бендер.

— Мальчик и девочка, — стыдливо зарделся неудачливый начинатель звукового кино.

— Я спрашиваю, отступного сколько? — пустил петуха в голосе Остап.

— Двести, — пробормотал глухой.

— Что?! Обокрали! Лишили славы и денег! И после всего предлагаете всего двести?! — напирал Бендер на директора клуба ломовых извозчиков. — Никогда!

— Триста! — выдохнул несчастный звуковик, совсем подавленный вескими доводами истца.

— Ага, триста! Тогда вам придется купить и это, — победоносно развернул свой газетный сверток Остап.

На стол бухнулся перепачканный глиной сапог.

— Для реквизита вашего лошадиного клуба, — уточнил Бендер. — Этот сапог еще совсем недавно принадлежал, знаете кому? — придвинулся Остап к глухому и таинственно в его ухо прошептал — Самому графу Монте-Кристо! Графу, жестоко убитому румынскими боярами и выброшенному с высокого берега Днестра. И место ему не на вашей лошадиной и мамалыжной сцене, а в столичном музее для обозрения потомками, — гордо вскинул голову Бендер. — Но я великодушен. Я всегда любил фаэтоны и поэтому уступаю его вашему конячному клубу всего за сто целковых, — сунул он «графский» сапог в руки глухого.

Глухомлинов не все слова расслышал из страстной речи Остапа, но ясно понял, что от покупки этого сапога ему не отвертеться.

Когда Бендер выходил из кабинета директора культуры уманских извозчиков, унося в кармане четыреста рублей — месячную выручку работы клуба — тулуп сторожа на трех табуретках был неподвижен.

— Папаша, — нагнулся к нему Остап.

— И ходют тут, и ходют. И чого… А-а, — узнал Бендера верный страж лошадиного клуба.

— А директор у тебя, во! — поднял большой палец Остап. — Одним словом, папаша, ешь ананасы, рябчиков жуй! — хлопнул по тулупу рукой Бендер.

— Чого, чого? — приподнялся «папаша».

Но в ответ донеслось:

— О, баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра…

— Чудно, тай и годи… — улегся тулуп снова на табуретки.

В клуб ломовиков сходились на репетицию участники спектакля «Шея».

На следующий день Остап провожал Рощина на вокзале. Разобранный и упакованный в ящики и брезентовую обшивку самолет был погружен в багажный пульман для транспортировки в Москву.

Перед расставанием друзья выпили в вокзальном буфете и сидели друг против друга в молчании.

— Знаете, Антон, — сказал наконец Бендер, — я все же не поеду. Вы не обижайтесь, но это занятие не по мне. Я не знаю еще, куда поеду, не знаю, куда нужно ехать, но в Москву меня не тянет.

— Как хотите, — качнул головой летчик.

— Да, я не еду… — повторил Остап.

— Что же вы будете делать? Как я понимаю…

— А что тут понимать, Антон. Предприму какое-нибудь дело для осуществления моей голубой мечты юности…

— Извините меня за интерес, дорогой Остап, что это за мечта? — потянулся через стол к Бендеру летчик.

— Как-нибудь в другой раз, Антон, — отвернулся Остап.

Он очень уважал авиаконструктора-летчика Рощина, но сейчас не хотел говорить об этом.

Ударил станционный колокол.

Вошедший в зал вокзала железнодорожник объявил о скором отходе поезда. Друзья встали и вышли на перрон.

Если будете в Москве, Остап, то прошу ко мне, буду очень рад, — протянул Рощин великому мечтателю бумажку с адресом.

Бендер взял, растроганно посмотрел на написанное, начал что-то говорить благодарное, но длинный гудок паровоза заглушил его слова.

Он притянул к себе Рощина, расцеловал его и подтолкнул летчика к поезду, вагоны которого уже загремели своими тарелочными буферами и сцепками.

Рощин вспрыгнул на подножку движущегося вагона и прощально замахал рукой. Остап медленно пошел за поездом, делая взаимные жесты прощания.

Вечером Остапа терзали сомнения: правильно ли он сделал, что не поехал с летчиком? Не сделал ли он ошибку, отказавшись от многообещающего предложения Рощина?

Лежа в гостиничной постели, он обдумывал мысленно дальнейшие свои шаги в жизни. «Продать орден Золотого Руна? И на эти деньги пожить в свое удовольствие… Испытал уже такое удовольствие на миллион. Никакого душевного удовлетворения, никакого ожидаемого эффекта. Нет. Пожить, а что потом? Где путь к осуществлению моей хрустальной мечты? Открыть какое-нибудь торгово-промышленное дело? Нет, — покачал головой он. — Финорганы задавят, вынудят меня иметь еще один конфликт с властями. Ни за что! Да и связывать себя служебными обязанностями… Достаточно уже бывшей конторы «Рога и копыта», — усмехнулся он. — Многоженство отпадает. Распространять гениально задуманные, но еще не написанные, картины? Все эти варианты пахнут уголовщиной. А после ареста на границе, я должен еще больше почитать уголовный кодекс. Иначе… иначе прощай свобода и здравствуй Беломорканал».

Не буду этого делать! — произнес Остап вслух.

Повернув голову, он заметил, что его сосед по номеру, поселившийся вместо уехавшего Рощина, уже давно вслух читает газету. Оказывается, тот был захвачен сообщением и решил поделиться с Бендером.

— Нет, вы только послушайте… «Древнерусские клады, обнаруженные на территории Киева, составляют почти треть от общего количества кладов, найденных в Киевской Руси! Преобладающее большинство Киевских кладов было спрятано во время осады города ордами хана Батыя в 1240 году. Предметы датируются концом двенадцатого — началом тринадцатого веков. В состав Киевских кладов входят монеты, чаще арабские дирхемы, серебряные гривны, но преобладают в них золотые и серебряные украшения: диадемы, колты, сережки, шейные гривны, ожерелья, браслеты, перстни и прочее… Некоторые содержали сотни и тысячи монет и драгоценных украшений. В кладе, найденном в усадьбе № 15, содержалось 2930 золотых дирхемов и 6 золотых браслетов… В кладе, найденном в усадьбе Михайловского Златоверхого монастыря… было около 40 серебряных украшений… Самый богатый клад был найден в усадьбе Десятинной церкви…» Представляете?

— Интересно, конечно, — согласился Остап. — Что это за газеты?

— «Пролетарская правда», сосед. У меня тут есть и другие, хотите? — протянул несколько газет новый постоялец.

— Благодарю, — взял газеты Остап и начал тоже просматривать. — Так вы из Киева? — спросил затем он.

— Да, в командировке. Из Киева, — повторил сосед. — «Ах, этот Киев! Чудесный город, весь похожий на сдобную славную попадью с масляными глазами и красным ртом. Особенно весной, когда цветут каштаны…»

— Вы писатель?

— Нет, эти слова написал известный писатель Куприн. А я здесь от Киевского общества естествоиспытателей, товарищ.

— И чем же занимается это общество?

— Изучением природных богатств Украины, флоры, фауны Черного, Азовского и Каспийского морей. Сейчас нас интересует здешний Софиевский дендрарий… — встал командировочный, одевая шлепанцы, — Пойду, может буфет еще работает… Не хотите за компанию?

— Нет, благодарю, я ужинал. Почитаю газеты, — ответил Остап.

Когда естествоиспытатель вышел, Бендер взял «Пролетарскую правду» и внимательно прочел о Киевских кладах.

Утром Остап, идя по главной улице города, остановился у магазина с огромной вывеской: «Разная модная одежда». На ней были нарисованы усатые мужчины в пальто с шалевыми воротниками и смокингах, дамы в манто с вуалью на лицах и с муфтами в руках, розовощекие дети в скаутских костюмчиках и строгие мужи в клетчатых кепи, охотничьих крагах и косоворотках цвета «хаки».

— А где же одеяния послереволюционного периода? Скажем, кожаные куртки чекистов, френчи комиссаров, гимнастерки девиц в красных косынках? Никак этот нэпманский магазин задавил моду героического времени, — отметил он вслух и вошел в широкие двери.

В магазине великий комбинатор выступил с обвинением хозяина, что его торговля идет не в ногу с послереволюционным временем, что вместо моды героической эпохи, он предлагает трудовому народу отжившее буржуазное одеяние.

— Где кожаные куртки для моих товарищей из чека? — строго спрашивал он.

— Э-э-э, нету-с-с… — взволновался не на шутку нэпман.

— Где комиссарские френчи, гимнастерки наших красных бойцов? — допытывался Бендер.

— Э-э-э, не держим… — лепетал владелец, совершенно сбитый с толку такими вопросами.

— А для комсомольцев? Для комсомола? — перебирал одежду, висящую на плечиках, Остап. — Не вижу!

— Не извольте беспокоиться, мы все наладим, получим, сегодня же запросим этот товар, любезнейший, — начал заверять вспотевший от волнения хозяин, семеня за строгим и требовательным посетителем его магазина.

— Ну, хорошо, будем надеться, что вы улучшите ассортимент вашего товара соответственно нашему героическому времени, — понизил строгость тона Остап. — Мне поручено встречать делегацию естествоиспытателей из Киева. Поэтому прошу одеть меня, как подобает представителю нашего города, уважаемый… — снисходительно взглянул на нэпмана Бендер. — Средств мне отпустили немного, но…

— Не извольте беспокоиться, не извольте, любезнейший. Я к вашим услугам, прошу к зеркалу, прошу сюда, — засуетился хозяин, почувствовав, как у него отлегло от сердца неприятное состояние, вызванное таким опасным политическим обвинением.

В магазине Остап задержался и на улицу вышел уже в новом темно-защитном плаще покроя «Макинтош». Под ним был темно-синий в тонкую полоску костюм-тройка, на ногах красовались штиблеты любимого его канареечного цвета, голову украшало модное в крапинку кепи, шею охватывал светлый из тонкой шерсти шарф, который прикрывал воротник белоснежной рубашки с галстуком «бабочка». Толстовку, краги и шлем летчика угодливый хозяин уложил в темно-коричневый баульчик и с поклоном вручил его покупателю. И все это стоило Бендеру вполовину дешевле цен, указанных на продаваемом товаре.

Пройдя к местному базару, Остап встал среди продавцов, торговавших кто чем. Извлек из баула толстовку и краги, серьезным голосом стал кричать:

— Кому почти новую толстовку! И к ней модные краги, которые сейчас все носят в Париже! Дешево продаются по случаю вещи! Совсем недавно они принадлежали графу! Для законодателей современной моды скидка!

Шло время. Мимо него уже дважды прошел человек в кожаной куртке, съедая изучающим взглядом продавца. Но так как в словах и вещах того ничего контрреволюционного не было, поправил кепку и прошел мимо.

Бендер продолжал громко рекламировать свой товар, но, несмотря на необычные призывы и обещанную скидку, вещи его долгое время спроса не вызывали. Людей больше интересовал не «модный» товар, а мануфактура и другие предметы для хозяйства. Поняв это, он прошел в ряды, где торговали продуктами для питания. Здесь он совершил обмен «графских» вещей на кусок сала и увесистое кольцо украинской домашней колбасы.

Освободившись от надоевшего ему товара, Бендер, держа в руке баульчик, где помимо шлема теперь лежал колбасно-сальный пакет, направился в «Софиевку», куда его настойчиво приглашал естествоиспытатель из Киева.

По пути Остап плотно пообедал в общепитовской столовой и, идя к парку, продолжал знакомиться с Уманью. А когда пришел в «Софиевку», своего соседа по гостиничному номеру не нашел и стал прогуливаться по аллеям исторического красавца-парка, обдумывая план дальнейших действий.

«Вернуться в Бухару к подпольному миллионеру Корейко и попытаться выжать из него если не миллион, то приличную сумму денег? Отпадает, нет уверенности, что Корейко обосновался там. Он, наверное, ушел сейчас в более глубокое подполье после потери своего миллиона. Зося Синицкая потеряна раз и навсегда. А может быть, вернуться к мадам Грицацуевой? С раскаянием, с пылкими объяснениями в любви… под звуки аргентинского танго? Нет, я не из тех, которые через годы возвращаются к своей курочке. Продать орден Золотого Руна и все же поехать в Москву. Выручить Шуру Балаганова из допра… За мелкую кражу не дали ему много. Да, а если обнаружат в его карманах 50 тысяч рублей? Как тут отнесутся к нему? Как Шура объяснит, откуда у него такие деньги? Все это… — задумался Остап. — А если он и вышел уже, выкрутился, то где его найдешь, если он снова подался в сыны лейтенанта Шмидта… Среднерусская возвышенность, которая по решению Сухаревской конвенции досталась Балаганову, большая до необозримости».

Бендер прервал свои размышления и посторонился, пропуская мимо группу экскурсантов — пионеров, которым сопровождающий говорил:

— Вы находитесь в историческом парке, творении рук человеческих «Софиевке». Заложен он был для графа Потоцкого крепостными в 1796 году. Это один из самых выдающихся памятников паркового искусства. Сейчас здесь дендропарк…

— Вы издалека, умники? — спросил отставших двух школьников Остап, идя за ними.

— Из школы, товарищ, — степенно ответил один из них.

— Каникулы у нас… — пояснил другой.

— Но вы же приезжие, как я понимаю? — располагающе улыбнулся Остап.

— Вы не ошиблись, товарищ, — снова ответил первый школьник. И с достоинством уточнил: — Из Киева мы, товарищ.

— Из Киева? — почему-то переспросил Бендер, и в его мозгу пронеслось содержание статьи о Киевских кладах. — Из Киева… — повторил он.

Школьники оглянулись на «товарища» и ускорили шаг, поспевая за группой. Бендер помахал им прощально рукой и присел на скамью в аллее. Но тут же вскочил и театрально громко провозгласил:

— Вперед, в стольный город христианства на Руси! Вперед, к Киевским древним кладам! Командовать раскопками буду я!

Любопытная вещь. Обыкновенный человек, став пассажиром, превращается уже не в того, кем он был до этого. С момента, когда он еще до поезда, вступает на территорию вокзала, жизнь его резко меняется. Его встречают услужливые носильщики с медными бляхами на груди, освобождают руки пассажира от багажа и сопровождают его к поезду. Теперь он уже не сам по себе, он принадлежит железной дороге и обязан исполнять все ее правила. Эти строгие железнодорожные порядки он поругивает, хотя понимает, что без соблюдения их обойтись нельзя.

Железнодорожный пассажир — это человек особого склада. Он очень осторожен и всегда спешит. На вокзал он прибегает задолго до отхода поезда, хотя ему хорошо известно, что поезд не уйдет раньше времени. Отдав себя во власть железнодорожного начальства, он переживает за свое благополучное путешествие. На вокзале он ко всему относится с недоверием. Ему кажется, что кассир дал ему не тот билет, что в камере хранения вскроют чемодан и переполовинят его вещи, что его плацкартное или купейное место в вагоне будет занято другим пассажиром.

Одним словом, он не верит в железную дорогу и никак к ней не привыкнет.

До Христиновки, где была пересадка на поезд, следующий в Киев, Остап проехал без особых трудностей. Зато на этой узловой станции было столпотворение.

Поезда в Киев надо было ждать до следующего дня. А поезд на Черкассы отходил через час. Разговорившись с одним из пассажиров, Остап выяснил, что из Черкасс можно легко проплыть на пароходе, следующим из Екатеринославля в Киев и дальше. И Бендер решил садиться в поезд, отправляющийся в Черкассы.

Посадка в общий вагон поезда не дальнего и не скорого следования носила обычный, крикливый и скандальный характер. Пассажиры с тяжеленными мешками, узлами и чемоданами носились вдоль поезда от одного вагона к другому, толкая и давя друг друга, чтобы поскорее занять свободное еще место в вагоне.

Остап со своим баульчиком, в котором было все необходимое для дороги, пробился к проводнику со словами:

— Разрешите, разрешите командировочному естествоиспытателю! Гражданка, куда же вы? Это же не ваш поезд! Дядя, отодвинь свой багаж!.. А вы, папаша…

Бендер предъявил билет усатому кондуктору и наконец ворвался в вагон.

Перешагивая через вещи, загромождающие проход, Остап успел все же занять среднюю полку и со вздохом промолвил:

— Никакого сравнения с литерным…

Паровоз длинным гудком заглушил крики пассажиров все еще штурмующих двери вагонов, и поезд медленно тронулся, сначала назад, а затем вперед.

В Черкассы Остап прибыл утром. От железнодорожного вокзала к речному он подъехал на телеге. Прокричав на прощанье возчику:

— Папаша, удачной тебе погрузки! — пошел знакомиться с расписанием и приобретать билет на пароход до Киева.

Купив билет, Бендер в ожидании парохода стал прогуливаться по берегу Днепра.

Река сверкала на солнце водной чешуей. Носились крикливые чайки, высматривая добычу. У соседнего грузового причала скрипели такелажные блоки. Шла погрузка парохода «Унеча». Пахло рыбой и просмоленной пенькой. Рейсового парохода с низовьев Днепра не было. Это очень беспокоило ожидающих его пассажиров.

Наконец к вечеру на Днепре в весенней дали прогудел пароход. В прошлом «Екатеринославль», а в дни военного коммунизма переименованный в «Пролетарий» пароход, шлепая плицами своих двух огромных колес, подобрался к пристани. Береговой речник и два дюжих матроса на борту парохода прикрепили судно канатами к дубовым сваям, и после высадки прибывших пассажиров, началась посадка.

Давки не было. Пассажиры выстроились один за другим, предъявляя билеты, стали всходить по деревянному трапу на борт «Пролетария».

Закончив посадку, пароход, усиленно работая колесами, отвалил от причала. Остап в последний раз окинул взглядом городок, не совсем ясно видимый в дождливых сумерках, и спустился вниз, где размещался «салон третьего класса» Остап поморщился от устоявшегося там запаха пищи и скученности пассажиров. С мешками, тюками и корзинами их набилось сюда до такой тесноты, что отыскать место для сидения, а тем более для лежания на одной из скамеек, было делом безнадежным. И великий комбинатор, пожалев, что не взял билет, если не первого, то хотя бы второго класса, решил посидеть как можно дольше в ресторане.

Заняв место за свободным столиком у прямоугольного окна ресторана, который размещался на средней палубе парохода, Остап заказал отбивную с жареным картофелем, сельдь с маслинами и графинчик водки.

В единственном на пароходе ресторане, которым могли пользоваться пассажиры всех классов, посетителей было мало. Тишину зала нарушали только шумы пароходных машин да шлепанье плиц по воде.

Молодой парень в не очень свежем фартуке, но с рябой «бабочкой» на воротнике белой рубашки, заученными движениями расставил перед Остапом заказ и, старорежимно поклонившись, удалился на кухню.

Над рекой уже сгустился дождливый вечер, и живописные берега могучего Днепра просматривались неясными очертаниями. Но Остап все же всматривался в медленно проплывающий вдали берег, вытянув под столом ноги, освобожденные от штиблет. Ел, пил и наслаждался ресторанным уютом, подумывая по привычке о своих ближайших действиях после прибытия в Киев, куда «Пролетарий» должен был прибыть утром следующего дня.

Ресторан по-прежнему не густо пополнялся пассажирами. Но вот в зал его вошел рослый плотного телосложения молодой человек в нарядном костюме. Тряхнув рыжими кудрями, он сел за свободный столик у противоположной стороны от Бендера и властно провозгласил:

— Официант!

И когда тот услужливо подбежал к нему, начал громко заказывать.

Остап не обратил бы внимания не этот призыв и слова заказа молодого франта, как и на двух нэпманов, сидящих за столом наискосок от него, если бы не уловил в голосе нового посетителя ресторана уж больно что-то знакомое.

Рыжеволосый посетитель сидел к Бендеру боком, и он лица его не видел. Но плечи, а тем более голос напоминали ему кого-то очень хорошо знакомого. Он встал и прошел мимо молодого человека, будто бы с намерением посмотреть в противоположное окно ресторана. Возвращаясь, Остап смело взглянул в лицо заинтересовавшего его человека. И сразу же тишину ресторанного зала прорезал вскрик великого комбинатора:

— Шура! Родной! Узнаешь брата Колю?!

Рыжеволосый, услышав хорошо знакомые ему слова, секунду вглядывался в названного своего молочного брата Колю и, опрокидывая стул, бросился к Бендеру с криками:

— Узнаю! Узнаю! Командор! Дорогой мой брат Вася!

Услышав эти возгласы, присутствующие в ресторане перестали есть, разговаривать, и устремили свои взоры на встретившихся. Из ресторанной кухни и подсобки выбежали официант, повар и мальчишка судомойщик. Все с нескрываемым интересом смотрели на встречу двух братьев.

Здесь необходимо пояснить, кто такой Шура и почему Бендер и он называли друг друга Колей и Васей? Советую, уважаемый читатель, прочесть первую главу романа «Золотой теленок» великих писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Но поскольку не у каждого есть такая возможность ознакомиться с этим бессмертным произведением, я кратко с сокращением изложу содержание этой главы.

Приехав в город Арбатов и походив по его улицам, Остап Бендер сказал с явным огорчением:

— Нет, это не Рио-де-Жанейро.

Вскоре он уже стучался в дверь кабинета предисполкома.

— Вам кого? — спросила секретарь. — По какому делу?

— По личному, — сухо сказал он, не оглядываясь на секретаря и засовывая голову в дверную щель. — К вам можно?

И, не дождавшись ответа, приблизился к письменному столу:

— Здравствуйте, вы меня не узнаете?

Председатель посмотрел на посетителя довольно рассеяно и заявил, что не узнает.

— Неужели не узнаете? А между тем многие находят, что я поразительно похож на своего отца.

— Я тоже похож на своего отца, — нетерпеливо сказал председатель. — Вам чего, товарищ?

— Тут все дело в том, какой отец, — грустно заметил посетитель. — Я сын лейтенанта Шмидта.

Представитель смутился и привстал. Пока он собирался с мыслями, чтобы задать сыну черноморского героя приличествующий случаю вопрос, посетитель осматривал меблировку кабинета. «Тут много не возьмешь, — подумал Остап. — Нет, это не Рио-де-Жанейро».

— Очень хорошо, что вы зашли, — сказал, наконец, председатель. — Вы вероятно из Москвы?

— Да, проездом — ответил посетитель.

— Церкви у нас замечательные. Из Главнауки приезжали, собираются реставрировать. Скажите, а вы-то сами помните восстание на броненосце «Очаков»?

— Смутно, смутно, — ответил посетитель. — В то героическое время я был еще крайне мал. Я был дитя.

— Простите, а как ваше имя?

— Николай… Николай Шмидт.

— А по батюшке?

— «Ах, как нехорошо» — подумал посетитель, который и сам не знал имени своего отца.

— Да-а, — протянул он, уклоняясь от ответа, — теперь многие не знают имен героев. Угар нэпа. Нет того энтузиазма. Я собственно попал к вам в город совершенно случайно. Остался без копейки.

Председатель обрадовался перемене разговора. Ему показалось позорным, что он забыл имя очаковского героя.

— Как вы говорите? Без копейки? Это интересно.

— Конечно, я мог бы обратиться к частному лицу, — сказал Остап, — мне всякий даст, но, вы понимаете, это не совсем удобно с политической точки зрения. Сын революционера — вдруг просит денег у частника, у нэпмана.

— И очень хорошо сделали, что не обратились к частнику, — сказал председатель. И выдал сыну черноморского героя восемь рублей и три талона на обед в кооперативной столовой «Бывший друг желудка».

Сын героя уложил деньги и талоны в карман и тут за дверью кабинета послышался топот и заградительный возглас секретаря.

Дверь поспешно растворилась, и на пороге ее показался новый посетитель.

— Кто здесь главный? — спросил он, тяжело дыша и рыская блудными глазами по комнате.

— Ну, я — сказал председатель.

— Здоров, председатель, — гаркнул новоприбывший, протягивая лопатообразную ладонь. — Будем знакомы. Сын лейтенанта Шмидта.

— Кто? — спросил глава города, тараща глаза.

— Сын великого, незабвенного героя лейтенанта Шмидта, — повторил пришелец.

— А вот же товарищ сидит — сын товарища Шмидта, Николай Шмидт.

И председатель в полном расстройстве указал на первого посетителя. В глазах второго сына лейтенанта Шмидта отразился ужас.

На лице председателя появилась скверная улыбка.

— Вася! — закричал первый сын лейтенанта Шмидта, вскакивая. — Родной братик! Узнаешь брата Колю?

И первый сын заключил второго сына в объятия.

— Узнаю! — воскликнул прозревший Вася, — Узнаю брата Колю!

Обнимаясь, оба брата искоса поглядывали на председателя, с лица которого не сходило уксусное выражение.

Держась за руки, братья опустились на козетку и, не пуская льстивых глаз с представителя, погрузились в воспоминания.

— До чего удивительная встреча! — фальшиво воскликнул первый сын, взглядом приглашая председателя примкнуть к семейному торжеству.

— Да, — сказал председатель замороженным голосом. — Бывает, бывает.

Увидев, что председатель все еще находится в лапах сомнения, первый сын погладил брата по рыжим, как у сеттера кудрям и ласково спросил:

— Когда же ты приехал из Мариуполя, где ты жил у нашей бабушки?

— Да я жил, — пробормотал второй сын лейтенанта, — у нее.

— Что же ты мне так редко писал? Я очень беспокоился.

— Занят был, — угрюмо ответил рыжеволосый.

И, опасаясь, что неугомонный брат сейчас же заинтересуется, чем он был занят, а занят он был преимущественно тем, что сидел в исправительных домах различных автономных республик и областей, второй сын лейтенанта Шмидта вырвал инициативу и сам задал вопрос:

— А ты почему не писал?

— Я писал, — неожиданно ответил братец, чувствуя необыкновенный прилив веселости, — заказные письма посылал. У меня даже почтовые квитанции есть.

И он полез в боковой карман, откуда действительно вынул множество лежалых бумажек, показал их почему-то не брату, а председателю издалека.

Как ни странно, но вид бумажек несколько успокоил председателя, и он отпустил братьев с миром. Они выбежали на улицу, чувствуя большое облегчение. За углом исполкомовского дома они остановились.

— Вы зачем полезли в кабинет? Разве вы не видели, что председатель не один? В детстве таких как вы я убивал из рогатки.

— Я думал…

— Ах. Вы думали? Вы, значит, иногда думаете? А теперь давайте познакомимся. Как-никак мы братья, а родство обязывает. Меня зовут Остап Бендер. Разрешите так же узнать вашу первую фамилию.

— Балаганов, — представился рыжеволосый. — Шура Балаганов.

Так состоялось знакомство Остапа Бендера и Шуры Балаганова, двух фальшивых сыновей лейтенанта Шмидта, называвших друг друга Колей и Васей.

Балаганов становится верным компаньоном-единомышленником великого комбинатора Остапа Бендера. И по прошествии времени, насыщенного многими приключениями, подчас комическими, друзья встречаются вновь вот сейчас в ресторане парохода «Пролетарий».

— Какими судьбами, Шура?

— А вы, вы, командор? — любовно продолжал обнимать Остапа тот. — Прошу, садимся за мой стол, командор, за мой стол! — возбужденным голосом повторял Балаганов.

Когда после радостных возгласов и сильных объятий друзья уселись наконец за стол, Бендер взволнованно сказал:

— Рассказывайте вначале вы, Шура, каким это образом…

Увидев, что шумная встреча друзей произошла, жизнь в пароходном ресторане потекла своим чередом. Нэпманы вновь зашушукались о своих предпринимательских делах, повар и судомойщик удалились на кухню, а официант уже расставлял заказанное перед Балагановым.

— Любезнейший, перенесите все с моего стола сюда, — распорядился Остап.

— Не извольте беспокоиться, уважаемый, сейчас-с…

— Рассказывайте вначале вы, Шура, — повторил Бендер. — Каким это образом вы в таком респектабельном виде на пароходе? — спросил он, когда официант отдалился от них.

— Ох, командор! Сколько ответов на вопросы надо поведать, если по справедливости. Ну, а вы, вы, командор? — жаждал узнать о Бендере Балаганов.

— Обо мне потом, рассказывайте о себе, дорогой Шура, — откинулся на спинку стула Остап, отводя взгляд в сторону.

Но перед тем, как Бендер услышит рассказ Балаганова, снова обратимся к страницам романа «Золотой теленок». Кратко с сокращением изложу события предшествующие встречи двух названных сыновей лейтенанта Шмидта.

Великий комбинатор Остап Бендер удачно изъял заветный миллион рублей у подпольного миллионера Корейко. На Рязанском вокзале Москвы он находит Шуру Балаганова, который по-прежнему ведет нищенский образ жизни, занимаясь мелкими кражами.

Бендер, увидев Балаганова спящего на вокзальной скамье, наклонился над ним и сказал:

— Вставайте, граф, вас зовут из подземелья!

Шура сел, потер лицо рукой и только тогда признал пассажира.

— Командор! — закричал он.

— Нет, нет, — заметил Бендер, защищаясь ладонью, — не обнимайте меня. Я теперь гордый.

Балаганов завертелся вокруг командора. Он не узнавал его в такой изысканной одежде.

— Забурел, забурел! — радостно вскрикнул Балаганов. — Вот забурел!

— Да, я забурел, — сообщил Бендер с достоинством. — Ну, каковы ваши достижения? Все еще в сыновьях?

— Да так, — замялся Шура, — больше по мелочам.

В буфете Остап потребовал белого вина и бисквитов для себя и пива с бутербродами для бортмеханика.

— Скажите, Шура, честно, сколько вам нужно денег для счастья? — спросил Остап. — Только подсчитайте все.

— Сто рублей, — ответил Балаганов, с сожалением отрываясь от хлеба с колбасой.

— Да нет, вы меня не поняли. Не на сегодняшний день, а вообще. Для счастья. Ясно? Чтобы вам было хорошо на свете.

Балаганов долго думал, несмело улыбаясь, и, наконец, объявил, что для полного счастья ему нужно шесть тысяч четыреста рублей и что с этой суммой ему будет на свете хорошо.

— Ладно, — сказал Остап, — получите пятьдесят тысяч.

Он расстегнул на коленях квадратный саквояж и сунул Балаганову пять белых пачек, перевязанных шпагатом. У бортмеханика сразу же пропал аппетит. Он перестал есть, запрятал деньги в карманы и уже не вынимал оттуда рук.

— Неужели тарелочка? — спрашивал он восхищенно.

— Да, да, тарелочка — ответил Остап равнодушно. — С голубой каемкой, подзащитный принес в зубах. Долго махал хвостом, прежде чем я согласился взять. Теперь я командую парадом! Чувствую себя отлично.

— Ух, как я теперь заживу! — произнес восторженно Шура. — Знаете что с Козлевичем? Он все-таки собрал «Антилопу» и работает в Черноморске. Письмо прислал. Просит прислать ему шланг. Побегу искать этот шланг.

— Не надо, — сказал Остап — я ему новую машину куплю. Едем в «Гранд-Отель», я забронировал номер по телефону для дирижера симфонического оркестра. А вас надо приодеть, умыть, дать вам капитальный ремонт. Перед вами, Шура, открываются врата великих возможностей.

Они вышли на Каланчевскую площадь. Такси не было. На извозчике Остап ехать отказался. Сели в трамвай.

Вагон был переполнен. Волнующиеся пассажиры быстро оттеснили Балаганова от Остапа, и вскоре молочные братья болтались в разных концах вагона, стиснутые грудями и корзинами. Остап висел на ремне, с трудом выдирая чемодан, который все время уносило течением. Внезапно, покрывая обычную трамвайную брань, со стороны, где колыхался Балаганов, послышался женский вой:

— Украли! Держите! Да вот же он стоит!

Все повернули головы к месту происшествия, задыхаясь от любопытства стали пробиваться любители. Остап увидел ошеломленное лицо Балаганова. Бортмеханик еще и сам не понимал, что случилось, а его уже держали за руку, в которой крепко была зажата грошовая дамская сумочка с мелкой бронзовой цепочкой.

Обладатель пятидесяти тысяч украл сумочку, в которой были черепаховая пудреница, профсоюзная книжка и один рубль семьдесят копеек денег. Вагон остановился. Любители потащили Балаганова к выходу. Проходя мимо Остапа, Шура горестно шептал:

— Что ж это такое? Ведь я машинально.

— Я тебе покажу машинально! — сказал любитель в пенсне и с портфелем, с удовольствием ударяя бортмеханика по шее.

В окно Остап увидел, как к группе скорым ходом подошел милиционер и повел преступника по мостовой. Великий комбинатор отвернулся.

Вот какие предшествующие события произошли с Шурой Балагановым, и когда молочные братья расстались и встретились вновь сейчас.

— Изволите что-нибудь еще заказать? — подошел к ним официант.

— Нет, нет, любезнейший, — отмахнулся Бендер. — Рассказывайте, рассказывайте, дорогой Шура.

Балаганов помолчал немного и начал свой рассказ:

— Когда меня повели, значит, то толпа любопытных поотстала. А когда милиционер объявил, как и вы, Остап Ибрагимович, в Черноморске, помните? Когда Михаил Самуэльевич Паниковский засыпался, чтобы свидетели шли с ним в участок, то толпа сразу же отхлынула от меня. И даже та гражданка, выхватив из моих рук свою жалкую сумочку, сказала:

— В допру его, товарищ милиционер. А мне на службу надо, еще и молока купить ребенку, — и тоже помчалась к подошедшему трамваю. И я остался с милиционером один на один. Ну точь-в-точь как и тогда в случае с Паниковским, товарищ Бендер! — засмеялся Балаганов. — Даже тот интеллигент в золотом пенсне, видели, как он двиганул меня по шее? И тот рванул к трамваю. Ну, я, как вы понимаете, дорогой командор, стою сам не свой со слезливой миной на лице. Чувствую, что снова не миновать мне допра. Сунул свободную руку в карман, а там пачки денег, подаренные вами, Остап Ибрагимович. И в моем сердце пробудилась такая сильная жажда к свободе, поесть досыта вкусной пищи, пожить в свое удовольствие, имея большие деньги, которых у меня отродясь не было, о которых я даже и мечтать не смел.

— Дальше, Шура, дальше, — с нескрываемым любопытством смотрел Остап на своего бывшего бортмеханика «Антилопы».

— Давай шагай, шагай, — повел меня милиционер, — в участке разберемся. — А я ему плаксиво-жалобно: — Дяденька, да я же не хотел…

— Иди, иди, нашел себе дяденьку, — засмеялся легавый, держа меня за локоть. — Уж больно лицо мне твое знакомо, видать уже не раз к нам приводился, а?

И тут, поверите, Остап Ибрагимович, как только он это сказал, в конце площади разнеслись милицейские свистки, послышалась стрельба. А пробегающий мимо нас милиционер крикнул:

— Прохоров, за мной! Бандитов ловим, не слышишь?

— Так я ж, вот с ним! — мой милиционер ему вдогонку.

— Брось его, направь в участок! — распорядился тот.

— Ступай, — указал мне Прохоров куда идти, будто я сам не знал, — хохотнул Балаганов, — а сам помчался за тем в сторону свистков и стрельбы. Потом остановился и крикнул еще:

— Не смей убегать! Издалека достану! — пригрозил он мне, отбегая.

Но я все же пошел по направлению к участку. Иду, а в карманах штанов пачки денег по ляжкам хлопают. И тут произошло то, чего не милиционер, ни даже я сам не ожидал. Мимо проезжал экипаж с поднятым козырьком над задним сиденьем, всевышняя сила вдохнула в меня решительность и прыткость. Я вскочил на его подножку и повалился на сидение рядом… со священником!

— Ну и ну, Шура, ничего не скажешь… — покачал головой Бендер. — Дальше?

— Плюхнулся я, значит, на сидение рядом со священником. Кучер заорал:

— Куда?! Вон! — кнутом замахнулся на меня, но побоялся священника задеть.

— Батюшка, спаси меня, я никого не убивал. Вот только машинально, понимаете? — сказал я ему.

Священник с окладистой бородой, с крестом на лиловой рясе трижды перекрестил меня и ответил:

— Бог тебя спасет, раб божий, молись.

— Ах, святой отец, но я не знаю ни одной молитвы, — смутился я.

— Крещеный? Вот так и крестись, — показал мне священник.

— Я неловко повторил, как надо креститься, а кучер обернулся и спросил:

— Так что, отец Никодим, высаживаем беглеца, а?

От этих слов я сжался весь и забился в угол сидения, боясь оказаться снова на улице, где, возможно, за мной уже гонится Прохоров, если не бегом, то на извозчичьей пролетке.

— Поезжай, поезжай, Василий, да как можно резвее, — приказал отец Никодим.

— И фаэтон помчался еще быстрее под цокот копыт, так как кучер захлестал двух лошадей, но не кнутом, а вожжами по их крупам.

— Ну, друг мой Шура, ничего не скажешь, повезло, — сдвинул под собой стул Бендер. — И милиционер не догонял?

— Ой, комедия, Остап Ибрагимович, — засмеялся Балаганов. — Как мне потом рассказал мой дружок, который видел, как легавый оглянулся как раз в тот момент, когда я вспрыгнул в экипаж. Он бросился за ним. Сунул в рот свисток и, чуть не лопнув, задул в него, но свистка не получилось. Отверстие было забито, наверное, семечкой. Легавый с досадой махнул рукой и побежал на помощь своим товарищам, — засмеялся рыжеволосый бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— Выходит, все было за то, Шура, чтобы вы избежали допра. Вам невероятно повезло.

— Еще как! Шесть месяцев допра, не меньше, мне намотали бы, Остап Ибрагимович. Деньги конфисковали бы, вопросы, откуда, да что? Еще и контру могли бы приписать, а? — засмеялся Балаганов.

— Контру не контру, а уж посмотрели бы на тебя не как на карманника, а как на социально опасного элемента. И, возможно, решили бы, что ты из тех, которых ловили тогда со стрельбой, Шура. И Беломорканал тебе бы засветился домом.

— Ой, Остап Ибрагимович, командор! — растроганно произнес Балаганов и потянулся через стол, чтобы обнять Бендера.

— Ну-ну, без телячьих восторгов, Шура. Не надо оваций… Неужели вы и теперь опуститесь до низкого пижонства?

— Вот крест святой, Остап Ибрагимович, ни за что! — горячо выпалил и перекрестился Балаганов. — Положите вот здесь что угодно, не возьму чужого. Я сейчас другим человеком стал. Смотрите, какой у меня нательный крест, — распахнул Балаганов пиджак, жилетку и расстегнул рубашку. На груди бывшего карманника и мелкого воришки висел на серебряной цепочке золотой крест с распятием.

Да, с тех пор жизнь Шуры Балаганова резко изменилась и стала на прочный исправительный путь. Он как на исповеди все рассказал отцу Никодиму, за что задержал его милиционер. А когда рассказал, то кающимся голосом пояснил:

— Машинально, святой отец, клянусь, машинально. У меня же и деньги есть… — сунул он руку в карманы, намериваясь показать священнику одну из пяти пачек денег, но не решился.

— Понимаю, раб божий, искушение тебя взяло нечистым поводом. Да простит тебя Бог. Возвратил ли ты украденное пострадавшей?

— А как же, святой отец, она взяла свою эту жалкую, ничтожную сумочку.

— Ну что ж, едем ко мне, раб божий. Величать тебя как?

— Александром, батюшка.

— Вот, Александр, поживешь у меня. Поможешь по дому, если таково желание в твоей душе будет. Послушаешь проповеди. И даст Бог, Всевышний вразумит тебя, отвернет тебя, раб божий Александр, от лжи, обмана и посягательства на чужое.

Всю осень и зиму Балаганов прожил у священника. Колол дрова, носил воду, очищал двор от снежных сугробов и слушал церковные проповеди и богослужения. Но когда наступил Рождественский пост, то чуть было вновь не сорвался и не сбежал от отца Никодима. Но взяв себя в руки, не без помощи священника, продолжил жизнь в тепле, хотя и впроголодь, так как в доме священнослужителя и матушка, и все домочадцы постились. И чтобы удержаться, не свернуть с честной дороги, Балаганов время от времени шел в город, заходил в частный ресторан и наедался там до отвала не только постной пищи, но и скоромной.

И вот наступило Рождество Христово. Боже, как понравился этот святой праздник Шуре! Никогда он еще не праздновал эту первопрестольную дату.

У отца Никодима все делалось по церковным канонам, по установившимся домашним традициям. Было наготовлено много разных праздничных кушаний, и даже на столе красовался запеченный молодой поросенок. А в углу зала стояла пахучая расцвеченная игрушками и свечами елка. Кругом было праздничное убранство, все домочадцы священнослужителя были торжественно веселы и нарядны.

— Все это хорошо, дорогой Шура. Так вы плывете из Екатеринославля? Как там оказались и почему в Киев?

— Когда отца Никодима арестовали, я по просьбе матушки и его личной, переданной из тюрьмы, выполнял их нижайшую просьбу. Отвез в Екатеринославльскую епархию две ценные иконы, большой серебряный крест с распятием и камнями, кадило, лампаду и праздничную ризу отца Никодима.

— И все это без утайки доставили по назначению? — недоверчиво смотрел Остап на Балаганова.

— Вот крест святой, Остап Ибрагимович, я же на иконе поклялся и крест вот у меня освященный церковью, — приложил Балаганов руку к груди.

— И вы действительно стали верующим?

— Не то, чтобы таким уж верующим, как церковники, но по душевному своему состоянию верующий, — кивнул Балаганов. — Не таким, конечно, верующим, как отец Никодим, его матушка и их домочадцы, но верующий, — повторил убежденно бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— Это поразительно, Шура. Вы меня просто удивили как никто другой, зная вас в прошлом и слушая вот теперь. Ну хорошо, выполнили вы волю отца Никодима, отвезли, и что? Зачем плывете в Киев? Снова какое-то поручение церковников?

— Нет, Остап Ибрагимович. Киев я знаю неплохо. Не раз в его округе выступал как сын лейтенанта Шмидта, — засмеялся Балаганов. — Просто так, хочу побывать там в новом своем качестве, посмотреть, может быть, какое-нибудь дело подвернется.

— Вот-вот… — недоверчиво смотрел на него Остап.

— Нет-нет, Остап Ибрагимович, только честное, с капитальным вложением пусть, но только честное. Отпраздную Светлый пасхальный Праздник в столице христианства.

— Ну-ну, Шура… Вы ли это?

Остап неожиданно вспомнил, как он, защищая Кису Воробьянинова, скандалил с отцом Федором в Старгороде и спрашивал того: «Папаша, почем опиум для народа?». Сейчас он смотрел на своего бывшего молочного брата и покачивал головой, узнав о такой невероятной перемене в нем. Затем хитро спросил:

— А может, снова есть желание побыть сыном лейтенанта Шмидта?

— Что вы, что вы, Остап Ибрагимович! — замахал руками Балаганов, как человек, отгоняющий назойливую осу. И с жаром заверил — Ни за что! Вы же сами говорили, что это пижонство, товарищ Бендер.

— Говорил и говорю, дела надо делать покрупнее и достойнее, дорогой Шура. Слышали о таком? В газете недавно было напечатано, Киев насыщен кладами и составляет треть всех древнерусских кладов. Понимаете, Балаганов? Вот я и думаю…

— Ох, Остап Ибрагимович, они же все под землей, как же их найти?

— В том-то и дело, что их обнаружить трудно. Иначе каждый дурак находил бы клад и разбазаривал. Ну, а вы, Шура, имея 50 тысяч дарственных денег… Положим, за вычетом сделанных вами расходов, уже меньшую сумму, что вы делаете, Балаганов? Прилично приоделись, как я вижу, плывете в каюте первого класса, как я понимаю, и проматываете тысячи?

— Да, Остап Ибрагимович, ничего на ум не приходит. Открыть свое дело я неспособен. Воровать я уже не могу, поклялся на иконе, не могу и не буду. Пальцы себе поотрубываю. О женитьбе, правда, подумываю… — смутился рыжеволосый друг Остапа.

— Это объяснимо, годы берут свое. Так что, к семейному уюту потягивает?

— Ой, товарищ Бендер, я как подумаю, что буду семьей связан по ногам и рукам, да пойдут еще дети, так сразу же меняю решение.

— Правы, Шура, не уподобляйтесь пижонству не только в мелких воровствах и аферах, но даже и в семейных узах. Я имел глупость как-то жениться на одной мадам. И что же вы думаете, Балаганов? Она меня и в Москве отыскала. Еле ушел от ее страстных притязаний.

— Вот-вот, Остап Ибрагимович, я тоже боюсь этого. Достаточно того, что свободу мою допры переполовинили. Поэтому я сейчас ломаю голову в поисках себя, ищу подходящее для себя занятие.

— Деньгами ищите себя, Шура, как и я, когда обладал миллионом, — согласился Бендер.

— А может, Остап Ибрагимович, вместе махнем в Рио-де-Жанейро? — прошептал Балаганов.

— Можно было бы, только не таким моим дурацким способом, Шура. Но моих и даже ваших денег для этого недостаточно.

— И что, нужен еще миллион? Одного вашего мало? — удивился единомышленник в деле Корейко.

— Да, Шура, мало. Ведь я снова на мели, — наколол вилкой маслину Бендер.

— Как на мели, командор? — потянулся к Остапу Балаганов. — А миллион? — прошептал он, оглянувшись по сторонам. — На тарелочке с голубой…

— С трудом пришел и трагически ушел, дорогой Шура. От него только и остался орден Золотого Руна. Или, как я теперь его называю, орден Печального Образа.

— Ой, Остап Ибрагимович, не стоит расстраиваться, теперь мы вместе, теперь мы…

— Это верно, Шура. Теперь мы снова начнем горы воротить. За наш совместный успех, — поднял рюмку Остап.

— За успех, командор! — поднял свою рюмку и Балаганов.

— А может, — заговорщически, зашептал рыжеволосый единомышленник Остапа, когда выпил, — отыщем Корейко и пусть он повторит на тарелочке с голубой каемочкой?

— Ну, нет, Шура. Отыскать иголку в сене так же, как отыскать теперь и Корейко. Я обдумываю новый способ приобретения заветных денег.

— Вы говорили о Киевских кладах…

— Говорил, но как их найти? Вот проблема, Шура. Кто-то, скажем, нашел, археологи раскопали… Но это дело случая. Кроме того, ни я, ни вы, Балаганов, к археологии не имеем никакого отношения. Не говоря уже о наших знаниях в этой области.

— Это верно. Я абсолютно даже не знаю, что это такое архе… мология…

— Археология — это наука, Шура. Изучающая раскопки и по найденным предметам древности современное человечество узнает, как жили наши древние предки. Какова была у них культура, что они ели, что выращивали, во что одевались, как строили свои жилища и так далее, и тому подобное. Вам ясно, Балаганов?

— Немного да, понятно, — качнул своими рыжими кудрями бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— А может, — после некоторого раздумья сказал Остап, — откроем частную контору по археологическим изысканиям? И в ней вы займете должность, Шура, старшего научного сотрудника. Подходит?

— Ох-хо-хо, — засмеялся Балаганов. — А как же миллион? Нашли предметы старины, но это же не деньги?

— Как это не деньги? Теперь я вижу, что вы совсем далеки от элементарного понятия археологических находок. Вот читайте, — протянул Бендер вырезку из киевской газеты «Пролетарская правда».

Балаганов стал читать вслух, и Остап терпеливо ожидал эффекта, который должен был проявиться на лице молочного брата. И он не ошибся.

— Вот это да! Столько золота! — воскликнул Балаганов.

— И не только, Шура. Ценность этих изделий древности трудно поддается определению деньгами. Они бесценны. За границей они могут стоить не один и не два миллиона долларов, фунтов, а десятки. Понимаете, Балаганов, как велика моя затея?

— Но как мы найдем такое? — прошептал Балаганов, наклоняясь к Бендеру через стол.

— Вот тут-то и проблема, дорогой Шура. — Нужно что-то придумать, это я и делаю. Днем и ночью думаю. Скажу прямо, для этого дела нам понадобятся ваши деньги.

— Снова банк? — расширил в испуге глаза Балаганов. — Как в Черноморске?

— Банк, Шура, банк. Но сожмем расходы до предела, чтобы не оказаться без денег, как тогда, если не повезет с находками.

— Ну, знаете, товарищ Бендер… — нерешительно промолвил Балаганов. — Конечно, если по справедливости, деньги ваши, но…

— Нет, деньги ваши, товарищ Балаганов, — строго перебил своего подопечного Бендер. — Но я принимаю вас в свою компанию… в число акционеров, Шура, зачисляю в свой штат, понимаете?

— Командор! — прижал руки к груди Балаганов. — Командор…

— Итак, решайте, да или нет? Если нет, то я и без вас обойдусь, продам орден Золотого Руна и открою акционерную контору. Если да…

— Да, да, да, — заспешил согласиться Балаганов. — Я с вами, командор, с вами… — и с этими словами начал отстегивать увесистый пояс вокруг своей талии, под пиджаком и рубашкой.

— Не сейчас, не сейчас, дорогой Шура, — остановил его жестом Бендер. — Пусть они пока побудут у вас. Выпьем еще раз за встречу…

— Ой, командор, какая встреча! — после принятого им смелого решения Балаганов никак не мог успокоиться, приводя свою одежду в надлежащий вид.

— Это невероятно, встретиться на пароходе… И вы совсем другой… В таком респектабельном виде… — заметно захмелев, говорил Бендер.

— Командор! — тоже хмельным голосом говорил Балаганов. — Дорогой командор!..

Эту ночь названные братья спали в каюте первого класс» Балаганова. Спали осчастливленные неожиданной встречей и планами, начертанными великим комбинатором.

Остап Бендер и Шура Балаганов прибыли в Киев, когда могучий и вольный красавец Днепр после весеннего разлива входил в берега. Когда Владимирскую горку и Крещатик, и весь город заливало солнечное сияние. Когда террасы великого днепровского города уже расцвечивались ярко-зеленой молодой листвой и травой.

Они сошли с «Пролетария» и пошли по Подолу к трамваю. Но в трамвай не сели, а пошли в сторону площади «Контрактов» — киевской ярмарки, к гостиному двору. Здесь целая улица торговала готовым платьем. В глаза бросались вывески: «Лувр», «Змичка», «Варшава», «Мода» и другие.

— Остап Ибрагимович, это нижний район Киева, — пояснял Балаганов. — Как я знаю, он горел, тонул от наводнения… Это самая торговая часть города. А там Житный базар, командор… — указал рукой Балаганов.

— Что, торгуют житом? — насмешливо посмотрел на своего акционера Остап. Да нет же, командор, называется он так… Куда направимся, Остап Ибрагимович?

— В центр города и продолжим знакомство с Киевом, Шура.

Они втиснулись на открытую площадку трамвая, идущего в верхнюю часть Киева, и услышали разговор двух горожан:

— Вы не знаете, что такое торговать! — говорил один из них. — Сейчас торговать — это мучение!

— А служить разве лучше? — спрашивал другой. — За жалкие гроши и жди, что тебя вот-вот уволят…

— Дожились, сейчас все плохо, уважаемые… — вздохнула женщина.

— Когда дом строят, всегда лишения и трудности, граждане, — наставительно произнес человек в гимнастерке, соскакивая с трамвайной площадки у лестницы архитектора Меленского.

Остап и Балаганов в разговор не вступали, а когда трамвай медленно выполз на бывшую Конную площадь и остановился у дома бывшего купеческого собрания, они сошли с него и пошли по Крещатику, осматривая все вокруг.

В центре Киева стояли огромные дома, а на воротах этих коммунальных жилищ были вывешены грозные предупреждения неплательщикам за воду, за жилье и какие-то еще указания… Но это не касалось демобилизованных красноармейцев, поселенных здесь. Уплотнивших и без того тесную площадь жильцов.

Беспризорные в лохмотьях, сквозь дыры которых просматривалась нагота давно не мытых тел, приставали к прохожим, канюча деньги.

— Таких живописных и лукавых беспризорных я и в Москве не видел, Шура, — отметил Остап.

Идя по Крещатику, они, не сговариваясь, вдруг остановились. Прочли старую табличку на угловом доме: «Прорезная» и рассмеялись:

— Помните, я вам рассказывал, как Михаил Самуэльевич настоятельно меня просил: «Поезжайте в Киев, Шура, и спросите: чем занимался Паниковский до революции», — проговорил Балаганов.

— Помню, помню, «брат Коля»… — посмеивался Остап.

— Паниковский под видом слепого просил прохожего перевести его через эту улицу, — указал Балаганов, — и чистил у того карманы.

— Ой, Шура, мы находимся на историческом месте, граждане! — патетически воскликнул Бендер.

— А за то, чтобы Михаила Самуэльевича не трогали, — продолжал работавший с Паниковским в конторе «Рога и копыта», — платил городовому Небабе пять рублей в месяц! И тот следил, чтобы Паниковского не обижали… — не мог сдержать смех Балаганов.

— Ой, умора! Если бы вы знали, граждане, — обратился Бендер к прохожим, — чем знаменит этот угол, то непременно почтили бы светлую память человека без паспорта.

Люди шли мимо по своим делам и не обращали внимание на слова великого комбинатора. И только один солидный мужчина спросил:

— Как эго без паспорта? Разве можно? — и, получив в ответ смех двух акционеров, поспешил удалиться.

— Михаил Самуэльевич говорил, что встречал этого Небабу, — еще сказал Балаганов. — Городовой теперь музыкальный критик, командор!

— Почтим светлую память Паниковского, Шура, молчанием, — серьезным голосом заявил Остап, — обнажим головы.

Постояв на углу Прорезной и Крещатика около минуты, друзья пошли дальше по главной улице Киева. Но Бендер вдруг остановился и обернулся к Прорезной, говоря:

— А знаете, Шура, чтобы увековечить светлую память о Михаиле Самуэльевиче Паниковском, мы откроем свою контору не где-нибудь, а непременно на углу Прорезной и Крещатика. Подыщем комнатку на первом этаже…

— Это будет прекрасно, Остап Ибрагимович, просто великолепно, если сделаем так, командор.

Пройдя до Бессарабки, акционеры перешли площадь и вошли в крытый рынок. Здесь торговали всем, от ранней зелени, украинской домашней снеди, мяса, курей, прошлогодних овощей и фруктов, молока, творога и сметаны, до мелкой живности, конских хомутов, сбруй и москательных товаров.

— Шура, служебный день уже начался и нам не следует терять время, — сказал Бендер, оглядев шумные ряды рынка.

Балаганов глазами исполнительного подчиненного посмотрел на своего командора и ответил:

— Будем устраиваться в гостиницу, Остап Ибрагимович, и завтракать.

— Это никуда от нас не уйдет, Балаганов. Вначале… — не договорил Бендер и остановил человека интеллигентного вида вопросом:

— Будьте любезны, товарищ, где находится комитет по делам археологии?

Местный интеллигент, озадаченный вопросом, подумал несколько секунд и ответил:

— И не слышал о таком, уважаемый, — и пошел от великого комбинатора, держа корзинку с покупками.

Расспросив более десятка прохожих, акционеры призадумались.

— А может, командор, такого и нет здесь, и все это выдумки? — спросил Балаганов, видя, что их поиски безуспешны.

— Шура, вы так и остались неверующим Фомой, — взглянул с сожалением на него Остап.

— Нет, почему, я верующий, я же говорил вам, командор, но не так чтобы…

— Если в городе под землей так много кладов, то есть и организация для поиска их, Шура, — наставительно ответил Остап, поняв, что Балаганов имеет в виду совсем другую веру и не стал его поправлять, а остановил очередного прохожего.

— А-а, как не знать, товарищ, вычистили меня оттуда, а находится он на улице Ленина, это бывшая Фундуклеевская, там и находится ВУАК… — и хотел было идти дальше, но его остановил Бендер вопросом:

— Как это ВУАК?

— А так. Всеукраинский археологический комитет, товарищи, — совсем не расстроено, а скорее весело пояснил тот.

— Премного благодарны, уважаемый, весьма, — проговорил Остап вслед неунывающему гражданину, которого вычистили из этого комитета.

— Вот видите, Шура, я же говорил, а вы не верили. Просто эта организация иначе называется. ВУАК, — засмеялся Бендер.

Вскоре, оставив Балаганова с баулом и чемоданчиком на улице, Бендер вошел в приемную председателя ВУАКа.

— Вам кого? По какому вопросу, товарищ? — преградила ему путь в кабинет секретарша, с длинной папиросой в руке.

— Я из Харькова, разве не видно, что по очень важному делу, барышня, — слегка отстранил ее в сторону великий комбинатор и вошел в кабинет.

— К вам можно? — спросил он с порога.

И, не дождавшись ответа, приблизился к письменному столу.

— Здравствуйте, я из Харькова по воле моего покойного отца, товарищ председатель.

Хозяин кабинета, кареглазый человек в пиджаке защитного цвета, протирал в это время очки и, взглянув на посетителя, ответил:

— Очень приятно, слушаю вас. Прощу присесть, — указал он Бендеру на стул.

Садясь, Бендер невольно отметил, что стул был работы Гамбса из такого же гостиного гарнитура предводителя дворянства Воробьянинова. И когда сел, то даже заерзал интуитивно на нем — нет ли там брильянтов мадам Петуховой, за которыми он так безуспешна охотился?

— Мой покойный отец — красный командир, герой гражданской войны, — уверенно начал Остап, — перед тем, как пойти защищать революцию, он работал в археологической экспедиции профессора Добрынина. Слышали, наверное, о таком?

Председатель напряг свою память и, пожав плечами, ответил неопределенно:

— Да, вроде…

— Да откуда об этом можно знать, — печально покачал толовой Остап, — когда наша пресса так скудно освещает важные события, так скудно, товарищ председатель, — осуждающе повторил Бендер.

— А возьмите работу нашего ВУАКа? — оживился начальник археологического комитета. — Ни слова о раскопках Берестянского городища, ни слова, уважаемый. Согласен, вполне с вами согласен, товарищ… Как ваша фамилия?

— Бендер, Остап Бендер, — уточнил великий комбинатор.

— И если бы не наш сборник «Хроника археологии и искусства», который мы издаем нашим ВУАКом… — покачал головой председатель.

— Так вот, мой покойный папа, археолог Сибири в прошлом… — печальным голосом после паузы продолжил Остап и повторил: — Мой покойный папа перед смертью сказал: «Остап, будь моим верным продолжателем археологической науки. Когда закончишь учебу, то все силы посвяти археологии. Создай общество археологических изысканий. Этим самым ты сделаешь огромный вклад в науку о древней культуре наших народов…»

— Это прекрасно, это похвально, товарищ Бендер, но я не знаю, чем наш ВУАК может помочь вам в этом? — одел очки хозяин кабинета. — Откровенно говоря, уважаемый председатель, мало чем. Разве только дать мне рекомендации в виде письма, чтобы я мог открыть контору под вывеской, скажем, «Добровольное общество любителей археологии», аббревиатура которого «ДОЛАРХ».

— Это можно, это можно, дорогой энтузиаст. И довольно-таки призывно звучит…

— Звучит, — с улыбкой подтвердил великий выдумщик. И продолжил, все больше и больше входя в роль организатора. — Создадим «ДОЛАРХ» и его члены займутся поисками того наследия древних, что так ценно для нашего государства. Мы мобилизуем прессу, начнем выпускать свой информационный бюллетень, членскими взносами будем оказывать финансовую поддержку экспедициям, закажем значки для членов общества и медали для отличившихся. Созовем конференцию, на которую пригласим не только известных наших ученых, но и зарубежных. Организуем музей находок, а плату за осмотр их используем для финансирования наших экспедиций…

Убедительная многообещающая речь Остапа продолжалась еще несколько минут, после нее он получил разрешение осматривать найденные археологические ценности, имеющиеся в комитете и пользоваться библиотекой ВУАКа. А когда вышел на улицу, то в руках его было свежеотпечатанное на бланке ВУАКа письмо к городским властям с просьбой оказать всяческую помощь в организации ДОЛАРХа.

Когда Балаганов прочел письмо, то со свойственным ему новым пониманием, воскликнул:

— Так это же благословение Божье, командор!

— Точно, Шура, перед нами теперь все двери будут открыты. Действовать надо, действовать, брат Коля! Кроме этого письма, Шура, у нас есть теперь узаконенное жилье, подведомственное ВУАКу. Вот ордер на две особы, — помахал бумажкой с печатью перед носом Балаганова Остап.

Этот ордер Бендер получил после того, как прощаясь с председателем ВУАКа, он сказал:

— Еще одна просьба, — вспомнил он как не мог устроиться в гостиницу, когда был миллионером, — не мог бы ваш комитет помочь мне и моему брату устроиться в гостиницу?

— А почему же нет, — улыбнулся возглавляющий комитет, — Зачем вам гостиница? У нас есть свои комнаты для приезжих тут неподалеку. В них останавливаются участники экспедиций, — нажал он кнопку звонка и отдал распоряжение секретарше.

— Вперед, верный мой изыскатель! Вернее, старший научный сотрудник «Добровольного общества любителей археологии», аббревиатура которого ДОЛАРХ. Звучит почти как слово: доллар! — засмеялся Бендер.

Было заметно, что он все больше и больше возвращался в свой прежний веселый и уверенный до наглости образ.

В этот же день Остап побывал таким же способом у председателя горисполкома и получил ордер на занятие комнаты в полуподвальном этаже дома на углу Прорезной и Крещатика.

В жилищно-коммунальном отделе великому комбинатору предлагали другие адреса и лучшие помещения для его ДОЛАРХа, но руководствуясь принятым с Балагановым решением, Остап избрал именно полуподвал на заветном месте. Но не только потому, что это место связано с воспоминаниями о Паниковском. Но и по причине нахождения этой комнаты в центре, что являлось немаловажным фактором для привлечения членов в организуемое общество.

В конце дня в газете «Вечерний Киев» появилось броское объявление:

Вечером, сидя за ужином в комнате, подведомственной ВУАКу, акционеры ДОЛАРХа с удовлетворением прочли свое объявление и Остап сказал:

— Вот видите, Шура, что значит действовать? Уже завтра и в последующие дни нам придется встречать поступающих в наше общество…

— Командор, но в том полуподвале нет еще и табуретки! — вставил Балаганов. — Как же… Снова будем покупать, как в Черноморске?

— Э-э, нет, товарищ Балаганов, не будем дураками. Поумнели. Так как наша контора официальная, то для ее начинки в жилищно-коммунальном отделе горисполкома имеется фонд реквизированной в свое время мебели у местного дворянства и буржуазии. С утра я туда и отправлюсь. А вы, Шура, — за вывеской, которую за ночь должен нарисовать нанятый нами художник. Ясно? Завтра же мы закажем удостоверения, которые будем вручать поступающим. — Немного подумав, он сказал — И, конечно, печать нашего ДОЛАРХа.

— Ну, командор, я всегда восхищался вашими действиями, но сейчас… Чтобы за один день, — покачал своей рыжекудрявой головой Балаганов, — заиметь вот это жилье и помещение для нашего предприятия…

— Так вы, товарищ Балаганов, говорите, что всегда восторгались моими действиями? — усмехнулся Остап. — Я бы не сказал, что всегда. Вспомните ваш идиотский поступок с гирями…

— Это не я, не я, командор, придумал! — запротестовал бывший уполномоченный по рогам и копытам. — Это все покойный Михаил Самуэльевич втравил меня в это!

— Не тревожьте прах Паниковского, Балаганов. У вас своя голова была на плечах, а не тыква. Ладно, спать. Завтра нам понадобятся свежие силы, чтобы вдохнуть жизнь в наш ДОЛАРХ, дорогой Шура.

В конце следующего дня над входом в полуподвал дома номер 30, что на правом углу, если стоять лицом к Дому-улице «Пассаж», Прорезной и Крещатика, появилась красочная вывеска:

Спустившись по трем ступенькам в комнату, поступающий в это общество мог видеть, что пол чисто вымыт, стоят три конторских в чернильных пятнах стола, а на стенах висят призывные плакаты и таблички, указывающие часы приема. Полдюжины венских стульев и кресло в одном углу, а фанерный шкаф в другом, делали эту просторную комнату привычным служебным помещением.

В самой глубине комнаты, под табличкой «Председатель отделения» сидел великий комбинатор, включая и выключая озаряющий его свет настольной лампы. Справа от него за другим столом сидел рыжекудрявый молодец — Шура Балаганов под табличкой: «Старший научный сотрудник».

— Нет только пишущей машинки, командор, — довольно улыбался Балаганов.

— Купим, Шура. Она нам необходима. Но уже без буквы «э», как в Черноморске, — засмеялся Остап. — Эх, брат Коля, брат Коля, — осуждающе посмотрел на своего подчиненного он.

— Да, вы, Остап Ибрагимович, тогда меня здорово ругнули, что я такую купил. С турецким акцентом! — рассмеялся старший научный сотрудник общества.

— Итак, что нам надо сделать завтра, Шура. Первое, положить деньги в банк…

При слове «банк» Балаганов сжался, поморщился и промолвил:

— А может, обойдемся, Остап Ибрагимович? — и потрогал свой заветный пояс вокруг талии, откуда уже была изъята пара сот рублей для организационных расходов.

— Как хотите, товарищ Балаганов, — сухо ответил Бендер. — Что ж, вы так и будете таскать на себе этот пояс? Весна, лето идет, жарко, Шура, жарко.

— Хорошо, командор, решили, — кивнул компаньон. — В банк.

— Второе, — одобрительно взглянул на единомышленника Бендер. — Получить заказанные печать, бланки удостоверений, купить канцелярские принадлежности…

— И пишущую машинку, — вставил Балаганов.

— И ее, Шура. А также пару репродукционных картин, отражающих деятельность ДОЛАРХа.

Настроение великого комбинатора и его помощника Балаганова было великолепное. Ничто не могло омрачить их светлую радость от предпринимаемого. Им очень нравилось их новое поприще. А Балаганову особенно, видя как они скромно и удачно оборудовали свое учреждение без тех излишних затрат, которые так расточительно наделал в прошлом Остап в Черноморске, открывая контору «Рога и копыта».

Через два дня в учреждение любителей археологии пожаловали два молодых человека Товстохлеб и Ничепуренко. Остап провел с ними пространную беседу, с содержанием тех скудных знаний по археологии, которыми обладал и торжественно вручил парням удостоверения, заверенные круглой печатью, подтверждающие, что они отныне являются полноправными членами ДОЛАРХа. А когда они спросили, чем будут заниматься, председатель ответил:

— Следите за объявлениями в газете, правление вас пригласит для более подробной информации, товарищи.

В последующие дни стали приходить еще желающие вступить в общество и на такие же вопросы Бендер отвечал уже заученной фразой. А тех, которые интересовались, когда поедут в экспедицию раскапывать древние клады, Остап заверял:

— Это не за горами. Следите за объявлением в газете. Мы вас пригласим не только на заседание правления, но и на собрание, где будут утверждаться необходимые положения нашего общества, дорогие товарищи, и маршруты экспедиций.

После этого он вручал вступившим в ДОЛАРХ удостоверения с крепким пожатием руки.

А старший научный сотрудник Балаганов аккуратно вел учет вступающих. Взымал с каждого 3 рубля вступительного взноса и вежливо просил нового члена расписаться в графе против фамилии того. Затем просил также расписаться под общим обязательством, где говорилось, что каждый член ДОЛАРХа обязуется привлечь в общество не менее одного-двух участников в поисках древнерусских кладов.

Но были дни, когда в учреждение Бендера и Балаганова никто не приходил и тогда Остап говорил:

— Не падайте духом, Шура. Членские и вступительные взносы — это жалкие гроши по сравнению с любым древнерусским кладом, который мы найдем.

— Ох, командор, в этом вся и задача, — вздыхал рыжеволосый друг и ближайший помощник великого комбинатора. — Надо знать где такой клад искать, чтобы найти…

— Я говорил и еще раз скажу, мой верный единомышленник. Поиск заветного клада может поглотить много времени. Сколько — знает один Бог…

— Остап Ибрагимович, как приятно слышать, что вы упоминаете Всевышнего, командор, — умилился компаньон.

— Не перебивайте старших, камрад, — строго заметил Бендер. Он прошелся по просторной комнате и продолжил — Много времени, Шура, много. И мы должны набраться терпения, дорогой исправленный рыжик. Поэтому мы и легализовали свое положение в Киеве, — обвел рукой интерьер полуподвала Остап. — Смешались с массой советских служащих…

Великий предприниматель наверное говорил бы еще долго, если бы к ним не вошел с сумкой через плечо почтальон. В руках у него была пачка писем и он спросил:

— Я извиняюсь, граждане, здесь находится, значит… — прочел — Киевское отделение, одним словом, общество археооо, председателю, значит. Прошу расписаться тут, уважаемые…

Государственная система работала четко и всеохватывающе без промедления. Здесь все точь-в-точь повторилось тоже самое, как и в Черноморске. Почтальон вручил кучу пакетов и писем, за которые расписался Балаганов, после начальственных слов Остапа:

— Примите почту, товарищ старший научный сотрудник.

Почтальон принес две повестки, которыми председатель общества срочно вызывался на два совещания в разных местах города, причем время проведения их было одно и то же, и предупреждался, что явка обязательна. В остальных конвертах лежали бумаги с требованием различного рода сведений, отчетов, ведомостей. Представлять требовали в трех экземплярах в указанный срок и в обязательном порядке.

— Нет, Шура, эта власть не даст нам спокойно поработать, — вздохнул Остап, когда ознакомился с бумагами после ухода почтальона. — Засыпят бумажной отчетностью… Не успели еще развернуться…

— Определить хоть одно место клада, — качнул головой Балаганов…

— Но надо с удовлетворением и отметить, геноссе, что мы уже замечены, что нас считают официальной и, возможно, даже государственной организацией. Поскольку в бумагах ни слова о налогах. Заметили, мой дорогой рыжик, — любовно посмотрел на Балаганова Остап.

— Верно, командор, о налогах ни слова, — зашелестел полученными бумагами старший научный сотрудник ДОЛАРХа.

— Так на чем я остановился, Шура? Да, к нам люди идут пока те, которые, как я смотрю, хотят сами у нас выведать, где им копаться, чтобы найти клад. Но поверьте мне, придет время, когда один из любителей археологии придет и сообщит нам нечто такое, которое сразу же обогатит нас колоссально. Может быть, даже несколькими миллионами, камрад.

И такой вступающий в ДОЛАРХ вскоре появился. Это был человек преклонного возраста, сухощавый, среднего роста, в выгоревшем гимназическом картузе. Отдуваясь, он опустился на стул у председательского стола.

— Слушаю вас, уважаемый, — улыбнулся посетителю Остап.

— Я специалист, если можно так сказать, по древним пещерам, товарищ председатель, — низким голосом сказал старик. — Моя фамилия — Курило. По батюшке Зосимович, а по имени Илья. Я уроженец Киева. С молодых лет интересуюсь пещерами… Вот, — развернул он карту перед Остапом. — Посмотрите, весь наш Киев стоит на пещерах, видите?

— Но нас, Илья Зосимович, интересуют древнерусские клады, а не…

— Займитесь своим делом, старший научный сотрудник, — строго оборвал Балаганова Бендер.

— Молодой человек, — обернулся к компаньону Остапа Курило. — Там где пещеры, там могут быть и клады древности, неужели не ясно? Так вас не интересуют пещеры? — спросил Илья Зосимович Бендера.

— О, нет, нет, уважаемый, что вы! — начал разубеждать его председатель, метнув грозный взгляд на подчиненного. — Именно пещеры и интересуют наше общество, уважаемый, товарищ Балаганов, подойдите сюда и посмотрите, какая карта!

— Вы не так меня поняли, уважаемый Илья Зосимович, я не так сказал… — начал реабилитировать себя верующий, но не как Фома.

На столе перед Бендером лежал видавший виды план подземелий Киева.

— Это древняя карта, вернее, план, перерисованный из книги Гербиния «Подземный Киев», товарищи. Ее история такова… — покашлял немного специалист по пещерам. — В XVII веке пастор города Вильно установил отношения с православными духовными учеными и, в частности, с архимандритом Киево-Печерского монастыря Иннокентием Гизелем. Вот он и послал Гербинию материалы о подземном Киеве. Так интересует это вас, товарищи? — спросил Курило.

— Очень, очень, Илья Зосимович, — заверил Остап.

— Очень, очень, — вторил своему начальнику и Балаганов.

— Так вот… Опираясь на убедительные факты, Гербиний опровергает легенды о многокилометровой протяженности киевских пещер… Он пишет: нельзя утверждать, будто пещеры тянутся под руслом Днепра и простираются до Чернигова, Смоленска, Москвы. Этому можно верить, так как киевские пещеры не так глубоки, чтобы проходить под руслом Днепра… — замолчал на какое-то время Курило.

— Кем же они выкопаны, Илья Зосимович? — тихо спросил Балаганов, взглянув на своего начальника.

— Киевские пещеры выкопаны русскими монахами. Они имеют разное назначение. Служили убежищем от язычников и татар, для моления, захоронения умерших и жилья… Но об этом мы еще поговорим, товарищи, — улыбнулся Илья Зосимович.

— Товарищ Балаганов, оформите нового вступающего в наше общество, без охвата его членскими взносами, — распорядился Бендер. — А я, уважаемый Илья Зосимович, — вышел из-за стола он, — поздравляю вас и вручаю удостоверение о том, что вы отныне являетесь полноправным членом ДОЛАРХа, — подал Остап специалисту документ, крепко пожимая ему руку, уяснив, какого полезного знатока археологии его учреждение приняло.

— Благодарю, — улыбался в ответ Курило. И уходя, сказал — Знаю я пещеры и на Кавказе, и в Крыму, где есть целые пещерные города и монастыри: Мангуп, Чуфут-Кале, пещеры Гареджи и еще. Знаком также, товарищи, и с катакомбами Одессы. Так что… — и не договаривая вышел.

Проводив Курило, Остап расхаживал по комнате и говорил:

— Шура, запомните раз и навсегда, никогда не оппонируйте нашим посетителям…

— Нет, нет, командор, я, конечно, не прав, если по справедливости, и теперь учту…

— Вот и учтите…

— Я думал…

— Ах, вы думали. Возомнив себя настоящим старшим научным сотрудником, решили, что знаете больше сведущих людей. Клады ему подавай, — насмешливо произнес Бендер. — Сразу же быка за рога. Нет, геноссе, дураков уже нет. Нет, что я, они есть, есть, Шура, — поспешил поправить себя великий комбинатор. И помолчав, продолжил — Во-вторых, это первая ласточка. Мы еще не знаем, стоит ли нам заниматься пещерными поисками. Но для этого уже можем под руководством всезнающего Курило направить группу любителей поисков клада. А нам надо ждать, когда еще и еще поступят к нам другие нужные сведения, — подошел он к столу, на котором был разложен план Киевских подземелий, оставленный специалистом по пещерам.

Остап и Балаганов пошли в общепитовскую столовую пообедать, а когда вернулись, то увидели поджидающего их человека среднего роста лет около сорока, без головного убора и в костюме, который нельзя было назвать выходным, а скорее рабочим.

Увидев, что Бендер открывает замок учреждения, он сказал:

— Я прочел в газете и вот… принес… тряхнул он мешочком, в котором забряцал металл.

— Прошу, прошу, уважаемый, проходите… — пригласил его Остап.

— Да, да, пожалуйста, проходите, — пригласил и Балаганов.

Бендер усадил гостя у своего председательского стола и с улыбкой спросил:

— Так вы, уважаемый, желаете вступить в общество?

— Не только, товарищ председатель, вот… — и после этих слов вывалил на стол кучу медных монет царской чеканки. — Смотрите, они, конечно, не представляют древней ценности, но там, где я их выкопал, должны быть и еще…

Старший научный сотрудник уже стоял с ним рядом и во все глаза смотрел на кучу медных монет. Затем взял горсть и начал их рассматривать, а одну даже попробовал на зуб, не золотая ли? Увидев это, Остап начальствующе сказал:

— Товарищ научный сотрудник, сядьте на свое место и займитесь отчетом.

— Да-да, Остап Ибрагимович, я уже подготовил… — удалился к своему столу Балаганов.

— Как ваше имя, отчество? — спросил у посетителя Бендер.

— Иван Петрович Любарский, товарищ председатель, — ответил тот. — Это все мною найдено у Фроловского монастыря, что на Подоле… Если продолжить раскопки, то можно выйти на самую, что ни есть древность. Вот я и пришел…

После этого разговора все повторилось, как и с Курило. Любарскому было выдано удостоверение, сделано поздравление председателя, а Балаганов оформил вступающего в ДОЛАРХ и получил с него вступительный взнос, как и положено.

Когда Любарский ушел, более чем довольный вступлением в общество любителей археологии, Остап, взяв горсть монет и высыпая их со звоном в кучу, сказал:

— Вообразите, Шура, что это не медь, а золото, да еще древнее, а? Представляете, какие это были бы большие деньги?

— Еще бы, командор, — выпятил губы Балаганов как человек, который ясно это представляет и готов теперь на все, вплоть до того, чтобы перекопать весь Киев.

На следующий день пришел еще один посетитель. Это был обыкновенный мужик средних лет, в сапогах, густо намазанных самодельной ваксой, отчего в комнате сразу же распространился запах дегтя. Принес он мешок с глиняными черепками. Вывалив их на стол перед председателем, мужик сказал:

— Если их склеить, граждане, то будут не иначе, как древние гончарные чаши, кувшины и черпаки. Я откопал их в своем огороде, а когда дочка прочла в газете о вас, то и решил, дай, думаю, занесу. Может быть, для истории нужны будут.

— Спасибо, уважаемый, это замечательно, — сделал вид великий комбинатор, что очень заинтересовался этими черепками и начал их рассматривать и прикладывать один к одному. — Неужели древние? — осторожно спросил он.

— Да ты посмотри, обжиг какой! — загорячился мужик, поднося обуглившийся черепок к глазам Остапа. — А форма и рисунок? Таких ныне не делают.

— Очень хорошо, очень, уважаемый, весьма убедительно, — встал председатель. — Так вы желаете вступить в общество любителей археологии? — и был уже готов выписать удостоверение посетителю.

— А зачем? Я и так, если что найду, сразу к вам, — встал мужик. — Так значит, платить как будете? — спросил он, положив руку на груду битых глиняных кувшинов, мисок, чашек.

— Как платить? — с удивлением воззрился на мужика Бендер.

— Здесь добровольное общество. И чтобы вступить в него, нужен взнос 3 рубля, уважаемый товарищ, — подошел к мужику Балаганов.

— Так я же не вступаю! — возмутился мужик. — А принес историю, вот и платите мне, а не я вам!

— Это еще неизвестно, товарищ, древнее это гончарное производство или нет. Эксперты установят и если…

— Так вы не купите, значит? — расстроенным голосом спросил владелец глиняных черепков. — Всего двадцать рубликов, товарищи, — просительно посмотрел на председателя, а затем на его помощника мужик.

— Я же вам объяснил, уважаемый, если эксперты определят археологическую ценность вашей находки, тогда вам заплатят и больше. Но для этого потребуется время, — постарался убедить мужика Остап.

— Сколько?

— Что сколько?

— Определять будут?

— Эксперты сейчас в экспедиции, — ответил Бендер. — Вернутся к осени, вот и определят тогда.

— К осени, ну нет… — начал сгребать свой «клад» в мешок посетитель. — Осенью я и принесу их, товарищи.

— Если пойдут такие люди, то скучать нам не придется, Шура, — сказал глава общества, дождавшись ухода мужика. — Нас завалят не только черепками, но и камнями, бревнами из откопанных старых жилищ первобытных, что… — и с этими словами он подошел к входной двери и повесил снаружи табличку: «Закрыто. Работают эксперты». Эту табличку, как и другие: «Обед», «Закрыто по техническим причинам», «Ушли в комитет», великий комбинатор собственноручно написал, чтобы в нужный момент вывешивать их по мере надобности и очередности.

— Значит так, Шура. Вы остаетесь за начальника, а мне пора браться за дело. Иначе мы не найдем никакого клада. Сейчас у нас нет еще ни одного точного указателя, где их искать. Для этого я начинаю теперь посещать регулярно библиотеку ВУАКа и выписывать все, что я там обнаружу интересного. Когда заимеем наводку, то можем отправиться даже на край света, чтобы…

Но великому комбинатору не дал договорить широкоплечий невысокий парень, решительно спустившийся в комнату.

— Закрыто, закрыто! — поспешно крикнул Остап. — Работают эксперты.

— А мне как раз и нужен эксперт, товарищ. Вот смотрите, — настойчивый посетитель извлек из саквояжика икону. — Прошу определить ее историческую ценность, товарищи эксперты, — положил он свою ношу на председательский стол.

Это была средних размеров икона Матери Божьей с младенцем на руках, в золотом узорчатом окладе, в темно-вишневой коробчатой раме. Если Балаганов смотрел на нее с затаенным восхищением, то Остап рассматривал икону глазами оценщика стоимости ее.

— Ну, товарищи эксперты? — прервал посетитель затянувшееся молчание.

— М-да, икона, конечно, старинная, — наконец определил Бендер, — но не древняя… Золотое оформление, конечно…

— Хотел я в торгсин снести, да знаете… — замялся парень. — Объегорить могут торгаши, а?

— Да и спросить могут откуда это она у вас, ведь так? — пристально посмотрел на парня Остап глазами следователя.

— Ну… значит… это… — заволновался посетитель. — Бабка умерла, оставила…

— Ах, умерла, оставила? — подозрительно продолжал смотреть на парня Остап.

— Что-то не верится, что оставила, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов. — По завещанию или как? — сделал он шаг к гостю.

— Да какое там завещание, товарищ, неграмотная она была, я и говорю, умерла, оставила, — немного отступил от стола Бендера парень, — Я что, если для музея вашего, то, пожалуйста, сколько положите рублей?

— И вступать в наше общество не хотите? — обвинительным тоном спросил Остап. — Да, всего три рубля за вступление, а икону мы возьмем в наш музей.

— Да, но… Что же, в музей бесплатно икону или как?

— Нет, почему, заплатим, — посмотрел на своего помощника Бендер. — Сколько можно, товарищ эксперт?

— Ну, я думаю, — взял в руки икону уполномоченный по экспертизе. — Рубликов пятьдесят, не больше, Остап Ибрагимович. Икояа хотя и старинная, но, как вы правильно определили, не древняя, не археологическая.

— Согласен, согласен, гоните деньги, — заторопился парень.

— Товарищ эксперт, выплатите товарищу пятьдесят рублей и возьмите с него расписку, чтобы без претензий потом.

Балаганов выполнил все, как велел ему Бендер. Но парень, взяв деньги и пересчитав их, забасил:

— А почему сорок семь, а не пятьдесят?

— А три рубля вступительного взноса, уважаемый, — пояснил эксперт.

— Так я же не вступал, какие три рубля? — возмутился тот.

— Если не вступал, то верните товарищу его взнос, — распорядился председатель.

— Не хотите, тогда прошу, — добавил трехрублевку продавцу иконы Балаганов.

— Вступительный взнос, хмм, — не мог успокоиться парень и уже от двери спросил:

— Если что будет для музея, приносить?

— Обязательно приносите, уважаемый, обязательно. Деньги сразу же, не отходя от кассы, как говориться, — пошел к двери Остап, чтобы проводить необычного посетителя.

— Идет, ждите, принесу еще кое-что, — сказал парень выходя.

— Шура! Это же перст судьбы! Клады кладами, а вот эти вещи за гроши! — взял в руки икону и полюбовался ею Бендер.

— Командор! Остап Ибрагимович! Я сразу тоже понял, что это большое дело!

— Теперь нам крайне необходимы знания для оценки антикварных вещей и предметов, Шура! Спрячьте надежно первую нашу покупку, эксперт. И принимайте посетителей. Я, мой друг, в редакцию газеты и в библиотеку ВУАКа — вышел на улицу великий комбинатор, вдохновленный новой идеей, подсказанной продавцом иконы.

На следующий день в вечерней киевской газете появилось объявление:

Под объявлением был указан адрес и подпись: «Правление Общества».

Если бы Остап и его верный друг и помощник Шура Балаганов не купили икону и не дали в газету объявление, может быть, сюжетная линия романа пошла бы в ином направлении и никогда не произошли бы те непредвиденные удивительные события, в которых пришлось участвовать и великому комбинатору и его старшему научному сотруднику-эксперту, и непревзойденному автомеханику Адаму Козлевичу, и многим другим и даже иностранным гражданам.

Но они купили икону, а затем еще и еще разные предметы старины и антиквариата. Особенно, когда газетное объявление через пару дней возымело свое действие на желающих продать все находки для музея Общества.

И если быть точным, то это были не находки при раскопках, а скорее всего предметы и вещи давнишних лет каким-то образом попавшие в руки желающих продать их. И чего только не предлагалось. Приносили большие и малые иконы и кресты, лаковые чаши и сосуды, ордена и медали, монеты медные, серебряные и даже золотые. Подсвечники бронзовые и серебряные, изделия знаменитого царского ювелира Фаберже: молочничек, шесть чайных ложечек и шесть миниатюрных подстаканников. А один полненький, розовощекий гражданин притащил с сыном полифонический аппарат. Высокую тумбу под стеклом, где заводной механизм вращал латунный дырчатый диск, издавая при этом мелодичные звуки и даже музыкальное безголосое «Боже, царя храни».

— От таких громоздких вещей надо отказываться, Шура. Иначе в нашей конторе повернуться будет негде, — говорил Остап.

— Да, командор, но мы все покупаем, покупаем, а где же…

— Что где же? — насмешливо посмотрел на своего подчиненного Бендер.

— Прибыль, доход от всего этого, Остап Ибрагимович, я имею в виду. Ведь если по справедливости, что мы со всем этим будем делать?

— Вопрос по-существу, дорогой рыжик. Не повезем же мы весь этот груз в Рио-де-Жанейро, хотите вы сказать? А, уполномоченный обществом по научной работе и экспертизе?

— Да, товарищ Бендер, я так думаю…

— Это хорошо, что вы думаете. Последнее время я с удовлетворением отмечаю вашу склонность к мышлению, Шура.

Председатель достал из стола папку с ботиночными тесемками и, открыв ее, сказал:

— Вот здесь реестр купленных нами экспонатов для так называемого музея общества. И сумма затрат…

— Мы уже трижды ходили в банк снимать деньги, а что дальше, Остап Ибрагимович?

— Затрат, — повторил Остап, не прореагировав на слова Балаганова. — А листок доходной части нашего учета совершенно чист, если по справедливости, как вы говорите. Но уверяю вас, Шура, придет время и все наше приобретенное превратится в золото.

— Ой, товарищ председатель, долго придется, наверное, нам ждать такого времени, — покачал головой Балаганов.

— Не долго. К нам гости… — промолвил Остап и пошел навстречу входящим.

Балаганов тоже привстал из-за стола, глядя на необычного вида трех посетителей.

Это были иностранцы. Двое в легких коричневых плащах-пелеринах, а третий в синем костюме, кепке и при галстуке.

— Милости просим, господа, — взволновался приходом иностранцев Остап. — Прощу садиться, — предложил он стулья важным гостям.

Балаганов с нескрываемым детским любопытством разглядывал иностранцев, кивая головой и услужливо подставляя им стулья.

— Вы из Америки? — спросил Остап, когда гости расселись.

— Нет. Эти двое из Германии, а я — переводчик.

— Чем же они в Киеве заняты?

— Они из международного общества Красного Креста и полумесяца, товарищ. Но интересуются археологией, предметами старины.

— Это похвально, — улыбнулся Остап. — Не только наши соотечественники, но и иностранные хотят познакомиться с нашими находками древнерусской эпохи.

— И не только познакомиться, но и купить кое-что, товарищ председатель, — пояснил переводчик.

— Ну, это можно, продать кое-что им…

Слова великого комбинатора переводчик сразу же перевел немцам и когда он сообщил им последние слова главы ДОЛАРХа, иностранцы улыбнулись и закивали головами произнеся:

— Я, я, я… Карашо…

— Вы, очевидно, поняли, что им очень понравился ваш ответ, товарищ председатель. И они спрашивают, что вы можете им предложить.

— Начнем с того, что мы им предложим для начала вот этот старинный полифон. Смотрите, как он играет, — закрутил ручку прибора Остап, и комната Общества наполнилась тренькающими звуками мелодии.

— Нет, товарищ, они говорят, что этот музыкальный прибор они купить не хотят, так как им будет очень сложно везти его через границу. Такую громоздкую вещь.

— Ясно. Тогда вот что… — раскрыл свой реестр Бендер и начал читать, а переводчик переводить.

Иностранцы кивали головами и указывали на те названия предметов, которые их интересовали. После такого ознакомления по списку, они через переводчика спросили:

— А где можно будет посмотреть на эти экспонаты?

Все купленные ценности, во избежание ограбления конторы, Остап и Балаганов хранили дома — в комнате ВУАКа. и не просто так, под кроватью или в сейфе, которого у них не было, а в подполье, устроенном для этого компаньонами. Благо, что комната находилась на первом этаже и деревянный пол опирался лагами на землю.

— Эти предметы они могут посмотреть только завтра, скажите им. Нам надо доставить их из сейфов хранилища нашего общества, уважаемые геноссе, — обратился с улыбкой Остап к иностранцам.

— О, я! — закричали понимающе немцы. — Гут, гут, зафтра, зафтра, геноссе! — и, встав, начали прощаться.

Остап и Балаганов пошли провожать важных гостей. А когда вышли из комнаты, то увидели, что иностранные гости, вежливо приподнимая свои шляпы в прощании, садятся в автомобиль марки «прага-пикколо».

Компаньоны с легким поклоном кивали им головами и стояли у входа в свое учреждение, пока гости не уехали.

— Что скажете теперь, Шура? Теперь у нас намечаются не только расходы, — похаживал по комнате Остап, с удовлетворением потирая руки.

— Так я же думал, командор, что купленное так и будет лежать, а тут…

— А тут, тут, Шура. Видели, на каком автомобиле прикатили к нам представители Германии? И это только начало, только начало, мой камрад. А поскольку у нас уже есть предложения закупать вещи старины на периферии, нашему учреждению нужен автомобиль.

На следующий день события развернулись по намеченному плану. Остап продал немцам икону, крест, два образка, несколько древних монет, гвардейский штаб-офицерский знак 1701 года и Очаковский крест 1788 года. Немцы без торговли заплатили пять тысяч рублей и долго трясли поочередно руки Бендера и Балаганова. Доволен был сделкой и переводчик, который сказал:

— После поездки по Украине господа еще навестят вас. А когда вернутся: домой, то дадут ваш адрес другим камрадам, которые поедут в Киев.

— Отлично, великолепно, — загорячился Остап. — Будем ждать, очень ждать. К этому времени наш музей еще пополнится ценными экспонатами.

Сдружившиеся покупатели и продавцы расстались очень довольные друг другом.

— Видите, — сказал Остап, когда немецкая машина унеслась по Крещатику, — все произошло так, как я вам и говорил. Мы покупали, вкладывали деньги, и они вернулись к нам в стократном исчислении. Смотрите, они еще в банковской упаковке, — затрещал пачкой кредиток великий комбинатор.

Остапу было весело. Все шло отлично. Глиняных черепков никто больше не приносил. Деятельность Киевского отделения общества любителей археологии можно было считать удачной. Неожиданное пополнение кассы пятью тысячами рублей давали ему и Балаганову уверенность, что их ДОЛАРХ вступил на новый путь своей деятельности.

— Да! — закричал вдруг Остап. — Шура, срочно вызываем из Черноморска Адама! Что за учреждение без автомобиля? Нам нужно ездить и закупать предметы старины на периферии. Там ждут нас с нетерпением. Срочно вызываем Козлевича! Когда я виделся с ним после моего крушения, Шура, он меня заверял:

«Я вас догоню, Остап Ибрагимович, я завезу их только, верну им часть денег и сразу же за вами… Вы же не будете быстро идти».

— Но он меня не догнал тогда, хотя я шел не быстро. А когда я летел на самолете…

— Вы летали на самолете, командор? — с невероятным удивлением смотрел на своего начальника подчиненный-компаньон.

— Летал, — улыбнулся Бендер. — Как-нибудь расскажу о своем вояже. Как меня занесло в Умань, Черкассы и на «Пролетарий», где мы и встретились. Да, когда я летел на самолете, то увидел на дороге развалившуюся уже в какой раз «Антилопу» и сидящего у ее частей нашего незабвенного Адама Каземировича. Я ему даже прокричал, помахал рукой, но он из-за шума мотора не услышал, а потрясенный аварией и не увидел меня на авиетке. Срочно вызываем его, Шура. Надо выполнить свое обещание. Правда, вместо новой «изотты-фраскини» мы купим ему подержанный, но вполне сносный автомобиль. Для наших археологических… коммерческих антикварных дел транспорт будет нам необходим, Шура.

В эти минуты великий комбинатор стал прежним Бендером. Он весь был захвачен свойственным ему желанием применить еще один способ добычи денег.

Вечером, закрыв свое учреждение на амбарный замок, Остап и Балаганов пошли прогуляться по весеннему Киеву.

Каштаны уже выбросили свои белые с красными крапинками султаны цветения. Владимирская горка утопала в буйной зелени и в руках торговцев появились букетики ландышей и лиловой сирени. В Мариинском и Дворцовом парках уже шумела молодая листва и земля покрылась ковром из ярко-зеленой травы.

Компаньоны поднялись к памятнику князю Владимиру и оттуда обозревали нижнюю часть города — Подол и склоны к могучей и вольной реке. Днепр уже вошел в свои берега, но Труханов остров и Слободка были еще под водой.

По аллеям Владимирской горки гуляли люди: молодые дамы в нарядных шелках, глазастые дети, горожане в выходных одеждах.

— Самый живучий город Украины, — это Киев, — сказал гуляющий гражданин в канотье тоненькой даме.

— Ах, Николя, как красиво все здесь, — восторгалась его спутница.

— Да, Шура, Киев если и не Рио-де-Жанейро, то в нем что-то есть такое… специфическое, — сказал Остап.

Они прошли по аллее к фуникулеру, спустились на нем к Подолу, а когда вышли на улицу, то увидели уличного сапожника. Он сидел под липами и работал жизнерадостно и ритмично. А рядом из молочарни шел ароматный запах свежеиспеченных пышек. Там ели их и запивали простоквашей.

— Командор, давайте и мы отведаем, — предложил Балаганов.

— Поддержим частных предпринимателей, — согласился Остап.

После они пошли по улице. И нет-нет с любопытством заглядывали в то или иное окно и видели скудную вечерю — хлебину ситного, селедку и чай на столе.

— Не богато живет народ, Шура, — отметил Бендер.

— Да, если не нэпманы, командор, — кивнул Балаганов.

— Интересно, есть в Киеве миллионеры? — взглянул на своего единомышленника Остап.

— Определенно есть, командор, определенно, — заверил тот.

— Но поскольку вы в последнее время в допре не сидели, то и не смогли узнать о новом накопителе вроде Корейко.

— Ох, товарищ Бендер, Бог миловал, не напоминайте мне о моих черных днях. А если бы я и сидел, то разве мог бы подвернуться еще такой случай, — усмехнулся Балаганов.

— Верно Шура, случай может быть только раз, а не дважды и не трижды. Нет, камрад, мы сейчас пока при многообещающем деле. Деньги к нам, конечно, придут не сразу нужной суммой, но мы будем их накапливать, чтобы потом… — остановился у открытых ворот двора Бендер и посмотрел, где хозяева на примусе варили борщ, с громким разговором между собой.

— Она думает, что если модистка, то ей все можно, вы только подумайте, Абрам Иссакович.

— Так-то так, но она цветет как роза, ничего не скажешь, — отвечал ей пожилой еврей.

— А ее Мойша здоров, как бык, а все притворяется больным…

Хозяева увидели, что двое незнакомых мужчин остановились у ворот и слушают их разговор, прервали свое обсуждение. И хозяин со стороны громко спросил:

— Вы имеете что-то сказать нам, граждане?

— Нет-нет, — поспешил заверить его Остап и прошел мимо со своим помощником. И еще услышал:

— Они что-то высматривают, Абрам, разве я когда ошибалась?

Плоскими улицами Подола друзья вышли к трамваю. На нем поднялись к центру города и пошли по Крещатику между огромных домов-ковчегов, вмещающих население атлантического парохода.

Свернули по улице Карла Маркса, бывшей Николаевской и остановились у гостиницы «Континенталь».

— Знаете, командор, если бы мы жили в гостинице этой или другой какой, то сколько бы нам пришлось затратить рублей?

— Вот поэтому мы и не живем в гостиницах, Шура. Благодарите ВУАК, — засмеялся Остап.

Остановились на пересечении улицы Меринговской и увидели на доме сразу две надписи: Кафе-шантан «Аполло» и «Оперетты Ливского».

— Пойдем туда или туда? — указал на вывески Бендер. — Или сразу в два зрелищных места? Очень удобный способ приобщиться к массовой культуре.

— Это денег стоит, командор, — покачал головой Балаганов. — К тому же сейчас пост великий и развлекаться грех. Видите, посетителей у входа совсем мало.

— Ох, Шура, как вы изменились, как вы изменились, дорогой камрад, — заулыбался Остап, глядя на своего компаньона.

— Но и вы уже не такой, Остап Ибрагимович, как мне кажется, — тряхнул кудрями Балаганов.

— Да, мой друг, жизнь дала свой отпечаток. Если на вас она наложила благодатный исправительный, то на меня свой каверзный, ударила по голове обухом, — кивнул бывший миллионер-одиночка и рассмеялся. — Но без прошлого нет настоящего, — сказал вроде бы Бальзак.

Компаньоны поднялись к театру имени Ивана Франко, почитали афиши, посмотрели на фотографии сцен из спектаклей и зашагали домой.

Телеграмма из Киева нашла Адама Козлевича на постоялом дворе, где в стороне от разнообразного гужевого транспорта, под забором стояли и валялись останки его «лорен-дитриха». После аварии их доставила сюда конная площадка знакомого молдаванина.

Козлевич горевал. На оставшиеся у него деньги много пил, садился возле частей и деталей бывшей «Антилопы», в несчетный раз осматривал их, примерял, тяжело вздыхал и, видя невозможность собрать свое механическое творение, уходил в ближайшую пивную. Гасил боль в своей душе кружками пива. Состояние души Адама Казимировича было более удручающим, чет тогда в Арбатове, когда его шоферское дело «Эх, прокачу!» потерпело крах.

— Дядя механик, дядя шофер! Вам телеграмма — нашел его посыльный мальчик в это трагическое для Адама время.

Нежного и обходительного Козлевича на постоялом дворе все знали и очень уважали. И возчики пароконных немецких фургонов, и молдаванских фруктовых площадок, и мажар, и телег, и даже кучера роскошных фаэтонов и пролеток, заезжающих сюда на кратковременный постой.

Текст телеграммы произвел на Адама Казимировича магическое действие. Душа его заволновалась так сильно, что не прошло и часа, как он был уже на вокзале и покупал билет до Киева. А до посадки в поезд сообщил по телеграфу бывшим участникам скоростного автопробега Арбатов-Черноморск о своем приезде.

Выйдя из вагона в Киеве, Адам Казимирович сразу же попал в объятия нарядного Бендера, а затем и Балаганова, которые с искренним восторгом радости на лицах встречали его на вокзале.

Все трое после шумной встречи отправились в привокзальную пивную, где Адам, держа в руке пивную кружку, говорил:

— Вот спасибо, братцы. Совсем было погиб. Доконала меня последняя авария. Особенно когда понял, что снова собрать «лорен-дитрих» невозможно.

— Теперь, Адам, мы купим вам обещанную «изотту-фраскини». Не новую, конечно… — обнадеживал его Остап. — Или другую какую присмотрим на рынке или по объявлению в газете.

Глаза Козлевича заблестели от слез. Он, закусив кончик своего кондукторского уса, встал и поочередно обнял своих антилоповцев.

— Хорошо бы было, братцы, — говорил он растроганно.

— Так и сделаем, дорогой наш автомеханик, — заверил Бендер.

— Без автомобиля нашему предприятию никак нельзя, Адам Казимирович, — подтвердил Балаганов.

Все трое были в радужной уверенности, что именно так и будет выполнено обещанное.

С приездом непревзойденного автомеханика Киевское отделение ДОЛАРХа приобрело настоящий вид государственного учреждения. У дверей правления теперь постоянно дежурила, сверкая лаком, машина. Конечно же, это была не новая, но еще довольно не старая «изотта-фраскини», которую компаньоны купили по случаю отъезда за границу какого-то иностранного специалиста, давшего объявление в газете.

Главный оценитель машины с пристрастием осмотрел ее перед покупкой, завел мотор, прислушиваясь, а затем, с душевным трепетом, сев за руль, проехал несколько кругов по улице. Вытерев лицо, вспотевшее от волнения, Козлевич заявил:

— Аппарат хороший, братцы, — и покупка тут же состоялась.

— Сделаем, камрады, выезд на природу, — предложил Остап.

— А голыми танцевать не будете? — счастливо рассмеялся Козлевич, напомнив им Арбатов.

— Ни в коем случае! — понял шутку Остап. — Правда, Шура?

— Как можно, командор, Адам Казимирович! — давясь смехом ответил Балаганов.

И вот «изотта-фраскини» помчалась по Брест-Литовскому проспекту в сторону Святошино. Великий комбинатор, а за ним и его друзья, опьяненные лихой ездой, закричали:

— Гип-гип, ура!

Все шло отлично. Покупали удачно, продавали антиквариат и иностранцам, и соотечественникам, и прибыль от этого росла.

Но председатель Общества с некоторого времени почувствовал чье-то неусыпное внимание к его учреждению. Все также как и прежде приходили бумаги с просьбами и требованиями сводок, отчетов, расчетов. Поступали как обычно и приглашения на заседания и от ВУАКа, и от других организаций. Но, несмотря на эту обычность великий комбинатор все же чувствовал, что ими кто-то интересуется. Сперва ничего определенного не было. Исчезло только привычное деловое чувство коммерции. Потом все реже и реже стали приходить уже знакомые им поставщики антиквариата и других вещей.

Но перед тем, как описать, что предчувствие Остапа его не обманывает, несколько слов о малозначительных событиях происшедших в другой части Киева. Событиях совершенно не имеющих, казалось бы, отношения к деятельности ДОЛАРХа.

За два года до того, как Остап Бендер и Шура Балаганов прибыли в Киев, в городе развернулось строительство нового железнодорожного вокзала. Одной из подрядных организаций строительства его была артель Саввы Фадеевича Морева.

Среднего роста и возраста, очень полный человек и хороший знаток не только строительных дел, но и того, как говорится, где взять и куда положить, если надо.

К строительному делу его привело решение начать новую жизнь. А жизнь Морева была греховна. В годы гражданской войны, переметнувшись от белых к красным, а затем к петлюровцам, затем снова к красным, и получив легкое ранение, вышел в отставку, когда гражданская война уже окончилась.

А если покопаться в его биографии, то можно было установить, что Савва Фадеевич побывал и у зеленых, и у махновцев, и у атаманов Ангела и Фомы Кожина. Хотел было с отступающими деникинцами за море податься, да передумал, зная, что без гроша в кармане чужбина станет во сто крат чужбиной и ничего ему не даст, кроме нищенства.

И он занялся предпринимательством. Но ему не везло. Все его начинания лопались, как мыльные пузыри. Несмотря на то, что он все же неплохо ориентировался в текущей обстановке.

Там, где он работал, его увольняли в первую очередь, покопавшись в его туманной биографии. А еще он мог работать, то там было ему невыгодно, а где выгодно, его на работу не принимали. После долгого размышления Морев организовал строительную артель и взял подряд в управлении Юго-Западной железной дороги. Его артель строила здания дистанционных служб и путевых обходчиков.

Узнав, что в управлении дорогой могут выделить земельные участки под огороды, Морев тут же решил использовать эту возможность для привлечения хороших специалистов, строительного дела в свою подрядную артель. Он оповестил через газету, что приглашает таких с обеспечением их земельным наделом под огород.

Отшумели оркестрами и криками «ура» майские праздники и в это раннее утро в городе начиналась трудовая жизнь.

У прорабской Саввы Фадеевича Морева не было еще того известного шума и криков, которые бывают, как известно, на стройках, когда рабочие думают, что этим самым они помогают своей работе.

Но вот появился сухонький старичок с козлиной бородкой, в старом пиджачишке и картузике «здравствуй и прощай». Он подошел к прорабской с одной стороны, а с другой — пришла сюда же и женщина средних лет. В красной косынке, легких тапочках на босых ногах и в синем рабочем халате.

— Идите, идите же… Рад видеть, милая… Дайте вашу руку, вашу трудовую руку… — засуетился старик. — А вы раненько приходите, дружок, ей-богу, раненько… Как поживаете, драгоценная Василина?

— Здравствуйте, товарищ Щусь, — вставила ключ в замок-гирьку на двери прорабской Василина.

— Как поживает свояченица моя, а ваша бабуся? Врачует лекарственными травками народ? И ваш чудный сынок как служит? — сыпанул вопросы старый говорун.

— Ах, сын герой, как и прежде, учиться в военную школу обещают направить его, Родион Силыч, — отперла дверь прорабской и распахнула ее табельщица строительной делянки — правая рука Морева.

— Но про сестру его Клару вы, конечно, не скажете, что она уже в университете? — продолжал допытываться Щусь.

— Нет, в этом году может направят, а сейчас служит пока…

— Ох, не женское это дело, Василина, не женское, — затряс своей скудной бороденкой Щусь.

Василина с удивлением посмотрела на старика и спросила:

— Что вы имеете в виду, Родион Силыч? Служба есть служба, товарищ Щусь.

— Да, да, дорогая Василина, конечно, конечно, служба есть служба, но… — не договорил старик. А затем добавил — Я как-то узрел вашу доченьку, Василина, с военными. И она в одежде красноармейской была, значит… вот я и сказал так.

— Комсомол направил, Родион Силыч, что поделаешь, — вздохнула табельщица.

— А что, цена на помидоры еще держится на базаре? — круто переменил тему старикан.

— Должно быть, одни парниковые еще в продаже, — начала подметать у входа Василина.

— Да, если бы и огурцы побыли еще в цене. Как думаете? — отступил от веника подальше Щусь.

— Смотря каков привоз будет, товарищ Щусь. Вот нарежут нам делянки под огороды, тогда и мы с овощами будем.

— Прекрасно сказано, дорогая! Ей-богу, прекрасно! Превосходно! Нарежут нам делянки под огороды… Хорошие слова всегда так и останутся хорошими… А! Да вот и сам драгоценнейший товарищ Морев! Вашу руку, Савва Фадеевич, вашу созидательную руку! — пошел навстречу главе артельщиков Щусь. — Да какой у вас молодцеватый вид! На вас время и заботы не оставляют следов. Приятно, приятно встретить, Савва Фадеевич, родной вы наш, — схватил и затряс руку Морева старый льстец.

— Рад встрече, Родион Силыч, — сухо ответил Морев. — А это те люди, если не ошибаюсь? — кивнул он на группу уже собравшихся у прорабской рабочих.

— Да, уважаемый Савва Фадеевич, это те самые… и мои компаньоны.

— Вот-вот, такое доходное предприятие, как выращивать овощи на предназначенной под строительство, но еще не застроенной земле, как раз и требует компании, — засмеялся Морев, и его полнота заколыхалась от этого. — Фуф, какая жаркая весна. Ну, человек шесть наберем?

— О чем разговор! Хотите с ними поговорить? — заглянул в лицо начальника Щусь.

— А как вы думали, дайте мне на них взглянуть, — вытирал лицо большим платком Савва Фадеевич.

— Где список? Да где же список? Дайте взглянуть хорошенько. Дайте взглянуть! — засуетился Щусь. Так, так, так… — нашел и развернул бумажку он. — Елена Чубова! Пусть они подходят, Василина, как я вызываю.

Табельщица уже вынесла из прорабской небольшой столик, две табуретки и расставила весь этот гарнитур в тени под деревьями.

— Пусть они подходят, как я вызываю… Пусть подходят, знаете, поочередно… Где же Чубова? Дайте взглянуть, — продолжал суетиться старик у группы рабочих.

— Да вот же я, — вышла вперед молодая женщина.

— Как вы ее находите, Савва Фадеевич? Маляр превосходнейший, молодая, красивая, из приличной семьи, — представил ее Щусь.

Морев уже сидел на табуретке, отдувался и смотрел на маляра, затем спросил:

— Твоя фамилия Чубова?

— Елена Чубова, Дмитриевна, — ответила та.

— Пора тебе за дело взяться в моей артели, очень пора.

— Превосходно сказано, Савва Федорович, превосходно, — зашелся смехом вербовщик рабочих.

— Вот твой участок, — показал Морев на плане, развернутом на столе услужливой Василиной.

— Не мало нарезали? А у озера нельзя? Трудно будет поливать. Отводить мне такой участок вам не следовало бы… — качала головой Чубова. — Другим этот участок сподручнее.

Морев усмехнулся и ответил:

— Красавица, не торговаться. Ты нужна стройке и получай. Пора тебе за дело…

— Он от полива далеко, — не соглашалась маляр.

— Помолчи! Говоришь много, отходи в сторону, — Тронул ее за локоть Щусь. — Хы недовольная? Где другие? Федор Прохлада!

— Давайте его сюда, Силыч, — прошелся платком по лицу артельщик. — Прохлада всегда приятна, но я боюсь, что из него в такую жару выйдет не особенно горячий работник.

— Где Прохлада? — повторил Щусь.

— Здесь я, — выступил из группы нанимаемых парень.

— Ну, Прохлада, какая у тебя специальность?

— Грабарь я, по земле мы в основном, товарищ артельщик.

— Старший артельщик, Прохлада, — поправил его наниматель. — Землекоп? Требуется. Если старательный землекоп. Запиши его, Василина. Вот твой огород, Прохлада, — показал он парню на плане.

Землекоп посмотрел и согласно кивнул головой, отходя в сторону.

— Как он вам нравится, Савва Фадеевич? — заглянул в лицо артельщика Щусь.

— Прохлада годится на летнее время. Таких у меня много, которые только до огороднего урожая и проработают.

— Мария Коенко! — визгливо прокричал старик.

— Где она? — взглянул на людей Морев.

— А вот я, гражданин хороший, — выступила молодая женщина в цветастом сарафане и желтой косыночке.

— Твоя специальность, женщина? — рассматривал ее Морев.

— А я без специальности, гражданин хороший, — хохотнула Коенко.

Морев покачал головой и произнес:

— Не уверен, что ты нужна стройке.

— Но ей отведем огород? — забеспокоился Щусь.

— Совершенно лишнее. Специалистов требуется много, а земли под огороды мало. Да и вид у нее… Пригласи к столу, закажи ей песни, совсем фисгармония будет.

Щусь зашелся своим визгливым смешком.

— Это можно сделать, даже очень можно, Савва Фадеевич. Федосья Иваненко! — выкрикнул он.

— Тут будто я, граждане, — выступила вперед женщина.

— Кто ты по специальности? — разглядывал ее привычно Морев.

— Маляр и штукатур я, товарищ начальник.

— Выделим ей участок? — нагнулся к Мореву Щусь.

— Выделим. На то она и маляр, и штукатур. Участок хороший ей. Будешь перевыполнять норму, Федосья?

— Сколько могу, Савва Фадеевич, столько и постараюсь. Но требовать еще большего от человека вы не можете.

— Молодец, маляр-штукатур! Хорошо сказано, славная Федосья, Видно, что доблестной ударницей станешь. Вот тебе ровный участок и к воде поближе, — показал старший артельщик женщине на плане пятно.

— А Коенку возьмете? — нагнулась к Мореву его табельщица Василина. — Мне бы очень хотелось, Савва Фадеевич, чтобы вы взяли мою землячку.

— А мне бы хотелось, Василина, чтобы ты стала на время банщицей. Ты бы смыла всю парфюмерию с Коенки-землячки и сделала ее пригодной для работы. Я не могу сделать огородным пайщиком человека, которая кроме гитары и парфюмерии ничего больше в руках не держала. Вот тебе и сказ весь, милая Василина. Кто следующий?

— Ну, Григорий Твердослив? — позвал Щусь.

— Я на лицо, Родион Силыч, — подошел к столу парень лет под тридцать.

— А, парень видный. Но не стоит ему возиться с огородом, ведь так? Холостой, наверное? — спросил Морев.

— Ну, нет, товарищ старший артельщик. Я человек женатый и огород мне… — заговорил убедительно Твердослив.

— И дети есть? — с недоверием смотрел на него Савва.

— Неугомонная компания! — закашлялся нанимаемый, — Такой кашель привязался, что просто беда. Кровелыцик я, на верхотуре простудился…

— Кровельщик мне нужен, Григорий. На крышу будем тебя отправлять в теплом халате тогда, раз такое дело. Запиши его, Василина. Огородом не обидим кровельщика Твердослива…

— Премного благодарен, хозяин, — отступил тот после записи.

Щусь нагнулся к Мореву и пояснил извиняюще:

— Есть еще два человека, они на подходе, наверное… Ну, а мне, Савва Фадеевич, какой мне участок определили?

— Выбирайте, какой хотите, Родион, — встал Морев, ожидая пока старик сделает свой выбор, водя пальцем по плану.

— Хорошо, я выбираю седьмой и третий, — ткнул пальцем в план Щусь.

Морев посмотрел на план и переспросил:

— Седьмой и третий? — и подошедшим к столу нанятым рабочим сказал: — Ты, Чубова, бери седьмой участок и выращивай такую капусту и лук, всем на удивление. А ты, Твердослив, бери третий и расти там огурцы и помидоры. Вы и нас обеспечите, а?

— Ой, ой, Савва Фадеевич! — заволновался Щусь. — Вы поступаете во вред моему делу. Эти участки — самые хорошие, и мне бы хотелось, чтобы они служили только самому лучшему…

— Уж не хотите ли вы, Родион Силыч, учить меня, как заинтересовывать специалистов? Какое мне дело до вашей затеи? Мне нужны хорошие рабочие, а не такие как Коенко…

— И все-таки я вам скажу, что я в этом деле имею заслуги, — суетился у стола Щусь.

— Эти специалисты стоят того… С вами же, друзья-товарищи, много слов тратить не буду, а просто пожелаю вам всякого благополучия. За работу, уважаемые огородники…

Так прошел очередной наем Моревым в свою артель рабочих с приманкой их огородами и, конечно, не без пользы для самого главного артельщика Саввы Фадеевича. А через некоторое время полная его фигура спустилась по ступенькам в учреждение Остапа Бендера.

Артельщик представился и сказал:

— Из газеты узнал, что вы покупаете старинное. Вот и принес, — открыл он германский ранец из телячьей шкуры и вывалил на стол перед председателем позеленевшие предметы давнишних лет.

— Очень приятно, уважаемый товарищ Морев, очень приятно; что вы делаете свой вклад в науку, — поприветствовал его великий комбинатор.

— А как же, как же. Мои рабочие в лице славного кровельщика Твердослива вскапывали огород и нашли. Может быть, они и утаили бы этот клад, но я как раз оказался в это время рядом и находка не ушла из поля моего хозяйского глаза, товарищи. Вот и принес все это…

Остап, Балаганов и даже присутствующий в это время Адам Казимирович, с интересом рассматривали предметы клада. Здесь были две кадильницы, четыре витых подсвечника, куча позеленевших монет неизвестного им государства, два эмалированных образка, иконка, писанная потускневшими красками на потрескавшейся доске, две чаши, поднос, вычеканенный замысловатыми узорами и длинная цепь для ношения креста.

Рассмотрев все это, Остап любезно спросил:

— И сколько вам выписать рубликов за все это, уважаемый?

— Да рубликов сто, не меньше, товарищ председатель, — колыхнул своим животом глава артели строите лей-огородников.

— Ну, что же, торговаться не будем, сто так сто уважаемый. Товарищ эксперт, оплатите за все это для нашего музея, — взглянул великий комбинатор на Балаганова.

Старший научный сотрудник-эксперт тут же безропотно отсчитал сто рублей Мореву, но не преминул спросить:

— Остап Ибрагимович, а вычесть вступительные взносы, как по инструкции?

— Никаких взносов, товарищ эксперт, — твердо заявил Остап. — Это разовое приобретение. Вы же не думаете вступать в наше общество любителей археологии? — спросил он толстяка.

— Да нет, зачем мне общество. Если что найдем еще, принесу и так, — ответил Морев, пересчитывая деньги и направляясь к выходу. — Бывайте, рад был заиметь с вами дело.

— Всегда милости просим, товарищ, приходите, — сделал два провожающих шага за посетителем Остап.

Так произошло знакомство с организатором артели строителей-огородников Саввой Фадеевичем Моревым.

Но именно оно и оказалось впоследствии чреватым опасностью для Остапа и его друзей.

Табельщица Морева Василина Усина поведала своей дочке энкавэдистке Кларе о находке. Расписала с таким преувеличением, что глаза у девушки расширились. Сказала, что найденный клад был сплошь из золотых вещей, И Твердоспив не иначе как утаил его от властей и не иначе как продал его за большие деньги кому-то.

Узнав это, Клара доложила своему начальству, что рабочий артельщика Морева, у которого работает ее мать, нашел и утаил золотой клад, который продал за большие деньги. И что она, как понимает, этот клад представляет не иначе, как большую государственную ценность.

Недремлющее око НКВД усмотрело во всем этом уголовщину и тут же повесткой вызвало к себе кровельщика Твердослива для допроса.

Следователь порылся в бумагах и крикнул за дверь:

— Дежурный! Кто там по повестке?

Когда вошел кровельщик Твердослив, следователь переложил бумаги с одного места на другое, затем молча уставился на вошедшего. Минута напряженного молчания показалась кровельщику вечностью. Вдруг энкавэдист вскочил, со всей силы обрушил кулак на стол и раздирающим голосом закричал:

— Где клад?!

^—Не могу знать… артельщик…

— Где клад, я спрашиваю?!

— Та я же нашел, а тут артельщик, говорю…

— Где то, что нашел? Смотри мне в глаза. Я все знаю. Куда ты его спрятал?

— Ей-богу, не знаю. Товарищ начальник, вы Савву Фадеевича Морева допросите. Он вам все и скажет, как я нашел, а он тут как тут радом.

— Где клад?!

Допрашиваемый молитвенно сложил руки. Следователь с невнятными ругательствами бегал вокруг него и тыкал кулаками в его лицо. Затем прокашлялся и хрипло заорал снова:

— Где клад? Говори? Где клад? Говори! Против Советской власти пошел?!

Твердослив, держа молитвенно руки отступал то в сторону, то к столу, то к следователю, мечущемуся вокруг него и глаза его были уже в слезах.

— У меня дети, я же не то, а чтобы хозяину угодить за это и отдал, значит, товарищ хороший!

Следователь сел на свое место и стал перелистывать дело. Он несомненно обдумывал, как ему вести себя дальше. И он начал страдальческим голосом:

— Эх, Твердослив, Твердослив… Тут написано, хорошим специалистом был… Сядь, тебе говорят! — вдруг закричал он. — Значит, утверждаешь, что клад нашел все же?

— Ага, копаю, а лопата: звяк, звяк, ну я того, а он тут как тут, как будто был — рядом и смотрел, выходит…

— Кто смотрел, кто, яспрашиваю? Твердослив Григорий?

— Так точно, он самый, хозяин, содержатель артели нашей.

— Ну, ну… — подбадривал допрашиваемого следователь. — Нашел клад? Вопрос понимаешь?

— Так точно, — прошептал кровельщик, — очень даже понимаем. Только я и говорю, а тут хозяин…

— Как его фамилия? Имя, отчество?

— Морев он, да главный артельщик наш, Савва Фадеевич. И огород он мне выделил самый лучший, я и говорю…

— Если ты сознаешься, что выкопал клад и скажешь, куда подевал? Кому продал? И ты свободен, донял? Ну? Сознаешься?

— Сознаюсь, — прошептал допрашиваемый и махнул рукой.

— Вот и хорошо, Твердослив. Я знал, что ты сознаешься. Так где клад?

— Так я же сказал, товарищ начальник. Мне можно идти? — встал кровельщик, повернувшись к двери.

— Постой, постой, ты не ответил на мои вопросы, Твердослив.

— Вы же сказали, чтобы я сознался, я это сделал, что еще?

Следователь вскочил и ударил кулаком по столу.

— Говори, где клад? Кому продал?

— Так я же и говорю, товарищ хороший, — развел руками тот.

Следователь взял лист бумаги и обмакнул перо в чернила.

— Ну-с, Твердослив, теперь мы приступим к официальным твоим показаниям. Кто твой хозяин?

— Морев.

— Кто он?

— Савва Фадеевич.

— Я имею в виду как хозяин? Чем занимается?

— Старший артельщик наш, строителей… и огородников… — добавил Твердослив.

— И ты продал клад ему, значит? — прищурил глаза следователь.

— Нет, почему продал? Копаю, а лопата звяк, звяк, а тут он, хозяин рядом, как будто стоял и ждал этого самого клада.

— Ага, наблюдал, значит, знал, что там зарыто что-то! И дальше что, Твердослив?

— А что? Хозяин все и забрал, что выкопал я, вот и сказ весь о кладе этом, товарищ начальник.

— Так, значит, твой хозяин Морев Савва Фадеевич и загреб этот клад выходит? — выкатил глаза на допри шиваемого умный не в пример другим следователь.

— Так я же и говорю, товарищ начальник. Сознаюсь. А чтобы против Советской власти — никак нет, — зарыдал кровельщик.

Следователь прогулялся вокруг стола и стал насвистывать «Мы смело в бой пойдем». Он молчал, затем отметил пропуск на выход и вяло сказал:

— Ступай, свободен, — протянул пропуск Твердосливу.

Следующим допрашиваемым был артельщик Савва Фадеевич Морев.

А после допроса его, дочь Василисы энкавэдистка Клара получила от своего начальства задание…

Сидя в небольшом библиотечном зале ВУАКа, Остап листал очередной информационный сборник по нужной ему теме.

Рядом сидела девушка и вела конспект, выполняя студенческое задание, как думал он.

— Будьте любезны, — обратилась она к сидящему рядом Остапу, присмотрите, пожалуйста, за моими бумагами. Я пойду закажу литературу, — встала и направилась к барьеру приема и выдачи книг.

— Обеспечу сохранность, не беспокойтесь, — прошептал ей вслед Остап. Но в душе несколько был удивлен ее просьбой, так как охранять ее книгу и записи не было никакой необходимости в этом тихом зале с малочисленными читателями.

«Очевидно, шатеночка хочет просто найти повод для знакомства, — подумал он. — Ну что ж… Можно и пофлиртовать с ней. Не дурна собой, милая и симпатичная, ничего против не скажешь». Подумав так, он все же протянул руку и взял ее книгу, из которой его соседка так старательно выписывала что-то. Это была довольно увесистая книга без названия. Скорее всего подшивка статей и рефератов прошлых лет. Но каково же было его удивление, когда Остап на титульном листе этой книги-подшивки увидел черный штамп:

«Ах, вот в чем дело?» — понял теперь яснее причину просьбы соседки великий комбинатор. И хотел было познакомиться с содержанием страниц, но возвратилась соседка с кипой журналов в руках и он положил подшивку на место.

— Интересуетесь тоже? — с улыбкой взглянула на Бендера девушка.

— Да, когда увидел, — указал он на черный штамп.

— Подборка данных о древних ценностях, нумизматике… Есть кое-что и о царских ювелирных шедеврах…

— Да, но об этом имеется и в другой, не секретной информатике… — удивился Остап.

— Но здесь указаны предполагаемые места их нахождения, — пояснила девушка.

Они говорили шепотом, чтобы не мешать другим.

— Значит, предполагаемые места нахождения? — с ударением переспросил археолог-любитель и коммерсант антиквариатом. — Вот уж действительно интереснее интересного, — придвинулся ближе к соседке великий комбинатор.

Через некоторое время девушка уже не выписывала так сосредоточенно то, что она делала до разговора с Остапом. Подавляя в себе смех, она отвечала на шутки и каламбуры Бендера. А он говорил и говорил, не останавливаясь.

Библиотечный зал готовился к закрытию и читатели, сдав взятые книги, покинули его, библиотекарша с нетерпением поглядывала на засидевшуюся пару, а председатель ДОЛАРХа все еще болтал и болтал с Кларой, так звали его соседку.

— Уже закрываем, товарищи, — недовольным голосом объявила библиотекарша.

— Уходим, уходим, сдаем и уходим, — заспешили и Остап, и его знакомая.

Из здания ВУАКа Остап с Кларой вышел под руку. Он долго прощался со своей знакомой, томно глядя на нее в упор. Клара ему улыбалась и, наконец, ушла, попросив его не провожать ее.

Все, что великий комбинатор делал в дни, последовавшие после знакомства с Кларой, Балаганов не одобрял, но молчал. Не выражал свое отношение к этому и Козлевич. Считая, что поскольку молодой мужчина в расцвете сил увлекся девушкой, было вполне естественным.

— Наш председатель влюбился! — говорил Балаганов, видя, как Остап носил букеты роз в библиотеку. — А вдруг женится, что тогда?

— Погуляем на свадьбе, Шура, — поглаживал свои кондукторские усы Адам Казимирович и улыбался.

Бендер продолжал встречаться с Кларой, но не на улице, не у нее в доме, а только в библиотеке. На все его предложения пойти в кино, театр, ресторан и проводить ее домой, девушка со смехом отвечала отказом.

Это все больше и больше заинтриговывало великого комбинатора и он начал искать причину такого поведения своей знакомой. Но как не размышлял, как ни философствовал ни к какому-нибудь определенному выводу он не приходил. «Наверное, замужняя, — говорил себе Остап. — Но почему ей выдают для работы секретную литературу, а мне нет? И то, что она выписывает, не иначе как для служебных дел, а не для студенческих, — понаблюдав, определил он. — На вопрос, где учится? В ответ смех и только, без пояснений. И она не очень-то располагает желанием разрешить мне почитать эти служебные талмуды, — возмущался Остап, когда уже не раз пытался выписать кое-что из них. — Проследить за ней? — спрашивал себя он. — Нет. Могу испортить все дело. Заметит такой мой интерес к себе и даже садиться не будет со мной рядом. Поручить слежку Балаганову, Козлевичу? Ладно, потом», — решил Остап и продолжал свое библиотечное знакомство как и прежде, понемногу все же выписывая нужное ему из секретной информационной подборки. Особенно, когда Клара вставала и шла за новой литературой и в туалет заодно.

Бендер попытался, правда, и сам получить доступ к бумагам, проштампованным «секретно», но председатель ВУАКа отказал ему выдать такое разрешение, объяснив, что это не в его компетенции давать допуск к подобным делам. И что разрешение дается только по указанию НКВД.

Услышав аббревиатуру букв всесильной и грозной организации, в душе Бендера прошептал предостерегающий голос: «Держись подальше, Ося». И он, кивнув головой председателю, что все понял, вышел из его кабинета.

И вот однажды все объяснилось, все стало на свои места. Помог Великий Господин Случай.

Великий комбинатор полулежал на мягком кожаном сидении «изотты-фраскини» и мыслил. Как бы расположить больше к себе Клару, чтобы воспользоваться недоступными для него сведениями.

Услышав свисток постового милиционера, Остап выглянул из машины.

— Колонна военных, Остап Ибрагимович, — пояснил Козлевич, остановив машину.

От здания бывшего Института благородных девиц спускалась колонна красноармейцев. Видимо, они шли в баню, так как каждый из них нес под мышкой небольшой сверток.

Автомобиль и экипаж стояли на пересечении улиц Крещатика и Институтской и ждали, когда пройдет колонна.

— Никак это энкавэдисты, Адам, — всмотрелся в проходящих Остап.

— И я так понимаю, Остап Ибрагимович, — кивнул головой тот.

И тут Остапа подбросило как будто сильной пружиной. За мужской частью колонны шла группа женщин в таких же униформах. Среди них Бендер без труда узнал и свою библиотечную знакомую Клару!

— Вот это да! — только и мог он произнести, подскочив.

Козлевич вопросительно взглянул на него, но вопроса не задал.

— Да, славный мой Адам, — с некоторым удовлетворением произнес Остап, — мир не только давлеет над нами всеми, но и очень тесен.

— Вы кого-то увидели? — пожевал кончик уса Козлевич.

— Увидел, дорогой Казимирович. Увидел и разгадал тайну, так давно интриговавшую меня.

Когда энкавэдисты промаршировали и пыль от их сапог начала оседать на землю, «изотта-фраскини» после свистка и взмаха руки милиционера помчалась дальше.

Великий комбинатор не на шутку был взволнован узнанным. Он попросил Козлевича остановиться и вышел из машины, шумно втягивая ноздрями пьянящий запах цветущих акаций.

— Как же это я сразу не догадался? — бормотал он, прогуливаясь по тротуару. «Так вот почему на всем протяжении моего знакомства с ней, она постепенно, как бы невзначай, интересовалась моей деятельностью, моими знакомствами с археологами и знатоками антиквариата, что они предлагают купить», — рассуждал мысленно Остап.

— И что, вы не общаетесь с иностранцами? Они ведь большие охотники за предметами старины? — спросила она как-то Бендера.

— Нет, почему. Бывает… — и он, как вспомнил сейчас, проявил наивную доверчивость и рассказал ей о немцах, об англичанине, о недавнем польском покупателе. С ним Адам Казимирович нашел так много общего, что проговорил с поляком более получаса на их языке.

Теперь Бендер понял как он опростоволосился своей беспечностью и так легко попал на крючок этой симпатичной энкавэдисгке. Он так разволновался, что не находил себе места, чтобы успокоиться. Обернулся и устремил свой взор на здание, где размещалось НКВД. — «Голгофа»— промолвил он, вернулся к машине и быстро поехал с Адамом к себе.

Если до этого Остап просто чувствовал, что деятельностью его учреждения кто-то интересуется, хотя явных доказательств еще и не было, то после этой встречи великий комбинатор уже в этом не сомневался.

Он явно себе представил что его знакомая энкавэдистка докладывает своему начальству после каждой их встречи. И особенно, когда сообщала, что в полуподвал его учреждения захаживают не редко граждане заграничных стран. И перечисляет: немцы, англичане, поляки и другие.

Из уголовного кодекса Бендер знал, что за скупку краденого существует уголовная ответственность. А за продажу антиквариата, имеющего государственную ценность, наказание еще строже. Особенно за продажу иностранцам, что способствует вывозу таких ценностей из страны.

Великий комбинатор явно ощутил нависшую над ним и над его друзьями опасность.

— Да, коммерция антиквариатом чревата уголовщиной, — вслух проговорил он, но его слова не были услышаны Козлевичем. Он в эту минуту был сосредоточен на объезде двух грузовых подвод, которые заняли большую часть дороги. И это было хорошо, отметил Остап. Не стоит прежде времени нагонять страх на славного непревзойденного автомеханика.

Эту ночь великий предприниматель спал плохо. Чего нельзя было сказать о крепком сне его друзей.

Остап часто просыпался, тяжело вздыхал, вставал, пил воду и ложился снова, стараясь уснуть. Но мысли, обуревавшие его комбинаторский ум, не давали ему сделать этого. Он размышлял: «Что касается нахождения кладов, то это дело случая и вполне может быть чисто мифическим. Когда я вижу, что сотрудники НКВД уже знакомятся с моим учреждением, а это небезопасно для меня и моих компаньонов, я принимаю твердое решение уехать из Киева». И после затянувшейся бессонницы, уже перед сиреневым утром, засыпая, промолвил:

— Да, черная кошка снова пробежала между властями и мной…

Но перед тем как покинуть Киев, он решил использовать все возможности, которые имелись в арсенале его учреждения. У него было несколько адресов в районах области, по которым он собирался поехать и произвести всю возможную покупку антиквариата. А для того, чтобы энкавэдисты не спешили заняться его ДОЛАРХом, он сразу же после открытия библиотеки ВУАКа отправился туда на свидание со шпионкой НКВД Кларой.

Остап в этот день был чрезмерно внимателен к девушке, весел, шутлив, обходителен. И когда та отлучилась как обычно за нужными, якобы, ей книгами, великий предприниматель тут же умудрился кое-что выписать из ее секретной подшивки. А когда Клара вернулась, он ей заговорщически сообщил:

— Славная, несравненная моя знакомая Клара, хотите пообщаться с иностранными любителями археологии?

— Ах, это было бы просто великолепно, товарищ Бендер, — с нескрываемым интересом посмотрела на него шпионка.

— Я получил письмо от немцев, они на днях собираются ко мне приехать и сделать кое-какие покупки. Было бы очень хорошо, я думаю, если бы и вы приняли участие в этом деле. Согласны?

— Разумеется, разумеется, согласна, — заспешила дать ответ девушка.

— Я вас предупрежу, моя удивительная соседка по библиотечному интересу, — заулыбался ей обворожительно Остап.

Расстались они, как обычно. И Бендер теперь был уверен, что пока он не вернется и не встретится вновь со своей энкавэдисткой, его учреждение будет в целости и сохранности и, конечно, под наблюдением какого-нибудь сотрудника НКВД. Они будут ждать прихода иностранцев. А когда дождутся, то тут же со своими оперативниками и совершат налет, чтобы и продавцов, и покупателей взять с поличным.

Уезжая, Остап поручил местному дворнику Македону охранять контору Общества, за что и выдал ему аванс в размере 15 рублей. С дворником и его семьей компаньоны жили дружно. Это жена Македона за пять рублей вымыла пол и сделала побелку комнаты перед открытием ДОЛАРХа. А когда в конторе появилась «изотта-фраскини», то Македон сдал свой сарай амбарного типа под гараж, как об этом уже говорилось. А на время отсутствия ученых дворник должен был бдительно охранять государственное учреждение и старательно подметать участок у входа в него.

Весна уходила, уступая свое время года лету. На акациях уже висели осыпающиеся и пожелтевшие кисти кашки, каштаны тоже сбросили свои лепестки со стаканчиков-султанчиков и на Днепре появились первые купающиеся.

Когда тройка компаньонов вернулась из поездки очень довольная покупками, их встретил дворник Македон с видом заговорщика.

— Ежели положите мне двадцать пять рубликов, хозяин, то я предупрежу вас, а ежели нет, — хмыкнул дворник, — тогда объясняйтесь с ними сами.

— С кем «с ними»? — насторожился Остап.

Ежели заплатите, скажу, а так мне никакого резону. Ведь я и у них на службе, хозяин, — пыхнул махорочным дымом Македон.

Бендер хорошо был осведомлен, что все дворники и до революции и после, нее — это глаза и уши властей. И если раньше полиции, то сейчас милиции, НКВД. А с ними, чти не чти уголовный кодекс, а лучше не связываться, обходи стороной и подальше. Особенно, когда он узнал об энкавэдистке Кларе. И он, отсчитав деньги, сунул их в руку Македона.

— Премного благодарствую, хозяин, — спрятал молниеносно деньги в карман фартука дворник. — Значится так… Из милиции уже дважды приезжали, после того, как тоже дважды к вам приезжали заграничные люди, хозяин… А ежели присмотреться, то не ошибусь, ежели скажу, что тут один все время наблюдает за вашей конторой, значится… Вот только сейчас его что-то не видать…

Дальше слушать дворника Остап не стал. Он вскочил в машину, в которой его ждали несколько удивленные поведением своего командора, Адам и Балаганов, и скомандовал:

— Быстро в банк! Наш ДОЛАРХ умирает.

Друзья недоуменно посмотрели на своего председателя и поняли, что за время их отсутствия произошло нечто непредсказуемое.

Забрав с банковского счета все деньги, Бендер выбежал на улицу к машине, а когда вскочил в нее, то из его уст снова прозвучала команда:

— Адам, быстро домой!

Но если бы Остап не получил еще деньги и побыл хотя бы две минуты в операционном зале банка, то увидел бы, как, к сидящему за стеклянной перегородкой кассиру, вбежал начальствующего вида сотрудник и скороговоркой спросил:

— Вы не выдавали деньги по этому счету? — показал он ему цифры.

— Ой, Степан Иванович, только что и выдал вкладчику, все как и положено, все по форме…

— Ну теперь будет, что теперь будет, Фадеенко… — покачал головой старший. — Этот счет арестован милицией… — И нагнувшись прошептал — А может, и самим ГПУ.

— Ой, что теперь будет мне, что будет, — разволновался совсем банковский кассир.

Но этого ничего Бендер не видел и не слышал, а уже мчался к дому ВУАКа. Быстрота действий великого предпринимателя ему и его друзьям помогла.

Выйдя из «изотты», друзья остановились. Из открытой двери и окна дома приезжих ВУАКа неслись допрашивающие вахтершу голоса:

— Где жильцы седьмой комнаты?

— Откуда я знаю! Что вы хотите? — отвечала возмущенная женщина.

— Открывайте их комнату! У нас ордер на обыск!

Друзья, слыша все это, попятились к машине и, не сговариваясь, вскочили в нее. Отъехав в сторону, остановились, видя свой недавний дом и милицейскую пролетку, возле него.

Великий предприниматель посмотрел на своих компаньонов и, понимая, что комментарии излишни, промолчал. Адам держал руки на руле, ожидая команды. Балаганов ошеломленно глядел на вход в их дом, где они так славно жили со времени приезда в Киев. Затем, погладив свои кудри, спросил:

— Что же мы будем делать?

— Попрошу без криков: «Спасите наши души», камрады. Подождем — увидим. Если не найдут наш склад, то как только милиционеры уберутся, зайдем, быстро заберем свое и адье, — пояснил Бендер.

— Да, но если…

— Никаких если, Шура. Берите пример с Адама Казимировича. Видите, человек сидит за рулем и скромно молчит в ожидании.

Но экс-председатель оказался не правым. Через небольшой промежуток времени Козлевич нарушил свое скромное молчание радостным возгласом:

— Они ничего не нашли, братцы! Уходят и садятся на свой никчемный транспорт.

— Прекрасно, камрады, — также обрадовано подтвердил и великий комбинатор.

— Всевышний не позволил, чтобы легавые воспользовались нашим добром, — заявил весело Балаганов.

— Они в штатском, Шура, не иначе это энкаведисты, как я понимаю, — покачал головой Остап.

Бендер не рассказал о Кларе своим друзьям, о том, что он домыслил, что ожидал, чтобы не будоражить сердца своих товарищей. А друзей и спокойствие душ их, великий комбинатор очень ценил по своей несколько сентиментальной натуре, и Адама и Балаганова в своей широкой душе он считал уже давно братьями.

— Значит так, — сказал Остап после того, как опасные штатские уехали от дома ВУАКа. — Быстро входим, забираем в шесть рук все, что можно унести и адье, камрады!

Все было сделано так, как распорядился великий предприниматель. А на рассказ и вопросы вахтерши экс-председатель пояснил:

— Да, уважаемая, знаем, знаем, мы как раз из милиции, были там. Сейчас и отвозим туда все это.

А все это заключалось в трех мешках. В них были иконы, кресты, лампады, чаши, подсвечники, канделябры, краснолаковые и чернолаковые предметы посуды и многие другие вещи старины.

Когда погрузили все в «изотту» и отъехали, Бендер сказал:

— Нет, я же говорил, что эта власть, между которой и нами пролегло непонимание, никогда не даст хорошо и плодотворно поработать честным людям.

Автомобиль в это время выехал на Крещатик и поехал мимо угла Прорезной, где находилось их учреждение. Все устремили свои взоры на их бывшее место службы. И каждый заметил, что у входа в полуподвал ДОЛАРХа прогуливается тип в гражданском облачении.

— Неудобоваримое для властей это место — угол Крещатика и Прорезной, — констатировал Остап. — Революция в свое время изгнала отсюда Паниковского, а теперь власти изгоняют и нас, — осуждающе покачал он головой.

Экс-председатель не ошибся. Не успели названные археологи проехать мимо своей бывшей конторы, как к ней подъехал «форд» с работниками НКВД. И вскоре в присутствии дворника Македона и еще двух понятых амбарный замок на двери ДОЛАРХа был выкручен и сотрудники сыска ринулись вовнутрь по ступенькам. Но кроме утлой меблировки конторы они там ничего не нашли.

И если этого Балаганов и Козлевич не видели, то Остап все именно так и представлял как и должно было все происходить.

Адам проехал до Бесарабки и приткнул к краю тротуара свою любимую машину. Молчал, ждал когда Бендер что-то скажет. Но сказал Балаганов:

— А теперь что мы будем делать?

— Прошу не забывать, Шура, что идете в ногу с Остапом Бендером, — ответил великий предприниматель. — Если в Черноморске после ликвидации «Рогов и копыт» и пожара Вороньей слободки у нас оставались копейки, то сейчас мы богачи! Банковских денег у нас пятьдесят три тысячи, а это? — указал Остап на мешки у заднего сидения автомобиля.

— Куда едем, Остап Ибрагимович? — спросил на этот раз Козлевич и посмотрел своими светлыми глазами на Остапа, а затем на Балаганова.

На какое-то время в машине воцарилось молчание. Затем Бендер сказал:

— К дворнику Македону едем, друзья.

Адам и Балаганов только переглянулись, но ничего не сказали ни против, ни между собой.

— Да, Адам, разворачивайся и едем, а по пути заверни в знакомую нам художественную мастерскую.

Узнав от Македона о приезде НКВД, Остап ему сказал, что Общество ДОЛАРХ до глубокой осени уезжает в экспедицию производить раскопки на Кавказе и в Средней Азии.

— Вот тебе, Македон, плата вперед, смотри тут за порядком, а для того, чтобы приходящие люди знали, прибей сейчас же на дверях вот это объявление.

— Не извольте беспокоиться, гражданин хороший, все сделаю как говорите. И за комнатой присмотрю, и жене своей прикажу, значит, присматривать на время моей отлучки.

— Вот и ладно, уважаемый Македон, — провел рукой по плечу дворника Остап.

Компаньоны сидели в машине и смотрели, как их порученец старательно приколачивает к двери железный лист с надписью:

Это объявление выполнил художник, куда компаньоны заехали перед этим. Написано было масляными красками, чтобы надпись не смыл дождь.

— Теперь, мои камрады, — засмеялся великий комбинатор, — до глубокой осени никто не будет нас искать. Ни угрозыск, ни НКВД, ни моя библиотечная знакомая Клара. А там все и утрясется, когда увидят, что наш ДОЛАРХ остается закрытым.

Остап все еще не хотел будоражить души своих друзей опасностью. Он не рассказал им ни о Кларе, ни о своих выводах, ни об уголовной ответственности за покупку краденого, ни за продажу антиквариата иностранцам, ни о статьях уголовного кодекса, наказуемых за это. Ничего им не рассказал и не пояснил. Но Козлевич и Балаганов, искушенные в делах уголовщины, понимали все это и без слов своего командора. И смотрели на него, как на маяк указывающий как им быть и куда ехать в связи со сложившимися обстоятельствами.

Какое-то время в машине все трое молчали, думали. Но затем Козлевич остановил машину и снова спросил:

— Куда едем, командор?

После затянувшегося молчания, под ожидающими ответа взглядами Балаганова и Козлевича, великий комбинатор неожиданно для них произнес:

— Едем в Мариуполь, Адам, Шура!..

— В Мариуполь? — в один голос воскликнули компаньоны.

И Остап Бендер поведал им то, что ему стало известно благодаря его посещению библиотеки ВУАКа.

Из разговора с энкавэдисткой Кларой, насколько она выпытывала у него интересующие сведения, настолько и он выпытывал у нее сведения из «секретной» подшивки. Ему стало известно, что решением правительства в Мариуполе и в других портовых городах началось принудительное выселение иностранно-подданных Греции, Турции, Ирана, Германии и других стран. А когда он спросил свою соседку зачем это она копается в архивных материалах, она ответила:

— Я копаюсь в архивах, чтобы узнать, что могут вывозить иностранные подданные из Украины.

— Что же они могут вывозить? — с напускным удивлением спросил Бендер ее.

— О, они долгое время жили у нас и скупали все то, что представляет ценность, чтобы за границей продать во сто крат дороже. И беляки утопили свой катер с большими ценностями…

Эти слова Остап запомнил не только прочно, но успел и выписать кое-что. И вот теперь он говорил своим компаньонам-единомышленникам:

— В Мариуполе нас ждет, если не ошибаюсь, многообещающее дело. В портовом городе ценят предметы старины и охотно их покупают, чтобы затем продать иностранным морякам, камрады.

Компаньоны молча смотрели на своего командора, затем начали улыбаться, как понятливые ученики, которым стало ясно то, чего они до сих пор не знали и о чем не ведали.

А Остап, уловив их еще не полное согласие, но уже понимание его предложения, развернул перед своими единомышленниками такие удивительные дела, без скромности раскрашивал их в яркие тона, что Адам и Балаганов тут же закивали своими головами и в один голос ответили:

— В Мариуполь, так в Мариуполь, командор.

— Вперед, мои верные визиры! Впереди у нас нет скоростного автопробега, как в былые времена. И нас нигде не ждет бочка авиационного бензина, который так нравится Адаму Казимировичу. Ведь так? — взглянул на автомеханика Остап.

— Конечно, Остап Ибрагимович, — несколько смущенно ответил Адам.

— Будем заправлять нашу «изотту-фраскини» покупным бензином, друзья.

— Это и лучше, Остап Ибрагимович, — закивал головой Козлевич. — Без лишних хлопот и опасений преследования.

— Да, командор, преследований нам уже достаточно, — поддакнул Балаганов. — И все же, что это за многообещающее дело ждет нас в Мариуполе?

Остап помолчал какое-то время и поведал своим друзьям, что его привело к решению ехать туда.

Сверкающая лаком кузова и никелем фар и бамперов «изотта» с единомышленниками неслась по пыльной дороге.

Великий предприниматель, непревзойденный автомеханик и эксперт по антиквариату чувствовали себя великолепно.

Утро было солнечное. Над степью висели жаворонки. Перед колесами машины выпархивали дорожные пичуги. Горизонт, к которому мчался автомобиль, был чист и прозрачен.

Небольшой городок встретил их шикарную машину приветливо. Городская общественность была извещена о том, что кто-то проедет из заграничных людей, но кто проедет и с какой целью — не знала. Поэтому вдоль главной улицы стояли школьники с модными плакатами: «Привет германскому пролетариату!», «Решительно ответим на ультиматум мировой буржуазии!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Все это с калейдоскопической быстротой пронеслось мимо экипажа автомобиля. И компаньоны только успели приветливо помахать встречающим руками.

А когда на краю городка Козлевич остановился, чтобы долить из бидона бензин в бак машины, Остап спросил прохожего:

— Товарищ, а кого там встречают?

— А кто его ведает, начальник. Говорили, каких-то германских генералов будто… — и зашагал по дороге, все время оборачиваясь и поглядывая на пассажиров в заграничном шикарном автомобиле.

Единомышленники-компаньоны ехали уже добрых три часа, когда Остап после молчаливых своих размышлений сказал:

— Мой расчет, камрады, был правильным. Но я не предположил, что во время нашего отсутствия в ДОЛАРХ пожалуют-таки немцы. А когда энкавэдисты увидели, что заграничники дважды приезжали к нашей конторе, то не вытерпели и взялись за обыск нашей квартиры. Вот вам и объяснение всему, друзья.

— Нет, нет, — тряхнул своими рыжими кудрями бывший старший научный сотрудник общества и эксперт. — Это Всевышний отвел их от нас, командор и Адам Казимирович.

— Но насколько я помню, в Черноморске, Остап Ибрагимович и вы, Шура, утверждали, что Бога нет. И сумели меня в этом убедить, — мельком взглянул на Балаганова Козлевич, ведя машину.

Великий комбинатор и предприниматель молчал. Смотрел на красивую местность, по которой мчалась их «изотта», а затем сказал негромко:

— Знаете, Адам, есть Бог или нет Бога, науке неизвестно. И не будем дискутировать на эту тему. Как вам известно, я был рьяным атеистом и сумел преподнести убедительный урок ксендзам, которые вас просто эксплуатировали, Адам Казимирович. Но сейчас, после случая в Москве с нашим рыжеголовым компаньоном, чудом избежавшего допра и моими опасными приключениями на румынской границе, я пока повременю с дальнейшими своими выводами.

— И правильно, и правильно, Остап Ибрагимович! — горячо заговорил Балаганов. — Если по справедливости, так это еще никому неизвестно, и той же науке, как вы сказали. И не надо обострять наши отношения с Всевышним.

Выехав из Киева в конце дня, компаньоны заночевали у реки, хорошо поужинав тем, что припасли в дорогу. Спали у стога прошлогодней соломы, вынув из автомобиля сидения и то, что можно было подстелить под себя. И вот сейчас мчались навстречу многообещающему делу, которое изложил своим единомышленникам великий комбинатор.

«Изотта-фраскини», ведомая уверенной рукой непревзойденного автомобилиста, проезжала холмистую местность и ее экипаж увидел в стороне от дороги троих парней. Обнаженные по пояс, они деловито раскапывали один из курганов.

— Стоп, Адам! — приказал Бендер. — Свернем с дороги и подъедем к ним. Не иначе это кладоискатели, а?

Машина, перевалив через неглубокий кювет, проехала полем и остановилась возле работающих молодых людей. Лопаты в их руках энергично отбрасывали землю в сторону.

Некоторое время путешественники с явным одобрением смотрели на их работу, затем Бендер спросил:

— Если не ошибаюсь, товарищи, вы археологи?

— Ага, — ответил высокий с мохнатыми бровями-треугольничками над очками.

— И что же вы надеетесь здесь найти? — дружелюбно спросил Остап, взял ком глины и размял его пальцами.

— Как что, товарищи. Клад Гетмана Полуботка, — ответил другой ростом пониже и стриженный наголо под машинку.

— Гетмана Полуботка? — переспросил Бендер. — Кто такой? Что-то не слышал… — подошел ближе он к кладоискателям.

— Историю надо знать, товарищи, — нравоучительно произнес третий, одевая майку, так как знойное солнце уже окрасило до красноты его спину и руки. И, наверное, сильно напекло голову с белесой щеткой волос. — Так-то — и повторил: — Историю надо знать, товарищи…

Звали любителя слова «товарищ» и знатока истории, уже натянувшего на себя майку, Генка Лантух.

Эта тройка молодых людей решила заняться поисками кладов уже давно. А в этом году и приступила к реализации задуманного. А началось это…

Машина с компаньонами помчалась от молодых кладоискателей на предельной скорости. Бендер говорил:

— Теперь вы поняли, что поиски кладов не только титанический труд, но и мифический. Где уверенность, что в том кургане что-то есть? Никакой…

— Никакой, командор, — потирал натруженные руки Балаганов, никогда еще так не занимавшийся физическим трудом за всю свою жизнь, если не считать распил пудовых гирь, похищенных у Корейко.

Козлевич молчал, соглашаясь с Остапом, кивал головой.

— Единственное, что мы увезли от этих энтузиастов-археологов, так кое-какие полезные нам сведения, которые, я считаю, могут нам в дальнейшем пригодиться, — резюмировал Остап.

— Надо было все же, командор, взять с них вступительные взносы в наш ДОЛАРХ, — произнес рыжеголовый научный сотрудник общества.

— Пусть эта льгота будет им платой за те сведения, которые я уловил, Шура.

— Ну что ж, пусть… — согласился тот.

— Есть вещи, друзья, которые зачастую трудно поддаются определению их стоимости. Так и то, что выболтали мне эти ребята. На первый взгляд эти сведения кажутся малозначительными, но поскольку мы прочно вступили на путь коммерции с антиквариатом, то…

— Да, надо проверить и это, Остап Ибрагимович, — взглянул на начальника Козлевич.

Машина с компаньонами мчалась по дороге через поле.

— Смотрите! — неожиданно закричал Балаганов, указывая на непонятную громаду в виде дома в стороне. — Что это?

— Адам, давайте подъедем и разберемся, — распорядился командор.

Когда подъехали и вышли из машины, Остап сказал:

— Танк. Времен гражданской войны, а может и мировой…

Это был почерневший от времени и загрузший в чернозем английский танк. Множество его заклепок уже проржавели, а дуло пулемета, торчащее из его корпуса, было погнуто и висело как макарона.

— Видавшая виды машина, — попытался открыть люк и заглянуть во внутрь Козлевич. Он уже намеревался выкрутить из этой махины какую-нибудь деталь на всякий случай. Но проникнуть в танк, а тем более к мотору, ему не удалось. И он соскочил на землю.

— С интересом, значит, как я понимаю? — подошел к единомышленникам старик. Загорелое, свежее лицо его, смотрело добрыми глазами. В рубахе, с расстегнутым воротом и в полосатых штанах, заправленных в белые от пыли сапоги, старик походил на мельника.

— Это железо немало пролило кровушки, видать, — вздохнул старик. — Далече проезжаете, господа хорошие? — прищурился он, глядя то на одного, то на другого путешественника.

— Да, далеко, папаша, в город и дальше… — неопределенно ответил Бендер. И неожиданно для самого себя и своих друзей спросил — Вас подвезти, папаша?

— А што, можно, никогда в такой роскоши не ездил, — взглянул тот на автомобиль, качнув головой.

Ехали через деревню. Жителей не было видно. Очевидно, все были в поле. И только кое-где из-за оград высовывались любопытные ребятишки и старухи.

Старик оказался пасечником и звали его Стратионом Карповичем.

— Айда ко мне на пасеку, медком угощу, а? Майским, — предложил старик, когда проехали деревню и свернули к лесу.

— А что, наш польский товарищ не откажется от такого гостеприимного предложения, — взглянул загадочно на Козлевича Остап.

Адам Казимирович, поняв своего начальника, что тот пригласил его на роль иностранца, по-польски ответил:

— Очень благодарен буду пану хозяину.

Бендер тут же перевел и без того понятные слова автомеханика, на что Стратион закивал головой, указывая, где сворачивать на просеку.

На огромной поляне был целый пчелиный город. А рядом тенистый двор с огромным садом и аккуратным домиком с окнами на пасеку.

— Старухи нет, померла. Живу один, — пояснил хозяин, когда все вышли из автомобиля. — Присаживайтесь, господа хорошие.

Гости уселись за длинный дощатый стол под старой грушей. И вскоре перед ними появилась глиняная миска с душистым медом и белая хлебина домашней выпечки.

— Ох, спасибо, папаша, — макнул поджарую корочку в мед великий комбинатор-предприниматель-антиквар, жмуря от удовольствия глаза.

— Очень благодарен, пан, — закивал Козлевич, продолжая говорить по-польски.

— Спасибочки, Стратион Карпович, спасибочки, — не забыл выразить свою благодарность и Шура Балаганов.

Хозяин не ел, сидел и рассказывал:

— Жизнь прошел я нелегкую. И воевал, и голодал, в гражданскую черви чуть не сьели, да выжил. Пасечником в мои годы лучше всего быть, как я понимаю, господа хорошие. Пчела самый полезный друг человеку. Она издревле спутница нам. Я все по опыту веду. Яд пчелок лечит ревматизм, гангрену и сердечные болезни. А продукт пчелок — прополис, к примеру, лечит язвы и чахотку, милые… А маточкино молоко…

— Что такое прополис, Стратион Карпович? — пролил струйку меда на стол Балаганов.

— А это пчелиный клей, уважаемый. Строительный материал пчелок как бы. Соты им крепят пчелки к рамкам и всякие щелочки в них заделывают. Очень полезное вещество, я вам скажу. Особенно пчелки прополисом заделывают все щели в ульях, готовясь к зимовке. Вот если пчела особенно усиленно заделывает все отверстия, значит, зима будет лютой. Ежели слабо, значит, зима будет теплая. Этот клей пчелы собирают на почках тополя, каштана и многих других растений. Жизнь пчел очень интересна, — потер руки хозяин. У них такой порядок, что народу у них поучиться надобно. Я бы вам порассказал много занимательного, да вижу, что спешите ехать.

— Нет, отчего же, рассказывайте, рассказывайте, Стратион Карпович, — подбодрил старика Остап. — Послушаем? — взглянул он на своих камрадов.

— Конечно! Конечно, господин хозяин! — закивал поляк.

— Послушаем еще как, Стратион Карпович, — тряхнул рыжей головой Балаганов, макая хлеб в миску с медом.

Рассказывать о пчелах была страсть старика и он не замедлил продолжить:

— Пчелы на нашей земле живут уже миллионы годов, уважаемые. Пчела видит, слышит и все понимает. И чем пчела старше, тем она лучше видит и больше тянется к свету. Красного цвета пчела совсем не различает. Красные маки она видит черными, белые маргаритки — зелеными, а зелень ей кажется светло-желтой. Со дна чашечки цветка пчела хоботком высасывает нектар. А сахар она увлажняет слюной и водой, а после всасывает этот раствор опять-таки хоботком. Устройство рта у нее самое что ни есть универсальное. Запах пчела в десятки, а то и в сотни раз лучше различает, чем человек. Пчела все слышит, хотя некоторые специалисты и считают ее глухой. Силой она обладает большой. Ежели конь тащит груз равный своему весу, то пчела тянет груз в двадцать раз больше, чем она сама.

— Ух ты! — не сдержался Балаганов.

— А што же, вот так, мои милые. А пчел по складу своему много разных. Среднерусские, украинские, дальневосточные, кавказские, тальянские, значит. Вот это медоносные пчелы, — указал на улейный город хозяин. — Они живут семьями, роем. У хорошего пчеловода семья составляет 20–30 тысяч пчелок. И живут они от 30 дней до нескольких месяцев. Изнашиваются от работы. Зато трутни живут 6–8 месяцев, на всем готовом. Матка живет два-три года, случается и до пяти лет. Еще медку, уважаемые гости? — спросил Стратион Карпович, видя как Остап внимательно рассматривает чашу с остатками в ней меда.

— Ой, нет, нет, спасибо, дорогой хозяин… Я смотрю на чашу эту…

— А-а, эта и еще есть, от нашего графа попала ко мне, господа-товарищи уважаемые. Расскажу после… Да, пчела откладывает мед в соты. Строит она их из воска. Воск вырабатывают пчелы сами. Соты пчелы в ульях разделяют на отделы. Средние соты они выделяют для расплода. Здесь в особой чистоте они откладывают яйца и каждую ячейку запечатывают воском. Через 21 день появляются молодые пчелки. Члены каждой пчелиной общины заняты все время работой. Труд они разделяют между собой. Одни часовые, посменно дежурят у входа в улей. Другие заняты уборкой помещения. Третьи вентилируют жилище. Чистильщики чистят загрязненные ячейки…

Козлевич, чтобы не быть в стороне, кивал головой все время и наконец по-польски выдал:

— Какие умные насекомые, пан.

— Что он говорит? — посмотрел на Бендера Карпович.

— Он говорит, что это все поразительно для него, — не перевел, а изложил смысл сам от себя Остап.

— И я говорю, что просто дано все это богом, не иначе, — вытер капли меда на столе листкам, сорванным с дерева, Балаганов.

— Но у пчел есть и шлифовщики, господа-товарищи. Каждую ячейку они полируют до блеска, так как матка очень требовательна к чистоте. Она, прежде чем отложить яйцо в ячейку, зорко осмотрит ее и убедившись, что она чистехонька, только тогда откладывает, А вслед за маткой следует группа в 20 пчел — свита матки. У этой свиты одна единственная забота — накормить матку досыта молочком, когда та делает передышку. Глядишь и дух радуется от этой заботы… — улыбнулся пчеловод.

Остапу не терпелось уточнить историю чаши с медом и как — она попала к пчеловоду. Но он решил дать выговориться хозяину и спросил с нескрываемым интересом:

— И как это делается, Стратион Карпович?

— Как только матка прерывает хоть на секунду свою работу — откладку яиц, значит, каждая из пчелок свиты этой матки, протягивает к ней свой язычок с лакомым кормом, молочком, как я сказал. А за ними следует еще группа пчелок. И все они с медом, садятся вплотную на ячейку с яйцом и поедают свой мед. Вот тут-то они и выделяют тепло как в инкубаторе. Яйцо через три дня превращается в личинку. Тут опять группа мамок-кормилиц приходит на помощь и кормят личинку уже смесью меда с пергой. Каждую личинку пчелы — кормилицы посещают до десяти тысяч раз. Вот вы спросите, а как же пчелы своей семьи отличают от других? По запаху, милые, по запаху. Каждая семья имеет свой ароматический запах. Чудно, правда? А ведь так. Часовые ни за что не пустят чужую пчелу в свой улей. Никогда.

— Как в банке, значит? — улыбнулся Бендер.

— Ну, а дальше как же? — задал вопрос Балаганов.

— Матка откладывает два вида яиц, — продолжил свой рассказ-лекцию ученый пасечник. — Оплодотворенные, из них трутни получаются, самцы, значит. И яйца неоплодотворенные — из них получаются рабочие пчелы или матки. Каждая семья пчелок стремится увеличить свой род. В этом заслуга матки. Но когда она стареет и начинает медленно откладывать яйца, в общине начинается «заговор». Зачинщики заговора заставляют матку отложить яйца в построенные восковые мисочки. Затем, достраивают маточники и вот через 16 дней из них выходят молодые матки. Их может родиться пять-десять. Но маткой-царицей становится родившаяся первой, которая самая сильная и проворная. Она убивает всех своих сверстниц и остается продолжателем рода. От ядовитого жала родной дочери предстоит погибнуть и старой матке. Случается, что старой матке посчастливится избежать суровых законов пчелиной семьи. Это зависит от пчелок. Они просто жалеют ее и уберегают от встречи с молодой маткой. И тогда в семье остается и мать и дочь. Дочь — царица и мать, доживающая свой век пока не умрет своей естественной смертью.

— А кто такие трутни, Стратион Карпович? — спросил Балаганов.

Остап укоризненно взглянул на него, но тот не заметил.

— Трутни — это самцы в пчелиной семье. Они оплодотворяют молодых маток. Трутни не выполняют работ. Они усиленно питаются, укрепляют здоровье и готовятся к состязаниям в погоне за маткой, когда она вылетает для брака из улья. Их пчелы терпят как дармоедов лишь для продления своего рода. На зиму они изгоняют их из улья. Трутни жала не имеют. Очень любят тепло. А к добыче корма совсем непригодны. У пчел очень жестокие законы, милые гости. Они не терпят инвалидов и неспособных к труду по старости. Стоит пчеле потерять ножку и она изгоняется из улья. Если пчела родилась недоразвитой, она изгоняется тоже. Если крылья пчела потрепала, ее изгоняют тоже, как уже бесполезную.

— А сколько за сутки матка откладывает яиц? — снова спросил бывший эксперт. Он уже так был поглощен лекцией старого пчеловода, что снова не заметил недовольного взгляда своего командора.

Козлевич уже тоже наелся меда до отвала и продолжал играть роль польского гражданина, отлично все слыша и понимая хозяина. Но молчал, катая хлебный шарик по столу.

Бендер, чтобы не охладить уважительное отношение хозяина к ним, решил тоже проявить свой интерес к рассказу Стратиона Карповича и спросил:

— Наверное, много яиц?

— До двух миллионов в сутки, господа-товарищи, ежели хорошая матка, ну и хозяин о ней позаботиться хорошо. Пчелам нужна и вода, и перга, и корм обильный, и много-много другого.

— А что такое перга? — спросил на этот раз уже сам великий предприниматель.

— Да, перга? — взглянул на своего шефа Балаганов.

— Перга — она, значит, пыльца цветка, утрамбованная в ячейки и залита сверху медом.

— И все это пчелы? — спросил Остап.

— Все они, сами. Личинок кормят пергой пчелки, — чувствовалось, что пчеловод начал уже уставать от своего затянувшегося рассказа.

Но не тут-то было, так как последовал новый вопрос рыжеголового гостя:

— А зачем же вода, как вы говорили?

— Пчела без воды никак не может. Ее пьют пчелы на протяжении всей жизни. Ею вскармливают и личинки. И што интересно, воду носят в зобиках специальные молодые пчелы — водоносы. Водой они разжиживают загустевший мед, а при необходимости пчелы превращают воду в пары и тем самым понижают температуру в улье. Без воды пчелы в улье, как и человек в жизни, существовать не могут.

— Ну и ну, век живи, век учись… — покачал головой Остап. — Вот скажите, пчелы разговаривают, а?

— Говорят. Они говорят танцем и звуками между собой. И знают куда лететь и как обратно. И все без приборов. Пчела очень тонка к запахам и ее не обманешь.

— И сколько меду приносит один улей? — поинтересовался Балаганов.

— До 20 кило за летний сезон, ежели хорошо с ними поработать, — закурил трубку хозяин.

— Извините за нескромность, Стратион Карпович, сколько вам лет? — улыбнулся Бендер.

— Восемьдесят пятый идет, уважаемый гостюшко, а я, как видите, бодр еще, — улыбнулся в ответ хозяин.

Его лицо, освещенное солнечным светом, сквозь крону дерева, напоминало лик святого. Без морщин, необычайной свежести, с серебристой окладистой бородой.

— Ну, спасибо вам, Стратион Карпович, — поднялся из-за стола глава компаньонов.

— А может, еще медку, а?

— Нет, нет, спасибо! — в один голос ответили и Остап и его бывший старший научный сотрудник. Козлевич промолчал.

— Тогда на дорогу я вам кувшинчик налью, а чего…

И тут великий комбинатор, как бы вспомнив, сказал:

— Насчет чаш графских и еще чего-то обещали нам порассказать, хозяин…

— А то как же, как же, обещал, значит, господа-товарищи. Так вот, значит… И отец мой, и я служил у нашего помещика дворянина, конечно, Луки Касьяновича Приозерного, пасечниками. Хороший он был хозяин, грех жаловаться. А тут революция известное дело, гражданская война разная. И с белыми, и с Махно, и с Петлюрой, значит. Подался мой хозяин вон отсюда и оставил мне то, что не увез с собой. Кое-что пораспродал я, конечно… Сахар для пчелок нужен был… А вот эта чаша, иконы, да образки разные с лампадами, я и храню еще. Вернется он уже не вернется, это уж ясно.

— А взглянуть на это все можно, Стратион Карпович? — спросил Остап. — Может наш польский господин и купит что, а?

— Идемте в дом, покажу, а еще и бумаги разные от него остались, тоже покажу… — говорил хозяин, ведя в дом своих гостей.

Если старинные вещи: иконы, чаши, кресты, образки, наградные знаки дворянина Приозерного и образки разные для искушенного уже в этих делах Бендера, были не новостью, не в диковинку, то пачка писем и записей разных, да еще какие-то грамоты с сургучовыми печатями для великого скупщика антиквариата явились любопытной новинкой в этом деле.

Торг тут же состоялся. И компаньоны все, что только можно было купить у старого пчеловода, погрузили в свою машину.

С гостеприимным хозяином друзья распрощались после этого, как с родным. Каждый из них долго тряс руку старика, любовно глядя в его светлые глаза. И когда сели в автомобиль и поехали, Бендер сказал:

— Вот видите, как все интересно, как хорошо встречать хороших и знающих людей. Особенно стариков. С ними никогда не соскучишься, и мед, и лекция о пользе и жизни пчел и… — похлопал он рукой пачку бумаг, перевязанных тесьмой.

— И это, командор, — указал на новый мешок с закупленными предметами старины Балаганов.

— И это, Шура, и все, все… А вы что скажете, иностранец?

Адам оторвал свой взгляд от дороги, взглянул на своего предводителя и засмеялся.

— То же самое, Остап Ибрагимович. Мне и дальше играть роль плохо говорившего по-русски, украински?

— И дальше, Адам. Надо практиковаться, так как моя идея выдавать вас за поляка еще послужит нам в дальнейшем. Там, где понадобится заграничный эффект, камрады. Участие иностранца действует иногда на некоторых безотказно. Как появление шамана перед туземцами, ожидающими исцеления.

День клонился к вечеру. Справа от дороги снова потянулся лес. Слева зеленело поле. Дневной зной спал и жаром теперь тянуло не от солнца, а от нагретой за день земли.

В конце дня компаньоны заночевали в придорожной чайной. Ее содержатель отвел им комнату в своем доме за соответствующую плату.

Все дневные встречи и все еще сидящие в его душе треволнения из-за вынужденного бегства из Киева не давали Остапу долго уснуть. А когда уснул, то ему приснился удивительный сон.

В ушах Бендера отчетливо послышался стук аппарата Бодо. На бегущей из-под его клавиш ленте приказной голос читал:

«Всем, всем, всем областным и районным отделениям уголовного розыска. Задержать машину марки «изотта-фрасхини», цвет голубой. Пассажиров арестовать и препроводить в управление НКВД Киева…».

И вот их автомобиль на каком-то дорожном перекрестке останавливает группа энкавэдистов, которых Бендер видел будто в доме ВУАКа. Злорадно улыбаясь, старший из них сквозь зубы процедил:

— Ага, голубая «изотта-фраскини»! Вот вы и попались, голубчики.

И тут остальные хороводом трижды закричали:

— Бей врагов народа! Бей их автомобиль!

Энкавэдисты вдруг превратились в страшных громил, в руках которых замелькали железные прутья и они изо всех сил начали разбивать любимцу Козлевича.

Боже! Что туг поднялось! Адам упал пред погромщиками на колени и начал причитать по-польски, из чего можно было только понять:

— Матка боска! Матка боска!..

Балаганов мышью юркнул в стог соломы и начал прятать заветный пояс с деньгами, которые он носил вокруг талии, после того, как они изъяли деньги из банка.

Остап, гордо вскинув голову, держа ногу на подножке автомобиля, кричал:

— Не имеете права! Не имеете права!

И тут он увидел возникшую откуда-то энкавэдистку Клару. Она хохотала и отвечала:

— Имеем, имеем, имеем…

После этих слов Бендер проснулся и сел на кровати, обвода комнату своими черкесскими глазами. Смахнул со лба выступившую испарину от страшного сна.

Балаганов спал безмятежным сном на соседней кровати, тихо посапывая.

За окном уже рассвело, и новый день вступал в свои права.

Остап отыскал в коридоре рукомойник, умылся, вытер лицо хозяйским полотенцем и, не повесив его еще на гвоздь, произнес вслух:

— Как же это ты, Ося, не учел? Если и замел следы отъездом в дальние экспедиции, то машина… это…

Глядя перед собой в пространство, Остап ткнул полотенце на гвоздь и, не заметив, что оно упало на пол, вернулся в комнату. Растолкав Балаганова к подъему, он скучно сказал:

— Проснитесь, беженец, нас ждет небезопасная дорога.

— А-а, что? Почему небезопасная, командор? — зачесал златокудрую голову молочный брат.

— Собирайтесь, Шура, — приказал Бендер и вышел из комнаты.

Козлевич ночевал в машине, откинув спинку сидения. Он боялся, что его любимицу если не уведут, то обрежут кожу с сидений. А кожа была великолепная и вполне годилась для пошива обуви сапожниками-кустарями.

И когда Остап вышел во двор, то увидел, что Адам Казимирович уже обхаживает, по своему обыкновению, автомобиль. Подливает бензин из бидона в бак, проверяет уровень масла, протирает стекла, фары, и, конечно, мокрой ветошью обмывает лаковые бока кузова.

Остап некоторое время наблюдал за старанием своего друга-автомеханика, а затем подошел ближе, поздоровался и тихо сказал:

— Знаешь, Адам… — Бендеру очень не хотелось травмировать нежного Козлевича, ко он все же сказал — Нам придется расстаться с нашей красавицей «изоттой…»

Адам Казимирович в это время полоскал обтирочную тряпку в ведре и, услышав эти слова, медленно поднял голову и глазами полными ужаса взглянул на своего командора.

Остапу показалось, что кончики запорожских усов Козлевича зашевелились и поднялись к щекам.

— Как расстаться? — вымолвил он. — Остап Ибрагимович! — вдруг закричал он.

На этот крик из ночлежки выскочил с полотенцем в руке Балаганов, испуганно глядя то на Козлевича, то на Бендера.

— Что, что, что? — затараторил он. — Что случилось, командор? Адам Казимирович?

Бендер молчал. Затем спокойно подошел к Козлевичу, обнял его и голосом как можно ласковым сказал:

— Славный наш и нежный Адам Казимирович, не расстраивайтесь. Взамен «изотты» мы купим другой автомобиль. Другой марки и совсем иного цвета. Эта машина уже известна НКВД. Это мой промах, друзья. Если наши пути-дороги органам неизвестны, то автомобиль это тот же указатель для уголовного розыска. А вместе с ним и мы будем задержаны. Вам понятно мое объяснение? — спросил он.

— Нет, не понятно, — вырвалось у Козлевича.

— Бросьте бояться, Бендер, — недовольно сказал Балаганов. — Надо ехать и дальше на автомобиле.

— Поедем, но только до Харькова, — холодно сказал Остап. — И окольными дорогами.

У Козлевича выступил на лице пот от такого удара.

— Зачем же с ней расставаться? — сказал он, отдуваясь, от чего его усы отклонялись от своего привычного положения. — Так расстаться. Это… объясните, Остап Ибрагимович.

— Иными словами, вы хотите знать, почему это я именно сейчас пришел к такому решению? На это отвечу — вот почему…

И Остап подробно, немного приукрасив, поведал своим друзьям о своем сне.

— Ой, мама! — съежился Балаганов, когда их начальник закончил свой рассказ. — Это Всевышний нам подсказывает.

Козлевич молчал, держа все время в опущенной руке мокрую тряпку, из которой капала вода. Затем выплеснул воду из ведра и по-хозяйски выкрутил ее. Тихо спросил:

— А как расстаться, командор? Сжечь, утопить? Перекрасить?

— Нет, Адам. Не то и не другое, дорогой. Перекрасить как в свое время нашу «Антилопу» из зеленого в желтый цвет, а сейчас «изотту» из голубого в какой-нибудь другой, ничего не получится. Перекраска фабричного лимузина сразу же бросится в глаза первому встречному нам постовому милиционеру. А вот как продать, нам надо подумать, детушки вы мои. А сейчас в путь! И по окольным дорогам, подальше не только от больших городов, но и от городишек, камрады.

Остап и Балаганов еще ни разу не видели Козлевича таким грустным, убитым предстоящим расставанием со своей любимицей.

И когда ехали, все трое молчали. Понимая состояние легко ранимого Адама, Остап тронул его за плечо и тихо промолвил:

— Что поделаешь, Адам. Наше предпринимательство требует жертв, как и искусство, друг мой. Деньги есть. Мы купим машину другой марки и другого цвета. «Линкольн», «Форд», «Шевроле», «БМВ», «Опель», а может быть, и «Лорен-дитрих», как называлась наша «Антилопа». И еще какую другую, правда, Шура?

— Конечно, Адам Казимирович, купим, не расстраивайтесь, дорогой вы наш брат-автомеханик, — горячо поддержал Бендера тот, хорошо понимая состояние своих старших друзей.

— И даже можем купить настоящий «Роллс-Ройс», если попадется на столичном автомобильном рынке Харькова. Но он очень шикарный и впечатляющий для окружающих. Всем будет бросаться в глаза, а это нам совсем ни к чему, камрады.

После затянувшегося молчания Козлевич тихо спросил:

— И все же, братцы, что станется с нашей «изоттой»?

— Вот и проблема, друзья. Утопить или сжечь, рука не поднимается, — покачал головой Бендер.

— Не поднимется, братцы, — трагическим голосом подтвердил Козлевич.

— А продать ее в том же Харькове, который у нас впереди, чревато опасностью, — задумался Остап.

— А я продам, я продам, — заверил Козлевич. — Но гробить «изотту» я не позволю, — пристукнул рукой по рулю Адам. — У меня опыт, у меня опыт в этих делах, братцы, — горячо заверил он.

— Значит, так. Конечно, за нее мы не сможем получить свои две тысячи рублей. Но согласимся на меньшее. Ведь так, Шура?

— Конечно, конечно же, командор. Нам ни к чему оставлять след для легавых, если по справедливости, — тряхнул решительно рыжекудрой головой Балаганов.

— Нет, дорогой Адам Казимирович. В вашем опыте по продаже и покупке автомобилей и запчастей я не сомневаюсь. Но здесь дело, как вам известно, камрады, сугубо интимное, не подлежащее огласке, а тем более демонстрации нашего автомобиля на базаре. Адам Казимирович, надеюсь, вы хорошо знаете свой родной польский язык?

— Вполне, Остап Ибрагимович, — непонимающе взглянул на экс-председателя Козлевич.

— Прекрасно. Скоро вам придется говорить какое-то время только по-польски. Переводчиком буду я.

В Харькове было уже лето. Столица Украины была шумной. После городов, которые миновали единомышленники, казалось, будто за границу попали.

На автомобильный базар Остап категорически запретил ехать на «изотте», сказав при этом:

— Именно там НКВД и уголовный розыск могут и подловить нас, друзья. Поэтому… Вначале нам следует найти квартиру и выгрузить там все из нашей колесницы. Это раз. После этого побываем на рынке, но без машины. Предложим тем, кто хочет купить автомобиль.

— Без машины это пустой номер, Остап Ибрагимович, — покрутил кончик уса Козлевич. — Каждый захочет посмотреть и опробовать покупку.

— Конечно, будем приводить покупателей к «изотте», обещая им скидку.

— Нет, ничего не выйдет, командор, я тоже сомневаюсь в успехе такой продажи, если по справедливости, — согласился Балаганов с Козлевичем.

— Такой метод продажи вызовет подозрение. Не краденная ли? — подумают люди, — вздохнул автомеханик.

— Да, — задумался Бендер. — Товар — деньги, деньги — товар… Но я же вас спрашивал, Адам Казимирович, знаете ли вы польский?

— Спрашивали, — кивнул Козлевич. — Но что из этого, Остап Ибрагимович?

— А то, что мы поставим «изотту» у польского консульства и покупателям будем говорить, что она ждет их, верно, друзья? Что дипломат, который продает машину по случаю своего экстренного отъезда на родину, не может торговать автомобилем на базаре по своему положению, по своему статус-кво…

После этого непонятного слова для Балаганова и Козлевича они с уважением посмотрели на образованного своего начальника.

— Вы будете, Адам Казимирович, представлять этого дипломата, для чего и оденетесь соответственно, а я буду переводить ваши речи с польского. Причем, говорите, как можно длиннее о технических данных автомобиля, Адам.

— А нас спросят почему это… — начал неуверенно Козлевич.

— Вот когда спросят, я и отвечу, дорогой автомеханик, — перебил его Бендер. — Все. За дело.

Вскоре компаньоны сняли по объявлению квартиру и вкатили во двор свой лимузин.

Был вечер и начало продажи автомобиля было отложено до утра.

Утром, освободив машину от груза — мешков с антиквариатом, и оставив на хозяйстве Балаганова, Бендер с Козлевичем выехали проводить задуманную операцию. Но как они ни расспрашивали шоферов встречных машин, прохожих, никто не мог указать, где находится польское консульство, посольство.

— А может быть, такого консульства-посольства и нет вовсе в городе, Остап Ибрагимович?

— Обратимся в адресное бюро, Адам, — решил Остап.

Но и там великому предпринимателю ответили:

— Не значится, товарищ, такое.

— К милиции обратиться что-ли? — взглянул Остап на Козлевича, видя как его план далек от осуществления.

В это время они проезжали мимо очень большого дома, подъезды которого были залеплены множеством вывесок.

— Остановимся у одного из этих подъездов спаренных ульев, Адам, — сказал Остап и, выйдя из машины, стал изучать вывески. Это был огромный дом со множеством государственных учреждений, организаций и контор с замысловатыми названиями, аббревиатура слов которых вызывала невольный смех.

Среди такого множества учреждений в этом большом доме и находилось одно под вывеской: «Республиканское отделение ВОРВ». А чем занималось это учреждение, имеющее на вывеске после слова «Республиканское отделение» только свое аббревиатурное название ВОРВ было загадкой из загадок не только для простого смертного, но и…

Ходил анекдот, что даже сняли руководителя одной иностранной разведки за то, что тот никак не мог выяснить, что означают буквы ВОРВ и чем занимается эта контора. Этот руководитель дал задание своему лучшему агенту отправиться со своим лучшим помощником в ВОРВ и выяснить все досконально. У подъезда стоял, сверкая лаком и никелем, новенький автомобиль. Открыв дверцу для прохлады и свесив на землю ноги, сидел в нем водитель.

— Скажите, товарищ, — спросил агент, — что за учреждение ВОРВ? Чем оно занимается?

— Кто его знает, чем занимается, — ответил водитель. ВОРВ и ВОРВ. Учреждение как всюду.

— Вы что же не из этой конторы?

— Почему не из этой? Я в ВОРВе со дня основания работаю.

Не выудив сведения у шофера, шпионы вошли в вестибюль. Он ничем не отличался от многих других подобных. Деловито ходили служащие, бегали рассыльные девицы с бумагами. У входа сидел вахтер в традиционных галифе и гимнастерке.

— Чем же они тут занимаются? — начал присматриваться агент, многозначительно посмотрев на своего помощника.

Но тот не успел ответить, как мимо них пробежало несколько сотрудников ВОРВа, оживленно обсуждая, кто сколько купит и хватит ли на это денег. В разговоре улавливалось часто слово: «Цыплята, куры».

— Мне ясно, шеф, — сказал вполголоса второй шпион, — здесь дело касается не иначе как птицефабрики. Куры, цыплята, корм для них по льготной пайковой цене.

— И почему тогда ВОРВ? И не одной буквы «пэ» буквы слова «птица»?

На это помощник лучшего агента ответить не мог. И они пошли наверх. Остановились у больших стендов с множеством объявлений, приказов, распоряжений, перечня дежурных, расписаний политзанятий по группам и, конечно, стенгазетой.

— Теперь мы все узнаем, — с победоносным видом начал читать агент. — Не может быть, чтобы из этой служебной периодики мы не выяснили, что такое ВОРВ и чем он занимается.

И шпионы стали прочитывать все бумажки. Но в них шла речь о служебном быте, культпоходах, спортивных мероприятиях, об опозданиях на службу, о командировках, о соцсоревновании в процентах. И ни одного слова о служебных, рабочих делах. И везде это учреждение именовалось аббревиатурными буквами ВОРВ без расшифровки. ВОРВ и ВОРВ. Председатель ВОРВа, секретарь партбюро ВОРВа, председатель месткома ВОРВа…

Старший агент горько рассмеялся. Помощник сочувствующе посмотрел на него и вдруг с надеждой указал на листок.

— Вот! Наконец-то! — воскликнул он.

Шпионы уставились на приказ. В нем говорилось в пламенных выражениях, призывающих ворворцев восполнить недовыполнение плана.

Оба прочли внимательно приказ и забеспокоились.

— Как бы все-таки узнать, невыполнение чего? Ведь тут только проценты…

Увидели плакат: «Ворвовцы, улучшим работу в соответствии решений пленума!».

— Какая же у них работа? — теряя свое профессиональное самообладание прошептал старший агент.

— Надо поговорить со служащими, шеф, — подсказал тоже шепотом помощник.

— Рискованно, конечно, но придется. Товарищ… — ухватил «шеф» проносившегося мимо служащего. И взяв его панибратски под руку начал выспрашивать…

Но тот по непонятной для шпионов причине смутился и после паузы промолвил:

— Понимаю. Но у меня другие обязанности. А ВОРВ есть ВОРВ, товарищи.

И он побежал, откинув корпус назад, приложив руку ниже спины, как человек, которому приспичило немедленно посетить туалет.

Агенты переглянулись. Старший сплюнул и решительно открыл дверь одного из отделов.

В большой комнате за двумя столами сдвинутыми впритык друг к другу, сидело несколько человек. Они, по всей вероятности, совещались, но говорили вполголоса.

В их разговор вмешался вошедший:

— Извините, что помешал, я из газеты. Хочу спросить, — нетерпеливо переступил с ноги на ногу агент. — Что такое ВОРВ? И чем вы тут занимаетесь?

Сидящие онемели и если не пораженными, то сильно удивленными глазами уставились на «газетчика». Пауза затянулась до минуты.

— Товарищ, вы же видите, мы обсуждаем важный вопрос, — ответил человек в очках.

— Не мешайте работать! — грозно бросил другой — толстяк.

Шпионы ретировались в коридор. Начали советоваться. Помощник предлагал уйти, чувствуя опасность. Но старший, — зная, что за невыполнение задания по головке их не погладят, нервно вымолвил:

— Я не могу уйти без данных о их занятиях, о их работе.

И он гневно открыл дверь кабинета председателя. Но главы этого учреждения не было. И тут в кабинет вошла женщина в модной одежде и с локонами-завитушками. Она холодно посмотрела на посетителей и хотела уже уйти, видя, что председателя нет, но ее остановил агент.

— Извините, пожалуйста, вы не можете нам объяснить, что такое ВОРВ?

— ВОРВ? — подняла сильно наведенные черным брови женщина.

— Да, это учреждение, где вы работаете?

— Понимаете, я совсем недавно здесь оформилась и поэтому…

— Но все-таки, в общих чертах?…

— В общих чертах? Это в каких же? — улыбнулась сотрудница. — Понимаете, я в основном по взносам… — и стремительно унеслась из приемной.

Агенты вышли за ней в коридор и старший, нервно зачиркал спичкой, прикуривая.

— Нет, принципиально…

Был конец служебного дня. Отделы пустели, уборщицы приступали к уборке помещений, звякали их ведра.

— Так чем же они здесь занимаются? — чуть не рыдая прошептал агент, смотря на старательных уборщиц…

— Итак, мы избавились от маяка, который указывал энкавэдистам наш путь, — говорил Остап, когда они вернулись в комнату своего постоя. Здесь ждал их Балаганов с вещами, выгруженными из проданной машины.

Тройка компаньонов-единомышленников устроила товарищеский обед, для которого за покупками сходил хозяйственный Балаганов.

Бендер развернул на тумбочке карту, купленную им у какого-то высоковозрастного бывшего гимназиста, очевидно, любителя географии и сказал:

— Конечно, отсюда мы могли бы прекрасно и с комфортом доехать до Мариуполя поездом и купить автомобиль уже на месте. Но из-за нашего антикварного груза, — взглянул он на мешки, стоящие в углу комнаты, — машину купим здесь. Тем более, как я понимаю, в столице Украины выбор продаваемых автомобилей должен быть намного больше, чем в захудалом Мариуполе.

— Так зачем же мы туда едем, в этот захудалый Мариуполь, командор? — не удержался рыжеволосый компаньон.

— Ах, да, — посмотрел на своих друзей Бендер. — Главного-то я вам и не сообщил. Во-первых, чтобы реализовать наш товар в портовом городе. А во-вторых… — сделал паузу Остап. — Едем в Мариуполь потому, что там после ухода деникинцев местная буржуазия и наезжая бежала оттуда в Крым. Военные корабли вывозили их из города. Имеются сведения, что катер «Святитель», который эвакуировал банковское золото, подорвался на мине и затонул. Миллионные ценности «Святителя» и сейчас лежат на дне Азовского моря. Вот нам и предстоит достать их.

— Как из моря? Командор, ведь это же… — уставился округлившимися глазами Балаганов на своего начальника.

— Ничего страшного, дорогой компаньон Шура. Существуют водолазные костюмы, снаряжение и не только, друзья. И мы найдем эти сокровища и поднимем их со дна, — уверенно заявил великий предприниматель. — И море преподнесет нам…

— На тарелочке с голубой каемочкой? — засмеялся эксперт.

— На этот раз, камрады, на поплавке с золотым ободком! — воскликнул Остап.

Козлевич все время молчал. И Бендер, взглянув на него, сказал;

— Но вернемся к автомобильным делам. Машину покупаем здесь, ведь так, Адам Казимирович?

Козлевич сидел с опущенной головой и вид у него был траурный.

— Ну же, Адам, мы же договорились компенсировать вашу любовь к «изотте» другим еще лучшим автомобилем. Послезавтра воскресенье, базарный день. Шура остается на хозяйстве и будет ждать нас с новым автомобилем. Утром, пораньше, мы с вами отправимся за новой машиной…

Остап встал и ласково дотронулся рукой до плеча грустного Козлевича, Это же сделал с другой стороны и Балаганов.

Адам Казимирович скорбными глазами посмотрел на Бендера, затем на Балаганова и спросил:

— А не выпить нам, братцы?

Через день во двор дома, где квартировалась компания единомышленников, въехал сверкающий лаком кузова и никелем своих частей: фар, бамперов и обкладок дверец салона, роскошный лимузин темно-синего цвета, назвать который старым никак было нельзя. Это был настоящий «майбах» с откидывающимся кожаным верхом над кузовом автомобиля. Его мощный шестицилиндровый мотор работал почти бесшумно, ровно и надежно.

Адама Казимировича было не узнать. Он весь светился радостью, счастьем. Кончики его усов не отвисали, а, казалось, распрямились параллельно его сияющим глазам. Он тут же занялся старательным обхаживанием нового своего детища.

Остап и Шура переглядывались и довольные видом и действиями своего старшего друга, понимающе улыбались.

— Отъезд завтра на рассвете. Автомобиль заправить и подготовить к дальней дороге. Балаганову вступить в новые обязанности стивидора нашего корабля. Погрузить и закрепить наш багаж. Всем иметь хорошее настроение в пути. Вперед, нас ждут необыкновенные великие дела, камрады!

«Майбах» с тремя единомышленниками по археологии и антиквариату, а теперь и по поиску заветного подводного клада, мчался к Азовскому морю. Навстречу катились телеги. Укрытые Камышевыми и соломенными матами, они везли в Сталино азовскую рыбу и черешню.

Проехали Еленовку, Волноваху, Сартану и за Жабовкой путешественники увидели дымные трубы и огненные домны заводов.

Въехав в Мариуполь, Козлевич приостановил машину и спросил:

— Куда теперь, Остап Ибрагимович?

— Конечно же, в порт, Адам Казимирович. Но прежде давайте узнаем, где тут квартирная биржа, если есть такая.

Расспросив встречных прохожих, они вскоре выехали в центр города и отыскали бюро по продаже и купле недвижимого. Здесь Остап познакомился с маклером, который, узнав, что хочет приобрести такой видный гражданин, сразу же начал предлагать разные адреса продающихся домов.

Центр, слободки у рыбачьей гавани и улицы прилегающие к верхней части города, Бендер решительно отверг, сказав:

— Только порт, заграничный порт, как вы говорите, уважаемый коммивояжер.

И когда маклер, порывшись в своих записях, назвал и обрисовал дома и квартиры в районе порта, Бендер тут же пригласил его в машину и они поехали по адресам, не теряя времени.

К вечеру тройка предпринимателей облюбовала небольшой кирпичный домик под черепицей, отгороженный от улицы и от соседних домов высоким забором. Находился он у самого порта и имел просторный двор с сараем более капитальным, чем сам дом.

— Это нам очень подходит, — заявил Козлевич, — есть где надежно автомобиль ставить.

— Домик, конечно, не сравнить с домом отца Никодима, — тряхнул кудрями Балаганов, — но жить можно.

Хозяевами этого дома были греки Валерос. Хозяина звали Манолисом, а его жену Орсолой. Греки продавали свое жилье срочно, в связи с выселением их в Грецию, подданными которой они были. Торговались недолго. Маклер получил свои комиссионные, Валерос Манолис плату за дом с сараем и уже к вечеру глава компаньонов держал в руках купчую на право владения этим домом.

До отправки хозяев на родину надо было ждать три дня, а то и больше. Пароход должен был прийти за выселяемыми из страны Советов через несколько дней. Но когда, точно никто не знал, даже греческий представитель от консульства. И Остап согласился какое-то время пожить совместно с семьей Валерос, которая пришлась ему и его друзьям по душе.

Вечером они с выселяемыми на родину пили чай с черешней, ели вкусные розанцы — хрустки, которые искусно жарила в масле Орсола, макали их в вазочки с айвовым вареньем и вели задушевные беседы.

Детище Козлевича — «майбах» стоял в просторном сарае-гараже и Адам Казимирович отдыхал вместе со всеми. Сидели у открытых окон с видом на море и порт, откуда доносились гудки пароходов и перезвон грузовых кранов.

А днем Бендер и Балаганов носились по городу. Знакомились с базаром, с магазином под вывеской: «Торгсин» и узнавали все о водолазных делах в морском порту.

Адам Казимирович в их отсутствие шел в гараж, осматривал машину, обтирал ее в очередной раз от пыли и с удовлетворенной душой выходил во двор. Здесь он зачастую играл с детьми Валерос Тасией и Павлакисом, у которых была небольшая юркая и веселая собачонка по имени Звонок.

За время ожидания отправки греков на родину, компаньоны выгодно продали им часть своего антиквариата. И не только семье Валерос, но и другим, тоже отплывающим в Грецию.

И вот настал день, когда пришел пароход за выселяемыми греками, жившими в Мариуполе. Пароход с названием «Катарини» привез стране, строящей социализм, сельскохозяйственные машины, маслины и горы ящиков с апельсинами и лимонами. А обратным рейсом он должен был забрать выселяемых из страны Советов своих соотечественников.

Единомышленники пошли провожать отбывающих на родину, желая заодно познакомиться, как это будет все происходить.

И греков и компаньонов волновал таможенный досмотр, при проходе через который у отплывающих могли конфисковать то, что было не дозволено к вывозу за границу.

Но все проходило благополучно.

Тасия держала на руках собачонку и очередь пассажиров на пароход медленно продвигалась через турникет и заслон с представителями таможни, пограничников и консульства. И семья Валерос уже проходила этот заслон, когда неожиданно для всех разыгралась трагедия.

С парохода через рупор было объявлено вначале по-гречески, а затем и по-русски, что собаки и другие животные на пароход не допускаются ни под каким видом. Причину этого ни советская сторона, ни капитан греческого парохода не объясняли. Нельзя и все. И семье Валерос категорически было приказано оставить собачонку на берегу и идти на посадку. Боже, что тут поднялось! Казалось, что весь порт и акватория его всколыхнулись от рыдающих криков детей Тасии и Павлокиса.

Несмотря на все уговоры Манолиса, Орсолы, пассажиров и провожающих, таможенное начальство, представитель консульства и капитан «Катарини» были неумолимы.

Звонок юркнул между ног пропускников и пассажиров и скачками понесся к трапу парохода, по которому уже поднимались его хозяева. Но вахтенные моряки у трапа под строгим наблюдением капитана отогнали собачку в сторону и она заметалась по пирсу вдоль борта парохода, жалобно скуля и повизгивая. И в ее голосе, казалось, слышалось человеческое прощальное рыдание.

Моряки у трапа сочувствовали плачущим детям, стоящим на борту парохода и жалобным завываниям Звонка, но ничего сделать не могли, видя грозные взгляды своего капитана, смотрящего с командного мостика.

Компаньоны стояли среди провожающих за деревянными отгородками и сочувствующе смотрели на трагедию, разыгравшуюся между маленькой беспомощной собачкой и отплывающими ее хозяевами. Смотрели и ничем помочь не могли.

И тут Козлевич не выдержал. Он попросил таможенников разрешить ему пройти на причал, чтобы поймать собачонку и унести — ее домой. К удовлетворению всех присутствующих ему было это разрешено.

Адам Казимирович бросился по причалу к пароходу за Звонком. Но несмотря на все ласковые призывы сердобольного Адама и попытки, поймать собачонку ему никак не удавалось.

Звонок отбегал вдоль пирса так далеко, что угнаться за ним Козлевичу было не под силу, а затем проносился мимо расставленных рук автомеханика и вновь пытался проскочить по трапу на пароход.

Поняв всю несостоятельность осуществить свои намерения, Адам Казимирович изрядно вспотев, как отчаянный футболист на поле за мячом, был вынужден вернуться за перегородку к своим друзьям.

Настал трогательный миг отплытия «Катарини». Над портом разнесся протяжный гудок парохода и все провожающие и отплывающие замахали руками и платками.

Звонок еще раз попытался проскочить между вахтенными на трап, но тот уже оторвался от пирса и он, ударившись о край трапа, жалобно взвизгнул и упал на причал. А трап пошел вверх все выше и выше.

Послышались команды греческих моряков, поползли канаты на лебедки парохода и за кормой его забурлила вода от винтов. Железная плавучая громада начала медленно отходить от стенки причала.

Звонок прыгал, тоскливо завывал, бежал вдоль отдаляющегося борта парохода с его хозяевами.

Сцены прощания отплывающих и провожающих были трагическими. Но еще более трагическим было поведение Звонка. И когда пароход отошел уже на приличное расстояние от пристани, многие люди вскрикнули, увидев как Звонок бросился с пирса в море и изо всех сил работая лапками, поплыл за удаляющимся пароходом.

Возгласы сочувствия были настолько слышимыми, что таможенники начали убирать турникет, и когда открылся проход, то все люди бросились по пирсу, продолжая махать руками удаляющемуся пароходу. А за ним все менее отчетливей и отчетливей виделась среди волн головка выбивающейся из сил собачонки по имени Звонок.

— Какая преданная собачка, — покачал головой Бендер, когда единомышленники невесело возвращались домой.

— Сволочи они и пароходные греки, — сплюнул со злостью Балаганов. — Что им стоило пропустить Звонка. Устроили такую драму.

Адам Казимирович молчал. И если бы Остап и Балаганов заглянули бы в его лицо, то увидели, что на глазах их друга застыли слезинки.

— Скверные люди, — ни к кому не обращаясь произнес Козлевич.

Бендеру и Балаганову было ясно, кого их старший друг имел в виду.

После проводов греческой семьи Валерос трое компаньонов уселись за столом на открытой веранде купленного ими дома. На столе у самовара стояли розеточки с айвовым и черешневым вареньем, оставленным уехавшими греками. Пили чай и Остап говорил:

— Вы заметили, камрады, что отплывающие в заграницу были не только греки. Среди них были и турки, и персы, и другие национальности.

— А один был такой черный, негр, наверное, — вставил Балаганов, обсасывая ложечку с вареньем.

— Я часто любил говорить, что я сын турецко-подданного. Но на это у меня нет никаких прав. И если бы я мог это доказать, то сказал бы: «адье» стране строящей социализм, — усмехнулся великий предприниматель, — Но провожая Валеросов, мы получили ясное представление, как происходит таможенный досмотр, проверка и оформление документов и прочее. Нам это может пригодиться, камрады, когда мы, имея капитал, помашем ручками стране Советов. Так как, дорогие мои единомышленники, вы как и я не интересуетесь проблемами социализма. Не желаете переделываться в послушных идеальных человеков, для которых общественные интересы значительно важнее, чем личные. А это, по-моему мнению, является ни чем иным, как утопией. Вот, например, вы, дорогой Адам…

Козлевич пил чай присовокупляя к каждому своему глотку ложечку то одного, то другого варенья и никак не мог избавиться от гнетущего настроения после гибели Звонка.

Остап взглянул понимающе на него и продолжил:

— Вы, Адам, смогли бы вот сейчас взять и отдать бесплатно свой «майбах», скажем, какому-нибудь там дому пионеров? Руководствуясь интересами общества, а не личными?

— С какой стати! — возмутился Козлевич. — Причем здесь дом каких-то пионеров? — чуть было не взволновался автомеханик от такого предположения, немного отвлекаясь от трагедии с собачкой.

— Или, скажем, разрешили бы пользоваться вашим автомобилем какому-нибудь ударному коллективу? — не унимался Бендер.

— Да с какой стати, братцы? — даже привстал Адам Казимирович. — Остап Ибрагимович, что за вопросы такие каверзные? Я и так расстроен происшествием в порту, а тут и вы еще, — сел и с явным беспокойством отхлебнул чая он.

— А вы, Шура?

— Я, командор? — тряхнул рыжими кудрями бывший эксперт ДОЛАРХа, — Ни за что! — звякнул он ложечкой в подтверждение своих слов.

— Вот видите, как все просто? А в стране, в которой поселила нас судьба, все наоборот. Все должно быть общим, коллективным.

— И даже миллионеры, как я понимаю, командор, — подтвердил Балаганов.

— И миллионеры, Шура. Но их в социалистическом обществе нет и не может по правилам существующей системы быть. Они растворились в тех же коллективах. Они тайные. Пример вам — Корейко Александр ибн Иванович, — засмеялся великий комбинатор. — И как этого командиры строящегося социализма не могут понять, что даже ребенок уже тянется за своей соской или игрушкой с криком: «Мое!». А они взрослых дядей и тетей хотят загнать в общее стойло и выделять каждому по заслугам паек…

Рассуждения Остапа Бендера было прервано громким стуком в калитку ворот.

— Ну-ка, Шура, сходите и узнайте, кто это к нам добивается, — распорядился Остап.

Балаганов метнулся к воротам и Бендер хотел было продолжить рассуждение о своем несогласии с социалистической системой молчащему Адаму Казимировичу, как вдруг прозвучал радостный возглас Балаганова:

— Адам Казимирович! Командор! Посмотрите, кто вернулся!

Бендер и Козлевич сбежали с веранды к воротам и, пораженные радостью, остановились.

Перед ними стоял человек в морской безрукавной тельняшке и в выцветшей мичманке на голове. На его руках с синими наколками бывалого моряка лежал, подобрав под себя лапки, Звонок.

— Боже мой! Боже мой! — запричитал Козлевич, нежно беря из рук моряка почти безжизненную собачку, — Каким же образом? Каким образом? — разволнованный необыкновенной встречей, повторял Адам Казимирович, — держа на руках вздрагивающего песика.

— Шел на баркасе, — начал рассказывать моряк. — Смотрю, поплавок. То появится, то исчезнет. Подошел ближе, а это она, — указал он на Звонка. — Тонула уже, ну я ее за ошейник и к себе. Предложил рыбки, не захотела. А другого у меня ничего не было. Воды нахлебалась, как видно, изрядно. Текло из нее, как из хорошего утопленника. А когда рассмотрел ошейник, а там: «Звонок — Валерос».

— Ну, любезнейший, проходите к нам в гости. Вы у нас самый дорогой человек теперь, — взял за руку Остап моряка с одной стороны, а Балаганов с другой. — Идем, идем, мичман, — приглашал Бендер. — Выпить хотите?

— Не откажусь, — довольным голосом ответил неожиданный спаситель Звонка.

— Адам Казимирович возился уже с собачкой, подставляя Звонку еду, но песик, находясь в шоке от пережитого, слезливыми глазами, полными тоски, смотрел на него и от еды отворачивался. Свернувшись калачиком, он лежал в углу на своем привычном тюфячке и, убитый горем, не проявлял никакой активности жизни.

— Переживает трагедию, — сказал Козлевич, поглаживая собачку по головке.

— Ничего, придет в себя, с собаками такое бывает, — сказал моряк. И что, правда, бросился в море за хозяевами? — спросил он.

Об отъезде хозяев и о подвиге Звонка ему уже рассказали Остап и Балаганов.

— Представьте себе, такая преданность, такая преданность, — выставил на стол бутылку водки Остап. И скомандовал: — Шура, тащите закуску сюда. — Затем сказал — Ну, будем знакомиться. Я — Остап, он Шура, а нашего старшего зовут Адамом.

— Очень приятно, друзья. А меня величайте Федором, а если по отчеству, то Николаевичем, а по фамилии я Прихода. Я служу смотрителем маяка, а в свободное время промышляю рыбкой.

— Очень славно, Федор, рад знакомству, прошу, — наполнил щедро стакан Остап и налил понемногу себе и своим компаньонам.

Бендер не любил алкоголь и строго контролировал своих нижних чинов, но когда было надо, то великий предприниматель позволял себе и своим единомышленникам выпить столько, сколько требовали обстоятельства. И такие обстоятельства сейчас как раз и сложились. И виной этому было не только спасение славного Звонка, а знакомство со смотрителем местного маяка, а значит, и очень опытного моряка, знающего, очевидно, немало нужного для осуществления затеи Бендера.

Когда выпили по случаю спасения Звонка и знакомства, Остап спросил Федора:

— А каким это образом вы узнали, что собачка именно из нашего двора? Ведь на ошейнике адрес не указан?

— Да кто же не знает грека Валероса? Классный жил здесь грек, — обвел он взглядом веранду и двор. — Такую хорошую распивочную держал в порту, всегда и в долг мог дать выпить. А если надо, то и деньгами ссудить мог. А жена его Орсола отличную закуску готовила. А для детворы изготовляла удивительные восточные сладости. И халву, и микадки и даже мороженное, если зимой успевали запастись льдом. А мы им в этом и помогали набить ледник морским льдом в стужу. Эх, хороших людей выселяют, я вам скажу откровенно. Торговые, мастеровые, предприимчивые ведь они, не чета некоторым. Да… Ну, значит, как прочел на ошейнике, то сразу понял, куда надо нести вашего Звонка.

— Ну, это просто здорово, очень удачно, дорогой Федор Николаевич, — улыбнулся новому знакомому Остап.

— Как в кино, — вставил Балаганов. — Ведь если по справедливости, Адам Казимирович, и вы, друзья, такая трагедия! Звонок бросился в море, поплыл за пароходом, мы его уже похоронили, как утопшего и тут на тебе.

— Ну, дорогой, Федор Николаевич… Остап Ибрагимович, наливайте нашему другу, спасителю Звонка. И не только, за это следует и вознаграждение, — порылся в своем бумажнике Козлевич.

— Э-э, нет, такое у нас не принято. Выпить можно, друзьями быть можно, деньги позычать, если надо, можно, а чтобы за спасение живого существа… не надо, уважаемые, Адам Казимирович, не надо, прошу вас…

— Ну на этом и спасибо тогда, брат наш моряк, — согласился Козлевич и пошел снова в угол посмотреть на Звонка.

— А вы, как я понимаю, купили этот дом у греков? — спросил Прихода.

— Да, поселились здесь… — неопределенно ответил Остап.

— Работаете где, служите? Или дело свое открывать будете? — поинтересовался моряк, закусывая.

— Нет, не к такому делу мы, товарищ. Посланы сюда комитетом, чтобы поднять затонувшие предметы древности для музея.

— А-а, это интересно…

— Вот, читайте удостоверение, какое мы имеем, — протянул Остап документ собственного изготовления, — Если у вас есть желание вступить в наше общество по древностям — пожалуйста. Такое удостоверение можете получить и вы, Федор Николаевич.

— Да нет, ни к чему мне это. У меня служба. Время только для ловли рыбы. Но если что надо, то могу помочь с большим желанием. И очень даже. Что нужно? — задал деловой вопрос моряк.

— Что нужно? — испытующе посмотрел на него Бендер. — Баркас хороший, ну и помощник. А помощником, как я вижу, и вы можете быть, ведь так?

— А чего нет, конечно. С хорошими людьми и поработать интересно.

— И заработать не помешает. Государство вам заплатит.

— Это уж как водится, благодарю, Остап Ибрагимович, — кивнул Прихода. — А место известно, где искать эти самые музейные дела?

— Примерно. Надо отыскать людей, которые видели, как беляки бежали отсюда и как один баркас перевернулся и затонул.

— Это дело. Кажется, есть такие люди. И не только свидетели, но и участники такого.

— Это было бы просто классно, Федор Николаевич. Окажете большую помощь комитету…

Проводив спасителя Звонка до ворот и тепло распрощавшись с ним, компаньоны вернулись к себе и Остап, прогуливаясь по веранде, говорил:

— Нам нужны знакомства, знакомства и еще раз знакомства, камрады. Поиск подводного клада потребует много данных, не говоря уже о времени, которое может поглотить поиск его. Поэтому я правильно сделал, что начал первое наше знакомство с мариупольцем, сказав ему, что мы люди государственные, из комитета и подтвердил это нашими удостоверениями. Так будем поступать и дальше, если надо. Хорошо было бы, если бы нам удалось примкнуть к какой-нибудь морской или водной организации… — задумался великий предприниматель.

На следующий день, оставив Козлевича ухаживать за Звонком, Остап с Балагановым отправились заводить знакомства. Но когда вышли на улицу, то разошлись в разные стороны, чтобы завести больше знакомств и предпочтительно с моряками или людьми, имеющими какое-то отношение к морю.

В комнате, обвешанной плакатами, призывающими вступать в общество спасения на водах — ОСВОД, прохаживался человек в одежде демобилизованного красного командира. Ордена на груди не было, как и других знаков отличия. Шарик живота над военным ремнем говорил, что он уже давно носит бремя мирной жизни. Он был чем-то доволен, потирал руки и мурлыкал песню:

Повторив эти слова несколько раз и похаживая по комнате, он еще пропел:

Было человеку за пятьдесят и звали его Влас Нилович с фамилией, соответствующей его занимаемой должности председателя городского ОСВОДа. Председатель закрутил ручку телефона и начальствующе назвался в трубку:

— Пристройкин. Угухина мне. Угухин? Вы всех охватили членскими взносами? А в морском районе? Да? Хорошо, прекрасно. А в городском? Ну, знаешь… Чтобы досрочно все собрали, смотрите мне! — напевая военный марш, он медленно опустил трубку на аппарат.

Влас Нилович Пристройкин служил одно время в пожарном депо города. Затем перешел редактором газеты «Дым и пепел» этого же противопожарного ведомства. Но продержался там недолго. Уволили. Он и сам заявил, что газетная работа — это не его стихия. Вскоре он всплыл на должности директора фруктово-овощной фабрики. Но и оттуда был уволен за бездеятельность.

Некоторое время Пристойкин ходил в запасе райкомовской номенклатуры. Ходил таинственный и гордый. Знакомым он говорил, что ему предлагают высокие должности, но покачивал при этом загадочно головой.

— Нет, нет, заместителем я не пойду. Пусть предложат работу по моему опыту руководителя. Подожду.

И дождался. Назначили его директором банно-прачечного комбината. Конечно, должность была не очень ответственная, но спокойная. Сиди себе в кабинете с белоснежными шторами и давай команды подчиненным. А когда звонил телефон, Влас Нилович неспеша брал трубку и говорил:

— Пристройкин. Нет, нет, по вопросу ремонта обращайтесь, пожалуйста, к моему заместителю…

А когда ему звонил начальник комунхоза или секретарь райкома, он вскакивал и клятвенно заверял:

— Да, да, все будет сделано, Иван Иванович! — Или — Сидор Петрович! Все будет сделано, как вам надо!

Заверял и ничего не делал, вернее, пытался делать, но у него ничего, как всегда, не получалось.

Так и шли его служебные дни, давая ему директорские блага. Но не удержался и на этом маловажном и тихом месте. Сняли.

Снова побыл в райкомовском запасе пока не встретил одного своего знакомого из Одессы. Тот возглавлял ОСВОД. И вскоре Влас Нилович уселся в кресло Мариупольского отделения ОСВОДа — Общества спасения на водах.

Пристройкин подошел к стеклянному шкафу, где на пустых полках сиротливо возвышался единственный керамический кувшин, на котором светилась металлическая пластинка с выгравированной надписью: «За перевыполнение плана по сбору членских взносов». Он с умилением некоторое время смотрел на кубок и вновь подошел к столу с телефоном:

— Пристройкин. Клавдии? Приказ читал? — спросил он в трубку начальника кадров.

Тот ответил — А то как же, Влас Нилович, вот думаю…

— У нас сколько единиц в штате? — почесал затылок председатель.

— А сколько же им быть, Влас Нилович. Сорок три и один вахтер, он же и завхоз. Так какую единицу будем сокращать?

— Вахтера, — не задумываясь ответил Клавдий.

— А кто на этой должности?

— Ворошейкин.

— А он чей?

— А не чей, сам поступил.

— Г-мм, странно, как это?

— Вы и я в отпуске были, когда он поступал.

— Безобразие! Недосмотр, хмм, печатайте приказ о его сокращении, подпишу.

Трубка легла на рычаги и тут же из аппарата разнесся по кабинету мелодичный звонок.

— Пристройкин. Что? И когда? Неизвестно… Адмирал?! — бросил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Затем открыл дверь в приемную и скомандовал:

— Света, всех ко мне на совещание!

Когда все собрались Пристройкин встал за свой стол, как на трибуне и объявил:

— К нам едет комиссия с адмиралом, товарищи.

Настороженный гул присутствующих сотрудников он погасил:

— Без паники, без паники. Первое, необходимо срочно увеличить досрочный сбор членских взносов. Для этого каждый из нас покупает по двадцать, тридцать и больше марок. Я, например, куплю все пятьдесят. Записывайтесь, делайте взносы сбора членства, товарищи. Угухин, давай.

Сотрудники выражали явное неудовольствие таким предложением. Но покорно начали ставить свои подписи в бегунке, который тут же расторопный Угухин пустил по рядам.

— Плохо у нас обстоят дела с массовостью, товарищи. Мало проводим соревнований по спасению утопающих.

— И все еще не организовали морской клуб, — вставил Ворошейкин. Он сидел в крайнем ряду у двери и вытирал платком внутренний клеенчатый ободок видавшей виды мичманки.

— Помолчите, товарищ вахтер-завхоз, — строго взглянул на него Пристройкин. — По сокращению штата вы увольняетесь.

— Как?! Я?! За что?! Товарищи… — сошел на плаксивый тон Ворошейкин. — Инвентарь для клуба приобрел кто? Я. Место под него нашел кто? Я. И меня увольнять?! Ни за что!

— А кого же, если надо, товарищ вахтер-завхоз? — ехидно спросила его секретарь-машинистка по фамилии Мишина.

— Меня тоже нельзя, я агитпунктом заведую. Кто научит наших членов, как вести себя на воде? — вперил свой очкастый взгляд на бедного вахтера Чаусов.

— Спокойно, товарищи, спокойно. Наш вахтер сам понимает, что без него мы можем обойтись, ведь так, товарищ Ворошейкин? — с улыбкой, не обещающей милости, посмотрел на того председатель. — И нам сейчас не до обсуждения этого вопроса. Я еще раз подчеркиваю важность звонка из центра, что комиссия…

— Увольняйте, сокращайте кого хотите, а я не уволюсь! — категорическим тоном заявил Ворошейкин и от сильного возбуждения встал, сел, одел свою мичманку и снова снял ее. — Не уволюсь и все!

— Как это не уволитесь, товарищ Ворошейкин, когда сокращение штатов? — вышел из-за стола и с угрожающим видом подошел к нему Пристройкин.

— Да, как это не уволитесь, когда уже готов приказ, — подошел к жертве и кадровик. — Подписывайте, Влас Нилович, — протянул он листок бумаги председателю.

— В то время, как к нам едет комиссия, а вы тут, товарищ Ворошейкин, выступаете «не уволюсь»! — взял бумагу Пристройкин и тут же подписал ее.

Вздох облегчения вырвался из уст присутствующих. Втайне каждый боялся, что сия чаша может не миновать и его. А устроиться на работу в курортном городе было совсем непросто, да еще на работу «ничего не делания».

— Ах, так? Да я самому адмиралу жаловаться буду! — вскочил уже бывший вахтер-завхоз. — И вы еще пожалеете, товарищ Пристройкин, что так поступили со мной. И вы, товарищи, — обвел он угрожающим взглядом коллектив, в котором он еще несколько минут тому назад работал, вернее, числился, как и все здесь присутствующие.

— Угрожать?! — вскричал Пристройкин. — Мне?

— Ишь, какой, с ним по-хорошему… — вставила Мишина.

— Приняли без рекомендации, — пробасил кадровик.

— Работу по сбору членских взносов не облегчает, и еще… еще выступает тут, — добавил Угухин, заикаясь.

— Ким Флерович, ну что вы упираетесь, ведь вы же не из моряков, — тонким голосом вставила Болотова — инструктор по делу одной ей известному.

— А вы? Вы морячка, морячка?! — заметал на нее обжигающий взгляд Ворошейкин.

— Вот человек упрямый, непонятливый какой-то, — надула пухлые губки Мишина, поправив юбку так, что колени ее ног еще больше открылись. Она сидела впереди всех и смотрела на председателя глазами своего человека, а, может быть, и более близкого.

— Все, точка. С этим вопросом покончено. О подготовке к комиссии… — начал было Пристройкин.

— Да, но есть еще одна заковыка, Влас Нилович, — поводил приказом перед собой кадровик. — Это мой промах…

— Что еще за «заковыка», какой промах? — воззрился на него председатель.

— Увольняем Ворошейкина, а в приказе я не указал, кто примет от него все хозяйство, инвентарь по акту?

— Как кто? — помедлил с ответом Влас Нилович. — Назначим кого-нибудь из сотрудников по совместительству…

— Кого? — тут же задал вопрос кадровик.

— Да, кого? — встала жертва сокращения и с торжествующей ехидцей в глазах начал смотреть поочередно на каждого.

Присутствующие начали переглядываться, отводить свои взоры в сторону, заерзали на стульях. Некоторые повтягивали головы в плечи, боясь, что выбор назначения по-совместительству может пасть на него. Отвечать за материальные ценности, да еще по-совместительству со своей должностью «ничего не делания» никому не хотелось. Еще было в памяти свежо происшедшее с предшественником Ворошейкина. После ревизии инвентаря и материалов, числящихся на том, была обнаружена значительная недостача. И только ряд актов на списание недостающего спасли от суда бывшего завхоза. После этого случая долго искали человека, который бы принял на себя хозяйство городского ОСВОДа. Искали отставного моряка, а его все не находили. Никому не хотелось быть материально ответственным да еще на небольшой зарплате. Но наконец такой человек нашелся, хотя и не отставник, а бывший весовщик одного рыбоприемного пункта Мариуполя, уволенный оттуда за обманное взвешивание рыбного улова. Таким человеком и был Ким Ворошейкин, побывший когда-то несколько дней в морском отряде. И принят он был, как уже известно, в период отпусков Пристройкина и кадровика, замещающим председателя товарищем Яловым, поскольку нельзя было упускать кандидата. А чтобы повысить зарплату, добрый заместитель председателя Ялов и оформил Ворошейкина по совместительству и как вахтера, и как завхоза.

— Так кого назначите, Влас Нилович? — после паузы вновь спросил начальник кадров.

Пристройкин молчал, обводя взором присутствующих, под торжествующим взглядом бывшего, но еще не совсем бывшего, так как возникла вдруг проблема передачи его хозяйства по акту кому-то, кого пока еще не назначили.

Все молчали. В кабинете воцарилась тишина такая, что было слышно даже, как билась муха о стекло окна.

— Я думаю, это дело надо поручить… — медленно проговорил председатель.

Все затаили дыхание в ожидании дальнейших слов своего шефа. И тот произнес:

— Самому исполнительному в нашем коллективе…

Снова пауза и глаза всех сотрудников настороженно впились в лицо Пристройкина, моля Бога, чтобы его тот не посчитал «самым исполнительным в коллективе».

— Самому исполнительному в нашем коллективе… — повторил председатель, — Угухину, — наконец выговорил он.

— Мне?! — вскочил названный. — Да как это можно, Влас Нилович, ведь у меня сбор членских взносов, я…

— Вот и хорошо, дорогой Корней Петрович, сбор взносов тоже материальная ответственность, родственная так сказать обязанность, — начал править текст приказа кадровик…

— Вот именно, вы же собираете деньги, товарищ Угухин, так почему же… — вставила Болотова.

Вздохи облегчения прокатились по кабинету.

— Где деньги, там и все остальное, — снова поправила свою укороченную юбку Мишина, лаская взором председателя.

— В свое время я же вам предлагал, когда место было свободным, — пробасил заместитель председателя Ялов.

— Предлагали, но я же отказался и взяли Ворошейкина, — с жаром ответил Угухин. — И сейчас я отказываюсь быть материально ответственным… ревизии… Нет, нет, я не согласен.

— И правильно делаешь, товарищ Угухин, — одобрительно посмотрел на него Ворошейкин. — Они, — кивнул он в сторону Пристройкина, — не знают, что это такое, быть и вахтером и завхозом.

— Помолчите, Ворошейкин, не расхолаживайте тут наших членов, — сердито бросил ему Пристройкин.

— Вас же уволили, так чего же вы еще страхи товарищу Угухину нагоняете? — вставила Болотова. — Я как председатель месткома считаю, что кандидатура товарища Угухина самая подходящая в нашем коллективе.

— А я не согласен, и точка! — решительно выпалил Угухин.

Зазвонил телефон и председатель взял трубку. По мере того, как он слушал и поднимался из-за стола, готовы были последовать его поведению и все присутствующие, следя за его вытягивающимся выражением лица.

Такое объявление прочли на телеграфном столбе Остап и Исидор, который и привел к нему своего щедрого угощателя.

— Это где, боцман? — взглянул на своего нового знакомого Остап.

— А тут за углом, я же говорил, Лелька снова и сдает, — ухмыльнулся Исидор. — А отец, у нее из капитанов. Море, во, — выставил он впереди себя большой палец, — как знает, где что лежит потопленное.

Единомышленники прошли по улице, свернули за угол и остановились у дома, на который указал «боцман».

— Значит, здесь? Я иду и вступаю в дружеские переговоры. Вы остаетесь на вахте. Да снимите вы эту замызганную покрышку, боцман!

Исидор утвердительно кивнул, поспешно сдернул с головы мичманку и отошел под тень забора.

— Так лучше, — взглянул на него Бендер. Он открыл калитку и пошел навстречу собачьему лаю.

В комнате с большими, как комод, старинными часами, взволнованно запахивая халат над пышным бюстом, волновалась хозяйка.

— А кто здесь живет, в этой соседней? — указал Остап на дверь, когда после приветствия и объяснения цели своего прихода, он осматривал квартиру, в которой ему предстояло снять для жилья «угол».

— Здесь я, а там папа, в маленькой боковушке. Он в прошлом морской капитан, беспокойный иногда. Но вас это не должно смущать. Вы его и не почувствуете в доме…

— Великолепно. Я — ваш квартирант. Это решено. Что же касается платы, то она меня не смущает. Итак, вы квартиросдатчица, я — квартиросъемщик, считаем, что договор уже подписан. Сегодня я и перееду к вам… так как обе высокие стороны пришли к обоюдному согласию. Как ваше драгоценное имя, квартиросдатчик?

— Елена Викторовна, а дома меня зовут просто Леля, — зарделась, потупив взор хозяйка.

— Ну, и прекрасно, товарищ Леля, будем друзьями. Остап Ибрагимович Бендер, — приставил ногу и вытянулся по стойке «смирно» квартирант.

Елена Викторовна хохотнула в знак того, что знакомство состоялось и колыхнула полами своего летнего халата, под которым угадывались округлые формы тела.

Они прошли по коридору мимо двери, за которой старческий голос вдруг скомандовал: «Так держать! Квадрат семь, прямо по створу… На траверзе мыса…»

— Не обращайте внимания, это папа, — обеспокоенно глядя на квартиранта, уж не передумает тот поселиться у них.

— Отчего же, мне даже очень интересно слушать такие морские команды… — улыбнулся ей Бендер.

— Нет, правда? — обрадовалась хозяйка. — Это у него иногда. А так он очень любит рассказывать о своей службе…

— О, тогда я его с удовольствием послушаю, Елена Викторовна. Я тоже служил одно время…

Они вышли во двор, и Леля прикрикнула на лающую собаку. Та, завиляв хвостом, послушно замолчала. Хозяйка проводила квартиросъемщика мимо небольшого цветничка до калитки и вдруг воскликнула:

— Ой, никак Кузин приехал, к нам идет!..

Из автомобиля с брезентовым верхом уже вышел довольно пожилых лет в морской форме адмирала человек, к которому и бросилась как к родному хозяйка.

— Вот папа будет рад, вот обрадуется, Николай Георгиевич, — защебетала Леля, целуя в обе щеки гостя.

— Да вот по служебным делам… Как же не навестить, Лельчик, своего служаку…

— А это наш новый квартирант, Николай Георгиевич, — представила Остапа хозяйка.

— Очень приятно, молодой человек, очень… Адмирал Кузин. — представился моряк.

— Бендер Остап, — представился квартирант, ответив пожатием руки адмиралу.

— Как он там, Лельчик? Полный вперед, Коля… — скомандовал моряк шоферу в машине. Елена Викторовна, бросив умиленный взгляд на Остапа, повела гостя в дом.

А из машины уже вышел молоденький матросик с двумя пакетами, очевидно, для хозяина дома и заспешил за адмиралом.

— Я же говорил, что в этом доме вы найдете все, что вам нужно, Остап Ибрагимович. Моряки тут настоящие, все знают о морской войне… — заговорил удовлетворенно Исидор, когда они остались одни и пошли по знойной улице Мариуполя.

— На вокзал за моим саквояжем я после схожу, боцман, — с чувством полного удовлетворения, что все идет по плану, как надо, проговорил Остап.

На небольшой площади толпился народ. Сонный фотограф с треногой и черной простыней на плече, как древний римлянин с тогой, вяло покрикивал:

— Моментальное фото! Раскраску снимков тоже делаем… Фотографируйтесь на память о городе Мариуполе!

— Идите в общепитовскую пивную, боцман, заказывайте пиво и ждите меня, я в туалет заверну, — распорядился Остап.

Исидор чинно занял очередь за пивом. Впереди уже неподалеку от получения его стоял в очереди толстячек. Он был лысоват, но тоже в видавшей виды тельняшке. Порученец Остапа, увидев его, перешел к нему. Тот расплылся в восторженной улыбке, увидев дружка. Спросил:

— Что тебе брать?

В очереди зашумели, видя не стоящего впереди их.

— Много текста, граждане… Подумаешь проблема, один человек с другом… Две кружки бери, Сан Саныч.

— Ты не один, Исидор? Так может возьмем и бутылку? — пробился уже к окну с пивными кружками, спросил Сан Саныч.

— Отвали моя черешня, понял? Я при деле.

— Ха-ха, при деле!.. Умора. Нет, а Соня дома?

— Брось эту прибаутку, Мурмураки, — скривился Исидор.

— Нет, ты раньше скажи, Соня дома? — похихикивал тот, беря от продавца наполненные кружки.

— Давай лучше место займем в тени…

Они выбрались из очереди и. заняли место за столиком под тентом.

А Мурмураки не унимался, сделав глоток из кружки:

— Нет, ты скажи, Соня дома?

— Слышь, Сан Саныч, прекрати, люди на нас смотрят… Вот идет мой командир, заткнись, ты!..

К дружкам подошел с видом человека, получившего облегчение, Бендер. Увидел компаньона: Кутейникова и, внимательно огладывая выпивоху, сказал:

— Еще один дядька Черномор? Вот город, одни моряки, не иначе. Наверное коком на шхуне плавал, угадал?

— Нет, почему… — не понял тот, но шутиха уже вылетела у него из головы. — Мурмураки Сан Саны ч, — не нашел ничего другого как представиться толстячек.

— Приятно слышать, и не иначе, как что-то греческое, угадал? Представьте его более обстоятельно, боцман, — отпил из предназначенной ему кружки пива Остап.

— Когда-то работали вместе, порядочный человек. Но от него ушла жена… — сообщил Исидор, когда в этот момент Мурмураки отошел к соседнему столу за солью.

— Анекдот… Слышали? — вернулся к компании «кок со шхуны», — Стучит. Спрашивает: «А Соня дома?». «Она полы моет», отвечают ему. «Полы моет? А мне сказали что она модистка»… — рассмеялся толстячок. — Может сообразим бутылку? — уже серьезно спросил он Бендера.

— Знаешь, как кавказец сказал? Чай пьешь — орлом летаешь, водку пьешь — свиньей лежишь. Отпадает ваше столь ценное предложение, Сан Саныч, — отрубил Остап. — Так где работал последнее время, анекдотчик?

— А где… в ОСВОДе… а там недостача… уволили.

— И в чем выразилась эта недостача, корабельный кок?

— Спасательные круги, да пара лодок, и еще разное… парусина, канаты всякие…

— ОСВОД, значит? Это интересно, очень интересно. А кто там сейчас заведует этим всем? — заинтересовался Остап.

— Как кто, да этот самый Пристройкин, он и не моряк в прошлом вовсе, а так… По блату пристроился, как его и фамилия, — хохотнул весельчак. — Еще пива, а?

— Сан Саныч, уймись, — строго отпарировал ему Исидор.

— О, вот с кем я выпью, так выпью! — воскликнул Сан Саныч и бросился к идущему Ворошейкину.

— Это теперешний завхоз этого самого ОСВОДа, — пояснил Кутейников. — Стал им, когда Сан Саныча ушли. Мурмураки считает, что тот ему обязан за место, которое он освободил.

Вскоре компания разросшаяся до четырех человек сидела за столом, на котором вопреки сказу кавказца, среди наполненных вновь пивом бокалов, красовалась и бутылка «Московской». И разговор между ними пошел более, чем задушевный. Ворошейкин вначале жаловался, поведывая о том, как его хотели уволить, а он доказал, что необходим коллективу.

— Как же это вам удалось, любезнейший? — спросил Остап.

— А как? Инвентарь для клуба приобрел кто? Я. Место под клуб нашел кто? Я.

— Под какой клуб, товарищ мичман? Носите мичманку с крабом, наверняка им были? — устремил свой взор на того Бендер.

— Был не был, неважно, человек хороший. А какой клуб? Морской, Остап Ибрагимович. Эту идею наше общество давно вынашивает, а дела нет, вот я и…

— Похвально, друг мой, похвально… — подбодрил его Бендер.

— Может вам не интересно слушать, а? Без такого клуба нам никак нельзя, дорогой человек.

— Нет, отчего же, даже очень интересно, очень…

— Без такого клуба нам никак нельзя, верно, Сан Саныч?

— Никак нельзя, товарищ Ворошейкин, никак, что верно, то верно. Вот и я хотел, но…

Сан Саныч не договорил, что ему помешало организовать морской клуб, так как Остап задал новый вопрос пихтеру-завхозу Общества спасения на водах.

— Вы говорили что-то за комиссию, мичман. Что и как?

— Комиссия приезжает с адмиралом во главе, тут они все и забеспокоились. И взносы перевыполнить, и приказ отоварить моим сокращением, значит. А тут звонок еще, что адмирал-то уже в городе. Навешает кого-то из сослуживцев, так они сразу и меня оставили, чтобы, значит, клубом вплотную занялся, чтобы было что адмиралу доложить.

— А с сокращением единицы как же? — задал вопрос Остап.

— А как, уволили одного такого по фамилии Угухин, отказался быть материально ответственным, хотя и хорошо членские взносы выбивал. Под чистую уволили, как за невыполнение приказа и своей ненадежности.

— А комиссия пройдет, так и восстановят снова!.. — захохотал Мурмураки. — Такое было не раз при мне, ой, потеха. Только нервы трепят людям эти Пристройкины.

— Беспорно, беспорно, — весело поддакнул Бендер, — такое часто делается. Но вы, товарищ Ворошейкин, не возносите себя, морского же клуба еще нет?

На гладком, как мелованная бумага, лбу завхоза обозначилась глубокая складка. Он неуверенно посмотрел на Остапа и промямлил:

— Да, еще нет, и я не знаю как его сделать…

С лица великого предпринимателя мигом сошло пренебрежение к тому. Глаза прищурились и он решительно осудил:

— Не притворяйтесь, не притворяйтесь, мичман, инвентарь есть, место есть, нечего тут плакаться.

— Честное слово, товарищ Бендер…

— Мичман, если вы уже знаете от Сан Саныча или боцмана мою фамилию, то называйте меня капитаном. Кстати, где место для клуба?

— Неподалеку от городского пляжа.

— Ха-ха, пляж! Так и знал. Там даже в некурортное время проводить соревнования, тренировки и учебу салажат нельзя. Могу себе представить, что это будет за клуб. Выбросьте это из головы, товарищ Ворошейкин.

— Да нет, это не на самом пляже, а в стороне, капитан… где был рыбоприемный пункт, я им раньше и заведывал, — пояснил Мурмураки.

— Допустим, — согласился Остап и загадочно для тройки новых знакомых сказал — Познакомимся с местом, где будем добывать себе богатства и славу, мои уважаемые граждане Мариуполя. Вперед, к будущему морскому клубу. Мне не терпится посмотреть на этот бывший рыбоприемный пункт. Ведите нас, корабельный кок, а вернее, бывший заврыбой!

Преводительствуемая Мурмураки подвыпившая четверка вскоре подошла к обветшалому кирпичному зданию на берегу.

Море в этот час штормило. Тревожно кричали чайки. Где-то вдалеке подавал гудки пароход, прося причала в порту.

Бендер в обществе своих новых друзей прошел по деревянному уже прогнившему до черноты причалу бывшего рыбоприемного пункта и, глядя на крутые волны, перекатывающиеся у свай под дырявым настилом, произнес непонятную для своих компаньонов фразу:

— Нет, здесь так просто не отыскать белогвардейский баркас, затонувший много лет тому назад. Если и прострелить, как указано в бумагах, прямую к маяку…

— А на маяке у меня свояк, — взглянул на капитана Мурмураки. — Может возьмем бутылку и к нему? — заглядывая умиленно в глаза Остапа, спросил бывший заврыбой.

— Молчать, выпивоха! — строго бросил ему Остап. — Вот ненасытный человек. Только и знает выпить.

— Это у него после того, как его рыбоприемный пункт закрылся, — со вздохом пояснил Ворошейкин. — Простите его, капитан. — И жена от него ушла…

— Прощаю, эту печальную историю я уже слышал в пивной. Но если он будет пить, то и вторая жена уйдет от него, и третья, если такая найдется.

Вскоре теплая компания покинула старый причал для приема рыбы и направилась в город.

Остап чувствовал себя в положении настоящего капитана, которому предстоит принять корабль под свое командование. Корабль у причала. Команда построена на палубаке. Все блестит, все надраено. Боцман Исидор, корабельный кок Мурмураки, чуть ли не под ручки ведут капитана по трапу, где старпом Ворошейкин, как и положено докладывает, что команда построена и судно готово для выхода в море. А на берегу стоят родные друзья Бендера Шура Балаганов и Адам Казимирович со Звонком на руках и весело машут им руками…

Или нет. Его кровные друзья Балаганов и Козлевич в новеньких морских униформах встречают своего капитана у трапа и один из них докладывает, что корабль готов к отплытию. И радостный лай Звонка, прыгающего у ног великого предпринимателя, подтверждает это, как бы выражая напутствие к счастливому плаванию.

— У меня всегда так, — говорил Остап, посматривая на своих новоиспеченных друзей, — важное общественное дело приходится начинать вместо положенного мне летнего отпуска. Как вы сказали, мичман, фамилия адмирала?

— Кузин, — ответил Ворошейкин.

— Кузин?! Майн Готт! И он возглавляет комиссию?

— Он. Если бы вы только видели, как переживает Пристройкин. Он видно, чувствует, что его могут снять с должности.

— Оно и понятно. Ближе к делу. Завтра я буду у вас, Ким Флерович. Организовывать морской клуб буду я!

У отставного военно-морского капитана первого ранга Ступина была наружность совсем здорового человека. Приступы старческого психоза, выражающегося периодически командными фразами, не навешивали ему инвалидность, а скорее возрастные причуды. Было ему за семьдесят.

— Эх, возраст, — горестно шептал он часто, шевеля седыми кустистыми бровями.

И он со вздохом начинал писать очередную страницу своей будущей книги-воспоминаний. Книга была о войне на море, о героях моряках, о нем самом.

Он сидел за письменным столом у открытого окна, откуда видны были акации, с пожелтевшей от зноя листвой, крыши нижестоящих домов и дальняя синева морского простора. Южный вечер окутывал город остывающим жарким маревом.

Капитан подумал и мелким бисером написал:

«Красной флотилии пришлось вести боевые действия в сложных географических и гидрологических условиях. Глубоко в Азовское море вдаются многочисленные косы: Федотова, Обиточная, Бердянская, Белосарайская, Кривая и прочие. Берег моря изрезан десятками заливов, лиманами, низменными дельтами рек… — прервал запись, задумался. Затем продолжил — «Флотилия Врангеля на Азовском море состояла из 7 канонерских лодок, сторожевых кораблей «Николай Пашич», «Республиканец» и «Петерель», эскадренных миноносцев «Жаркий», «Звонкий», «Зоркий». А в Керченский пролив врангелевцы ввели старый линкор «Ростислав». После своего поражения этими кораблями белые и вывозили из городов Азовья бежавшую оттуда буржуазию…»— прервав запись, он снова задумался. Ему понравилось то, что он сочинил.

Ступин отвалился на спинку стула и закрыл глаза. Снова сказались жизненные старческие годы и снова в голове появились горестные мысли об ушедшей, если не молодости, то о средних своих летах, когда служил на флоте.

Очнувшись от этих мыслей, капитан снова взялся за карандаш, но в это время на веранду, рядом с его окном, вышла Леля с только что простиранным бельем.

Она развесила на канатиках вещи и заглянула к отцу через окно.

— А у нас новый постоялец, пап, — сообщила она.

— Не из моряков? — взглянул на дочь Ступин.

— Еще не знаю, но такой… — как-то хотела она выразить внешность нового постояльца, но только двинула плечами, что означало такую возможность.

Жизнь Ступиных была не совсем радостной. Жили, в основном, на пенсию отставного капитана. Каждое лето сдавали жилье курортникам, но это были кратковременные жильцы. Один Мовлян задержался, правда, на год и Елена Викторовна, совсем было, уже рассчитывала на него, как на будущего мужа, но он вдруг уехал. Оказалось, что у него в другом городе была жена. И она продолжала сдавать квартиру холостякам с дальним прицелом.

Елена Викторовна прошла в комнату и остановилась перед зеркалом. У нее был моложавый вид, несмотря на спой возраст под тридцать, хорошие волосы, правильные черты лица и светлые глаза, без морщинок под ними. Хотя в период первого своего замужества ей и пришлось погоревать немало, наставляя на путь истины мужа, если не алкоголика, то большого любителя выпить.

— Добрый вечер, хозяйка, — раздался жизнерадостный голос Остапа от дверей комнаты.

— Проходите, обживайтесь, Остап Ибрагимович, — метнула на него томный взгляд Леля.

— Да уж… — расплылся в улыбке Бендер, выставляя из саквояжа на стол бутылку шампанского.

— Это же по какому случаю, Остап Ибрагимович?

— По случаю моего переезда на жительство к вам не только к вам. Если дела позволят, то и на постоянное жительство в Мариуполе, дорогая Леля.

— Какие же это дела? Служба, работа? — начала накрывать на стол хозяйка к ужину.

В это время в комнату вошел Ступин. Он был в морском кителе, на голове капитанская фуражка, в руке палка с замысловатым набалдашником в виде осьминога щупальцами вниз.

— Знакомьтесь, Остап Ибрагимович, мой папа, — представила его Леля.

— Капитан первого ранга Ступин, — откинул голову, как на параде хозяин.

— Очень приятно познакомиться, товарищ капитан, — занял позу «смирно» постоялец. — Остап Бендер. Приехал отдохнуть в ваш славный морской город, а, может, и остаться на жительство, товарищ капитан.

— Первого ранга капитан, молодой человек. Сразу видно, что на флоте не служили, ведь так?

Леля недовольно взглянула на отца и отправилась на кухню, а когда вернулась, за столом сидели их новый постоялец и ее отец за оживленной задушевной беседой, как люди родственных душ.

Расставляя тарелки, раскладывая вилки, закуску, хлебницу с тонко нарезанными ломтиками белого и черного хлеба, она была более чем довольна, видя что новый постоялец пришелся по вкусу ее отцу, который не так просто сходился с ее жильцами. Особенно после случая с их последним квартирантом Мовляном.

— Морской клуб в вашем городе организовать будет нелегко, — говорил Остап, поглаживая рукой скатерть. — Придется вас просить помочь мне.

— Придется, придется, — отвечал Ступин с загадочной улыбкой, — только вот штаты меня смущают. Со средствами в ОСВОДе не так густо… Где бы их найти? А-а-а! Есть! Кузин! Адмирал! Он с комиссией здесь, заставит, отпустит из центра единицы!..

— Это было бы здорово, Иван Лукич, — недоверчиво протянул Остап, хотя в душе ликовал, что его ход был верным, бил прямо в цель. — Как это вы… У него возможности большие? Если поможет, то сразу будет видно, что он — душа морская.

— С головы до пят — моряк, С детства юнгой еще был. Учился, воевал, снова учился. А теперь вот и комиссии возглавляет. Мы вместе с ним служили. И воевали, и тонули, и раненными были… Как в нашем городе, так и навещает меня. Вот и сегодня…

— Я, папа, знакомила Остапа Ибрагимовича, когда адмирал приезжал, — вставила Леля.

— И отлично, Лельчик, сейчас же пойду к нему и поговорю о деле, Остап Ибрагимович, — встал и надел капитанскую фуражку Ступин.

— Может, и мне с вами, Иван Лукич? — вскочил с готовностью Остап.

— Нет, нет, я сам, так будет лучше. Уверен, что добро я от него принесу.

Когда капитан ушел, Остап с улыбкой взглянул на Лелю.

— А почему адмирал Кузин не остановился у вас?

— Он же с комиссией… Городские власти принимают его у себя не то на даче, не то на пароходе, — ответила квартиросдатчик.

— Как же капитан найдет его? — удивился Остап.

— Раз пошел, значит знает, где его застать. Отец же не пьет, здоровье не позволяет, так что он не компаньон адмиралу. Тот проведал его и…

— И туда, где банкет, — засмеялся Остап. — Ну, за наше знакомство, за прибытие в Мариуполь, — откупоривал шампанское он с этими словами. После выстрела с пеной, разлил по бокалам и они выпили.

Леля кокетливо сказала перед этим:

— За ваше хорошее житье у нас, Остап Ибрагимович.

— Вас зовут дома Лелей, как вы сказали, зовите и меня не длинно — Остап. Идет?

— Идет, Остап… — рассмеялась молодая женщина.

Был вечер. За окном спадала жара. В порту перекликались катера и пароходы. Открыл и тут же закрыл свой световой глаз морской маяк, чтобы через секунды открыть его снова. В комнату донеслись откуда-то звуки вальса.

— Это с танцплощадки в парке, — пояснила Леля. — Вы любите танцевать?

— Еще как, — засмеялся Остап, глядя на выпирающие из лифчика груди молодой женщины. Ему страстно захотелось в этот миг ощутить их, прижаться к ним, и он сказал — А не пойти ли потанцевать и нам, Лелек?

Люди любят ходить в парки, которые называются не иначе как парки культуры и отдыха. Безымянных парков нет, они носят определенные названия. Парк культуры и отдыха имени такого-то знаменитого писателя, революционера или героя гражданской войны. Названий множество. Не будем их перечислять, так как нам пришлось бы упомянуть и старые дореволюционные названия. А их не счесть. Достаточно сказать, что парков, летних садов и садиков, даже в малых городах не менее двух. А в больших их более десятка. Если умножить на среднее число, да на количество городов! Наверное и статистика не осилит такой подсчет. Ведь не знает же она сколько в стране стульев. Не знает она и как организовывается культурный отдых в парках, летних садах и садиках. Возьмем к примеру парк, куда отправились Остап и Леля.

Все кругом хорошо, по-летнему: и вечернее чистое небо, и зелено, и цветы на клумбах, и бриз свежий с моря, и улыбки кругом гуляющих граждан, и детский веселый смех на качелях. Одним словом все хорошо, все чудесно. Вы пришли отдыхать в самом радостном, благодушном и приподнятом настроении и не будем сердиться и нервничать. Прочь дневные служебные и домашние заботы. Вы пришли отдыхать и точка.

По пути Остап весело говорил своей даме:

— Из всех танцев я люблю танго и медленный вальс. Иначе его называют вальс «Бостон». Танцевать будем выборочно. О, моя молодость! О, звуки аргентинского танго! Сколько воспоминаний! Сколько приглашений! Сколько мастерства танца я показал в свое время моим однокурсникам! Меня учили и я учил, одним словом, Лелек.

— Ой, Остап, а если я не смогу так танцевать как вы? — заморгала растерянно Ступина.

Услышав такое, Бендер, начал разубеждать женщину и перестал говорить о своем умении танцевать.

Еще было совсем светло, но фонари уже сияли лимонным светом. По аллеям парка прогуливались молодые люди в модных кепках, узких брюках, ярких галстуках и скрипучих туфлях. Между ними девушки, накрашенные и напудренные, циркулировали с явным желанием познакомиться. Между собой они внятно ругались. Слыша их, прохожие ускоряли шаги, озираясь на них. Мороженщики у зеленых своих сундуков и торговцы восточными сладостями, зазывали покупателей. В открытом павильончике на виду у прохожих жарили шашлыки и чебуреки. Въедливый сизый угар восходил к вечернему небу. Тут же из пивной неслась струнная музыка. Ей помогал громкоговоритель.

Пройдя входную часть парка, Остап и Леля вышли к танцплощадке. Она была залита ярким светом. Танцующих было еще мало, но Бендер прошел за билетами к кассе. Находилась она почему-то не возле входа на танцплощадку, а возле карусели и качель, как подсказал ему один из зевак. К окошечку в фанерной будке тянулась длинная очередь. Усадив свою даму на скамейку, Остап встал чинно в очередь. Но она двигалась очень медленно, так как билеты продавались партиями на очередной карусельный заезд. Да и на качели-лодочки, тоже очередность была. За время ожидания своей очереди Бендер вспомнил, как он обычно без билета посещал театр.

Дама Бендера, заскучав на скамейке, подошла к нему и с улыбкой сказала:

— Так и вечер пройдет в очереди…

Остап засмеялся и ответил:

— Вот в театре дело с билетами проще, Лелек. В каждом благоустроенном театре есть два окошечка. В окошечко кассы обращаются только влюбленные и театралы с деньгами. Остальные граждане обращаются непосредственно в окошечко администратора. Но здесь нет администратора, есть только одно танцевально-карусельное окошечко…

Но Остап ошибся. В парке было не одно, а целых три окошечка. И все кассовые. Это он узнал, когда сунул голову к окошечку, к которому, наконец, подошла его очередь.

— На танцплощадку билеты я не продаю, молодой человек, — ответила ему кассирша. На танцы — где кино, следующий!

— Как не продается, как где кино? — возмутился обманутый ожиданием Остап.

— Там, где касса кино, я сказала, следующий!

— Очевидно, нам не суждено сегодня потанцевать, — смеялась Елена Викторовна.

— Нет, Лелек, я не привык отступать, — взял под руку свою даму Бендер.

Если у кассы на карусель и качели была очередь, то у кассы летнего кинотеатра, было столпотворение. Кассу брали штурмом молодые люди в фасонных пиджаках, граждане всех возрастов. Все стремились посмотреть фильм «Убийство ревнивого мужа».

Остап врезался в толпящуюся очередь и, расталкивая нахально осаждающих, пробился к окошку кассы.

Кассир трудился, как благодетель подающий корм голодным. Крупные капли пота орошали его одутловатое лицо. Крики осаждающих его фанерную будку подстегивали его работу.

— Два билета на танцы! — сказал ему Остап, осчастливленным голосом.

И тут кассир, подсунув голову к окошку, прокричал:

— Граждане! Учитывая, что до начала сеанса остается мало времени, билеты продаются только в кино!

— Так я же в очереди, очереди простоял сколько! — возмутился второй раз в этот вечер великий искатель сокровищ.

— Не задерживайте, товарищ! Только в кино! — прокричал кассир. — Танцевальные билеты перебросили в театральную кассу!

— Какую еще театральную?

— Там, где спектакль «Коломбина» идет товарищ… — отжал плечом от кассы Остапа здоровяк в тюбетейке.

— Нет, это дело я так не оставлю, — сказал Бендер, ожидающей его Леле.

У кассы летнего театра, которая была сплошь обклеена афишами «Коломбина», «Коломбина», Коломб…». Если столпотворения и не было, то очередь из молодых парней и девиц была изрядная.

«Если бы не с дамой, то я бы…, — мысленно отметил Остап, — А если и с ней, то что же ты Ося?» — пожурил он сам себя. И обойдя фанерную будку театральной кассы, громко постучал в покосившуюся ее дверь. Как ни странно, но дверь открылась и женщина-кассир, поправив очки, всмотрелась в Бендера и промолвила тихо:

— Вам что?

— Вы меня не узнаете? — ласково спросил Остап.

— Не припоминаю что-то… — неуверенно протянула она. — Так что?

— Два билета на танцплощадку, товарищ, только и всего.

У кассирши было желание захлопнуть дверь, но увидев чистые глаза, улыбку на лице, уверенный тон Остапа, пролепетала: «Очередь», и ее рука протянула ему билеты.

— Премного благодарен, товарищ, — сунул ей деньги Бендер.

Вскоре Остап прижимал свою партнершу в танце. Билетные проблемы были решены и ей и ему было хорошо. Иногда кавалер отпускал шуточки и женщина смеялась. Но вот их любовную идиллию прервал голос, оборвав и звуки танго.

— А сейчас! Мы начнем разучивать танец «Шаги пятилетки»! — вынесся на середину площадки человечек-шарик. — Стали в круг, взялись за руки. И-и-и-и, делаем раз, затем еще вот так… — показывал массовик «па» своими короткими ножками.

На его действия, расступившись, смотрели пары с тупым скучным равнодушием. А некоторые с явным недовольством, глядя на его вмешательство.

— А потом еще раз-два и опять в исходное положение! Так! Стали в позицию номер один… — скомандовал над притихшей в скуке танцплощадкой.

— Пошли отсюда, Леля. Подышим вечерним воздухом, а позицию раз-два пусть делают идейно подкованные, — промолвил Остап.

Квартиросдатчица хохотнула, кокетливо повела плечами, пошла к выходу. Остап за ней, по пути успел выхватить две контрамарки из рук медлительной контролерши.

Они проталкивались через толпу желающих потанцевать и просто поглазеть на танцующих. Здесь людей было гораздо больше, чем на самой танцплощадке. Молодых людей у кассы было еще больше, чем на самой танцплощадке.

— Дядь, продай контрамарку, — обратился к Бендеру юноша.

— Я сегодня великодушен, возьми! — ткнул ему Остап картонки.

— Ой, спасибо, дядь, и вам, дама-красавица! — осчастливленным голосом пропел паренек.

С танцплощадки донесся просительный голос:

— Ну, стали же в круг, товарищи…

Покидая окружение танцплощадки Бендер услышал, как молодой франт говорил густо напарфюмеренной девице:

— Зайдем, когда уймется этот массовик-коротышка.

Эти слова услышала и Елена Викторовна. Взглянула на своего кавалера и они рассмеялись.

Проходя мимо летнего театра, они услышали аплодисменты.

— Может, посмотрим «Колумбину»? — предложил Остап.

— Как скажешь, Остап, — прижалась к его плечу женщина.

Спектаклю шел уже добрых полчаса, но театральная касса работала, так как продолжала продавать переброшенные ей билеты на танцплощадку. Остап снова постучал в дверь фанерной кассы и уже, как настоящий знакомый попросил два билета в театр. Кассирша была несколько удивлена, но без лишних слов выдала билеты.

Когда Остап и его дама заняли свободные места, на сцену два юных пажа вынесли огромный бутон красных роз. Они поклонились публике и как-то спешно скрылись за кулисами, к зрителям медленно вышел средневековый рыцарь в картонных латах и со шпагой на поясе. Воздев руки к верху, он страдальческим голосом заговорил:

— О, разверзнетесь небеса! Всполыхни молния, озари все вокруг под грохот страшного грома! Хлынь на землю ливневый поток и смой с моего сердца боль и муки, страдания и тоску по моей любимой Коломбине… — опустил он голову на грудь.

После этих слов лепестки розы раскрылись и из бутона возникла изящная балеринка. Она легко выпрыгнула на сцену и под звуки патефонной грампластинки сделала несколько пируэтов, затем тоненьким голоском спросила:

— О, доблестный рыцарь, зачем ты просишь небо ниспослать на землю грозу? Разве она воскресит в твоем сердце радость любви?

— Кто ты, о, нежный цветок красоты? — спросил рыцарь.

— Я добрая цветочная фея, рыцарь. И видя твои страдания по твоей горячо любимой Коломбине, я хочу помочь тебе, о доблестный рыцарь, — закружилась в танце балеринка.

— О, нет, ничто теперь не сможет смыть горькую печаль с моего сердца, о, нежная цветочная фея. Никто теперь не сможет вернуть мне мою любимую Коломбину. Пусть лучше гром и молнии поразят меня…

И только артист успел произнести эти слова, как над публикой загрохотал гром и прокатился вдаль.

Балеринка прекратила свой воздушный танец, испуганно взглянула на темное небо. Артист, ошеломленно округлив глаза, тоже посмотрел вверх. Но не растерялся и закричал:

— О, небеса!

Балеринка тоже пропищала:

— О, рыцарь, ты действительно вызвал грозу!

И тут погас свет. Зрители застучали о спинки скамеек, некоторые засвистели. Вдруг сцену и публику озарила вспышка молнии и загромыхал вторично гром. Со сцены послышался голос артиста-рыцаря:

— Товарищи! Спокойно, не волнуйтесь! Свет сейчас дадут. Это непредвиденно.

Публика утихомирилась. Но свет не зажигался. В полной темноте продолжал играть граммофон. Снова вспыхнула молния, одна, другая и музыку заглушили раскаты грома.

— Как вам нравится такое? — спросил Бендер свою даму.

— Очень интересно, только все это очень странно, — ответила Елена Викторовна. — Ой, кажется, дождь…

И как только она проговорила, кто-то пронзительно прокричал:

— Боже! Дождь!

— Дождь! — послышался крик другого зрителя.

— Гроза! — прокричал испуганно женский голос.

Над головами людей громыхал гром, озаряя все вокруг вспышками молний. Зрители уже повскакивали со своих мест и, натыкаясь друг на друга в темноте, устремились к выходу. Люди укрывались от струй дождя кто, где мог. А более находчивые поспешили взойти под крышу сцены, спотыкаясь о раскинутые лепестки розы.

Остап и его дама поспешили выскочить за ограду театра и встать под крону платана у тыльной стороны сцены. Укрываясь от дождя, слышали из театра голос все того же рыцаря-кудесника:

— Да нет же, граждане! Это так по драме! Не виноват я, не виноват!

Но если винить его никто не собирался, то некоторые зрители тайком приписывали все же ему силу нечистую.

Изрядно промокнув, покидая свое пристанище после дождя, Остап и Леля все еще слышали многократное клятвенное заверение артиста-рыцаря:

— Ну, не виноват я, не виноват я, товарищи…поверьте…

Пристройкин сидел за большим письменным столом, что-то мурлыкал себе под нос и размашистым почерком писал. Встал, потянулся, прошелся по просторному кабинету, окнами выходящими к не шумной улице, вернулся, вспомнив что-то, и тут же записал. И так несколько раз, пройдется и опять к столу — чирк, чирк — и зафиксировал намертво «умные» мысли свои.

Открылась дверь, и белокурая головка секретарши Светы просунулась в кабинет со словами:

— К вам представитель адмирала Кузина, Влас Нилович.

Пристройкин вскочил, одернул одежду и не успел еще сказать: «Проси, проси!», как в кабинет шагнул великий предприниматель. Выглядел он великолепно. На нем был отлично выутюженный морской китель, а на голове лихо сидела мичманка. Все это было позаимствовано у его хозяина капитана Ступина.

— Я не надолго, спешу на встречу с адмиралом Кузиным, Влас Нилович, — развязно уселся в кресло Остап. — Моя фамилия Бендер, — впился своим взором посетитель в настороженное лицо председателя.

— Очень приятно познакомиться, — протянул руку осводовец. — Пристройкин.

— Вам, конечно, уже звонил о моей миссии адмирал Кузин? — спросил Остап с напускной небрежностью человека, который пришел не просить что-то, а наоборот, помочь своим опытом и энтузиазмом добровольному обществу.

— Э-э-э, конечно, конечно же, звонил… дорогой товарищ Бе-е-е…

— Бендер, просто Бендер, — помог Пристройкину искатель морского клада.

— Извините, товарищ Бендер, как же, как же…

— Так вот, я родился в Мариуполе и честь моего города превыше всего. Мне больно, очень больно, что большинство кубков, — указал он на шкаф с глиняным кубком-одиночкой, — не у нас, товарищ Пристройкин… После демобилизации я решил оживить работу по морскому спорту в родном городе по совету адмирала Кузина. И всю организацию морского клуба беру на себя, — решительно заявил Остап.

— Это чудесно! Замечательно! Я просто в восторге был, когда мне об этом сказал адмирал Кузин, — забегал по кабинету в сильном возбуждении председатель. — Восхищен вашим порывом, товарищ Бер-р-дин…

— Бендер, просто Бендер.

— Да, да, Бендер, извините, товарищ Бендер. Это патриотично, это… особенно, когда адмирал Кузин заострил… пообещал и единицы для штата дать…

— Вот именно. Я уверен, все кубки не только области, но и республики, заполнят этот скромный кабинет, куда придется поставить еще несколько шкафов. И я убежден, что когда вот эти руки возьмутся за организацию морского клуба, вы, товарищ Пристройкин, поможете мне и этим самым положите себе начало пути усыпанного Славой! — с жаром продолжал Остап, сделав паузу.

— А как же не помочь, как же, у нас есть все! И средства и штаты обещал дать адмирал Кузин… Нет только инициативных людей сейчас, таких, как вы, товарищ Бендер.

— Вот, вот, — подсказал «моряк», которого так и распирало продолжить свою красноречивую речь, видя, что тот окончательно пленен предстоящей славой.

— Вот именно, дорогой товарищ организатор, — засуетился вокруг своего большого стола, как перрон дачного полустанка, Пристройкин. — Так вы говорите…

И пока между председателем и Остапом шел обстоятельный разговор, по ОСВОДу из комнаты в комнату передавался слух о том, что Пристройкин заперся с каким-то посланцем адмирала в своем кабинете и вот уже более часа не отзывается ни на стук секретаря Светы, ни на звонки по внутреннему телефону.

Осводовцы терялись в догадках. Они привыкли к тому, что их председатель весь день звонит всем по очереди, вызывает к себе, дает накачку, требует больше проявлять общественную деятельность, поучает, поручает сочинять разнообразнейшие письма.

А между тем приходили бумаги и требовали резолюций председателя. Секретарша подходила к двери кабинета и прислушивалась, но оттуда слышались лишь отдельные невнятные фразы посетителя и самого Пристройкина.

— Ума не приложу, о чем это они там? — удивлялась девушка.

— Ты считаешь, что от самого адмирала посетитель? — спрашивала Болотова, от которой несло запахами парфюмерии. — Наверное, все же из инспекции?

— Может быть, но по виду моряк обыкновенный.

— И у председателя он уже более часа?

— Ума не приложу, о чем это они там, — повторяла Света.

— Что же делать? — волновался Клавдия. — Мне срочно нужно отправлять отчет о кадрах.

В приемной собрались уже многие сотрудники с большими и малыми бумагами. Подождали еще какое-то время, но тщетно. Дверь кабинета председателя не отворялась. Но вот, наконец, она распахнулась и в приемную щагнул Остап Бендер. Вслед за ним вынырнул и Пристройкин. Сотрудники, толпившиеся в приемной, расступились, давая дорогу не иначе, как высокому посетителю, которого провожал сам шеф, что было не в его правилах.

— Значит, договорились? Изложите все на бумаге, что вам нужно и пишите заявление к нам на работу, товарищ Бендер.

Остап улыбчивыми глазами обвел всех в приемной и хотел было идти к выходу, но тут Пристройкину вздумалось представлять его:

— Это наш новый член коллектива, товарищи. Будем открывать свой морской клуб.

В приемную просунулась более чем торжествующая физиономия Ворошейкина и он сказал голосом победителя:

— Я же говорил, что морской клуб…

И тут еще не проведенного по приказу, но уже заявленного начальника этого клуба прорвало:

— Да, товарищи, морской спорт, вот, что вашему обществу не достает. Белокрылые яхты, заплывы массовые, подводные соревнования и школа юных мореходов оживят вашу общественную деятельность. Мы будем проводить соревнования по морскому делу не только с отделениями области, но и республики, нет, всех республик! Сюда будут приезжать представители не только из городов Союза, но и зарубежных стран… — Остап вспомнил свою речь перед васюкинцами в клубе «Картонажник» и его понесло:

— А для этого создадим ряд секций: яхтсменов, шлюпочную, подводную, водолазную… И, конечно, географическую! Члены нашего клуба будут отправляться в дальние романтические страны, участвовать в гонках через Атлантический, Тихий, Индийский океаны, завоевывать зарубежные призы во славу нашего морского дела! Мы займемся подъемом затонувших в войну кораблей, откроем бессмертные страницы их героических подвигов, узнаем то, что скрыто под толщей морских вод, не только жизнь глубин морей и океанов, но и их сырьевые ресурсы, так необходимые нашему народу, всему человечеству! Морские клубы есть во многих городах, но такой, каким будет у нас, будет единственным. И назовем мы его клуб «Двух якорей». Все, товарищи, я кончил эту небольшую речь нашего знакомства…

— Урра, — вскрикнул Ворошейкин и захлопал в ладоши. Присутствующие дружно зааплодировали, глядя восхищенно на своего председателя, а не на оратора.

После организации и открытия морского клуба «Два якоря» перед компаньонами встала проблема добыть морскую карту, чтобы приступить к поиску заветного подводного клада. Бендер утверждал, что карту надо приобрести у владельца ее любыми методами и средствами.

И когда Балаганов подробно рассказал своему предводителю о посещении им дома Ивакиных, Остап вместе с ним и отправился туда, где жил сын старого морского лоцмана.

Старший Ивакин, бывший морской лоцман, сидел в тени небольшого сада и выдалбливал из деревянных чурок игрушечные лодочки. А в стороне, на полке у дерева стояли уже изготовленные баркасы, шлюпочки, фелюги, яхты и даже трехмачтовый фрегат и двухтрубный пароход.

В это время и вошли во двор младший Ивакин и Остап Бендер.

— Здравствуй, пап.

— Здравствуй, сын.

— Знакомьтесь, мой лучший друг.

— Остап Бендер, — представился великий зачинатель разных дел.

— Очень приятно. Лоцман Ивакин… бывший… Никитишна, сын пожаловал с другом, — крикнул он в сторону летней кухни, откуда доносился стук ножа, чеканящего капусту и приятный запах борща. — Накрывай на стол.

— Сейчас, сейчас, дорогие мои, — выглянула из двери кухни пожилая женщина в ситцевом фартуке. — Сейчас все подам, капитан.

Прошло несколько минут и на столе появилась бутылка водки, хлеб, редиска, лук, помидоры, огурцы, миска отваренных креветок, густо пересыпанных укропом и сковорода жареных бычков.

— Пейте, кушайте на здоровье, уважаемый гость, — говорила хозяйка, расставив стопки и столовые приборы им столе. — Как там, сын, твоя старая ведьма? — спросила она Романа. — Все сквернословит в твой и наш адрес? Жизни не дает? Говорили тебе, забирай Клавку и живите у нас. И с водопроводом голову не морочил бы. Вон, криница у нас рядом, — указала она в сторону.

— Э-э, нет, хозяйка, водопровод делается уже, — вмешался в разговор Остап, улыбаясь. — Воду в дом вашего сына уже сейчас проводят и мир поселится в доме Романа.

— На долго ли? — усмехнулась Никитична.

— И мир воцарится в замке строптивой Катарины, — засмеялся Остап.

— Катарина? Кто еще такая? — всплеснула руками мать Романа.

— О, это из комедии Шекспира, уважаемая, «Укрощение строптивой» называется.

— А-а, ну тогда… — махнула рукой женщина и заспешила в летнюю кухню. И уже оттуда — Скоро борщ свеженький подам, дорогие.

— А мы к тебе по делу, пап, — начал Ивакин-младший.

— Ты только по делу и заглядываешь к нам, — укорил его отец. — О деле потом. Ну… — поднял он стопку, — за встречу, — и, не сказав больше ни слова, кивнул только головой гостю и сыну, выпил и стал закусывать.

Когда выпили еще, Ивакин-лоцман спросил:

— Так что за дело?

— Да вот, пап, они проводят нам водопровод… А они ищут в море старинные предметы для музея… — начал немного сбивчиво Роман.

— Ну это известное дело, — захрустел огурцом бывший лоцман.

— У тебя же карта и все на ней отмечено, что и где потоплено у города.

— Разве только у Мариуполя? И у Ростова-Азова, Таганрога, Бердянска и до косы Обиточной… А кое-что помечено было на карте и до Керчи. Все наносил когда-то на карту. И по указанию начальства, и по своей инициативе, когда с боями по морю ходили.

— Ну, если не можешь дать карту, поскольку она для тебя, пап, ценная, дай вот председателю общества археологов посмотреть и скопировать то, что его интересует.

— Э-э, да рад был бы помочь дорогому товарищу. Да нет ведь ее у меня, сынок.

— Как нет?! — вскочил Ивакин-младший.

— Как нет?! — привстал Бендер.

— Да так. Купил я тут у одного баркас по сходной цене. Он и выпросил, как прибавку к деньгам, мою карту.

— Что же его интересовало в ней? — настороженно спросил Остап.

— Место, где затонуло судно с какими-то лекарствами.

— А кто же он? — взволновано спросил Остап.

— А начальник один, пеньковой конторой заведует.

— Пеньковой? — удивился Бендер.

— Да, поставляет пеньку, а из нее фабрика морские канаты и лини крутит.

— О-ля-ля… — покачал головой Остап. — Значит карта у него?

— А где же, у него эта карта. Если так интересовался затонувшим судном — лазаретом.

Дальше пребывать в гостях у лоцмана для Остапа было уже не интересно. Не дожидаясь когда моряк с сыном опорожнят с его участием бутылку водки, собрался уходить. Но не тут-то было. Никитична, наблюдавшая за ними из кухни, тут же явилась с парующим чугуном в руках. Не слушая возражений гостя и сына, ловко наполнила перед ними тарелки душистым украинским борщом, говоря:

— Если не отведаете моего борща, то обидите кровно…

И только после этого, выпив еще на посошок, как говорится, с тем и расстались с гостеприимными хозяевами их сын и Бендер.

По пути Ивакин-младший говорил Остапу:

— Вы сделали мне такое дело, такое дело, что я… Я все равно добуду вам эту карту, все равно, дорогой Остап Ибрагимович. А если нет, то…

— Что? — остановился Бендер, глядя на него.

— Отец пойдет с вами в море и укажет по памяти то место, которое вас наиболее интересует, ведь вы же знаете, наверное, какое судно, катер или баркас, скажем?

— Ну… надо подумать, Роман Семенович, надо подумать, — ответил Остап.

Вскоре они подошли к дому Ивакина и Остап хотел было зайти, чтобы узнать, закончили ли работу водопроводчики, но из дома выбежала Клава и радостно прокричала:

— Ромчик, Ромчик, у нас вода уже в доме!

Вечером Остап, расхаживая, как обычно, по веранде, гуиорил своим единомышленникам:

— Дело осложняется. Теперь на очереди у нас новый владелец необходимой нам карты… Управляющий «Пенькотрестом» Сукиасов Вениамин Гидальевич. Он распределяет пеньку для плетки морских канатов. Первое. Нужно с ним познакомиться. Второе. Узнать, в чем он остро нуждается и какие проблемы сушат его руководящий мозг. Третье. Параллельно с этим необходимо продолжить Организационную работу морского клуба. Тогда у нас будет не только водолазное снаряжение и все необходимое для поиска подводного клада, но и специалист водолазного дела. И, конечно, хороший моторный баркас. Капитаном которого я назначаю себя, механиком Козлевича, а вас, Шура, как и в Харькове, я назначаю стивидором.

— Кстати, командор, объясните мне, кто такой стивидор?

— Стивидор — это лицо ведающее погрузкой и выгрузкой судов в заграничных портах. Он должен умно и толково распределять груз в трюмах и на палубе, так, чтобы корабль во время шторма не опрокинулся, груз во время плавания не повредился…

— Но мы же не в заграничных портах еще будем, командор? И у нас же не будет большого груза… — двинул плечами в новом звании рыжеволосый компаньон.

— Будет видно, — уклонился от прямого ответа Бендер. — Прошу думать, детушки, думать как и я, — Встал Остап, помолчал немного и продолжил — Пойду в наемную квартиру. Надо ближе познакомиться с отставным капитаном красноазовской флотилии Ступиным. Возможно, он еще сослужит нам в трудном поиске подводного клада.

Когда Остап ушел, Балаганов с беспокойством сказал Козлевичу:

— В Киеве нас волновало ухаживание Бендера за той библиотечной энкавэдисткой, а сейчас меня настораживают, если по справедливости, его ночлеги на квартире Ступиных у этой… уверен, она стремится захомутать нашего командора, Адам Казимирович.

— Не стоит беспокоиться, братец. Остап Ибрагимович серьезный и умный человек и он так просто не окунется в омут семейной жизни. Выяснит все, что записано у ее отца, и адье, как он обычно говорит, — засмеялся Козлевич.

— Дал бы Бог, будем надеяться, — проговорил Балаганов, гладя по головке уже совсем пришедшего в прежнюю форму Звоночка.

Адам Казимирович своим чутким вниманием к собачке и уходом заставил ее подняться на ноги, вселил в нее прежнюю веселость и резвость. Но это произошло не сразу, а через три дня голода и тоскливых собачьих взглядов на усатого нового хозяина.

В море мимо плывущих рыб, медуз и плавно покачивающихся водорослей нырял и плыл великий предприниматель. Легко работая ногами, он по участкам осматривал дно. На этот раз в руке у него был подводный фонарь.

Не имея еще карты с точным указанием места утонувших ценностей бежавшей буржуазии, Остап, руководствуясь рассказами бывалых, если не свидетелей, то слышавших, где это произошло, пытался поискать, надеясь на свою удачу.

Стайки мелких рыбешек отпугивались светом в стороны. Медуза с красной расцветкой, колыша своими щупальцами, преградила искателю путь. Он легонько отодвинул ее в сторону рукой и поплыл лицом вниз, время от времени вдыхая свежий воздух, высматривая остатки какого-нибудь судна, баркаса или еще чего-нибудь затонувшего.

Подплыл к скалистой пещере, осветил сквозной проход в неё, нырнул и проплыл на другую сторону подводного рифа. Разгреб водоросли и опять ничего им искомого.

От глубоких вздохов для ныряния Остап устал и поплыл к песчаной отмели, где была шлюпка. Вышел на сушу, бросил фонарь, устало лег на песок.

— Ничего… неужели басня… — закрыл он глаза, произнеся это вслух.

Не то подтверждая, а может, опровергая это, над ним с криком пролетели две чайки. С моря понесся ветерок и заморщинил водную гладь.

Бендер поднял голову, встал, оглядел море, взял фонарь и подошел к лодке. На носу ее была аккуратно сложенная его одежда, прикрытая морской фуражкой с крабом. С разочарованным видом он столкнул шлюпку на воду и сел за весла.

В невеселом настроении Остап вошел в снимаемую им комнату. Уселся за стол и достал выписки, сделанные им тайком из тетради-книги энкавэдистки Клары в библиотеке ВУАКа. В какой уже раз внимательно прочел их и со вздохом спрятал в папку, а ее в сумку. Прошептал:

— Без карты не найти… У какой косы, ведь не указано… А может, и не в Мариуполе вовсе. И без водолазного снаряжения не найти…

Неожиданно две белые руки вдруг нежно обвили его сзади за шею и к его голове любовно склонилась Леля.

— А я тебе приготовила сюрприз, Остик, — ласково прошептала ему подруга-хозяйка.

— Сюрприз? Му-угу… — протянул в ответ Бендер. Великому искателю миллионов сейчас было не до сюрпризов.

— Так сюрприз хочешь, Остик? — лукавым голосом пропела Елена Викторовна.

— Что еще за сюрприз? — нехотя промолвил Остап.

— Я… — замялась женщина. — Вот отгадай!

— Да говори… Мы не в школе…

— Вот именно, ты как школьник, Остапчик, такой застенчивый, — загадочно заворковала Леля. — Я решила…

Бендер подождал немного и спросил без всякого интереса:

— Что решила?

— Решила стать твоей женой! — выпалила молодая женщина. — А то ты такой нерешительный, котик… — Замурлыкала, как кошка, хозяйка. — Вот и заявление от нас… положила она перед Остапом уже написанную бумагу. — Только твоя подпись…

Вначале до сознания искателя подводного клада не доходил смысл сюрприза Ступиной, но когда он краем глаза взглянул на лист с бросающимися в глаза крупными буквами «…В ЗАГС», то вскочил, как ужаленный с возгласом:

— Что?! Этого еще мне только не хватало, квартиросдатчица! — вырвался он из обнимающих его рук женщины.

— Остапчик… да что с тобой. Остапуша, любимый…

— Вы посягаете на мою свободу, Елена Викторовна! Никогда, слышите, никогда! — И выбежал стремительно из комнаты, схватив на ходу свою сумку.

Под слезливые крики хозяйки:

— Остапчик! Что ты, что ты? Осташаа-а…!

Из окна своей комнаты высунулась голова отставного Ступина.

— Эй, на катере? Что, по борту мина!? Лево на борт!..

Под эти слова с аккомпанементом собачьего лая и слезливые слова Лели, Остап пробежал двор и выскочил на улицу.

Где найти своих подчиненных друзей, он знал наверняка. И вскоре входил уже в летний пивной павильон, хорошо ему знакомый по первому его посещению. И он не ошибся.

За стойкой с кучей обглоданной рыбы, и несколькими кружками пива стояли: Ворошейкин, Исидор и неизменный Сан Савыч Мурмураки. Вся компания была навеселе. Особенно Сан Саныч. Он со смехом говорил:

— А та, которая меня сватает, и говорит: «Она умная и образованная женщина, закончила кулинарные курсы в Юзовке». А наш капитан говорил, что если я буду пить, то за меня никто замуж не выйдет. Ведь так, тренер?

— Угу, говорил. Но не так, заврыба. Говорил, что если будешь пить, то от тебя уйдет и вторая, и третья жена, если такая найдется.

— Много он знает. Я же говорю, мне предлагают… — засмеялся Мурмураки.

— Предлагают, потому что не знают, что ты любитель рюмки, Сан Саныч, — усмехнулся Ворошейкин. — «Много он знает», — передразнил Мурмураки он. Тебе не нравится наш начальник морклуба?

— Да, нет, что вы, Ким Флерович! Люблю как родного сына, ей-богу, товарищи, — хлопнул себя в грудь «заврыбой». — Просто…

— Ой, наш капитан, легок на помине! — вдруг воскликнул Исидор. — Остап Ибрагимович, пожалуйте к нам, дорогой вы наш!

— Привет честной компании. Я знал, где вас вычислить и не ошибся. Это по какому же такому случаю, — кивнул Бендер на опорожненную бутылку водки.

— А по случаю нашей первой зарплаты в морклубе, товарищ капитан, — пояснил Ворошейкин. — Вот Сан Саныч…

Мурмураки боязливо втянул голову в плечи, боясь, что тот сейчас скажет неугодное в его адрес. Но Ким, возвышаясь как мачта над ним и Исидором, сказал другое:

— Вы с сумкой, как это понимать, капитан?

— Так, семейные неурядицы, как и у всех, — ответил начальник морклуба «Два якоря». — Мои друзья в отъезде и оставили на мое попечение целый дом. Приглашаю всю компанию в гости. А кто кочет, тот и пожить у меня может.

— А хоть и я, дорогой капитан! Квартиру я сдаю, а в летней кухоньке обитать мне надоело, — весело оглядел своих друзей Мурмураки.

— И я не прочь со своего собачника уйти, — закивал «боцман-тренер» морклуба.

— Ну, а у меня семья, так что я только с удовольствием погощу у вас, капитан.

— Ну и прекрасно, выпью и я пива за компанию.

Вот каким образом в купленном компаньонами доме оказались временные жильцы — гости Мурмураки и Кутейников.

Бендер поступил так потому, что ему после отъезда в командировку своих друзей и разрыва с Еленой Викторовной было очень одиноко и не по себе. Да и дом нуждался в уборке, хозяйском присмотре и уходе за Звонком. Нужно было присматривать и за сараем, где стоял автомобиль. Особенно, когда в городе участились случаи воровства и грабежа.

Лежа в тени на веранде, Остап обдумывал воплощение в жизнь предпринимаемого поиска подводных сокровищ.

— Интересно, как там мои посланцы? Если не выудят карту, придется ехать за ней мне, — тихо проговорил он вслух.

Козлевич и Балаганов отправились в Харьков после того, как их предводитель Остап Бендер выяснил, что «Пенькотрест» находится не в Мариуполе, а в Харькове.

— А вы знаете, Шура, Адам, мне ехать в этот самый «Пенькотрест» сейчас нельзя. Дела клуба «Два якоря» требуют постоянного моего присутствия в Мариуполе. Вы, Шура, и вы, Адам Казимирович, уже набрались опыта, как надо входить в контакт с людьми. И если у вас еще нет моих многочисленных способов приобретения денег, то я, полагаю, вы можете что-то придумать, чтобы нужный нам управляющий «Пенькотрестом» Сукиасов Вениамин Гидальевич поднял руки кверху и вручил вам заветную для нас карту. А-а, как?

— Ну, командор… — протянул неуверенно Балаганов. — Боюсь, что я не смогу.

Козлевич тернул рукой по усам и ответил:

— Да и я, знаете, Остап Ибрагимович, не по этой части. Но однако же, братцы, раз дело требует, — взглянул непревзойденный автомеханик на Балаганова.

— Вот-вот, требует и принуждает, камрады, и заставляет действовать, — подтвердил Остап. — В то время как вы будете добывать карту, ваш капитан попробует кое-что сделать необходимое к вашему возвращению, детушки.

После этого разговора Балаганов и Козлевич поехали в Харьков. Но не на машине, что было очень непривычно для Козлевича, а на поезде.

И вот сейчас Остап подумал о свои» командированных. Но не только о них.

Его подчиненные занимались уборкой дома. Им помогал развеселившийся Звонок, соскучившийся по людям. Он прыгал возле Исидора и Саввы, полаивал, повизгивал и носился по двору за воробьями.

— Неужели это все блеф? — произнес Остап вслух.

— Вы что-то спросили, капитан? — высунул голову из комнаты Мурмураки. Он старательно подметал пол и был в этот момент у самой двери.

— Нет, Сан Саныч, это я так, о своем…

— Вот и я сейчас о своем… — предался воспоминаниям о своей жене бывший заврыбой. — Я ей все отдавал до копейки… Каждый день ей свежую рыбку из ценнейших… К именинам ее подарок подносил дорогой— И на одежду и белье ее я не скупился, капитан. Когда курортники разъезжались, мы с ней поездки разные делали. Вот мой свояк, бывший водолаз ЭПРОНа, на одну зарплату живёт, а жена мертвой хваткой за него держится. «Мне без моего Федюши никак нельзя», — говорит она. Живем небогато, но дружно. Так как же это получается, товарищ Бендер. Я ей все, а она от меня?

— Кто? — плохо слушал своего подчиненного Остап.

— Как кто? Моя жена, а не жена Федора, конечно.

— А кто такой этот Федор?

— Да свояк мой, я говорю. Не от него же ушла жена, а от меня, неужели не ясно? А вот скажите, капитан, как думаете, сейчас многие жены уходят? И почему? — допытывался Мурмураки.

— Думаю, что не многие, Сан Саныч, — вяло ответил Бендер, почувствовав, что голову обуревает сонливость. Но все же добавил — На нас сейчас они сами женятся… — промелькнул в его мозгу недавний инцидент с его квартиросдатчицей.

— Вот-вот, Федора она и женила на себе с помощью ребенка… А он по опасной службе пошел. Все время в ЭПРОНе служил…

— Это что — ЭПРОН, Сан Саныч?

— Как что? Контора по подводным работам, капитан. Затонувшие пароходы поднимают…

Эти слова как рукой сняли сонливость с Остапа. Он поднял голову и некоторое время смотрел в сторону двери, где стоял с веником в руке Мурмураки.

— Затонувшие пароходы поднимают? — повторил Остап.

Море переливалось в лучах утреннего солнца. Над морским простором носились чайки, охотясь за кормом. Городской пляж уже кишел отдыхающими.

У морского клуба «Два якоря» чинно сидели на ящиках Исидор и Ворошейкин.

Перед ними грозным шагом прохаживался Бендер. За ним, как приближенная особа к начальству похаживал Савва Мурмураки. Начальник клуба остановился и сказал:

— Первое. Сейчас же садиться обоим за весла. Руки в кровь стереть, а грести научиться, олухи вы неспокойные. Ясно? Иначе уволю и одного и другого. Понятно?

— Понятно, капитан, — вскочила пара намного разная по росту и комплекции. — А Мурмураки? — спросил с ехидцей Ворошейкин, глядя на приближенного к начальству.

— Это относится и к нему. Я с ним сейчас же плыву к порту, по пути Сан Саныч и будет проходить у меня школу гребли. Ясно?

— Так точно! — выпятил свой живот Исидор, удовлетворенный таким ответом.

— Понятно, капитан, — кивнул и Ким, погасив свою ревность к Мурмураки, посчитав вначале, что тому капитан делает поблажку.

Оставив двух подчиненных проходить школу гребли, Остап с Мурмураки поплыли к порту.

Сан Саныч сидел на веслах самой легкой шлюпки морского клуба «Два якоря». По команде Бендера, сидящего на корме, он опускал в море лопасти весел, делал гребок и вновь извлекал их из воды, чтобы повторить это же самое.

— Ну дальше, дальше повествуй, бывший заврыбой, — попросил его Остап.

— Ох, мой капитан, что еще может рассказать вам Мурмураки. Как вам известно, после того как уехал владелец рыбоприемного пункта, я остался не у дел. Там я всегда имел живую копейку, как самую живую рыбу. Но председатель Влас Нилович Пристройкин, я ему всегда поставлял самую свежую рыбу из ценнейших, проявил великодушие и взял меня к себе вахтером-завхозом. Поработав в этом добровольном обществе около года, меня вдруг постиг семейный удар. От меня ушла жена, как я вам уже говорил. Она привыкла к моей свежей хорошей копейке. А когда я перешел на жалкое ничтожное жалованье, я ей стал вдруг нелюбим, а может быть, не постесняюсь вам признаться, мой капитан, что и противен. Этот второй удар подействовал на меня так сильно, так глубоко, что я и допустил бесхозяйственность. В моем осводческом хозяйстве при ревизии обнаружилась недостача. Меня уволили по статье…

— Понимаю, без выходного пособий, как говорится, — сочувствующе улыбнулся Остап.

— Без выходною, — согласился гребец, заметно улучшив уже свое обращение с веслами.

— Это и понятно, ну-ну, греби, греби, уже причаливаем.

Лодку привязали к кольцу, замурованному в бетон причала, и по ступенькам поднялись к цокольной части здания. Здесь их уже встретил плотный мужчина, с гладкими волосами на голове и с хорошо развитой грудью пловца. На нем была морская тельняшка, указывающая на его морскую профессию.

— О-о, мой хороший знакомый — спаситель нашей собачки! — воскликнул Остап. — Здравствуйте, Федор Николаевич!

— Рад видеть вас, Остап Ибрагимович. Думал, что ны помощника себе другого нашли и во мне не нуждаетесь, — пожал руку Бендера Прихода.

— Так вы, выходит, знакомы, капитан? Своячек? — переводил удивленный взгляд Мурмураки с одного на другого.

— Еще как, — рассмеялся Остап. — При весьма необычном стечении обстоятельств, дорогой Сан Саныч.

— Как там Звонок? — спросил Прихода.

— Ожил, резвится, звонит на весь дом по-собачьи, — отметил великий предприниматель.

— Ну, милости прошу, заходите в мою контору, — пригласил жестом руки хозяин.

Мурмураки развернул принесенный из лодки сверток. В нем были бутылка водки, помидоры, огурцы, лук, краюхa хлеба и кусок ветчины.

— Савва, ну зачем ты… У меня все есть, ты сказал, что будете и я прихватил что нужно, — покачал головой укоризненно Федор Николаевич. Не мешкая, он выставил на стол свою бутылку водки и большую сковороду с жареными бычками. Затем помешал в кастрюле, стоящей на печурке, варево и стал процеживать его через сито. Сцедив воду, высыпал в миску содержимое его. Это были крупные креветки, сваренные с укропом и солью.

— Ну, за встречу, начальник морского клуба, — поднял стакан хозяин, когда все уселись за стол.

— Мне Сан Саныч говорил, — начал Бендер после выпитого, — что вы, оказывается, в ЭПРОНе служили, Федор Николаевич?

— Да, что служил, то служил, — вздохнул бывший водолаз. — Год учился водолазному делу. Нырять в море и быть под водой две-три минуты было для меня не новостью, а вот когда в скафандре пошел на глубину первый раз, то мне многое открылось до того неведомое. Я увидел затопленные, изуродованные пароходы, крейсеры, канонирские лодки, баржи, катера и даже самолеты. Я увидел тысячи неразорвавшихся бомб, торпед и снарядов. Наших и беляков, германцев и французов, англичан и других. И конечно, морские мины. Они лежали на грунте, плавали на разных глубинах, на поверхности…

Из его рассказа Остап все более понимал, насколько трудная и опасная задача стояла перед его затеей. А Федор Николаевич продолжал:

— На дне, где лежат корабли, свои улицы, переулки, площади, тупики. Там есть и баррикады из якорей, цепей, тросов, обломков.

— Выходит, добраться до нужного места фантастически трудно? — вздохнул Бендер.

— Смотря где и какая глубина… — двинул плечами хозяин. — Карта подскажет… Я сейчас вспомнил свое первое важное задание, друзья. Надо было осмотреть лежащую на грунте врангелевскую подводную лодку. Определить, в каком положении она находится, насколько занесена илом, какие у нее повреждения. После команды пошел под воду. Погода стояла ясная, солнечная, глубина сравнительно небольшая, видимость отличная. Вскоре вижу метрах в десяти подо мной лодка. Сообщил наверх. Внимательно смотрю, и вдруг вижу… на мостик из люка поднялся капитан, вслед за ним вылезло человек десять врангелевских матросов. Открылись крышки торпедных аппаратов, заработали винты, лодка стала медленно подниматься с грунта…

— Кошмар! — передернулся Мурмураки, — наполняя стопки водкой.

— Как же так, после войны столько лет… — расширенными глазами смотрел недоверчиво на рассказчика Остап.

— Дело в том, что азот под давлением превращается в сильнейшее наркотическое средство. Водолаз, отравленный азотом, поет, что-то бормочет. Перед ним возникают миражи. И он сообщает наверх, что видит на дне моря дымящиеся вулканы, эскадры, ведущие бой, и другие небылицы… Как только человека поднимут с места, где азот действует отравляюще, он приходит в себя, в нормальное состояние. Он не помнит, что с ним происходило…

— А вы как же? Почему помните то, что несколько лет тому… — спросил Остап.

— Мне тогда рассказали, что я говорил по телефону наверх, — улыбнулся Федор Николаевич. Были еще и другие случаи, но с течением времени организм привык к глубинам, и галлюцинации прекратились…

— А как сюда пришли на маяк? — спросил Бендер.

— Был на большой глубине, заболел кессонной болезнью. Долго лечился, затем сюда, дорогой товарищ, работать же надо…

— Фуф, давайте выпьем, что-то мы… — после выдоха проговорил Мурмураки. И сам, а не хозяин, наполнил снова стопки.

— Так вы сможете быть в нашем клубе инструктором по водолазному делу, Федор Николаевич? — спросил Остап.

— Инструктором могу, а под воду уже не пойду, здоровье не позволяет.

— Хорошо, по совместительству в дневные часы, когда свободны, я поговорю с нашим председателем, — пообещал Бендер. — Так еще я могу посмотреть водолазное снаряжение и все к нему, товарищ Прихода?

На складе Остап увидел два висящих водолазных резиновых скафандра, медные шлемы к ним, бухты шлангов, тросов, проводов и ручную помпу для подачи воздуха.

— А бот с блоками для спуска водолаза, наверное, видели у стенки, — пояснил Прихода.

— Давайте все же допьем, а? — просительно взглянул на своего начальника Мурмураки, когда вышли из склада.

— В следующий раз, Сан Саныч. Обещаю, что мы еще не раз побываем в гостях у Федора Николаевича.

— Всегда буду рад видеть вас, уважаемый Остап Ибрагимович, всегда прошу ко мне по всем вопросам, если чем могу помочь.

— Определенно можете, определенно, милый вы наш человек, — тепло попрощался с хозяином Бендер.

Все окна в комнате были распахнуты. Утренний ветер колыхал занавеси. На кровати, закутавшись в одеяло так, что только один нос торчал, спал человек. У кровати на тумбочке громоздились толстые тома по медицине, разные справочники и энциклопедии этого же профиля, а поверх них раскрытая книга «Вопросы долголетия», страницы которой листал ветерок. Рядом с ними тикал будильник. Когда стрелки его показали ровно семь, раздался оглушительный звонок.

Спящий стремительно вскочил, отбросил одеяло и предстал, зевая и потягиваясь, в одних семейных трусах. Его волосатый в сединах торс, руки и кривые ноги начали усиленно, как части автомата, делать гимнастические упражнения.

— Р-аз! — взмахивал мужчина руками. — Два-а! — разбрасывал он их после этого. — Х-х! Х-ах! — сопел он от движений, которые были очень неловки, комичны, а тыквообразный живот являлся главной помехой для зарядки.

Стрелки часов передвинулись на половину восьмого. Закончив упражнения, человек трусцой побежал в туалет. Оттуда послышалось частое журчание сливаемой воды в унитаз. Ровно в восемь он трусцой перебежал под душ и завизжал под холодной водой.

Но вот стрелка будильника указала половину девятого, человек освободился от мохнатого полотенца и встал у открытого окна. Заняв позицию по стойке «смирно», он начал втягивать живот, затем выпячивать его. Набирать воздух и выпускать его порциями с криком: «кх-а!».

В девять человек прокричал последнее «кх-а!» и побежал к столу. Пожилая домработница внесла поднос с тарелками, накрытыми салфетками. Строго режимный человек сдернул салфетки с приборов и перед ним предстали: бутылка кефира, стакан сметаны, четыре яйца всмятку, масло, хлеб, три булочки, отбивная, яичница еще шкворчащая, помидоры, огурцы.

Он, предвкушая удовольствие, потер руки и, улыбаясь, уселся за стол. Женщина, расставив все принесенное, не проронив ни слова, ушла. Хозяин приступил к завтраку, аппетитно чавкая. Тарелки начали освобождаться одна за другой. Последней, покачнувшись, как пьяная, отставилась на середину стола бутылка из-под кефира. Сытно отрыгнув, икнув, человек тяжело поднялся из-за стола, взглянув на большие стенные часы, не иначе как антикварные, и приступил к одеванию.

В десять утра он вышел из квартиры в подъезд. На нем был кремовый легкий костюм, белоснежная дырчатая шляпа, под мышкой кожаная папка. Закрывая за собой дверь, он носовым платком протер эмалированную на дверях пластинку: «Сукиасов Вениамин Гидальевич» и, поправив шляпу, вышел на залитую солнцем улицу.

Сукиасов пришел в поликлинику и у окошка регистратуры попросил:

— Мне к терапевту, пожалуйста.

С талончиком в руке двинулся по коридору, у стен которого на стульях сидело множество больных, ожидая своей очереди.

Отыскав нужный ему кабинет, Вениамин Гидальевич, скромно присел на край свободного стула и погрузился в нудную дрему очередности на прием к врачу.

Зазвонил будильник. Человек нехотя встал с кровати и суетливо начал одеваться. Сполоснул под краном лицо, успел тернуть его пару раз полотенцем и, одеваясь на ходу, подбежал к столу. Теперь действия его пошли по ускоряющей. Схватил стакан молока, сделал глоток, рванул зубами булочку, сунул под мышку портфель и выбежал из квартиры. Побежал по улице, стремительно пошел в поликлинику и, замедлив шаг, степенно пошел по коридору мимо ожидающих его больных в свой кабинет. Кивнув медсестре вроде приветствия, уселся за свой стол, и вынул из портфеля стетоскоп.

Начался прием больных. Один за другим они входили в кабинет врача и, не задерживаясь выходили оттуда с довольными лицами. Вошел к врачу и Сукиасов. Эскулап сидел за столом и что-то писал в лечебной карточке. Не отрывая глаз от своего писания, спросил:

— Слушаю, на что жалобы?

— Да вот тут болит и тут колет, — показал Вениамин Гидальевич на места, где располагалась печень и на низ живота под пупком.

— Посмотрим, раздевайтесь.

Сукиасов поспешно сбросил с себя одежду и предстал перед врачом нагим по пояс.

— Ой, — вскрикнул он, когда пальцы терапевта начали мацать его живот и ниже.

— Дышите, — приставил стетоскоп к его груди медик. — Так, все ясно, одевайтесь, — буркнул он и начал выписывать рецепты.

— Ничего страшного, а, доктор? — с испуганным лицом уставился Сукиасов на врача. В голосе его была надежда на лучшее и он еще промолвил — Я веду жизнь йогов… поэтому я…

— Вы абсолютно не больны, лекарства я выпишу вам подбадривающие, кушайте все, что душа пожелает, пить тоже все… — при этих словах доктор глотнул слюну и погладил машинально свой тощий живот. — А касательно индийских йогов, это любопытно, — взглянул он на отвислый живот пациента, — очень интересно… Ежедневно промывайте желудок, пациент…

— Вас Иван Христофорович вызывает, — вошла медсестра.

— Иду, иду, — ухмыльнулся врач. — Вы посидите, здесь, пожалуйста, я сейчас, — обратился он к Сукиасову, — Насчет йогов это очень интересно, уважаемый…

В коридоре он уловил на себе вопросительные взгляды ожидающих больных и пояснил:

— У меня трудный больной, товарищи, придется подождать.

В кабинете коллеги, куда он вошел, его встретил Иван Христофорович с опухшим лицом.

— Присядь, вчера перебрали, прийти в себя не могу, давай понемногу…

Он извлек из тумбочки графин со спиртом, два стакана и развернул пакет с едой. Там оказалась целая курица, яйца, огурцы, помидоры и прочая снедь.

— Ну, будем! — чокнулись друзья и выпили по первой.

Курица пошла на разрыв, заработали с хрустом челюсти, а когда уровень жидкости в графинчике снизился, врач покинул кабинет Ивана Христофоровича и неуверенной походкой пошел к себе.

Ожидающие больные дремали. Сукиасов, пристроившись на диванчике для обследования пациентов, сладко спал. Он посапывал, причмокивал губами и почесывал свою волосатую грудь. Медсестра ушла в буфет, туда привезли пайки для медработников.

— Больной, прошу, и-ик, встать, — скомандовал вошедший эскулап. — Так, и-ик, фамилия? Ага, Сукиасов, и-ик, так на что жаловались?

Сукиасов вскочил с ложа и стоял, почесывая себя, где надо и не надо и, зевая, ответил:

— Да вот тут болит, а сейчас уже и тут ноет, — показал он центр живота.

— Так, и-ик, поставьте это, и-ик, — протянул ему врач градусник. И после совсем малого времени он, взглянув на термометр, констатировал — Температура, и-ик, в норме… — Так, значит вот, и-ик, есть вам можно только, и-ик, манную кашу по утрам, в обед постный суп из овощей, и-ик, молоко, фрукты, и-ик… На ужин — кислое, кефир, и-ик, — скривил свое лицо, вспомнив только что им съеденное.

— Так вы же говорили, что абсолютно все…

— Н-да, говорил, но проконсультировавшись, и-ик, с коллегами, я счел нужным предусмотреть вот это… Следующий, и-ик, — закричал врач в дверь.

На его зов в кабинет вошла больная пожилая женщина. Сукиасов, вконец расстроенный, держа в руке пачку рецептов под неумолкающее «и-ик», вышел из кабинета.

Балаганов в мичманке с крабом и в морском кителе, и Козлевич примерно в таком же одеянии, только без краба на фуражке, стояли у подъезда огромного нового дома. Он был выкрашен в невеселый серый цвет. У подъезда вывеска извещала: «Дом госучреждений». Массивная дверь поминутно открывалась и закрывалась, выпуская и впуская в дом людей с портфелями, папками, с трубочками бумаг, просто с пустыми руками. Подъезжали и отъезжали автомобили, пролетки.

— Шумное заведение, — прокомментировал рыжеволосый компаньон искателя подводного клада и взялся за начищенную до блеска медную ручку двери. Козлевич неуверенно двинулся за ним. Друзья вошли в просторный вестибюль и остановились, глядя на суету вокруг.

Представители клуба «Два якоря» расспросили вахтера, втиснулись в лифт и понеслись вверх. На одном из верхних этажей вышли и прочли: «Пенькотрест». Пошли по предлинному коридору под стук пишущих машинок, телефонных разговоров и звонков, которые неслись из открытых дверей множества отделов. Аппарат бурлил.

— Вот, вот, за это приготовь бутылочку с домиком… — неслось из одной двери.

— Все ясно, с тебя бутылочка со звездной наклеечкой… — донеслось из другой комнаты.

— А ему стаканомойка, как прыснет в лицо! Он сразу же на деловой тон— булькал смехом кто-то рядом.

— А ночью спишь рядом, а тебя запахом консервных банок обдает, — жаловался тонкий голос в комнате по-соседству. — Развожусь.

— Ха-ха, наркомат похоронных дел, одним словом, — констатировал бас и залился с надрывом в голосе, но не выдержал обуявшего его смеха и закашлялся.

— Бить таких надо, чтобы сопли потекли! — сурово произнес грузный служащий, выходя из комнаты с бумагами.

— Обратите внимание, Адам Казимирович, на кипящую здесь служебную обстановку. Никакого сравнения с нашим морклубом, где только шум прибоя да застоявшийся запах тюльки с Исидором и бывшим заврыбой, — засмеялся Балаганов.

Он наступил на выступающий край изогнутой паркетины, которая другим концом выбросилась вверх, Балаганов споткнулся и с грохотом влетел в открытые двери какого-то кабинета. От его падения отвалился кусок штукатурки под дружный хохот сидящих в комнате.

— Это, это… — залился смехом служащий в очках, отбрасывая косточку на счетах, — уже десятый…

Посланец великого предпринимателя поднялся, отряхнулся и беззвучно выругался, потирая ушибленное колено.

— Десять дней, — надрывался смехом другой аппаратный работник, — как мы сюда вселились и десять падений…

— Комедия, — взвизгнула девица и застучала мелко на машинке.

Козлевич взял своего друга под руку и повел его дальше по полутемному коридору, освещаемому только открытыми дверями отделов, осторожно ступая по полу.

— А он инвалид, у него рука в комитете…

— Ах, бросьте, «авоська» — это сейчас самое модное украшение хозяйственных мужей… — продолжало нестись им вслед из комнат, дающих свет длиннющему коридору здания многих госучреждений.

Наконец командировочные из Мариуполя вошли в приемную. За письменным столом сидела секретарша и посмеивалась над открытой книгой. Увидев посетителей, сунула книгу под стол и отрубила:

— Управляющего еще нет, он с утра в совнархозе.

— Вы имеете в виду Вениамина Гидальевича? — обольстительно улыбнулся ей Балаганов. — Мы знаем, он скоро будет. Подождем, товарищ Казимирович? — обратился он к автомеханику их компании.

— Подождем, — кивнул тот, пригладив рукой усы.

— Как хотите, — и секретарша, приоткрыв ящик стола, продолжила читку открытой книги.

Шура Балаганов потянулся, прошелся и, услышав смешок девушки, спросил:

— Интересно?

— Очень!

— Смешно?

— Очень!

— А что вы читаете, разрешите узнать?

Но секретарша не успела ответить.

В приемную стремительно влетел Сукиасов. На его лице были заметны следы душевного расстройства. Он недовольно взглянул на посетителей и вместо приветствия спросил:

— Что срочного? Кто звонил? — и получив ответ, что никто не звонил и не спрашивал его, он взглянул на посетителей и спросил:

— Вы ко мне, товарищи? Прошу…

Компаньоны вошли в кабинет хозяина под торопливый стук пишущей машинки.

— Мы, собственно… разрешите представиться — начальник подводной экспедиции по малым затонувшим в гражданскую войну кораблям Балаганов, — протянул руку командировочный.

— Очень приятно, весьма… — пожал руку пенькотрестовский руководитель. — Сукиасов…

— Казимирович, — протянул свою руку и Козлевич.

— Мой первый помощник по медицинским вопросим, — пояснил старший уполномоченный Бендером добывать карту, на что другой, усатый уполномоченный с удивлением взглянул на своего молодого друга.

— Очень приятно, — пожал руку Козлевича Вениамин Гидальевич. И с интересом гладя на него, уточнил — По медицинским вопросам? Это интересно, весьма…

— Он большой специалист по медицине… — заверил его Балаганов, бросив взгляд на усача.

Адам Казимирович поняв неожиданный ход своего молодого друга, произнес по-польски подтверждающую фразу. А рыжеголовый «мичман» тут же пояснил:

— Он поляк, но хорошо говорит по-русски, украински…

— О, такой специалист, это просто замечательно! — зашелся в восторге управляющий «Пенькотрестом».

— В нашей подводной работе без хорошего специалиста-медика никак нельзя, уважаемый Вениамин Гидальевич, — пояснил способный ученик великого комбинатора.

Балаганов, руководствуясь наставлениями Бендера, бил наверняка. Посетив квартиру Сукиасова, он пленил его домработницу Глашу и выведал самые больные места ее хозяина.

— Ест, как не в себя, скажу я вам, только и успевай подавать ему, — рассказывала наемная хозяйка. — А о здоровье своем печется, бог ты мой! Через день не иначе перед работой бежит в свою поликлинику. Лекарств накупает!.. Книги по болезням всяким перед сном читает. Я, говорит он мне, должен долго-долго жить, чтобы как можно больше пользы обществу принести, так что и ты старайся мне вкусно готовить… Занимается этим… ну, как его… гогом из страны какой-то… Упражнения, значит, такие вот делает, — показала она как могла.

— А-а, спортивные?! — догадался Шура, смеясь.

— Вот-вот… Лучше бы мне больше платил, чем на лекарства рубли тратить, — вздохнула славная разговорчивая домашняя работница, которой за эту информацию Балаганов со своим спутником были несказанно благодарны. Уходя, Козлевич сунул ей десятку со словами:

— Уважаемая, это вам вместо лекарств вашего хозяина. И не говорите ему, что мы были у вас.

— А как же я скажу, когда так все вам и порассказывала, — заулыбалась добрая женщина, разглаживая полученную купюру.

И вот теперь молодой искатель подводного клада, вооруженный информацией добрейшей Глаши, пустился в объяснения своего визита.

— Прежде всего, передаю вам привет от Ивакина…

— Семена Александровича, — добавил Козлевич.

— Спасибо, как он там? Мы подружились, когда до перевода сюда я в Мариуполе работал, — кивнул Сукиасов.

— Нормально, кораблики делает, рыбку ловит, — лучезарно улыбнулся ученик великого Остапа. — Но наш визит не только для привета от него, Вениамин Гидальевич. Начну с истории. Много лет назад поляки, — указал он на Козлевича, — отыскали лекарство, делающее человека если не бессмертным, это только Христу — сыну Бога дано, то продлевающим жизнь человека за сто лет…

— Отыскали и нашли такое лекарство, чтобы сделать долгожителем нашего короля, — вставил довольно удачно Козлевич.

Балаганов одобрительно взглянул на него и продолжал развивать свою выдумку:

— Польский доктор — родной брат одного генерала… Он знает, — указал лгун и выдумщик, как и его командор, на Козлевича, — послал это лекарство своему родному брату — генералу, который служил у Врангеля в то время, он знает, — снова указал Балаганов на Адама Казимировича. — И послал не только лекарство, но и рецепт его, на случай, если доктор вдруг сам умрет по воле божьей… Ведь это каждого ждет, как вы знаете, Вениамин Гидальевич… — вздохнул тяжело Балаганов.

Сукиасов глазами полными невероятного интереса смотрел на бравого моряка, потрясшего его сообщением о сказочном лекарстве.

— И предчувствие доктора оправдалось… — печальным голосом промолвил Балаганов.

— «Матка боска», воскликнул генерал, получив сообщение о смерти своего брата-доктора, — вскочил Козлевич, говоря эти слова. И трагическим голосом повторил — Матка боска!

Сукиасов привстал и голосом театрального суфлера, как завороженный, повторил:

— Матка боска…

— Матка боска! — ударил себя в грудь снова Козлевич.

После этого рыжеголовый молочный брат Остапа продолжил:

— После смерти брата генерал стал беречь лекарства и рецепт долголетия пуще прежнего. Он хранил их в капсуле, ведь так, пан Казимирович? — спросил Балаганов, кивнув тому.

— Так, в капсуле, которую не могли взять ни огонь, ни вода, ни взрывы, — подтвердил «пан Казимирович».

— Но когда Антанта побежала домой, генерал со своими офицерами поплыл из Мариуполя на катере, — Сказал Балаганов, глядя на Козлевича.

И старший брат-компаньон тут же сообщил:

— Катер подорвался на мине и затонул, — взмахнул рукой Адам Казимирович, как бы подчеркивая всю трагедию, что вместе с ним ушла под воду и тайна лекарства долгой жизни человека.

— Да как же так?! — вскричал Сукиасов, всплеснув руками.

— Вот так, дорогой Вениамин Гидальевич, — сокрушенно покачал головой Козлевич. — Затонул, — печальным голосом добавил он.

— Затонул, — в тон своему старшему другу промолвил Балаганов, но тут же вскочил и твердо вскричал:

— Но мы его найдем! У нас правительственное задание, товарищ Сукиасов!

— Это точно! — встал и рубанул воздух рукой Козлевич.

— А я? Я как же? — заметал свой просительный взор то на одного, то на другого «моряка» Сукиасов.

— И вы, Вениамин Гидальевич, — снизил голос до шепота Балаганов. — Вы выменяли у соседа по причалу Иванина карту моря у Мариуполя…

— У лоцмана Семена Александровича, — вставил Козлевич.

— Вот на этой карте, может быть, и указано место, где затонул катер интервентов с генералом… вы понимаете, товарищ Сукиасов? — с удивлением смотрел на поникшего вдруг ни с того, ни с сего управляющего «Пенькотрестом» Балаганов. — Вам нехорошо? — спросил он, видя такую значительную перемену во всем облике борца за свое здоровье.

— У меня… у меня, — пролепетал после молчания Вениамин Гидальевич, — нет ее…

— А где она?! — вскричал рыжекудрый посланец Бендера, вскакивая.

— Где? — угрожающе потянулся к хозяину кабинета и Козлевич, шевельнув усами.

— Я обменял ее на «Популярную медицинскую энциклопедию»… — дрожащим от волнения голосом ответил Сукиасов. — Не знал я, не знал! — чуть не рыдающим голосом взмолился он. — Не знал я!

— Ну, хорошо, успокойтесь, успокойтесь, давайте спокойненько обсудим. Кому вы отдали эту карту, адрес?

— Адрес, Вениамин Гидальевич? — задал вопрос ласковым голосом Адам Казимирович, на какой он был только способен.

В кабинете воцарилось тягостное молчание, слышался только скрип под переминающимися ногами искателей подводного клада.

— Не знаю… — наконец пролепетал бывший владелец так нужной компаньонам карты. — Он приезжал к нам в командировку, разговорились, тоже интересовался историей…

— Историей интересовался, уважаемый руководитель треста? Фамилия, имя, отчество, откуда приезжал? — выпустил трель вопросов Балаганов, копируя своего командора.

— Откуда? Да с того же Мариуполя, товарищи. А фамилия его записана на этой самой энциклопедии…

— Это уже что-то… — вздохнул облегченно Балаганов. — Покопайтесь, покопайтесь в памяти, уважаемый, и вспомните все же.

Сукиасов наморщил лоб и компаньонам показалось, что они слышат, как заскрипели мозги в голове управляющего «Пенькотрестом». Козлевич и Балаганов с надеждой сверлили его глазами, но тот упорно молчал и наконец тихо прошептал:

— Нет, не вспомню, дорогие товарищи…

— Так, а по какому делу он приезжал? — спросил тоном следователя Балаганов.

— За нарядом на пеньку, естественно, — твердо ответил Вениамин Гидальевич. — Разве что вот моя секретарша вспомнит, она отмечала ему командировку. — Встал и вместе с «моряками» Сукиасов вышел в приемную.

Балаганов вместе с хозяином треста и его секретаршей и, конечно, не без участия старательного Козлевича провел настоящую следственную работу. В результате было установлено, что этот любитель исторических документов приезжал из того же Мариуполя за нарядом на пеньку для передачи его фабрике, которая крутила канаты, а затем поставляла их для морских судов. Фамилия снабженца была Батанов с инициалами И. К.

— Фуф, — вытер пот с лица Сукиасов, после того, как это было установлено.

— А как же имя и отчество? — тут же задал вопрос Козлевич. Балаганов с одобряющей улыбкой взглянул на своего старшего друга. А Сукиасов заверил:

— Да вы не волнуйтесь, я же говорил, что его полное факсимиле имеется на первой странице энциклопедии. За нарядом на пеньку он приезжал из Мариуполя.

— И мы из Мариуполя, и тоже за пенькой, — засмеялся способный ученик Остапа Балаганов.

И не соврал, так как ища повод для командировки, Остап узнал, что в Харьков многие командировочные сдут за нарядами на пеньку для канатов. И он убедил Пристройкина своим всезнающим морским авторитетом, что для морского клуба крайне необходимы прочные морские канаты, а для этого нужны наряды на пеньку. А наряды можно получить только в харьковском «Пенькотресте». И такой наряд уже был в руках двух искателей клада. На пеньку для кручения 5 километров каната. Которые, разумеется, ни клубу «Два якоря», а тем более добровольному обществу спасения утопающих, были вовсе не нужны. Но управляющий Сукиасов, заимев таких необходимых ему друзей, тут же снял эти пеньковые километры с фонда какого-то черноморского порта и с легким сердцем вручил их начальнику подводной экспедиции по подъему малых затонувших кораблей. Для этого он устроил у себя целое производственное совещание, говоря особенно начальнику сбыта о важности ведения подводных работ по подъему затонувших в войну кораблей. Его красноречие и довольно сносное знание этого дела не мало удивило не только Козлевича и Балаганова, но и самого Остапа Бендера, если бы тот присутствовал на этом совещании.

— Вениамин Гидальевич, — положила трубку секретарша, — вот телефонограмма…

— Все, бегу, бегу, дорогие, — прочел тот листок. — Меня срочно вызывают в главк. Вечером прошу ко мне за именем и отчеством этого самого Батанова.

После того как Сукиасов умчался по полутемному коридору в вышестоящую организацию, которая находилась на другом конце этого же коридора, Балаганов положил перед секретаршей свою и Козлевича командировки со словами:

— На каждую смешинку, полученную от прочитанных анекдотов, вы получаете дополнительно по месяцу молодой жизни.

Отметив командировки, друзья в отличном настроении вышли из приемной «Пенькотреста».

Когда Балаганов и Козлевич проходили место, где рыжеголовый компаньон споткнулся и въехал головой в открытые двери комнаты напротив, они услышали обсуждение случившегося:

— Одиннадцатый! Да еще наш человек! — хихикал тот же самый учетчик упавших.

— Смотреть под ноги надо, тогда и ушибов не будет, — нравоучительно вставила женщина.

— Кто-то еще грохнулся, — констатировал Козлевич, обходя осторожно опасное место.

Балаганов же прошел это место совсем медленно, держась за стену, обезопасив себя на этот раз наверняка.

Морской порт жил обычной своей жизнью. Над судами с перезвоном поворачивались краны, подымали и опускали грузы. Вдоль пирсов протягивались железнодорожные составы. На рейде в ожидании места у стенки, заякорились прибывшие из плавания корабли.

В отделе кадров порта Остапу сказали:

— Батанов Игорь Кузьмич уволен из снабжения и переведен в прорабы нашего ремонтно-строительного управления…

— А где это строительное управление? — спросил Бендер.

Кадровичка поправила очки и пояснила:

— Оно не на территории порта, а за его границей, товарищ. Там намечается у нас строительство нового причала…

— Развитие нашего порта, товарищ, — пояснил вошедший человек в очках и начальствующе обратился к кадровичке — Отчет готов?

Остап поблагодарил кадровиков и пошел было к выходу, но вдогонку ему тот же «отчетник» сказал — Если вы к нему, то напрасно. Он сейчас в управлении портом на вечерней планерке, я только что оттуда.

Бендер вторично поблагодарил кадровиков и устремился к управлению, где планировал встретиться после совещания с Батановым.

Расспросы завели искателя подводных сокровищ под бронзовые буквы «Управление морским портом».

— Из управления морским флотом, — бросил он вахтеру при входе. — По приглашению на совещание…

Вахтер хотел потребовать пропуск, документ, но видя такого молодца из числа морских волков, осекся.

Из дальнейших расспросов уточнилось место совещания — оно проходило у заместителя начальника порта, который занимался капитальным строительством. Был конец рабочего дня и в приемной никого не было. Остап вошел и, приоткрыв дверь кабинета, увидел, что он заполнен совещающимися. Остап уселся в приемной и стал ждать окончания сверхурочной работы руководителей строительством. В приемной часто и раздражительно звонили телефоны, иногда отдельно, а иногда оба сразу. Но никто в кабинете не снимал трубку. Еще чаще раскрывалась дверь кабинета и оттуда выходили и входили туда с озабоченными лицами разные люди. С бумагами и без них. Не реже открывалась дверь и приемной, в нее заглядывала с модной прической голова девицы, просовывалась в комнату и голова в капитанке. Поводив ревниво очами на Бендера, она тут же исчезала, чтобы дать через какое-то время место для другой девичьей или моряцкой голове. «Секретарша замначкапа определенно пользуется повышенным вниманием сослуживцев» — отметил Осгап. И тут же сказал себе мысленно: «Что с тобой, Остап Ибрагимович? Что за нерешительность? Раньше в таких случаях ты не сидел бы, как проситель милостыньки» — и он вслед за каким-то посетителем тенью скользнул в комнату совещателей.

Кабинет был большой и в нем сидело много народа. За столом в центре сидел ведущий капстроительство и назидательно говорил и говорил о плане, о материалах, о механизмах, о железобетоне и о многом другом, а под конец, когда уже выпустил свой заряд, сказал, что уже скоро получат строители рабочие чертежи и сметы для строительства.

Бендер, подсев к какому-то очкарику, борзо все записывающему, тихо спросил:

— Мне нужен прораб Батанов. Не укажите, где он сидит?

— А его здесь уже нет, дорогой товарищ. Он получил задание и ушел по своим делам.

— Куда? По каким делам? — озадаченным голосом спросил Остап.

— Товарищ, вы же видите, я записываю, откуда мне знать…

Поняв несостоятельность своих вопросов, Остап покинул это бурное совещание. Не стесняясь в выражениях, он мысленно ругнул себя за промах и побрел по пустеющим отделам и кабинетам, спрашивая, не видел ли кто прораба Батанова. И всюду получал ответ: «Игорь Кузьмич только что был здесь», или: «Прораб Батанов минуту назад подал заявку и ушел». А одна сотрудница, укладывая в авоську полученные в портовом буфете пайки, посоветовала:

— Загляните в диспетчерскую, может, заявку на бетон пробивает.

Но и там не было уже прораба Батанова. «Был и уплыл», сказали Остапу. Погоня за бывшим прославленным снабженцем, переведенным в прорабы надоела Бендеру. Искатель подводного клада никак не мог настигнуть известную в управлении портом личность.

Кто не видел карт? Много их разных: политические и географические, метеорологические и карты ископаемых и еще много-много других. Но самое почетное место среди них занимают, несомненно, морские карты.

Море не оставляет следа. Но след остается на карте, и опытные моряки столетиями идут «след в след», не уходя от рекомендованных, проверенных курсов. В открытом море, в океане их путь так же точен, как у земного путника. Карты эти и называются путевыми. Крупномасштабные, с точным указанием исследованных глубин, с известными и предполагаемыми местами затонувших кораблей, с указанием магнитных склонений, со стрелками господствующих течений и ветров.

Даже для простого пассажира велико искушение увидеть на карте точку, где находится судно, линию курса, и мысленно проследовать по ней, обгоняя события и время.

Настоящее значение морской карты можно понять только в море при кораблевождении. Вид такой карты говорит о долготе и широте того или иного местонахождения судна, острова, рифа, скалы, отмели, мыса и, конечно, маяка. Разумеется, если астрономически определены координаты всего этого и гидрографически нанесены на эту самую морскую карту.

Но это если такая карта составлена специалистом — гидрографом, лоцманом, штурманом. А если нет? Не специалистом? Тогда понять и прочесть на ней пометки, нанесенные неопытной рукой не так просто, мягко говоря. И глядя на такую карту, смотрящий предается восклицаниям, вкладывая в них модуляции досадного непонимания.

Потом он старается найти на карте название искомого, вокруг которого могут быть приметы: баканы, затонувшие корабли, буи, вехи, отмели.

Если этого на карте нет, искатель попробует найти автора нанесенных отметок, потому что линии по своей длине прерываются, меняют свое направление, а иной раз и перечеркивают сами себя.

Держа в руках такую карту, искатель горестно вздыхает. Поиск его безнадежен. То, что сначала казалось найденным местом, оказывается совсем другим, на большой глубине и совсем из-за этого недосягаемом.

Тогда искатель перекладывает карту с места на место и отчаянным голосом ищет ответ. А его нет. Из всего, что нанесено на карте, искателю понятен только берег. Он хотя не совсем точен, но четко очерчен. И налево, и направо вдоль голубого пятна, обозначающего море.

А все это пятно покрыто линиями, стрелами и напрасно искатель хватается за транспортир, угольник, измеритель, как за спасательный круг. Они помочь не могут.

Искатель теряет много времени, склонив свое тело над картой. Край стола режет ему живот, глаза слезятся от напряжения. Он бормочет:

— Большая баржа, это не то. Не то и пароход. Не то и канонерская лодка… это не катер…

И никто, кроме составителя этой карты, не скажет изучающему ее, где искать то, что ему надо.

Разгибаясь, он обескураженно вздыхает и похаживает вокруг стола с картой, припадая на затекшие обе ноги. Что он будет делать, понять нельзя. Может быть, его съедает полное разочарование в затеянном? Или, поняв всю сложность поиска на море, он уснет обессиленным под шум прибоя? На это ответа пока нет.

Подобное и случилось с начальником морского клуба «Два якоря» Остапом Бендером. Он с Батановым отлично позавтракали в известном в городе частном ресторане, где выпили по стопке коньяка и, сократив там пребывание, Остап сказал своему подопечному, что времени у него в обрез, поэтому он хотел бы без промедления взглянуть на морскую карту. Она крайне необходима для предстоящих соревнований, которые намечаются в его клубе. Батанов принял желание Остапа к сведению, суетливо расплатился за завтрак и они вскоре оказались в доме Игоря Кузьмича.

Хозяин предложил гостю присесть, а сам ушел в другую комнату, где по его словам было жилье его сына Василия — учащегося мореходной школы. Через несколько минут он вышел оттуда с кипой разных карт, бумаг и тетрадей. Положив все это на стол, Батанов начал перебирать их и, наконец, вытащил потертую и подклеенную на изгибах карту.

— Вот она! — торжественно объявил Игорь Кузьмич, разворачивая на столе заветную морскую карту и самодовольно улыбаясь. — Она? — взглянул он на капитана клуба «Два якоря».

— Вроде… — осторожно ответил Остап.

— Эта карта морского ведомства, издана… — посмотрел Батанов на надписи в конце листа, — в тысяча девятьсот четырнадцатом году…

— А еще что… — не отрывал взгляда от карты Бендер.

— Мм… Масштаб у нее… Смотрите сами… Видите?

Но великий искатель видел не это. Он наклонился над картой своей мощной грудью и его взгляд лихорадочно заискал на синем пятне акватории у берегов Мариуполя указатель места гибели катера «Святитель».

— Видите то, что нужно вашему клубу? — заглянул льстиво в глаза капитана Игорь Кузьмич.

— Пока нет… — не сказал, а прохрипел Бендер, шаря глазами по отметинам на карте. — Какой-то идиот испещрил все знаки красными стрелами.

— А-а, наверное, Василий… мой сын. Он на ней морской бой прорабатывал, — согласился Батанов, пропустив мимо ушей слово «идиот».

Остап оторвался от карты и бросил взгляд на бывшего снабженца, переведенного в прорабы. Лицо того переполнялось довольством от оказываемой услуги владельцу наряда на пять тонн пеньки. Он сиял, как переполненная до краев кружка с пивом.

Бендер снова впился взглядом в карту с множеством отметин, одна из которых должна была указать ему, где затонул белогвардейский катер «Святитель» с сокровищами мариупольского отделения Азово-Черноморского банка.

Поняв всю безнадежность самому разобраться в этой старой испещренной стрелами карте, великий искатель миллионов бережно свернул ее и распрощался с Батановым.

А через час Бендер уже шагал со своим ближайшим другом и помощником Балагановым к Ивакину-младшему, чтобы уже с ним идти к старому лоцману, составителю этой карты.

Но сына Ивакина-старшего они дома не застали. Тот работал в этот день в первую смену. И Остап решил идти к лоцману без него.

Но и здесь его ждала неудача. Старый лоцман на своем парусном баркасе еще утром ушел в Ейск к своему брату.

— А когда вернется? — спросил обескураженный Остап хозяйку.

— А дней через десяток, а то и поболее там погостит, — ответила Никитична. — Может, борщеца откушаете?

— Нет, нет, спасибо хозяюшка, — распрощались компаньоны.

— Что такое не везет и как с ним бороться, Шура, вы не знаете? — спросил Остап, когда они вышли на улицу.

— Ой, командор, если бы знать. Тогда и жизнь свою можно было бы сделать счастливой.

Они проходили мимо водоразборного домика, к которому тянулась очередь людей. Лилась вода в подставляемые ведра, звякали дужки их, слышались голоса раэговариваемых. Кто-то заверял:

— И вода будет по карточкам, сам слышал.

— Да как же так? — вопрошала женщина.

— А так, все должно на строгий лимит перейти, — пояснял всезнающий мужчина.

Проходя мимо очереди, Бендер сказал:

— Заметьте, Шура, что Ивакин-младший за воду нам теперь по гроб обязан. Нет, ждать возвращения лоцмана мы не будем. Отправимся к нему в Ейск с его сыном. А сейчас к бывшему водолазу Приходе. У него есть знающие люди о катере «Святителе».

Во второй половине дня от причала морклуба «Два якоря» отошла шлюпка. За одной парой весел сидел Савва Мурмураки, а второй парой весел пытался грести Балаганов.

— Шура, да вы, как я вижу, грести совсем не умеете, а еще стивидор.

— Если по справедливости, капитан, то да, не умею. Я впервые в жизни за веслами, — смущенно отвел глаза в сторону Балаганов, стружа лопастями воду.

— Пересаживайтесь на корму, рыжая голова, — приказал Бендер. — Завтра же начнете учиться гребле у нашего штатного водолаза Мурмураки.

Савва от этих слов поджал губы и как опытный учитель снисходительно взглянул на пристыженного Балаганова.

Когда они добрались к зданию эпроновского отделения порта, то их встретил незнакомый им пожилой мужчина в одежде совершенно не подтверждающей о принадлежности его к морским людям.

— Катурахин Семен, замещаю Приходу, — отрекомендовался он.

— А где сам хозяин? — спросил Остап после того как представился и сам.

— Как где? Последствия кессонной болезни дают себя знать. Уехал в санаторий на лечение. Заходите, посидим, поговорим. У меня и выпить найдется. Сан Саныч, я же для тебя не чужой, как и ты для меня.

Мурмураки расплылся в улыбке от такого многообещающего приглашения. Но Остап тут же это намеченное мероприятие пресек.

— В каком санатории лечиться Федор Николаевич?

— Ну, это известно. Саки, есть такой город в Крыму. Что еще тут могу добавить… — поскреб себе затылок охранник эпроновского имущества. И вздохнул, видя, что гости не хотят разделить за выпивкой его служебное одиночество.

— У меня такое настроение, Шура, что хоть сейчас езжай в санаторий к Приходе. — Но учитывая, что школу водолазного обучения мне надо будет проходить здесь, да и сведения, которыми он располагает тоже здесь, так что ничего другого нам не остается, как ждать его возвращения, — это все Остап говорил, когда они возвращались вечером домой после посещения эпроновского склада. — А за это время нам надо увидеться со старым лоцманом Ивакиным…

— Да, командор, а что будем делать с нашим антиквариатом? Мы совсем перестали им заниматься, — сказал Балаганов.

— Верно, друг, запустили мы антикварные дела. Морские проблемы захлестнули меня так, что я только мельком подумывал о них. Но тут другое, Шура. Все громоздкое надо, конечно, реализовать. А то, что помельче да поценней, его продавать не будем. Мы его с собой прихватим в наш солнечный и сказочный город.

— В Рио-де-Жанейро? — льстиво заглядывая в глаза Бендера, спросил компаньон-единомышленник.

— Да, в Рио… А может быть… — помолчал Остап, идя крупным шагом.

Балаганов терпеливо подождал, потом спросил:

— А что может быть, командор?

— Может быть, поедем и не в Рио, а в другое место и более сказочное, Шура, — с улыбкой взглянул на своего друга Остап.

Дома после ужина и уже в обществе Козлевича Бендер продолжал развивать свои ближайшие планы. Он говорил, похаживая по веранде.

— Завтра нам предстоит ответственная сделка. Пенька — катер, катер — пенька. И банкет по случаю этого. Готовьтесь, мойтесь, брейтесь, снаряжайтесь, камрады. А когда будет у нас катер, вы, Адам, хорошо проверите мотор и мы отправимся в морское путешествие в неведомый нам город Ейск. Я смотрел карту, он находится на той стороне Азовского моря…

— Ого-го, — выпалил Балаганов.

— А я думал, мы поедем туда на автомобиле? — взглянул удивлено на Бендера Козлевич.

— Если на автомобиле, Адам, то это далеко. Нужно будет объезжать весь Таганрогский залив, чтобы выехать на противоположную сторону моря, а на катере, если мы завтра получим его в свои руки, переплывем и все. Это будет даже интересно, мои детушки. Ивакин-младший возьмет отпуск на пару дней… Впрочем, используем субботу и воскресенье, если работяге будет сложно отпроситься. Возьмем его с собой для визита к его отцу старому лоцману.

— А вы сможете правильно плыть на катере по морю, капитан? — спросил вдруг Балаганов.

— Если по справедливости, как вы говорите, Шура, то да и нет, только представление имею. Но мы для этого же и возьмем с собой Романа Ивакина, сына лоцмана. Он не раз с отцом плавал и за рыбой, и в тот же Ейск, и в Темрюк, и в Таганрог, как он мне рассказывал. Не говоря уже о Бердянске…

— Ну тогда… — не совсем уверенно протянул Балаганов, глядя на Козлевича.

Тот молчал, покручивая кончик уса. Затем сказал:

— Посмотрим, что за мотор на том катере. А то отплывем далеко от берега, а он зачихает и точка. И запчастей нет, что тогда?

— Тогда все и сядем на весла, парус поднимем, — уверенным тоном проговорил Остап, будто он имел уже опыт в подобном деле, — если такое случится, — добавил он.

На следующий день великий комбинатор-предприниматель Остап Бендер торжественно вручил в присутствии Батанова руководству морского порта наряд на пять тонн пеньки. И на оформленном документально катере со своим полным штатом: тренером Исидором Кутейниковым, штатным водолазом клуба Сан Санычем Мурмураки и, конечно, со своими ближайшими компаньонами Балагановым и Козлевичем приплыл на катере, к морскому клубу «Два якоря».

Катер был по всем правилам пришвартован к уже отремонтированному причалу, и вся команда во главе с капитаном Бендером отправилась на банкет. Его устраивал по случаю своего освобождения от ревизионного следствия Батанов. На банкете присутствовал заместитель начальника порта Федотов и еще какой-то ушлый и шустрый низкорослый морячок, который и организовал этот банкет, разумеется, за деньги того же самого Батанова.

Пили обильно. Обмывали пеньку, катер, которому Остап присвоил романтическое название «Алые паруса» и карту. О ней не счел нужным распространяться искатель подводного клада. Расстались поздно вечером, желая много-много хорошего друг другу.

На следующий день все собрались на причале у приобретенного морским клубом катера.

Приглашенный художник старательно выводил на носу его надпись: «Алые паруса».

Исидор и Мурмураки тщательно драили не только все внутри катера, но и хорошо просмоленные борта его.

Козлевич, одетый в свой авторемонтный комбинезон, изучал двигатель.

Пришел и сын лоцмана Роман Ивакин. У него был выходной день и Остап пригласил его на смотрины. После осмотра им приобретенного плавсредства, он сказал:

— Чтобы назвать эту посудину настоящим катером, как я понимаю, то это было бы очень смелым. Если уж быть точным, так это простой моторный баркас, обычная наша азовская моторка.

— И мотор у нее автомобильный, капитан, французской фирмы «Пежо». Сорок лошадок в нем от силы, братцы. Износ приличный, поэтому не берусь утверждать его надежность для долгой безаварийной работы, Остап Ибрагимович, — заявил непревзойденный автомеханик Козлевич.

— Мачта есть, парус можно поставить? — спросил озабоченный полученной характеристикой Бендер.

— Конечно, друзья. Я с отцовским специалистом могу сделать это, — заверил осчастливленный водопроводом Ивакин. — Только парусину достать надо.

— Сколько времени потребуется на это, друг? — совсем уже без энтузиазма спросил Остап.

— Парусину достать, шитье, реи, ванты… — обдумывал срок работы Ивакин. — За неделю управиться можно.

— А там, смотришь, и лоцман сам домой вернется, капитан, — подсказал стоящий рядом Балаганов.

— Да… план мой плыть на этой моторке в Ейск к вашему папаше-лоцману, как я вижу, отпадает, — сдвинул на затылок мичманку Остап.

— Смотрите, Остап Ибрагимович, может, лучше пароходом, раз так быстро надо? — предложил Ивакин.

— И буря на море может подняться, капитан, — вставил свое опасение Балаганов.

Бендер взглянул на него, понимая слова друга, как совет: «рисковать не стоит, командор» и согласился:

— Да, наверное, Роман Семенович. — И приказал — Всем продолжать работу на катере. Стивидору Балаганову следовать за мной!

Длинная песчаная коса уходила далеко в море. За ней среди волн чернели оголовки трех свай. Местные жители называли их «Трезубец Нептуна».

На берегу горел костер веселым пламенем. Сидя на корточках, Балаганов жарил рыбу. Рядом, уткнувшись в песок, покачивался заякоренный катер с надписью на носу: «Алые паруса». На катере Козлевич возился с мотором, мурлыча себе под нос какой-то напев. В тени от тента над катером на песке спал великий искатель подводных сокровищ. Возле него лежали шоферские очки в плотном резиновом обводе. Такие очки Остап увидел у одного паренька в Ейске, когда купался в лимане. Он спросил юношу, зачем он одевает очки и тот ответил:

— Чтобы все ясно видеть, дядя. Вот вы посмотрите, — протянул он их Бендеру.

И когда Остап одел их и нырнул в воду, то чуть было не глотнул на глубине воды от восклицания. Перед его глазами открылась четкая и ясная видимость подводного царства. Которое не защищенными глазами нельзя было так видеть, как бы не расширял глаза пловец. И вот теперь Остап нырял только в таких очках, исследуя морское дно участок за участком.

Козлевич завел мотор, испытывая регулировку клапанов, и Остап пробудился. Встал, потянулся, пошел к своему рыжеволосому единомышленнику.

— Поем и опять пойду шарить, — сказал он, присаживаясь. — Адам Казимирович, — позвал он механика «Алых парусов». — Перекусим.

На ящике, застеленном газетой, Балаганов уже разложил помидоры, фрукты, хлеб и подал с костра шипящую сковородку с рыбой. Помыв в море руки и вытирая их, подсел к походному столу и Козлевич. Он сказал:

— Мотор теперь что надо, капитан, в дальнее плаванье отправляться можно.

— Ну нет, камрады, с меня хватит того шторма, — усмехнулся Бендер. — Только не в дальнее, Адам.

Солнце пекло, море лениво набегало на берег, подбивая небольшими волнами пенистую каемку на пологой отмели. Распластав крылья, садились на воду чайки, вылавливая корки хлеба, брошенные рукой Балаганова.

— Ну, хватит, много нельзя, — встал Остап и начал одевать очки.

— Счастливо, капитан, — пожелал ему Козлевич, когда тот вошел в море.

— Удачи, командор, — бросил вслед нырнувшему Бендеру и Балаганов.

Остап погрузился в пучину и под ним открылась глубина с колышущимися водорослями. Стайки мелких разных видов рыб шмыгали от нею в разные стороны. Метнулся жирный сазан в глубину, а дальше крупный судак и серебристая чехонь завиляли хвостами, увидев пловца. Стаи тюльки и хамсы кишели вокруг Остапа. Он выныривал, набирал полной грудью воздух и снова погружался, внимательно осматривая морское дно. Крупные бычки — кочегары, отдыхали на дне, шевеля плавниками. Мимо проплыла плоская камбала, двигая своими боками-плавниками. Протянув руку, Остап отстранил от себя студенистое тело голубой медузы с розоватыми щупальцами. В следующий нырок Остап увидел большого сома, который уставился пуговицами своих глаз на ныряльщика, вяло пошевеливая плавниками и хвостом. Удовлетворив свое рыбье любопытство, он, извиваясь, ушел на глубину моря.

Остап продолжал нырять и быть под водой столько, сколько позволяло ему дыхание. Увидел, как из почерневшей от наростей рапаны высунулся рак отшельник, пытаясь схватить малька из проплывающей мимо стайки. И снова бычков, они распластав свои боковые плавники, будто неживые, притерлись к камню, сливаясь своей окраской с теменью дна. Увидел искатель и огромную, как полураскрытый зонт, камбалу. Она, казалось, не плыла, а ползла по дну.

Бендер, сделав очередной нырок, проплыл вокруг «Трезубца Нептуна» и снова поплыл в заросли водорослей. Не обнаружив ничего похожего на остатки катера, он, держась за одну из свай, тяжело дышал, отдыхая.

— Неужели блеф, обман, вот проклятье, — вслух проговорил он. Отдышавшись, снова нырнул в море.

Вокруг него картина была та же: дно, рыбы, водоросли и опять ничего, что напоминало бы о затопленном «Святителе». Он вынырнул и поплыл к берегу.

— На сегодня хватит, камрады. Устал, замерз…

— А может Мурмураки и Кутейников правы… — пробубнил Балаганов, вставая. Он спал с тени катера и на его лице остались вмятины от лежания.

— В чем правы? — недовольно спросил Остап.

— Что ничего не найдем, капитан. Сколько дней ныряете… — вздохнул стивидор.

— Пойдем к берегу? — спросил Козлевич из катера, где он по-прежнему возился с мотором.

Бендер молчал и вдруг воскликнул:

— Подождите! Дайте мне лопатку! Я сейчас, мои верные камрады…

Остап что-то вспомнил, зажегся весь нетерпением, одел очки торопливо и со словами: — Я сейчас… — бросился в море.

Балаганов, поддавшись порыву капитана, вошел тоже о воду, но только по пояс, глядя на пенистый след от нырка Остапа.

Из катера выпрыгнул Козлевич и, подойдя к Балаганову, спросил:

— Что это наш командор так? — и вошел в воду рядом со своим младшим компаньоном.

Снова под Бендером открылось дно морское. Усиленно работая ногами, Остап шел по наклонной в глубину, как торпеда. Стоп! Пловец устремился к тонким кольцам какого-то незнакомого ему растения. Царапнул лопаткой его и увидел, что под наростами и зеленой слизью были не ветви морской крупной водоросли, а витки тонкого каната-линя. В следующий нырок, зарядив легкие воздухом, он начал перебирать линь руками и, взбаламучивая воду, увидел все же куда уходит тот.

После ряда ныряний Бендеру удалось вырвать линь из донного песчаного плена и от этого рывка он всплыл на поверхность как поплавок. Линь, облепленный ракушками и зеленью, подняв облако песчаного ила, не дал Остапу рассмотреть, к чему он заякорен. Но полежав на спине, восстанавливая дыхание, он не выпускал яз рук витки линя, и ждал, когда восстановится внизу видимость. А когда нырнул снова, то ясно увидел, что линь идет к палубному парному кнехту. Как охотник, увидевший, наконец, добычу, искатель попробовал нырнуть на глубину значительно большую, чтобы достичь этого места. Но это ему не удалось из-за возникшей вдруг боли в ушах и плотности воды, выталкивающей его на поверхность. Чуть не задохнулся, уронил лопатку, но не выпустив из рук кольцо линя, Остап выбросился из глубины, как пробка из бутылки под давлением. А когда отдышался, то заорал:

— Эй, на катере! Адам, срочно сюда!

Крик капитана был услышан сразу же, так как после неожиданного захода в море их предводителя, Балаганов и Козлевич пристально наблюдали за его ныряниями.

Когда катер «Алые паруса» подошел к плавающему Бендеру, он ухватился рукой за его борт, сорвал с лица очки и, порывисто дыша, прохрипел:

— Есть! Нашел, камрады…

— Матка боска! — вскричал ликующе Козлевич, помогая взобраться на катер пловцу, который по-прежнему не выпускал из рук кольцо линя.

— Неужели правда, командор?! — беря из рук Бендера кольцо линя, и очки, спросил Балаганов.

— Правда, Шура, правда, — все еще учащенно дыша, ответил Остап. — На этом месте надо заякорить буй, чтобы знать…

Вскоре стараниями мастерового Козлевича к кольцу линя был прочно привязан решетчатый настил, взятый со дна катера и спущенный за борт, он заплавал по волнам в виде указателя места, к которому уходил линь.

— Все, идем домой, — скомандовал Остап, закрыв устало глаза. — Мои легкие требуют отдыха.

— Да и волна, капитан, пошла крупная… — завел мотор Козлевич.

— Включай полный, Адам, — открыл глаза и оглядел уже волнующееся море Бендер.

Над морским простором еще носились, сверкая белизной, чайки. Но катер уже качало ощутимо, а вдали уже просматривались пенные гребешки волн. Морская даль потемнела от нависших над ней темных туч. Надвигался шторм.

Хотя шторм был и небольшой, но целых три дня он не давал искателям подводного клада снова побывать над местом находки. Побывать и только, так как без водолазного снаряжения нечего было и пытаться опуститься на глубину и добраться до катера. «Да и «Святитель» ли это?» — задавал себе уже не раз вопрос Бендер и уверенности у него не было, хотя он и объявил своим компаньонам, что нашел его. И он с нетерпением ждал возвращения из санатория бывшего водолаза Приходы.

За время ожидания его, Остап позанимался делами морского клуба, посетил свое начальство в лице председателя Пристойкина, нарисовал тому еще раз радужные перспективы намечаемых соревнований и как следует отдыхал, набирался сил для предстоящей подводной работы.

Но вот море снова заискрилось в лучах солнца. Оно просвечивало редкие кучевые облака и делало их ослепительно белыми в голубом бездонном небе. И от яркого небесного света морское дно стало хорошо просматриваться на небольших глубинах.

Каждый день Остап со своими компаньонами приплывал на катере «Алые паруса» к самодельному бую, одевал очки и нырял на выдерживаемую им глубину, проверяя на месте ли палубный парный кнехт, к которому тянулся линь. И убедившись, что после шторма все здесь как и было, возвращался на катер к своим друзьям.

Ждать и догонять хуже всего, как говорится. Жажда наживы сушит нэпмана, он плохо спит по ночам. Инспектор финотдела ищет источник новых налогов, а начальник морского клуба «Два якоря», потеряв аппетит, ищет «Святитель» и ждет не дождется возвращения из санатория бывшего водолаза Приходы.

Но вот Сан Саныч Мурмураки сообщил великому подводному искателю, что его свояк вернулся из санатория и Остап сразу же отправился к нему.

— Рискованный ты парень, — сказал Бендеру Прихода, когда они встретились. — Пытаться нырнуть на большую глубину без страхующего, — взглянул он на Сан Саныча, — разве можно так?

Остап обстоятельно поведал о своем поиске и конечном результате предполагаемой находки катера.

— Очевидно, Федор Николаевич, трос ведет в носовую или кормовую часть катера… — не совсем уверенно промолвил в конце он.

— Может, куда и подальше, друг ты мой, Остап Ибрагимович. Да и «Святитель» ли это? А взрывом могло часть судна оторвать от него и отбросить в сторону, да еще и на глубину. Так что… — покачал головой бывший водолаз. — Одним словом, без меня под воду не ныряй, договорились?

— Без вас не буду, уважаемый Федор Николаевич, — согласился Остап. Он все больше и больше понимал свои рискованные безрассудные действия в одиночку. Ведь Балаганов и Козлевич были на берегу, когда он пытался добраться до кнехта на глубине. «А чем они могли мне помочь? — мысленно задал он себе вопрос. — «Тащить на поверхность, если я не привязан был к «Алым парусам»? А если бы я вдруг зацепился за что-нибудь внизу…».

— Так зачисляешь меня в штат, капитан? — спросил Прихода, гладя на Бендера.

— Конечно, Федор Николаевич, с сегодняшнего дня! — воскликнул великий искатель-предприниматель. — Двести рублей в месяц, идет?

— Еще как! — хлопнул тот ладонью по столу. — Издержался после санатория, капитан.

— Так когда начнем? — с нетерпением смотрел на нанимаемого водолаза Остап.

— Завтра начнем начальную учебу с подготовкой, капитан. Как я уже говорил, под воду я не пойду, а буду учить тебя, раз ты такой смельчак. Ну а сейчас можно и выпить понемногу. По случаю возвращения из санатория, вчера хорошо посидел с домашними и друзьями. Сейчас и похмелимся по капле.

Кому, кому, а слышать эти слова было музыкой для Сан Саныча, который сидел и молчал во время разговора старших по рангу.

— Вот у меня книжка есть о водолазах, — сказал Прихода, когда они сидели за столом, выпили и обедали. — Слыхали, наверное, о легендарном пароходе «Черный принц»? — Остап переглянулся со своим подчиненным Мурмураки и пожал плечами.

— В разгар Крымской войны вышел из Англии этот пароход. По слухам, он вез золото — жалованье войскам, осадившим Севастополь. И на траверзе Балаклавы в ноябре 1854 года налетел сильный шторм и «Черный принц» затонул. Молва об исчезнувшем в морской пучине огромном количестве золота взбудоражила весь мир. Кто только не принимался за поиски: и одиночки авантюристы-нырялыцики, и судоподъемные компании, но все было тщетно — корабль исчез, словно сновидение, вместе со всем своим богатством.

— Интересно очень, Федор Николаевич, — покачал головой Бендер. — И не нашли?

— После гражданской войны японская судоподъемная компания предложила Советскому правительству концессию на поиски и подъем затонувшего «Черного принца» и золота в нем. Японцы после окончания работ обязались передать нам всю свою новейшую водолазную аппаратуру и вскоре приступили к поисковым работам. Спустя несколько месяцев водолазам удалось обнаружить «Черного принца».

— Через несколько месяцев? — удивился Бендер. — С таким хорошим новейшим водолазным снаряжением?

— А вы как думали, капитан. Разве вы не уяснили себе, что это не так просто? — взглянул на Остапа бывший водолаз-эпроновец. И, помолчав, продолжил — Одним словом, японцам удалось найти «Черного принца», но… — помолчал загадочно Прихода. — Вместо огромных богатств были найдены всего четыре золотые монеты… — И наполнил стопки водкой, говоря — Так может быть и здесь, капитан Бендер, — усмехнулся он.

— Все может быть, Федор Николаевич, — согласился Бендер.

Остап и Мурмураки, погостив у Приходы, обговорив все детали организационной работы по водолазному делу, вернулись к себе, чтобы с утра завтрашнего дня приступить к учебе.

На следующий день в бывшем рыбоприемном пункте под вывеской: «Морской клуб «Два якоря» собрались два компаньона Бендера, Исидор Кутейников и Сан Саныч Мурмураки. У причала покачивался катер «Алые паруса», оборудованный теперь под водолазный бот. На нем находилась ручная помпа для подачи воздуха по шлангу в скафандр, который подвешенный на корме покачивался от легкого бриза. Шланги, грузы, водолазный шлем, трос с телефоном тоже были уже на катере. А металлический трап ждал, когда тяжелые свинцовые боты водолаза ступят на его перекладины перед погружением в море. Одним словом, водолаз-инструктор Прихода оборудовал все в наилучшем виде для производства подводной работы у катера «Святитель». И сейчас расхаживал перед учениками морклуба и говорил:

— Морские глубины не терпят вторжения человека. Вечный мрак и ледяной холод окутывают его. Тонные толщи воды готовы раздавить водолаза, перевернуть его вниз головой или выбросить на поверхность и разорвать легкие. Работа водолаза ежеминутно связана с огромным риском для жизни, она очень тяжелая физически. Водолаз — это не просто специальность. Кроме умения ходить под воду, надо овладеть еще добрым десятком специальностей. Он должен быть и такелажником, и сварщиком, уметь работать молотком, топором и зубилом, напильником и разным инструментом.

Прихода ходил перед учениками и говорил так, как когда-то говорили ему в годичной водолазной школе.

— Все не рассказать вам о водолазе, — развел он руками. — Понимаете, это целый мир, это надо видеть. В глубине моря у него много дел. С бота за ним тянутся сигнальный конец — это толстый канат и воздушный шланг вместе с телефонным кабелем.

Водолазу трудно идти. Потому что плотность воды в семьсот семьдесят пять раз больше плотности воздуха. Чем глубже опускается водолаз, тем сильнее сжимает его вода. Идти грудью вперед почти невозможно. Водолазы ходят боком. Человек вместе со скафандром в воде очень легок, но внутри скафандра он скован. Ну а теперь прошу, Остап Ибрагимович, к боту. Начнем практические занятия, друзья…

Все встали, заинтригованные и лекцией, и предстоящими практическими занятиями, и последовали за учителем на причал.

На причале с помощью самого Приходы и Балаганова на Бендера был натянут скафандр и в иллюминатор, еще не завинченного шлема, водолазу-практиканту Прихода говорил:

— Вы должны внимательно следить, чтобы шланг, подающий воздух, и сигнальный конец не запутались, шланг не зажало где-нибудь. Если зажмет — прекратится подача воздуха. Нажимайте поминутно головой клапан, чтобы вентилировать скафандр, чтобы не отравиться углекислым газом. Но выпустить много воздуха нельзя, потому что вода раздавит… В скафандре надо поддерживать такое же давление, с каким вас сжимает вода. И это равновесие надо точно соблюдать…

— А если не соблюсти? — спросил из иллюминатора шлема искатель подводного клада.

— Тогда в скафандре может оказаться лишний воздух, вы приобретете плавучесть и вас выбросит наверх. Но до поверхности вы можете и не долететь. Скафандр может не выдержать и лопнуть. И вы камнем полетите на дно, потому что на вас, видите, какие оденем грузила? — указал Прихода на свинцовые нагрудники, лежащие рядом, приготовленные для надевания. Ну все начальное я объяснил, делаем первое мелкое погружение, капитан…

Остап ступил на ступеньку у самой воды, на нем завинтили шлем, иллюминатор, навесили грузы и с помощью команды водолаз погрузился в море у самого причала.

Савва Мурмураки и Балаганов старательно закрутили помпу, подающую воздух в скафандр Остапа.

— Как себя чувствуете, капитан? — спросил по телефону Прихода, смотря сверху на водолаза, хорошо видимого на мелководье.

— Отлично, инструктор, все нормально, — ответил Остап.

Балаганов и Козлевич переглядывались, молчали, и покачивали головами, видя в какое опасное дело вошел их предводитель.

Так начался первый день учебы Бендера водолазному делу.

Вечером Балаганов в присутствии Козлевича сказал:

— Капитан, ох, рискованно вам опускаться на глубину. Водолазы год этому учатся.

— Да, Остап Ибрагимович, наслушались мы и насмотрелись, что это такое. И я считаю, опасно это, — покачал головой Козлевич, не подкручивая кончики своих усов, что говорило о его сильной озабоченности.

— А почему, командор, Федор Николаевич сам не опустится на глубину и не покопается в «Святителе»? — спросил Балаганов.

— Отвечаю, друзья. После перенесенной сильной кессонной болезни Прихода идти под воду не может. Это во-первых…

— Хорошо, так может, пригласим другого водолаза? — предложил Козлевич.

— Нет, детушки. Водолаз, который опустится, будет знать о ценностях, которые мы найдем. Зачем же нам делиться не только с ним, но и раскрывать тайну, которая может стать известной властям. Ничего, еще несколько практических занятий и Бог будет милостив к нам.

— Вот это верно вы сказали, командор. Надо просить Бога, чтобы он был к нам милостив, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов. Он все больше и больше одобрительно удивлялся, когда слышал из уст бывшего атеиста Бендера слова, обращенные к Богу.

Прошло несколько дней напряженной учебы водолазному делу. Бывший водолаз, а теперь инструктор морского клуба «Два якоря» все больше и больше увеличивал метры водолазного погружения Остапа. И когда способный ученик начал опускаться на глубину более десяти метров, Прихода с удовлетворением сказал:

— И хотя я доволен, капитан, освоением вами водолазной науки, я все равно не рискнул бы опускать вас на большую глубину. И только зная, что там, где лежит «Святитель», глубина не превышает уже освоенной вами, я и решаюсь начать ваше погружение к найденному катеру.

На море был полный штиль. С голубого неба солнце хорошо просвечивало морскую воду на глубину более пяти метров. Любимицы моряков — чайки парили в прохладном воздухе летнего утра, высматривая добычу.

На «Алых парусах» находилась вся команда за исключением Исидора Кутейникова. Он охранял дом, гараж компаньонов и присматривал за Звонком.

— Значит так, слушай внимательно еще инструкцию, Остап Ибрагимович, — сказал Прихода, когда катер бросил якорь у заветного буя. — Береги энергию, двигайся медленно, иначе быстро устанешь. Теплопроводность воды в двадцать пять раз больше теплопроводности воздуха. Поэтому надо тепло одеться, чтобы не замерзнуть под водой. И запомни, чем глубже, тем труднее работать… Спускаться будешь вдоль троса, который ты нашел. Вначале идешь в разведку, ясно? И беспрекословно слушать мою команду.

— Ясно, командир, — улыбнулся инструктору Бендер.

Великий искатель подводного клада надел шерстяное белье, друзья помогли ему натянуть водолазный костюм. Потом на плечи положили медную манишку, а сверху почти пудовый круглый шлем и прижали его тремя болтами. На груди и на спине закрепили грузы, всунули его ноги в свинцовые галоши, тоже в пуд каждая, затянули ремни, завязали канаты, закрепили нож и фонарь.

— Как слышимость? — раздался гулкий голос по телефону инструктора. И он прозвучал эхом в ушах Остапа.

— Хорошая, — ответил он.

— Проверьте воздух!

— Проверил! — ответил водолаз.

— Приготовиться к спуску! — зазвучала новая команда Приходы.

И вот Остап Бендер — искатель подводных сокровищ медленно начал опускаться на морское дно.

— Как себя чувствуете, капитан? — спросил по телефону Федор Николаевич.

— Нормально, стою на грунте, приступаю к обследованию. Жаль, что нет лопаты, друг.

— Сейчас спустим и покопай немного, раз все нормально. Не забывай регулировать воздух, капитан.

Получив в руки орудие для раскопки, Остап начал очищать кнехт от песчаного наноса. Когда оголил обшивку судна, то понял, что это палуба его. Переговариваясь с верхом, Бендер продолжал расчищать дальше, чтобы добраться до люка в трюм, в каюту, в какую-нибудь судовую надстройку или в рубку. Когда устал, то был поднят на поверхность и отдыхал, после чего вновь спускался под воду и принимался за дальнейшую очистку палубы.

С этого дня началась ежедневная тяжелая подводная работа, приближая Бендера к заветной цели.

На седьмой день упорной и тяжелой работы, Остап с удовлетворением отметил, что недавнее волнение моря не замыло проделанные им раскопки, а даже расширило их. Когда поработал, то чуть было не закричал от радости, добравшись до разрушенной взрывом палубной надстройки катера.

— Я добрался до палубной надстройки катера, — сообщил он наверх.

— Поздравляю, капитан, — ответил Прихода.

— Продолжаю работать, командир.

— Бог вам в помощь, Остап Ибрагимович, — пожелал инструктор.

Подводник начал орудовать топориком, пробивая прогнившее дерево крыши надстройки, чтобы пробраться в трюм. Удар, еще удар. И острие топора вошло в щель. Остап нажал на топорище, как рычагом, и деревянная гниль провалилась вниз, подняв за собой облако мути. Когда видимость прояснилась, он увидел перед собой темень входа во внутрь судна. Бендер в нерешительности остановился с некоторым чувством страха перед спуском в проход. Нажал головой золотник клапана выпуска воздуха, подергал за страхующий его линь, идущий от пояса вверх, медленно боком начал двигаться вниз, включив фонарь. В полосе света испуганно заметались рыбешки и Остап отметил про себя: «Очевидно сюда есть еще какой-то вход».

Под собой искатель подводных сокровищ увидел заиленный настил нижней палубы. На ней какие-то предметы, обросшие ракушками и зеленью. Остап провел лучом света по стенам трюма. За иллюминаторами фонарь осветил плотно улегшийся песок морского дна. По наклону нижней палубы он мог теперь с уверенностью определить, что катер лежал накренившись на борт, глубоко заилившись в песчаное дно.

Бендер обвязал линем ближайший к нему предмет и сказал наверх, чтобы поднимали, И когда водолаз отпустил его, то предмет медленно поплыл вверх. Но тут же зацепился за край проема и развалился на куски.

Остап подхватил одну часть, осветил фонарем и покачал разочарованно головой. Это был кусок бака, изъеденного морской водой. Потянул линь, выпустил воздух из скафандра и вновь опустился вниз. Лопатой заворошил другие предметы. Это были все истлевшие вещи, узлы, чемоданы, тюки. Но вот он натолкнулся на твердый прямоугольный предмет по виду чемодан. Он обвязал его линем и дал команду поднимать, взмыл чуть за ним следом, направляя его так, чтобы тот не зацепился за край проема. После этого сказал в телефон:

— Федор Николаевич, прошу без меня поднятый груз не открывать.

— Понял, капитан, — ответил тот. — Как самочувствие?

— Нормальное. Когда меня поднимать, я скажу.

Балаганов и Козлевич, вспотев, старательно выбирали с натугой затяжелевший линь. Упершись ногами о борт, они наконец, втащили на палубу обросший ракушками и наростами поднятый со дна груз. Вся команда катера с нескрываемым нетерпением уставилась на морскую находку. Но из глубины Прихода услышал просьбу Бендера поднимать его и все занялись подъемом водолаза медленными темпами, давая тому уравновешивать давление в скафандре.

Поднимаясь, Остап был весь в трепетном стремлении поскорее вскрыть извлеченный из морской пучины прямоугольный предмет по видимости чемодан.

Но ему пришлось все же набраться терпения и ждать окончания подъема. А когда был поднят и освобожден от водолазной экипировки, то сам начал осторожно очищать находку от морских наростей. Все стояли вокруг и, затаив дыхание, жаждали узнать, что там внутри.

Обнаружились замки, ручка чемодана. Остап заложил острие саперной лопатки под крышку. Балаганов не удержался и рванул ее на себя. Но его пальцы соскользнули с того места, за которое он ухватился, и стивидор повалился спиной на палубу.

— Ой, — застонал он, потирая ушибленное место ниже спины.

— Спешка нужна не в этом деле, товарищ стивидор, а при уходе от угро… — засмеялся Остап.

Великий искатель подводного клада продолжал осторожно поднимать крышку острием саперной лопатки. Но на удивление всех она не поддавалась к открытию никак. Чемодан был из какой-то толстой кожи и она так задубела, очевидно, что превратила чемодан в неистлевающий предмет. И хотя замки давно съела ржавчина, но крышку держали два ремня из той же прочней кожи. Поняв это, Бендер с трудом, не разрезал, а перепилил эти ремни ножом и, наконец, перед взором всей команды «Алых парусов» открылись ровные ряды пачек царских денег, которые имели хождение до революции!

— Ах, ты ж, Боже мой! — только и смог вымолвить Балаганов.

— Мда-а… — протянул разочарованно Остап, держа к руке пачку «екатеринок» — сторублевок. Начал перебирать одну за другой пачку и на каждой читал банковскую упаковку: «Русско-азиатский банк. Мариупольское отделение».

— И что странно, друзья, — взял одну пачку в руки Прихода, — они все сухие. В чемодан не проникла морская вода, герметика выходит, — покачал головой он.

— Как же так, капитан, столько трудов… — вздохнул Балаганов.

— И опасности, — промолвил Козлевич.

— Зато Остап Ибрагимович стал настоящим водолазом, — провозгласил Прихода. — Первая находка и чемодан денег, — усмехнулся он.

— Да. Один мой знакомый одессит говорил «Талон это еще не галоши», — рассмеялся Бендер с заметной горечью. — Завтра продолжим, не будем терять надежды, друзья, — обвел он всех веселым взглядом.

— А может, это не тот катер, капитан? — тихо проговорил Балаганов.

— Не тот катер… Что ж кладбище катеров тут, что ли? Так где же они? Эх, Шура… — уже не так весело промолвил Остап. — Там одна трухлядь… Может, пробьюсь в другой отсек… — качнул устало головой он и захлопнул крышку чемодана.

На следующий день Остап вновь опустился во внутрь раскопанного им катера. Переворошил все находящиеся там предметы, разложившиеся от морской воды за годы. Но ничего подобного сохранившегося, как найденный чемодан, он не нашел. Все металлические предметы были изъедены ржавчиной так, что интереса не представляли. Но он нашел подтверждение, что это таки был большой паровой катер. Проникнув в небольшое машинное отделение, он на небольшом котле с открытой дверцей для топки увидел штампованную славянской вязью рельефную надпись «Святитель». И он передал по телефону наверх:

— Подтверждаю, это «Святитель», нашел надпись.

— Понял, — ответил голос Приходы. — Подъем, капитан?

— Наверное, ничего интересного здесь больше не вижу, — и почувствовал, как подъемный канат уже натянулся. И тут луч его фонаря вдруг обнаружил в противоположном месте трюма наклоненную и приплюснутую дверь куда-то. И скомандовал:

— Стоп, подъем!

— Есть, стоп, — ответил инструктор.

Воспользовавшись топориком, Бендеру удалось проделать в этой дверной переборке лаз. Осветив его, он увидел за перегородкой глубинную темноту. Расширив проход, он прошел боком туда, освещая себе путь. Увидел несколько оборванных ступенек, ведущих вниз. «Что там?» — задал себе вопрос подводник. И хотел ступить на одну из уцелевших перекладин, но остановился. «Запутать шланг и сигнальный канат можно», — подумал Остап.

Осветил лучом фонаря стороны спуска и увидел внизу слева свободный выход в море через развороченный взрывом борт судна. «Со стороны открытого моря надо заходить вниз, чтобы не запутаться», — решил он и скомандовал подъем.

На следующий день отважный искатель подводных сокровищ опустился к обнаруженному им входу в судно со стороны открытого моря. Глубина здесь была значительно большей. Мощный взрыв сыграл свою роль углубления дна. Передвигаясь по настилу и освещая все вокруг, Остап понял, что находится в носовой части катера, оторванной взрывом. И он сообщил по телефону:

— Нахожусь, по всей вероятности, в салоне катера, инструктор.

— Понял вас, как самочувствие?

— Нормальное, осматриваю.

В салоне были остатки стульев, стол и мелкие предметы, разбросанные на полу. Все они были обросшие ракушками и водорослями моря. Все что он не поднимал оказывалось бутылками, тарелками, столовыми приборами, стаканами, графинами. Но вот свет осветил дальний угол салона и Остап увидел там какую-то непонятную груду. Он приблизился и понял, что это были небольшие брезентовые мешки. Взяв один и освещая его, Остап соскреб с него нарости и увидел край надписи черным. С трудом разрезал ножом задубевший брезент — в мешке были пачки незнакомых ему денег.

— Нашел мешки с деньгами, — передал он по телефону.

— Снова деньги? — послышалось удивление Приходы.

— Обвязываю их по двое и поднимайте, инструктор.

— Понял, жду сигнала.

Мешков было более десятка и Бендеру внизу, а его друзьям наверху пришлось изрядно потрудиться, поднимая их. И когда эта операция была закончена, Остапу вдруг показалось, что он здесь не один. Отблеском света он уловил, что за спиной у него кто-то есть. Под резиной скафандра у водолаза пробежал холодок с ознобом.

Отступая боком в открытое море, Остап перевел луч фонаря на место, где, как ему показалось, кто-то стоял. Осветил и явственно увидел силуэт водолаза. Двойник светил таким же лучом, так же смотрел иллюминатором шлема на него и делал такие же движения, как и он. Бендера охватил панический страх. Не надавив клапан выпуска воздуха из скафандра, он резко оттолкнулся от дна и закричал в телефон:

— Подъем! Подъем! Подъем!

Но поднимать великого искателя подводных сокровищ было уже без надобности. Раздутый воздухом скафандр, подобно резиновому мячу, сам понесся из морской глубины на поверхность.

В больнице для моряков было так много больных, что, казалось, труженики моря плавают лишь затем, чтобы, побороздив моря и океаны, вернуться на берег и, предавшись заслуженному отдыху, поболеть. А на самом деле настоящие моряки, хотя и болели, как и все смертные, но в эту портовую больницу попадали редко. Ее палаты в основном заполняли работники порта и члены их семей. И заполняли так, что доставленного сюда капитана морского клуба «Два якоря» пришлось положить у дверей палаты. В палате находилось еще пять человек.

Над Бендером склонился молодой доктор с жалостливым выражением в глазах и спросил:

— Как вы себя чувствуете, товарищ?

Не получив вразумительного ответа, кроме бессвязного слова «ноги», тут же приказал медсестре немедленно наложить на пострадавшего плотные компрессы.

Пока сестра готовила накладки, Бендер впал в полузабытье. И виделся ему сон. Будто он, в том же темном подводном салоне «Святителя», перебирает обросшие водорослями золотые предметы. Вдруг какой-то груз обрушивается на него сверху и больно ударяет по ногам. Остап вскрикнул и очнулся. Медсестра устраивала на его ногах компрессы.

Великий предприниматель, искатель миллионов, лежал на спине, превозмогая боль в суставах. Он невесело думал о последствиях своей болезни. Боялся, что не сможет ходить. А если и сможет, то — как инвалид. И прощай тогда на веки вечные Рио-де-Жанейро заветное.

Больница портовиков была построена недавно. Жизнь в ней протекала спокойно. Никто не умирал, и каждый пациент ее лечился по своему усмотрению. Вечерами больные прохаживались в дворовом скверике, дыша упоительными запахами цветов. И луна освещала их синие халаты диковинным театральным светом. Прогуливаясь по аллеям, они оживленно разговаривали друг с другом. И глядя на них, нельзя было сказать, что они больные. В больнице моряков кормили на редкость вкусно и плотно. Многие, симулируя болезнь, ухитрялись как можно больше побыть в ней.

— Я попрошу, чтобы мне продлили еще на недельку, — говорил высокий с усами. Сошлюсь на сильные головные боли. — Ой, страдаю, ночами не сплю, — сказал он нарочито громко последнюю фразу, оглянувшись на проходящего мимо врача.

— Я пообещал доктору рыбы, — говорил розовощекий с глянцевой лысиной, он и продлит…

Но низкорослый толстячок, по-братски обняв его за талию и хихикая, сказал:

— Чудак, наоборот, он тебя выпишет поскорее, чтобы ты не задержался с этой самой рыбой.

— И правда, — озадаченно уставился на него лысый. — Да, я ему, душевному человеку… — хотел пообещать теперь уже что-то другое, но тот осекся.

Мимо разговаривающих проходил главный врач больницы Ярокин. Симулянтов он на дух не переносил. Но вынужден был терпеть даже явных, направляемых в больницу разным городским начальством.

И такие «больные» задерживались в ней не только из-за хорошего питания, но и по другим причинам. Пребывание Гнитюка, одного из питомцев палаты, где лежал Остап, объяснялось попыткой избежать наказания за подписание акта, оправдывающего недостачу материалов на базе. Он постоянно кашлял, когда надо и не надо.

Мамбетович, так звали мужчину среднеазиатской внешности, содержал ларек и опасался привлечения к уголовной ответственности за продажу самогона под видом монопольной водки. Мошенник вел себя беспокойно, и все время прохаживался у кровати Бендера, опираясь на костыль, который ему был совсем не нужен. Третий «больной» в палате Остапа носил фамилию Чудаков. В метизной конторе он числился счетоводом и избегал результатов ревизии. Левую руку в гипсе он держал на марлевом ошейнике. Четвертым соседом Бендера по палате был Хмуренко, человек с фамилией, соответствующей его виду. У него болело горло, он носил на шее утепленную ватой марлевую повязку. Пятым в этой палате был Морякин. И был он, как выяснилось, настоящим больным, страдающим ревматизмом.

Все соседи Остапа по палате так и сыпали выражениями из области морского дела. Но каждый из них имел к нему такое же отношение, как туземец к воздухоплаванию. За исключением Морякина. Он был рыбаком, но морских слов почти не употреблял. Говорил в основном на близкую его душе тему, произнося слова совсем иного значения. От частого употребления алкоголя глаза его были желтые, как у кота. И когда он говорил о своих выпивках, они горели неугасимым огнем.

Впервые Бендер услышал Морякина, когда наступил больничный разнос обеда. Коридоры и палаты наполнились звоном посуды, запахами борща, гречневой каши и тушеной капусты с мясом, перебивая все остальные больничные запахи. Посетителей, пришедших навестить больных, попросили прийти позже.

Ревматик Морякин, полнозвучно чавкая, начал очередной свой рассказ. Весь смысл его повествований сводился к тому, что на рыбалке крайне необходимо пить водку. Ничего другого он не рассказывал, а может, и не знал.

— И что, выпили, по бутылке водки? — скривился Гнитюк. — И никакой ловли? — покашлял он.

— Как никакой? Я и говорю ему ячейка сети должна быть… Проспорил он, одним словом, и поставил четверть. Выпили и ее. А у Лошака бутылка вина еще была. Добавили, значит…

— Ну а сетью вы какой ловили? — отставил пустую тарелку гипсорукий Чудаков.

— Вот слушайте, наберитесь терпения. Подплывает на баркасе Кочубей. А у него, моржа, две бутылки водки и фляга вина — самоделки.

Рассказчик победоносно обвел всех желтыми глазами и, хихикая, продолжил:

— Выпили, разошлись по каютам спать. Утром от головы до пят дрожь охватывает. Немного нашлось. Выпили. Не помогает. Пошел на моторке Кочубей, собака, к берегу. Оперативно вернулся. Привез четвертуху…

— Ну профессор по рыбе, а улов как же? — вымолвил Остап, прорвавшись в паузу рассказа. — И рыба пьяной работы не любит.

— Почему не любит? Ловили. Штормяга, правда, небольшой навалился, но ловили… Кое-кто из слабых в ригу поехал… Но я ни-ни…

— И все же, дорогой, рыбалка как же? А то все выпили, пили, понимаешь, сказал Мамбетович. Он отламывал руками кусочки хлеба, макал их в подливку и ловко бросал себе в рот.

— Да не ловили мы в тот день, Мамбетович. С пьяной командой, какая же рыбалка, — бросил ложку в пустую тарелку Морякин.

— В Одессе был у меня знакомый, — сказал Бендер. — С утра выпьет стакан водки и целый день свободен…

Все засмеялись. Только хмурый больной, с забинтованной шеей, пробурчал:

— И что тут смешного…

Это был человек без чувства юмора, но он старательно лечился. Периодически полоскал с бульканьем горло и с унитазным журчанием спускал свое полосканье в банку.

В палату вошел розовощекий, грузный «больной» с мичманкой на голове. К его больничному халату она шла также, как сомбреро к фартуку дворника. Он целыми днями шатался по больнице, узнавал новости, анекдоты и тут же пересказывал их в других местах.

— Я дико извиняюсь, — заговорщически обвел он всех выпученными глазами. — Слышали новый анекдот? — И не ожидая ответа, начал. — Кораблекрушение. Спасатели вытаскивают утопающих в шлюпку за волосы. Одного за волосы, другого, третьего… А четвертый безволосый. Спасатель хлопает его по голове и говорит: «Сэр, нам не до шуток, дайте голову».

Смех заполнил палату. Из-за болей в суставах Бендер только улыбнулся. А хмурый его сосед с забинтованной шеей снова пробурчал:

— Кораблекрушение, а им смешно…

Но его соседи к таким замечаниям уже привыкли. Каждому уже захотелось рассказать свой анекдот. Но гипсорукий завладевает вниманием палаты и начинает:

— Зяма спрашивает моряка: «Это вы спасли моего Абрашу?». «Ну я». «И вы ныряли на глубину?». «Ну нырял». «А кепочку его там не видели?».

Вся палата надсаживается от смеха. И не слышит бубнеж забинтованного полоскателя.

— Спас ребенка, а ему кепочка… Скряга… — скучно произносит он.

— Тише, — взвизгнула мичманка в халате. — Кессонщик тоже хочет что-то нам рассказать.

Наступила тишина, и голос Бендера не совсем бодро заговорил:

— Бандерша портового притона выходит на балкон и кричит: «Котельщик! Котельщик! Перестаньте топить! У меня клиент соскальзывает!»

Ложки, вилки, тарелки забряцали от громового смеха. И только хмурый полоскатель горла свое:

— Летом разве топят…

— А вот еще, — продолжал Остап, поддавшись общему настроению. — В порту одессит спрашивает: «Эй, на шхуне! На работу берете?». «Нет, не берем». «Счастье ваше, а то бы я вам наработал».

— А вот еще, слышали! Я расскажу…

Затараторили наперебой гипсорукий и Морякин после смеха. И понеслись анекдоты один за другим, веселя сытое послеобеденное сообщество соседей по палате великого искателя подводных сокровищ. И даже пришедший зачинщик в мичманке не удержался, чтобы не рассказать еще один анекдот из своего запаса.

— «Марья Павловна, откройте», — начал он. — «Уже поздно, я в рубашке», — она ему из-за двери. А он ей: «Откройте, и посмотрите, чем я стучу».

Питомцы палаты умирали от смеха. Но тут вошел главврач Ярокин, — и все умолкли.

— 3-здоровые? Пора выписываться, а? — обвел он всех изучающим взглядом. И собрался еще что-то сказать, но появилась регистраторша больницы и подала ему записку:

— Вот прислали… — запыхавшись, промолвила она.

Ярокин прочел бумагу и молча уставился на забинтованного человека без юмора.

— Где же возьму этому самому Кабакину отдельную палату? — перевел он свой взор на «мичманку». — Если даже всех анекдотчиков выпишу… — и ушел, сопровождаемый регистраторшей.

А соседи Бендера по палате долго еще смотрели на дверь, за которой скрылся главврач, ставя его посещение в связь с долгосрочной их выпиской. Затем все сгрудились у открытой двери на балкон, но выйти на него боялись. Был случай, когда один больной вышел ночью на балкон подышать свежим воздухом, да и выпал со второго этажа. Ограждений на балконах еще не сделали. Жив остался, даже ноги не поломал. Спружинила мягкая клумба с цветами.

Над питомцами палаты Бендера нависла явная угроза распрощаться в скором времени с сытой и тишайшей больничной жизнью. Озадаченно вздыхая, они продолжали обсуждать визит Ярокина и ломать головы над вопросом: кто такой этот самый Кабакин?

Больничный обед закончился. Санитарки забряцали тарелками и ложками, собирая пустую посуду. В открытые окна и балконную дверь врывалась из дворового скверика птичья разноголосица, похожая на отдаленную перекличку в строю. В порту гуднул пароход. И ему тут же ответил басистым ревом другой.

Наступил день, когда Остап первый раз после заболевания решился выйти из палаты. Чувствуя себя еще не совсем в форме, он встал и начал одеваться без помощи других. Мечтая о свежем воздухе без больничных запахов, он двинулся к выходу, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился боцман-тренер клуба «Два якоря» Кутейников.

— Привет, боцман, — улыбнулся Остап. — Видишь, осмелился сам идти на прогулку.

Лицо Исидора хотя и не было розовым, но весь вид его был странно подавленным.

— Пришел проведать или что-то случилось? — спросил Бендер. Кутейников переступил с ноги на ногу, но ничего не ответил.

— Ну? — спросил Бендер более строго.

— Новый Пристройкин, чтобы он на волнах закачался, разве наш труд он оценил? — непонятно молвил боцман-тренер. — Разве ж он может понять? Клубу мы столько наших усилий приложили… — качнулся Исидор.

— Ты что, пьян? — спросил Остап.

— Да вот, я ему говорю, что лучше моего старания нет, а он, без стажа морского, без стажа морского. Это я, значит…

— Да ты опьянел окончательно, Исидор? — подивился Бендер. — Говори в чем дело, выпивоха? — шагнул Остап к выходу.

Кутейников предупредительно распахнул дверь, пропустил своего капитана вперед, и пошел за ним, дрожа от обиды и с горечью говоря:

— Если бы вы были, Остап Ибрагимович, то этого бы ни за что не случилось… Великий предприниматель, чувствуя боль в суставах, обернулся и раздражен но спросил:

— Вы, старовозрастной юноша, можете, наконец, сказать, чего не случилось бы?

— Да моего увольнения из «Двух якорей», — рыдающим голосом прокричал Кутейников.

— Как — увольнения? Без меня? — возмутился капитан клуба. — Так быстро? Скоро выпишусь, боцман, восстановлю, не тушуйся, Корнеич. Я этому Пристройкину…

Капитан «Двух якорей» и его боцман-тренер вышли на свежий воздух. Здесь Остапа встретили его друзья-компаньоны и Савва Мурмураки. Они по два раза на день приходили к Бендеру. Приносили фрукты и все другое, вкусное и лучшее. Участливо справлялись о здоровье своего начальника и рассказывали новости.

Бывший заврыбой услышал жалостливое сетование Кутейникова на его увольнение и тоже загробно промолвил:

— И меня вычистили из клуба, капитан.

— Да как они посмели? — возмутился организатор «Двух якорей».

— Сейчас там новый начальник, командор, — сообщил Балаганов.

— Новая метла по-новому метет, — вставил Козлевич, — покручивая кончики кондукторских усов.

Всей компанией они сидели в больничном дворике и разговаривали. А когда Кутейников и Мурмураки ушли, Остап спросил своих единомышленников:

— Так что там за деньги в мешках?

Об этом при посторонних поговорить в палате было нельзя. И бывший уполномоченный по копытам, а сейчас стивидор «Алых парусов» сообщил:

— Все мешки с печатями отделений банков, командор: «Азово-Черноморско-го», «Русско-Азиатского», «Юнкер и Ко» и отделения какой-то конторы в Париже…

— И во всех мешках негодные уже деньги, — покачал головой Адам Казимиро-вич. — Царские кредитки, деникинские «колокола»…

— Что еще за колокола? — удивился Остап.

— Тысячерублевые купюры с изображением Царь-колокола, — пояснил Козлевич, как знающий лучше прошлые времена. — В других мешках, капитан, лежат пачки врангелевских коричневых пятисотрублевок. Есть там и «грузбоны» — это денежные знаки Грузии. Есть мешок и «керенок» Временного правительства и «карбованцев» Центральной рады, Остап Ибрагимович, — усмехнулся Козлевич.

— Одним словом, командор, все уже негодное, — вздохнул Балаганов. — Хотя бы один мешочек иностранной валюты…

Бендер молчал, глядя в сторону. Потом засмеялся и промолвил:

— За мешки отживших денег — кессонную болезнь… Вот так, камрады…

— Если по справедливости, то так, командор, — согласился Балаганов, тряхнув своими рыжими кудрями.

— Ничего, детушки-голуби, — резко встал со скамьи Бендер и скривился от боли в ногах. — У нас есть еще крымский вариант, — рубанул он рукой воздух.

— Что еще за вариант? — уставился удивленно на своего командора Балаганов.

— В Крыму я как-то побывал со своей матушкой, — сообщил Козлевич.

— А может, откроем свое дело как нэпманы, Остап Ибрагимович? Без всякого варианта? — спросил рыжеволосый компаньон.

— НЭП на грани отмирания, Шура. Газеты надо читать. Нэпманское предпринимательство под налоговой пятой не даст нам нужных миллионов, чтобы сделать Советам ручкой адье. Золото нам надо срочно ковать, пока до него не добрался НКВД со своим ОГПУ, верные мои камрады.

— Загадочно говорите, командор, — заерзал на скамье Балаганов.

— Загадочно, — кивнул Адам Казимирович.

Оба выжидающе смотрели на своего предводителя.

— Я вас посвящу в это дело несколько позже. Сейчас я в обдумывании его. Приходил не раз и бывший водолаз — инструктор Бендера Прихода. В первый день своего посещения он сочувствующе сказал:

— Ничего бы этого не произошло, капитан, если бы рядом была декомпрессионная камера. Часок отдохнул бы в ней и снова готов бы был под воду. А то пока сюда доставили, прошло время, азот и сработал отрицательно…

— Что же произошло, Федор Николаевич? Кто там был еще, глядя на меня световым лучом? Я же явственно видел…

— А никого там и не было, капитан. Приезжал мой сын из мореходки в отпуск, так он спускался туда с ребятами. Так знаешь, что они установили? — засмеялся Прихода.

— Ну-ну, что? — с невероятным любопытством смотрел на бывшего водолаза Бендер.

— В том салоне катера, где ты был на переборке, висело большое зеркало. И хотя оно заросло, облезло, но частично свет отражало. Когда, как ты рассказывал, осветил фонарем это место, оно и отразило твое изображение. Вот ты и рванул наверх с перепугу, решив, что это духи утопленников, — улыбнулся Прихода. — Такие случаи бывают, я же рассказывал, что на глубине может произойти все что угодно. Такой был случай. Поднимали пароход. Пошел под воду водолаз. Переговаривается с верхом. Все шло нормально, и вдруг крики молчание. Срочно пошел к нему второй водолаз. Подняли потом обоих. У первого, который закричал, — разрыв сердца. Оказалось, первый спустился и запутался шлангом, когда прошел в каюту А там его вдруг обнял плавающий мертвец в черной рясе. Вот такое даже бывает в водолазном деле, — взглянул с улыбкой на Остапа Прихода.

Великий искатель подводных сокровищ лечился около месяца, освобождаясь от мучительных болей в суставах своего крепкого тела. А когда выздоровел, то пошел со своими друзьями к созданному им морскому клубу «Два якоря». Пришел, и невольно остановился. Вокруг бывшего мариупольского рыбоприемника царило оживление. Два бравых моряка стояли на мостике и один, приложив рупор ко рту, кричал:

— Под водой дышать размеренно! Строем, рр-раз!

Человек семь ровным фронтом бросились с причала в море и, оставив пенный след на поверхности, скрылись под водой.

— На шлюпках, старт! — скомандовал другой моряк и взмахнул красным флажком.

Три двухпарные шлюпки, блеснув лопастями весел, вспенили воду носами, отходя от берега.

— Фигурные прыжки в воду выполняют спортсмены нашего морклуба «Два якоря» Никодим Иванов, Касатый… — начал перечислять фамилии и дальше моряк с рупором.

С вышки красиво, в разных позах, поочередно начали прыгать юноши и девушки.

Присутствующие зрители зааплодировали. Знакомый уже Остапу борзописец из газеты «Приазовский пролетарий» только успевал их фотографировать и записывать репортаж с места событий.

— Мд-да-а, как всегда отмечал факты один мой хороший знакомый из Бердичева, — произнес вслух Бендер в окружении своих товарищей.

— Командор, хорошо, что мы отвели свои «Алые паруса» к Приходе, а то бы… — покачал головой Балаганов.

— Катер оформлен на меня, и клубу он не принадлежит, — засмеялся Бендер. И все же правильно сделали, чтобы не вызывать у общества тяжбу.

Остап, оставив своих сопровождающих на улице, вошел в здание, где размещалось общество помощи утопающим. Вошел и с удивлением остановился. Перед ним у двери с угодливой улыбкой стоял вахтер.

— Пристройкин! — воскликнул искатель подводного клада.

— Он, Пристройкин, — растянул свое лицо в улыбку тот. — Вот сняли, перевели вниз вахтером, — отвел в сторону глаза бывший председатель мариупольского отделения ОСВОДа и погладил неизменный шарик своего живота.

— Ну и ну — покачал головой Остап, — столько изменений, — и поднялся в кабинет нового председателя.

Когда вошел, то вторично был удивлен. За столом стоял не кто иной, как отставной капитан Ступин.

— Вот ваш расчетный лист, — сказал он Бендеру улыбаясь во весь рот, как хорошо ему знакомому. Ступин был в униформе морского капитана и спросил немного погодя: — Удивлены? После Пристройкина меня направили сюда, Остап Ибрагимович. — Вот и приказ… — подал он бумагу. — Вы увольняетесь за развал в морклубе «Два якоря»… Но учитывая, что именно вы организовали этот замечательный клуб, я счел возможным потопить этот приказ, не афишировать его, уважаемый товарищ Бендер. Увольняетесь числом после вашего лечения… Так что… — протянул руку новый председатель мариупольского отделения помощи утопающим, отец бывшей квартиросдатчицы Остапа Елены Викторовны.

— Благодарю, товарищ капитан, — ответил крепким рукопожатием Ступину Бендер. — Удачи вам в спасении утопающих, капитан.

— Спасибо, товарищ Бендер, — продолжал улыбаться тот. — Извините, что так… да, там в бухгалтерии мой приказ на оказание вам материальной помощи, уважаемый Остап Ибрагимович.

— Благодарю, очень кстати, — засмеялся Остап.

Взгляд организатора морского клуба «Два якоря» задержался на шкафе, где еще совсем недавно стоял кубок-сирота за перевыполнение плана по сбору членских взносов. Его на полке не было. Остап ухмыльнулся и вышел.

Когда великий организатор после бухгалтерии выходил из здания, Пристройкин угодливо распахнул дверь перед новатором отделения общественности, помогающей утопающим.

На улице его ждали друзья, и Остап им сказал:

— Вот всегда так: я организовываю, а государство пожинает плоды моего творчества.

Привычно расхаживая по веранде, Остап говорил:

— Итак, я посвятил вас в наше предприятие в Симферополе. И это все, детушки-голуби, из тех бумаг, которые мы приобрели у пасечника Стратиона Карповича. Из них следует, что сам пасечник, как и его родитель, были поставщиками меда графскому дому. Вот почему, как я додумываю, в последнее свое посещение графского дома, в девятнадцатом, Стратиону Карповичу и передал управляющий графским домом письмо своему брату Приозерскому. В письме говорится: «Все ценности графа Воронцова надежно спрятаны в тайнике до лучших времен, дорогой брат. Советую и тебе так же сделать…» — держал в руке письмо Остап и изучающее посматривал на своих компаньонов. — Письмо писано на гербовой бумаге, и ему верить можно, камрады.

— А какие ценности в письме указываются, командор? — без энтузиазма спросил Балаганов.

— Перечня нет, друг Шура, но говорится…»… А ценности графские, дорогой брат, как тебе известно, превеликие, и никак не могут идти в сравнение с нашими. Достаточно напомнить тебе о тех золотых предметах, которые были тобой увидены в прошлый твой приезд на отдых…» — Вот какой клад ожидает нас в Крыму, детушки, — сложил пожелтевшую бумагу Бендер.

— Ох, Остап Ибрагимович, не окажется ли это очередным блефом, как и подводный клад? — крутнул свой ус Козлевич.

— Да, если по справедливости, командор. Не остаться ли нам спокойненько жить в Мариуполе? Дом есть, море рядом, курортницы, рыба, фрукты. Можно продолжить коммерцию антиквариатом, — выступил убеждающим тоном Балаганов. — Что нам еще надо?

— Надо? — презрительно взглянул на рыжеголового компаньона Бендер. — А как же наше Рио? Или другой сказочный город, Шура? Мечты в кусты? Ну, нет, камрады, и еще раз, нет. Это не по мне. Я не позволю развеять по ветру обывательщиной свою хрустальную голубую мечту детства и сделаться пижоном.

— Нет, нет, если по справедливости, то и я, командор, разве против, — загорячился Балаганов. — Но после неудачи…

— Какой неудачи? — обвел своими восточными глазами друзей Бендер. — Какой неудачи? Искали — нашли. Энкавэдисты и сами были в неведении. Золото, бриллианты, драгоценности, долбил их источник информации. А оказались мешки негодных бумажек. Так кто виноват?

— Конечно же, не вы, Остап Ибрагимович, — солидно заявил Козлевич, преданно глядя на него.

— Вот именно. Не точная информация у властей, сказалось и на нас, — прошелся по веранде великий искатель сокровищ.

— А если и крымская окажется не точной информацией? — лукаво взглянул на своего беспокойного друга бывший сын лейтенанта Шмидта.

— Все может быть, Шура, все. Но у меня почему-то уверенность, что это дело из ряда вон выходящее. Оно обеспечит нам успех. Что касается дома… — задумался Остап. Он подошел к Козлевичу и погладил за ушками собачку, любимицу «семьи», Звонка, которая уютно устроилась на коленях автомеханика. Затем сказал: — Продавать дом не стоит. Он будет нашей базой здесь, в Мариуполе, куда мы сможем вернуться в случае надобности. А для того, чтобы он был в сохранности, поселим здесь уволенных из морклуба Кутейникова и Мурмураки. А свое жилье они будут сдавать курортникам.

— Оставляем обоих? Или одного из них? — уточнил расчетливый Балаганов.

— Нет, обоих. Так лучше. Один отсутствует, другой дома на хозяйстве. И за Звонком присмотрит, — произнес Козлевич.

— Мы им положим небольшое жалование за труды, — решил Бендер.

— Это можно. Это будет по справедливости, — кивнул Балаганов.

— Вот так и решим, — подвел черту совещания Бендер.

На следующий день вечером перед днем отъезда компаньонов в Крым, бывший начальник морского клуба «Два якоря» и его друзья устроили прощальный банкет в самом лучшем ресторане города.

Присутствовали не только Исидор Кутейников, Савва Мурмураки, но и наставник Бендера по водолазному делу Федор Николаевич Прихода.

Все много ели и пили. Бендер заказал самые лучшие закуски, напитки и блюда к ним. Вечер шел не в прощально-грустном настроении, а в веселом обнадеживающем тонусе.

— Капитан! — воскликнул Козлевич, когда в ресторане начал играть оркестр. — Не возражаете, если я закажу свою любимую музыку?

— Какие могут быть возражения, Адам! Заказывайте, и мы послушаем.

После заказа Козлевич поднял палец, призывая друзей слушать. Оркестр заиграл полонез Огинского. И хотя музыканты исполняли его фальшиво, неискушенным слушателям мелодия понравилась. А когда прозвучали последние аккорды, Адам Казимирович растроганно сказал:

— Это бессмертная музыка, — обвел он взором всех сидящих за столом. И неожиданно воскликнул: — Ой, ще Польска не сгинэла!

Остап, изрядно захмелевший, взглянул на него и подтвердил:

— Не сгинэла… Как и мы не сгинем, Адам, — и поднял наполненную рюмку.

— Не сгинем, капитан! — воскликнул Прихода. Он был в наилучшем настроении. Хотя Бендера и уволили из морского клуба, Приходу, как инструктора по водолазному делу, оставили на службе в ОСВОДе с той же хорошей зарплатой. И он благодарно и преданно посматривал на бывшего своего начальника, а теперь друга. И еще раз провозгласил: — Не сгинем, друзья-товарищи! Будем жить! — и выпил вместе со всеми.

Для его отличного настроения была еще одна причина. Поскольку катер «Алые паруса», при передаче его портом, Бендер оформил непосредственно на свое имя, то он и принадлежал ему. Великий предприниматель оставлял этот катер Приходе для временного пользования. И для того, чтобы с ним на рыбалку могли ходить верные друзья Бендера Савва Мурмураки и Исидор Кутейников.

— Если он нам не понадобится, камрады, — сказал Остап после принятого такого решения своим компаньонам, — то мы выгодно его продадим. В любом морском городе моторный баркас для рыбаков — мечта!

Рано утром, подготовленный к дальней дороге непревзойденным автомехаником Адамом Козлевичем, «майбах» вырулил из своего гаража и помчался к выезду из Мариуполя в сторону Бердянска.

Его провожали Мурмураки и Исидор Кутейников со Звонком на руках. Они стояли на улице и долго махали руками, пока автомобиль с их друзьями-хозяевами не повернул за угол.

Остап был одержим новой идеей. Он развалился на заднем кожаном сидении и, разложив на коленях карту, изучал самый краткий маршрут в Крым. Рядом с ним лежал путеводитель по европейской части России, издания 1913 года.

— Если по справедливости, — говорил Балаганов, — так я счастлив. Едем на мягкой машине навстречу новому делу. По пути будем знакомиться с новыми городами, людьми…

— Людьми, — передразнил его Остап. — Если нужными и полезными, то неплохо, Шура. Но энкавэдисты и огэпэушники тоже относятся к двуногим, именуемым людьми. И подобные им легавые, как вы обычно называете милиционеров.

— Да, командор, я таких и не имею ввиду, — замотал головой Балаганов. Он сидел рядом с Козлевичем и мог уже заменить его, если тот устанет.

Несмотря на то, что дорога была вся в выбоинах и колдобинах, они вскоре достигли Бердянска, портового города на северном побережье Азовского моря.

Остап раскрыл путеводитель и прочел вслух своим друзьям:

— Город основан в 1827 году. Назывался тогда Кутур-Оглы, после — Ново-Но-гайск и сейчас — Бердянск. Славится своими целительными грязями и рапой с трех лиманов. Много солнца, море — курорт. Познакомились? — спросил он своих компаньонов.

— Вот видите, я же говорил, новые города… интересно, — тряхнул своими кудрями Балаганов.

— Познавательно, капитан, — гуднул Козлевич на собаку, сдуру выскочившую на дорогу.

— Адам, Шура, вы пробовали когда-нибудь шоколад «Сюшар»?

— Откуда, командор! — замотал головой Балаганов.

— Не приходилось, Остап Ибрагимович, — не оборачиваясь к нему ответил Козлевич.

— В путеводителе реклама его. Гранд-Прикс, Париж… И адреса, если изволили бы заказать: Санкт-Петербург, Караванная улица, 12. А в Москве на Тверской, 76. И Одесса!.. — пришел в восторг Бендер. — Отрадная, 1!

Запасной водитель-бортмеханик обернулся, с любопытством взирая на своего командора, которого одесский адрес почему-то развеселил. Мельком взглянул на Остапа и Козлевич, с тем же желанием узнать причину восклицания его. Но их предводитель молчал.

— Так чем знаменита одесская Отрадная, командор, — не удержался от вопроса бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— Да, что вы так… — прошелся легонько рукой по своим кондукторским усам водитель «майбаха».

— Ох, не касайтесь вопросами моего прошлого, детушки, — ответил сын турецко-подданного.

Не задерживаясь, они проехали Бердянск, свернули от моря и помчались к Мелитополю.

Проехав одноэтажный и знойный Джанкой с его серыми станционными постройками, Остап сообщил:

— Впереди нас ждет Симферополь. Он расположен в центре Крыма в долине реки Салгир. Железнодорожные и шоссейные дороги связывают его не только с другими городами Крымского полуострова, но и России, Украины. Около шести столетий в юго-восточной части Симферополя находилась столица позднескифского государства Неаполь. Это был центр ремесленничества, торговли и культурной жизни. А сам город Симферополь основан в 1784 году, но лишь с 1874 года, благодаря железной дороге, он начал развиваться… — прочел командор справку в путеводителе.

— Ясно, капитан, куда едем? — спросил Козлевич, когда автомобиль въехал в город одноэтажных домиков с садами.

— Для начала на базар, Адам, затем… — замолчал, размышляя Остап, — затем расспросим местных, и я скажу куда поедем.

Уточнив как проехать к базару, они миновали синагогу и гостиницу «Московская», возле которой нарядный нэпман помогал даме в сиреневом платье сойти с экипажа. Увидели вывеску: «Торговый дом братьев Шостаковых» и вереницу пролеток в ожидании седоков.

На пути к базару выстроились лавчонки и кустарные мастерские сапожников, шорников, жестянщиков, слесарей. Много было закусочных, чебуречных, шашлычных, кофеен и винных ларьков.

Подъехав к шумному базару, Остап с Балагановым вошли в его толчею, оставив Козлевича отдыхать в машине.

Торговки расхваливали свой товар на разные голоса и сыпали прибаутками. Проталкивались с большими кувшинами продавцы пенной бузы и простой воды, призывая покупателей криками:

— Буза! Буза! Свежая хмельная пшенная буза!

— Родниковая холодная вода!

— Сладкая вода! — перекрикивали разносчики один другого.

— Попробуем бузы, Шура! — сказал Остап своему спутнику, проталкиваясь к молодому татарину. — Мой отец, как вам известно, был турецко-подданным и очень хвалил этот напиток.

— Это как пиво, командор, я пил когда-то, — подтвердил тот.

Торговец в тюбетейке наполнил им две глиняные чашки пенящимся напитком. Они выпили и Бендер отметил:

— Хороший напиток, отец был прав, утоляет жажду, граждане татары.

Компаньоны прошли ряды точильщиков, стекольщиков и, наконец, пробились к рядам, где торговали всеми съестными продуктами. Чего здесь только не было! Все виды отборных фруктов, овощей, разного вида орехов, гранатов. А дальше — мясные, молочные и хлебные продукты на выбор. И мед. Многих сортов меда в бидонах и банках.

— Вот это нам и надо, камрад Балаганов, — указал на банки с медом Остап.

И к удивлению своего рыжеголового друга, не торгуясь, он купил трехлитровый бидончик душистого майского меда.

Когда отошли от довольного продажей торговца, Балаганов спросил:

— Зачем так много, командор? Будем питаться медом?

— Терпение, дорогой приятель, и вы поймете что к чему. Протолкавшись через шумную базарную суету, друзья добрались до машины, изрядно вспотев то ли от жары, то ли от повторных чашек понравившейся им бузы. Но они пришли не сами, а привели татарчика с графином на голове. Указав на него, Бендер сказал:

— Адам, вкусите этого освежающего напитка и вы поймете, что такое восточное наслаждение в знойный день.

Адам Казимирович последовал совету своего предводителя. Когда выпил пенящегося напитка, то тут же попросил юного продавца налить ему еще, украсив усы белой пеной.

— Да, буза, значит, говорите? — удовлетворенно спросил он, когда они поехали.

— Буза! — засмеялся Бендер. — Резкий напиток, хмельной вроде, а?

— Еще какой, — замотал головой Балаганов. — Я же чувствую, друзья, если по справедливости…

Еще на базаре Бендер расспросил, как им проехать к нужному месту города и сейчас командовал, где ехать прямо, куда сворачивать, чтобы выехать на шоссе, ведущее в Ялту.

— Так что, в Ялту? — взглянул на Бендера Козлевич.

— Пока нет, Адам. Вначале поработаем здесь, а уж потом, — уклонился от прямого ответа Остап.

Выехали на Ялтинскую и Бендер попросил Козлевича ехать медленно, а сам внимательно смотрел по сторонам улицы.

Так они ехали как бы на выезд из города в сторону Ялты. И, наконец, Остап увидел с левой стороны на воротах вывеску: «Парк Салгирка», а дальше от дороги, в глубине парка — дом-дворец в стиле «ампир», а рядом еще корпус, стилизованный под Бахчисарайский дворец.

— Как сказано в путеводителе, эти здания построены в 1827 году архитектором Эльсоном, друзья, — указал на них. — Остановитесь, Адам. Нам как раз и надо туда. Отсюда и начнем свои поиски, мои верные визиры. Адам в машине, Балаганов со мной. И прихватите, Шура, бидончике медом, — распорядился великий искатель кладов.

Они вошли в парк и Бендер спросил проходящего мимо мужчину:

— Товарищ, это загородный дом графа Воронцова?

— Он самый, он самый, только там графьев этих уже нет, граждане, — усмехнулся он, не то сожалея, не то одобряя, что «графьев» уже нет.

— Ясное дело, нет, — промолвил Остап.

Бендер с Балагановым подошли к кухонному корпусу и Остап спросил вышедшую из кухни женщину:

— Нам нужен бывший садовник графа Воронцова Кузьма Афанасьевич. Не подскажете, где я могу его видеть. Сказали, что он здесь проживает.

— Верно сказали, проживал.

— Как проживал? — подался к ней Остап.

— Атак, жил он здесь в полуподвальном помещении, а годов два тому и помер Кузьма Афанасьевич, — вздохнула женщина. — А вы кто ему будете? Родственник, или как? Если родственник, то жена его живенькая еще, Клавдия Алексеевна. Вот так спуститесь по ступенькам чуток, — указала она на раскрытую дверь, — да постучитесь. Она должна быть дома в такую жарынь.

— Спасибо, уважаемая, спасибо, — раскланялся Остап, и они с Балагановым спустились в полуподвал загородного графского дома.

Через несколько ступенек вниз компаньоны увидели справа дверь из мореного дуба, покрытого лаком, а рядом шнурок с львиной головкой на конце. Дернув за шнурок, великий предприниматель услышал в глубине помещения дзиньканье колокольчика. Дверь отворилась и перед Остапом предстала пожилая женщина, назвать которую старухой было еще нельзя. В ситцевом платьице, невысокая, худощавая, в очках, с книгой в руках, она вопросительно смотрела на пришедших.

— Клавдия Алексеевна? — с обворожительной улыбкой, на которую только был способен, спросил Бендер.

— Слушаю вас, — сухо ответила хозяйка. — Чем обязана?

— Вам низкий поклон от пасечника Стратиона Карповича, Клавдия Алексеевна, вот… — Остап взял из рук своего подчиненного бидончик с медом и протянул его женщине. — Передал он вам, уважаемая, — продолжал улыбаться он.

— Благодарю, весьма… Как он там, Стратион Карпович? Да вы заходите, прошу вас, граждане, прошу… — посторонилась Клавдия Алексеевна, давая пройти гостям в квартиру.

Компаньоны прошли и осмотрелись. В полуподвальном помещении кухонного корпуса было три комнаты, обставленных довольно скромно, и ничего не напоминало им графского интерьера.

— Прошу, располагайтесь, — указала хозяйка на мягкие стулья у стола с замысловатыми резными ножками. — Вот живу, — обвела рукой женщина комнату и двери из нее. — Благодарение всевышнему, не выселяют пока… — положила на стол она книгу, после того как бидончик с медом снесла на кухню. — Так как там наш медонос? — улыбнулась хозяйка, садясь на стул.

— Жив и бодр, Клавдия Алексеевна. Пасеку содержит большую, мед качает отменный, очень просил посетить вас и справиться о вашем здоровье.

— Какое уже здоровье, уважаемые граждане, возраст и пережитое… После смерти Кузьмы Афанасьевича… Дочь тоже живет не со мной. Все это сказывается, как известно, — отвела в сторону грустный взгляд Клавдия Алексеевна, сняв очки.

— Да, жизнь для всех сейчас нелегка, уважаемая Клавдия Алексеевна, — сочувствующе вздохнул Остап и посмотрел на Балаганова. И тот, поняв взгляд своего командора по-своему, поспешил вставить:

— Да, у меня… я тоже… жизнь идет не по справедливости…

— Он, Клавдия Алексеевна, из московских «Известий»…

— Александр Балаганов, — представился помощник Бендера и чуть преклонил свою рыжеволосую голову на молодецких плечах.

— Очень приятно, гражданин, — и тут же поправилась: — товарищ… — И последнее слово она произнесла, как было замечено Остапом, через силу.

— А я литератор, уважаемая Клавдия Алексеевна. Моя фамилия Бендер. Пишу книгу о последних днях в Крыму светлейшего графа Воронцова… О годе двадцатом…

— О, в двадцатом самого графа давно уже не было. Последней владелицей дворца в Алупке, и этого загородного дома, была его наследница старая графиня Воронцова-Дашкова, граждане писатели, — разъяснила хозяйка.

— Вот как? — удивился Бендер. — Не сам граф Воронцов в двадцатом, а Воронцова-Дашкова? Вот вам пример, уважаемая Клавдия Алексеевна, как могут ошибаться источники истории.

— Особенно историки теперешнего времени, — усмехнулась женщина, одев и снова сняв очки.

— А графиня Воронцова-Дашкова покидала в двадцатом Крым из этого загородного дома?

— Разумеется, нет, она уплыла в двадцатом морем из дворца в Алупке, уважаемые историки-писатели.

— Было бы очень интересно описать как это все было, какие чувства были у нее, покидая свою родину., расскажите нам, дорогая Клавдия Алексеевна.

— Да, хотя бы несколько слов об этом, — удачно вставил Балаганов, понимая своего командора.

— Что я могу вам рассказать? Совсем ничего. Ведь я была тогда не в Воронцовском дворце, а здесь. Вот прислуга дворца в Алупке, да, она провожала графиню на пароход, ей и должно быть известно об этом. Да, разве что Анна от своих подруг-коллежек что-то может знать.

— А кто это — Анна? — спросил вежливо Остап.

— Как кто? Одна из горничных старой графини, моя дочь.

— О, это совсем удачно, дорогая Клавдия Алексеевна. Она живет здесь?

— Нет, я же сказала, что дочь живет отдельно. Она преподает английский, живет на Пушкинской… Вот с ней и можете встретиться и поговорить на интересующую вас тему, уважаемые.

— Очень и очень вам благодарен, дорогая Клавдия Алексеевна.

— И я, разрешите мне присоединиться к благодарности моего друга, — встал и поклонился Балаганов.

Глядя на своего компаньона, Остап удивился, откуда тот нахватался светских манер.

Распрощавшись с хозяйкой, они пошли парком к ожидавшей их машине и Остап сказал:

— Нет, Шура, вы делаете грандиозные успехи не только в нужном разговоре, но и в своих манерах. Похвально, друг.

— Она же из культурных, командор, сразу видно, — тряхнул своими кудрями тот. — Прислуживать графской семье… это не так просто, я думаю, товарищ писатель.

Остап не удержался и рассмеялся, услышав это. Сказал:

— Мне кажется, что я удачно придумал это, Шура.

— А я из газеты… — рассмеялся и Балаганов.

— Так и будем продолжать, камрад Шура. Горничная, разумеется, не из деревенских служанок, а из образованных тем более.

— Еще бы, английский язык преподает, понимать надо, командор, — с почтением к незнакомой еще горничной отозвался Балаганов. — Какие-нибудь слова по-английски вы знаете, товарищ Бендер?

— Ни одного, Шура. Только несколько немецких, камрад, например, что означает приятель, друг. Как вы уже это усвоили с Козлевичем.

Адам Казимирович спал, но как только молочные браться взялись за ручки дверец автомобиля, он сразу же проснулся. Провел рукой по своим неизменным усам и спросил:

— Ну, как? Удачно, братцы?

— Удачно, Адам. Едем на улицу Пушкинскую, как нам сказали.

И они поехали. Остап рассказал Козлевичу все, что они узнали у жены графского садовника. И добавил:

— Она тоже была, очевидно, служанкой в покоях графского загородного дома…

— Особенно когда графская родня наведывалась пожить в этом доме, — пояснил Балаганов. — Интеллигентная женщина…

Пушкинская улица пересекала весь город и жила в своем деловом ритме. На ней располагались самые солидные учреждения. Среди нарядных домов выделялось здание городского театра и кинотеатров. Мимо них, позванивая, дребезжал трамвайчик в сторону базара. Шли нарядные дамы с зонтиками от солнца и изысканно одетые нэпманы.

Нужный компаньонам дом был на правой стороне улицы и своим фасадом с большими окнами на трех этажах смотрел на шумную жизнь Пушкинской.

Из какого-то открытого окна этого дома на улицу лились музыкальные аккорды. И Балаганов, еще раз удивив Бендера, сказал:

— На пианино играют.

— Нет, на рояле, братец Шура, — уточнил Козлевич.

— Ну, хорошо, знатоки музыки. Адам в машине, Балаганов со мной. Делаем визит к бывшей графской горничной.

Они вошли в дом, поднялись на второй этаж и остановились перед дверью, обитой серым дерматином.

Остап нажал кнопку звонка. Игра на рояле прекратилась, и перед Бендером в раскрытой двери предстала довольно симпатичная седенькая старушка и высоким голосом спросила:

— Чем обязана вашему приходу, граждане?

— Писатель, а мой коллега из московских «Известий», — кивнул Остап в сторону Балаганова. — Нам бы очень хотелось поговорить с Анной Кузьминичной.

— Да, это было бы возможным, любезные, если бы я была ею, или она была бы дома. Но это не возможно, так как Анна в отъезде. И ничем я не могу вам помочь.

— Как в отъезде? — подался к порогу Бендер, боясь, что исполнительница фортепьянной пьесы захлопнет перед ними дверь.

Догадливый Балаганов, предвидя это, даже подставил ногу под дверь, чтобы предотвратить такое.

— Не изволите нам сообщить, мадам, — перешел Бендер на лексикон обращения, принятого до прихода к власти гегемона пролетариата. — Где она в отъезде и как ее найти, при необходимости.

— Анна Кузьминична вышла замуж за греческого негоцианта и находится сейчас в Севастополе, уважаемые судари.

— О, прекрасно, у него как раз задание, написать о героическом Черноморском флоте. Не будете ли так любезны, мадам, сообщить нам адрес Анны Кузьминичны? — продолжал говорить с улыбкой на лице Бендер.

— Почему же, это не секрет… Проспект Нахимова, дом… Вы родственник ей или по делу какому?

— Не родственник, по поручению ее маменьки Клавдии Алексеевны, уважаемая сударушка.

— Весьма странно, что ее маман не знает, что Анна вышла замуж, и она в отъезде. Впрочем, последнее время у них разногласия в некотором роде, — усмехнулась старушка. — Да, Анна в музее Херсонеса служит, как она писала, — добавила пианистка.

— Шура, заведите учет наших знакомств и посещений, — сказал Бендер, когда они возвращались к машине. — Ведь надо же такое, дочь выходит замуж за греческого негоцианта, ее маман и не ведает об этом.

— Может быть, она и ведает, командор, да не захотела нам говорить об этом. На случай нашего повторного посещения ее, чтобы мы ей что-нибудь и сообщили о ее доченьке.

— Возможно, возможно, рыжеголовый мой друг. Предположительно, это может быть и так, — согласился Остап.

Козлевич не спал в машине, не сидел в ней, а открыв капот, занимался ее мотором. Захлопнув капот, он взглянул на своих друзей и спросил:

— Надеюсь и здесь удачно, Остап Ибрагимович?

— Отчасти, отчасти, Адам. Та, которая нам нужна, выскочила замуж за греческого торговца и сейчас находится в Севастополе. — Бендер, сев в машину, сразу же раскрыл карту. — Посмотрим сколько километров до черноморской гавани? Да, примерно километров семьдесят, если верить карте. Но все дела надо делать с утра, камрады. Предлагаю совместить обед с ужином и заночевать в гостинице «Московской», которую мы проезжали, помните, в окружении извозчиков?

— Но я по-прежнему, капитан, ночую в машине, — покачал головой Козлевич.

— Ну, это уже, как правило, Адам Казимирович, — засмеялся Бендер.

— Можем чередоваться, Адам Казимирович, — предложил Балаганов.

— Да нет, мне уже привычно, братец, спи в постели, — усмехнулся непревзойденный автомеханик.

За несколько дней до приезда Бендера и его единомышленников в Севастополе произошли события, которые на первый взгляд никакого отношения к компаньонам не имели.

В одном из кабинетов городского ОПТУ шел допрос:

— Ты, мать, не финти, выкладывай все как на духу. Говори, где взяла эти деньги? — допрашивал оперативник старую женщину в выцветшем ситцевом платке.

Задержанная по фамилии Коростылева сидела на табурете и молчала.

— Соберись с духом и отвечай, представь, что я священник…

Старая поправила свой мешок с семечками, лежащий у ее ног, и ответила:

— Как же я представлю, что ты священник, ведь рожа-то у тебя лихоимская, прости мя, господи. Лужаться я тебя пужаюсь, а представить тебя в церковном виде не могу.

— А ты поднатужься, — откинулся на спинку стула Донцов, такая была оперативника фамилия. — Пофантазируй, может, что и получится.

— Фантазию побоку, — вошел в это время начальник. — Это не каждому дано. За что задержана? — присел он на стул.

— В ларьке кооперации, товарищ Железнов, на эти вот деньги — доллары, — показал Донцов, — хотела купить ситцу. А где взяла, не говорит старая.

Начальник ОШУ среднего роста, в военной форме, но без знаков различия, осмотрел десятидолларовую купюру. Она пахла не то парфюмерией, не то еще чем-то ароматизирующим.

— Интересно, — произнес он. — Вы, гражданка, объясните нам самыми простыми словами, как попали к вам эти деньги?

Коростылева поправила свой мешок, платок на голове, и ответила:

— У меня, гражданин хороший, уже язык отсох объяснять вот этому начальнику, как это было.

— Ну а что все-таки было? — приветливо взглянул на нее старый гэпэушник.

— Эти деньги я получила от покупателя за семечки, — быстро ответила Коростылева.

— Где же это вы нашли такого дурака, который за семечки долларами платит? Сейчас по курсу, гражданка, один доллар котируется в банке золотыми рублями.

— Ух, ты, аист! Золотыми червонцами?

— Будем говорить правду?

— Само собой, гражданин хороший… — согласилась задержанная. — Нашла я эти деньги. Прости мя, господи, душу грешную…

С едва заметной улыбкой начальник смотрел на нее, спросил:

— Где нашли?

— Когда он это… Платок вынимал, чтобы карман для семечек ослобонить, заграничные деньги возьми и выпади…

— А откуда вы узнали, что на них можно купить мануфактуру?

Коростылева удивилась.

— А, то как жеть, все говорят, что на них можно… заграничные деньги цену имеют, а остальные — бумага, прости мя, господи…

Железнов встал, прошелся по комнате, помассировал руки, остановился пред старухой и, внимательно глядя ей в глаза, спросил:

— Вы этого человека запомнили, уважаемая?

— Зрение у меня не особливо, — отвернулась женщина.

— Пользуетесь очками?

— Аптека не прибавит века, — усмехнулась она.

— Вполне возможно… — продолжал смотреть на задержанную пристально начальник. — И все же, какой он?

Коростылева помолчала, как бы вспоминая, и, обдумывая каждое слово, ответила негромко и медленно:

— Мужик твоих лет, гражданин. Роста низкого, светленький такой… Большего не припомню.

— Эх, гражданка, гражданка, — осуждающе смотрел на нее Железнов. — Неправду говорите, неправду. Вот пойдите в соседнюю комнату, посидите, отдохните, подумайте как следует, а потом мне, лично мне, начальнику ОПТУ города, и расскажете все, как оно есть. Ясно?

— Да, уж тебе, ясное дело…

— Донцов, возьмите под свой надзор задержанную. А когда она надумает говорить правду, доставьте ее ко мне.

— Понял, товарищ начальник, — встал тот. — Прошу, гражданка. Коростылева встала, всхлипывая, взяла с пола свой мешок и побрела к двери, причитая:

— Ох, господи, боженька наш, пропала, пропала моя головушка старая…

Железнов посмотрел на часы и заторопился в свой кабинет. Там уже собрались все сотрудники отдела, ожидая начала оперативного совещания. Когда их начальник вошел, все разговоры сразу смолкли.

— Начинаем, — встал за свой стол Железнов. — В окрестностях города появилась новая банда…

— И откуда они берутся, — вздохнул молодой сотрудник.

— Могу еще раз пояснить, — взглянул на него начальник. — Тем более, товарищи, что к нам прибыло пополнение в составе трех человек, — указал он на новичков.

Все повернулись к ним, рассматривая их с интересом. Среди двух парней сидела девушка лет восемнадцати. Красивая, стройная, по имени и фамилии — Кира Богданова. А парней звали: одного Петр, а другого Федор. Фамилия у них была одинаковая — Петренко. Они были братьями. Новички сидели в углу кабинета и тоже с любопытством рассматривали присутствующих.

— За годы революции и гражданской войны почти вся буржуазия из Москвы, Петрограда, Киева и других городов перебралась сюда, на юг, под крыло Деникина, потом Врангеля, — продолжал Железнов. — К осени двадцатого года в Крыму осело не менее полумиллиона буржуев. Все они — активные или затаенные враги Советской власти. С Врангелем ушло вряд ли больше ста пятидесяти тысяч — это вместе с армией. Значит, в Крыму осталось, по крайней мере, триста тысяч явных или тайных врагов. Из этого числа многие уехали за границу, многие вернулись в свои города, но десятки тысяч осели здесь, в Крыму. Вот питательная среда для банд, для контрреволюционеров и их заговоров. И сейчас банда Барсукова… Задача — разгромить, не дать ей уйти в горы. Вот эти товарищи… — начальник зачитал десятка полтора фамилий, — поступают в распоряжение начальника секретно-оперативного подотдела товарища Барановой. Операцию будете проводить вместе с летучим отрядом. Все, можете действовать.

— За мной, товарищи! — встала щегольски одетая женщина с маузером на боку. Одета в хромовые сапожки, диагоналевые галифе, легкий английский френч. Кожаная кепка лихо сидела на ее собранных в узел волосах.

— Второй вопрос… — продолжал оперативку Железнов, когда все посланные на операцию вышли. — Мы не раз уже говорили, какой страшный яд алкоголь. Но особенно он вреден в самогонном варианте.

Один из сотрудников вздохнул и покачал головой.

— Это точно. Как выпью, как будто отравился совсем.

— Но дело не только во вреде здоровью. На производство самогона идут пищевые продукты, а вы знаете, как у нас обстоит дело с питанием…

— Товарищ Железнов! — вернулась вдруг Баранова. — Банда Барсукова на Григорьевской даче!

— Откуда известно! — вскочил Железнов.

— Только что мой агент сообщил, пришлось вернуться и доложить, — быстро ответила Баранова.

— Все на операцию! — начальник городского ОПТУ выхватил из ящика стола наган и устремился за Барановой.

Присутствующие заспешили за Железновым, толпясь в дверях.

Вечером начальник севастопольского отдела ГПУ докладывал по телефону в Симферополь:

— Операция не дала результатов, Павел Антонович. Бандиты ушли. По пути банда налетела на поселок Приморский, уничтожила наших сотрудников. Трупы их изуродовала. Завтра будут хоронить. В оперативном отряде ранен Дивов. У меня все.

— Проморгали… Куда ранен Дивов? — спросил хриплый мужской голос областного начальника на другом конце линии.

— В руку, Павел Антонович, кость цела, поправится.

— Твое мнение? — спросили из Симферополя.

— Знал Барсуков, что на него пошли, знал, Павел Антонович, вот и ускользнул.

— Надо разобраться. На днях буду у тебя, Железнов.

— Поездом приедете, Павел Антонович? Буду встречать…

— На автомобиле. Все.

Железнов положил трубку, закурил и некоторое время размышлял о делах в его отделе. Вошел Донцов и доложил:

— Задержанная Коростылева уже давно изъявляет желание повидаться с вами, товарищ начальник.

— Приглашай ее сюда, — затоптал папиросу в пепельнице Железнов. Вскоре Донцов впустил в кабинет Коростылеву и ушел. Задержанная истово закрестилась, глядя мимо Железнова на плакат за его спиной и запричитала:

— Господи, прости мя, дуру грешную, господи, прости мя и помилуй…

— Гражданка Коростылева, вы не в церкви, а в государственном учреждении, — строго оборвал ее Железнов.

— Бога вспомнить нигде не лишне… — покачала головой та.

— Отвечайте, пожалуйста, на мой вопрос, помните?

— Да, сыночек, был такой грех. Стала я Любки, постоялки своей, намедни ее флигель прибирать, смотрю, пасма денег этих, значит… Вот и взяла я одну бумажку, пропади она пропадом!..

— Ясно. Вот теперь похоже на правду. А где ваша квартирантка работает? Чем занимается?

— А бог ее ведает где. В ночную все она, в ночную…

— Что же, гулящая может?

— Да нет, сынок, дружка имеет с рожей-то, слово ему не перечь. Ох, как узнает она про грех мой, так гляди, ее дружок и побить, и порезать меня сможет… сжав в кулачки руки, приложила их к груди старуха.

— Не узнает. Мы ничего ей не скажем, а вы тоже, думаю, ни слова, что мы задержали вас, а? — встал и прошелся по кабинету Железнов.

— Да нешто я враг своей души, гражданин начальник! Вот те крест, ни слова… — всхлипнула и закрестилась Коростылева. — И ты не губи меня, сынок милый!..

— Мы же договорились обо всем, верно? — остановился «сынок» перед задержанной, испытующе глядя на нее.

— Верно, сынок… — закивала старуха.

— А сейчас вы свободны… — приоткрыл начальник дверь: — Донцов, пропусти гражданку Коростылеву домой.

— Спасибо, сынок!.. — не пошла, подхватив свой мешок, а бросилась та к две ри.

Но Железнов прикрыл дверь и спросил:

— Да, мамаша, а место у вас бы нашлось еще для одной квартирантки? Племянница тут у моего товарища объявилась, а жить негде. А, как?

— Господи, да в пристройку к моей мазанке и возьму! Приберу там, как все полагается, гражданин начальник. И мне спокойная выгода будет, — заверила Коростылева.

— Ну теперь совсем договорились. Но чтоб о том, что моя знакомая… никому ни слова!

— Да, нешто я не кумекаю, сынок. На базаре мы и сошлись с ней, скажу.

— Правильно, мамаша, вот так и говорите всем. Идите, Вас пропустят.

— Спасибо и прощай, сынок… — Остановилась и у двери с вопросом: — А платить она исправно будет, твоя постоялка-то? Ведь у Любки я свои деньги, почитай, взяла, она мне за квартиру задолжала.

— Никаких сомнений, гражданка Коростылева, даже вперед, как договоритесь.

— Ну, тогда как есть совсем хорошо. Прощай, начальник.

— До свидания… — снял трубку телефона, когда старуха вышла и спросил: — Борис Петрович, новички еще у тебя? Ага, пусть Богданова ко мне зайдет. Я освобождаю ее от прежнего задания…

— Товарищ Железнов, капитан Тализоны» Крокос пожаловал! — вбежал в кабинет Донцов.

— Жаловаться пришел, — скривился Железнов. — Проси. Быстро вошел Крокос и на ломаном русском языке вскричал:

— Я протестую! Команду моего судна перевели на берег! Ценности конфисковали! Выставили охрану у трапа! Это беззаконие!

— Беззаконие?! А вывозить золото и серебро из нашей страны и другие ценности вы считаете законием?! На вашем корабле в тюках шерсти найдены слитки переплавленного золота и серебра, драгоценные камни и изделия из слоновой кости, которые Вы пытались вывезти из нашей страны. На эти средства наше государство могло бы купить знаете, сколько продуктов для голодающих, господин Крокос? — встал перед капитаном Тализоны» Железнов.

— Это фирма, я тут не при чем!

— А мы вас пока ни в чем и не обвиняем. Обыск же на вашем судне произведен по закону, на основании ордера, так что…

— Но подсвечник, изъятый из моей каюты, мой! Он куплен в Константинополе.

— Ваш, говорите? За сколько же вы его купили, уважаемый капитан Крокос?

— За… за триста лир!

— До чего много глупцов развелось в Константинополе! Вещь стоимостью в пять-шесть тысяч рублей продается по цене старенького костюма.

— Это подарок моей матери!

— Тогда вашей матерью следует признать дядю нашего бывшего царя — великого князя Николая Николаевича Романова. Там вензель. И эта золотая вещь нахолилась в княжеском дворце в Ливадии и исчезла после ограбления. Я мог бы вас ознакомить с соответствующей описью, но, наверно, это будет удобнее сделать на суде.

— На суде?

— Ваше судно мы задержим, а дело о незаконном вывозе драгоценностей передадим в суд, а уж он решит, что делать с вами и с вашей шхуной.

— Но я совсем не причастен к делам фирмы!..

— Не причастны? Есть еще одно доказательство, господин Крокос, найденное в вашей каюте.

— Какое еще? — поднял плечи капитан «Тализоны».

— Икона Божьей матери, икона из церкви монастыря. Украдена и передана вам, — твердо заявил Железнов.

— Может, похожа, но только не она. Уверяю вас… — приложил руку к груди Крокос.

— Как же, не она, — усмехнулся начальник ОПТУ, — когда ее тут же опознала игуменья этого монастыря.

— Ну это еще не все… — затоптался на месте греческий капитан. — Я ее купил у матроса…

— У какого матроса, капитан Крокос? — с усмешкой взглянул на него Желез-нов.

— Ну… я представлю его, как свидетеля, на суде…

— Что же, это ваше законное право.

— Честь имею, господин начальник, — взялся за ручку двери капитан задержанной шхуны.

— До свидания, господин Крокос, — Железнов проводил моряка до выхода из кабинета.

В комнате флигеля, которую снимала у Коростылевой Любка, была вечеринка. За столом, заставленным тарелками и бутылками, сидели Барсуков, Любка и Сопов. В руках Барсукова была колода карт, которую он перебирал с ловкостью опытного игрока. Сопов держал гитару, струны которой под его пальцами издавали лирические аккорды романса. Открылась дверь, и Коростылева ввела в комнату Богданову. Девушка со смущением на лице остановилась у входа, глядя на сидящих за столом.

— Ну вот и она, постоялка моя новая… Любите и жалуйте ее, аисты, — подтолкнула Богданову хозяйка.

— С ума сойти — какой красоты женщина! — воскликнул Барсуков.

— Чисто русская красота, — промолвил Сопов.

На заре компаньоны и выехали из Симферополя в Севастополь. В машине сидели как уже было заведено. Балаганов в роли запасного бортмеханика-шофера сидел рядом с Козлевичем. А на заднем сидении, с неизменной картой на коленях и путеводителем, удобно расположился великий предприниматель.

— Как я и говорил, камрады, примерно семьдесят километров отделяют нас от Севастополя, — сказал Остап, когда они ехали по пустынным улицам города и солнце еще не поднялось над его ракушечными домами. — Впереди будет знаменитый Бахчисарай…

— А почему это он знаменитый, командор? — спросил Балаганов.

— А потому, Шура и Адам Казимирович, что там находится дворец хана Хаджи-Девлет-Гирея с фонтаном, который воспел Пушкин.

— Интересно… — Козлевич бросил на Бендера уважительный взгляд.

— Интересно, — повторил и Балаганов, зевая. Он с удовольствием поспал бы еще, если бы не такая ранняя побудка, сделанная его предводителем.

Дорога была безлюдна. Почему-то навстречу им не катились телеги татар, огородников и садоводов, везущих свой товар на базар. И Остап отметил:

— Едем как по пустыне. Ни людей, ни телег…

— Вот только стадо овец… — затормозил автомобиль Козлевич и остановил его, ожидая, когда гурт перейдет дорогу под крики татар-погонщиков.

— Все почему-то с ружьями… — промолвил Козлевич.

— Поскольку, как я понимаю, ехать нам долго, то завтракать будем в колыбели Черноморского флота, — сказал Остап, когда после встречи с овцами поехали дальше.

Балаганов ничего не ответил, а Козлевич, сосредоточенный на поворотах дорога, буркнул в свои усы:

— Так и решили, Остап Ибрагимович. — А затем спросил: — А зачем нам нужна эта самая горничная графского имения?

— Как зачем, Адам Казимирович? От нее мы узнаем фамилии и адреса слуг и служанок графских владений. С каждого по крупице информации — и составим для себя определенную картину о бегстве последней наследницы графа Воронцова — Воронцовой-Дашковой. Так сказано в бумагах, попавших в руки Стратиона Карповича, отец которого был поставщиком целебного меда царскому наместнику Таврии графу Воронцову и его наследникам.

— Допустим, — кивнул Козлевич. — А знаете, Остап Ибрагимович, я человек суеверный. Прошлой ночью мне снился очень плохой сон. Он беспокоит мою душу.

— Ну, Адам, гоните все сны побоку. Мне тоже иногда снится. Помните мой вещий сон, когда мы решили избавиться от «изотты-фраскини»?

— А мне ничего не снится, друзья, — тряхнул головой пробудившийся как будто от сна Балаганов. — Я сплю крепко.

— Это подтверждает ваше богатое здоровье, Шура, — определил Остап. — Так, переезжаем речку, которая… — посмотрел в карту предводитель искателей сокровищ. — Кача называется…

— А Бахчисарай, командор? — спросил Балаганов. — Фонтан?

— Вы спали, когда Бахчисарай стороной проезжали, дорогой рыжик, — ответил Бендер. — Это речка Бельбек, и начинаются Мекензиевы горы, за ними, можно считать, уже Севастополь, камрады… — через некоторое время пояснил Остап.

— Смотрите, брошенная телега перекрывает нам путь, — указал Козлевич, затормозив ход автомобиля.

Все трое увидели обыкновенную телегу, сиротливо стоящую поперек дороги. Людей возле нее не было, как и лошадей. И не только возле нее, но и вокруг. Козлевич остановил машину перед преградой и Остап сказал:

— Бортмеханик, надеюсь, у вас хватит сил откатить ее в сторону?

— Сейчас, командор…

И не успел Балаганов ступить на землю, чтобы выполнить указание великого предпринимателя, как вдруг из придорожных кустов возникла группа людей. В руках одних были винтовки, в других — наганы. А плечистый и стройный, по-видимому, их старший, держал прицельно маузер в руке.

— Выйти всем из машины! — приказал он.

Бендер, Козлевич и стоящий одной ногой на земле, а другой на подножке машины Балаганов, замерли от такой неожиданности, смотря на окруживших их людей.

— Выходите из машины, кому я сказал! — повысил голос старший с маузером в руке.

Компаньоны вынуждены были подчиниться и, выйдя из машины, стояли в испуганном недоумении от такой встречи.

— Кто такие, куда едете?

— Извините, товарищи, мы археологи, едем в Севастополь по делам службы, — ответил Остап.

— А-а, службы, — загадочно усмехнулся старший. — Документы.

— Слушай, Барсуков, машина та, а седоки не гэпэушники, — сказал стоящий рядом с ним Сопов, держа наган в руке.

— Что же, по-твоему в Симферополе две такие машины? Одна у ГПУ, а другая у этих?… Документы! Ты главный? — Барсуков грозно ткнул дулом маузера в грудь Бендера.

Остап подал свое удостоверение председателя ДОЛАРХа. Козлевич и Балаганов тоже протянули свои удостоверения.

— Какие же вы археологи, когда вид у вас нэпманов, сволочи? — усмехнулся зло Барсуков и приказал: — Обыскать!

Двое бандитов с рвением приступили выполнять его указание. Все, что было в карманах компаньонов, вскоре оказалось на обочине дороги.

Неожиданно на пригорке показалась женщина. Это была любовница Барсукова Любка. Она, держа бинокль в руке, прокричала:

— Несколько военных конников на дороге!

— Все в машину! — приказал барсуков, приставив дуло маузера к груди Козле-вича. — Садись и веди, если жить хочешь.

Бендер, совершенно подавленный происходящим, сел в машину, а по бокам его, теснясь, уселись трое. Еще двое пристроились позади них. А Барсуков, сдвинув Балаганова к Козлевичу приказал:

— Сворачивай влево и по тропе гони вверх. Кому сказал! — снова ткнул он маузером Адама Казимировича.

«Майбах» свернул влево и, натужно урча от навалившегося на него груза, пополз по склону вверх.

— Товарищи, это недоразумение, уверяю вас, может быть…

— Молчи, археолог, нэпман или кто ты еще, — прикрикнул на Бендера Барсуков. И когда автомобиль взобрался по склону, а затем выехал на поляну, окруженную соснами, Барсуков приказал:

— Остановись. Здесь продолжим разговор. Выходи.

Компаньоны подчинились приказу и, с вывернутыми карманами, стояли у машины в окружении бандитов.

— Так. Первый вопрос, — прошелся Барсуков мимо задержанных. — Какое вы имеете отношение к начальнику Симферопольского ГПУ?

— Никакого! — горячо выкрикнул Остап. — Мы его даже и не знаем!

— Не знаем, товарищи! — молитвенно сложил руки на груди Козлевич.

— Никакого отношения, дорогой товарищ, никакого! — затараторил убежденно Балаганов.

— Никакого? — прищурил глаза Барсуков. — Что же он так просто дал вам свой автомобиль, чтобы вы поехали в Севастополь? — снова ткнул он маузером Бендера. — С какой это стати, а, господа-товарищи? — усмехнулся главарь. — Вы слышали? — посмотрел он на своих головорезов. — Главный гэпэушник дает им для поездки свой служебный автомобиль, а они его даже и не знают.

Послышались смешки, хохоток бандитов.

— Шлепнуть их, Вадим, и точка, — сказал один из них.

— Это успеется, Гриша. Вначале пусть они нам все расскажут, как там с нашими ребятами в ГПУ, а потом…

Компаньоны все больше и больше осознавали, в какой переплет они попали, слушая такие слова под наведенными на них стволами винтовок, наганов и маузеров.

— Так вы, выходит и не гэпэушники, — рассмотрел Барсуков удостоверения и содержимое карманов путешественников.

Бендер уже давно понял, что эти люди не являются представителями власти, а скорее всего бандиты. О бандитских нападениях в Крыму писалось в газетах, которые он читал.

— Я же говорю, товарищи, что к ГПУ мы не имеем никакого отношения. Кля нусь. Мы сами обходим их седьмой дорогой, уверяю вас, уважаемые, господа хорошие. Вы же видите в документах, что мы из Киева.

— И машина наша, а не гэпэу — взмолился Козлевич. — В Харькове куплена, есть документ…

— И едем в Севастополь, чтобы почтить память морского офицера, вот его отца, — указал Остап на Балаганова, — капитана второго ранга, верой и правдой служившего своей родине… А заодно поинтересоваться и археологическими находками тамошнего музея, господа хорошие, уверяю вас, — горячо говорил Бендер.

— Уверяй, уверяй, не то время, чтобы верить каждому. Но тому, что вы не гэпэушники, можно поверить, — согласился Барсуков. А вот где начальник ГПУ? У него ведь точно такая машина, и он должен был сегодня утром ехать. Вот ребус… Что скажешь, Сопов?

— Что-то мадам Баранова часто начала карты путать, — ответил тот.

В это время, запыхавшись от быстрого подъема к поляне, появилась Любка и сообщила:

— Барсуков, только что такая же машина проехала в Севастополь.

— У-у сволочи, какого черта вы взялись впереди нее! Опять упустили гада! — не говорил, а шипел Барсуков. — Накладка получилась непредвиденная! — И подойдя к Сопову не очень громко сказал ему: — А ты говорил, что мадам Баранова не точно информирует. Ну?

Эти слова он сказал своему подручному, который стоял рядом, но они были услышаны Бендером, стоящим ближе всех.

— Забирайте свои шмотки и марш отсюда! — приказал Барсуков. Козлевич понял эту команду по-своему и сразу же вскочил в машину к рулю.

— Вон! Ты куда? Ножками спускайтесь к дороге. Ясно? Машина конфискована.

— Как?! — это был вскрик Козлевича, как человека, раненного в самое сердце. — Господа хорошие, господа хорошие, не забирайте, нам надо ехать, прошу вас! — запричитал со слезами в голосе Адам Казимирович.

Но Барсуков, хмуро глядя на него, подошел и прошипел:

— Так, ты еще и… — грязно выругался главарь шайки и рукояткой маузера двинул Козлевича по голове так, что славный автомеханик упал в сторону и безжизненно повалился на землю.

— Не смейте, за что вы?! — вскричал Балаганов. — Мы будем жаловаться…

— Ах ты, быдло, так еще жаловаться? — подошел Барсуков к нему и рванул его рубашку так, что она выдернулась из-за пояса брюк, расстегнулась на две половины. Главарь бандитов и его подручные увидели матерчатый пояс вокруг талии рыжеволосого компаньона Бендера.

— А это что такое? Как же вы обыскивали его? — бросил Барсуков осуждающий взгляд на своих головорезов. Рванул Балаганова за пояс и хохотнул: — О, тут есть кое-что…

Сопов и еще один бандит подскочили к отступающему Балаганову и скрутили ему руки. Адругой бандит, стоящий позади него, финкой разрезал завязки пояса.

— Ха-ха, ха, как я понимаю, приличная сумма у господ археологов, а? — захохотал довольный Барсуков, рассматривая снятый пояс.

— Это наши сбережения. Нам надо построить памятник его отцу-капитану, начал уговаривать Бендер, шагнув к нему, стремясь вырвать богатство компаньонов из рук Барсукова.

Но один из бандитов прикладом винтовки ударил потомка янычаров по голове так, что тот, охнув, в беспамятстве повалился наземь, рядом с Козлевичем.

Балаганов, понадеявшись на свою молодецкую силу, тоже попытался вырвать свой пояс — дарственное наследство бывшего миллионера одиночки, Кавалера ордена Золотого Руна. Но Барсуков ударом маузера оглушил его, и Шура распластался в стороне от поверженных своего командора и Козлевича.

— Прикончить гадов? — спросил Сопов, взглянув на главаря.

— Оставь. Пусть очухиваются. Всем в машину, — приказал он, садясь за руль. Поехали.

Банда набилась в машину так тесно, что Любке пришлось сесть на колени Сопову. «Майбах», взревев через силу мотором, все дальше и дальше начал взбираться по горному подъему.

Рев мотора пробудил на какое-то мгновение Козлевича, он поднял голову, мутным взором посмотрел вслед уезжающему своему детищу, попытался встать, но, застонав, снова повалился на землю.

А в это время в стороне, куда уехал автомобиль, затрещали выстрелы и даже громыхнули взрывы гранат. Но этого он не слышал, а когда пришел в себя, то перестрелка уже значительно отдалилась. Адам Казимирович оглядел опустевшую поляну и подполз к Бендеру. Приподнял его голову и на своих пальцах увидел кровь.

— Остап Ибрагимович, Остап Ибрагимович, это я, очнитесь, сейчас перевяжу вас… — промолвил он.

— Ой, Адам, — простонал великий искатель сокровищ. Приподнял голову и оглядел поляну, где совсем недавно стоял их автомобиль.

— Бандиты… А где Балаганов?

— Я здесь, Остап Ибрагимович, — плачущим голосом промолвил Балаганов. Цепляясь за кусты, он поднялся и, шатаясь, подошел к своим пострадавшим, как и он, друзьям.

— Увели машину, бандиты, — рыдающим голосом промолвил Козлевич, делая из двух носовых платков перевязку головы своего предводителя.

— Не только машину, а все, что у нас было, командор, — всхлипнул Балаганов.

— Это ничего, это ничего, — только и выдавил из себя Остап.

— Да, важно, что мы живы, братцы, — всхлипнул и Козлевич. — Машину жалко, — не сказал, а проплакал эти два слова он.

— Что машина, Адам. Автомобиль будет, — уверенно заявил Остап. — Осмотрите все, что осталось из наших вещей. И давайте убираться отсюда, спускаемся к дороге.

— Когда я очнулся, то там, — указал Козлевич в сторону, куда уехали бандиты, — были слышны выстрелы, командор.

— Тем более, давайте отсюда, детушки вы мои, — заторопился Бендер.

На машине, захваченной бандитами, они, казалось, ехали совсем недолго в лесное предгорье, но когда начали спускаться, то почувствовали, что такое ход автомобиля и что такое пеший ход, если даже и идти вниз по склону.

— У нас остались жалкие рубли, — сетовал великий предприниматель, — Что делать нам в такой дурацкой обстановке, пока ума не приложу.

— Но главное пояс, пояс, командор! Все ваше дарственное мне! И даже те средства от антиквариата, — жалобно причитал, стеная, Балаганов.

Впереди ограбленных шел Бендер, за ним — Козлевич, горько вздыхающий, и это траурное шествие замыкал Шура Балаганов, все время причитая о безвозвратной утере их капитала.

— Да, мои дорогие компаньоны-друзья, у нас остались жалкие гроши, но у меня, как и в первый раз ограбления сигуранцей проклятой, снова чудом сохранился талисман, — засмеялся вдруг Бендер, приседая на корточки. — Я по-прежнему тот же Кавалер ордена Золотого Руно, камрады! Или как я его уже окрестил — орден печального Образа. А это старинная вещь. Севастополь — портовый город, там этот орден мы сможем выгодно продать.

— Ой, Остап Ибрагимович, о какой продаже вы говорите, когда нет автомобиля, — слезливым голосом произнес Козлевич.

— Не горюйте, Адам, — ответил Остап голосом человека, воспрянувшего духом. — Машина что? Мы купим новую. В мариупольском подполье у нас скрыт антиквариат. Он даст нам не одну тысячу рублей. Главное, камрады, мы остались живыми. Впереди у нас поиск несметного графского сокровища, которое, я уверен, мы приберем к своим рукам.

— Ох, товарищ Бендер, — протянул страдальческим голосом позади него Козлевич. — Откровенно говоря, я могу сказать, что Шура Балаганов был прав, когда предлагал плюнуть на все это и пожить тихо и спокойно в нашем хорошем доме в Мариуполе.

— Адам, перестаньте ныть. Впереди нас ждут слава, деньги, богатая жизнь. Солнце, пальмы и красивые женщины…

— Какие там женщины? Такой ценой женщины? Вчера ночевал в машине, подсовывается ко мне паренек и говорит: «Дядя, не хотите молодую и веселую тетю Клаву? Горячая, недорого».

— И Вы, конечно, отказались? — остановился и посмотрел на Козлевича Бендер.

Но тот вместо ответа продолжил:

— Зачем нам рисковать? Я бы на нашем автомобиле в том же самом Мариуполе прокормил бы и вас, Остап Ибрагимович, и братца Шуру. Не говоря уже о доходе от рыбной ловли на наших «Алых парусах».

— Все это так, Адам, но это обывательщина, а там… — и великий комбинатор, предприниматель и мечтатель зашагал дромадереским шагом вниз к дороге, по которой они еще совсем недавно мчались весело и беззаботно на роскошном «майбахе». Но остановился, ему хотелось еще раз выговориться: — О, друзья, конечно, это уже на черный день. Не унывайте, у нас в Мариуполе дом, где хранится ценный антиквариат и моторный катер «Алые паруса», который тоже стоит немалых денег. И главное, главное, — поднял театрально руку вверх Остап. — Мы с вами живые и идем туда, куда и ехали. А там, несмотря на все невзгоды, нас ждет успех.

— Ох, Остап Ибрагимович, Остап Ибрагимович, — протянул Козлевич.

— Ох, командор, — почти в тон Адаму произнес и другой компаньон, подойдя и останавливаясь перед своим предводителем.

— А вы знаете, мои единомышленники, я уже начинаю привыкать к ограблениям. Первое — на румынской границе, а теперь здесь, в Крыму. И повторяю, снова, главное, что я и вы целехонькие, хотя и неприятно обработанные. И если у нас остались жалкие гроши, — продолжал вслух рассуждать Бендер, — то вот он, — вытащил орден Золотого Руна из распахнутой рубашки Остап. — чудом уцелел второй раз. И если у бывшей горничной графа Воронцова муж греческий негоциант, то мы, несомненно, найдем там и покупателя на этот орден. От которого, мне кажется, я должен избавиться. Может быть, именно он и приносит мне неудачи. Выходим уже к дороге, камрады, — бодрым голосом заявил Остап.

Они вышли на шоссе и присели отдохнуть на край кювета, Бендер попросил Козлевича поправить ему повязку на голове. Балаганов с тяжелым вздохом сказал:

— Если бандитов поймают, то может быть, хоть часть денег вернут нам.

— Автомобиль они не вернут. Бандиты или его уничтожат, или сбросят с гор. И бензина у них, наверное, нет в запасе, — горестно качал головой Адам Казимирович.

— Вы говорите так, будто мы уже заявили в милицию о нашем ограблении, сказал Остап, послушав своих компаньонов. — Пойдем заявлять, а там уже давно лежит из Киева розыскная телеграмма, задержать, мол, таких-то, таких, камрады. Мы же повесили объявление на дверях ДОЛАРХа, что уехали в экспедицию не только в Среднюю Азию, но и в Крым. Ведь так? — посмотрел с усмешкой на друзей Бендер.

— Что же выходит, если по справедливости, мы не можем и пожаловаться, страдальческим взглядом уставился на командора Балаганов. — Не можем?

— Не можем, не можем, — как бы передразнивая его, повторил Остап. — Не будем рисковать, друзья-товарищи. И еще хочу сказать, малейшее мое обращение к энкавэдистам, а тем более к гэпэушникам, вызывает в моем организме такие отрицательные эмоции, что…

— Смотрите!! — вдруг закричал Козлевич голосом, не свойственным его сентиментальной и скромной натуре. — Смотрите! — и побежал по шоссе.

Бендер и Балаганов встали и взглянули в сторону, куда стремглав помчался их старший по возрасту компаньон.

По пологому спуску к шоссе осторожно выезжал их автомобиль. Позади него ехало несколько военных конников, подталкивая группу бандитов со связанными за спиной руками.

— Банду словили, банду словили, командор! — ликующе закричал Балаганов и побежал к «майбаху». Он бежал с такой скоростью, с какой в жизни своей не убе гал от милиции, а сейчас бежал к ней или к таким же представителям власти.

Делая гигантские шаги, несся к военному отряду и великий искатель сокровищ.

Когда подбежали, то увидели, что за рулем автомобиля сидит в форме энкав-эдиста молодцеватый парень, а рядом с ним — еще один в такой же форме, но с двумя кубиками в красных петлицах-треугольниках.

— Кто такие будете? — встал и вышел из машины старший отряда.

— Мы те, которых они, — указал рукой на бандитов Козлевич, — ограбили и чуть не поубивали, гады.

— Ограбили! — вскричал Балаганов.

— Да, это они нас ограбили, побили, чуть не убив, захватили нашу машину!.. произнес запальчиво Остап.

— И деньги, деньги все! — плачущим голосом продолжил Балаганов.

— Мы археологи… — пояснил Бендер. — а они нас ограбили!

— Это ваш? — спросил старший с двумя кубиками в петлицах, взяв с сиденья матерчатый пояс-хранилище Балаганова.

— Наш, наш, — хором ответили пострадавшие компаньоны. Командир подошел к бандитам и спросил впереди стоящего:

— Этих грабили?

Тот отвернул голову в сторону и выдавил: Да.

— Вам повезло, что мы успели перехватить банду, садитесь в свою машину, распорядился старший. — Поедем в город, в управление. Там все и запротоколируем, — пояснил он, усаживаясь на место, где еще совсем недавно восседал молодецки Шура Балаганов.

Не ожидая повторного приглашения, трое компаньонов птицами влетели на заднее сидение «майбаха».

Командир отряда привстал и приказал:

— Яценко, отряду с арестованными следовать в Севастополь. С пострадавшими я еду для доклада. — Сел на свое место и энкавэдист-боец за рулем тронул машину с места.

Козлевич ревниво смотрел за действиями управления машиной военного шофера, но молчал, понимая обстановку и моля Всевышнего, чтобы все вернулось на круги своя, как говорится.

Машина, оставив отряд позади, ускорила свой бег и помчалась к Севастополю. По пути Бендер жаловался:

— Меня чуть не убили, товарищ командир.

— И нас! — хором вторили ему компаньоны.

— Оно видно, товарищи… За этой бандой наши давно гоняются, но их кто-то предупреждает, информирует, — обернулся к позади сидящим командир отряда.

— Вот-вот, — хотел пояснить Остап, но вовремя воздержался. Энкавэдист уловил это на лице его, но ничего не стал спрашивать. Откуда, мол, тому может быть известно что-либо об этом.

Когда приехали в Севастополь, командир отряда, который по пути назвался фамилией Кузьмин, попросил «археологов» посидеть в машине, а сам вошел в здание управления с вывеской: «Севастопольское отделение Крымского НКВД». Шофер-боец, не проронив ни слова, последовал за ним.

Оставшись наедине со своими компаньонами, Бендер сказал:

— Севастополь — город военно-флотский, и наше пребывание в нем должно быть законным. Тем более, что мы прибыли к бывшей графской горничной, муж которой греческий негоциант…

— А если он… — сказал и тут же замолчал Балаганов.

— Что вы имеете в виду, Шура?

— Связан с бандой и прочее, ведь может быть такое, командор. — Контрабанда, нелегальная торговля запрещенным, помните, в Мариуполе такое было с каким-то персом.

— Тем лучше, тем лучше, у нас будет зацепка, камрады. Мы возьмем его на абордаж.

— Я не знаю, братцы, этого непонятного слова, но если Остап Ибрагимович так считает, то пусть будет так, как он считает нужным, — бросил доверительный взгляд на Остапа Козлевич.

— Главное, чтобы нам вернули машину и все в ней, — сказал он, немного помолчав.

Бендер сказал вслух своим мыслям:

— Да, с этим греком надо быть острожным. Незачем обращать на себя внимание местных энкавэдистов. И вот еще, детушки. У каждого из нас, как я предусмотрел, имеется удостоверение ДОЛАРХа на другие наши фамилии. Так что… Предусмотреть надо все, камрады.

— Ох, Остап Ибрагимович, — улыбнулся Козлевич, — мне бы вашу предусмотрительность.

— И мне бы, — закивал рыжеволосый компаньон.

— Предусмотрительность… — вздохнул Остап. — Какая же тут предусмотрительность, если мы влетели в такую смертельную историю. И читали же, что в связи с ликвидацией кулачества и коллективизацией в Крыму, участились террористические акты, бандитские нападения… И вляпались в такую передрягу, что едва не лишились жизней. Вот вам и моя предусмотрительность, братья-единомышленники. Я и подумать не мог, что после Врангеля, через столько лет и… — банда какого-то Барсукова.

— А среди арестованных этого самого Барсукова нет, — заявил Балаганов.

— Да, Остап Ибрагимович, — подтвердил Козлевич.

— Или убили подлеца, или ему удалось бежать, — сказал Бендер. — И женщины-дозорной среди арестованных нет.

— Убежала с главарем или убита, — промолвил Балаганов.

В это время к управлению подкатил точно такой же «майбах», как и у компании искателей сокровищ.

— Такой же автомобиль, как наш! — привстал с сиденья Адам Казимирович, глядя на автомобиль-двойник.

Из подъехавшего автомобиля вышли начальник Симферопольского ОГПУ Яровой, Железнов с Донцовым и статный в возрасте человек в морской капитанской форме. Они подошли к «майбаху» компаньонов и с удивлением тоже смотрели на близнеца их автомобиля.

— Откуда вы, товарищи? — спросил Яровой.

— Мы археологи, товарищи, — вышел из машины Бендер, опустив свое обычное: «из Киева», на всякий случай. И хотел было рассказывать о своих злоключениях, но в это время из здания управления выбежал командир отряда Кузьмин и, отдав честь начальству, произнес:

— Разрешите доложить?

— Доложите в кабинете, — направился в здание Яровой.

За ним последовали и остальные. Остап хотел было идти тоже, но передумал и громко спросил:

— А нам как быть, товарищи?

Все остановились, глядя на Бендера и сидящих в машине. А командир отряда быстро пояснил начальству, откуда появился здесь второй «майбах» с археологами. И Остап услышал, как Кузьмин дополнил:

— Документы и деньги их изъяты у бандитов.

— Вот как? — выслушал его Яровой и, глядя приветливо на Бендера, пригласил: — Идите с нами, товарищ.

Бендер подбежал к начальству и представился:

— Председатель добровольного общества любителей археологии. Моя фамилия… — хотел было назваться Измировым, но спохватился, так как его документы уже были в руках гэпэушников и сказал: — Бендер Остап Ибрагимович…

— Рад знакомству при столь необычных обстоятельствах, — протянул руку начальник Симферопольского ОПТУ. — Яровой Павел Антонович. Прошу, — двинул он рукой к входу в здание.

— Благодарю, — пошел со всеми в управление великий предприниматель, поборов в себе чувство сильной неприязни к этому учреждению и к людям, работающим в нем.

В кабинете Железнова, куда вошли все, Остап кратко, но красочно изложил все как было. И когда закончил, Яровой сказал:

— Опишите, пожалуйста, портрет главаря, товарищ Бендер.

Остап подробно описал бандита с маузером и Яровой, взглянув на Железнова, отметил:

— Да, Барсуков, не иначе, товарищи. И на этот раз ушел, подлец, — перевел он осуждающий взгляд на командира оперативного отряда. — Упустил главаря, Кузьмин, упустил… — покачал головой начальник.

— Думал, всех взяли, а он… Среди убитых его нет, товарищ Яровой. Организовал погоню, но… — переступил с ноги на ногу и виновато опустил голову тот. И женщина исчезла во время боя… С ним, наверное, ушла… — дополнил Кузьмин.

Слушая это, Бендер не сводил глаз с заветного пояса с деньгами и трех удостоверений своей конторы, которые лежали перед начальством на столе. Яровой взял пояс и, подержав его увесистость на руке, спросил:

— Зачем вы взяли такую крупную сумму денег с собой?

— Как зачем? — не растерялся Остап. — Выделили нам, чтобы нанимать рабочих для археологических раскопок.

— Объяснимо… Что же, выходит, благодаря вам, я избежал бандитского нападения, товарищ Бендер. Благодарю, — Яровой встал и пожал руку великому предпринимателю-искателю несметных богатств, свято чтившему уголовный кодекс, но не симпатизирующему НКВД.

— Товарищ Кузьмин, пройдите с товарищем археологом в соседнюю комнату и оформите протоколом, как положено. — Это не займет много времени, товарищ Бендер, — Яровой взял со стола заветный балагановский пояс и вручил его Бендеру. — Еще и еще раз благодарю Вас и Ваших сотрудников. Что своим приездом помогли нам.

Остап не взял, а выхватил пояс с деньгами из рук начальника, и его внутренний голос благодарности вдруг толкнул произнести:

— А вы знаете, есть еще одно… — посмотрел он на присутствующих, двинув плечами.

Яровой понял, что пострадавший хочет еще что-то сообщить и попросил: — Оставьте нас на минуту, товарищи. — И видя, что Железнов тоже направляется к двери, сказал: — Петр Иванович, подождите.

Железнов вернулся и Бендер, оглянувшись на дверь, негромко сказал:

— Когда бандиты поняли, что мы не те, за которыми они охотились, Барсуков сказал: «Что-то мадам Баранова часто начала путать карты, Сопов…». А когда дозорная женщина сообщила, что точно такая же машина, как наша, проехала в Севастополь, Барсуков не очень громко сказал тому же Сопову: «А ты говорил, что мадам Баранова не точно информирует».

— Вы не ошиблись — Баранова? — выслушав Бендера, спросил областной начальник.

— Отчетливо дважды слышал эту фамилию, товарищи.

— Спасибо вам, товарищ археолог, за такую информацию, — подошел к Остапу Железнов и пожал крепко ему руку. — И за то, что отвели нападение банды на товарища Ярового.

— Если у вас возникнут вопросы, товарищ Бендер, обращайтесь прямо к нам. К товарищу Железнову, начальнику здешнего ОГПУ, — указал Яровой на него.

Окрыленный возвратом денег и тем, что преследование органов им здесь не грозит, Остап подписал протокол своей фамилией и выбежал к своим друзьям. Те, истомившись ожиданием своего предводителя, увидев Бендера, выскочили из машины к нему.

— Вперед, мои дорогие детушки-голуби! Вперед! — весело выпалил возбужденный сын турецко-подданного, — Получите свой сказочный пояс Шехерезады, Шура Шмидт! И ваши законные удостоверения!

— Ох, командор! — бросился обнимать Остапа эксперт киевского ДОЛАРХа.

— Остап Ибрагимович! — преданным взглядом поедал великого деятеля Козлевич, пошевеливая своими неизменными усами.

— Ну-ну-ну выдвиженцы, без телячьих нежностей попрошу Поехали, — уселся на свое командорское место Бендер.

— Нет, нет, ведь если по справедливости, так как же можно говорить, что Бога нет, командор, Адам!.. — восклицал Балаганов, садясь рядом с Козлевичем, который уже завел свое любимое детище. — Ведь это же… — всхлипнул он, поглаживая денежный пояс. — И пусть язык вывернется наружу у тех, кто утверждает, что Бога нет, братцы мои дорогие, — высказался ставший более боговерующим бывший названный сын лейтенанта Шмидта.

— Да, детушки, если бы я назвался своей двойной фамилией, то погорели бы, как пить дать. С гэпэушниками шутки плохи, братцы. Ведь наши подлинные документы они изъяли у бандитов…

— Ох, командор, Бог отвел от нас это, — перекрестился Шура.

— Да, Остап Ибрагимович, если бы вы назвались иначе… Не иначе, Бог-таки вразумил вас, — отметил Козлевич.

Выехав с Соборной площади, где находился городской отдел НКВД с подотделом ГПУ, «майбах» поехал по проспекту Нахимова.

Разузнав у прохожих, где находится Херсонесский музей, компаньоны вскоре выехали на Севастопольскую. Подъехав к воротам музея, Бендер с Балагановым отправились на встречу с бывшей графской горничной. А Козлевич занялся тщательным осмотром лимузина, протирая его до блеска, радуясь в душе, что повреждений на нем нет.

Войдя на территорию древнего города — Херсонеса Таврического — Остап и Балаганов приостановились, глядя на беломраморные колонны вдали, на каменные стены и башни, изъеденные временем, на церковь с почерневшими стенами и куполами. Увидев храм, Балаганов быстро осенил себе крестным знамением. Бендер сделал вид, что не заметил этого. У встречного человека, похожего на монаха, компаньоны узнали, что сам музей находится в зданиях монастыря. Идя туда, друзья увидели вдали на возвышении прямоугольную каменную арку с подвешенным к верхней ее части большим колоколом. А дальше, за аркой, и вдаль, и вширь, синело море, переливаясь в лучах вечернего солнца.

— Что, музей уже закрыт? — спросил Бендер сторожиху, лицо которой появилось за стеклом двери, когда он постучал.

— Закрыт, закрыт, граждане! — прокричала та в ответ, — Завтра приходите, завтра. — Кроме заведующей никого здесь сейчас нет. — Да меня вот…

— Нам нужна Анна Кузьминична, уважаемая. Мы из Симферополя к ней с приветом от ее маман, понимаете? — улыбаясь во весь рот своей приветливой улыбкой, пояснил великий искатель. — Как ее найти, подскажите, любезнейшая?

— Не ведаю, товарищи. Разве, что вот заведующая… — исчезла за стеклом двери дежурная.

Вскоре перед компаньонами появилась пожилая, интеллигентного вида, женщина в очках.

— Заведующая античным отделом, — открыв дверь, представилась она. — Южина… Чем могу помочь, товарищи?…

Бендер обворожительно улыбаясь, изложил просьбу:

— Не будете ли так любезны, уважаемая, сообщить нам адрес Анны Кузьминичны, у нас поручение от ее маман из Симферополя, передать ей кое-что, уважаемая.

— Сожалею, товарищи, но она сегодня уже сменилась и будет только после выходного, — указала Южина на таблицу работы музея, а вот где она живет… — задумалась она. — Номер дома не знаю, но улицу… Да, живет она на Большой Морской, как мне помнится. Она работает не в моем отделе, а в Средневековом, смотрительницей. Так что, товарищи, прошу извинить, но большего сообщите не могу, — закрыла дверь заведующая Античным отделом музея, слыша слова благодарности великого предпринимателя со своим компаньоном.

Едва единомышленники-искатели отошли от двери, как увидели бегущего к ней человека, одетого в пропотевшую рубаху рабочего. Подбежав к двери, он за-тарабанил в нее и прокричал:

— Эй, ученые, ученые музея!

И когда в дверях вновь показалась Южина, он громко и быстро ей проговорил:

— Копали и наткнулись на какие-то плиты с древними надписями!..

— Где копали?! — взволновалась заведующая античностью музея.

— Да рядом! Там, где будут строить! — пояснил землекоп.

И когда он вместе с Южиной пробегал мимо, то говорил волнуясь:

— Нас же предупредили, гражданка ученая, что если найдем… Может, там и золото под плитой будет…

Сотворившие себя археологами, компаньоны деловито зашагали за ними.

— Это древняя могильная плита, товарищи, из некрополя древнего Херсонеса, — сказала Южина, когда все окружили найденную рабочими и уже очищенную от земли плиту.

— Что же там написано, на плите, товарищ ученая? — спросил один из землекопов.

— Написано по-гречески примерно следующее: «Сыну воздвиг своему, усопшему Кенолису, эту гробницу отец, виноградарь…»…

— А вот еще кусок какой-то плиты найден. Посмотрите, товарищ… — подал кусок мрамора другой рабочий.

— О, Боже! — воскликнула Южина, когда прочла вслух:

— Гикия!..

— Почему это слово вас так взволновало? — спросил Бендер. Заведующая Античным отделом музея сняла очки, протерла их носовым платком, одела снова и, внимательно, как-то благоговейно смотря на камень с высеченными литерами, ответила:

— Гикия — это имя легендарной героини Херсонеса, уважаемые… — И, покачав головой, промолвила: — Если это та Гикия…

— Расскажите, товарищ ученая, — попросил пожилой рабочий. И к его просьбе присоединились другие. — Дело к вечеру, работа сегодня закончена… — снова послышались голоса подтверждения. Не удержался и Бендер, сказав:

— Очень интересно узнать, товарищ Южина.

— Хорошо. В виде благодарности рабочим за ценную находку и бережное отношение к ней, — улыбнулась женщина и начала свой рассказ: — Херсонес был основан в пятом веке до нашей эры выходцами из города Гераклеи на южном берегу Черного моря. Основную массу населения составляли греки. Херсонес занимал площадь около 36 гектар с населением 20 тысяч человек, включая рабов. Самым крупным соседом Херсонеса было Боспорское царство в Понтикапее, нынешняя Керчь… — оглядела рабочих Южина, убедившись, что ее внимательно слушают, она продолжила: — Херсонесом тогда правил Ламах. Архонт — это выборный представитель знатных семейств города. Архонт Ламах был очень богат, имел много золота и серебра, скота и земли. Дом его — большое квадратное здание — был настоящим дворцом. У архонта Ламаха была единственная дочь по имени Гикия. Среди девушек города она выделялась красотой и умом.

В четвертом веке до Рождества Христова, царь боспорский Асандр решил овладеть богатым и независимым Херсонесом. Но видя, что ему войной не покорить херсонитян, решил хитростью добиться своего. Он попросил у Ламаха для своего сына руки Гикии. Архонт Херсонеса согласился на брак, но с условием, чтобы дочь осталась в родном городе. Когда Ламах умер, к мужу Гикии, босфорскому царевичу, стали наезжать воины его отца. Они привозили подарки, но затем как-то тайно исчезали из города. Гикия начала следить за ними и вскоре узнала, что в подвалах ее дворца тайно находятся около двухсот воинов царя Асандра. Она поняла, что это тайное войско ждет удобного момента, чтобы напасть врасплох на город. Установила, что и в море уже готов был флот для помощи им. Тогда Гикия, сообщив согражданам о заговоре, заперла все выходы из дворца, облила его маслом, обложила хворостом, и подожгла. Дворец стал костром, в котором сгорел ее муж с заговорщиками, посягнувшими на свободу ее города. И две статуи из меди увековечили ее имя, товарищи…

— Ой, интересно, — сказал пожилой рабочий, и послышались такие же возгласы других.

— Так она похоронена там, где статуи? — спросил Бендер.

— Это спорный вопрос, товарищи. Видите ли, херсониты хоронили умерших за стенами города, чтобы сохранить чистоту воздуха у своих домов. Гикия же, в награду за свою услугу Херсонесу потребовала, чтобы ее похоронили в стенах города. Граждане дали ей клятву, что исполнят ее желание. Прошло несколько лет, и мудрая Гикия задумала испытать верность клятве горожан. И она притворилась умершей. Печаль охватила народ Херсонеса. Но старейшины нарушили клятву и постановили похоронить Гикию за городом. И вот когда похоронная процессия подошла к яме, Гикия поднялась из саркофага и стала горько упрекать граждан в обмане и нарушении клятвы. Пристыженные старейшины вновь поклялись исполнить ее желание и даже позволили ей избрать внутри города место для погребения, которое отметили его медным позолоченным бюстом…

Захваченные интересным рассказом Южиной слушатели, в том числе и Бендер с Балагановым, не обратили внимания на подошедшего к их группе высокого представительного человека в модном, светлом в крупную клетку, костюме, с интеллигентным лицом. Его черные волосы прикрывал, сдвинутый чуть набок, котелок. А воротник белоснежной рубашки украшал галстук-бабочка.

— Так ее все же похоронили на том месте? — спросил один из рабочих.

— Утверждать этого нельзя. Но в 1826 году под стеной города была открыта гробница, где были найдены золотое ожерелье, бронзовое зеркало, ножные серебряные обручи, бусы из янтаря и агата, два золотых перстня, две серебряные бляшки с вытесненным на них бюстом Афродиты и двумя амурами по сторонам ее, серьги в виде рысьих голов, топазы, масса древних монет и много-много других вещей из этого маленького подземного музея. Несомненно, что в этой гробнице была похоронена женщина, и, быть может, это именно героиня своего города Гикия, о которой я вам рассказала, товарищи…

Кто-то зааплодировал, его поддержали и другие. Захлопали в ладоши и компаньоны. Слыша слова благодарности, Южина направилась в музей. Проходя мимо Бендера, она негромко сказала:

— Если не ошибаюсь, товарищ, то тот щегольски одетый человек, не иначе как муж нужной вам Анны Кузьминичны. Он греческий коммерсант, как мне известно.

— Да неужели! — воскликнул Остап, оглянувшись на человека в котелке. Премного благодарен…

Южина ушла своей дорогой, разговаривая по пути с тем рабочим, который сообщил ей о находке плиты, а компаньоны направились к мужу бывшей графской горничной — греческому негоцианту. Но остановились, ожидая, когда тот закончит, по всей видимости, тет-а-тет разговор с одним из рабочих-землекопов. И когда иностранный коммерсант, переговорив, быстро пошел от него, Бендер дромадерским шагом двинулся за ним, но тут же остановился. Он и Балаганов увидели, как к щегольскому негоцианту подкатил автомобиль, из него выскочил Донцов и бесцеремонно затолкал грека в машину.

— Оля-ля, у этого греческого негоцианта нелады с законом, Шура, а, следовательно, нам надо поостеречься. Я не ошибусь, если скажу, что этот сборный автомобиль…

— Да, Остап Ибрагимович, — подошел Козлевич. Истомившись ожиданием, он подъехал к самым воротам музея. А когда увидел, как его друзья устремились оттуда за женщиной с рабочим, то не преминул подъехать к месту находки древней плиты и даже послушал часть рассказа Южиной. И вот сейчас подтвердил: Этот авто из НКВД, я его видел там тоже. Машина, как и мой «лорен-дитрих», сборная. Колеса «мерседеса» и «пеуса», мотор фордовский, Остап Ибрагимович, а кузов склепанный из частей других машин.

— И тот, который затолкал грека в машину, был тоже тогда с теми, которые подъехали на своем «майбахе», — подтвердил Балаганов.

— Все это так, камрады, все это так… — Бендер подошел к рабочему, который с озадаченным видом смотрел вслед уехавшей машине с его недавним собеседником. — Уважаемый товарищ, у меня должен был состояться разговор с тем господином, а он… — развел руки в неопределенном жесте Остап.

— Да, что-то его артельные дружки не очень-то… — покачал головой тот, очищая лопату от земли.

И Бендер понял, что рабочий не уловил, что грек арестован, так как энкавэдисты были в гражданской одежде и довольно приличной по виду. «Тем лучше, — подумал Остап, — попробуем поговорить с трудягой». И он сказал:

— Вылетело из головы, из какой артели дружки…

— Из ювелирной, какой же еще, — усмехнулся землекоп. — Так и рыщут они вокруг раскопок, чтобы приобрести по дешевке то, что выкопаем…

— Но, конечно, не каменную плиту, — засмеялся дружелюбно великий хитрец.

— Золотишко ему подавай, изделия какие-нибудь, а камень к чему ему.

— Вот и хотел предложить я ему кое-что, дорогой товарищ, — вздохнул сожалеющее Бендер. — А он укатил… Домой надо, наверное, к нему завернуть.

— Надо, так надо, — солидно ответил рабочий.

— Знаю, что живет он на Большой Морской, а вот номер дома… — задумался, вроде бы, Остап, — не помню… Не подскажете, уважаемый?

— Номера и я не помню, а так… наглядно, знаю где он живет, гражданин, внимательно посмотрел на Бендера рабочий.

— Ну, магарыч с меня, дорогой товарищ! Автомобиль у нас, поехали? И домой завезем вас, после трудов праведных, — улыбаясь землекопу, просительно и многообещающе произнес Остап.

— Если магарыч, то можно и съездить, чего не съездить, — кивнул важно рабочий. — Возьми и мою, — сказал он молодому землекопу, собирающему лопаты, кирки, ломы, которые тот затем уносил в деревянную будку. — Григорием Ивановичем меня величают, — ответил он затем на вопрос Бендера, когда они шли к машине.

— Очень приятно, дорогой Григорий Иванович. А меня зовут Степан Остапович, — выдал себя в очередной раз под другим именем и отчеством Бендер.

— Познакомились, — констатировал Григорий Иванович, с некоторой осторожностью садясь в лимузин. В машине уже сидели Балаганов и Козлевич за рулем, они поняли, что командор неспроста привел с собой нового пассажира.

В кабинет Железнова вошел Донцов и доложил: — Оказался иностранным подданным, но я его все же доставил. По пути внушение сделал, Петр Иванович… — посмотрел в сторону сотрудник.

— Не переборщил, Семен? — посмотрел на Донцова начальник. — Приглашай. Донцов вышел и тут же ввел в кабинет щеголя-коммерсанта, а сам вышел.

— Этот ваш огромный помощник, — указал на дверь вошедший, — так настойчиво пригласил меня к вам, что я сейчас перед вами.

— Прошу садиться. Простите, а с кем имею честь? — улыбнулся ему Железнов.

— Греческий негоциант Мишель Канцельсон, гражданин начальник.

— Вы иностранец, но так хорошо говорите по-русски.

— Я родился в Одессе, но после двадцатого судьба забросила меня сначала в Турцию, а затем в Грецию.

— И чем бы занимались в Одессе? — взглянул на приглашенного энкавэдист.

— Известное дело, коммерцией. У нас в Одессе все занимались коммерцией, смею заметить. Вы слышали анекдот о коммерсанте, который покупал сырые яйца, варил их, а затем продавал по той же цене? А барышом считал оставшийся навар? Так это, уверяю вас, происходило со мной в Одессе. Именно там и родился этот анекдот. Так это так, гражданин начальник.

— И что же, все время занимались такой пустой коммерцией?

— Ах, гражданин начальник, гражданин начальник. Вы знаете, что в то время в Одессу съехалась вся знать России. Я подумал и сказал себе: «Сколько же потребуется для них ночных горшков? Ведь в городе мало квартир с встроенными туалетами». И я открыл свое дело. Снял помещение для магазина, закупил горшки и открыл торговлю. Но князья и графы, и прочие воротилы, скажу я вам, проклинали, извиняюсь, вас, революцию и Советскую власть, кутили в одесских кабаках, но ночным инвентарем не обзаводились. Я прогорел, гражданин начальник. А в двадцатом году, в этом кошмарном году, мне удалось уехать из Одессы за границу.

— Если бы вы не покинули родину, то теперь были бы полноправным гражданином Советского государства, как все.

— Я не хотел быть как все, я хотел иметь свое миллионное дело, — вздохнул тяжело греческий подданный.

— И имеете? — усмехнулся Железнов.

Канцельсон пожал плечами и с нотой возмущения в голосе сказал:

— Вы же не даете мне развернуться, гражданин начальник.

— Как это понимать? Господин Канцельсон? — с удивлением смотрел на негоцианта Железнов. — Если все по закону…

— Нуда, следите, а теперь вот задержали, доставили сюда, — обвел он рукой кабинет, — в НКВД…

— Так чем Вы занимаетесь сейчас, господин Канцельсон?

— Я поверенный в делах турецкой фирмы «Анатолия», как вам, надеюсь, известно.

— Известно. Но странно, что Вы, греческий подданный, а представляете фирму Турции. Как понимать это?

— Очень просто, гражданин начальник. После того, как после суда наши две фирмы были закрыты здесь, и деятельность их была прекращена, как вам известно и, если откровенно, не без помощи вашей, гражданин начальник, появилась фирма «Анатолия». Как знающего русский язык и дела прежних греческих фирм «Камхи» и «Витое», меня пригласили работать в этой турецкой фирме.

— И сколько же вам платят, господин Канцельсон?

— Я получаю проценты от коммерческих операций, — гордо ответил греческий и турецкий негоциант.

— Например. Назовите одну из ваших коммерческих операций.

— Но это является коммерческой тайной фирмы!

— Да, тайной. Скупать золото, серебро, антикварные изделия, а затем контрабандно переправлять через границу? И это вы называете коммерческой тайной? Канцельсон съежился и быстро заговорил:

— Я как поверенный в делах фирмы, скупал то, что вы говорите, и отдавал представителю фирмы, отчитывался перед ним. Я же не знал, что это все идет контрабандным путем, гражданин начальник. Я выполнял указание фирмы!

— Нами установлено, что деятельность вашей фирмы выходит за рамки, предусмотренные законом. И вы, как поверенный фирмы, являетесь соучастником незаконных действий.

— Я не состою в штате фирмы! — вскричал Канцельсон. — Я служу на процентных условиях и формально…

— Если вы не соучастник незаконных действий фирмы, то вы соучастник воровских банд и шаек, у которых покупаете драгоценности. Если вы будете уходить от моих вопросов, я предъявлю вам официальное обвинение, — строго предупредил Железнов.

— Ой, не говорите такого страшного слова! Я вам все скажу, что знаю, но я не знаю, что вы хотите знать?

— Разумеется правду, господин Канцельсон. Только правду. У кого покупали золото, серебро, драгоценные камни? Адреса?

— Гражданин начальник, ведь это будет не честно, не по-купечески, — сдвинул свой котелок на голове поверенный фирмы.

— Почему же не честно, когда вы покупали краденое. Ведь вы же отлично об этом знали, господин Канцельсон.

— Ну кто мне может об этом сказать, гражданин начальник? Я только догадывался. Откуда у какого-то голодранца может быть браслет немецкого мастера! И догадываться незачем, ворованный.

— А чем вы рассчитывались за драгоценности?

— Товаром: спиртом, сахарином, чулками, женским бельем…

— Контрабандным товаром, вы хотите сказать? Что еще привозилось из-за границы?

— Парфюмерия, табак, чай, кофе…

— И марафет, наркотики?

— Мне об этом никто ничего не говорил, но я таки знаю — привозилось…

— Чем же рассчитывалась эта самая Настя за такой контрабандный товар?

— Золотом, серебром, драгоценными камнями, иногда иконами, картинами, коврами…

— Помощники Насти сами доставляли все это на фирму?

— Нет, все расчеты велись только через меня.

— А где и как вы встречались с этой Настей?

— Она всегда приходила ко мне сама и так неожиданно…

— Это она? — вынул из папки фотографию Железнов протянул ее греко-турецкому негоцианту.

Канцельсон внимательно посмотрел на фотографию и ответил:

— Конечно, как же может быть иначе, гражданин начальник?

— Может. Настоящее ее имя не Настя, а Любка. Любовница и помощница одного бандита, гражданин Канцельсон. Ясно?

— Ой, ясно, как же может быть не ясно, если говорите это вы мне. Ой, ой, бандита…

— А помимо контрабандного товара, чем вы рассчитывались за все эти наворованные ценности? — закурил Железнов.

— Я в конверты не заглядывал, но я таки знаю — долларами, фунтами.

— И вы не знаете, где живет эта Настя-Любка? — усмехнулся Железнов.

— Не знаю, но догадываюсь, что на Базарной в доме одноглазого часовщика Пашки. И это таки так, гражданин начальник.

Некоторое время Железнов молчал, затем сказал:

— Пока можете идти, господин Канцельсон.

— Ой, правда? — вскочил со стула негоциант. — Могу идти? — попятился он к выходу. — Честь имею, гражданин начальник, честь имею. — Повторил он уже в дверях.

В то время как происходил описанный допрос Мишеля Канцельсона, компаньоны уже были в доме его, и, представившись, вели разговор с женой допрашиваемого греко-турецкого негоцианта.

— За привет от маменьки я вам премного благодарна, — сказала Анна Кузьминична, когда компаньоны представились ей и передали добрые пожелания ее родительницы из Симферополя. — Но хочу внести ясность, господа-товарищи, что горничной я была в загородном доме графа Воронцова в Симферополе, а не в Воронцовском дворце в Алупке. Поэтому ничего не могу вам сообщить, как графиня Воронцова-Дашкова покидала дворец, как уезжала… все то, что мне известно.

— Весьма благодарны, весьма, уважаемая Анна Кузьминична, за ясность. Но вы, может быть, подскажете нам, кто из прислуги дворца… Их имена, фамилии, где сейчас проживают. Зная это, мы могли бы обратиться и к ним с просьбой дать интервью.

— Да, как мне известно, почти вся прислуга дворца рассеялась после отъезда графини. Горничные Софья и Екатерина проживают в Ялте. Адрес Софьи Павловны вам сообщу… Письмо от нее… — достала из шкатулки конверт. — Перепишите адрес, поскольку такой интерес у вас.

И пока Остап переписывал адрес, Анна Кузьминичны говорила:

— И в Феодосии, как мне сообщила Софья, проживает Фатьма Садыковна, кухарка графини. Но адреса я не знаю. А в самом дворце еще работает старый служака дома Романовых Березовский Петр Николаевич. Он приезжал к нам не раз в Симферополь, сопровождал графиню. Петр Николаевич всю свою жизнь верно и преданно служил дому Романовых. Как вам известно, Воронцовский дворец превращен сейчас в музей, доступен сейчас трудовому народу, — усмехнулась Анна Кузьминична. — И Березовский, как мне рассказывали, сейчас работает там экскурсоводом. Вот все, господа-товарищи, что я могу сообщить по интересующему вас вопросу.

— Весьма, весьма вам благодарны, — склонил голову Бендер и поцеловал руку бывшей горничной загородного дома графа Воронцова.

Несколько картинно и не так элегантно, как его предводитель, со словами «мерси» этому последовал и бывший уполномоченный по рогам и копытам.

Компаньоны уже выходили из комнаты, когда хозяйка, провожая их, сказала:

— Советую, судари, познакомиться с Петром Николаевичем. Он многое должен знать, я полагаю. Мой Мишель, хотя он и греческий негоциант, тоже собирается в Алупку познакомиться с Петром Николаевичем.

— Вот как? — с улыбкой посмотрел на Анну Кузьминичну Бендер. — Любознательный ваш супруг, весьма любознательный. Это похвально, весьма похвально, уважаемая Анна Кузьминична, — продолжал улыбаться женщине Остап.

Выйдя из дома, Бендер и Балаганов уже хотели садиться в машину, которая поджидала их в стороне, как вдруг увидели подъехавшую к дому пролетку с греческим негоциантом.

— Странно, — произнес Остап, наблюдая, как щеголь-коммерсант, расплатившись с извозчиком, вошел в дом. — Любопытно, Шура.

— Что, командор? — прошептал тот, открыв дверцу «майбаха». Любопытно и странно то, что задержанного грека так быстро отпустили до мой, камрады.

— И я согласен, Остап Ибрагимович, с вами. Из той конторы, куда его увезли, так быстро и просто не отпускают, — голосом знатока произнес Козлевич.

— Конечно, эти поганые легавые разве так просто отпустят, — сплюнул недавний частый постоялец допра.

— Легавые, это что, Шура. Но ведь там, где мы по воле судьбы побывали, сидят не простые легавые, а не иначе, как гэпэушники. Вот и думай… — стоял возле машины Остап и не спешил в нее садиться.

— Может, вернемся, командор, и… поговорим с ним? — сжал кулаки Балаганов, намекая на применение силы, чтобы выведать у негоцианта кое-что нужное компаньонам.

— Отпадает, акционер Балаганов. Не вижу повода, чтобы вступать с ним в объяснения. Да и заострять внимание его, не зная, кто он и что он на самом деле, ведь так, Адам?

— Правильно говорите, Остап Ибрагимович, правильно, — и если бы не сгустившийся уже южный вечер, то можно было бы увидеть в глазах Козлевича взгляд преданного Бендеру человека.

— Если он интересуется Воронцовским дворцом, то уверен, мои акционеры-компаньоны, что мы с ним еще встретимся. И думаю, на путях таких же, как и наши.

Глядя на ночь, компаньоны не решились выезжать из города и заночевали в бывшей гостинице «Кист».

Утром позавтракали, но выезжать из Севастополя не спешили. Великий искатель сокровищ сказал:

— Не будем дураками, поедем позже, когда дорога будет не такой пустынной, как вчера.

— Правильно, командор. Береженого и бог бережет, — закивал головой Балаганов.

— Конечно, Остап Ибрагимович, и другие бандиты могут появиться, — складывая газету, подтвердил Козлевич. — Ювелирный магазин недавно ограбили, пишут в газете…

— Вот-вот, мы и должны быть начеку, камрады. Поскольку, Шура, вы являлись названным сыном лейтенанта Шмидта, то…

— Но и вы, командор, — засмеялся Балаганов, — тогда в Арбатове, забыли?

— Раз, только единственный раз, дорогой молочный брат Вася, — засмеялся Остап. — Но благодаря этому эпизоду мы и встретились, ведь так?

— Верно, командор, верно. Это перст божий указал нам встретиться и броситься в объятия друг другу, если по справедливости.

— Довольно не очень-то веселых воспоминаний, камрады. До выезда из прославленного города-порта, используем время для ознакомления с достопримечательностями Севастополя. Вперед, Адам.

Компаньоны-акционеры подъехали к Графской пристани, вышли на пирс и некоторое время смотрели на спуски подъем водолазов, которые вели какие-то работы у причальной стенки.

— Как и вы, командор, — кивнул на водолаза, который был поднят из воды и его освобождали от грузов, шлема и костюма.

— И все же, Остап Ибрагимович, не следует больше заниматься подобными делами, — вздохнул Козлевич. Он стоял рядом, но глаз не спускал со своего детища, припаркованного у входа на пристань.

— Да, камрады, тяги к подводным поискам у меня больше нет. Не волнуйтесь. Что еще посмотрим?

Услышав эти слова, проходящий мимо моряк сказал:

— Памятник затопленным кораблям, товарищи, а там, неподалеку, и аквариум большой…

Поблагодарив, компаньоны направились к указанному месту. С берега посмотрели на памятник затопленным кораблям, а затем все трое хотели войти в здание севастопольского морского аквариума. Но Козлевич вздохнул с сожалением и промолвил:

— Идите сами, братцы, я при машине останусь, а то…

— Мы вам расскажем, Адам Казимирович, — пообещал Остап. — Мы не долго… Увидев, что слева от входа находится вводная экспозиция, Адам стал изучать ее, поглядывая на «майбах». Из нее он узнал, что аквариум при Севастопольской биологической станции открыли еще в 1871 году по предложению тогда еще молодого Миклухо-Маклая, знаменитого русского путешественника и исследователя. То, что станцию создавали крупнейшие русские биологи — Ковалевский, Мечников, Сеченов. Он взглянул на бюсты Миклухо-Маклая и Ковалевского у входа и тут его взгляд уловил прогуливающегося неподалеку вчерашнего знакомого — греческого негоцианта. И Адам стал незаметно наблюдать за ним.

Бендер и Балаганов, войдя в первый зал, бегло посмотрели на рельефную карту Черного моря. Громко звучал голос экскурсовода, рассказывающего историю моря:

— Море то совсем отделялось от океана горами и перемычками, то вновь открывался доступ океанской воде. Это повторялось неоднократно. Когда связь с океаном прерывалась, речные воды стремились превратить море в пресное озеро. В наступление шла пресноводная фауна — окуни, красноперки, лещи. Когда же океанская вода подавляла пресную, эти животные уходили в реки, уступая место типично морским обитателям… — говорил экскурсовод группе посетителей.

Если многие виды рыб Остап видел на дне моря, то Балаганов и представить себе не мог такого многообразия животного мира моря. Он только ахал и широко раскрытыми глазами смотрел на обитателей, живших в аквариуме № 1. Это были рыбы, живущие на песчаном дне. А в аквариуме № 2 жили рыбы зарослей. А в аквариуме № 7 обитали рыбы прибрежных каменистых грунтов.

— Боже, каких рыб ты только не создал! — восторгался Балаганов, когда в бассейне центрального зала он увидел ровно, уверенно движущихся рыб. Здесь были белуги, осетры, акулы и скаты. А между ними стайки смариды и другой «мелочи».

— Долго можно здесь ходить и восхищаться подводным миром, Шура, но труба нас призывает к отъезду, — произнес Бендер, направляясь к выходу.

— Так что, камрады, в путь? — спросил Остап своих друзей, когда вышел к машине.

И тут Козлевич, немного спеша, поведал о своем наблюдении за появившимся здесь греческим негоциантом.

— И где он сейчас, Адам? — внимательно смотрел на того Бендер.

— Встретился с какой-то женщиной, и пошел с ней вон туда, — указал Козлевич.

— И вы не слышали, о чем они говорили, Адам Казимирович?

— Всех слов не слышал, но одно услышал точно: «Панорама», а по смыслу предполагаю, что они и зашагали в эту самую панораму, Остап Ибрагимович.

— Что это еще за панорама… — призадумался великий искатель сокровищ. — Вы случайно не знаете, Шура?

— Понятия не имею, командор, — пожал плечами бывший названный сын лейтенанта Шмидта.

— Впрочем, откуда вам знать, если я только догадываюсь, что значит это слово, — продолжал думать Бендер и тут же обратился к уборщице, подметавшей тротуар: — Уважаемая, где здесь панорама?

— Как это где? Товарищ… — удивленно посмотрела на него женщина. — Да на Историческом бульваре она и есть самая. Приезжие что ли?

— Да, уважаемая, приезжие…

— Оно и видно, — кивнула она на лимузин. — Там картины обороны Севастополя, товарищ. В крымско-турецкую войну, говорят, нарисованные.

— Спасибо, спасибо, уважаемая, — вскочил в машину Остап. — Адам, поехали по Историческому бульвару, как указала добрая гражданка Севастополя.

Больше компаньонам расспрашивать о месте нахождения «картин, нарисованных в Крымско-турецкую войну» не пришлось. Вскоре они увидели круглое массивное здание, которое высилось на бульваре, а у входа в это здание была вывеска: «Панорама обороны Севастополя 1854–1855 гг».

— Так, «Панораму» нашли, камрады, а где искать теперь греческого негоцианта? — вышел из машины Бендер.

— Надо зайти в здание, командор, — посоветовал Шура, идя за ним.

— Адам, вы на посту, смотреть во все глаза, если увидите, то поезжайте за ним, незаметно. Проследите. И если мы выйдем и не обнаружим вас, то будем ждать вашего возвращения.

— Все понял, Остап Ибрагимович, сделаю, как вы сказали, — ответил дисциплинированный Козлевич.

Войдя в здание Панорамы, компаньоны не больше двух минут послушали экскурсовода, который говорил:

— Впервые Панорама была открыта в мае 1905 года, в связи с празднованием 50-летия обороны Севастополя. Замечательную картину создал выдающийся русский художник-баталист академик Франц Рубо. На огромном полотне размером 115 на 14 метров, площадью 1610 квадратных метров, художник с потрясающей силой воспроизвел один из наиболее драматических и ярких эпизодов обороны — отражение штурма англо-французов 6 июня 1855 года. Автор изобразил все так, как все представлялось с Малахова кургана. Внизу картина сливается с предметным планом, доходящим до смотровой площадки, расположенной в центре здания. На плане вы видите пушки, ядра, укрепления, макеты сооружений, фигуры людей. Это придает Панораме еще больше реальности, убедительности и перспективности…

Компаньоны не так слушали экскурсовода, как отыскивали глазами в группе посетителей заинтересовавшего их греческого негоцианта Мишеля, как называла его Анна Кузьминична. Но его нигде видно не было.

— Скажите, пожалуйста, отсюда есть другой выход? — нагнулся к сидящей смотрительнице Бендер и спросил шепотом.

— А как же, как и во всех музеях, сюда вход на смотровую площадку, а с нее выход в ту дверь, — указала она.

Не сговариваясь, компаньоны быстро вышагали из здания Панорамы и увидели, что их автомобиля с верным Адамом Козлевичем нет.

— Значит… — начал Остап.

— Значит, командор, наш автомеханик поехал за греком, как вы ему и сказали, — докончил мысль Бендера Балаганов.

— Верно, брат Шура. Вы догадливы, подождем его возвращения, — прошелся великий предприниматель-комбинатор.

— Скажите, командор, а зачем нам нужен этот коммерсант, да еще и греческий?

— Во-первых, его задержали энкавэдисты-гэпэушники и вдруг так быстро отпустили. Не странно ли, товарищ Николай Шмидт? Ну, это куда бы ни шло, криминала нет, вот и отпустили. А вот когда его супруга сказала как-бы между прочим, что он не раз предлагал ей съездить в Воронцовский дворец, то как вы думаете, товарищ мыслитель, с чего бы это? Зачем это ему знакомиться с верным служакой дома Романовых, с господином Березовским, а?

— Просто… — протянул рыжекудрый компаньон. — Купить что-нибудь по дешевке…

— Как говорил мой студенческий знакомый Изя Ицексон, по дешевке только сыр в мышеловке, дорогой рыжик.

— О, Козлевич, Козлевич уже едет!.. — обрадовался Балаганов, указывая своему предводителя на мчавшуюся к ним машину.

— Итак, Адам? — вскочил на свое командорское место Бендер.

— Сейчас расскажу, Остап Ибрагимович, — торопливо начал Козлевич. — Ушли вы, значит, я сижу. Смотрю, выходит из здания этот самый негоциант. Но один. Спешит куда-то. Отдалился он, значит, братцы, я медленно за ним еду. Тут извозчик ему навстречу. Он нанял его и поехал. Ну, и я за этой самой пролеткой с ним. Спустились вниз и выехали к железнодорожному вокзалу, Остап Ибрагимович…

— И что дальше, Адам Казимирович, — спросил Бендер, видя, что Козлевич замолчал, отведя взгляд в сторону.

— Подзащитный, как Вы говорили в свое время, Остап Ибрагимович, вошел в вокзал. Я не мог оставить автомобиль без присмотра, а когда решился и вошел в здание, то щеголя-негоцианта нигде не нашел, братцы, — прижал молитвенно к груди руки Козлевич.

— Ясно, Адам. Едем к вокзалу, камрады, — распорядился Бендер. — Этот греческий негоциант все больше и больше меня интригует.

Севастопольский железнодорожный вокзал находился у пристаней Российского общества пароходства и торговли. Его приземистые пакгаузы, с подъездными путями к ним, вытянулись вдоль моря и отделялись от здания вокзала невысоким каменным забором.

— Пролетка, Остап Ибрагимович, — указал Козлевич, когда «майбах» подъехал к вокзалу. — На ней щеголь-коммерсант и приехал сюда.

— Будем думать, что кучер ждет своего прежнего нанимателя, — вышел из ма шины Остап.

Не ожидая обычной команды, Балаганов последовал за ним.

Если полуденный зной распространял вокруг смешанный запах мазута, паровозного дыма и моря, то в самом здании вокзала, куда вошли компаньоны, пахло карболкой после дезинфекции.

— Пассажиров не густо, как видите, Шура. И нашего подследственного нам было бы обнаружить совсем просто, если бы он был здесь, — отметил Бендер.

— Нет, командор, он давно отсюда смылся, я думаю, — ответил Балаганов.

— Шура, что это за слово такое — «смылся»? — взглянул на своего рыжекудрого единомышленника Остап. — Жаргон вашего прошлого? Нет, рыжик, сейчас вы культурный современный человек и, советую, не употреблять такого вульгарного слова. Впрочем, как и слово «легавые», «легавый».

— Учту ваше воспитательное замечание, командор, учту, — засмеялся компаньон-акционер, — А может, кучер дожидается другого седока?

— А мы сейчас проверим, братец, — пошел к пролетке Бендер. И, подойдя к извозчику, спросил:

— В гостиницу «Кист» отвезешь, любезнейший?

— Занят, уважаемый товарищ, ждать велено, — скручивал самодельную папиросу тот.

— Ну если так… — пошел было Остап к подъехавшему экипажу, но передумал вроде бы и вернулся к Балаганову.

— Видите, Шура, как просто надо выяснять сомнительные вопросы. «Занято» — ответил кучер. Будем полагать, что ждет нашего подследственного, — А может… — но свое дальнейшее предложение Балаганов прервал восклицанием: — Смотрите, Бендер, смотрите, наш подследственный! — указал он. — Из дыры в заборе сюда идет, смотрите!

— Спокойно, Шура, спокойно, не надо лишних оваций. Не привлекайте к себе внимания посторонних. Вы не на базаре, чтобы рекламировать товар, которого у вас нет, — осадил его Остап.

— Молчу, командор, молчу… — тряхнул головой бывший названный молочный брат Бендера. — Но, как я вижу…

— Я тоже вижу, что наш поднадзорный идет не один, как я понимаю, — не дал договорить своему другу Бендер.

Мишель Канцельсон шел не спеша к вокзалу, а за ним, чуть отстав, шагал моряк. И можно было не ошибиться, если сказать, что он с иностранного судна.

Негоциант вошел в вокзал, прошел к станционному буфету и уселся за свободный столик. Иностранный моряк тут же подошел к нему, спросил:

— Разрешите присесть с вами за компанию, господин хороший?

Эти слова отчетливо слышали компаньоны, которые уже сидели за рядом стоящим столом и рассматривали меню.

— Да, да, пожалуйста, садитесь, господин капитан, — ответил ему Мишель.

— Прошу прощения, но я еще не капитан, а старший помощник капитана, ответил тот.

— У нас в Одессе всегда повышают чин хорошему деловому человеку.

Разговор между греческим негоциантом и моряком шел на русском языке и довольно отчетливо, что позволяло акционерам слышать все их слова.

После заказа, сделанному подбежавшему к ним официанту, моряк сказал:

— «Тринакрия» уходит в Константинополь завтра, но через несколько дней у нас снова рейс, но не сюда, а в Ялту, господин Канцельсон.

— Понимаю, — кивнул Мишель, — Как я буду знать, когда вы приплывете туда?

— Будете, господин Канцельсон. — Получите открытку. А вот это поручено передать вам… — вложил незаметно листок между страницами меню моряк. — Здесь имена людей, которые могут знать… — оборвал на полуслове свои разъяснения старший помощник «Тринакрии», так как к ним подбежал официант с подносом, на котором стояли тарелки с закуской и бутылка вина.

— Так как и соседям, — сказал официанту Остап, когда тот подскочил к их столу. Он был весь внимание, боясь пропустить хоть единое слово из разговора соседей.

— Постараюсь уточнить, господин Канцельсон, живые ли еще эти люди и где они, — говорил в это время моряк.

— Легко сказать, как я понимаю, уточнить. Но раз так, то это так. Я же сам имею большой интерес к этому.

— Еще бы, ведь вам обещана доля от вывезенного? — усмехнулся моряк.

— Вот именно, вывезенного, а не оттого, что во дворце будет найдено… — поднял плечи негоциант. — Тут две большие разницы, как говорили у нас в Одессе, господин старший помощник капитана. Найти, а потом и вывезти…

— Главное найти, а вывезти уже наша забота, господин Канцельсон, — налил и выпил бокал вина моряк. — Вы не хотите пить?

— Нет, почему, но такая жара, я вам скажу… — сделал глоток вина и щеголь коммерсант.

— Надеюсь, вы не в поле зрения НКВД-ГПУ? — спросил моряк, пристально глядя на негоцианта.

— Нет, нет, только по делам фирмы, в которой я на процентных условиях состою. Конечно, у этих товарищей, я вам скажу, был ко мне определенный интерес, но без обвинения, без обвинения…

— Как мне передавали, друзья старой графини предостерегали, чтобы тот, кто будет заниматься поручением, должен быть вне всяких подозрений у советских властей, господин Канцельсон.

— Я и есть такой, господин моряк, я и есть, скажу вам без всяких шуры-муры, — приложил руку к груди Канцельсон. — Ведь я греческо-подданный, и они не имеют права…

— Если им надо, то у них найдется право. А тем более, когда вы сотворите что-то не по их закону, — сказал старший помощник «Тринкарии».

— Конечно, конечно, я это очень хорошо понимаю, поэтому и остерегаюсь от их внимания. Мой покойный отец всегда говорил: «Мишель, веди себя скромно и не вступай в конфликт с властями». И если он имел в виду прежнюю власть, то почему не поберечься и от этой власти, — пожал плечами Канцельсон. — Но знаете, господин моряк, для того, чтобы я имел повод говорить с нужными мне по этому делу людьми, мне надо знать несколько слов о графине, о ее жизни там, за кордоном… Что она, как она…

— О, господин Канцельсон, разумно, даже похвально. Знайте, что графиня Воронцова-Дашкова первые три года жила в фешенебельной гостинице в Каннах. Затем переселилась в Висбаден, где и умерла в 1924 году…

— Так ее нет уже в живых?! — привстал с восклицание Канцельсон? — Вы поражаете меня такими словами, господин моряк.

— Скорбно, что вы этого не ведали, уважаемый негоциант. Графиню похоронили в семейной усыпальнице Шуваловых на кладбище при русской церкви…

— И кто же имеет теперь право на ее наследство, хочу я спросить?

— О каком праве вы спрашиваете? Недвижимое имущество, как вам известно, национализировано Советами, а то, что мы думаем найти, будет принадлежать ее родственникам… а, вернее, тем, кто найдет и сумеет вывезти отсюда, господин Канцельсон.

— Я так это и понимаю, раз так, как вы говорите. Но свою долю я предпочитаю получить здесь, не отходя от касс, как говорится, господин моряк.

— Можно и так, если найдем… — встал старший помощник «Тринакрии», — Мне пора, господин Канцельсон, — взглянул он на карманные часы. — Сейчас заканчивается разгрузка и начинается погрузка моего судна. Счастливо оставаться и удачно действовать. Семь футов под килем, как говорится у нас, — пошел из буфета моряк.

— А вам счастливого плавания, — встал и сделал шаг за ним негоциант. Канцельсон расплатился и пошел не к ожидавшей его пролетке, а в туалет.

— Надо отнять у него ту бумажку, товарищ Бендер, — прошептал Балаганов, подкрепляя свои слова недвусмысленным жестом. — Там места клада…

— Спокойно, спокойно, господа наблюдатели, — говорил Остап. — Не надо силовых приемов, Шура. Шагните в ряды лучших методов. Главное, что имеющиеся у нас сведения подтверждаются, геноссе-рыжик.

Они вышли из вокзала и сразу же остановились. Неподалеку стоял сборный автомобиль севастопольского ОПТУ и возле него компаньоны увидели знакомого им Донцова. Рядом с ним маячила девица, которую они приметили у буфетной стойки, когда та медленно тянула ситро из стакана. Было ясно, что она была агентом из конторы Железнова.

Канцельсон, увидев Донцова, отпрянул в сторону, но тут же вежливо поднял свой котелок, как бы приветствуя его. И когда поставил уже ногу на подножку пролетки, Донцов козырнул ему и взял негоцианта за локоть.

— Прошу в нашу машину, господин Канцельсон, — голосом, не терпящим возражения, сказал оперативник.

— В чем дело? В чем дело? Я протестую, я иностранно-подданный. Я же все объяснил вашему начальнику… — затараторил коммерсант.

— Хорошо, хорошо, господин Канцельсон, небольшое дело к вам и точка, — и Донцов бесцеремонно подсадил негоцианта в машину.

— Видите, детушки-голуби? — спросил Бендер своих друзей, садясь в автомобиль. — Приобретайте опыт, Вы стали свидетелями уже второго задержания одесского еврея Мишеля Канцельсона, сделавшегося греко-турецко-подданным негоциантом. Видите, что получается, если нарушать Уголовный кодекс, — указал Остап в сторону задержанного.

— Еще как… — тряхнул рыжими кудрями бывший завсегдатай ДОПРов. — Но бумажка, бумажка, командор, — голосом человека, потерявшего банковский чек на крупную сумму запричитал Балаганов.

В это время гэпэушное средство передвижения, очень похожее на бывшую «Антилопу-гну» Козлевича, нещадно чадя и треща, двинулось от вокзала. Уцепившись за дверцу этого своеобразного «лорен-дитриха-2», извозчик пролетки закричал:

— Эй, постойте, постойте, а платить кто будет?! Так не пойдет, гражданин хороший, не пойдет! Заплатите за конный извоз, а потом и катите себе!

— Не извольте беспокоиться, не извольте беспокоиться, уважаемый, — запустил руку в карман Канцельсон и сунул в руку извозчика скомканную денежную купюры.

— Поехали, поехали, — строго приказал Донцов. — Нашел время расплачиваться. Отстань от машины! — грозно гаркнул он на кучера.

Извозчик развернул скомканную пятерку и из нее выпала бумажка. Он закричал вслед машине:

— Постойте, тут еще бумажка, бумажка какая-то, господин хороший!

Но гэпэушная родня «Антилопы», громко тарахтя, уже покачивалась на почтительном от него расстоянии, и его крик седоками услышан не был. Зато бумажку увидели и пролеточника услышали Остап и Балаганов. Их ветром поднесло к извозчику и Бендер, копируя Канцельсона, сказал:

— Не извольте беспокоиться, не извольте беспокоиться, уважаемый, дайте-ка мне эту бумаженцию, я ее передам вашему ездоку, а моему приятелю.

— Э-э, нет, почтеннейший. Тот господин меня часто подряжает. Сам и передам ему эту писулю в другой раз. Но-о! — хлестнул кучер вожжами застоявшегося коня.

— Стой, тебе говорят! — схватил лошадь за узду Балаганов.

— Отдай письмо, уважаемый, это я ему писал! — встал не подножку пролетки Бендер.

— Мы ему писали, уразумел? — повысил голос молочный брат командора Вася, не выпуская из рук уздечку.

— Вы писали, говорите? — прищурил глаза кучер, глядя то на одного, то на другого, смекнув, что здесь что-то не так, поскольку такой интерес к этой записке. — Я сам ему и отдам, граждане, и где он живет, я знаю, — снова захлестал он вожжами по крупу лошади с криком: — Но-о! Отпусти, коня, говорю! — замахнулся он кнутом.

Этот разговор с упрямым и недоверчивым извозчиком, переходящий уже в скандальную стычку, долго мог бы еще продолжаться, если бы Балаганов не вскочил на пролетку и, ухватив того за грудки, угрожающим тоном процедил:

— Отдай тебе говорят.

— Ну ну ну разошлись тут. Коли писали, так и забирайте, что мне от этого, сдался извозчик и отдал Бендеру записку, которая была не иначе, как от старпома «Тринакрии».

Остап пробежал глазами по написанному в ней и с удивлением взглянул на кучера. А тот, поняв его взгляд по-своему, спросил:

— Изволите со мной ехать? Прокачу с ветерком, граждане. Не дорого возьму, раз вы приятели того господина.

— Нет, уважаемый, поезжайте, поезжайте сами, — ответил Бендер и снова посмотрел на написанное в бумажке.

— За мой простой и бумажку, может что накинете, граждане? — не спешил отъезжать кучер.

— Езжай, езжай, за простой мы не виноваты, — махнул рукой Балаганов.

— А за бумаженцию… держи, — кинул Остап ему трояк.

— Премного благодарен, граждане, премного, — хлестнул коня извозчик, отъезжая, сказал: — Сразу видно, что вы приятели того господина…

— Командор, в записке что-то не то? — спросил обеспокоенный Балаганов, видя своего старшего молочного брата озадаченным.

— То, то, дорогой Шура Шмидт, — направляясь к ожидавшему их Козлевичу весело ответил Бендер. И, когда сел в автомобиль на свое командорское место, спросил: — Видели, Адам, как мы добывали эту писулю?

— Видел, видел, Остап Ибрагимович, и уже собирался предупредить…

— Предупредить? — удивленно посмотрел на него Остап.

— Да. Из вокзала вышел агент дорожно-транспортного отдела того же ГПУ.

— У него что же, на лбу было написано, что он агент ОДТГПУ? — продолжал смотреть с улыбкой на Козлевича Бендер. — Или вам показалось, Адам Казимирович?

— Не показалось, он был в армейской форме и в фуражке с малиновым околышком. С такими я уже имел дело когда-то, — пояснил Козлевич.

— И я таких легавых хорошо знаю, — подтвердил балаганов. — Встречались.

— Не сомневаюсь, Шура Шмидт. Встречался и я. — усмехнулся Остап. — И не только встречался. Но я имею ваше слово «агент», Адам. Если агент, то он не в униформе, а в гражданском одеянии, чтобы быть замаскированным, а если он в форме, то сотрудник…

— Открытый легавый, командор…

— Вот вы опять, Шура, за свое бескультурье… Да, так и куда же делся этот самый сотрудник ОДТГПУ, который несомненно мог вмешаться в наш отъем записки?

— Как куда? — засмеялся непревзойденный автомеханик. — Погнался за двумя беспризорниками, Остап Ибрагимович. Интерес к ним отвел его внимание от вас, братцы. Видать, посчитал он тех беспризорников контриками, — удовлетворенно погладил кондукторские усы бывший владелец таксомотора «Эх, прокачу!».

— Так что там в письме, командор? — спросил, теряя терпение, Балаганов.

— Да, Остап Ибрагимович, что там? — с не меньшим нетерпением взирал на великого искателя миллионов и Козлевич.

Балаганов и Козлевич высунулись со своих мест к предводителю и поедали его глазами, сгорая от любопытства.

Бендер загадочно взирал на своих компаньонов и медлил с ответом.

— Так что там? — повторил Балаганов.

— О! — наконец произнес Остап. — Как я полагаю, в этом письме есть все. Могу повторить вам, молочный братец Вася, то, что я говорил вам и нарушителю конвенции Паниковскому когда завел дело на подпольного миллионера Корейко. Но я повторяться не буду. А только скажу, господа единомышленники, что в этом письме лежит ключ к осуществлению моей голубой мечты детства.

И он развернул перед изумленными компаньонами листок с греческими буквами.

— Не по-нашему писана, — протянул рыжеволосый компаньон.

— По-иностранному — определил Козлевич.

— Все, господа исследователи, наблюдение за поднадзорным прекращаем. Курс на Симферополь, мои верные визиры! — распорядился Остап, пряча послание из-за кордона.

— А как же прочтем бумажку? — продолжал растерянно смотреть на него Балаганов. — Командор?

— Очень просто, Шура Шмидт. Найдем знатока греческого, он нам и переведет, не переживайте, камрады, — засмеялся Бендер. — Полный вперед, Адам!

Компаньоны в приподнятом настроении без приключений вернулись в Симферополь вечером. Остановились в гостинице «Московская». Оставив машину на попечении швейцара, дежурившего у входа, все трое направились в ресторан на первом этаже и устроили роскошный ужин. После нескольких тостов вышли на улицу подышать вечерней прохладой.

У кинотеатра с яркими афишами толпилась разряженная публика. Раскрашенные девицы и женщины призывно поглядывали на мужчин с немым приглашением развлечься. Тут же толпились всякие дельцы. Шушукались, совершая одним им известные сделки. Прохаживались и блюстители порядка в милицейских униформах, с остроконечными матерчатыми шлемами на голове. Ходили в толпе и сотрудники НКВД и ОГПУ в штатском.

— И хотя это не Рио-де-Жанейро, — отметил предприниматель, наделенный отменной наблюдательностью, — но, все-таки, любопытное оживление в столице Крыма. Хватит, нагулялись, а теперь спать, камрады. Завтра отправляемся в путь. Нас ждет солнечная Ялта на Южном берегу Крыма с прекрасными историческими дворцами.

Эту ночь великий искатель графских сокровищ спал в отдельном номере со смуглой девицей: ее он увел из числа приглашающих развлечься.

Шура Балаганов хотел последовать примеру своего командора, так как тоже поселился в отдельный номер. Но та девица, которая ему приглянулась, неожиданно была уведена каким-то хлыщем. А другой, которая подсунулась к нему с предложением, он пренебрег.

Что касается Козлевича, то, по всей вероятности, он тоже спал не один на сидениях автомобиля их компании. Об этом свидетельствовал следы губной помады на его шее, которые он, умываясь, не заметил.

Утром акционеры снова заехали на городской базар. Накупили еды, фруктов на дорогу, выпили понравившейся им бузы и наполнили ею походные фляги, чтобы утолять жажду в пути. Однако Козлевич сказал:

— Знаете, Остап Ибрагимович, мне нужна обыкновенная холодная вода. Буза содержит хмель.

— Адам, неужели после бузы вы потеряете свое мастерство автовождения? Что же касается дорожных постов, то сомневаюсь, чтобы они останавливали наш роскошный «майбах», чудом возвратившийся к нам.

— Ах, Остап Ибрагимович, не напоминайте о происшедшем. Я как вспомню, так и впадаю в трагедию. А когда вот сижу за рулем в нашем автомобиле, то мое сердце переполняется радостью.

— В путь, камрады, в путь! Мои верные визири. Все стало ясно. Сокровища жцут нас не в загородном доме графа Воронцова, а в его дворце на берегу лазурного моря в городке, именуемом Алупка.

Выезжая из Симферополя, искатели сокровищ снова проехали мимо загородного дома графа Воронцова и понеслись к берегу Черного моря. Когда проехали первый десяток километров, Остап сказал:

— Слушайте, Шура, Адам? Хотите, чтобы ваши лица были как огурчики? Он просматривал «Ниву» тоже, как и путеводитель издания 1913 года. Этот журнал уговорила его купить старушка, продавая ему путеводитель. — Здесь предлагается крем «Одалиск Клео Дарти», Париж, бесспорно, удаляет все дефекты лица. Новость косметики!

— А зачем нам? — крутнул руль Козлевич.

Выдвиженец Бендером в стивидоры и боцман клуба «Два якоря» обернулся к своему капитану и некоторое время выжидательно смотрел на него, затем спросил:

— Еще что там пишут интересного, командор?

— Поезжайте, Шура, в Санкт-Петербург, там на Невском, 13, вы сможете приобрести себе хронометр и часы. «Август Эриксон» 1865 года.

— Верно, командор, часов у меня и нет, если по справедливости.

— А когда, моряки двуякорники, вы женитесь, и ваша дама захочет иметь идеальный бюст, то запросите иллюстрированную книжку «Белла-Форма» из того же Санкт-Петербурга… — продолжал читку рекламных объявлений Остап.

— Так это же в старом журнале, Остап Ибрагимович, — бросил взгляд на него Козлевич, не выпуская руля из рук.

— Адам, вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте?

— В детстве мамаша пыталась меня учить играть на скрипке.

— Если хотели бы купить скрипку, то всего за рубль пятьдесят в торгово-фабричном товариществе Винокуров и Синицкий на том же Невском. Недорого, а? Зато труба тянет целых девять рублей, гуси-лебеди.

— Хотя этого сейчас уже нет, но интересно, командор, правда, Адам Казими-рович?

Когда проехали второй десяток километров, дорога начала петлять и Остап сказал недовольно:

— Эта поездка по виляющей дороге напоминает мне пароходную качку в штормовую погоду, друзья.

— А если по справедливости, командор, то меня уже укачивает, — сонно ответил Балаганов.

— Ну братцы, вы же видите, что я не делаю крутых поворотов, а стараюсь их спрямлять по мере возможности.

Когда ехали, то обгоняли медленные автобусы «Крымкурсо», следующие с пассажирами к Южному берегу Крыма. Встречали и, конечно, обгоняли конные экипажи и пролетки, едущие к морю и от него.

Вначале ехали с откинутым верхом над кузовом машины. Но крымское солнце начало так нещадно припекать, что Козлевич, по просьбе своих друзей, остановил автомобиль и надвинул над салоном кожаный козырек. Если встречный ветер от быстрой езды и освежал лица компаньонов, то знойные лучи солнца палили жестоко.

Начали подниматься на Ангарский перевал. У неискушенных путешественников по горным подъемам начало закладывать уши.

— Отчего это? — глухо спросил Балаганов.

— Оттого, Шура, что мы все время едем ввысь, — пояснил грамотный Остап, глядя в путеводитель. — И когда мы будем на перевале, это значит, что мы поднялись на семьсот пятьдесят шесть метров.

— А потом начнем спускаться? — спросил Адам Казимирович.

— По всей вероятности, да. Вниз, к Алуште. А от нее вдоль моря и в Ялту.

— Ну и ну… И все же интересно все это, командор. Адам Казимирович, а? — тряхнул рыжими кудрями Балаганов, то ли прогоняя сонливость, то ли подтверждая свой интерес к еще неизведанному путешествию.

— Здесь будем обедать, гуси-лебеди, — указал Остап на придорожную шашлычную, над которой струился сизый дымок. — Прежде, чем начнем спускаться, заключил он.

Это был у них запоздалый завтрак, приближенный к обеду. Ели овощи, фрукты, заказали душистые шашлыки, чебуреки, и все это запивали не вином, а только бузой, купленной на симферопольском базаре.

После завтрака, преодолев на автомобиле петляющий спуск, достигли Алушты. Но в городок не заехали. Оставив его в стороне, устремились по подъему вправо.

Из автомобиля компаньоны-акционеры смотрели на лежащую внизу синь моря, солнечные домики Гурзуфа, горную и придорожную зелень сосен, кустов, трав и, захваченные сказочным миром, окружившим их в хрустально-чистом воздухе, как завороженные, молчали. А после Никитского ботанического сада и Массандры еще более восхитились, когда взорам охотников за графскими сокровищами открылась голубая панорама Ялты. Жемчужина Крыма, залитая солнцем, лежала в приморской долине, спускаясь белоснежными домами под голубым небом к лазурному морю.

— Смотрю и спрашиваю себя: уж не сестренка ли это моего заветного Рио? — промолвил Бендер.

— Ох, и правда, красота какая, командор!.. — воскликнул Балаганов.

— Я тоже в восторге, Остап Ибрагимович, от этого вида, — сказал Козлевич. И помолчав, спросил: — Останавливаться в Ялте будем или проследуем в ту же Алупку о которой вы говорили?

— Для начала остановимся в Ялте, детушки. Вы заметили, что мы приближаемся к цели нашего предпринимательства постепенно, последовательно. Вначале Симферополь, ответвление в Севастополь, а теперь Ялта. А затем и в Алупку приедем, где ждут нас графские сокровища.

— Хотелось бы верить, если сказать по справедливости, командор, — обернулся к нему Балаганов. — Так как в погоне за ними, один Бог знает с какого конца к ним приближаться, чтобы заполучить их.

— Ну, Шуренчик, в ваших словах определенно есть доля правды. Но я хочу сказать следующее, детушки. Великий Бог посылает разум человеку, чтобы он мог действовать, вопреки своей глупости, разумно. И решать свои цели. Но я где-то читал, если Бог хочет наказать, то лишает человека, прежде всего, разума.

— О, это верно, очень верно вы отметили, командор, — затряс своими кудрями Балаганов. — И отец Никодим часто так говаривал. Ибо бог и дает разум человеку для свершения им благих деяний, а не для претворения зла.

Козлевич не участвовал в этом разговоре, но очень внимательно слушал обоих, а после последних слов своего молодого соседа с полным вниманием взглянул на него.

Обогнав автобус «Крымкурсо» и два экипажа, «майбах» спустился к уже прямым улицам Ялты и выехал прямо на Набережную.

Было время, когда курортники после знойного пляжа предавались послеобеденному сну, а неорганизованные отдыхающие настойчиво продолжали загорать и принимать морские ванны до вечера.

Проехав вдоль берега моря, компаньоны увидели вывеску гостиницы «Мариино» и решили в ней остановиться.

Несмотря на конец летнего и начало бархатного сезона, свободные места в гостинице были только литерные, дорогостоящие. Двора для стоянки машин или экипажей у нее тоже не было. А оставлять автомобиль без присмотра на дороге было делом рискованным, и друзья решили ужинать тут же под тентом, не спуская глаз со своего средства передвижения.

— Балаганов, сходите к ближайшему киоску и купите местные газеты, особенно те, в которых печатают объявления, — распорядился Бендер. — Если мы, дорогой молочный брат, сможем сейчас же отправиться на пляж, чтобы погрузить свои усталые и пыльные телеса в ласковые волны моря, то нашему автомеханику придется сторожить наш лимузин. Надеясь, я понятно объяснил, камрады?

— Да-да, командор, понял, понял. Это будет не по справедливости. Мы купаться, а Адам Казимирович…

— Несите газеты, Шура, — поторопил его Остап.

Вскоре Бендер и его друзья занялись изучением объявлений, напечатанных в «Курортной газете» и «Ялтинских ведомостях». Все предложенные Козлевичем и Балагановым объявления великий предприниматель отвергал, но затем сказал:

— Судя по этому объявлению, нам предлагают постой неподалеку от моря. Туда мы сейчас и отправимся, друзья мои-голуби.

Это был одноэтажный домик по соседству с Набережной. Он состоял из двух комнат с небольшой прихожей. К домику прилегал уютный дворик с летней кухней, в которой размещались хозяева, сдавая свое жилье курортникам. Дворик этого «поместья» вполне был пригодным для стоянки автомашины.

Наем квартиры и места для стоянки «майбаха» тут же был компаньонами совершен, и только после этого все трое, оставив автомобиль под охраной хозяев, отправились к морю, чтобы, наконец, освежиться купанием.

После купания, лежа на песке голова к голове, великий зачинщик поиска графских сокровищ говорил:

— Наш актив. Две горничные в Ялте. Их фамилии, имена известны. Адрес только одной. В Алупке проживает верный слуга дома Романовых, а сейчас экскурсовод в Воронцове ком дворце, превращенном советами в музей. В Феодосии проживает третья служительница графини, имя, отчество имеются, адрес неизвестен, — и после паузы продолжил: — Все дела надо начинать с утра, друзья. Хотя мне очень не терпится поговорить с одной из трех, которая видела и провожала старую графиню в девятнадцатом году. После визита к ней, надеюсь, нам станет известен адрес второй горничной, проживающей в Ялте. От первой и второй мы узнаем адрес третьей в Феодосии. Что же касается дворцового экскурсовода в Алупке, то нам не составит большого труда найти его по месту жительства в этом небольшом городке. Или на службе в самом дворце. Ну, и еще козырь в наших руках — записка на греческом языке.

— Интересно, что там говорится? — положил голову на песок Балаганов.

— Может быть, Остап Ибрагимович, с нее нам и следует начать? — приподнялся и взглянул на своего предводителя Козлевич, стряхнув песчинки с усов.

Помолчав, Остап ответил:

— Как я понимаю, там указаны фамилии людей, знающих что-либо о ценноетях графини, об ее отъезде, друзья. — Он помолчал снова, раздумывая и сказал: Да, вы правы, Адам. Нам надо сделать перевод текста с греческого, а уж потом решать с чего начинать, камрады.

— Вот та из музея в Херсонесе, командор, которая надпись на плите читала. Она бы и могла…

— Нет, брат Вася, к ней нельзя было обращаться, — ответил Остап… — Это могло бы стать известно Анне Кузьминичне, а от нее и тому же Канцельсону.

— А грек-еврей о записке и так узнает от того извозчика, командор, — приподнялся Балаганов.

— О записке — да, что мы у него отняли, Шура, но не о тексте же ее, — произнес Бендер.

— Все равно он узнает, — прихлопнул ладонью по песку молочый брат Остапа. — Через несколько дней, тот моряк говорил, в Ялту прибудет эта самая «Три… ка-рия»…

— «Тринакрия», — поправил его Бендер.

— «Тринакрия» и негоцианту скажут… он же поплачется о пропаже записки, и ему повторят ее…

— Вы рассуждаете логично, маэстро Балаганов. Поэтому нам надо ковать графское золото, пока оно горячо, камрады. Да, начнем, как подсказывают обстоятельства, с перевода текста записки, — утвердил план Бендер. И вдруг засмеялся, сказав: — Заграница нам поможет.

Выслушав рассуждения предводителя, два его компаньона не поняли смысл слов «Заграница нам поможет», но промолчали. Козлевич вдруг сказал:

— Интересно, как там наш Звонок в Мариуполе? Скучает за нами?

— Определенно скучает, — хлопнул ладонью по песку Балаганов.

— А также интересно, как там наши сослуживцы по морскому клубу Кутейников и Мурмураки, — сказал еще Адам Казимирович.

— Живут. Сдают свои квартиры, на «Алых парусах» с Федором Николаевичем рыбачат, приторговывают рыбкой, — предположил Шура Балаганов.

— Вернемся, все и узнаем, друзья, — промолвил Остап. Поднялся и направился снова в море.

— Солнце садится, пойдем и мы, Адам Казимирович, — вскочил с песка упруго как гимнаст бывший названный сын лейтенанта Шмидта.

Козлевич последовал за ним, отряхивая с себя песчинки.

Вечером компаньоны пошли прогуляться по набережной Ялты, ярко освещенной электрическими фонарями. Идя среди потока курортников, Остап говорил:

— Прекрасный город, камрады. Смотрите, в порту дымит пароход, разгружается какая-то баржа, кругом масса отдыхающих, из ресторанов льются звуки вальса, чарльстона и танго, красота, детушки.

— Уж, не перебраться ли нам сюда, Остап Ибрагимович? — заглянул в лицо Бендера Козлевич. — Мне тоже здесь очень нравится, братцы.

— И мне, командор, и мне, — закивал головой Балаганов. — Такое море людей!..

— Нет, голуби, нет. Город, конечно, заслуживает одобрения, но это все сейчас, в бархатный сезон. А зимой? Зимой Ялта замирает, как и любой курортный город, как я понимаю.

— Как и Мариуполь? — остановился, глядя на Остапа, Балаганов. — Командор?

— Мариуполь тем более, Шура. Он же не крымский теплый курорт, а гораздо восточнее расположен.

— А вот я так думаю, Остап Ибрагимович, — потрогал свои кондукторские усы Адам Казимирович. — В Мариуполе заводы, торговый порт, он и после курортного времени не захиреет. Там можно и артель таксистов организовать, братцы.

— Артель таксистов? — остановился теперь уже и сам великий предприниматель, глядя на Козлевича. — Это очень интересно, Адам. Очень интересное предложение… — задумался Бендер, идя дальше. — Артель таксистов… — повторил он уже сам себе.

В этот теплый южный вечер друзья посетили в порту плавучий ресторан с таким же романтическим названием, как и их катер, — «Алые паруса». Много пили, сидя на палубе под яркими звездами южного неба, а великий комбинатор-предприниматель даже несколько раз потанцевал с какой-то грудастой женщиной.

Утром Остап сказал:

— Обращаться в «Интурист» для перевода текста нашей загадочной записки нельзя. Там может быть написано нечто такое… А все переводчики доверенные люди ГПУ, может, и агенты. Да, и нам не следует себя афишировать.

И компаньоны, втроем, отправились в ближайшее фотоателье с рекламой над входом: «Мать, сфотографируй своего ребенка!» А когда вышли на солнечную улицу, то у каждого в руке было по одной трети увеличенного фотоснимка, сделанного с греческой записки.

— Сейчас еще кое-что, — и Остап повел своих единомышленников в аптекарский магазин.

Оттуда все трое вышли в темных очках, и Балаганов, глядя на своих «братцев», рассмеялся:

— Мы как Паниковские, Бендер, Адам! Помните, когда Михаил Самуэльевич злодействовал при переходе улицы у «Геркулеса»? Командор?

— То, что он засыпался, и его били, да, но у нас сейчас другая метода, друзья-помощники.

— Я уже отвык по карманам, командор. Дисквалифицировался… — не понимая еще затею своего командора, сказал Балаганов.

— А я никогда и не занимался этим, Остап Ибрагимович, — пробурчал под усы Козлевич.

— А вас никто к этому и не принуждает, голуби вы мои сизокрылые, — засмеялся великий затейник. — Вот каждому зачиненный карандаш…

— Надо что-то писать? — скривил недовольно физиономию Балаганов. — Знаете, товарищ Бендер…

Но Остап прервал его словами:

— Шура, созывая конференцию детей лейтенанта Шмидта, вы чуть было не стали писателем, не так ли? Так почему вас смущает этот карандаш? Но сейчас у меня вопрос к вам обоим: просили ли вы когда-нибудь милостыню у прохожих?

— Никогда, — твердо ответил Балаганов. — Я предпочитал…

— Догадываюсь, что вы предпочитали, братец Вася.

— Я только однажды, на бензин… — стыдливо отвел глаза в сторону Козлевич.

— Ладно, не будем копаться в прошлом, камрады. Хотя могу сказать, что милостыню я тоже не просил, а требовал. — И вдруг Остап бросился к какой-то проходящей паре курортниц с возгласом:

— Давай деньги! Деньги давай!

— Командор!

— Остап Ибрагимович! — бросились к нему компаньоны. — Что с вами? Что с вами?! — тревожно восклицали они.

Курортницы пораженно оглянулись на Бендера и ускорили шаг, переходя на бег.

Великий импровизатор прошлого смеялся, приседая и хлопая себя руками по коленям. Ему вспомнилось, как он с Кисой Воробьяниновым шел пешком в Тифлис и вот такими криками приставал к проезжающим туристам. Успокоившись, великий предприниматель сказал глядевшим на него с испугом друзьям:

— Как-нибудь потом я опишу превратности судьбы, детки. Итак, сейчас каждый из нас идет: Адам Казимирович — к «Интуристу», Балаганов — по набережной, я — в порт. Идем и выискиваем знатоков греческого языка…

— Как это выискиваем, командор?

— Да, как выискивать? — удивился Козлевич. — Что же, у них на лбу написано, что знают греческий?

— А так, вопросом: вы знаете греческий язык? И когда получите ответ «знаю», попросите перевести свою часть записки.

— А не лучше ли все же к переводчикам в «Интурист», командор? — невесело спросил Балаганов.

Козлевич не задавал вопрос, так как он был такого же содержания и ждал ответа Бендера.

— Не лучше, не лучше, — разозлился Остап. — Товарищ Балаганов, я же говорил, что в этом тексте может быть то, чего не должен знать никто другой. А тем более ставленники ГПУ. Поэтому мы и разрезали фото записки на три части. Уразумели, камрады? А когда переведут, то соединим все воедино по смыслу. Неужели не понятно? — оглядел своих нижних чинов глава компании.

— Да, теперь понятно, — вздохнул Балаганов, пробуя острие карандаша на язык.

— Ясная затея, Остап Ибрагимович, — согласно кивнул головой Козлевич. И добавил: — И, как всегда, правильная.

И компаньоны деловито разошлись к своим участкам работы.

Великий комбинатор двинулся стрелковым шагом по набережной мимо магазинов, ресторанов, закусочных и винных ларьков и бочек, возле которых, прямо на улице, продавали сухое и крепленое вино. Обгоняемый и обтекаемый потоком загорелых курортников, Остап вышел к морскому порту Ялты.

Выйдя на пирс, Бендер увидел портовиков, разгружающих бревна и тюки с самоходной баржи. Других судов в порту не было.

— Привет, ребята, как трудимся? — приветливо обратился он к ним.

Стоящий у штабеля бревен докер вяло ответил:

— Трудимся, — и сплюнул сочно. Оглядел Остапа и спросил с надеждой: Что-то надо разгрузить, погрузить?

— Да нет, уважаемый. У меня дело другого плана, но дело платное, товарищ. Кто из ваших знает греческий язык? Не подскажешь? Вы ведь все время общаетесь с командами иностранных пароходов. Прочесть тут надо, несколько слов всего, — показал Бендер кусок фотографии.

— Э-э, спросите что-нибудь попроще. Если по-иностранному еще можем как-то объясняться жестами и прочими морскими словечками, то читать… Эй, Кондрат! — крикнул он зачаливающему груз на палубе судна. — Ты читать по-гречески можешь?

От плечистого голого по пояс Кондрата последовал выкрик:

— Не-е, откуда! Пусть к начальству порта, к тем, кто оформляет бумаги, — посоветовал он.

— А есть кто из команды, товарищи?

Из рубки вышел рослый парень в морской тельняшке и подошедшему к барже Остапу ответил:

— Ну, я из команды, что надо? — перегнулся он через борт.

— Сам капитан, — кивнул на него докер, присаживаясь на причальную тумбу.

— Прекрасно, рад приветствовать, уважаемый капитан. С греческого перевес ти несколько слов надо, уважаемый, — просительно пропел ему Остап.

— С греческого? Ха, не знаю, чтобы перевести. С английского если, то попробовать можно, — ответила тельняшка, закуривая.

— Вот беда, товарищи…

— Правильно вам подсказали, к тем надо, кто бумагами в порту командует, товарищ.

— Ясно, ясно, товарищ, я так и сделаю, — вздохнул искатель.

И Остап пошел к служащим порта с тем же вопросом: кто может перевести с греческого несколько слов?

Но все, к кому он обращался, пожимали плечами и отнекивались. И только один всколыхнул надежду у великого предпринимателя. Он взял фотокарточку, внимательно посмотрел и сказал:

— Тут вообще непонятно… Одно слово по-гречески, другое по-турецки, как я догадываюсь, — и возвратил шифровку недоуменно смотревшему на него Бендеру.

— По-гречески и по-турецки? — переспросил озадаченный Остап.

— Это так, если не ошибаюсь, товарищ, — подтвердил тот.

После этого Бендер начал ловить людей, идущих в морвокзал и выходящих оттуда. Ловил у касс, у багажного отделения, спрашивал всех:

— Не знаете ли греческого языка? Перевести тут надо, всего несколько слов, граждане? — и подносил свою треть фотоснимка к глазам спрашиваемых.

— Не-е… товарищ…

— Не изучал.

— Не ведаю…

— Откуда мне знать!

— К переводчикам обратитесь.

— Не приставайте, гражданин!

Сыпались ответы и многие другие, но все содержали отказ. Наконец один пожилой толстячок в канотье, держа в руке трость с замысловатым набалдашником, участливо ответил:

— Немного знаю в пределах гимназического курса. Что тут? — взял он фотокарточку. — Ага… Первое слово, как я понимаю, звучит… разыскать. Другое слово не иначе как по-турецки… Дальше… Э-э-э, — начал он, экая, разбирать по складам. Дальше я тоже не понимаю… Извините, товарищ, но… хотел помочь… и не могу… — Приподняв канотье, толстячок проследовал от Остапа своим курсом.

— Да, дело осложняется, — сказал вслух сам себе Бендер. — Но продолжим поиск…

А в это время Козлевич охотился у входа в «Интурист» с такими же вопросами. Но результат был такой же, что и у его технического директора. Наконец, одна фифочка, ни тела, ни мяса, как говорится, душа ремнем одна перепоясана, не обошла его вниманием.

— Ну-ка, ну-ка, товарищ, дайте посмотреть, что туту вас, — одернула она гимнастерку с комсомольским значком. — Я знаю немного… А-а… — вернула она второй кусок фотокарточки загадочной записки. — Фотография… — сморщила она свое полудетское личико-яблочко. — Тут вперемешку и по-гречески, и по-турецки, извините, товарищ, — и понеслась дальше.

А потом Адам задел надоевшим ему вопросом парня в кепке, насунутой на самые брови. И тот ему гаркнул:

— Какого ты пристаешь к трудящемуся, усатый бля… — и протопал мимо. А еще один сказал Козлевичу когда посмотрел на фототекст:

— Шифровками занимаетесь, товарищ? — и с подозрением уставился на просителя. — В милицию надо, или в ГПУ, там все знают.

Услышав слова такие, Адам Казимирович выхватил свою треть фото из рук такого умника и быстро отошел от него. Он так и не понял, то ли «шифровку» в милицию и ГПУ надо, то ли его самого.

День клонился к вечеру, и разомлевшие курортники вяло тянулись домой. И когда Адам подплыл к одной такой паре с заветным вопросом, то услышал:

— Гимназии не кончали, греческому и латыни не обучались, — скороговоркой отсыпал ему ответ высокий и худой, как жердь, курортник в панаме.

— Вот именно, — поддакнула его спутница в противовес ему полная в два обхвата, обливающаяся потом.

— Нет, — вслух произнес Козлевич, когда остался один. — Так мыкаться и выслушивать всякое от прохожих ни к чему, уважаемый Остап Ибрагимович.

И Шура Балаганов выслушивал схожие реплики, а один бросил:

— Не приставай, лишенец.

Услышав такое, молочный брат Остапа рассмеялся и спросил:

— А кто это сейчас гимназическими языками занимается? Что, из белогвардейцев видать? Вот я в милицию…

И тут в бывшем допровце вспыхнула его былая ненависть к тем, кто часто призывал милицию на помощь. Он подскочил к тому и, тряхнув своими рыжими кудрями, нагнул голову, чтобы боднуть угрожавшего ему оскорбителя. И растопырив вилкой указательный и безымянный палец, подколодным змеем прошипел:

— Да, я за такие слова, знаешь что…

— Но-но, ну-ну — и поняв, что его слова были не по адресу и навлекли на него опасность, «лишенец» ретировался восвояси.

После этого случая настроение у бывшего мелкого жулика резко упало. И он отправился в ближайшую пивную, чтобы охладить свое возбуждение.

За одним из столиков пивной сидел Козлевич и окунал свои усы в пивную кружку.

Балаганов громко заказал себе пива и, подсев к автомеханику, завистливо спросил:

— Адам, вы перевели свою писанину и обмываете ее пивом?

— Ой, братец Шура, что я могу вам сказать. Натерпелся я всяких непригодных слов, но выяснил, что тут одно слово по-гречески, а другое по-турецки. Перевести это все мне не удалось. Кроме всяких упреков со стороны тех, к кому я обращался.

— Ха-ха-ха, — поперхнулся глотком пива Балаганов. — Такая же история и у меня, мой дорогой учитель автоделу. Одни неприятности и никакого толку. А с одним чуть было до драки не дошло.

— Оно понятно, — хмыкнул Ада и смахнул с усов пену.

Старший и младший брат закончили этот вечер в пивной, делясь между собой неудачами, критикуя тех, к кому они обращались, и талантливо копируя ответы их.

— Шифровками занимаетесь, товарищ? — повторял благодушно Козлевич и смеялся, прихлебывая пиво.

— А один дурило… — заливался смехом бывший уполномоченный по копытам, — «Не приставай, лишенец», а я ему…

— Гимназии не кончали, греческому и латыни не обучались… — вторил ему Адам.

— Еще один… «Чего канючишь, делать неча?»… Дома Бендер выслушал своих порученцев и сказал:

— Ну что, друзья,… Я тоже не могу похвастать результатом. У меня подобное, как и у вас. Все, — твердо отрубил Остап. — Этот способ перевода я отвергаю. Завтра приступаем к другому методу…

Великий затейник до полуночи сидел и старательно перерисовывал из текста записки каждое слово в отдельности. Затем каждое слово, выписанное на восьмушке листа ученической тетрадки, было пронумеровано и закатано в трубочку.

Шура и Адам не сидели без дела и тоже закатывали пустые клаптики бумажек с нулями.

— Пустышек надо как можно меньше, камрады. Перерисовывайте тоже слова из своих фотокарточек, — распорядился Остап.

Когда таких билетиков заготовлено было достаточно, — каждое слово записки было продублировано по нескольку раз, — вся премудрость была ссыпана в большую стеклянную банку из-под томатов и перемешана.

На следующий день, как только открылись магазины, компаньоны, предводительствуемые Бендером, вошли в ближайший магазин под вывеской «Писчие принадлежности».

Были приобретены: три листа ватмана, пузырек туши, плакатное перо с ученической ручкой, кнопки, переводной резиновый штемпелеватель цифр и подушечка с чернилами для него.

Дома Остап спросил Козлевича:

— Когда вы писали на своем самокате «Эх, прокачу», у вас прилично получалось. Вот теперь, на этих листах ватмана вы можете написать текст?

— Что именно писать, Остап Ибрагимович? — скромно спросил Адам Казимирович?

Балаганов заглянул в глаза своего руководителя, чтобы уяснить, что надо написать и для чего.

— Узнаете, Шура Шмидт. Видите почтамт? Марш туда и приобретите несколько десятков конвертов без марок и разных открыток с видами Крыма… Да, поживее, брат Вася.

Все еще не поняв затею Бендера, Балаганов бросился выполнять поручение.

— И несите все домой, Шура! — крикнул ему вслед Остап.

Пляж крымского сезона бурлил. Вдоль моря берег был усеян голыми телами: под зонтами, в шезлонгах, на топчанах, лежаках, прямо на песке. Сюда через узкие ворота двигались два людских потока: один на пляж, другой с пляжа. Вот здесь и преграждали путь пляжникам плакаты.

«Граждане! Беспроигрышная лотерея для знатоков греческого и турецкого языков!» — гласил броско один.

«Остановись! Купил ли ты лотерейный билет?! Может быть, именно в нем твое счастье!» — было написано на другом.

А на среднем, между первыми двумя плакатами:

«Купив лотерейный билет, вы имеете шанс бесплатно съездить в Грецию или Турцию!»

Организатор многообещающего выигрыша Остап Бендер кричал:

— Беспроигрышная лотерея для знатоков греческого и турецкого языков! Играйте, граждане! Игра бесплатная и проводится с целью популяризации языка древнейших культур. Языка, которым разговаривали Гомер и Эсхил, Софокл и Еврипид, Платон и Аристотель. А на турецком разговаривает отец турок Мустафа Кемаль!

Техническому директору вторили его компаньоны с одной и другой стороны плакатов. Если Остап кричал, как декламатор, то его помощники свои призывы читали по бумажкам.

Больше всех привлекал плакат, обещающий бесплатные поездки в Грецию и Турцию. Желающие испытать свое счастье запускали руки в банку, выхватывали трубочку-билетик и, развернув его, пытались прочесть, если там было слово. Морщили лбы, советовались друг с другом и, если могли перевести на русский, подходили к Остапу. Остап тут же, на обороте билета, записывал перевод и по номеру вручал соответствующий выигрыш — конверт с открыткой.

Все шло как нельзя лучше. Люди толпились и разворачивали свои выигрыши. Но билетов-поездок никто не находил.

— Скажите, а эта лотерея кем финансируется? — спросил старикан скрипучим голосом.

— Институтом культуры, — ответил Остап, осмотрев того с ног до его отвислой панамы на голове.

— А может, от «Интуриста»? — прищурился въедливый гражданин.

— А вы греческий или турецкий знаете, папаша, прежде чем задавать вопросы… возьмите и переведите… А вдруг и поедете? — засмеялся Бендер и стоящие вокруг него засмеялись тоже.

— Я в пределах гимназического класса, граждане… И все же, откуда эта лотерея? — допытывался любопытный «папаша».

— Оттуда, откуда надо, — начал терять терпение Остап.

— И все же, может, от самой Греции и Турции? — не унималась панама.

— Я же вам сказал, переводите и идите на пляж или с пляжа! — повысил голос проводник необыкновенной лотереи. И вновь провозгласил свой призыв участвовать в розыгрыше, Въедливый владелец отвислой панамы, так и не узнав истоков странной лотереи и что-то бормоча себе под нос, наконец, удалился.

— Шура, Адам, руководите здесь, мне необходимо окунуться после таких знатоков языка древней культуры, — пошел к морю Остап.

Балаганов и Козлевич читали свои призывы в унисон и старательно записывали слова перевода, если таковые были.

Освежившись в теплом море, Бендер поспешил к своему предприятию. Не доходя десятка шагов до своих рекламных листов и заветной стеклянной банки с билетами, стоящей на фанерном ящике, он остановился как вкопанный и присвистнул.

Возле его компаньонов, среди прочих игроков, стояли два милиционера.

Бывший сын лейтенанта Шмидта и непревзойденный автомеханик что-то мямлили в ответ на вопросы представителей власти.

Бендер подумал: «Сейчас наговорят черт знает что…», — тут же ринулся на помощь своим коллегам:

— Позвольте, позвольте, граждане, — Остап деловито протолкался к лотерейному ящику. И к милиционерам: — Я слушаю вас, товарищи, прошу брать билетики и переводить! Возможно, как раз вам и удастся поехать в Грецию или Турцию! Эти сказочные страны…

— Я спрашиваю, патент или какое разрешение имеется? — перебил его старший милиционер. — Мы не переводить…

— Конечно, имеется, товарищи! А как же! В «Интуристе». А патент не требуется, товарищи. Лотерея безналоговая, так как бесплатная, вот читайте, — указал Остап на плакат.

Милиционеры переглянулись и старший промямлил:

— Все равно…

— Прошу по билетику, товарищи, — любезно поднес стеклянную банку к ним Бендер, — Испытайте счастье, товарищи, — елейным голосом пригласил он. — Для вас и без перевода можно.

— А что… — запустил руку в банку старший.

— И мне можно? — спросил и второй.

Остап взглянул на их развернутые билеты с номерами и провозгласил:

— Выигрыши: сто девятый и семнадцатый! Посмотрим… — он отыскал среди стопки конвертов нужные проштемпелеванные чернильными номерами. — Посмотрим… — и показал сгрудившимся вокруг милиционеров пляжникам открытки, извлеченные из этих конвертов.

Милиционеры взяли свои выигрыши и с довольными лицами удалились. А младший даже еще раз заглянул в свой конверт: нет ли там еще чего-нибудь.

— Ой, командор, — зашептал на ухо Бендеру бывший допровец, — если по справедливости, то меня почему-то в мандраж кинуло от этих легавых.

— Вы опять за свое, Шура, — упрекнул в ответ Остап. — Дело у нас вполне легальное…

Козлевич молчал, даже и не призывал больше граждан испытать свое счастье — бесплатно отправиться в Грецию или Турцию.

И Бендер, чтобы восстановить прежнее настроение своей команды, начал еще более активно декламировать призыв.

— На счастье, на счастье вам, на счастье… — закричал вдруг по-петушиному бывший уполномоченный по рогам и копытам, поднося билетную банку к стоящим гурьбой пляжникам.

Многие хотели играть «на счастье», но греческого и турецкого не знали. А один загорелый пожилой в очках и в соломенной шляпе громко скептически ответил:

— В совдепии русского не знают, а вы греческого, турецкого там…

— А ты знаешь? — набросился на него парень с фиолетовыми наколками на черном от загара теле. — Знаешь, я тебя спрашиваю?

Но соломенная шляпа с очками постаралась ретироваться от такого вопроса.

— Мочи, мочи десять узлов в час, буржуй недорезанный! — прокричал ему вдогонку наколыцик.

— Спокойно, спокойно, товарищи, кто знает, не знает, прошу играть, граждане! — призывал Остап.

— Только здесь, только здесь, беспроигрышная лотерея! — провозгласил уже успокоившийся от вопросов милиционеров Козлевич.

— Что, потеря духа, Адам Казимирович? — посмотрел на него технический директор. — Ко всякому надо быть готовым, не сразу Москва строилась, как говорил мой приятель Аркаша Нос.

И команда перевода продолжала работать до позднего вечера. До того времени, когда с пляжа уходили последние наиболее завзятые пляжники, а на пляж шли парочки уже с другой целью.

— Все, сворачиваемся, — распорядился, наконец, Бендер.

И необыкновенная беспроигрышная лотерейная игра также неожиданно исчезла, как и появилась. В первый день ее работы у пляжа компаньоны получили по десятку переводов каждого греческого и турецкого слова из загадочной записки старшего помощника капитана «Тринакрии».

И снова великий искатель миллионов до глубокой ночи складывал слова по номерам, как первоклассник — картонки разрезной азбуки, выясняя желанный текст «шифровки».

Утром Остап ходил по комнате и говорил с чувством удовлетворения:

— Как я перечислил, детушки, в нашем активе имеются три служанки и бывший служака дома Романовых. А теперь, благодаря нашей лотерее самобытных переводчиков единоличников, у нас появились новые кандидатуры: дворцовый фотограф Мацков, адрес которого неизвестен, штабс-ротмистр Ромов, поручики Шагин, Крылов, служившие в Алупкинской пограничной зоне и графский садовник Егоров… Но, граждане-господа искатели, мы все же продолжим поиск, вначале через горничных. У них, возможно, узнаем адреса и других… — помолчал Остап и медленно проговорил: — Если они живы.

— Да, прошло более десятка лет, Остап Ибрагимович, — встал и вновь присел на краешек стула Козлевич.

— От горничной, может быть, и узнаем, командор, — выглянул во двор Балаганов. — А погодка сегодня не пляжная, друзья…

Остап подошел к открытой двери комнаты, и некоторое время смотрел во двор. Ветер гнул деревья, солнца не было, с моря тянуло свежестью. — Да, вчера погода благоприятствовала нашему предприятию. Собирайтесь, Шура Шмидт, делаем визит к первой горничной, — сказал он.

И Остап в сопровождении Балаганова отправился к первой из трех горничных графини Воронцовой-Дашковой — Софье Павловне. Адрес ее был получен в Севастополе от Анны Кузьминичны.

К компаньонам вышла очень опрятная, средних лет женщина. На ней было ситцевое платье, передник, отделанный кружевами и, как ни удивительно, белоснежный накрахмаленный чепец на голове. Глядя на нее, можно было поду мать, что она и сейчас служит горничной в графских покоях.

— Чем могу служить, судари? — тихим голосом спросила она, внимательно смотря на гостей карими глазами.

Бендер привычно представился газетчиком, а Балаганов, тряхнув своими кудрями, назвался представителем радиокомитета. Остап сказал, что они готовят статью и репортаж о графе Воронцове, о его дворце, о его заслугах в вопросах отечественной культуры, просвещения народов.

— Нас также интересуют сведения, сударыня… — Бендер сделал упор на обращение «сударыня», — интересует также судьба наследников графа… последней владелицы дворца в Алупке графини Воронцовой-Дашковой, — с обворожительной улыбкой смотрел на хозяйку Остап, слегка наклонив голову набок.

— Странно, судари, весьма странно, — сжала руки горничная под передником. — Удивительно, что Советская власть проявляет интерес к графу Воронцову и его наследникам. Впрочем, можно понять, ведь граф очень много сделал для обустройства Таврического края, создания дворцов и других предприятий. Заслуги его несомненны. Так, что вас интересует конкретно, судари? Прошу вас, проходите, присаживайтесь.

Компаньоны вошли в комнату и скромно присели на простенькие стулья. Комнатка была небольшая, скромно и просто обставленная. Так же, как и многие другие подобные комнаты жителей курорта.

— Прежде всего, сударыня, мы передаем вам привет от вашей коллеги Анны Кузьминичны из Севастополя. Мы беседовали с ней и брали у нее интервью. Материалом для статьи и радио мы постепенно обогащаемся. Но нас очень интересует последняя наследница — графиня Воронцова-Дашкова. Ведь вы же были возле нее, когда она покидала дворец?

— Да, судари, я там была и была еще некоторое время до национализации Воронцовского дворца. Известно ли вам, судари, что там сейчас музей?

— Да, сударыня, известно, — ответил с неизменной своей улыбкой Остап.

— Что я могу сказать… — помолчала немного хозяйка. — И графиня, и мы прислуга, разумеется, не думали, что Врангелю вскоре придется покидать Крым. А вместе с ним и дворянам. Особенно такого высокого происхождения, как наша графиня. Это произошло неожиданно не только для Елизаветы Андреевны, но и для нас.

— Простите, а кто такая Елизавета Андреевна? — спросил Остап.

— Как — кто? — удивленно посмотрела на Бендера женщина. — Графиня Воронцова-Дашкова, судари.

— Простите, совсем выпало из головы… — постарался как-то исправить свою оплошность Бендер-«газетчик».

— Да, судари, все произошло так неожиданно, как я уже говорила… Приплыл катер к Чайному домику…

— Чайному домику? — удивленно спросил Балаганов.

За этот вопрос Остап пригвоздил его к стулу строгим взглядом, но хозяйка пояснила:

— Это строение на берегу моря, судари-товарищи. В былое время там владельцы дворца и их гости пили чай после купания и отдыхали, как им положено было. Да… Но, я вижу, вы совсем не подготовлены своими знаниями для газеты и радио, уважаемые господа-товарищи.

— Разумеется, высокочтимая сударыня, и поэтому мы у вас, чтобы восполнить этот пробел, — высокосветски склонил голову Бендер и лучезарно улыбнулся.

— Приплыл катер, как я сказала, и графиня Воронцова-Дашкова в сопровождении морских офицеров поплыла к военному кораблю, который ожидал ее, и отбыла на нем за границу. Но куда, мне, судари, неизвестно.

— Да, уважаемая сударыня, мы так и предполагали. Но внезапно, не внезапно, а кое-какие приготовления графини перед отъездом все же были? Ведь она была информирована о положении дел на фронте?

— Мне неизвестно. Но все же могу предположить, что Елизавета Андреевна знала о своем отъезде. Так как незадолго до этого по ее приглашению во дворце поселился гостем штаб-ротмистр Ромов, а с ним и два его поручика… — замолчала Софья Павловна, затем промолвила: — Один из них собирался обвенчаться с одной девушкой, из прислуги…

Бендер отметил, что последние слова хозяйка произнесла как-то жалобно, как будто вспомнив что-то личное и очень грустное… И Остап подумал: «Уж не собирался ли тот поручик обвенчаться именно с ней?» Но сказал:

— Очень интересно. А кто этот штабс-ротмистр? Что его приняли во дворце?

— Он являлся начальником прирубежного морского участка, где расположен дворец. Нам, прислуге, было неведомо, с какой это стати офицеры не только гостили, но и проживали какое-то время во дворце. И все же, как я полагаю, с помощью их какие-то приготовления к отъезду графини все же делались.

— Нам известно, сударыня, что графиня Воронцова-Дашкова, чтобы не оставлять вражеской стране, то есть Советам, все золото, серебро и другие ценности, готовила… но оставила их, — взглянул Бендер на своего компаньона-единомышленника.

Балаганов неотрывно смотрел на руки хозяйки, которые она почему-то старалась держать под передником. И когда она на какой-то миг выдернула руки, чтобы поправить чепец, Остап понял, почему тот так смотрел на них. На среднем пальце правой руки горничной красовался золотой перстень с бриллиантом. «Ага, — мысленно отметил он, — бедная горничная с таким перстнем? Ну нет, она явно не все рассказывает».

— Вот, что я могу сообщить вам, судари-господа, — и тут же поправила сказанное, — товарищи, что я могу поведать о моей бывшей госпоже.

— Но ходят слухи, что все золото и серебро по указанию графини было спрятано перед ее отъездом в каком-то тайнике. Что вам известно об этом? — спросил Остап. — Мы хотели бы заинтриговать наших читателей и слушателей, сказав им об этом.

— О, господи, уважаемые товарищи, об этом мне как раз ничего и неизвестно. Слухи всегда есть слухами. Им верить нельзя. И если у вас нет больше ко мне вопросов, то позвольте вам сказать, что мне пора. Я служу снова горничной, но не во дворце, разумеется, а в гостинице «Мариино». Без работы сейчас нельзя получать хлебную карточку.

— Да, это так, сударыня. Ну что ж… — не спешил вставать великий психоаналитик. — Благодарю, вы так любезны…

— Благодарствую, сударыня, — встал и сделал легкий поклон и его единомышленник. Но увидев, что Остап не встает, опустился на стул снова.

— Да, уважаемая Софья Павловна, еще вопрос, что вам известно о дворцовом фотографе Мацкове?

— Дворцовый фотограф Мацков? Я и не знала, что он Мацков. Приезжал по вызову, фотографировал графиню и ее гостей, когда те были…

— Вот нам бы очень пригодились его снимки для газеты, сударыня, — восторженно вставил «представитель радиокомитета» бывший бортмеханик «Антилопы».

Остап был готов одернуть своего «брата Васю», с чего бы это радиокомитету понадобились вдруг снимки для газеты, но промолчал, так как Балаганов уже успел задать второй вопрос, и на него следовал ответ хозяйки:

— Я и тогда не знала, где фотограф проживает. А сейчас, разумеется, мне тем более неведомо, сударь. Весьма сожалею, что не могу помочь в интересующем вас вопросе.

— Да, а поручик, который собирался с вашей коллегой обвенчаться? — начал Остап.

— А-ах, поручик Крылов… — с какой-то прикрытой нежностью произнесла это имя женщина, отведя свой взор в сторону. — Где он, что с ним? — помедлила она. — ничего сказать не могу, как и о других… — Помолчав немного, она тихо промолвила: — Более всего о нем может знать Екатерина…

— Но вы ведь служили вместе с ней во дворце… И вам ничего не известно о поручике? — испытующе смотрел на нее Бендер.

— Представьте себе, уважаемый, что нет. С какого-то времени я с Екатериной не поддерживаю отношения. И даже не встречаемся, судари. Если откровенно, даже во время службы графине я с ней тесную дружбу не вела.

— И вы не подскажете нам ее адрес? — с нотой сожаления в голосе промолвил Остап.

— Кэт? Отчего же, улица Портовая, а вот номер… извините, — подумала немного Софья Павловна, — пятнадцать или тринадцать… Да, скорее всего пятнадцать, рядом с аптекой, несколько я знаю. Всего хорошего, господа-товарищи, сделала шаг у двери хозяйка и неожиданно добавила: — А Фатьма проживает в Феодосии, судари, насколько мне известно. В «Астории» служит.

— Не можете сообщить нам адрес ее?

— Я вам все изложила, господа-товарищи, что могла, — и еще придвинулась к выходу, давая решительно понять гостям, что аудиенция окончена.

Еще раз поблагодарив бывшую графскую горничную, компаньоны вышли на улицу. Остап сказал:

— Вот видите, Шура, все по ниточке, все по кусочку и складывается общее представление о сокровищах славной графини Воронцовой-Дашковой… О ее отъезде…

— Да, командор, складывается, — вздохнул Балаганов. — Что же мы узнали? Узнали то, что ничего не узнали. Вот вам и бумажка…

— Во-первых, геноссе Балаганов, смею вам напомнить ваше неуклюжее пояснение: снимки для газеты. Вы что, забыли, что вы — представитель радио, а не прессы. Хорошо, что горничная не уяснила, кто из газеты, а кто из радиокомитета. Во-вторых, у нас адрес уже второй горничной — Екатерины Владимировны и информация о том, что Фатьма живет в Феодосии. В-третьих, о поручике Крылове… Несомненно, это он собирался обвенчаться с Екатериной, что и явилось причиной разрыва между Софьей Павловной и Кэт, как назвала она Екатерину Владимировну.

— Ну, и что из этого, командор, — скептически посмотрел на него Балаганов. Но великий искатель был всецело занят своими размышлениями и продол жал:

— В-четвертых… Графиня уехала поспешно, внезапно, офицерье окружало ее. Помогли спрятать ценности… А где? Задача из задач, и не по Малинину и не по Бурилину — шагал строевым шагом по улице Бендер.

— Во!., именно где? Это такой же клад, как и тех археологов-любителей, которые искали сокровища гетмана, — вздохнул Балаганов, — И совсем не такой, Шура. У нас есть две служанки графини. Одна здесь, другая в Феодосии. Дворцовый фотограф Мацков, экскурсовод Березовский, графский садовник Егоров. От них тоже получим какие-то сведения. Уже ясно, что графиня отплыла налегке. Клад где-то во дворце.

— Да, командор, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов. — Во дворце, около дворца или в том Чайном домике, о котором эта самая Софья Павловна говорила.

— Послушайте, молочный брат Вася Шмидт, — снова остановился Бендер. — Вы не верили, что Корейко преподнесет миллион на тарелочке с голубой каемочкой. Не верили?

— Не верил, командор, если по справедливости… — промолвил Балаганов, виновато потупив взгляд.

— И вот сейчас, — упрекнул его Бендер, — неверующих мне не надо, компаньон-акционер Шура, — и Бендер двинулся дальше.

— Нет, командор, нет же, я только думаю… — устремился за ним Балаганов.

— Ах, вы думаете, шевелите своей белой мозговой массой в рыжекудрой голове? И в Мариуполе не верили, что достанем со дна сокровища беглых. Но ведь достали же!

— Достали, достали, командор, но и попереживали же мы с Козлевичем, ох, командор.

— Кто же знал, что там не золотые червонцы, а бумажные банкноты ушедшего в лету времени.

Так, идя и разговаривая, компаньоны уточнили как пройти к дому по нужному им адресу. Пришли и постучали, но дверь им никто не открыл. Вышедшая из соседней квартиры старушка сказала:

— А она в плавании, товарищи хорошие.

— Как в плавании? Разве она морячка? — удивился Остап.

— Морячка не морячка, а служит на пароходе. Там тоже женские руки нужны.

— Вот это да. И когда же она будет?

— А кто ее знает. Пароход плавает из Одессы в Батум. Оттуда снова в Одессу. А когда приплывает к нам в Ялту, она и наведывается в свою комнату. Побудет до отплытия и снова на службу. Так что так, уважаемые товарищи. Может, что передать ей?

— Да нет, спасибо. Нам желательно с ней поговорить, — ответил Венд ер. Поблагодарив старушку, компаньоны поняли, что уходят ни с чем.

В ялтинском порту, куда затем они пришли, Бендеру ответили, что да, действительно, Екатерина Владимировна служит в Черноморском пароходстве, но более подробно узнать, когда ее можно увидеть, следует в управлении пароходством.

— А где находится управление, уважаемая? — спросил Остап.

— Как где? Естественно в Одессе, — поправила очки служащая в ялтинском порту. — Ялта является промежуточным портом, а кадры для пассажирских линий оформляются именно там.

— И вы ничего больше не можете мне сообщить? — не переставая лучезарно улыбаться, спросил Бендер.

— Я бы вам не смогла и этого сообщить, если бы Екатерина Владимировна не являлась моей соседкой по дому, товарищ, — улыбнулась в ответ портовичка.

Остап поблагодарил ее и, уже выходя к ожидающему его Балаганову услышал:

— Извините, товарищ, а вы не из Турции часом?

Великий искатель остановился и недоуменно посмотрел на женщину. Засмеялся и сказал:

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, хочу спросить, разве я похож на турецко-подданного?

— Нет-нет, уважаемый товарищ. Совсем недавно Екатериной интересовался, как и вы, иностранный моряк из Турции. Поэтому я…

— Ах, вот в чем дело? И как он выглядел, уважаемая? Не могли бы вы мне его описать?

— Ну, как описать… вроде из моряков он турецких… С парохода, который привез к нам в Ялту какие-то грузы. Спросил, поинтересовался и ушел.

— Как его зовут, уважаемая, не скажете? Обрисуйте мне его, пожалуйста.

— Теперь я хочу спросить. Какое вы отношение имеете к Екатерине? — внимательно смотрела на Бендера женщина.

— Я? Самое простое отношение, уважаемая. Дальний родственник. Не виделись с ней с двадцатого, очень давно. Я приехал из Москвы, а соседка-старушка…

— А-а, Полина Кирилловна… — понимающе кивнула портовичка.

— Вот-вот, Полина Кирилловна… Она и сказала, что моя родственница служит на пароходной линии Одесса-Батуми. Вот я и поинтересовался, чтобы ее увидеть и повспоминать нашу юность… — вздохнул мечтательно Бендер.

— Понимаю… Ну тогда… Этот турецкий моряк был вашего роста. Смуглый, хорошо говорит по-русски. Лицо круглое, глаза темные. И как ни удивительно для турка — блондин. Он был не из рядовых моряков с этого парохода, а не иначе, как из старших, я думаю…

— Почему вы так думаете? Он был в морской форме?

— Нет, в обычной одежде. Но когда он увидел пьяных матросов с этого парохода, когда те возвращались из города на пароход, то я слышала, как он их ругал на своем языке.

— Интересно… — покачивал головой Остап, продолжая располагающе улыбаться. — А как назывался этот иностранный пароход, уважаемая?

— Как… — задумалась женщина. — Он приплывал к нам не иначе, как месяц тому назад, товарищ. — Не могу вспомнить, — развела руками женщина. — Да вы у начальника порта можете узнать, или у диспетчера нашего… Название ведь иностранное парохода, — извиняющимся голосом пояснила она.

— Благодарю, уважаемая, благодарю вас за интересный разговор, — раскланялся Бендер. — Фамилию он, конечно, не назвал свою, этот самый старший моряк-турок?

— Нет, почему… Он назвался… — начала вспоминать портовичка. — Ататюрком он назвался, уважаемый товарищ, Ататюрком, — подтвердила она свои слова.

— Ататюрком? Ну, что же, благодарю вас, уважаемая, благодарю, — еще раз раскланялся Бендер перед женщиной, давшей ему столь интересную информацию.

Выйдя из проходной порта, Остап поведал своему ожидающему компаньону-другу то, что узнал. Затем сказал:

— По описанию это тот же иностранный моряк, которого мы видели, Шура, тогда в Севастополе в компании с Мишелем.

— В буфете на вокзале? — удивился Балаганов.

— Да. — И подумав, сказал: — Он такой же Ататюрк, как я китайский император. Ататюрк, знаете, кто такой, Шура?

— Откуда, командор, — остановился Балаганов и уставился на своего умного предводителя.

— Ататюрк — это значит, Шура, отец турок. Так называли руководителя национально-освободительной революции в Турции…

— И там революция, товарищ Бендер? — округлил глаза удивлением молочный брат и названный сын лейтенанта Шмидта.

— И там, Шура. Он — первый президент Турецкой республики… А настоящее его имя — Мустафа Кемаль, камрад Вася Шмидт.

— Ой, командор, все-то вы знаете! — с восхищением взглянул на Остапа Балаганов. — Вы действительно сын турецко-подданного, командор?

— Ататюрк — Мустафа Кемаль и сейчас правит Турцией, Шура, — не ответил на последний вопрос Бендер. — Он очень дружен с нашим эсэсэсэр, Балаганов. Поэтому турецкие пароходы и зачастили к нам.

— Вот это да! — остановился Балаганов. — И что же, он приплывал сюда, чтобы встретиться с бывшей графской горничной, которая и нас интересует?

— Глупости. Тот моряк назвался Ататюрком, зная невежество местных портовиков. Он такой же Ататюрк, как и я, — усмехнулся Бендер. — Впрочем, в Турции Ататюрков, возможно, так же много, как и у нас Ивановых.

— Ясно, командор, — пошел за Остапом Балаганов.

— Видите, друзья. Шансы нашего расследования все время увеличивались, а теперь сузились, поскольку одна из горничных в плаванье. Но, в то же время, мы приобрели новый вес в связи с появлением загадочного Ататюрка и его интереса к горничной-морячке, — говорил Бендер, шагая по комнате, в которой чинно сидели Козлевич и Балаганов. — Остается кухарка в Феодосии и верный слуга дома Романовых Березовский, который служит экскурсоводом в самом Воронцовском дворце. Итак, завтра едем на экскурсию в Алупку — заявил командор. — А сейчас обедаем и — на пляж, камрады-акционеры.

После обеда в нэпманском ресторане, идя по многолюдной набережной со своими друзьями, великий организатор нужных его предприятию дел говорил:

— Да, думая и размышляя над полученной информацией в порту, я все больше и больше прихожу к уверенности, что тот моряк с Канцельсоном в Севастополе и Ататюрк здесь, в Ялте, — одно и то же лицо, голуби вы мои.

— Так и пароход такого же названия, командор! «Тринакрия», как мы установили! — подтвердил Балаганов.

— И я так считаю, Остап Ибрагимович, когда вы мне все рассказали об этом, братцы, — уверенно заявил Козлевич.

— О чем это все говорит, детушки? — веселыми глазами посмотрел на своих компаньонов Остап, останавливаясь.

Козлевич и Балаганов остановились тоже и, вопросительно глядя на своего предводителя, ждали пояснения.

— Все это подтверждает, что сокровища есть, что они спрятаны графиней перед ее отъездом, поскольку горничными неспроста интересуются люди из-за границы. Ататюрки и Канцельсоны разные…

— А может быть, и еще кто, — вставил Балаганов.

— И это нельзя исключать, Остап Ибрагимович, — солидно заявил Козлевич, дернув свои неизменные усы.

— И это, друзья, и это, — кивнул головой искатель миллионов для осуществления своей хрустальной мечты детства.

В крымском городке под названием Алупка, что в перевод с греческого слова «алепу» — лисица, было так много шашлычных, чебуречных и винных заведений, что казалось, жители его только и питались шашлыками да чебуреками и обильно запивали их вином. А на самом деле жители и отдыхающие в санаториях Алупки ели не только чебуреки и шашлыки, но и другие блюда: греческие, татарские, русские, украинские — самые разнообразные.

Жизнь городка была тихой и размеренной. Большинство месяцев года были жаркими и сухими. Солнце заливало ярким светом белокаменные дома, утопающие в зелени магнолий, кипарисов, олеандровых, гранатовых, инжирных и алычовых деревьев. А внизу, вдоль Алупки, искрило своими лучами лазурное море. То приветливо-спокойное, то грозно-бушующее, но всегда излучающее тепло в зимние месяцы и прохладу в жаркие дни.

Своеобразен городок Алупка. Здесь можно увидеть домики с затененными от яркого солнца комнатами, уютные старинные виллы и великолепный Воронцовский дворцовый комплекс. С его величественными корпусами самого дворца и с его Верхним и Нижним неповторимыми парками. Где пленят и чаруют обширные поляны, непроходимые заросли экзотических растений, беспорядочное нагромождение камней и уютные уголки для отдыха. Беломраморные фонтаны, таинственные сумрачные гроты, водопад и зеркальные озера с лебедями напоминают о сказочном рае. И над всем этим очаровательным пейзажем парит в облаках зубчатая грандиозная вершина Ай-Петри.

В солнечных лучах гора приобретает золотистые оттенки, а в часы заката величественные вершины Ай-Петри окрашиваются в пурпурные, малиновые и фиолетовые тона. Зеленые массивы соснового леса, подступающие к подножью горы, делают ее еще более живописной. Когда вечереет, горную гряду окутывает голубая дымка. И тогда холодные зубцы Ай-Петри, как верные стражи, охраняют ночной сон побережья.

Сады и парки Алупки круглый год сохраняют свои роскошные вечнозеленые одежды. Цветут то одни, то другие деревья, кустарники, цветы.

Побывали здесь Пушкин и Грибоедов, Чехов и Горький, Брюсов и Маяковский, Шаляпин и Рахманинов, Айвазовский и Левитан и многие другие выдающиеся деятели русской культуры.

Более ста лет этот райский уголок у моря привлекает туристов и курортников. А когда в Алупке начали появляться санатории, жизнь городка стала уже не поселковой размеренной, а шумной и суетливой. Особенно, когда Воронцове кий дворец стал дворцом-музеем и стал наводняться потоками туристов не только со всех краев страны, но и из-за рубежа.

Все это не волновало Николая Петровича Березовского, хотя он и был заинтересован в активной посещаемости дворца-музея, где он служил экскурсоводом.

Верный многолетний служака дома Романовых втайне остро переживал смену власти и вынужденно проводил с представителями гегемонии пролетариата экскурсии по любимому его сердцу дворцу, ревниво оберегая достопримечательности музея.

Жил он в хозяйственном корпусе с женой, дамой из бывшего института благородных девиц, и все время задавал себе вопросы: «Неужели так и будет? Неужели былое не вернется?»

В двадцать пятом надеялся, а в тридцатом уже уяснил: «Да, власть Советов штука прочная». Возврата к тому самодержавному, которому он многие годы был всеми силами предан, нет, и не предвидится.

После службы он возвращался домой в невеселом и даже в угнетенном состоянии, садился за стол ужинать. Жена Ксения Алексеевна подавала ему вкусные блюда собственного приготовления, и он ел и топил свою безудержную тоску по прошлому в сухом вине местного приготовления.

По ночам ему снились сны. То видел он во сне царский выход из Успенского собора, то ялтинского градоначальник, который приехал во дворец, сопровождая царскую особу вместе с другими. То, якобы, он был на приеме царицы в Ливадийском дворце, и многое другое, но — связанное с царским режимом и прошлым. В душе он ненавидел Советскую власть. Она была ему противна. Всю жизнь служивший дому Романовых верой и правдой, он теперь был вынужден водить экскурсии рабочих и колхозников и рассказывать им заученные наизусть истории о Воронцове ком дворце, отвечая на их нелепые вопросы о жизни графа и его рода.

Часто Петр Николаевич и его супруга Ксения Алексеевна очень сожалели, что не сумели в девятнадцатом уехать за границу. Хотя выражение «не сумели» было бы не совсем корректным. Когда их госпожа, графиня Воронцова-Дашкова, внезапно покидала дворец, Петр Николаевич с женой пребывали в Симферополе, у тяжело раненого их сына Владимира — поручика, лежащего в госпитале. Все время находились у его постели, ухаживали за ним, как только могли. Но все оказалось тщетным. Сына они не выходили, он умер на родительских руках.

А когда, убитые тяжким горем, вернулись в Алупку то вторично испытали горечь утраты. Графиня Воронцова-Дашкова на военном корабле покинула Крым. В двадцатом, когда вторично бежали из Крыма белые, им не удалось сесть на пароход, отплывающий за кордон с эвакуированным войсками Врангеля. Теперь чете Березовских не оставалось ничего другого, как жить при дворце и ждать указаний победившей власти. И нужно сказать, что им повезло: их не выселили и не притеснили. А когда дворец стал музеем, то Петру Николаевичу, как знатоку всей истории графских дел и самого дворца, предложили служить экскурсоводом. Выбора не было, и он согласился.

Вестей о своей бывшей госпоже, графине Елизавете Андреевна Воронцовой-Дашковой, супруги Березовские не получали и от этого еще более тосковали. И вот однажды на экскурсии…

— …В 1824 году Воронцов приобрел у греческого полковника Ревелиотти поместье и землю в том районе Алупке, где ранее находились татарские сады, — говорил Петр Николаевич группе экскурсантов. — Граф Воронцов писал: «В течение этого лета мы стали владельцами садов и земель в Алупке, достаточно значительных, чтобы возник проект устроить наше главное имение на берегу, в этой чрезвычайно благоприятной по природе местности, наиболее богатой из всех окрестностей, благодаря обилию источников, составляющих необходимые условия для растительности. Мы избрали место, чтобы положить основание нашему небольшому дому, который должен служить в ожидании, пока построим более обширный»…

— Так Воронцов не сразу начал строить дворец? — спросил человек средних лет в респектабельном летнем костюме заграничного покроя, более чем умиленным взором глядя на экскурсовода. И в его восточных глазах с легким прищуром выражалось откровенное почтение к говорившему.

Петр Николаевич бросил мимолетный взгляд на спросившего и продолжил:

— Этот первоначальный небольшой дом был построен в Алупке, предположительно, архитектором Эльсоном в восточном стиле. Богатая мебель, живописные полотна, красивые ковры, люстры, канделябры, многочисленные предметы прикладного искусства говорят о роскоши, с которой обставлялись южные дворцы графа Воронцова.

— Вы слышите, Шура, «о роскоши», — шепнул респектабельный экскурсант, взглянув на стоящего рядом рыжекудрого молодого человека.

— Слышу, слышу, командор, — тряхнул головой тот, — но это же…

Да, респектабельный участник экскурсии был никто иной, как Остап Бендер, а рядом — его верный молочный брат Шура Балаганов. А чуть поодаль, в той же группе экскурсантов можно было увидеть и кондукторские усы Адама Казимировича Козлевича. Он с живым интересом и уважением внимал словам экскурсовода.

В этот день рано утром компаньоны в радужном настроении выехали из Ялты в Алупку. Погода для Крыма этого времени года была необычная: пасмурная, прохладная, накрапывал дождь. На море разыгрался шторм, накатывая на берег волны со вспененными гребешками.

Ехали по нижней дороге. После Ливадии и Ореанды автомобиль, ведомый Козлевичем, начал делать крутые повороты по извилистой дороге. Этот участок местные жители называли «тещин язык». Все трое согласились, что не зря: от этих поворотов их укачало.

Когда спустились на более прямую дорогу, Остап сообщил:

— Золотой пляж слева у моря, камрады.

— Золотой? — обернулся к Бендеру Балаганов. — Там роют золото, командор?

— Вот этого я сказать не могу, Шура. Называется так по путеводителю…

Дорога пошла вдоль моря, мимо бывших дач и дворцов, но уже более прямая, чем «тещин язык». Проехали дворец «Дюльбер», превращенный в санаторий «Красное знамя» и прочли плакат «Крым — для народа». А уже после Нижнего Мисхора спустились к Алупке. Подъехав к восточному въезду во двор Воронцов ского дворца, остановились.

Здесь стояли автобусы «Крымкурсо» и «Крымтура», экипаж и пролетка, в ожидании возвращения экскурсантов, которых они сюда привезли.

Компаньоны вышли из автомобиля, разминаясь, и были встречены группой туристов, которым экскурсовод, пожилая женщина, говорила:

— Последней владетельницей майората была графиня Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова, товарищи. Она имела большое семейство и многочисленную аристократическую родню: Долгоруких, Шуваловых, Шереметьевых, Демидовых, Мусиных-Пушкиных… Бывших владельцев дворцов, поместий и земель на Южном берегу Крыма…

Остап и его компаньоны тут же пристроились к группе экскурсантов и внимательно слушали, что говорила женщина-экскурсовод, ведя группу к парку.

— В девятнадцатом многие из них эмигрировали за границу и поселились в странах Европы, Англии и Америки, поддерживая между собой тесные связи…

— Буржуи, — бросил осудительно один из экскурсантов, не иначе как из пролетариев.

Экскурсовод, очевидно, уже привыкла к подобным замечаниям и никак не прореагировала на эти слова, а сказала:

— Сейчас, товарищи, мы входим с вами в Верхний парк, в западную часть его. Это наиболее романтический уголок, пожалуй, более всего соответствующий характеру архитектурного комплекса…

— Командор, зачем нам парк? — шепнул Балаганов. — Идемте лучше во дворец и там посмотрим…

— Эх, знать бы, детушки мои, — вздохнул Остап и отстал от уходящей по извилистой тропе группы экскурсантов.

— Если по справедливости, — горячо заговорил Балаганов, — то не могла же графиня прятать свои сокровища в парке.

— И я так мыслю, Остап Ибрагимович, — поддакнул Адам Казимирович.

— Все верно вы говорите, голуби мои, но ведь нам надо и познакомиться с этим райским местом. Так с чего вы предлагаете нам начать?

— А с этого самого Березовского, верного служаки дома Романовых, как вы говорили, командор.

— Верно говорит наш молодой братец, Остап Ибрагимович, — заспешил Козлевич к автомобилю, видя, как его пытается объехать автобус. «Не зацепил бы», — насторожился он от этой мысли.

— Шура, ваше предложение заслуживает похвалы. Покупаем билет, и — с группой во дворец. Посмотрим, что там, начнем знакомиться с нужным нам экскурсоводом.

— Верно, командор, действуем, — тряхнул златокудрой головой Балаганов.

— Адама Казимировича оставим пока у машины, для его же спокойствия, Шура.

Но Адам Казимирович, захваченный красотой дворцового комплекса, поручил кучеру подъехавшего экипажа присматривать за автомобилем, а сам устремился за своими друзьями.

К садовничихе Дарье Семеновне Остап пошел уже с «представителем «радиокомитета» Шурой Балагановым. Оставив Адама Казимировича с автомобилем у дворца, они отправились на Севастопольскую улицу пешком.

Была вторая половина дня. На площади между татарской мечетью и рестораном «Алупка» оживленно гудел местный базар. Пройдя его, молочные братья поднялись по улице к верхней дороге, ведущей к Севастополю. Отыскав без труда указанный Березовским дом, друзья были встречены старушкой, женой умершего графского садовника, и мило, располагающе улыбаясь ей, представились, как сборщики материалов для газеты и радио о жизни наследницы графа Воронцова.

— Ну, что ж, коли так, проходите в комнату, товарищи, — пригласила хозяйка компаньонов в дом.

Это была старенькая сухонькая женщина более восьмидесяти лет. Ее почти детские руки поминутно вытирали платочком слезящиеся глаза. Седые, как лунь, волосики были собраны в узелок, перевязанный черной лентой. Свободный сарафан никак не делал ее солидней, а наоборот, болтался на ней балахоном.

Комната, куда вошли Остап и рыжекудрый молодец, была небольшой, боковая дверь из нее вела, очевидно, в кухню. Мебель была довольно убогая и почти современная. Ничего не напоминало о прошлом, а тем более, о графском дворце. Осмотревшись, Остап как-то недоверчиво спросил:

— Мы не ошиблись, Дарья Семеновна, вы жена одного из покойных садовников графа Воронцова?

— Да уж я, это так, товарищи, — и указала рукой на стену.

Там, на солнечном пятне от окна, в красно-коричневой рамке под стеклом, висела грамота. Одна удостоверяла, что садовник Егоров Кирилл Филимонович является по велению графа садовником парково-садовых угодий, прилегающих к дворцу в Алупке. Что ему разрешается с ведома управляющего имением… И дальше указывался перечень того, что ему разрешается: уход и посадка растений, наем людей для садовых землекопных работ и другое. А внизу, в уголке этой грамоты красовалась сургучная печать с вензелем и гербом императорского наместника Таврии.

— Вот только и осталось от покойного, — сказала старушка, стоя позади гостей, которые прочли и рассматривали грамоту.

— Так вас переселили из хозяйственного корпуса сюда? — сочувствующе спросил Остап, опускаясь на стул.

— Так уже повелела власть. Когда были силы, я служила там дворничихой, до двадцать девятого, а когда здоровье не дало больше служить, то вот и выделили мне комнату, значит.

Балаганов сидел рядом со своим предводителем и с чувством жалости глядел на хозяйку.

— Так вы, очевидно, видели и, может быть, провожали последнюю владетельницу дворца графиню Воронцову-Дашкову?

— Да уж… Провожать не провожала, конечно, но как Елизавета Андреевна покидала дворец, видела… А вот Кирилл мой, покойник, царствие ему небесное, тот видел лучше, чем я. Он мне поведал все как было. Он тогда с рабочими в Нижнем парке, как раз у Чайного домика садоводством занимался.

— Ой, интересно, уважаемая Дарья Семеновна, — расплылся в улыбке Балаганов. — Расскажите нам, что видели, а потом и поведал вам Кирилл Филимонович.

Бендер хотел было уже по привычке одернуть «брата Васю», но воздержался, услышав дельную просьбу его, да еще с такой ноткой мольбы в голосе.

— А что тут рассказывать, товарищи… Когда Врангелю, значит, пришлось покидать Крым, за графиней пришел военный пароход. Офицеры, значит, приплыли к Чайному на лодке. Елизавета Андреевна с ними и поплыла к пароходу, а на нем и за границу уехала. Вот все, что я могу сказать и от себя и со слов покойника.

— А вещи какие-нибудь графиня взяла с собой? Ну, чемоданы, скажем, баулы? — спросил Бендер.

— Как я видела у дворца, — покачала головой старушка, — я как раз лестницу со львами обметала, то видела, как наша графинюшка с офицерами и прошла мимо. Взглянула на меня и очень расстроенным таким голосом тихо сказала: «Не прощаюсь, Дарьюшка, надеюсь скоро увидимся вновь, любезненькая…» А затем подошла к своему любимому спящему льву и провела рукой, значит, по его гриве… И не ошибусь, если скажу, что в глазах ее стояли слезы… — ведя разговор с неожиданными, необычными гостями, старушка все время утирала слезящиеся глаза, а когда произнесла слова о слезах своей бывшей хозяйки, то и подавно начала глаза старательно протирать.

— Значит, Дарья Семеновна, последняя хозяйка дворца уезжала отсюда налегке?

— Истинно так. Вещей ни у нее, ни у офицеров, которые шли за ней, ни у кого не было. Разве что, только ротмистр держал в руке сумку нашей графинюшки. Да и то, не тяжелую, видать.

— Значит, Елизавета Андреевна ничего с собой не взяла, — констатировал с затаенным облегчением Остап.

Старушка тернула платочком свои глазки и, поняв это замечание по-своему, усмехнулась и сказала:

— Что же она могла с собой взять? Любимого ею спящего льва? И подумать было нечего…

— И вы, Дарья Семеновна, ничего не знаете о драгоценностях, которые графиня Воронцова-Дашкова оставила? — спросил Остап.

— Ничего, товарищи, совсем ничего, — покачала седенькой головкой старушка.

— И не слышали об этом? — голосом тихим и не требовательным спросил Ос-тап.

— И не слышала, — отвела в сторону глаза хозяйка. — Если уж вас это так интересует, то надо порасспрашивать других, милые товарищи.

После небольшой паузы, Остап спросил:

— Вы сказали, порасспрашивать других, дорогая Дарья Семеновна. А кто эти другие? Где их найти? Не могли бы вы нам подсказать?

— Ну, две горничные, они живут в Ялте. Кухарка Фатьма Садыковна, слышала, выйдя замуж, живет в Феодосии… А Петр Николаевич Березовский здесь, в Алупке. Экскурсии по дворцу водит, так что с ним и поговорите, милейшие, если надо.

— Очень вам благодарны, любезнейшая Дарья Семеновна, очень, — встал Остап и склонил голову перед старой милой женщиной, которая так откровенно им поведала все, что знала об отъезде своей бывшей госпожи.

— Присоединяюсь к благодарности, дорогая хозяюшка, — поклонился ей и Балаганов.

— Да, чего там, милейшие… — снова тронула платочком глаза садовничиха Егорова.

Друзья вышли из комнатки старенькой приветливой женщины и спустились к дворцу в молчании. Но когда уже подходили к восточному входу дворцового комплекса, где их нетерпеливо ожидал Козлевич, Балаганов негромко сказал:

— Знаете, командор, все наши визиты только подтверждают одну и ту же информацию. И ничего нового не дают. Да, разве…

— Что же ты замолчал, голуб Шура? — спросил Остап, когда мимо них прошла группка посетивших дворцовый комплекс. — Что «разве»?

— Разве, командор, если по справедливости, нам разве скажет кто, где тайник с графским золотом? Никто, — твердо заверил Балаганов.

— Никто, — подтвердил Бендер.

— И если кто и знает место спрятанных сокровищ, то их уже давно-давно оттуда выкопали, даже та самая прислуга, командор. Вспомните то бриллиантовое кольцо на руке горничной, а?

— Ох, Шура. Мой рыжеголовый друг Балаганов, — остановился перед другом Остап. — Как вы изменились за один год, как изменились, и поведением, и рассуждениями, и главное, совсем другой формации, дорогой молочный брат, — покачал головой Бендер.

Они стояли у Шуваловского корпуса под мостиком, соединяющим этот корпус со зданием для гостей.

— Ну… Бендер Ибрагимович… — смущенно нагнул голову Шура, ковырнув носком туфли брусчатку.

С западной стороны дворца, от его башен, легли длинные тени. Автобусы и экипажи разъехались, увозя туристов на отдых. Дворник в фартуке старательно подметал двор у дворца. Часы на башне показывали восемь часов вечера.

Остап и Балаганов подошли к своему старшему другу Адаму Казимировичу. Тот взглянул на своих компаньонов и сказал:

— А вы знаете, не только обедать, но уже и ужинать пора, братцы. Ночуем здесь, или в Ялте, Остап Ибрагимович?

— Ох, Адам, дорогой Адам, если бы вы знали, с какими интересными людьми мы сегодня встречались, что слышали из их рассказов.

— Пока это все не то, что нас интересует, Адам Казимирович, а так… вокруг и около… — тряхнул золотыми кудрями Балаганов.

— Ничего, камрады, все образуется, найдем ниточку к сокровищам. А что, заночуем в Алупке, а завтра — по дворцу, а? — извлек из кармана небольшую расческу и начал причесывать волосы на голове Остап. — Гостиница в городке этом есть… Ресторан на площади.

— А с автомобилем как быть, Остап Ибрагимович, если ужинать туда пойдем? Да и…

— Да и? — взглянул на непревзойденного автомеханика Бендер.

— С вами, братцы, хотелось бы погулять у моря, окунуться, может, — тронул усы Адам Казимирович.

— Сейчас решим этот вопрос, голуби мои, — и Остап подошел к орудующему метлой дворнику.

О чем они говорили между собой — неизвестно, но со стороны можно было подумать, что они если не друзья, то хорошо понимающие друг друга люди. Их разговора компаньоны не слышали. Но вскоре их «майбах» въехал в одну из трех бывших графских каретных, в хозяйственном корпусе дворцового комплекса. Этот своеобразный гараж был заперт на амбарный замок, и ключ от него Бендер торжественно вручил Адаму Казимировичу.

— Вот так, детушки мои, надо решать проблемы, без которых, как известно, в жизни трудно обойтись, — говорил Остап своим единомышленникам, когда они подошли к центру Алупки. — И все это удовольствие нам стоит всего три рубля на трое суток…

— Пробудем здесь три дня, командор? — взглянул на своего начальника Балаганов.

— Может быть три, а может быть и больше, геноссе Шура, — ответил Бендер, загадочно усмехнувшись.

— Кстати, командор, как понимать это слово «геноссе»? — спросил Балаганов.

— Молодец, великовозрастный студент имеет тягу к познанию. Геноссе с немецкого значит — «товарищ».

— А слово «камрад» тогда как понимать? — приостановился Балаганов.

— Тоже, «товарищ, приятель» означает, как я понимаю, братец, — ответил за Остапа Козлевич.

— Странно, два слова разные, а обозначают одно и то же, — подивился Балаганов.

— Хорошо, друзья, уроками немецкого займемся несколько позже, а сейчас действительно пора подкрепить израсходованные силы. Но вначале подведем итог нашего рабочего дня. Первичное и беглое знакомство с графским дворцом, раз. Знакомство и разговор с господином Березовским, два. Интересные подробности отъезда Воронцовой-Дашковой, полученные из уст старенькой, но очень милой супруги покойного графского садовника Егорова, три. Знакомство с представителем обслуживающего персонала дворца-музея в лице работника совка и метлы, четыре. Кстати, друзья, люблю иметь дело с дворниками. Благодаря им иногда можно узнать такое… — И Бендер вспомнил дворника Тихона в Старгороде, его удушливую дворницкую и неожиданное появление в ней бывшего предводителя дворянства Ипполита Матвеевича Воробьянинова. Вспомнил он хорошим словом и дворника Македона в Киеве. Но вскоре его мысли вернулись к предприятию, ради которого он и его единомышленники приехали в Алупку. Командор продолжал комментировать сведения, полученные за день:

— Она, последняя наследница дворца, камрады, могла распорядиться замуровать ценности во дворце, возле дворца, в Верхнем парке, в Нижнем парке и даже возле Чайного домика, — рассуждал Остап, проходя со своими компаньонами возле мечети.

— Вот и найди! — остановился он и воскликнул: — Нет, нам нужен план и еще раз план… И этот штабс-ротмистр… — задумался он.

— Кто это? — взглянул на Бендера Козлевич.

— Как кто? — обернулся к нему Остап. — Начальник пограничного района, Адам. По нашим сведениям он и его поручики незадолго до отъезда графини поселились ни с того, ни с сего во дворце. А зачем? Как я догадываюсь… Не иначе, как со своими офицерами помогал старой графине Воронцовой-Дашковой прятать ценности до ее возвращения, на которое она уповала. Считала, что власть большевиков долго не продержится.

— Где же мы найдем этих офицеров? — промолвил Балаганов.

— Их и в живых надо думать, уже нет, Остап Ибрагимович, раз оттуда… — кивнул в сторону моря Козлевич.

— Да, наверное, нет. Но следы их действий должны быть, должны остаться, друзья, — твердо заверил Остап.

Они стояли на городской площади неподалеку от ресторана, и до них доносились волнующие звуки скрипки. Помолчали и, не спеша, направились в ресторан. По пути Бендер сказал:

— А может, сокровища закопаны под каким-нибудь кипарисом, магнолией или сосной? И грот еще есть, где любимый сеттер графини похоронен…

Все дорожные вещи трех искателей сокровищ заключались в любимом Бендером акушерском саквояже, который нес Балаганов. Компаньоны вошли в ресторан — просторную веранду, где на эстраде черноволосый скрипач исполнял «Очи черные», а несколько пар шаркали ногами по цементному полу в медленном танце. Посетителей было много, из отдыхающих в санаториях. А их в Алупке открылось более десятка.

Компаньоны уселись за стол у барьера над главной улицей городка и заказали обильный ужин, так как весь день они ничего не ели.

Веранда, хотя была просторной и открытой, держала запахи шашлыков, чебуреков и вина. Было шумно, за многими столами сидели веселые хмельные компании.

— А будут места в гостинице? — спросил Балаганов.

— Полагаю, что не будет проблем. Зачем санаторникам снимать номера? — двинул плечами Бендер.

Но великий всезнающий предприниматель ошибся, в чем он и его друзья вскоре убедились.

Они вышли из ресторана, когда за Алупкой в чистом голубом небе садилось солнце. Пройдя через площадь у мечети, компаньоны вошли в двухэтажное здание местной гостиницы «Магнолия». На их желание поселиться администратор проворковала:

— Нет, нет, дорогие товарищи, с удовольствием, но мест нет. Все переполнено, у нас городок небольшой, но курортный.

— Поэтому, уважаемая, — заулыбался ей Остап, — мы и приехали к вам, чтобы построить новую большую гостиницу. Мы археологи, и протянул свое председательское удостоверение «ДОЛАРХА», куда вложил пятирублевую купюра со словами: — За развитие вашего курортного городка, уважаемая. Нам поручено исследовать возможность строительства многоэтажной большой гостиницы, уважаемая, — повторил Остап. — Я, кажется, ясно объяснил, товарищ, поэтому…

Но что еще хотел сказать великий выдумщик неизвестно, так как женщина вернула удостоверение Бендеру пятерку бросила в ящик стола и сказала:

— Ах, если так, тогда я размещу вас в служебной комнате, там как раз три кровати, — и, взяв ключ, повела новых постояльцев в конец коридора, где находилась «служебная» комната.

Все трое друзей были в изрядном подпитии и Остап сказал:

— День был насыщен многими эмоциями, поэтому нам не мешает пройтись.

— Если по справедливости, командор, то, конечно, не мешает, — пошатнулся Балаганов.

— И я за, Остап Ибрагимович, — кивнул Козлевич.

— Заодно и познакомимся с курортным городком, этим осколком рая вселенной, камрады, — вышел в коридор Бендер.

Друзья вышли из гостиницы, пресекли площадь и пошли по главной улице вдоль магазинов, киосков, бочек с вином и пивом.

Они подошли к двухэтажному зданию из серо-зеленого диабаза, перед которым висел огромный плакат с надписью: «Санаторий Солнечный». На здании еще сохранились надписи: «Французский ресторан «Марсель», «Центральное электрическое освещение», а дальше — «Торговля Лымаръ-табакъ».

— А вы говорите — городок мал, смотрите, какие надписи, — указал Остап.

— Кстати, Остап Ибрагимович, наша гостиница тоже носила название: «Франция», я видел старую надпись.

— Видите, какой старинный городок, детушки. Определенно он должен принести нам удачу, — засмеялся Бендер.

Компаньоны прошли мимо корпусов санатория, спустились по шоссе, вновь поднялись по нему и остановились возле строящегося одноэтажного зданьица на небольшой площади. У двух сидящих на скамье мужчин они узнали, что это строится городская автобусная станция.

Компаньоны вернулись и спустились по склону к морю. Остановились у ряда забитых свай и редкого по ним настила. Балаганов отметил:

— Командор, причал как у нашего морклуба в Мариуполе!

— Причал, товарищи, чтобы моторки могли ходить и в Ялту, и в Симеиз, если надо, — сказал мужчина с удочками, идя от моря.

— Спасибо, уважаемый, за информацию, — сказал ему Остап.

— Закурить у вас, любезные, не найдется? — спросил рыбак.

— Это можно, — достал Бендер из кармана пачку папирос «Южные» и, раскрыв ее, протянул просителю.

— Премного благодарствую, товарищ, — закурил рыбак, — Никак, санаторные?

— Да, вроде бы, товарищ, — улыбнулся ему Бендер и закурил сам. Балаганов и Козлевич не курили, а командор иногда баловался: то ли для форса, то ли, чтобы помочь себе в раздумьях. Поэтому у него всегда были папиросы высшего сорта.

Дальше компаньоны пошли берегом и вышли к розовому домику. Перед ним на столбике белела фанерная дощечка с надписью: «Чайный домик Воронцовского дворцового комплекса». А внизу еще одна: «Просьба не повреждать! Штраф!».

Великий исследователь-искатель подошел к шести колоннам, разграничивающим сооружение на две части:

— Вот перед нами «Чайный домик», камрады.

— Смотрите, командор, мелкое море, а вокруг скалы, — указал Балаганов. — Как же сюда подходили корабли?

— А они сюда и не подходили, Шура, как я понимаю. Суда подходили к скалам со стороны моря. А графиня, как нам известно из рассказов, уплыла к ним на шлюпке. Эх, может быть, где-то здесь и спрятаны графские сокровища, детушки вы мои?

— Да, Остап Ибрагимович, возможно. А вон, смотрите, братцы, внизу как будто и бухта, как я понимаю, и какое там волнение, а? — указал Козлевич. — Да, купаться нам, наверное, и завтра не придется, — вздохнул он.

— Ой, командор, Адам Казимирович! — воскликнул Балаганов, — смотрите какой зеленый огонь!

Все трое подошли ближе к ограде, отделяющей площадку у «Чайного домика» от лестницы, ведущей к морю, и залюбовались зелеными вспышками морского маяка на мысе Ай-Тодор.

— Маяк ограждает корабли от скалистого берега, камрады, — насмотревшись на вспышки зеленой звезды, сказал Бендер. — А теперь держим курс влево, и, как я понимаю, по этой аллее мы выйдем к дворцу, а там и гостиница наша… Так «Францией», значит, она называлась, Адам? — взглянул Остап на Козлевича.

— Да, там старая надпись имеется, братцы, — ответил тот.

— Это хорошо, что мы с вами проделали вечернее ознакомление с Алупкой, произнес Бендер. — Завтра нам будет не до того. Как только откроется дворец, мы должны сразу же идти туда с экскурсиями.

Когда же на небе засияли звезды, и Большая Медведица четко указала где се вер, а где юг, компаньоны вышли к дворцу. Пересекая его двор со стороны северного фасада, они вдруг услышали:

— Эй, что за народ здесь ходит?

Из тени под деревом вышел ночной сторож с ружьем за плечами:

— Ночью ходить здесь не положено, граждане, — поправил он оружие за плечами.

— А мы от моря идем к себе в гостиницу, отец, — пояснил ему Остап. Друзья остановились и с интересом смотрели на ночного стража у дворца.

Кроме ружья, у него в руках была газета.

— Что папаша, в темноте читаешь? — засмеялся Бендер.

— Почему в темноте, граждане, читал при свете, — указал он на электроосвещение у ворот, где были открыты двери привратницкой. — Но в газете такое, что вот и держу все ее… — вздохнул сторож.

— Что же там «такое», папаша, — спросил Остап. — Родственники графа Воронцова приезжают? Новое землетрясение ожидается?

— И не то, и не другое, товарищи… В газете, значит, о казни лейтенанта Шмидта говорится.

— Лейтенанта Шмидта?! — невольно шагнул к сторожу Балаганов.

— Лейтенанта Шмидта… — протянул и Бендер, взглянув на рыжекудрого своего «молочного братца», названного сына героя. — И что же там о нем пишут, расскажите?

— Это можно, ночь скоро пройдет… Значит так, повели Шмидта на расстрел, а моряки значит того, не решаются. А адмирал как закричит: «Не выполнять повеление равносильно бунту!» Аж шея его побагровела: «Вы должны его расстрелять! Государь торопит казнь!» А у того на глаза пленка наползла, как у зарезанной курицы…

— У лейтенанта Шмидта? — спросил Балаганов.

— Да у того, кто должен расстрелять героя, друга Шмидта, они учились вместе. Он клялся в свое время, ирод, в верности Шмидту на Севастопольском кладбище после его речи. «Слушаюсь», — ответил он адмиралу и пошел…

— Расстреливать друга? — выдохнул Балаганов.

— Да. Тут пишется, — тряхнул свернутой газетой сторож, — рассвет был мутный, злой. Густой туман, мрачность легла на берега. Его поставили и матросов… А Шмидт узнал своего дружка-палача, значит, и так громко и просто говорит в необычайной тишине: «Миша, скажи своим людям, чтобы они целили вернее». И взгляды друзей встретились… Лицо Шмидта было бледно. И он еще сказал: «Хоть раз в жизни не трусь и не тяни», — сказал герой громко и отчетливо. — И рассказчик снова тряхнул газетой: — Затылки у матросов дрожали, и приклады винтовок судорожно постукивали о землю… А когда прицелились, тот махнул рукой и отвернулся. Защелкали вразброд вороватые выстрелы и… Николай Шмидт упал…

— Вы знали об этом, Шура? — спросил Бендер.

— Ой, нет, командор, если по справедливости… — прошептал тот.

— Так рассказывать еще, товарищи? — взглянул на одного, другого и третьего ночной страж дворца.

— Да-да, конечно, конечно, папаша. Хотя мы завтра и почитаем сами в газете, но не терпится узнать, что дальше?

— А после казачья сотня прошла над его телом и утрамбовала землю, чтобы не было видно даже того места, где зарыт поднявший руку на царя и дерзко объявивший себя командующим Черноморским флотом… непременно он, подлец, пить хочет, к фонтану Трильби направляется…

— Вы про что, папаша? — спросил Бендер.

— Кот гулять вышел. Воду пьет только из водостока Трильби…

— Чудно, старик, — дернул усы Козлевич, глянув на важно идущего огромного кота.

— Закури, папаша, — раскрыл перед ночным сторожем пачку «Южных» Остап. — Да мы пойдем… Величать вас как, уважаемый?

— Иванычем, спасибо за папироску, товарищ, — взял и начал закуривать старик. Да вы погодите, тут еще главное… Идемте к свету, — подошли к освещению у привратницкой. — Вот, читайте, — протянул газету Иваныч, — глаза у вас лучше, граждане-товарищи…

Бендер взял газету и под светящимся электрическим фонарем прочел место, указанное Иванычем.

— «Приговорен к расстрелу капитан царского флота С, руководивший казнью лейтенанта Шмидта. В последнее время С. был смотрителем маяка. Он учился вместе со Шмидтом в морском корпусе и даже был его другом. Приговор приведен в исполнение»…

— Вот, значит, как, товарищи, — пухнул табачным дымком Иваныч.

— Выходит, уважаемый папаша, бывай, мы пошли, — вернул газету старику Остап.

Балаганов тоже попрощался каким-то невеселым голосом, а Козлевич буркнул в усы что-то вроде «до свидания». И когда отошли от сторожа, Остап спросил:

— Что скажете, бывший названный сын лейтенанта Шмидта? Балаганов немного помолчал и ответил:

— Но и вы однажды им были, командор, если по справедливости.

— Это был, так сказать, небольшой эпизод, Шура. Не будьте прежним пижоном и не заостряйте на нем внимание общественности, — парировал Остап, взглянув на Козлевича.

— Трагедийно, конечно, братцы, — ответил Адам Казимирович, не вникая в суть язвительного обмена репликами своих друзей.

Весь следующий день искатели графских сокровищ ходили с разными экскурсионными группами по дворцово-парковому ансамблю графа Воронцова. Находясь в группе одного экскурсовода, они слышали:

— В основном Алупкинский дворец выдержан в стиле Тюдоров. Это стиль английской архитектуры шестнадцатого века. Но при проектировании дворца были учтены особенности Крыма, долгое время находившегося под турецко-татарским владычеством. Этим объясняется архитектура главного фасада центрального корпуса, который напоминает вход в мусульманские мечети. А многочисленные башенки, завершающие стены, как вы видите, повторяют детали восточных минаретов. Главный подъезд к дворцу, откуда мы с вами пришли, начинается с западной стороны, от Симеиза. Подходящих и подъезжающих встречали здесь строгие монументальные башни с бойницами. Узкий, мрачный проезд ведет в парадный двор. Проезд проходит между Шуваловым корпусом и хозяйственным зданием. Между ними перекинут легкий висячий мостик для крепостных музыкантов, которые из хозяйственных помещений проходили на балкон, расположенный в столовой… Как видите, проезд привел нас в парадный двор дворца, — говорила экскурсовод, когда группа вместе с компаньонами пришла туда. — Отсюда открывается красивый вид на парк, Алупку и горные зубцы величественной горы Ай-Петри. Главный корпус дворца, часовая башня, восточный флигель, — проводница указала рукой на достопримечательности, ограничивают парадный двор с трех сторон, а с севера его отделяет от парка только невысокая опорная стена…

Экскурсовод покашляла немного и продолжала:

— Сейчас мы находимся у северного фасада центрального корпуса дворца. Многогранные колонки, выступающие над крышей и заканчивающиеся красивыми декоративными навершиями, стены, завершающиеся зубцами, остроконечные купола характерны для готической архитектуры. Но окна-эркеры и дымовые трубы с прорезными верхами, — это уже английская архитектура эпохи Возрождения. Ну, а теперь оглянемся и увидим скромную по архитектуре четырехгранную часовую башню, а слева от нас — восточный флигель. Они как бы подчеркивают строгость и простоту северного фасада.

Примкнув к группе экскурсантов, искатели клада слышали:

— В оформлении парадного кабинета и некоторых других комнат дворца отчетливо просматриваются элементы английской архитектуры шестнадцатого века. Тогда внутренние помещения отделывались деревом. Панели кабинета, массивные двери, оформление окон — все выточено из дуба. Потолок производит впечатление деревянного, но это роспись масляными красками по алебастру. Его украшает изящный лепной орнамент. С общим тоном интерьера прекрасно сочетается цвет камина из мрамора коричневых оттенков. Во дворце Воронцова для сохранения английского стиля применено каминное отопление, которым почти не пользовались, так как дворец был летней резиденцией, и зимой здесь никто не жил.

Услышав это, Балаганов шепнул Бендеру:

— Может, в каминах и спрятано, командор?

— Тише, камрад Балаганов, тише, слушайте и смотрите, изучайте где что, прошептал ему Бендер.

— Поскольку в оформлении этой комнаты преобладают элементы английской архитектуры, то и мебель здесь английской работы первой трети девятнадцатого века. Кресла, стулья, диван — массивные, богато украшенные резьбой и инкрустированные различными материалами, — выглядят торжественно и парадно. Книжный шкаф черного дерева выполнен во Франции в стиле Буль. Перед вами портрет владельца дворца Воронцова, написанный немецким художником Францем Крюгером. А портрет жены Воронцова написан неизвестным художником девятнадцатого века… Оформление парадного кабинета дополняют изделия прикладного искусства из бронзы — канделябры, часы, мелкая пластика… А теперь перейдем с вами в Ситцевую комнату, — повела экскурсовод группу дальше. Когда экскурсанты вошли, продолжила:

— Стены этой комнаты, служившей приемной, небольшой гостиной, обтянуты ситцем, представляющим большую ценность, — он сохранился со времен строительства дворца. Ситец изготовлялся на Иваново-Вознесенской либо Московской мануфактуре. Переплетение окна в этой комнате характерно для готики. Камин сооружен из мрамора, цвет которого подобран с учетом основной цветовой гаммы рисунка на ситце — теплого, красноватого оттенка.

В первой половине девятнадцатого века гостиные, отделанные ситцевыми тканями, обставляли легкой мебелью, тоже обитой ситцем в тон стен. Диван, кресла с мягкими овальными спинками близки по стилю к мебели Генриха Гамбса, придворного мебельщика Александра I.

При упоминании имени мебельщика перед глазами Остапа невольно возник столовый гарнитур предводителя дворянства Воробьянинова и его двенадцать стульев с бриллиантовым дымом мадам Петуховой. «Может быть, и здесь такое же мифическое дело, как и тогда?» — мелькнуло у него в голове. — «Нет, здесь другое, выяснить где, а уж потом добраться до клада», — ответил он мысленно сам себе. — «Но как выяснить, где?» — тут же он задал себе вопрос. И не ответив, переключил свое внимание на экскурсовода, которая говорила:

— Гостиные дворцов обычно украшали живописными пейзажами и портретами. В этой комнате находятся работы преимущественно русских живописцев восемнадцатого и первой половины девятнадцатого века. Каждое полотно имеет подпись авторов: Левицкого, Боровиковского, Щедрина, Чернецова… Прочтите, кому интересно, и мы переходим в Малую гостиную или Китайский кабинет, — пошла из комнаты экскурсовод, увлекая за собой группу.

— Да, жили люди… — сказал со вздохом кто-то.

И Остапу подумалось, что кто-то когда-то уже говорил такие слова или подобные им, но где и когда вспомнить — не мог. Он только посмотрел на сказавшего и качнул головой в знак согласия.

Так переходя из одной комнаты в другую, компаньоны побывали и в гостиной, носившей название Китайского кабинета, поскольку здесь находились вещи китайской работы. Прошли вестибюль, строгий по отделке, несколько суровый и мрачный, выдержанный в стиле позднеготической архитектуры. Послушали экскурсовода в Голубой гостиной, светлой и нарядной, которая была расположена рядом с неприветливым вестибюлем. И дважды побывали в Зимнем саду, который служил своеобразным переходом из центрального корпуса в столовый. В зимнем саду экскурсанты-искатели увидели среди зелени парковые скульптуры из белого мрамора: «Девочку» итальянского скульптора Корбелини и «Первые шаги» французского мастера Маркеста. В центре, у фонтана, долго любовались еще тремя скульптурами: «Аполлон Бельведерский», «Купающаяся Афродита» и «Муза астрономии Урания». Тут же, у южной стены, рассматривали ряд скульптурных портретов: Екатерины II, три произведения французского скульптора Дени Фуатье, в центре — портрет бывшего владельца дворца Воронцова, справа — его жены и слева — отца. В конце скульптурной портретной галереи увидели бюст Вильяма Питта-младшего — главы английского правительства, во времена которого отец Воронцова был послом в Англии.

Осмотрели самое большое помещение дворца — парадную столовую. Величественные пропорции зала, огромные окна, занимающие почти всю южную стену, придавали комнате торжественный, парадный вид. Столовая была отделана резными панелями. Два камина — облицованы шлифованным диабазом с искус ной тонкой резьбой. В центре в виде камина сооружен фонтан, отделанный майоликовыми плитками. Фонтан играл декоративную роль и в то же время имел практическое значение: вода из скульптурного украшения, маскарона, стекала в мраморную раковину, оттуда — в резервуары, служащие для охлаждения вин.

— А для чего этот балкончик над фонтаном? — спросил Балаганов у очередного экскурсовода, так как компаньоны побывали здесь уже дважды.

— Балкончик предназначался для крепостных музыкантов, товарищи, — пояснил проводник по дворцу. — Обстановка столовой выдержана в характере всего оформления зала. Вы видите гладкие полированные столы, стулья и сервант красного дерева. Они отлично гармонируют с дубовой отделкой комнаты. Стол, состоящий из четырех столов на массивных тумбах, и стулья выполнены русскими мастерами в тридцатых-сороковых годах девятнадцатого века по английским образцам…

— Остап Ибрагимович, — зашептал Козлевич, — обратите внимание на тумбы столов, вот где может храниться клад графини, никому и в голову не придет, а?

— Возможно, Адам, возможно, — ответил шепотом Остап и заглянул под стол.

— Вы что-то там потеряли, — тут же спросила экскурсовод, прервав свою речь о картинах на стенах столовой.

— Нет, нет, просто как специалист по мебели, интересуюсь, — поспешил заверить ее Бендер.

— Три картины известного французского художника Гюбера Робера изображают итальянскую природу: «Пейзаж с обелиском», «Водопад в Тиволи» и «Терраса». А на панно, расположенном у входа в зимний сад, как вы видели, художник изобразил парк Эрменонвиль в окрестностях Парижа с тополиным островом… Как вы видите, товарищи, торжественность всей обстановки столовой подчеркивают бронзовые канделябры, часы, вазы, изделия из фарфора и хрусталя. Обратите внимание на малахитовые канделябры…

Но Остап, слыша эти слова, обращал внимание не на канделябры, а на устройство запоров на окнах столовой, и, пройдя к новой группе в зимнем саду, незаметно рассматривал запорные устройства и здесь. В его голове созревал план забраться ночью во дворец через окна или двери южного фасада. С этой стороны, как он определил, ночью вряд ли будет похаживать ночной сторож, а тем более — гуляющие парочки из санаториев.

Бендер подошел к открытому окну и вдохнул свежий воздух, струящийся из Нижнего парка. Он изучал устройство запоров. И тут он увидел, что каждое окно имеет внутренние дубовые ставни, складывающиеся книгой. «О, это осложняет дело», — подумал Остап, увидев накидное запорное устройство ставень.

— М-д-а… — протянул он озадаченно и пошел с экскурсантами в бильярдную, куда вела дверь из столовой.

— Эта комната предназначена для игр и отдыха, товарищи, — говорил экскурсовод — молодой человек среднего роста в очках и с хохолком на голове. — Отделка потолка, панелей и камина повторяет элементы оформления вестибюля и столовой, только здесь, как вы видите, она сдержаннее, скромнее. А стены без орнаментов удобны для размещения на них живописных полотен. Перед вами два больших натюрморта фламандского художника Снейдерса…

Но и здесь, Остап, слыша о художниках голландской живописи, старых мастерах Фландрии и Италии, продолжал изучать открывание окон и их прикрытие внутренними ставнями.

— Хорошо бы, камрады, пожить нам какое-то время в самом дворце. Познакомиться детально с его устройством. Но для этого надо иметь свободный доступ в его комнаты. Эх, если бы нам приобрести путевки в санаторий, который размещается в жилом корпусе. Называется он «Десять лет Октября» и имеет всего 60 мест. Но это немыслимо. Дворцовый санаторий, как я выяснил, является почти что правительственным, — говорил Остап, приглаживая туфлей гравий. Живут там избранные.

Компаньоны сидели на скамье в Верхнем парке дворцового комплекса у овального озера и смотрели на плавающих белых лебедей и на группки прогуливающихся курортников.

— Смотрите, командор, Адам Казимирович, а среди белых и черный появился, из будки плюхнулся в воду, — отвлекся от разговора Балаганов.

— Да, детушки, как в балете, белые и черный вдруг, — усмехнулся Остап.

— А может быть, Остап Ибрагимович, нам устроиться на квартиру обслуживающего персонала? Которые живут в хозяйственном корпусе? — посмотрел вопросительно на своего предводителя Козлевич.

— Я уже думал об этом. Но такого варианта в настоящее время нет. Там, где берут квартирантов, занято приезжими. Да и что нам может дать проживание в хозяйственном корпусе? — двинул плечами Остап. — Доступ надо иметь к самому дворцу, камрады.

— Ой, слушайте, Бендер, я совсем забыл. Когда я ходил за покупками в лавку, то читал объявление, что во дворец требуется слесари водопроводчики, и я подумал…

— Шура! — Бендер сиял как человек, долго искавший очень нужную вещь и вдруг наткнувшийся на нее. Умиленно глядя на своего молодого друга, он даже пригладил его рыжие кудри: — Да вы просто информационный кладезь, как я вижу. Адам, вам знакомо слесарное водопроводное дело?

— Ну, Остап Ибрагимович, — пригладил свои незабвенные усы Козлевич, — какой же я был бы автомеханик, если бы не разбирался в любом слесарном деле, важно ответил он.

— Итак, камрады, — встал и хотел что-то сказать Остап, но запнулся. Экскурсовод подвела группку туристов к скамье, где сидели единомышленники и объявила:

— А вот эта скамья, товарищи, знаменательна. Во время пребывания в Крыму на ней любил посиживать наш великий пролетарский писатель Алексей Максимович Горький… Как вам известно, бывал он в Крыму неоднократно, в том числе и в Алупке, и в Кореизе. А теперь, товарищи, пройдем с вами дальше и увидим очаровательное дерево. Это чилийская араукария…

Как только группа экскурсантов отошла, великий искатель графского золота продолжил:

— Устраиваемся водопроводчиками во дворец, друзья. И не будем откладывать это дело в долгий ящик. Сейчас же отправляемся поступать на работу.

Компаньоны встали, но Козлевич сказал:

— Остап Ибрагимович, идти наниматься в таком нашем виде? Слесарями?

— Да, наш нэпманский вид никак не соответствует профессии водопроводчика, — согласился Бендер. — Слесарному положению, — добавил он. — Срочно меняем экипировку, голуби-искатели миллионного корма.

Компаньоны обошли парковое озеро и прошли по аллее мимо диабазовой скалы с табличкой «Архитектурный памятник. Охраняется государством» к лестнице из парка. Вышли к площади, где был местный базар. Но нужных рабочих вещей они там не купили. А тем более, не нашли там большого раздвижного ключа, с каким обычно ходят водопроводчики. Уже один вид такого ключа в руках мастерового человека говорил о его принадлежности к сантехникам.

На следующий день они отправились в Ялту, где был большой базар, и по дешевке приобрели поношенные рабочие одежды и два больших раздвижных ключа. Но когда вернулись в Алупку и Козлевич хотел поставить «майбах» в каретную, их встретил знакомый дворник и сказал:

— Я, конечно, извиняюсь, но машину в каретную ставить больше нельзя, товарищи, так как директор…

В это время к ним подошел культурного вида человек, со шрамом на лице, и представился:

— Я директор дворца-музея, товарищи. Каретные теперь нужны для нашего хозяйства и автомобиля, который мы получили по разнарядке.

Компаньоны, еще не переодетые в рабочие одежды, стояли перед ним как школьники, которым сказали, что им больше курить в туалете не разрешается, а если они будут курить, то вызовут их родителей и исключат из школы.

— Очень рады были с вами познакомиться. Мы археологи и поэтому… — Что еще мог сказать великий искатель сокровищ, когда их респектабельный вид никак не мог походить на мастеровых сантехников. Он вынужденно представился: — Председатель общества Бендер Остап Ибрагимович…

— Очень приятно, товарищ Бендер. Я — Вирзгал Ян Янович, директор, как я уже говорил, — повел рукой он полукругом, показывая этим самым, что всего дворцового комплекса. Слушая его слова, можно было без труда уловить в их произношении акцент прибалтийца.

«Несомненно проверенный товарищ, из числа преданных революции, так называемых, «красных стрелков», — подумал Бендер без какой-либо симпатии к директору, который теперь не только не приблизил их ко дворцу, как водопроводчиков, но и выдворяет их автомобиль из бывшего графского каретного отсека.

— Да, но вам требуются водопроводчики, как я читал… — промолвил неожиданно Балаганов.

Бендер недоуменно взглянул на него и тут же, наступив туфлей на носок его обуви, произнес быстро:

— Да, да, Ян Янович, читали… В нашей археологической экспедиции есть два товарища, которые смогли бы…

— О, спасибо, спасибо, товарищ Бендер. Не требуется уже, товарищи, наняли двоих, и они уже работают по этой части.

— Ну что ж, хотели помочь, оказать услугу, но раз так… — грозно взглянул на своего «молочного брата Васю» Остап.

— Премного вам благодарен, что вы не безучастны к нуждам нашего дворца-музея, товарищи. До свидания, прошу посетить, если еще не были во дворце, а если были, то…

— Да, уважаемый товарищ директор, мне сказали, что в подвале дворца очень много интересных картин, которые не выставлены еще для показа. Нам было бы очень интересно взглянуть на них, товарищ Ян Янович, — вдруг пришла в голову Бендера такая мысль.

— О, да, там много интересных произведений, товарищи. Это можно устроить. Товарищи графы оставили нам неплохое наследство, честно надо сказать. Так что… — подумал Вирзгал немного и сказал: — Завтра у нас будут представители из наркомата культуры, которые сейчас отдыхают в Крыму, вот вы и можете присоединиться к этой группе, которую поведу я сам, товарищи археологи, — улыбнулся директор.

— Ой, спасибо, ой, спасибо, уважаемый Ян Янович, — рассыпался в благодарностях Остап. За ним последовали слова благодарности и из уст его друзей.

— Когда нам быть и где? — уточнил председатель археологов.

— В десять утра у центрального входа, товарищи, — обернулся, уже уходя, директор. И приказал: — Федоренко, пойди и поснимай наши объявления о найме слесарей.

— Будет сделано, Ян Янович, иду, иду, — сделал шаг за директором дворник.

— Я что, всей душей, товарищи, но вы видели, директор… — вернулся к нанимателям каретной дворник, и развел руками, сожалея об уплывшей от него плате за постой.

— Ничего, папаша, на дворцовом сарае свет клином не сошелся, извиняем тебя, конечно, — сел в автомобиль Остап, где уже восседали Балаганов и Козлевич.

— Да я, что, раз директор сказал… — проговорил уже вслед отъезжающему «майбаху» дворник, — сам-то я интерес имею, товарищи дорогие… — и, вздохнув, пошел восвояси.

— Шура, какой леший дернул вас вступать в разговор по слесарным делам? Вы же видите, как все сложилось? Какие же мы можем быть водопроводчики в таком нэпманском виде?

— Да я, если по справедливости, командор, имел в виду совсем другое… — замялся Балаганов.

— Что же можно здесь придумать другое, молочный братец? — усмехнулся Бен-дер, желая заглянуть в глаза Балаганова, который повернулся к нему боком.

— Поскольку мы уже представились, как археологи, да и вид наш директор увидел… Так что мы в водопроводчики не проходим. Поэтому я подумал… — замялся Балаганов, — вызвать в Алупку Исидора Кутейникова и Сан Саныча Мурмураки, командор. Они подошли бы для этой роли.

— Ну, Шура… — покачал головой Бендер. — Вы слышали, Адам, что выдумал наш братец? Мыслитель. Спиноза. Поставщик немых сцен в крымских драмах.

— Это было бы возможно, Остап Ибрагимович, если бы директор… — обернулся Козлевич.

— Да, командор, если бы места на работу во дворец были еще свободны, — договорил за автомеханика Балаганов.

— Ох, детушки, как все же непрактично вы смотрите на положение дел. Предположим, что есть еще вакансии, вызвали и устроили во дворец на работу наших сотрудников клуба «Два якоря» и что? Какой прок будет от них? Разве мы можем посвятить их в тайну нашего поиска? Нет, голуби мои, это не вариант. Хотя вы, Шура, и проявили свое совершенствующееся мышление.

Выехав со двора, они остановились для разговора на дворцовом шоссе, у водостока в огромную каменную прямоугольную чашу Возле водостока какой-то человек громко говорил:

— Именно здесь и поили графских лошадей, слышь, Дмитрий, — зачерпнул ладонью холодную ключевую воду, поднес ее ко рту и отхлебнул.

— Нет, камрады, если пить, то из водостока «Трильби», — сказал Бендер и переспросил Козлевича, который уже задал вопрос:

— Куда поедем? Ваши предложения, детушки? Но я считаю, в Ялту возвращаться нам не следует. Обоснуемся здесь.

— Верно, командор. Гостиница у нас есть. Только гараж нужен для нашего четырехколесного друга, Адам Казимирович, — тряхнул рыжекудрой головой Балаганов.

— Да, братцы, чтобы я не был все время на положении охранника нашего «майбаха», — подтвердил Козлевич.

За полчаса до назначенного времени Остап со своими единомышленниками прогуливался у центрального входа Воронцовского дворца. Во дворе экскурсоводы уже проводили беседы с группами туристов. К западному и восточному входу в дворцовый комплекс подкатывали автобусы «Крымтура», экипажи, пролетки и высаживали все новых и новых посетителей музея. Многим хотелось взглянуть на чудесное творение рук человеческих, на то, как жили раньше графы.

Ян Янович появился неожиданно, когда прямо во двор въехал легковой «форд» с четырьмя московскими руководителями культуры. Директор встретил их у машины, обменялся с ними рукопожатиями и пригласил жестом входить во дворец.

Бендер уже был рядом. Поздоровавшись с Вирзгалом за руку компаньоны Остапа, однако, затоптались в нерешительности, видя важных столичных деятелей. Но Бендер подтолкнул одного и другого, и они вошли в вестибюль вслед за москвичами.

Группу из семи избранных по всем помещениям дворца вел сам директор. Все, что он говорил гостям, компаньонам было уже известно из их неоднократных экскурсий. Но когда вышли к южному входу центрального корпуса, то все стали слушать с большим вниманием:

— Мы находимся у южного фасада дворца, товарищи. Он обращен к морю, имеет весьма нарядный, праздничный вид, — говорил директор-экскурсовод. — В оформлении фасада ярко выражены элементы восточной архитектуры. Вы видите глубокую нишу, обрамленную двойной подковообразной аркой. Она украшена лепным орнаментальным рельефом. Легкие балкончики с майоликовыми решетками разнообразят одноцветную окраску портала. Восточный характер ниши подчеркивает идущая по фризу надпись на арабском языке. Она шесть раз повторяет восточное изречение: «И нет всемогущего, кроме Аллаха». Наверху портал украшают две башенки-минареты. Формы портала заимствованы из восточной архитектуры и напоминают портал большой мечети в Дели, построенной в 1658 году… А теперь прошу сюда, товарищи… — пригласил Вирзгал гостей, отойдя от портала дальше. — Отсюда уступами спускается в парк «львиная терраса» лестница, украшенная тремя парами львов. Львы изваяны из белого каррарского мрамора в мастерской итальянского скульптора Боннани.

— Слева и справа, перед самым порталом, застыли на страже бодрствующие львы, которые являются копиями с работ Кановы, украшающих гробницу папы Клемента XII в Риме, — прошел дальше директор-экскурсовод. — А это — пара пробуждающихся львов, смотрите, товарищи, И еще ниже…

— Замечательна фигура спящего льва, здесь имеется и надпись — «Боннани». В мрамор скульптор как бы вдохнул жизнь и перед нами живой лев, спящий глубоким сном, положив мощную голову на лапы. Смотрите, как выразительно его сильное и упругое тело.

Если у верхних львов гости, да и компаньоны, были сильно захвачены виденным, то глядя на спящего льва, они с большим трудом смогли оторвать свои взоры от изумительной скульптуры гениального мастера.

— Поднимемся выше, товарищи, — пригласил Ян Янович группу, идя по ступеням вновь к порталу. Здесь он указал на два парных мраморных фонтана, говоря: — Они состоят из двойных бассейнов и двух чаш на круглых опорах, увенчанных причудливыми цветками. Заглянем чуть влево, товарищи, к изгибу здания, здесь вы видите «цветочный фонтан» из многолетнего вьющегося растения… — и произнес по слогам: — буссен-гальции. Здесь струи воды заменены зелеными струями листьев. А ниже вы видите изумительный по изяществу мраморный фонтан «Раковины».

— Командор, мы же здесь были и слышали… — заглянул в лицо Бендера Балаганов.

— Помолчите, братец, главное не это… — отстранился от «братца» Остап. Все пошли за Вирзгалом, который продолжал:

— Теперь мы правее портала и спускаемся к подпорной стене, перед нами чудесный фонтан, напоминающий знаменитый бахчисарайский «Фонтан слез», воспетый Пушкиным…

— Мы проезжали этот самый Бахчисарай, Остап Ибрагимович, — буркнул в усы Козлевич. — В Севастополь когда ехали.

Остап кивнул и промолчал, слушая проводника экскурсии.

— Фонтан отличается тонкостью отделки деталей, — говорил тот, — стройных белых и темных колонок и небольших чаш, по которым стекают капли воды. А еще ниже… — подошел к краю стены Вирзгал, — спускаться не будем… Надо обходить, чтобы увидеть…

— Да, это займет время, Ян Янович, — начальствующим тоном проговорил солидняк, очевидно, старший по рангу своих коллег, глядя на наручные часы.

— Да, я только скажу, что у большой глыбы диабаза расположен фонтан, украшенный горельефными изображениями двух амуров с вазами и стилизованным дельфином, — прошел вновь к южному входу дворца директор-экскурсовод. — Теперь войдем и поднимемся на второй этаж, товарищи, — пояснил он.

— Вот теперь главное, Шура. Побываем там, где мы еще не были, а вы говорили… — негромко произнес Бендер, поднимаясь по лестнице вместе с гостями.

— Да, я — что, я просто отметил, что… — прошептал Балаганов, подталкивая впереди идущего Козлевича.

Когда все вышли на второй этаж, Вирзгал сказал: — Здесь находились жилые помещения, предназначавшиеся для семьи Воронцовых. Эти комнаты, куда никогда не поднимались гости, резко отличаются от парадных залов. В них нет и никогда не было декоративной отделки, особенного художественного оформления.

И пока присутствующие осматривали, удивляющие их скромностью жилые помещения, Ян Янович говорил:

— Это простые по планировке и отделке комнаты были обставлены мебелью, удобной для пользования, но не представляющей художественной ценности. Интересна обстановка только маленькой комнаты для отдыха, так называемой, Турецкой. Кресла в ней персидской работы первой половины XIX века. Они поражают необычайно тонкой инкрустацией из пластинок слоновой кости, смальты, черного дерева и металла. В орнамент искусной мозаики вплетается надпись на арабском языке: «Это кресло предназначено для короля, но если у тебя смелость — сядь в него». А вот круглый металлический стол, товарищи, он тоже богато инкрустирован, — указал экскурсовод и, подойдя к окну, продолжил. Из окна Турецкой комнаты, как и изо всех окон второго этажа, открываются великолепные виды на море, парк…

Начальствующие гости и примкнувшие к ним компаньоны долго любовались изумительными видами с одной стороны кабинета — моря, с другой — парка и гор.

— Вы говорили, что здесь главное, командор, — прошептал Балаганов. — Если по справедливости, то…

— Нет, Шура, главное внизу, в подвале, я думаю, — смотрел на синеющий морской горизонт Бендер. — Но и здесь нам присмотреться не безынтересно…

— Если не возражаете, — прервал негромкую беседу с одним из гостей Вирзгал, — то мы сейчас спустимся в подвальную часть дворца и познакомимся с живописными произведениями…

Группа спустилась по лестнице в ярко освещенный электричеством подвал, и все увидели множество картин в рамах и без них. Они висели на стенах, стояли по нескольку в ряд, прислоненные к стене, лежали на стеллажах и столах. Если московские экскурсанты начали с большим интересом рассматривать полотна живописи, то великий искатель графских сокровищ и его компаньоны, как минеры, которым надлежит отыскать в подвале бомбу, готовы были колупать штукатурку, чтобы обнаружить следы замурованного в одной из стен золотого клада. Еще до этого Бендер проинструктировал своих единомышленников как себя вести в подвале. Великий предприниматель не исключал возможности, что именно здесь, в какой-нибудь стене подвала, графиня и замуровала свои ценности.

— Смотрите в оба, голуби-детушки, во все глаза. Так как штукатурка девятнадцатого года должна отличаться от штукатурки на яичном белке прошлого века, когда строился дворец, — наставлял он своих друзей помощников.

Теперь все трое похаживали по подвалу и, слушая директора музея, смотрели на свободные участки стен и даже под висевшие на них картины, «во все глаза», как говорил Остап Бендер.

Ян Янович говорил:

— Во дворцах восемнадцатого — первой половины девятнадцатого века почти всегда находились собрания живописных произведений старых мастеров. Художников Голландии, Фландрии, Италии, и других… Вот смотрите, два больших натюрморта Снейдерса, очень характерны для фламандской живописи. На одном — овощи, дичь, фрукты. На другом изображена кладовая рыб с дарами моря: здесь крабы, различные рыбы, лангусты, устрицы. Перед вами еще один натюр морт этого же художника. «Кладовая овощей» назвал он его. Зелень, свежие овощи… А это — «Портрет женщины в черном», предположительно работы Генрика ван Влита. Изображена немного застенчивая, как бы стесненная в движениях, женщина.

— Интересны и марины, товарищи, и небольшие жанровые сцены голландских художников…

— И что все это так и лежит, висит и не экспонируется народу? — пробасил солидняк. — Не дело это, Ян Янович, не дело, — он укоризненно посмотрел на директора.

— Да, такие картины… — вздохнул другой.

— К сожалению, товарищи, — ответил Вирзгал, — Во дворце нет специального помещения для картинной галереи. Живописные полотна, как вы видели, украшают стены многих парадных комнат. Больше всего их в бильярдной и небольшой комнате-артистической, граничащей с голубой гостиной. Но мы все время меняем экспозицию, Константин Евсеевич. С первого числа вот освежим ее новыми произведениями. Английского художника Хогарта Уильямса, нидерландского художника Паурбуса Франса, Нетшера Каспара, Гюбера Робера и других художников.

— Но пора и русских выставлять для народа, товарищ Вирзгал, — пробурчал недовольно худощавый москвич в очках.

— Обязательно, товарищи. Планируем экспонировать портретистов Левицкого и Боровиковского, пейзажистов Щедрина и Чернецова и наших уже советского периода…

— Это хорошо, очень хорошо, Ян Янович, — кивнул солидняк.

— Ну, если товарищи, вы насмотрелись, то можно пройти и в библиотеку дворца. Здание, где она расположена, примыкает к центральному корпусу.

Солидняк посмотрел на часы и ответил:

— Нет, дорогой товарищ Вирзгал, времени у нас нет, к сожалению. Очень Вам благодарны…

Послышались слова признательности других гостей. Компаньонам ничего другого не оставалось, как присоединиться к благодарности москвичей.

Когда выходили, Бендер с широкой до лукавства улыбкой заглянул в лицо директора и промолвил:

— А у нас время сегодня есть, дорогой Ян Янович, и библиотечный корпус можем осмотреть.

— Как-нибудь в другой раз, товарищи, я сейчас должен проводить гостей из наркомата, так что извините, товарищ Бендер.

— Да, да, понимаю, понимаю, Ян Янович, — заспешил скрасить свое неуместное заявление великий искатель местных миллионов.

Когда компаньоны вышли во двор и отделились от гостей из наркомата с директором дворца-музея, Бендер спросил, глядя поочередно на своих друзей-подчиненных:

— Что обнаружили, камрады?

— Никаких следов, командор, ни одной замазки на стенах не заметил, — стук пул себя в грудь ладонью Балаганов.

— Ни одной, Остап Ибрагимович, я тоже, — скучно ответил Козлевич.

— Это же самое могу сказать и я, детушки, — невесело проговорил Остап.

— А если бы и обнаружили, если по справедливости, командор, то — как бы мы туда попали? Да еще ночью, как я понимаю, — тряхнул кудрями Балаганов.

— То вопрос, Шура, уже другой. Дверь, ведущую туда, по дороге туда и обратно я изучил досконально.

— Да что дверь, Остап Ибрагимович, — вздохнул Козлевич. — Главное знать, где замуровано или закопано. По части дверей и я кое-что смыслю, — вздохнул он, вспомнив свой бывший промысел, наказуемый уголовным кодексом.

— Да, план. Нужен план с указанием хотя бы примерного места замурованного клада, — согласился Бендер.

— Для сегодняшнего беглого осмотра времени совсем было мало, командор. Ведь так, Адам Казимирович? — взглянул на старшего единомышленника Балаганов.

— Совсем мало, да и картины стены закрывали, — кивнул Козлевич.

— Значит, голуби, вывод: нам надо найти способ пробираться туда не раз, чтобы все обследовать, — сказал Бендер.

Выйдя из дворца-музея, компаньоны пошли по центральной площади Алупки, строя всевозможные планы тайного проникновения в подвал дворца. Так как у Остапа сложилось предположительное мнение, что клад графини спрятан именно в подвале, а не в другом каком-либо месте.

После очередных экскурсий по Воронцовскому дворцу-музею, искатели графских сокровищ сидели в Нижнем парке на скамье у шумевшего водопада.

— Я долго думал, как нам, компаньоны мои, остаться на ночь во дворце. Чтобы исследовать предполагаемые места захоронения клада. И пришел к выводу. Идем в музей с последней экскурсией, заходим в столовую, и, как только группа проследует дальше, в биллиардную, мы сразу же прячемся под тем знаменитым длинным столом. И сидим как мыши в подполье, пока все экскурсии не выйдут и дворец не закроется.

— Ох, командор, рискованное это дело, если заштопают… — испуганно повел глазами рыжий Шура.

— Если заштопают, то скажем, что я обронил запонку, — пояснил Остап. — Полезли, мол, чтоб достать…

— Нет, эту операцию я не одобряю, братец Остап Ибрагимович, — покачал головой Козлевич. — И как мы там все трое поместимся?

— Сожмемся и затаимся, как я уже говорил, как мыши, не чихать и не кашлять. В карманах иметь фонари, инструмент для открытия нужных нам дверей. Одеть самую мягкую обувь для бесшумности. И в бой, вперед, навстречу таинственным дворцовым приключениям.

— Да-а, — покачал головой Козлевич, — если бы эти приключения были бы уголовно не наказуемы, Остап Ибрагимович.

— Ох, командор, — тряхнул своими рыжими кудрями Балаганов, не высказывая своих опасений вслух.

— Э-э, детушки-компаньоны, если никто из вас со мной не пойдет на это, я попробую остаться на ночь один и поискать заветное место.

Был конец дня. Внизу за деревьями синело безбрежное море. Изредка мимо них проходили прогуливающиеся парочки. Шумел водопад, унося потоком хрустально-чистой воды опавшие листья. А единомышленники продолжали обсуждать затею тайного посещения дворца. Не придя к общему согласию, после затянувшегося молчания компаньонов, Бендер вдруг произнес:

— А Березовский? — Остап, торжественно улыбаясь, как человек, который наконец нашел решение сложной задачи, посмотрел на своих компаньонов.

Балаганов и Козлевич вопросительно взглянули на своего предводителя, ожидая дальнейших пояснений. Но Бендер ничего им не сказал, и тут же отправился к верному служаке дома Романовых.

— У меня к вам просьба, высокочтимый Петр Николаевич, — сказал он экскурсоводу после того, как обменялся с ним и его супругой Ксенией Алексеевной любезными приветствиями. — Постарайтесь завтра во дворце взять самую последнюю по времени экскурсию. В группе этой буду находиться я со своими друзьями. И мне очень надо, чтобы в столовом зале дворца вы отвлекли дежурную смотрительницу. И вместе с ней покинули столовую, господин Березовский. А я постараюсь задержаться, укрыться под тем длинным и большим столом. Я и мои друзья…

— Да, кстати, я тоже… — вставила Ксения Алексеевна. — Петр, ты попытайся перевести дежурить в столовую меня. Тогда все упроститься, господа. Я ничего не буду видеть… — улыбнулась Бендеру мадам Березовская.

— О, это было бы прекрасно, господа, — восторженно произнес Остап. — Вашу помощь высоко оценят там… — махнул он рукой в сторону невидимой отсюда заграницы.

— Что в наших силах, что в наших возможностях, господин Измиров.

— Попытаемся помочь нашими силами, господин… — не осталась в стороне от заверения и Ксения Алексеевна.

Настал день осуществления плана Остапа Бендера. Утром компаньоны выехали в Ялту. Приобрели мягкую обувь, фонари, слесарные инструменты для отмычек. И к концу дня вернулись в Алупку чтобы успеть на последнюю в этот день экскурсию во дворец-музей.

Все шло так, как и запланировал Бендер. Группа вошла в зал дворцовой столовой, и, после уже известной лекции экскурсовода Березовского, проследовала в бильярдную. В столовой остались Ксения Алексеевна и компаньоны. Смотрительница устало смотрела в окно, тройка единомышленников, делая вид, что еще не все осмотрела в столовой, готовилась раздвинуть стулья и спрятаться под столом. Но вдруг в зал вошла женщина, которая никак не походила на посетительницу Она подошла к Березовской и о чем-то с ней тихо заговорила, поглядывая на троих, оставшихся от группы.

Единомышленники переглянулись и вынуждены были приостановить задуманное. Но Остап был сыном турецко-подданного, потомком янычаров и не мог вот так просто отказаться от своего плана. Плана, вселяющего в его учащенно дышащую грудь надежду отыскать заветный клад.

Когда группа экскурсантов из биллиардной проходила через зал, закрыв от Бендера женщину, стоящую рядом с Ксенией Алексеевной, он, раздвинув два стула, юркнул между ними под стол.

Козлевич и Балаганов замешкались и не смогли проделать то же самое. А женщина, которая была не иначе, как старшей сотрудницей музея, сказала им:

— Поторопитесь, товарищи, поторопитесь, мы уже закрываемся.

И Ксения Алексеевна, глядя на нее, начала задергивать шторы на окнах. Возле женщин уже стоял экскурсовод Березовский, стараясь отвлечь старшую сотрудницу музея каким-то разговором. Но та с явным нетерпением и недовольством неотрывно смотрела на двух все еще не уходящих посетителей.

И этим двум компаньонам отчаянного смельчака Остапа-Сулеймана-Берта-Мария Бендера ничего другого не оставалось, как удалиться из зала. Проходя вдоль стола, Балаганов деланно весело сказал:

— Если по справедливости, командор, то я же говорил, что все не предусмотришь, а, братец Адам Казимирович?

— Да-да, Остап Ибрагимович, — будто обращаясь к Балаганову произнес и Козлевич, глядя на смотрительницу, следующую за ними по пятам. — Какая красота тут, какая красота, товарищ смотрительница. Просто уходить не хочется.

— Закрываем, закрываем, товарищи, на сегодня все. Приходите завтра, пожалуйста, — ответила приказным тоном старшая сотрудница.

Было тесно. Но Бендер, поджав ноги и не дыша, затаился. Он слышал, как группа прошла через зал, что говорили Балаганов, Козлевич и невесть откуда взявшаяся новая смотрительница. «Черт бы ее побрал, — мысленно ругнул он служащую музея, — ведь надо было ей припереться именно сейчас. Непредвиденный твой просчет, Ося». Поменяв позу, он устроился немного лучше, сидя на корточках.

— Ох, будет нам от командора, — засокрушался Балаганов, когда они вышли из дворца.

— Да, братец, будет не будет, но дай бог, чтобы он удачно прожил там до утра, а затем удачно выбрался оттуда.

— Дал бы бог, дал бы бог, — промолвил Балаганов. И оглянувшись по сторонам, быстро осенил себя крестным знамением.

Сидящий под столом великий предприниматель прислушивался к малейшим звукам. Для него потянулись мучительные минуты вынужденного ожидания, когда не будет слышно каких-либо шагов по залу и когда за окнами дворца стемнеет. Ноги начали затекать. Он принял полулежачую позу, поджав под себя ноги. Ждал, как охотник в засаде на крупного зверя. В мыслях пронеслись воспоминания о том, когда он проник в редакторскую «Станка» за одним из стульев предводителя дворянства Кисы Воробьянинова. Вспомнил и встречу со знойной женщиной мадам Грицацуевой. И другое. Стрелка его карманных часов указала время прочного закрытия дворца-музея на ночь. С этих минут к охране его снаружи приступал ночной сторож Иваныч, с которым он недавно познакомился и узнал о судьбе палача лейтенанта Шмидта. Подождав еще немного, Остап осторожно выглянул из-под стола. За окнами уже смеркалось. В помещении было так тихо, что великий комбинатор отчетливо слышал биение своего сердца. Он вылез из-под стола и неслышными шагами двинулся по комнатам дворца.

Освещать фонарем свой путь не было надобности. Из больших окон южной стороны лился лунный свет с моря.

«Но где же, где же, графиня, спрятаны ваши сокровища?» — прошептал он, держа в руке не включенный фонарь. В зимнем саду на него, как показалось Остапу, укоризненно смотрели лица скульптур. И он прошептал: «Ну, ну, любезнейшие, я ничего плохого не делаю. А ищу то, что принадлежало хозяевам вашим и могло быть экспроприировано классовым гегемоном. Так что лучше уж пусть оно принадлежит мне, для осуществления моей голубой мечты».

Изучив досконально план дворца, готовясь к этому ночному вояжу, Остап стремился прежде всего проникнуть в его подвал. Так как, по его предположению, именно там могли быть спрятаны графские ценности. Но когда он попытался, приложив все свои способности, открыть подвальную дверь, то понял, что без инструмента, который остался у Козлевича, это ему не удастся. Провозившись какое-то время с запором двери в подвал, он прошептал: «Проклятый замок. Да, к этой операции я не готов».

Побродив по ночному дворцу как привидение среди его роскоши, Остап осматривал все внимательно, освещая места светом фонаря. Заглядывал под картины, в камины, во все мало-мальски предполагаемые места, где могли быть спрятаны обещанные ценности. Но ничего не находил и все больше и больше убеждался в тщетности своих поисков. «Да, они могут быть спрятаны только в подвале», — прошептал он, вздохнув. Но и вторая попытка открыть дверь в подвал ему не удалась. Поняв всю безрезультатность своих усилий, Бендер вернулся в биллиардную, открыл шпингалеты окна, поднял легко скользящую по пазам раму, пролез в образовавшийся проем и легко спрыгнул на землю, опустив оконную раму за собой.

Рассвет еще не наступил, но уже чувствовалось утро. С моря дул свежий бриз. Кроны магнолий и кипарисов покачивались.

Пройдя вдоль дворца, Остап поднялся к Верхнему парку и прошел его аллеями к гостинице.

Его друзья спали, но когда он вошел в комнату, то, как ни удивительно, Козлевич тут же поднял голову, а Балаганов вскочил, протирая глаза, и воскликнул совсем как человек, который только что проснулся:

— Ой, командор!

— Спокойно, детушки, не надо оваций, дворец на месте. С первой попытки ничего не вышло, придется действовать иначе.

В то время как искатели графских сокровищ исследовали Алупку начальник Севастопольского ОПТУ Железнов был вызван в Симферополь, и старший руководитель ему сказал:

— Мы считаем необходимым как можно скорее пресечь контрабанду в Ялте, Петр Иванович. С этой целью хочу предложить вам возглавить пограничную комендатуру в Ялте. Севастополь, как военный порт, перешел на режим военно-морской базы Красного Флота. И контрабандистам там теперь будет трудно. А вот в Ялте… Имеются факты, что иностранные государства заинтересованы в вывозе из нашей страны валютных ценностей и различного антиквариата. Особенно из южных дворцов, если учесть, что все князья и банкиры бежали из Крыма налегке. Вот вам и предлагается там поработать. Как, согласны?

Железнов молчал, собираясь с мыслями для ответа.

— Подумайте, — продолжил Яровой. — Должность нелегкая и ответственная.

— Я не возражаю, Павел Антонович, но на руках у меня еще незакрытые дела по заграничным фирмам.

Яровой помолчал, затем сказал:

— Фирмы будут контролировать другие службы. Решили? Да.

— Желаю успеха, Петр Иванович, — Яровой встал и пожал Железнову руку.

Ялта встретила нового начальника пограничной комендатуры зноем. Близость моря не охлаждала город. Железнов шел по набережной мимо множества магазинов и ларьков к зданию комендатуры, обдумывая, с чего ему начинать после принятия дел. Встретил его стройный брюнет средних лет, но уже с сединками на висках. На петлицах его гимнастерки краснело по три кубика.

— Разрешите представиться, я ваш заместитель Градов Артем.

— Отчество ваше, товарищ старший лейтенант? — улыбнулся своему помощнику Железнов.

— Тарасович, товарищ Железнов, — добродушно улыбнувшись, ответил тот.

— Ну, вам, очевидно, и без моего представления уже известно, что я Железнов Петр Иванович, — протянул руку для пожатия начальник.

— Дела сразу докладывать? — после обмена рукопожатиями спросил Градов.

— Безотлагательно. Но сначала дела, представляющие оперативную ценность. Градов вздохнул, подошел к стене и раздвинул штору, которая закрывала карту района вдоль моря.

— Это наш пограничный участок от Ялты до Симеиза, Петр Иванович. Погранполоса не маленькая и сложная. Берег всегда с отдыхающими, они даже ночью купаются, товарищ капитан. Нарушителю нетрудно с ними смешаться, выдав себя за курортника. Что же касается дел, то… — докладчик извлек из сейфа папку и, раскрыв ее, сказал: — Вот, это — оперативные материалы… — вздохнул тяжело Градов.

До поздней ночи Петр Иванович Железнов знакомился с материалами, представляющими интерес для комендатуры, которую он возглавил. Из бумаг ему стало известно: ужены бежавшего за границу контрабандиста Габдуллы была изъята банка из-под конфет фирмы «Жорж Борман» весом два килограмма, наполненная десятками царской чеканки, золотыми кольцами с бриллиантами, с браслетами. А у владельца галантерейного магазина Илгиза на набережной Ялты были конфискованы целых пятнадцать килограммов татарских украшений («на-меди») червонного золота, большое бриллиантовое колье. И нити от этой контрабанды тянулись к другим сообщникам, еще не установленным. А, возможно, и к каналам, уходящим за границу. В документах были скупые сведения, наводившие на такие предположения.

Так началась служба нового начальника Ялтинской пограничной комендатуры. А через два дня к нему пришел неожиданный посетитель.

— Садитесь, — просто сказал комендант, глядя на посетителя.

Это был пожилой человек, со стройной военной выправкой, но с усталым болезненным лицом. Сняв кепку, он пригладил седые, коротко подстриженные волосы на голове и отрекомендовался:

— Путилов Иван Федорович, вот мои документы, чтобы была ясность, кто я и что я, и зачем пришел.

— Ясно, — посмотрел документы Железнов и вернул их. — Слушаю вас, Иван Федорович. — А моя фамилия Железнов, Петр Иванович.

— Ну что ж, тут дело такое, товарищ комендант, поэтому начну с прошлого… Вначале несколько слов истории, хотя знаю, что она вам известна, глядя на ваш возраст… не возражаете?

— Нет, отчего же, все по порядку, раз уж пришли, время есть. Путилов помолчал, а затем заговорил:

— Как известно, 30 апреля 1918 года Ялту оккупировали кайзеровские войска. На смену им в ноябре пришли белогвардейцы и англо-французские интервенты. Но полгода спустя, 12 апреля 1919 года Красная Армия освободила Ялту. К сожалению, Советская власть просуществовала тогда в Крыму всего 75 дней. За это время Советской власти в Ялте, некий фотограф Мацков собрал несколько сот фотографий с адресами большевиков и советских работников, которые фотографировались у него для документов… Он приготовил такой фотоальбом в подарок контрразведке белых… Власть которых снова пришла в Ялту 25 июня, — замолчал Путилов. — Разрешите закурить, Петр Иванович? — он достал трубку «носогрейку» и кисет с табаком.

— Да-да, пожалуйста, я хотя и ограничиваю себя в курении, но за компанию… и я выкурю папироску.

Путилов раскурил трубку, глубоко затянулся, выпустил облако ароматного дыма и сказал: — Дюбек, отличный табак, я вам скажу.

Железнов терпеливо слушал Путилова, ожидая, когда тот сообщит то, что может заинтересовать его службу. Но тот достал из кармана листки бумаги и сказал:

— Вот я написал, как все было, хочу опубликовать в «Курортной газете», — застенчиво улыбнулся он. — Почитайте…

— Вы интересно рассказываете, но приведет ли ваш рассказ к делам, которые могут нас заинтересовать, Иван Федорович?

— Поэтому я и пришел к вам, товарищ комендант пограничного сектора Большой Ялты. Прочтете, я вам кое-что словами изложу.

Железнов взял листки, исписанные каллиграфическим почерком, и стал читать. Первые абзацы он прочел бегло, так как они излагали то, что уже рассказал Путилов. А дальше он начал читать внимательно…

«… — Дорога каждая минута, — сказал мичман. — Если альбом исчезнет, я потеряю надежду на помилование… — опустил страдальчески голову белый моряк.

— А мы потеряем многих товарищей, — подбежал Чалый к окну и скомандовал: — В седло!

Председатель ЧК Чалый некоторое время смотрел на арестованного, затем спросил:

— Что Вы еще знаете о заговоре?

Чалый заходил по комнате и засокрушался: — Как же это мы так, товарищи? — обвел он взглядом тех, кто был в кабинете. — Вы представляете, что станет с нашим оставленным в городе подпольем, если этот альбом попадет в руки контрразведки белых?

— Представляю, — вздохнул Путилов. — И не только с подпольем… Во всем этом деле скверно одно, у нас совсем мало времени, слышишь?

С моря донесся орудийный выстрел, затем еще.

— Врангелевцы, наверное, уже под Ялтой. Но любой ценой нужен альбом Мацкова, любой ценой…

… В кабинет вбежал взводный и все обернулись к нему. Приговоренный к расстрелу мичман с мольбой в глазах смотрел на него.

— Фотографа Мацкова нигде нет! — выпалил взводный, учащенно дыша. Председатель выругался про себя. Приговоренный закрыл лицо руками, отвернулся к стене.

— Обыск? — спросил Чалый.

— Все обшарили, нашли тайник, — при этих словах мичман с надеждой в глазах взглянул на взводного, но тот отчеканил: — он пуст…

Председатель взглянул на офицера и приказал сурово:

— Уведите арестованного!..

Мичман, низко опустив голову, сопровождаемый конвоирами, пошел к двери. Но вдруг остановился и обернулся к председателю.

— Вы хотите что-то сказать? — спросил его Чалый.

— Если вы мне поверите, «Кичкине»! — вдруг воскликнул он. — «Кичкине»! Там сейчас надо искать фотографа с альбомом! Там!

Чекисты переглянулись и выжидающе смотрели на председателя, который должен был принять решение.

Отряд чекистов по приказанию Чалого помчался к дворцу «Кичкине». Но было уже поздно. Весь район между ним и Ялтой был уже в руках белых».

«… Путилову было дано задание — под видом слесаря водопроводчика работать в гостинице «Вилл Елена», где размещался штаб белых и разыскивать злополучный фотоальбом. Он связался с большевистским подпольем в городе и начал поиски. С товарищами начал наблюдать за действиями контрразведки. Если альбом у контрразведчиков, то они непременно ринутся по адресам, указанным Майковым на фотографиях. Но к радости Путилова и подпольщиков, этого не наблюдалось.

А если бы это и произошло, то белогвардейцы многих бы уже не нашли. Их успели предупредить, и они ушли в горы, сумели скрыться от смертельной опасности.

Шли часы, дни, но все было безрезультатно. И тут произошло непредвиденное. Среди подпольщиков нашелся предатель. Начались аресты. Арестовали и Путилова. После допроса и избиения, вместе с другими, его повели за город расстреливать. Но с полдороги Путилов был возвращен в тюрьму. И снова допрос.

— Так ничего и не скажете, господин чекист? Путилов, смело глядя на поручика, промолчал.

— Мне известно, что вы охотились за фотоальбомом. Так отчаянно рисковали под видом слесаря. Еще бы, ведь там более трех сотен отменных фотографий ваших большевиков, — сплюнул поручик. — Представляете? Это подарок фотографа Мацкова. Снимки он приготовил нам не для того, чтобы мы любовались рожами ваших товарищей, а чтобы немедленно пошли по их адресам…

— Почему же не пошли, господин поручик?

— Молчать, красная сволочь! — вскричал следователь и двинул кулаком в лицо Путилова. Арестованный вытер кровь с лица и промолвил:

— Это вы только и можете, господин офицер.

— Какое у вас было еще задание, господин чекист? — спрашивал и спрашивал следователь, избивая допрашиваемого. — Значит, альбом? Конечно, альбом… Или сам фотограф Мацков? Или его фотолаборант? Скажешь, красная сволочь, скажешь?! — продолжал избивать Путилова поручик. Устав, он приказал. — В одиночку его, к крысам. Не кормить, не давать воды, никаких прогулок.

Потянулись мучительные часы заключения Путилова. Избитое лицо и тело болело, мучала жажда, но голод он не ощущал. Мысленно перебирал вопросы своего мучителя и пришел к заключению, что фотоальбома Мацкова у контрразведки белых нет. Вздохнул с некоторым облегчением и тут же задал себе вопрос: «Где же он может быть? И где сам Мацков?» Но ответить на эти вопросы он не мог, как, очевидно, и офицеры контрразведки. Вскоре арестант был вторично удивлен, когда дверь камеры отворилась и его повели на прогулку. «С чего бы это?» — спросил он себя. И когда вышел вместе с другими под конвоем на солнечный двор, то увидел въезжающую к конюшням арбу с сеном. Не раздумывая, он вскочил на одну из запряженных в нее лошадей, оттуда — наверх копны сена, а из нее перескочил на крышу конюшни. Пробежав по ней, перепрыгнул на каменную стену, ограждающую двор, и с нее прыгнул на улицу. «Стой!» — кричали ему вслед часовые, гремя выстрелами. Но Путилову удалось бежать.

Ночью на рыбачьем баркасе уцелевшие подпольщики доставили его в Алупку. Здесь он укрылся в котельной Воронцовского дворца, где истопником был его хороший знакомый Мирон Кудряш. Пока он прятался в котельной, Мирон изучал расстановку постов и дозоров, чтобы беглец мог выбраться в лес. К вечеру следующего дня все было подготовлено для ухода Путилова. В ожидании Мирона, беглец приоткрыл дверь котельной, которая выходила к проезду между Шуваловским корпусом дворца и зданием для гостей. Хотелось подышать свежим воздухом.

Ночь был тихая и светлая, хоть иголки собирай. Сидел Путилов у приоткрытой створки двери котельной, вдыхал свежесть ночной прохлады, ожидая Кудряша, чтобы покинуть свое убежище и уйти в лес. Услышал, как кто-то идет по дороге от западных ворот дворца. «Не Кудряш ли?» — высунул голову из двери Путилов. Мимо Шуваловского корпуса медленно шел морской офицер с дамой. Путилов тут же прикрыл створку двери котельной и услышал приближающийся разговор между ними.

— Ах, мадам, как же вы не заполучили фотоальбом? И даже не ведаете где сейчас ваш фотограф? С таким трудом я разыскал вас с надеждой… — говорил кавалер дамы, и голос его показался Путилову удивительно знакомым. — Упустить такую возможность, Клеопатра Модестовна! — сокрушался офицер.

— Не жалейте, Серж. Разве белому движению мало крови? — вздохнула дама. Согласна, скверное мужичье, особенно красные, но они все же люди.

— А мне наплевать на фотографии в альбоме этого самого красного мужичья! — зло парировал офицер. — Я еще раз вам твержу: меня интересует там только одна фотография с указанием адреса и фамилии, неужели не ясно? Почему мне и нужен ваш фотограф Мацков, — повысил голос с явным раздражением офицер.

— Я понимаю, Серж, но он так неожиданно исчез… — вздохнула дама.

— И вам неведомо куда исчез? Где он? С трудом верится, Клеопатра Модестовна, с трудом. Быть его любовницей…

— Серж! — воскликнула тоном протеста и обиды дама. — Да, была, но вынужденно, заметьте, вынужденно, господин поручик, — остановилась дама.

Услышав слова: «господин поручик», Путилов припал к зазору межу створками двери котельной и ясно увидел возле дамы своего истязателя поручика. Но тогда он был в армейской форме, а сейчас в морской. «Неужели он? Поручик Загребельный? Такова у него фамилия. Но почему такой большой интерес у поручика к фотоальбому… Его интересуют не все фотографии подпольщиков, а только одна. Кого, зачем?»

— Разрешите мне закурить? — спросил тем временем морской офицер-поручик свою даму.

Они проходили мимо входа в котельную, и Путилов теперь ясно увидел недавнего своего мучителя — поручика Загребельного. Тот в это время прикуривал папиросу после слов своей дамы: — Отчего же, курите, Серж Но вы не отчаивайтесь, Серж, найдется мой, а теперь ваш, фотограф Мацков…

Голоса прогуливающейся пары уже начали отдаляться, когда послышалось цоканье лошадиных подков и со стороны главного корпуса дворца появились два всадника. Подъехав к ним, один из них сказал:

— Звиняйте, ваше благородие, но в ночное время здесь гулять не положено.

— Да как ты смел, дурак!.. — вскричал Загребельный. — Не видишь, кто перед тобой?

— Так точно, господин капитан, но я выполняю приказ штаб-ротмистра…

— Пошел вон, дурак! — зло произнес Загребельный. И взяв под руку свою даму, прошел с ней мимо двери котельной.

— Я же говорила вам, Серж, что дворец под охраной штабс-ротмистра Ромова, — говорила Дама.

«Интересно, чья именно фотография так сильно интересует Загребельного? И для чего?» — спрашивал себя Путилов.

Раздумья его были прерваны появлением Мирона. Он бесшумно отворил дверь котельной и сказал:

— Иван Федорович, можно уходить, разъезд проехал. Мы сейчас за корпусами подадимся к Верхнему парку, а там — в гору, в гору, и к лесу.

Истопник вывел Путилова на верхнюю дорогу Ялта — Севастополь и через виноградники — к лесу. Перед расставанием присели отдохнуть, и чекист сказал своему проводнику:

— Ожидая тебя, Мирон, мне пришлось подслушать разговор одного поручика, он же моряк — лейтенант. Этот офицер очень интересуется фотографом Майковым. Он жил в Ялте. Может узнаешь что об этом фотографе… И еще, с офицером была дама, зовут ее Клеопатра Модестовна, Мирон. Как я понял из разговора, она была сожительницей этого самого фотографа Мацкова. От нее, может быть, и о Мацкове можно будет узнать…

— Ясно, Иван Федорович, постараюсь узнать о них, да и своим товарищам подскажу, может, что-нибудь знают…

— Вот и хорошо, дорогой товарищ. Ну, бывай, спасибо тебе, Мирон Кудряш, — распрощался Путилов и ушел в горный лес».

Прочтя последний листок рассказа, Железнов протянул его автору со словами:

— Выходит, вы дважды избежали ареста и гибели?

— Выходит, — кивнул Путилов, вновь набивая трубку мелко нарезанным дюбеком.

— И что, судьба злополучного фотоальбома так и неизвестна?

— Неизвестна, Петр Иванович. Я и думаю назвать свой рассказ: «Тайна фотоальбома».

— А что с тем мичманом, который сообщил вам о нем?

— Сдержали слово. Отпустили. Но, как потом узнали, свои же его и убили.

— Все это очень интересно, Иван Федорович. Но все же, какое отношение эта история имеет к нашей пограничной службе?

— Э-э, вот тут-то, уважаемый товарищ комендант, и главное для вас. Был я на днях в Севастополе, к другу ездил, вместе когда-то служили в органах. А живет он возле вокзала. Неподалеку от торговой гавани. Пошел я с ним на прогулку. Гуляем вдоль моря, у торговых лабазов. А там иностранное судно к отплытию готовится. Читаем: «Тринакрия» называется. Собрался народ, так как иностранные пароходы еще не частые гости в Севастополе. Смотрю, на мостик поднимается капитан, а за ним, судя по нашивкам на рукаве, его помощник идет. И тут меня, Петр Иванович, как током ударило. Глазам своим не верю. В морской форме, но, несомненно, он. Воскликнул я даже: «Он!». «Кто?» — спрашивает меня друг. — Да, этот старший помощник, — отвечаю я ему, — поручик Загребельный! — уже кричу я. — Надо доложить пограничникам скорее».

— А вы не ошиблись, Иван Федорович? — даже приподнялся со стула Желез-нов.

— Да, как же я мог ошибиться, не узнать белогвардейца, который допрашивал меня, избивал и хотел меня расстрелять? Бросились мы к пограничникам, доложили. Но было уже поздно. «Тринакрия» уже подобрала свои швартовы и полным ходом пошла в открытое море. Пограничники нам сказали: «Белогвардеец, не белогвардеец, ведь когда это было, сейчас он иностранец и задерживать судно только поэтому мы не имеем права. Тем более что документы у судовой команды в полном порядке».

Вот такая встреча произошла у меня с этим самым Загребельным или какая у него еще может быть фамилия…

— Да, законных оснований для задержания парохода не было, — вздохнул Железнов. — С Турцией у нас дружеские отношения…

— Дружеские говорите, товарищ комендант? Вернулся я в Ялту начал просматривать газеты прошедших дней, накопившиеся за время моего отсутствия. И читаю: «…Разгромлена банду бывшего белогвардейского офицера Барсукова в районе Севастополя. Главарю банды удалось скрыться. Есть предположение, что бандит ушел морем в Турцию». Вот вам и дружеские отношения, Петр Иванович.

Железнов отвел виновато свой взор в сторону, помолчал, а затем произнес:

— Ну это еще как сказать, что он ушел в Турцию. И если так, то этот случай никак не опровергает наши хорошие дипломатические отношения с этой страной, дорогой товарищ Путилов. За время работы в Севастополе мне и не с такими случаями приходилось сталкиваться. Вся вина за вывоз бандита за кордон полностью ложится в таких случаях на капитана судна.

— Это верно, товарищ комендант погранзоны, — пыхнул дымком из трубки посетитель.

— Значит, судьба фотоальбома и поныне неизвестна, Иван Федорович? Ну а после? Пытались все же отыскать этот альбом с загадочной фотографией?

— И не раз, Петр Иванович. Где только наши чекисты не искали. Возможно, нас опередил поручик Загребельный…

— Может быть и так, — побарабанил пальцами по столу Железнов и задумчиво протянул: — Может и так… Ну а эта Клеопатра Модестовна? Кто она, что она? Какое отношение к поручику она имела? Не выясняли?

— Как не выясняли. Многих опросили. Никто не знает и не ведает о ней, как и о ее сожителе Мацкове. Но надо полагать, что Клеопатра Модестовна Дивная, такова ее фамилия, беженка из России или Украины, и была сожительницей не только фотографа Мацкова, но и поручика Загребельного. Собственно, от нее он, наверное, и узнал об этом таинственном фотоальбоме с нужной ему фотографией.

— И эту даму вы тоже не нашли? — смотрел с интересом на Путилова Железное.

— Не нашли, — покачал головой посетитель. — Предполагаем, что она бежала с врангелевцами из Крыма.

Расставаясь с Путиловым, Железнов попросил его подробно описать портрет поручика Загребельного. А когда бывший чекист-мемуарист ушел, то Петр Иванович позвонил своему начальству в Симферополь.

— Павел Антонович, как я Вам докладывал в свое время, что греческо-турецкий негоциант Канцельсон встречался со старшим помощником капитана парохода «Тринакрия». И вот сейчас я получил подтверждение, что этот старпом с «Тринакрии» никто иной, как бывший поручик Загребельный. Возможно, он имеет еще какие-либо фамилии… Получил я также сведения от бывшего чекиста Путилова, что бывший врангелевский поручик Загребельный проявлял большой интерес к фотографу Майкову, к его злополучному фотоальбому. Не это ли является причиной контакта его с негоциантом Канцельсоном?

— Возможно. Но как это ваша служба, Петр Иванович, не смогла установить личность старпома «Тринакрии»? Они же наблюдали его встречу с негоциантом? — укорил начальник Железнова.

— Это большой промах моих сотрудников, Павел Антонович, — виновато ответил Железнов. Наблюдение вели новички, стажеры…

— Да, промах. А какова причина была второго задержания негоцианта?

— Опознать перекупщицу краденого антиквариата, только и всего, других причин не было. — Я дам теперь указание в Севастополь более пристально понаблюдать за этим греческо-турецким негоциантом. Все. До свидания, Петр Иванович, — повесил трубку телефона Яровой.

— Да, теперь бывшим моим севастопольским сотрудникам это только и остается, — вслух проговорил Железнов, опуская трубку на рычаги.

В се улицы Алупки и доски объявлений в санаториях были облеплены афишами:

«Сегодня у южного входа Воронцовского дворца-музея состоится театрализованная защита диссертации «О некоторых концепциях комического и смешного». Приглашаются все желающие. Вход свободный. Начало спектакля в 17 часов».

Прочтя такое объявление, Остап воскликнул:

— Интересно, камрады! Что наша жизнь без смеха!

— Ничто, командор.

Бендер взглянул на Балаганова и, усмехнувшись, сказал:

— Ничто не ничто, но без юмора наша жизнь была бы скучней, Шура, чем на самом деле. Огюст Бомарше сказал: «Я мог бы заплакать, если бы не смеялся».

Козлевич, слушая своих друзей и покручивая кончики усов, промолвил:

— Да, Остап Ибрагимович, надо посмотреть это представление.

Компаньоны, пообедав, были к назначенному времени возле портала южного фасада центрального корпуса Воронцовского дворца-музея. Там шли активные приготовления. Ряды в виде скамеек из свежевыструганных досок стояли у входа, как в настоящем летнем театре. В нише портала справа сверкал лаком рояль, слева, под кумачом, возвышался стол, а между ними — красного цвета фанерная трибунка. И за всем этим под арабской надписью, гласящей: «Нет всемогущего, кроме Аллаха», висел задник с огромной смеющейся скуластой рожей. Губы ее были растянуты до ушей, обнажая, как говорится, все тридцать два зуба. Под ней надпись, танцующими буквами: «Смех — твое здоровье».

— Вот видите, голуби, как все здесь обещает нам быть интересным, — промолвил Остап, занимая крайнее место на средней скамье.

Слева рядом с ним водрузился Балаганов, а справа — непревзойденный автомеханик Адам Козлевич.

Время приближало начало спектакля. И к роялю вышла худенькая, как макаронника, девица. Она слегка поклонилась зрителям, которые не только заполнили все места на пахнущих сосной досках, но и стояли уже вокруг и еще поднимались по ступеням львиной террасы. Ей зааплодировали, и она уселась на стульчику откинутой крышки рояля. Ее, казалось, прозрачные пальчики забегали по клавишам, и театрализованную площадку заполнили звуки адажио из балета «Корсар». Поиграв немного, пианистка вдруг захлопнула крышку рояля, и сразу же намалеванная смеющаяся рожа задника сцены взорвалась многоголосым заразительным смехом граммофонной трубы. Послышались смешки и зрителей, и из дверей дворца вышли участники столь необычного спектакля: диссертант Ивакин в смехотворной маске, его содокладчики Невелев, Аничкина, Грачева. А за кумачовый стол уселась Елина — председатель совета по присуждению ученых степеней и Жадов — ученый секретарь этого совета. Чуть в стороне сели оппоненты соискателя: Синицын и Чечик. Пианистка-макаронинка, теперь уже в роли секретаря, уселась рядом с Елиной и раскрыла тетрадь для ведения протокола.

Елина встала и громко сквозь смех из граммофона и все нарастающий смех зрителей, постучав карандашом по столу, прокричала:

— Тише! Тише, товарищи! Не будем превращать наш совет по защите диссертации в комнату кривых зеркал!

Смех из граммофона умолкает. Смешки зрителей затихают. И Елина представляет поочередно всех участников спектакля. Затем обращается к Ивакину:

— Вы что, специально? Насмешив нас, хотите облегчить защиту своей диссертации?

Ивакин сорвал с лица маску и сказал страстным шепотом:

— Ни за что!

— Так, в чем дело?

— В смехе… — промолвил тем же шепотом он.

— Я не о теме вашей диссертации спрашиваю, — пожала плечами председательствующая. — Почему вы так говорите?

— Простыл… — сокрушенно качнул головой Ивакин. — Аппендицит…

— Какая связь?… — взглянула председательствующая на Жадова. И тот тут же спросил:

— А разве можно его простудить, диссертант?

— Что простудить?

— Аппендицит? — насмешливо взглянула на Ивакина Елина.

— Можно, — утвердительно ответил тот. Елина всплеснула руками и удивленно:

— Аппендицит?

— Что аппендицит?

— Я говорю, простудить аппендицит?

— Почему аппендицит? Голос — можно! — наставительно ответил Ивакин. Елина переглянулась с Жадовым и со вздохом сказала:

— Мне кажется, защиту вам следует перенести, товарищ Ивакин. Подлечиться…

— Чтобы лечиться, надо иметь богатырское здоровье, — хохотнул диссертант.

— Несколько дней лечения… — подключился Жадов.

— Врачи сказали: если не буду лечиться, то целых семь дней промучаюсь, а если буду лечиться, то за неделю вылечат.

— И все же, диссертант? — покачала головой Елина.

— Я поговорю, голос лучше станет… — настаивал Ивакин. Пятов в поддержку, заикаясь:

— Да, у диссертанта рот полон дикции, товарищи…

— Тоже мне помеха! — обернулся к нему Ивакин.

— Ну, что же… Тогда приступим к работе нашего совета, — согласилась председательствующая.

Ученый секретарь совета Жадов встал и объявил:

— К защите диссертации представлены все документы в соответствии с инструкцией. Список опубликованных научных трудов по теме диссертации прилагается, а именно: «Причины смеха», «Сатира и юмор в наши дни», «О некоторых вопросах комического и смешного», «Комическое в жизни и на сцене»…

— Есть вопросы? — спросила Елина, когда Жадов закончил. Подождав немного и не услышав вопросы, она сказала: — Приступаем к защите диссертации на тему: «Сценическое исследование некоторых концепций комического и смешного». Прошу, товарищ Ивакин.

Ивакин откашлялся, отчего голос его стал громким и заговорил:

— Итальянский философ Кроче остроумно заметил, что все определения комического уже сами по себе смешны. Самым ярким результатом комического и смешного является смех… «Смех — это короткие и сильные выдыхательные движения при открытом рте, сопровождающиеся характерными порывистыми звуками», — поясняет словарь русского языка… — Ивакин одел маску и сквозь ее глазницы стал всех осматривать.

Содокладчики диссертанта дружно и заразительно засмеялись. Глядя на них, члены совета засмеялись тоже.

Сняв маску, Ивакин с лицом измученного человека, страдающего несварением желудка, скучным голосом продолжил:

— Смех — признак духовного и физического здоровья. Смех — демократичен, он всегда метит шельму и обескураживает пороки. Но смех не всегда бывает признаком комического. Смех может вызывать самые разнообразные явления… — сделал знак содокладчикам. Пятов набросился на Невелева и защекотал ему бока. Тот залился смехом. Засмеялись и другие.

— Начиная от щекотки и кончая действием возбуждающих напитков или веселящего газа, — промолвил Ивакин, когда смех умолк. — Но мы сейчас рассматриваем смех не как физиологическую реакцию человека, а как эстетическую, как выраженный результат комического. — Он откашлялся, и голос его стал еще лучше, как у радиодиктора. — Что же такое комическое и что такое смешное? В науке нет единства взглядов на эти сложные понятия, товарищи. Один улыбается, другой серьезен до предела. Скажи мне, над чем ты смеешься, и я скажу тебе, кто ты. Ни в чем, по мнению Гете, не обнаруживается характер людей так, как в том, что они находят смешным. Но смех смеху рознь. Смех имеет множество видов и оттенков…

Пятов неожиданно захохотал. Скупо его поддержали другие содокладчики.

— Вот пожалуйста, — указал Ивакин на Пятова. — Существует пустой смех, о котором в Италии говорят: «Ничего нет глупее, чем глупый смех»…

Вдруг захохотал громко Невелев.

— А во Франции: «Он себя щекочет, чтобы рассмешить»…

— В России: «Из дурака и горе смехом прет», или «Смех без причины признак дурачины», «Палец покажи — и он смеется», — показал палец и содокладчики захихикали. — Одним словом, если есть что-либо комическое в этом пустом смехе, так это его пустота. Гоголь говорил: «Если смеяться, так уж смеяться над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего». Осмеять противника — значит одержать первую важную победу над ним. Вот для этого нам и нужно лучше познать природу комического. Однако комическое является самой сложной проблемой эстетики. И оно с трудом поддается исследованию…

Рядом с компаньонами сидела женщина по фамилии Чемерисова. Она громко хмыкнула и прокричала:

— Он цену своей диссертации набивает, товарищи!.. Елина постучала карандашом по столу и призвала:

— Тише, гражданка!

— Я высказываю свой угол зрения, — ответила та.

— Угол зрения тоже бывает тупым, — бросил Чемерисовой Пятов. Ивакин, наклонив голову, посмотрел на Чемерисову и продолжил:

— Переходим к рассмотрению существующих концепций комического, которые ведут свое начало от воззрений Аристотеля. Для Аристотеля комическим являются черты физической или духовной неполноценности, такие, как безобразие, физические уродства или же моральное зло, не приносящее вреда и страданий…

Чемерисова вдруг вскочила с места и громко:

— Ага, не приносящее вреда и страданий?! Пусть теперь и скажет, почему он свою жену бросил?

Ивакин с растерянным видом ей:

— Почему бросил? Мы мирно разошлись…

— Как и я в свое время с мадам Грицацуевой, — прошептал Бендер, чуть слышно смеясь.

Козлевич и Балаганов взглянули на своего технического руководителя и Козлевич тихо спросил:

— Вы знакомы с этими артистами, Остап Ибрагимович?

— Знаком, знаком, Адам, слушайте, слушайте, что они там говорят. Рядом с ними Чемерисова, всхлипывая, запричитала:

— Неужели моя Ада хуже всех его смехов и комедий!..

— Гражданка, это к защите диссертации не относится, — стучала карандашом по столу Елина.

— Он всего тридцать пять рублей алиментов платит, товарищи, — не унималась соседка искателей графских сокровищ.

Ивакин развел руками и смущенно промолвил:

— Четвертую часть…

Жадов быстро встал и, протянув руку к зрителям, прокричал:

— Это к защите не относится! Не мешайте вести совет, гражданка!

— Вы посмотрите на него… — Чемерисова встала, обернулась ко всем, и спросила. — Кому я мешаю? Я кого-нибудь оскорбила? Х-хы… Тоже мне, гусиный защитник выискался!..

— Товарищи… — промолвил обескуражено Жадов, опускаясь на свое место.

— Да, что за безобразие! — встала Елина. — Гражданка, Вы, собственно, кто? Чемерисова всплеснула руками и прокричала возмущенно:

— Как это — кто? Как кто?! Я его бывшая мама! Мама по жене его!..

Ивакин тяжело вздохнул и промолвил:

— Если напрячь память, то кажется, это действительно бывшая, так называемая «мама»…

— Вы посмотрите, он вздыхает!.. Ему, видите ли, надо память напрячь! — кричала Чемерисова.

Один из зрителей умиротворяющее сказал ей:

— Бабуля, вас просят не мешать. Чемерисова возмутилась:

— Какая я тебе еще бабуля?! Вы посмотрите на него, внук выискался! Да мне еще далеко до бабули!

Елина снова стучит по столу карандашом:

— Гражданка, гражданка, прекратите, пожалуйста, разговоры! Прошу Вас!..

— Хорошо, хорошо, товарищ начальница, — поднялась Чемерисова. — У меня вопрос. Скажите, если он, — указала на Ивакина, — защитит свой смех, алиментов он будет платить больше?

Зрители и артисты заразительно и дружно засмеялись.

— Кто лишен этики, тот лишен и чувства юмора, — сказал Ивакин.

— Да, с юмором у бабули неважно… — определил один из зрителей. Чемерисова обернулась и гневно ему:

— Да, если хотите, юмора у меня хватит на двоих таких, как вы!..

Чемерисова неожиданно рассмеялась, вышла из ряда, где сидела, поклонилась зрителям и те, поняв, что все это разыграно, дружно зааплодировали. Приветствовали ее и коллеги, когда она подошла к ним.

Ивакин продолжил:

— Вот вам один из примеров определения комического, о котором я говорил… Томас Гоббс и Стендаль смешное определяют из внезапно возникающего чувства превосходства и удовлетворения. К ним примыкает Карл Юберхорст. Он сочетает объективизм Аристотеля с психологизмом Гоббса…

Грачева, держа перед собой блокнот, писклявым голосом говорит Ивакину:

— Здравствуйте. Вы производитель работ по реконструкции театра?

— Здравствуйте, я Вас слушаю, — ответил ей диссертант.

— Я, извините, из треста… Простите, как Ваша фамилия?

— Ивакин моя фамилия. Слушаю Вас?

— Для доклада начальству мне необходимы следующие сведения.

— Именно? Какие?

Грачева заглянула в блокнот, поискала там нужное:

— Так… Минуточку… Графа первая… — помолчав немного, спросила: — сколько в театре бельэтажей?

— Один.

— Ясненько. Сколько в том числе деревянных, каменных, железобетонных и железных? — отметила что-то в блокноте.

— В театре один бельэтаж, деревянный.

— И больше никаких нет? — смотрит на Ивакина недоверчиво.

— Раз — один, других, выходит, не имеется!.. — с заметной ноткой раздражения выпалил Ивакин.

— Ясненько, — невозмутимо прописклявила Грачева. — В каком они состоянии?

— В аварийном! — повысил голос диссертант.

— Все? Или один какой-то?

Ивакин поднял глаза к небу и голосом измученного человека громко прошептал:

— В театре всего-навсего один бельэтаж, старый-престарый.

— Ясненько-понятненько… — И после нудного смотрения в блокнот, спросила: — Какие требуются материалы для ремонта, в каком примерно количестве, в отдельности для деревянного, каменного, железобетонного и железного бельэтажей, товарищ Ивакин?

Ивакин взорвался:

— В театре один бельэтаж! Деревянный! Старый! Аварийный! Ремонтировать нельзя. Весь прогнил! Надо разбирать и строить новый. Товарищ!

Грачева делает отметки в блокноте и невозмутимо после небольшой паузы:

— Ясненько-понятненько… Теперь скажите, на сколько они мест?

— На восемьдесят два места… — отступил от Грачевой Ивакин.

— Один или все? — сделала шаг за ним. Ивакин закричал исступленно:

— В театре один бельэтаж! Других нет! И никогда не было! Грачева снова свое:

— Ясненько-понятненько… — Помолчала, сделав отметку и промолвила: — До свидания.

Ивакин возвращается к своей защите, после того, как присутствующие перестали смеяться.

— Концепциям Аристотеля и Гоббса близка теория деградации, созданная английским психологом Александром Бейном. Комическое, по его мнению, — это когда нечто возвышенное серьезное деградирует до степени низкого и ничтожного. Этой же теории придерживается и Альфред Стерн. Разъясняя смех, как психологическое явление, Стерн разделяет мнение Герберта Спенсера, утверждающего, что в момент смеха освобождается избыток нервной энергии.

Аничкина спрашивает Грачеву:

— Скажи откровенно, ты ему отдалась по любви или за деньги?

— Ах, махнула рукой та. — Считай, что по любви, — три рубля, разве это деньги…

Ивакин после всеобщего смеха продолжает:

— Одним из философов, чьи взгляды на комическое дали пищу многим эстетикам и психологам, был Иммануил Кант. Он говорил: «Смех есть аффект от внезапного превращения напряженного ожидания в ничто»!..

На стулья садятся и застывают в разных позах Пятов, Невелев, Аничкина, Ивакин и Чемерисова. Проходит какое-то время. Без единого слова, как по команде, они меняют позы. Снова неподвижны, молчат. Пауза. Снова меняют позы, застывают в безмолвии. И так — трижды.

Неожиданно появляется, ушедшая до этого, Грачева, и дискантом:

— Не сжигайте калории за пустым делом! В буфет пиво привезли! Все участники вскакивают с мест и смеются. Ивакин говорит:

— Мы ожидали совсем другое, нежели то, что произошло… Теория Канта оказала огромное влияние на немецкого эстетика и психолога Теодора Липпса. Он полагает, что смешное появляется тогда, когда вместо ожидаемой ценности, способной привлечь наше внимание, возникает иная ценность, которая данной ситуации не соответствует, и потому имеет для нас слишком малое значение…

Ивакин садится за стол, на который Пятов поставил пишущую машинку Деловито печатает текст.

— Командор, машинка, как и у нас была в «Рогах и копытах», — прыснул смешком в ухо Остапа Балаганов.

— И может, тоже с турецким акцентом, Шура, — тихо засмеялся в ответ Бендер.

— Не мешайте смотреть, — сердито прошептал строгий гражданин, сидящий рядом. И стекла его очков отразили солнечные лучики.

Аничкина уже подвязала себе фартук, тряпкой в руке сметает пыль со стола. Она со вздохом говорит:

— У нас осталось на жизнь всего несколько центов, милый…

— С минуты на минуту я жду гонорар из редакции, — продолжает стучать на машинке Ивакин.

Входит Пятов с сумкой почтальона и вручает конверт Ивакину.

— Благодарю…

— Простите, сэр, но с вас следует почтовый сбор, письмо без марки, — не уходит Пятов.

— Прошу вас, — высыпала мелочь в руку почтальона Аничкина.

Ивакин торопливо вскрыл конверт, пробежал глазами бумаженцию и засмеялся.

— Чек из редакции? — с надеждой в голосе спросила Аничкина.

— «Старый приятель, посылаю тебе сердечный привет. Живу хорошо. Джексон», — смеется Ивакин. Аничкина смеется тоже и говорит:

— Да, но я отдала почтальону свои последние центы… Вместо Ивакина за машинку садится Невелев и печатает тоже.

Вошла Грачева-почтальон и со стуком бухает свою тяжелую ношу на стол.

— Вам посылка, сэр… — вытирает платком лицо женщина.

— Великолепно, мисс… — сует чаевые Грачевой. Та посмотрела на мелочь и говорит:

— Простите, сэр, но с Вас три доллара и тридцать два цента, так как почтовый сбор не оплачен, сэр.

— Что за чертовщина! — крайне недоволен Невелев. — Однако, — порылся в карманах, отдает деньги Грачевой. И сам себе, когда та вышла: — несколько центов только и осталось… — распаковывает тяжелую посылку. Разматывает бумагу, разматывает: — Любопытно… — отшатывается он, пораженный увиденным. На столе среди вороха бумаг лежит огромный камень. Берет бумаженцию-послание и читает вслух:

«Дорогой Джексон! Спешу сообщить, что прилагаемый камень свалился с моего сердца, когда я узнал из твоего письма, что ты живешь хорошо»… — неудержимо захохотал Невелев.

Немного выждав, Ивакин говорит;

— Датский психолог Гаральд Гефлинг утверждал, что контраст служит для него основой всех форм комического, а потому контраст является основой комического вообще. «Действие контраста, на котором основано смешное, — пишет Гефдинг, — возникает оттого, что внезапно сталкиваются две мысли или два впечатления, из которых каждое само по себе вызывает чувствование, но так, что одно разрушает то, что построило другое…»

Ушли и тут же появляются снова в обнимку Невелев и Ивакин. Поют: «Мы тбилисские кинто, мы тбилисские кинто». Шатаются. Невелев споткнулся, его поддержал Ивакин.

— Спасибо, дорогой… — благодарит его тот.

— Нет, это тебе, дорогой, спасибо за кахетинское…

— В духан пойдем, да?

— Нет, это я сказал — в духан пойдем, дорогой…

Невелев пошатывается и смотрит на Пятова, затем говорит:

— Скажи, Шако, это князь или не князь?

— Не-ет, не князь, — присмотрелся к Пятову Ивакин.

— А я говорю, князь!

— Зачем князь, конечно, не князь!

— Спорю на бутылку кахетинского, князь!

— Нет, не князь, на две бутылки кахетинского!

— Князь! Три бутылки кахетинского!

— Как докажешь, что он князь?

— Сейчас сам все узнаешь, дорогой. — Осторожно подходит в Пятову. — Скажи, дорогой, ты есть князь или не князь?

— Проваливай… — Посмотрел на Невелева. — А тебе, собственно, зачем это знать?

— Понимаешь, я поспорил со своим другом кинто Шако на пять бутылок кахетинского вина…

Ивакин стоит неподалеку и соглашается: — Хорошо, пусть будет пять бутылок, дорогой!..

— Шако говорит, что ты не князь, а я говорю, что ты князь! — Поднял многозначительно палец. — Что ты князь!

— Нет, я не князь, — со вздохом ответил Пятов.

— Ва-а! Не князь?! — Хватил шапкой о землю, вскричал: — Не князь?! Так зачем стоишь, как большая дубина!..

Пятов замахивается тростью на Невелова и гневно кричит:

— Да, как ты смеешь, негодяй! — Оглянулся по сторонам. — Скажи им спасибо, — кивнул в сторону зрителей.

Ивакин с поклоном ему:

— Нет, это тебе, дорогой, спасибо… за пять бутылок кахетинского, понима ешь… совсем, дорогой, спасибо…

— Переходим к теории противоречия… Основоположниками этой теории были Артур Шопенгауэр и Георг Гегель. Они подчеркивают: «Вообще невозможно извне привязать насмешку к тому, что не имеет насмешки над самим собой, иронии над собой…».

— А я незатейлив, как грабли, — смеется Пятов.

— Мне сказали, кто рано встает, тому принадлежит весь мир, — заикаясь, промолвил Невелев. — Я поверил, а меня укусила лошадь.

— Одни женщины рождаются красивыми, а я пошла в университет, — скучно произносит Чемерисова.

— И приснилась мне фрикаделя с твою голову, милый, — нежно говорит Грачева Ивакину.

— У меня, очевидно, огромные запасы ума. Чтобы им пораскинуть, мне требуется неделя, — развел руками Ивакин.

— К формулировке Гегеля примыкает Фишер, Чернышевский, — снова приступил к изложению теории Ивакин. — Особенно популярна теория противоречия среди современных исследователей, которые противоречия признают, как основу комического. Особенно значительное влияние на восприятие комического оказывает внезапный характер этого противоречия…

На столе зазвонил телефон, который поставил Пятов. Аничикна подбежала, схватила трубку.

— Это квартира Фокиных? — громко донеслось оттуда.

— Да-да, Фокиных,…

— Сейчас будете говорить… Извините, читаю… Срочно приезжайте хоронить мужа тчк Тяжело болен тчк.

Аничкина упала на стул и вскрикнула:

— Скажите, он жив?

После паузы голос промямлил:

— Пока еще нет тчк приезжайте…

На сцену выходят Пятов, Невелев, Ивакин, Грачева и Чемерисова. В руках у нее балалайка. Они хором поют: Во дворе цветет сирень, Ветка к ветке клонится, Парень девушку целует, Хочет познакомиться…

Все проходят в двери дворца. Ивакин возвращается и продолжает свой доклад:

— Однако нам следует говорить об общественном характере всех эстетических категорий комического. Явления могут быть по-настоящему комичны лишь тогда, когда они являются общественно значимыми, а не природными явлениями. То есть, в своем первозданном виде природное явление становится комическим, когда за его естеством мы видим человеческие характеры и отношения…

Ивакин одевает милицейскую фуражку…

— Командор, такую же и вы одевали, помните? — давится смехом Балаганов.

Когда Паниковского выручали? Когда тот, как слепой, засыпался?

— Помню, помню, Шура, помолчите, пожалуйста…

— Очень правильное замечание, товарищ, — промолвил одобрительно их строгий сосед в очках.

— «Я, рядовой тринадцатого отделения милиции города, — читал Ивакин. Составил настоящий протокол о том, что гражданин Петренко нарушил постановление горсовета на углу Советской и Базарной. Я сделал замечание ему, но гражданин Петренко мне не ответил и продолжал нарушать постановление горсовета от 5 мая сего года. Я еще раз предупредил гражданина Петренко, что он нарушает постановление горсовета от 5 мая сего года. Но гражданин Петренко продолжал усиленно нарушать указанное постановление от 5 мая сего года. Тогда я пригрозил гражданину Петренко штрафом за нарушение постановления горсовета от 5 мая сего года. На что гражданин Петренко ответил мне неясным мычанием и продолжал нарушать постановление горсовета от 5 мая сего года. Тогда я взял его за локоть, чтобы отвести в отделение, как нарушителя постановления горсовета от 5 мая сего года. Но гражданин Петренко, продолжая усиленно нарушать постановление горсовета от 5 мая сего года, освободил рывком свой локоть и промычал, как я понял следующее: «За что берешь, за то и бери». Я ему строго приказал прекратить нарушать постановление горсовета от 5 мая сего года. Но гражданин Петренко все же продолжал нарушать указанное постановление от 5 мая сего года. Но все же пошел со мной в отделение. По пути следования гражданин Петренко все еще продолжал нарушать постановление горсовета от 5 мая сего года. И только при подходе к отделению прекратил нарушать постановление горсовета от 5 мая сего года. Но не потому, что осознал, что нарушает постановление горсовета от 5 мая сего года, а потому, что иссяк», — закончил читать протокол Ивакин под смех и дружные аплодисменты.

После примера комического Ивакин возвращается к теме своего исследования и говорит:

— Теория отклонения от нормы. В основе этой теории лежит понятие, что комическим может быть любое явление, отклоняющееся от нормы, которое поэтому кажется нам нелепым и не имеющим смысла. Основоположниками этой теории являются немецкий эстетик Карл Грос и польские эстетики Быстронь, Пейпер и Тшидлевский…

Козлевич наклонился к Остапу и прошептал:

— Поляки очень юмористические люди, Остап Ибрагимович.

— Что-то этого я в вас не отметил, Адам, — усмехнулся Бендер.

— Ну, тише же, товарищи, — просипел сосед-очкарик.

Было заметно, что Бендер не вступал в длинные разговоры со своими компаньонами, ему нравился этот необычный спектакль, и он внимательно слушал и смотрел на докладчика и его артистов-помощников.

— Французский теоретик Обуэн приводит три критерия, по которым действие или предмет следует считать комическим…

Ивакин становится под табличку: «Директор театра». К нему подходит Пятов. На плечах у него суфлерская будка, его голова в ней. «Директор» оторопело смотрит на него. Суфлерская будка подошла к Ивакину наклонилась, пробыла так несколько секунд в позе разговаривающего, повернулась и ушла.

— Что он сказал? — спросил Ивакина Невелев.

— Хотел устроиться суфлером в театр…

— По Обэну — это критерий рациональный, безличный, герой наш имеет смешной головной убор, утверждающий, что он по профессии суфлер… Следующий — это критерий личный. По этому критерию смешным является все то, что претит нашим привязанностям, вкусам и привычкам…

Ивакин подошел к Пятову и говорит:

— Вот у вас есть швейная машинка, к примеру…

— У меня ее нет, — развел тот руками.

— Ну, хорошо, допустим. И вот шьет ваша жена…

— У меня нет жены.

— Допустим… Пусть сестра.

— Но у меня нет сестры!

— Хорошо, тогда вы шьете сами?

— Я не умею шить! — вскричал Пятов.

— Не умеете? — уставился молча на него Ивакин и заговорщически: — Тогда зачем Вам машинка?

Ивакин снова за трибуной защищает свою диссертацию:

— Критерий общественный определяет смешным того, кто не подчиняется законам и правилам среды, кто выделяется своим видом, костюмом, языком и привычками. Часто между названными тремя критериями соблюдается единство…

Чемерисова обращается к Грачевой:

— Дорогая, как ты встретила Новый год?

— Как всегда, в постели.

— И много было народа?

— Итак, я хочу закончить изложение основных положений своей диссертации, подойдя к смешным теориям… Эти теории наиболее обширны и имеют очень многих авторов и исследователей… Карл Грос, Зигмунд Фрейд, Луначарский, польский психолог Владислав Витвицкий…

Козлевич заглянул в лицо Остапа и прошептал:

— Польский, Остап Ибрагимович…

Бендер кивнул, но ничего не ответил, слушая докладчика, который все еще перечислял:

— …Зофья Лисса и многие, многие другие… Кстати, Зофья Лисса свои исследования посвящает комическому в музыке… Учитывая, что все эти теории переплетаются с теориями ранее мною изложенными, я считаю нецелесообразным останавливаться на их основных положениях, тем более, что эти теории заслуживают более пристального исследования в отдельных работах… — Ивакин смотрит на председательницу ученого совета и сходит с трибуны со словами: — У меня все…

— Так, — встала Елина. — Доклад закончен. Переходим к вопросам. Прошу!

Среди зрителей говорок, ерзание на местах, но вопросы не задаются. Елина стоит и ждет, как и диссертант.

— Считаете ли вы свой действенный доклад комическим? — встал и спросил великий предприниматель, комизм и юмор которому были сродни.

— Как я уже говорил, известный итальянский философ Кроче заметил, что все определения комического уже являются комичными.

— Не секрет, что смех в наше время в большом дефиците, как вы смотрите на это? — спросил сосед компаньонов, которому они своими краткими разговорами мешали.

— Положительно.

— Прошу вопросы, — произнесла Елина.

— Практическое применение вашего исследования? — задал второй вопрос Бендер.

Ивакин взглянул на Остапа, улыбнулся и ответил:

— Жизнеутверждающая сила смеха была подмечена очень давно. Еще в третьем веке нашей эры в древнеегипетском папирусе говорилось: «Когда бог смеялся, родилось семь богов, управляющих миром. Когда он разразился смехом, появился свет… Он разразился смехом во второй раз — появились воды… наконец, при седьмом взрыве смеха, родилась душа…». Смех всегда современен. Он всегда оставляет на долю человека активную мыслительную работу Смех — не только сила всесокрушающая, но и всетворящая. Смех — это величайшая общественная ценность. Смех — это чрезвычайно доходчивая, заразительная и остроумная форма критики. Смех гуманен. И когда человечество откажется от тюрем и исправительных колоний, у людей останется самое действенное, грозное и гуманное средство воздействия на провинившихся — смех.

Встал один зритель и, заикаясь, спросил:

— А все же, товарищ, как стать смешным?

Ивакин двинул бровями, сдержал улыбку и серьезно ответил:

— Смешным быть не трудно. Любому глупцу или неуклюжему увальню это легко удается. Это к нему приходит без учения. Но быть шутливым, остроумным, комиком, юмористом — это искусство, которое требует индивидуальных способностей и техники, которой не все обладают…

Заикающийся зритель снова спросил:

— Вот некоторые услышат шутку, остроту и смеются сразу, а другие думают, а потом смеются или вовсе не смеются. Отчего это?

— Есть такое. В зоопарке ночь, звери спят. Вдруг жирафа как захохочет. Ее спрашивают: «С чего это ты?» «Позавчера анекдот козел рассказывал, ой, умора!» «Так это же было позавчера», — стукнула копытом зебра. «Шея длинная, до нее только сейчас и дошло», — пискнул заяц.

— Значит, смех зависит от ума? — уточнил заика.

— Марк Твен сказал: «У меня, судя по всему, громадные запасы ума, — для того, чтобы ими пораскинуть, мне иногда требуется неделя»… — кивнул головой спрашивающему Ивакин.

— А может, надо создать в нашей стране учреждения по развитию и внедрению комического? — не унимался заика.

— На одном вечере сатиры и юмора мне предлагали создать трест Тлавсати-рюморснабсбыт» с конторами на периферии…

Ивакин о чем-то начал тихо совещаться с Елиной и Жадовым.

— Командор, а может и нам создать такую контору? — зашептал Балаганов, давясь смехом.

— Она не даст нам того, что нужно, Шура. Но все же, задайте нужный вопрос, Балаганов, — посоветовал Остап.

— А что можно спросить, командор?

— Какой доход может принести контора «Главсатирюморснабсбыт»?

— Ой, командор, разве такое можно? — покачал головой тот.

— А вы, Адам, не хотите подбросить вопрос знатоку смешного и комического?

— Да, я бы… — разгладил усы Козлевич и не сказал больше ничего. Но вдруг встал и спросил:

— Товарищ, а есть смешное и комическое в жизни автомобилистов? Ивакин отошел от стола председательствующей и сказал:

— Ночь на горной дороге, полицейский остановил автомобиль и указал шоферу:

— У вас не горят задние фонари.

Тот сильно разволновался, когда вышел из автомобиля и посмотрел.

— Да не волнуйтесь, не волнуйтесь так, — успокаивал его полицейский.

— Как же мне не волноваться. А где мой прицепной фургон с женой и четырьмя детьми??

Бендер и Балаганов никогда еще не видели своего старшего друга таким смеющимся.

— Видите, Шура, как смех преображает человека, — кивнул на Козлевича Остап.

— Ой, командор, но действительно смешно, тот о фонарях, а хозяин о фургоне с женой и четырьмя детьми…

— Есть еще вопросы? — стукнула карандашиком по столу Едина. Одна из зрительниц привстала и еле слышно:

— Я пишу юморески в стихах… Едина вышла из-за стола и ей:

— Пожалуйста, громче!

Женщина собралась с духом и прокричала:

— Я пишу юморески в стихах, но их почему-то не печатают. — И совсем тихо и жалобно: — Но я пишу…

Заика обернулся к ней и махнул рукой:

— Ну, и пишите себе на здоровье!..

— Прошу не перебивать! — одернула заику Едина.

В руках зрительницы вдруг появилась увесистая рукопись, которую она протянула Ивакину с вопросом:

— Можете ли вы высказать свое мнение о моих стихах?

— Товарищи, задавайте, пожалуйста, вопросы по теме диссертации! — ответила ей председательствующая.

— Тогда… тогда… — замялась зрительница. — Скажите, много надо учиться, чтобы писать как следует юморески в стихах?

Ивакин посмотрел вопросительно на Елину и та кивком головы дала согласие. Диссертант сказал:

— Альфред Мюссе обратился к Беранже высказать свое мнение о его первых стихах. Беранже прочел и написал поэту: «У вас в конюшне великолепные лошади, но вы не умеете ими управлять. Конечно, придет время, когда вы научитесь этому искусству; только, к сожалению, часто бывает так, что лошади околевают, пока владелец научится управлять ими».

— Нет больше вопросов? — оглядела присутствующих Елина. — Тогда… — Обернулась к Ивакину: — Тут есть вопрос в письменной форме…

Ивакин взял записку и прочел ее вслух:

— «Мне тридцать лет. Закончила рабфак. По вечерам я пишу юморески и очень смеюсь. А наутро мне кажется все уже не смешным. Может, мне публиковать юморески в вечерней газете?». — Взглянул на сидящих зрителей:

— Нет, лучше в ночной!.. — развернул другую записку. — «Может ли женщина тридцати пяти лет, зубной техник, но обремененная семьей, писать комические вещи?». — И подпись, — взглянул на зрителей диссертант, — отдыхающая в Крыму. — Пожал плечами и ответил: — Судя по записке, может…

Заика вскочил и осудительно постарался выговорить:

— Я считаю, что товарищ защитник смеха не дал ясного и прямого ответа на актуальный вопрос товарища зубного техника, обремененной семьей. Что значит: «Судя по записке, может». И второе. Не ответ и на первую записку товарища, который по вечерам пишет юморески, а утром уже не то… чтобы, а вообще… уже не смеется… — усаживается на свое место оппонент.

Разворачивая следующую записку, Ивакин сказал:

— Отсутствие чувства юмора — это тоже смешно… «Сколько вы стоите, чтобы купить вас для обучения юмору и смеху моего сына?». Однажды, банкир спросил директора зоопарка: «Сколько стоит зоопарк, я бы хотел купить его для своего сына». Директор ответил: «Сколько стоит ваш сын, чтобы купить его для зоопарка».

Елина, переждав когда смех утихнет, сказала:

— Нет больше вопросов? — Подождала. — Слово представляется секретарю ученого совета для сообщения отзывов на диссертацию…

Жадов встал за трибуну, развернул листок и начал:

— На диссертацию «Сценическое исследование основных концепций комического и смешного» поступило в совет семнадцать отзывов. Все они положительные. Обобщая содержание отзывов, можно сказать, что тема диссертации имеет широкую актуальность и не ограничивается рамками только теоретического интереса. В диссертации содержится значительный материал, который практически вводит нас в глубокое исследование природы комического и смешного. Однако есть некоторые отступления и ошибки. Так, например, в теории контраста автор ставит слова Гегеля и Шопенгауэра на одну позицию в определении теории комического. Это не совсем правильно, так как теория комического у них все же разная. В целом же диссертация оценена положительно и рекомендуется к защите и обсуждению…

Елина обратилась к Ивакину когда Жадов сел:

— Вы желаете выступить по отзывам?

— Нет, — отчеканил тот. — Если возникнет необходимость, потом.

— Слово предоставляется научному руководителю работы соискателя доктору искусствоведения Радовой.

— Я думаю, нет надобности говорить о важности темы представленного исследования. Смех казнит несовершенство нашей действительности, очищает, обновляет и облагораживает человека, утверждает искрометную радость нашего бытия… Смех — признак душевного здоровья. Выдающийся английский врач XVII века Синденегем оставил такую запись: «Прибытие паяца в наш город значит для здоровья жителей гораздо больше, чем десятки мулов, нагруженных лекарствами»… И это может являться правильным и в наше время. Исследователь ясно и четко охарактеризовал значение и сущность комического со времен Аристотеля до наших дней. Комедия — это величайший вид искусства, которое является воздухом эстетики…

Мимо рядов сидящих зрителей проходит старик по фамилии Зайчин. Он в очках, с пышными усами, на голове белая панама, в руке трость.

— Диссертант не побоялся стать на путь исследования этого самого сложного вида эстетики, так как в силу особой природы изучения комического автор сам может стать благодатной мишенью для смеха. Тут не нужно быть даже юмористом, чтобы малейший промах в процессе защиты сделался объектом научной критики и насмешки… К счастью, этого не случилось…

— Вот именно, к счастью, товарищи-граждане… — Зайчин усаживается на свободный стул, отдувается и строго говорит. — Все, что вы здесь говорите и показываете, не сме-шно-о!

Все с удивлением смотрят на него и Елина спрашивает:

— В чем дело, уважаемый товарищ?

Зайчин снял очки, протер стекла панамой и, не торопясь, промолвил:

— В смехе, товарищи, в смехе, — надел панаму и продолжал отдуваться. Елина вопросительно посмотрела на Ивакина и произнесла:

— Ничего не понимаю… Зайчин, отдуваясь в усы, сказал:

— Вот сколько вы тут наговорили умного, начитанного и мудреного и еще наговорите, а настоящего смеха-то нет. Нет смеха! — Хлопнул рукой об руку. — Нет, настоящего смеха нет!

— Здесь защита, товарищ. Садитесь, пожалуйста, там, где зрители и слушайте…

— Уже послушал. Все научно, все оно вроде есть, а смеха настоящего нет. Нет! — Пристукнул палкой. — Наше послереволюционное время, время диктатуры пролетарского гегемона?! Где шутки? Где анекдоты, где сатира с юмором и без юмора? Где все это, товарищи-граждане? Жадов встал и Елиной:

— У нас защита или цирк?

По рядам зрителей пошел шум, движение, донеслись голоса:

— Пусть выскажется!

— Надо послушать критику!

— До ужина еще время есть!

— Говори, старина, давай!

— Он верно говорит!

Послышались аплодисменты и Елина застучала карандашом по столу и к Зайчину:

— Мы уважаем ваш возраст, но поймите… Старик вдруг встал и запел:

— Молодым у нас везде дорога, старикам везде у нас почет…

— Вот именно… Поэтому… — сказала ему председательствующая. — Кто Вы, собственно?

— Товарищи, я хочу внести ясность, — с улыбкой на лице встал и сказал Ивакин. — Это мой сосед по квартире Зайчин Иван Тимофеевич. Он прослышал о моем исследовании комического и категорически заявил, что будет обязательно моим неофициальным оппонентом. Результат налицо… Прошу великодушно извинить его за вторжение и предоставить ему возможность высказаться!..

Среди зрителей послышались возгласы одобрения, хлопки, аплодисменты. Зайчин встал, поклонился и сказал:

— Благодарствую, товарищи-граждане и товарищи-гражданочки! Вот тут они… — указал он на Чемерисову — о любви и алиментах говорили… — Запел: Смейся, паяц, над разбитой любовью… — Оно, конечно, не так уж и плохо тут со смехом, но… Жизнь-то у нас уже коммунистическая. А обыватель жмет сердце, печень, селезенку, на психику давит. Случаев-то каждый день сколько. И-и-иии! А автомобили? Вы посмотрите, что делают с человеком автомобили?… И-и-иии! Ужас! А шум? Шум что делает с нашими головушками! И-и-иии!

— Вы о смехе, папаша! — прокричал с места сосед компаньонов очкарик.

— А я к тому и иду, нетерпеныш, — пристукнул палкой Зайчин. — Да разве нам в такой обстановке смеяться надо, товарищи-граждане? Нам плакать надо, а не смеяться, — вскричал патетически. — Плакать! Ведь человек отодвигается все дальше от природы, уходит, этак, бочком, — показал, как уходит, — от своего естества! Какой же тут смех, я вас спрашиваю? Смеха радости и беззаботности? Вот возьмите смех у ребятишек, вот это смех, так смех! А почему? Потому, что индустриализация их еще не примяла и от природной душевной чистоты еще не успела отстранить, — вглядывается в зрителей. — Посмотрите на эти серьезные лица. Глядите, какие они вдумчивые и строгие. Вот там, гражданин, на дальнем ряду… — потянулся, чтобы лучше рассмотреть. — Сидит с рыженькой подругой такой… в кофточке… И-и-иии! Так он же сейчас сидит и знаете о чем думает? Как бы это свою подругу охмурить, значит, чтобы ею попользоваться. А вот тот, в очках, который о смехе советовал мне говорить. Так вы знаете, о чем он сейчас бес покоится? Как бы это в санаторий на ужин не опоздать, ха-ха. Ведь не опоздает, догонит, а он думает. А о любви, любви, сколько сейчас думают. И-и-иии! И женщины, и девицы, и мужчины, которые здесь, на курорте выдают себя бессемейными?

— Папаша, выходит, что и смеяться уже нельзя? — спросил кто-то из слушателей.

Старик вытянул шею, ища глазами спросившего и строго:

— Кто сказал? Надо! Природой дано сие человеку. Но надо смеяться беззаботно, от души, чтобы мозги у нас отдохнули… — помолчал и тихо. — Товарищи-граждане, не надо, чтобы смех был только значимым и только целенаправленным… не надо… А то наши лица превратятся скоро… — схватил одну из масок и надел ее. И предстал перед зрителями уже не прежний Зайчин, а какой-то безжизненный тип с пустыми глазами, скучнейшим лицом.

Глядя на него, все дружно засмеялись и зааплодировали. Он снял маску и сказал, когда смех приутих:

— Всему есть разумный предел, товарищи-граждане… наука наукой, но давайте смеяться жизнерадостно и от всего сердца! Здорово смеяться! Особенно это касается нас, людей в возрасте. Извините, если что не так… — кланяется и при всех снимает свои предметы грима, преображаясь в знакомого уже всем содокладчика Пятова.

Іром аплодисментов зрителей пронесся не только вокруг дворца, всколыхнув ветви магнолий, самшита, лавра и кипарисов, но и ворвался в помещения дворца.

— Кто еще желает выступить? — спросила Елина, когда шум утих. — Вы? Пожалуйста.

На сцену вошел заика и долго старался зацепить первый слог своего выступления. Наконец это ему удалось, и он начал:

— Я не совсем согласен с выступлением предыдущего уважаемого товарища…

— По теме диссертации прошу говорить, — попросила его председательствующая на совете.

— Хорошо. У нас смеха много, хоть отбавляй. И смех у нас есть всякий. И социальный, и сатирический, и просто юмор со смехом и смех без юмора… Но, действительно, развлекающего смеха у нас мало. Где карнавалы смеха? Где народный юмор? Где вечера и утренники школьников и взрослых? А говорят: «Минуту посмеешься — день проживешь». А ученые утверждают: «Три минуты смеха утром вполне физзарядку заменяют»…

— Прошу все же по существу, товарищ, — встала Елина.

— Я по существу. Вот какой нам нужен смех. А мастеров такого смеха раз-два и обчелся… Мало, не хватает, вот только Пат и Патошон, разве. Да этот… как его… ну, вы сами знаете, э-э… Заика! Ах, как он заикается, как заикается! Талант! Куда мне, куда! Разве сравнить!.. Да эти… Тип и Топ…

Сразу же после этих слов из граммофона за задником с рожей понесся заразительный смех двух клоунов. Заика замолчал. Звучащим смехом начали постепенно заражаться зрители и участники спектакля диссертационной защиты. И когда смех достигает своего апогея, граммофон вдруг умолкает. И постепенно смех замолкает и среди присутствующих. Заика прошел к своему месту и уселся с видом чуть ли не соискателя самой диссертации о смешном и комическом. Елина вытерла глаза платочком и объявила:

— Прения закончены. Соискателю предоставляется заключительное слово. Ивакин встал за трибуну и начал:

— Марк Твен, выступая с чтением юмористических рассказов, заметил, что один из рассказов то вызывает хохот, то недружный смех, а то и вовсе не вызывает даже улыбки. Причина оказалась в длине паузы. Если пауза была точной — все громко смеялись, если паузу укорачивал, смеялись сдержанно, а если удлинял паузу, вовсе не смеялись. Исследуя действенно некоторые концепции комического и смешного, я прошу у всех извинения, что тоже допустил несоразмерный по длине, теме, по юмору и остроумию подбор сценических примеров. Но я апеллирую ко всем присутствующим быть ко мне снисходительными по следующим причинам. Во-первых, подобное сценическое исследование комического и смешного проводится впервые в моей жизни; во-вторых, я стал абсолютно лишенным чувства юмора, потому что очень много изучал его,…

— Зачитанным стал, — донесся голос от зрителей.

— В-третьих, как я уже говорил в начале своей защиты, у меня аппендицит…

— У всех аппендицит! — снова донесся от скамеек голос.

— В-четвертых… — продолжал свое заключительное выступление диссертант, — заканчивая, я благодарю всех участников, зрителей и слушателей за внимание к моему скромному труду и надеюсь… — тут он сел на стул.

— Совет приступает к голосованию! — объявляет Елина и со всеми членами совета, оппонентами, содокладчиками уходит за занавес. И тут же все участники снова выходят перед зрителями в разнообразных смехотворных масках. Елина и Жадов держат красочный транспарант «Коллектив спектакля сердечно поздравляет тов. Ивакина М. А. с отличной защитой диссертации о комическом и смешном и желает ему дальнейших успешных исследований юмора и сатиры!». Все это сопровождается бухающими звуками барабана, в который бьет боксерскими перчатками Пятов.

После аплодисментов и даже оваций, все отдыхающие в Алупке и местные жители, толкаясь и смеясь, вникали в тонкости комического и смешного, обсуждая все виденное и услышанное.

— Я доволен спектаклем-защитой, — сказал Остап. — Я уношу одну ценную идею из этого представления, камрады. Возможно, в будущем она пригодится. А вам, детушки-юмористы, понравился этот театр на открытом воздухе под порталом графского дворца?

— Мне да, Остап Ибрагимович, особенно за автомобилиста, потерявшего свой прицеп, — хихикнул Козлевич.

— А мне все понравилось, командор, посмеялись как следует, — тряхнув своими рыжими кудрями, весело сказал Балаганов.

— Ну что ж, развлеклись, пора и за дело браться, голуби вы мои.

Стояла безлунная глубокая ночь. Тишина и умиротворенность окружали дворец. Не было слышно даже шелеста листьев магнолий, платанов, лавровых и самшитовых кустов. И только у бывшей графской молельни еле слышно плескалась вода, стекая в чашу фонтана с плавающими в ней лилиями. Да еще снизу еле уловимо доносился шум падающей со скалы воды. Полное ночное безлюдье царило у южного фасада дворца. Но вот к окнам его столового корпуса подкрались три силуэта.

— Ну, с богом, командор, — прошептал Балаганов.

— Вот именно, Шура, — шепотом ответил Остап, подсовывая широкое полотно ножа под оконную раму. Нажал рукоятку своеобразного рычага, и подвижная рама окна легко сдвинулась вверх. Подняв раму настолько, что можно было легко пролезть в окно, единомышленники без промедления, один за другим, вползли в помещение, втащив с собой сумку, где были три фонаря и нужный слесарный инструмент для последующих открываний дверей. Опустились на пол у окна, учащенно дыша.

Тройка осмотрелась. В зале еле заметным длинным пятном простирался стол. Другого ничего видно не было. Здесь, как и вокруг дворца, царили покой и тишина. И только из зимнего сада доносилось легкое журчание воды фонтана.

— Ну, братцы, сердце колотится так, как будто в молодости я не проделывал такое, — прошептал Козлевич.

— И у меня, Адам Казимирович, — промямлил еле слышно Балаганов. — Теперь куда, командор?

— Куда, куда… Закудыкал рыжеголовый, — буркнул Остап. — В подвал, куда же еще, — встал он. — Двинулись.

Нарушители неприкосновенности социалистической собственности неслышными шагами пошли по дворцу. Прошли зимний сад мимо сереющих пятен скульптур и через все помещения, где они много раз побывали с экскурсиями, вышли к двери, ведущей в подвал дворца.

— Ну, Адам, теперь дело за вами, — прошептал Остап. — Шура, прикройте меня позади, я посвечу ему… — и, достав фонарь, направил луч света на замочную скважину.

Адам Казимирович деловито извлек из сумки инструмент, отмычки и занялся процессом открывания двери.

— Адам, как я уже говорил, открывать надо так, чтобы замок не повредить.

— Понимаю, понимаю, Остап Ибрагимович, — продолжал свою работу Козлевич.

— Как я полагаю, камрады, наш поиск потребует не одного нашего ночного посещения.

— Конечно, разве можно сразу найти, командор, — прошептал Балаганов. Оно, если по справедливости, как бог даст, — вздохнул он.

Провозившись совсем немного времени у замка, Козлевич удовлетворенно прошептал:

— Прошу, братцы, карета подана, — и распахнул перед своими друзьями дверь.

— Благодарю, вы не только непревзойденный автомеханик, но и великий мастер открывания графских замков, — не преминул воздать хвалу Козлевичу Остап.

— Я тоже, Адам Казимирович… — шепнул Балаганов.

Тройка искателей графских сокровищ, закрывая за собой дверь, спустилась в подвал, уже не таясь, освещая себе путь фонарем.

В подвале было сухо и прохладно. Стоял застоявшийся запах множества картин. Со стен на компаньонов смотрели уже виденные ими портреты, пейзажи и натюрморты великих мастеров живописи.

— Как планировалось, Балаганов изучает левую стену этого помещения, Адам Казимирович — правую, а я исследую стены, обращенные к северу и к югу. Вперед, мои верные визири, — уже не шепотом проговорил Остап.

Каждый искатель, освещая свой участок стены светом фонаря, начал поиск следов штукатурки времен двадцатых годов, которая, по заверению Бендера, должна была отличаться от штукатурки прошлого столетия.

Прервав работу, Бендер подошел поочередно к своим друзьям и сказал:

— Если обнаружите мало-мальски искомое нами место, то попробуйте постучать в стену…

— Как в допре, — хихикнул Балаганов. — Стуком разговаривают.

— А здесь пустотой может отозваться или металлом, Шура, — нравоучительно пояснил Остап.

Компаньоны искали и постукивали иногда по стенам, но ничего подходящего не находили. Не было и намека на то, что клад где-то здесь замурован. Они увлеклись поиском так, что, чуть было, не проворонили рассвет. Спохватившись, Бендер, взглянул на карманные часы «Павел Буре» и скомандовал:

— Срочно уходим, детушки. Рассвет не за горами, не успеем выбраться. Тройка ночных посетителей дворца-музея, закрыв за собой двери подвала, прошла бесшумно к своему оконному лазу и благополучно выбралась наружу И это было сделано своевременно. На востоке уже засерело, и вот-вот оттуда должен был показаться край солнца. Ещё минута — и оранжевый его диск полностью выкатился из-за моря и своим жизнеутверждающим светом известил мир о наступлении нового дня.

Рано утром «майбах» с тремя единомышленниками выехал из Ялты и помчался в сторону Алушты. А когда миновали ее и доехали до южной стороны Симферополя, то хотели повернуть вправо в сторону Феодосии. Но Балаганов вдруг спросил:

— А что, командор, не заедем на базар за бузой?

— Дельный вопрос, Шура, — согласился Остап. — Адам, заезжаем на базар и делаем запас понравившегося нам напитка.

Путешественники заехали на рынок, напились, как говорится, от пуза, шипящей, бьющей в нос хмелем бузы, заполнили ею дорожные фляги, и только после этого выехали в сторону Феодосии.

Дорога была узкая, но катанная, хотя и после небольшого дождя. Автомобиль мчался с должной скоростью. В пути Балаганов, сидя рядом с Козлевичем, дремал. Бендер изучал карту и путеводитель. Время от времени он просвещал своих спутников, называя места, которые они проезжали.

— Карасубазар, камрады. Это один из древнейших городов Крыма. Он расположен в живописной и цветущей долине реки Биюк-карасу. Смотрите, какие мощные тополя рядами встают вдоль реки и ее притоков, — говорил Остап. — Через Карасубазар в древности проходил караванный путь из Крыма на Кавказ и дальше в Азию. Сохранившиеся остатки некогда огромнейшего средневекового караван-сарая — Таш-Хана… это значит Каменного двора, в нем хранились товары, направляемые с запада на восток и обратно, — говорят о богатстве этого народа. Из истории борьбы украинского и русского народов с крымскими татарами говорится. В 1630 году в город внезапно проникли запорожские казаки. Овладев городом, они освободили множество пленных невольников. А в 1736 году, после того, как русский фельдмаршал Миних занял и сжег Бахчисарай, крымский хан перенес свою резиденцию в Карасубазар. Но через год он был занят русскими войсками под командованием генерала Дугласа… Вот какое замечательное место мы проехали, камрады.

А через пятьдесят километров Остап объявил:

— Старый Крым…

— А что, есть и новый Крым? Где мы были? — обернулся к Бендеру, перестав дремать, Балаганов.

Обернулся и взглянул мельком на гида-путешественника и Козлевич.

— Нет, нет, голуби, крымский город так называется: Старый Крым, — и начал читать вслух им путеводитель. — Город уютно расположен у зеленых склонов горы Агармыш на высоте 350 метров над уровнем моря, в долине реки Чурук-Су. Старый Крым действительно старый. Когда-то на этом месте стоял город Солхат — резиденция наместника крымского хана. Ханы щедро украшали город: строили дворцы, мечети, фонтаны и бани, ограждали его мощными крепостными стенами и башнями. Средоточием деловой жизни города были: базар, где можно было видеть товары из разных стран, авред-базар — место торговли невольниками и караван-сарай — огороженный высокой стеной двухэтажный постоялый двор для купцов…

— Так что это такое, караван-сарай, командор? — спросил бортмеханик, обернувшись к Остапу.

— Я же сказал, Шура, караван-сарай — это тот же постоялый двор для купцов…

— А-а, — протянул Балаганов. — Интересно, командор, читайте еще.

— Располагая огромными богатствами, награбленными в набегах или нажитых торговлей рабами, ханы щедро украшали город… — продолжил Бендер, это я уже читал. Вот… В 1286 году египетский султан Бибарс, уроженец Кипчакской орды, украсил Солхат великолепной мечетью, стены которой были покрыты мрамором, а верх порфиром. Другая большая мечеть была построена в городе в 1314 году ханом Узбеком. В Солхате долгое время чеканили монеты не только для крымского ханства, но и для генуэзцев, владевших Кафой. Кафа — это древнее название Феодосии, куда мы едем, детушки. О, любопытный факт! В Старом Крыму тихо доживала и похоронена затем Жанна де ла Мотт, фрейлина Марии-Антуанетты, героиня романа Александра Дюма «Ожерелье королевы». Вы читали «Три мушкетера «Дюма, Шура? А вы, Адам?

— Не-ет, — мотнул головой Шура, — не читал…

— Не приходилось, Остап Ибрагимович, — ответил Козлевич, не оборачиваясь.

— Понятно. Ну, на этом и закончим, камрады. Хотя здесь еще сказано, что в Старом Крыму ханом был убит тверской князь Михаил Ярославович. А хан Мамай, разбитый в Куликовской битве в 1380 году, бежал в Кафу. Там был убит генуэзцами и похоронен затем в Старом Крыму. Ну, а теперь Кафа, вернее, Феодосия, голуби-путешественники, — перевернул страницу путеводителя просветитель своих компаньонов.

Автомобиль катился по дороге, которая пролегала по открытой местности, мимо сел Изюмовка, Насыпное, Ближнее Боевое. Великий предприниматель продолжал информировать своих «детушек»:

— Феодосия — это значит «Богом данная», или, точнее, «Дар богов». А в древности ее называли Ардабда — «город семи богов», а после Кафа, Кефа, как я уже говорил… Город расположен на берегу широкого Феодосийского залива и по склонам спускающихся к нему холмов. Феодосия — один из древнейших городов мира, история которого насчитывает свыше 2500 лет.

— Ого! — воскликнул Балаганов, — Не даром же она богом дана, командор.

— Феодосия существовала раньше Парижа, Лондона, Берлина, Вены, Москвы и многих других городов…

— И Рио-де-Жанейро, командор? — обернулся бортмеханик и запасной автоводитель.

— Может и раньше, Шура, — улыбнулся Остап. — Она основана в шестом веке до нашей эры выходцами из древнегреческого города Милета… Пышности и богатству Феодосии могли позавидовать многие столицы…

— Вот где можно найти золото, командор, — определил Шура.

Остап усмехнулся и продолжал:

— Феодосия имеет оживленный морской торговый порт. Город имеет широкий и длинный пляж, покрытый мелким бархатистым ракушечным песком, мало в чем уступает знаменитым пляжам. Феодосия — курорт. В летнее время из столицы и крупных городов России в город приезжает много интеллигенции и чиновников… Стоимость билета от Москвы до Феодосии в вагоне третьего класса составляет 10 рублей 80 копеек, место в гостинице стоит от одного до пяти рублей в сутки…

— Ого, командор? Такие цены?

— Нет, Шуренций, — засмеялся Бендер. — Это данные дореволюционного путеводителя, изданного в 1911 году. Но любопытно, конечно… А лечение стоило… грязевая ванна — 1 рубль, морская ванна — 40 копеек… В 1820 году в Феодосии побывал Пушкин, в 1825 — Грибоедов. Трижды посетил город Чехов… В Феодосии родился, жил и умер Айвазовский. Он был первым почетным гражданином и завещал родному городу свой дом и свою картинную галерею… Нам надо посмотреть его знаменитые картины, детушки-путешественники, — подытожил свою информацию Бендер.

«Майбах» въехал в город в первой половине дня. Расспросив у прохожих, где находится гостиница «Астория», компаньоны вскоре подъехали к ней. Как сказала им Софья Павловна, в ресторане гостиницы служила поварихой Фатьма Садыковна. Бендер и Балаганов, оставив Козлевича в машине, отправились делать визит бывшей графской кухарке. Но здесь из ждало разочарование. Фатьма еще в прошлом году уволилась отсюда, и места ее новой работы никто сказать не мог.

— Но, может быть, вы скажете ее адрес? Я — ее дальний родственник, уважаемая, — мило улыбаясь, допытывался Остап у администраторши.

— Нет, адреса ее я не знаю, товарищ. Может быть, вам что-то скажет наш директор или кадровик, — посоветовала она.

Директора на месте не оказалось, да он и не мог знать адреса жительства своих подчиненных. Но кадровик, мужчина в очках, которые он сдвинул на лоб, оторвавшись от написания какой-то бумаги, внимательно посмотрел на вошедших и ответил:

— Да, такие сведения у нас имеются, но кто вы и что вы, товарищи?

— О, уважаемый, я ее дальний родственник, да и друг ее мужа, служили вместе с ним на границе, — не спрашивая разрешения, присел к столу Бендер. — Но адрес из последнего письма я, к сожалению, посеял. Вот и уточняю.

— Ну-ну — с сомнением в голосе произнес кадровик, опустив на глаза очки и вновь сдвинув их на лоб. — Ну что же, посмотрим, год, как уволилась она от нас… — встал и подошел к шкафу. Открыл и начал перебирать там серые папки. Наконец извлек одну и раскрыл ее. — Ну вот… ее адрес… проживает улица Золотопляжная, дом 7… квартира, нет квартиры.

— Премного вам благодарны, уважаемый товарищ, — встал «дальний родственник» бывшей кухарки графини. — Вот уж обрадуем ее и моего друга своим неожиданным визитом.

Когда вышли, Балаганов удовлетворенно сказал:

— Ну вот, будет еще одна информация, командор.

— Не говорите гоп, Шура. Если она там и сейчас проживает, раз. А во-вторых, как она отнесется к нашему визиту, что нового подскажет, это два. В путь, Адам, — скомандовал Остап, когда сел в машину. — По пути расспросим, где эта Золотопляжная.

Расспросив у прохожих, где нужная им улица, компаньоны вскоре подъехали к дому номер семь, который находился в районе станции «Айвазовская».

Это был небольшой дом из ракушечника, начисто выбеленный хозяйской рукой. Дворик был огражден невысоким забором, за которым шелестели листвой несколько фруктовых деревьев. Молодая женщина на крыльце веранды, обвитой виноградом, вытрушивала коврик. Увидев подъехавший роскошный лимузин, с удивлением уставилась на прибывших, респектабельно одетых трех мужчин.

Глядя на нее, Бендер тихо сказал:

— Она никак не похожа на Фатьму камрады. Судя по имени нашей горничной, она или татарка, или другой нерусской национальности…

— Гражданка, можно вас на минуточку? — открыл калитку Остап, мило улыбаясь женщине.

Она стояла как изваяние, молча глядя на незнакомцев, держа в руке коврик. И ждала, очевидно, других вопросов.

— Уважаемая, нам нужна Фатьма Садыковна. Я из газеты, а мой коллега из радиокомитета. Нам надо взять у нее кое-какое интервью, любезная хозяйка.

— Очень приятно, товарищи, очень приятно… Но хозяйки сейчас нет дома, она на дежурстве…

— На дежурстве? Не скажете, где, уважаемая, мы поедем к ней, с вашего разрешения… — умиленно гипнотизировал женщину Остап.

— В санатории, товарищи, но вот в каком… Не могу сказать, я у нее квартирантка, всего несколько дней живу здесь, — извиняющимся голосом ответила женщина.

— Ах, досада, уважаемая… И когда она будет дома? — перестал улыбаться Бендер. — Сменится с дежурства?

— Завтра утром она и придет с работы, товарищи. Жаль, что я ничего другого сообщить вам не могу.

— Ну, что же, уважаемая, придется приехать завтра. До свидания…

— А может, соседи знают, в каком санатории она служит? — предложил Адам Казимирович, который слушал весь разговор своих друзей с квартиранткой Фатьмы.

— Я уже подумал об этом, Адам. Но не стоит торопить время. Заострять внимание Фатьмы на очень нужном нам разговоре. Да, и как там, на этом самом ее дежурстве? Можно ли с ней спокойно поговорить? Вытянуть нужное нам?

— Да, командор, приедем сюда лучше завтра, — подтвердил Балаганов.

— Очень верно вы рассудили, Остап Ибрагимович, — согласился Козлевич. Куда едем?

— Остаток дня посвящаем знакомству с достопримечательностями Феодосии, камрады, — объявил Бендер.

— Но не мешает и пообедать нам прежде, Остап Ибрагимович, — промолвил Козлевич.

— Не мешает, голуби, не мешает, — согласился Остап.

Они наскоро пообедали в одном частном заведении, где им предложили баранью шурпу, чебуреки, шашлыки и ряд вин на выбор. И, конечно, салаты и фрукты.

— Так куда отправимся вначале, командор? — сытно отдуваясь, спросил Балаганов.

— Конечно же, детушки, в картинную галерею Айвазовского. Вот только как быть с охраной машины…

— Я так понимаю, Остап Ибрагимович, останавливаться в гостинице «Астория» будем?

— Да, там заночуем, камрады, — ответил Остап.

— Вот я и поручу тамошнему швейцару смотреть за ней, заплачу ему…

В знаменитую картинную галерею великого художника-мариниста, и не только, компаньоны вошли втроем. Время клонилось к концу дня и экскурсоводы дорабатывали уже свои последние служебные часы. Но искатели-познаватели успели все же войти в состав последней экскурсионной группы и предводительствуемые экскурсоводом-женщиной, пошли по залам галереи.

— Иван Константинович Айвазовский родился 17 июля 1817 года в Феодосии, в обедневшей армянской семье, — начал свою работу экскурсовод. — Детство Айвазовского протекала в трудных условиях, и только благодаря помощи одного чиновника города, юному Айвазовском удалось попасть в Академию художеств. С первых шагов в искусстве определилось его дарование: изображении моря стало основной темой живописи художника и привлекло к нему внимание выдающихся людей эпохи. Айвазовский был знаком с Пушкиным, Жуковским, Крыловым, Гоголем, Брюлловым, Ивановым, Глинкой, Белинским… Пройдемте, товарищи, немного дальше, — сказал гид, а когда все прошли за ним, он продолжил. — Рано сложились у художника метод работы и свое отношение к искусству. Посланный в 1840 году в Италию, художник быстро приобретает славу лучшего европейского мариниста. Айвазовский обладал прекрасной зрительной памятью, даром композиции и легкостью воплощения живописных образов. Он рано убедился в том, что «писать вспышку молнии или всплеск волны с натуры — невозможно», и начла создавать свои марины в мастерской, доверяясь памяти и неиссякаемому воображению.

— А у вас, Шура, есть воображение? — шепотом спросил Остап.

— Не знаю, командор, но я хорошо помню то, что видел когда-то, — наклонился тот к уху Бендера.

— И даже случай с Паниковским, когда он притворился слепым, чтобы пощупать Корейко? — сдерживая смех, спросил Бендер.

— Как сейчас, командор, — махнул рукой рыжеголовый компаньон, — вы тогда еще сказали о талоне на повидло какой-то гражданке, командор. Помните?

— Это игровой эпизод, Шура, не больше. Слушайте что нам говорят о величайшем…

Но эти слова Остапа никак не могли относиться к Козлевичу Адам Казимирович стоял немного в стороне от своих «братцев» и был весь во внимании к словам экскурсовода, который говорил:

— Великий русский художник стремился превратить свою родную Феодосию в очаг культуры на юге России. Он решил создать эту картинную галерею и завещать ее городу после своей смерти. В начале 1880 года Айвазовский приступил к постройке здания и через полгода галерея была открыта. Здание галереи примыкает вплотную у дому художника и переходом-балконом соединялось с мастерской художника… Дом Айвазовского был известен в Крыму широким гостеприимством. В нем бывали и подолгу гостили художники, музыканты, артисты. Иван Константинович Айвазовский умер 19 апреля 1900 года. После смерти Айвазовского внешне в галерее ничего не изменилось. Все осталось в ней так, как было при жизни художника… Но с началом мировой войны 1914 года было решено вывезти коллекцию картинной галереи в безопасное место, так как возможен был обстрел города вражескими кораблями с моря. Феодосийцы помнили бомбардировку города в январе 1878 года, когда один из тяжелых снарядом, посланных турецкими судами, разорвался в квартире Айвазовского. И, как оказалось, эта предосторожность не была излишней. 16 октября 1916 года на Феодосийском рейде стал немецкий крейсер «Бреслау» и в течение двух часов в упор расстреливал ничем не защищенный город.

В начале 1914 года городская дума поручила хранителю картинной галереи Н. М. Ламси, внуку Айвазовского, перевезти все картины в Симферополь, где они хранились в здании офицерского собрания. В марте 1918 года все картины галереи были возвращены в Феодосию. Ну, а теперь, товарищи, мы с вами пройдем в мемориальный отдел… — повел экскурсовод группу дальше.

Компаньоны осмотрели, как могли, материалы, отражающие жизнь и творческий путь Айвазовского, историю Феодосийской картинной галереи. Видели его гимназические рисунки и картины его пребывания в Академии художеств. Картины, писанные в Феодосии и на побережье Кавказа. Его зарисовки вместе с великими флотоводцами Лазаревым, Нахимовым, Корниловым. И много-много других работ великого художника. И, наконец, пришли в главный выставочный зал галереи.

Экскурсовод говорил:

— Айвазовскому, как и Брюллову, были свойственны чувство величия и красоты стихийных явлений, интерес к сюжетам, способным поразить воображение зрителя, захватить его новизной, необычайностью, трагичностью положений. Вспомните картину «Девятый вал», если кто видел ее в Русском музее в Ленинграде. «Черное море», которая хранится в Третьяковской галерее… И вот перед вами картина «Среди волн», которая является вершиной реалистического раскрытия образа морской стихии…

Компаньоны, как и все участники экскурсии, долго смотрели на это великолепное полотно длиной до трех метров и шириной до полуметра. Смотрели в немом восхищении.

— Как будто окно на живое море, — сказал стоящий рядом с Бендером Козлевич.

— Да-да, Адам Казимирович… Как будто я плыву на пароходе и смотрю на него, — кивнул Остап.

— Когда плыли в Ейск, командор, — подсказал Балаганов.

— Особое место в творчестве Айвазовского занимают картины на батальные темы, — перешел к другим картинам экскурсовод. — Юношей Айвазовский участвовал в трех десантных операциях у берегов Кавказа, которыми руководил Раевский. Батальная живопись Айвазовского — это летопись многочисленных подвигов русского флота, начиная от Гангутской битвы до боев, современником которых он был, — переходя от картины к картине, говорил проводник группы. Принято считать, что Айвазовскому удавались только марины. Этот ошибочный взгляд установился потому, что основное творчество Айвазовского действительно было посвящено изображению моря, и в этой области художник достиг великого мастерства. Кисти Айвазовского принадлежат также картины на исторические, жанровые, мифологические и библейские сюжеты. И в этих работах, как вы видите, товарищи, всегда видны глаз и рука великого мастера… Есть еще одна область его живописи. Во время поездок в Петербург ему приходилось проезжать по необъятным живописным просторам Украины. Украинские степи полюбились ему, и он первый передал в живописи их очарование. Перед вами картина, на которой художник изобразил обоз чумаков. Жанровые картины — «Сбор хлеба на Украине», «Возвращение со свадьбы», «Свадьба на Украине». Любовь к украинскому быту поддерживали и развивали у Айвазовского Гоголь и художник Штейнберг. Украинские художники высоко оценили дарование Айвазовского. Об этом очень ярко в своей книге «Далекое и близкое» рассказал Репин…

При упоминании художника Репина, Остап вспомнил свою предполагаемую задумку, когда лежал в вонючей дворницкой Тихона в Старгороде. Предложить Старгордеткомиссии взять на себя распространение еще не написанной, но гениально задуманной картины «Большевики пишут письмо Чемберлену», по популярной картине Репина «Запорожцы пишут письмо султану». Но не применил этот вариант, так как неудобно было рисовать Калинина в папахе, а Чичерина голым по пояс.

Далее экскурсанты осмотрели продолжение экспозиции на балконе. Здесь были картины «Зима», «Пристань в Феодосии», «Вечер в Крыму», «Во время жатвы на Украине» и «Свадьба на Украине», Побывали в мастерской великого художника. В ней Айвазовский написал почти все свои картины. Бендер долго стоял напротив картины «Наполеон на острове Святой Елены». На картине восход солнца озарял взволнованный океан. Грандиозность простора подчеркивала маленькую одинокую фигуру Наполеона в ссылке. Император, словно прикованный, стоит на скале и смотрит вдаль.

— Как и я, никак не могущий осуществить свою голубую мечту, — прошептал Остап вслух.

— Вы что-то сказали? — взглянул на него Козлевич.

— Нет, ничего, Адам, так, свое… — отошел от картины Бендер.

Далее все побывали в кабинете, в отделе графики и гостиной великого живописца Ивана Константиновича Айвазовского. Когда вышли из картинной галереи, Балаганов сказал:

— Более шести тысяч картин написал Айвазовский.

— Так, детушки, уже вечереет, познакомимся с городом, поужинаем и бай-бай, камрады. Завтра нам предстоит важная встреча со второй графской служанкой.

Они прошли по бывшей Галерной, переименованной в улицу имени Ленина, перешли через полотно железной дороги и вышли на набережную с обширным пляжем, покрытым мелким песком. Отсюда перед глазами искателей сокровищ открылся вид на залив, селения вдали, порт и на высоты Тепе-Оба.

Погуляв у моря, компаньоны вышли к городскому саду за железнодорожным вокзалом. Остановились у башни Святого Константина, где были остатки оборонительных сооружений средневековой генуэзской Кафы.

На город опустилась звездная ночь, и друзья прекратили знакомство с Феодосией. Вернувшись в гостиницу «Астория», они оформили номер проживания на двоих, так как Козлевич заявил, что ночевать будет в автомобиле. После поселения компания отправилась в ресторан при гостинице ужинать.

— А вы знаете, командор, Остап Ибрагимович, когда мы были в музее, сочно чавкая, проговорил Балаганов, — один из посетителей сказал, что та, большая картина, ну., где море, стоит тридцать миллионов долларов, представляете?

— И что из этого следует, молочный брат Коля? — перестал есть и с долей удивления уставился на него Бендер.

— Да, я так подумал только… — замялся молодой компаньон.

— Подумали? Вот бы забраться ночью в галерею, вырезать это самое море и адье? — засмеялся Бендер.

— Нет, нет, что вы, Остап Ибрагимович, что вы! — замахал руками Балаганов, назвав своего председателя по имени и отчеству, что было крайне редко. — Я не это имел в виду, если по справедливости… — опустил голову над тарелкой рыжеволосый.

— Вы слышите, Адам, он не это имел в виду. А что же, Шура?

— Просто… Жил человек, рисовал картины, умер, а теперь его труды так дорого оцениваются, а мы… — двинул своими молодецкими плечами Балаганов.

— Что мы? — спросил на этот раз Козлевич, вытирая усы носовым платком.

— Да так… все по мелочам, выходит, Адам Казимирович, — уныло ответил Балаганов.

— Графское золото считаете мелочью, Шура? — уставился на «брата Васю» Остап. — Ну и ну растете на глазах, как на дрожжах, друг Шура.

— Да разве я о количестве денег? Командор? Нет, вот поумираем, а что после нас останется?

— Ах, вот вы о чем? — искренне захохотал Бендер.

— То, что и от других, братец, — хохотнул и Козлевич.

— Хотите оставить свой след на земле? Самый простой способ оставить свой след на земле, Шура, так это пройтись на каблуках по свежеуложенному гудрону, — посоветовал Бендер.

— Когда его укладывают на дорогах, братец, — засмеялся и Козлевич.

— А вообще-то, может быть, попробуете и вы нарисовать шедевры, камрад Шура? — насмешливо смотрел на Балаганова и Остап.

— Нет, руки не туда мои приспособлены, командор, я же не об этом говорил, — с некоторой обидой в голосе ответил Балаганов.

— Ладно, не обижайтесь, Шура. Пора на отдых, завтра нам предстоит ответственная встреча, детушки, — встал Бендер.

Утром следующего дня «майбах» подкатил к дому номер 7 на Золотопляжной. На шум автомобильного мотора из дома вышла пожилая женщина, на этот раз таки похожая на представительницу восточной национальности.

Мило улыбаясь, к ней подошли Остап и Балаганов. Хозяйка, держа в руке ведерко, удивленно смотрела на прибывших, ожидая, что они скажут. И Остап сказал:

— Нам нужна Фатьма Садыковна, я из газеты, а мой коллега из радиокомитета…

После этих слов, пожалованные гости чуть склонили свои головы как в высокосветском ритуале.

— Очень приятно, граждане… Я Фатьма Садыковна… Чем могу служить? — звякнула дужкой ведерка женщина.

— Вы?! — в один голос удивились искатели, не предполагавшие, что бывшая графская кухарка может оказаться преклонного возраста.

— Да, я, — удивилась и женщина. — Что вас интересует? Это вы вчера приезжали ко мне?

— Да, мы, — слегка утратил свою обычную решительность Остап. — Нам надо взять у вас интервью о последних днях жизни в Крыму графини Воронцовой-Дашковой, о ее отъезде за границу, любезнейшая хозяйка, — поправил свое удивленное настроение Бендер. — Понимаете…

— Ах, вот в чем дело! — рассмеялась женщина. — Мне очень приятно, товарищи-граждане, что к моей дочери проявлен интерес…

— Вашей дочери? — вновь удивился Остап. Взглянув на своего предводителя, поднял брови и Балаганов.

— Но, Вы же Фатьма Садыковна? — уточнил Бендер.

— Фатьма Садыковна, — кивнула головой, улыбаясь загадочно женщина.

— Извините, любезнейшая, так кто служил в Воронцовском дворце? Вы или ваша дочь?

— Фатьма Садыковна? — спросил и Балаганов.

— Кухаркой у графини служила не я, а моя дочь, товарищи, — ответила женщина, продолжая улыбаться.

— Да, ваша дочь, но ведь Фатьма Садыковна? — не мог уяснить себе Бендер.

— Да, Фатьма Садыковна, моя дочь. Но дело в том, — заразительно рассмеялась хозяйка, — что и я — Фатьма Садыковна, товарищи.

— И вы?! И ваша дочь? Две Фатьмы Садыковны? — взглянул на своего помощника Бендер и увидел у него на лице то же удивление. — Как же так?

— А так, граждане-товарищи, она моя приемная дочь, разве не ясно? И мне тем более приятно, что из газеты и радио интересуются ею.

— Теперь ясно, уважаемая мамаша Фатьма Садыковна, — рассмеялся Бендер. И гладя на него, рассмеялся и Балаганов, впервые встретив одинаковые имена и отчества у матери и дочери, хоть и приемной.

— Так мы можем поговорить с младшей Фатьмой Садыковной? — растянул губы в улыбке Бендер, умиленно глядя на женщину.

— Могли бы, товарищи-граждане. Но, к сожалению, она здесь уже не проживает, — вздохнула Садыковна старшая.

— А где? — почти в один голос воскликнули компаньоны.

— Она вышла замуж и проживает сейчас в Саках, — поставила на землю ведерко хозяйка.

— В Саках? — переспросил удивленно Остап. — Это что?

— Как что? — подняла удивленно брови Садыковна. — Это курорт, уважаемый. Город между Симферополем и Евпаторией. Туда перевели на службу ее супруга Константина Ивановича, он там пользует больных. А Фатьмачка тоже работает в санатории этом же. Вот так, любезнейшие.

— Ну что же, очень вам благодарны, уважаемая Фатьма Садыковна, — кивнул головой в виде поклона Бендер.

Закивал головой со словами благодарности и Балаганов.

— Но, возможно, я могу что-либо вам сообщить, уважаемые? То, что вас интересует? Мне кое-что известно о службе моей Фатьмачки в Воронцовском дворце, уважаемые.

— О, конечно, конечно, мы будем вам очень благодарны, любезнейшая Фатьма Садыковна, очень, — поспешил заверить хозяйку Остап. — С превеликим удовольствием послушаем вас. Может быть, вы и осветите интересующие нас вопросы.

— Тогда прошу в дом, проходите, проходите, не беседовать же нам во дворе. Искатели прошли в очень опрятную светленькую гостиную, и хозяйка пригласила их присесть. И тут же спросила:

— Может быть, попьете нашей водички «Феодосия»? Из-за нее я и осталась проживать здесь, не переехала к дочери в Саки. Эта водичка для меня как бальзам, уважаемые товарищи. Она богата такими минералами, что… — Садыковна пошла за водой.

— Благодарим, и с удовольствием попьем эту целебность, — промолвил Остап. — А мы в свою очередь можем угостить вас пшенной бузой, уважаемая хозяюшка, очень замечательный напиток, в Симферополе мы отведали.

— О, нет, нет, бузой у нас тоже на базаре торгуют. Ее я не употребляю, она хмельная, — говоря это, хозяйка выставила на стол хрустальный графин с чистой, как слеза, водой и два сверкающих градировками рисунков стакана. — Прошу, охлажденная, благотворна для любого организма.

Компаньоны наполнили стаканы на две трети и со словами благодарности выпили минеральную — целебную «Феодосию».

— Действительно, отличная, хозяюшка, водичка ваша.

— Мягкая и вкусная, — подтвердил Балаганов.

— С каким-то необыкновенным вкусом, правда, коллега?

— Да-да, вы правы, вода… — хотел еще что-то сказать хвалебное в адрес воды Балаганов, но, очевидно, фантазии на большее не хватило.

— Так, что вас интересует, граждане-товарищи, не знаю, как вас величать, спросила мамаше приемной дочери с таким же именем и отчеством, как и у нее.

— Да, я — Петр Николаевич, — привстал Остап, галантно качнув головой.

— А я — Александр Александрович, — не моргнув глазом, представился и Балаганов.

— Ну, а я… вам уже известна, а по фамилии — Масадова.

— Очень приятно, любезнейшая Фатьма Садыковна. Так вот, для нашего газетного и радиовещательного репортажа… — начал великий комбинатор уже известную преамбулу того, что их интересует, и почему они приехали к ее дочери.

— О, это любопытно, и очень интересно, что Советская власть интересуется прошлым. Но, что я могу сказать, уважаемые… Дочь много мне рассказывала о том, как уезжала ее хозяйка графиня Воронцова-Дашкова.

— Простите, а вы что, не проживали с ней тогда во дворце? — налил себе еще немного воды Бендер.

— Нет, не проживала. Я с мужем жила в Феодосии, правда, не в этом доме, а в гораздо лучшем, в центре города, так как мой покойный муж служил на табачной фабрике Стамболи. Ну, а после революции, как вам известно, началось совсем другое. Муж вскоре умер, а я с дочкой купила этот домик и переехала сюда. Фатьмачка мне много рассказывала, но что касается жизни самой графини в канун отъезда ее из Крыма, то… Знаю только одно, граждане-товарищи, когда мы с мужем побывали у нее в гостях, то она и ее подруги жаловались, что им было приказано все время находиться в своих комнатах, свободное хождение по замку было запрещено, а к графине являться — только строго по вызову. Все это, как потом стало известно, было связано с предстоящим скорым отъездом графини из Крыма. Но, несмотря на эти строгие ограничения, Фатьмачка и ее коллеги узнали, что штабс-ротмистр Ромов и два офицера, которые поселились во дворце, проводили какие-то ремонтные работы…

— А в каком месте, в каком месте? — поторопился спросить великий искатель.

— Ну, это уж, Петр Николаевич, мне совсем неведомо. Вот передадите привет от меня Фатьмачке, возможно, она вам и подскажет, если знает что-либо об этом больше, чем мне рассказывала. Может, вас арбузиком угостить, а? — с улыбкой спросила хозяйка. — Больше ничего, к сожалению, не могу вам сообщить. Так арбузика?

— Нет, нет, мы очень вам благодарны, дорогая хозяюшка, очень, — встал Бендер, а за ним и Балаганов.

И уже во дворе вновь искренне благодарили за полученные сведения, о ценности которых женщина и не подозревала. Вышли к ожидающему их Козлевичу прогуливающемуся у автомобиля.

— Ну, что же, чем богата, тем и рада, — провожала гостей Садыковна до машины. — Вам счастливой дороги, а мне побелку надо закончить…

Когда отъехали, Остап сказал:

— Вот видите, детушки, а вы сомневаетесь. Ведь клад наверняка есть. С какой это стати, Адам, перед самым отъездом графини, штабс-ротмистр Ромов с двумя офицерами затеяли ремонтные работы во дворце?

— И без вызова графини прислуге строго запретили ходить по дворцу, Адам Казимирович? — высказался и Балаганов.

— Не будь я Остапом-Сулейманом-Бертой-Марией-Бендером, если не выужу у двух оставшихся в нашем арсенале горничных, где проводились ремонтные работы!

— Да, Остап Ибрагимович, — согласился Козлевич, — к чему какие-то ремонтные работы, если графине бежать?

— Вот именно, а вы сомневаетесь все, голуби мои…

— Если по справедливости, то да, сомневался, командор. Но есть ли он там еще, этот клад? Ведь прошло столько времени, — рассудительно поднял руку, выставив указательный палец, Балаганов.

— Да, это резонно, Остап Ибрагимович. Не выбрали ли этот самый тайник уже до нас? — произнес Козлевич, взглянув на своего молодого компаньона.

— Не будем время терять, камрады. Гоним в Симферополь, а оттуда по направлению на Евпаторию, в город Саки.

«Майбах» прощально пронесся по улицам Феодосии и помчался к Симферополю.

Великий предприниматель-путешественник раскрыл свой неизменный дореволюционный путеводитель и прочел своим друзьям:

— Город Саки лежит на полпути между Симферополем и Евпаторией. Этому старинному грязелечебному курорту около ста пятидесяти лет. Он расположен не у самого моря, а на берегу Сакского соленого озера, которое тянется на восток от побережья, постепенно сужаясь. Длина его 5 километров, глубина от четверти до одного метра. В древние времена здесь был довольно глубокий залив. Море и впадающие в него реки наносили песок и глину, создавая на дне залива мощные пласты. Постепенно образовалась песчаная насыпь, и залив превратился в озеро, на дне которого стала оседать соль. Толщина ее слоя сейчас достигает более трех метров. На соляном слое и лежит знаменитая черная, бархатистая леченая грязь. В ее составе — десятки ценнейших химических компонентов. Чудодейственная сила сакской грязи была известна людям издавна. Поэтому неслучайно на берегу Сакского озера около века тому назад родился первый грязевый курорт России. Грязь сильно воздействует на организм человека, на его нервную систему, кровообращение… Важным лечебным фактором является и рапа. В одном литре рапы содержится 150–2000 граммов лечебных солей. Рапа используется для самостоятельного лечения в дополнение к грязелечению…

— Наберем грязи и рапы, командор, может пригодиться, — пустил смешок Балаганов.

Остап не ответил и продолжил:

— Лечебные свойства сакской грязи и методы лечения впервые описал в 1799 году писатель и академик П. И. Сумароков. А в 1803 году он сам лечился в Саках. Месячное пребывание на сакском курорте обходится от 140 до 350 рублей, голуби-путешественники, — сказал Бендер-просветитель. — И еще, Сакский курорт является родоначальником всех крымских курортов. Вам ясно теперь, куда мы едем и почему бывшая графская служанка Фатьма Садыковна со своим супругом поселилась там и пользует нуждающихся в лечении…

Было послеобеденное время, когда «майбах» въехал в курортный грязелечебный городок Саки.

— Поскольку время рабочее, Адам Казимирович, то едем прямо в санаторий, где работает нужная нам младшая Садыковна, — сказал Остап.

Вначале им указали на санаторий, где лечились военные. Он был создан еще в 1837 году на базе грязевого отделения Симферопольского военного госпиталя. Но там Фатьмы Садыковны не оказалось, и они поехали к другому старинному сакскому санаторию.

Въехали в распахнутые ворота, и автомобиль искателей медленно покатился по длинной аллее к виднеющимся вдали белым корпусам. Слева, за деревьями парка, компаньоны увидели строящийся новый корпус санатория. Проехали мимо памятника Н. В. Гоголю, а когда увидели у корпуса барельеф адмирала Макарова, который здесь лечился, то остановились, и Бендер пошел разыскивать Фатьму Константинову. После расспросов он уточнил ее местонахождение, и вскоре к нему вышла средних лет стройная женщина в белом халате. И компаньоны вновь удивились, так как лицом она никак не походила на представительницу Востока, хотя имела точно такое же имя и отчество, как и ее названная мать. Мило улыбаясь, она спросила:

— Чем могу служить, уважаемые граждане-товарищи?

Прошло уже более полутора десятка лет после падения старого режима, а это «граждане-товарищи» еще бытовало в лексиконе если не бывших дворян, то им прислуживающих. Очевидно, они никак не могли привыкнуть к советскому обращению «товарищ», которым величали и женщин и мужчин одновременно.

Великий предприниматель, пустив в ход свою обворожительную улыбку, располагающе ответил:

— Не могли бы мы пройтись по парку и немного побеседовать. Я из газеты, а мой коллега, — кивнул он на подошедшего Балаганова, — из радиокомитета. Петр Николаевич Измиров, — представился затем Бендер.

— А я — Александр Александрович Балаганов, — склонил голову рыжеволосый компаньон.

— Очень приятно, Константинова Фатьма Садыковна… — кивнула им женщина. — Так, чем могу быть вам полезна? — повторила она вопрос. — Да, можем немного пройтись, время у меня сейчас есть, конец службы скоро.

Когда отошли от корпуса бальнеологических ванн и пошли по аллее парка, Остап сказал:

— Прежде всего, мы уполномочены передать вам привет от вашей славной мамы, любезнейшая Фатьма Садыковна.

— Весьма благодарна вам, весьма. Как там она? Сейчас не часто видимся, вздохнула женщина.

— Можем засвидетельствовать, что ваша маман в полном здравии и благополучии пребывает, — мило взглянул на нее Бендер.

— Да, служит в санатории, здоровенькая… — подтвердил Балаганов. — Когда мы у нее были, собственноручно побелкой занималась.

— Ей бы сюда переехать, да с Валентином Корнеевичем у нее не все гладко обходится… — взглянула на Бендера Фатьма и пояснила: — С супругом моим.

— Да, и вода феодосийская для нее как эликсир, — улыбнулся ей Остап.

— О, здешние минеральные источники не менее были бы ей пользительными, Петр Николаевич… Итак, слушаю вас, что за интерес газеты и радио к моей скромной персоне?

И Остап уже привычно изложил то, что ему уже не раз приходилось говорить бывшим прислужницам графини.

— Да, но что я могу вам сообщить такое, что могло бы удовлетворить ваш интерес к Елизавете Андреевне?

— Ну например, об отъезде графини из дворца, о ее последних приготовлениях к этому… Прятала ли она свои ценности, или с собой увезла?

Бывшая графская служанка помолчала и сказала:

— Елизавета Андреевна уезжала с явной неохотой, граждане-товарищи. И, конечно, с надеждой на скорое возвращение. Прятала ли она дворцовые реликвии или нет, об этом ничего сказать не могу. Мне неведомо. Но за несколько дней до ее отъезда во дворце поселились штабс-ротмистр с двумя своими поручиками. Наше пребывание во дворце стало весьма ограниченно. Туда мы являлись только строго по вызову Елизаветы Андреевны. Кроме того, большая часть прислуги ею была отпущена как бы в отпуск или совсем уволена. Весь дворцовый комплекс охранялся солдатами штабс-ротмистра Ромова. Случайно мне стало известно, что его же солдаты завезли строительный материал. А после я была очень удивлена, что сам ротмистр и его офицеры собственноручно делали какой-то ремонт во дворце…

— А где, где они делали ремонт, любезнейшая Фатьма Садыковна? В каком месте?

Бендер старался говорить слова «любезнейшая», «уважаемая» и готов был произносить даже «высокочтимая». Слова, которые были совсем не чужды слуху людей дореволюционного времени. Таким обращением великий выпытыватель стремился расположить женщину к большему откровению.

— В каком месте они делали ремонт, разумеется, мне неведомо. Об этом, граждане-товарищи, советую поговорить с Екатериной Владимировной, моей коллегой. Она больше меня должна знать, уважаемые. Думаю, не секрет уже, она дружила с один из офицеров ротмистра. Возможно, ей больше известно об этом, чем мне…

— Да, с Екатериной Владимировной, видимо, нам надо будет встретиться и поговорить, уважаемая Фатьма Садыковна, — кивнул головой Остап.

— Да, определенно надо, — подтвердил и Балаганов.

— Но смею вас предупредить, что она среди нас отличалась особым своенравием, была не общительна, так что…

— Вы полагаете, что она, возможно, не пожелает и поговорить с нами? — спросил Бендер.

— Вполне возможно, граждане-товарищи, вполне…

— А как фамилии поручиков и того офицера, с которым дружила Екатерина Владимировна? — спросил Остап.

— К сожалению, фамилии их мне не известны, граждане-товарищи. Да и зачем это вам? Они или погибли, или ушли с войсками Врангеля… Так что… — развела чуть руками Фатьма Садыковна, — и фамилии, и судьба их мне, разумеется, неизвестна.

— Жаль, что так мало известного обо всем этом. Все это загадочное, таинственное, романтичное, если хотите, было бы очень интересным для наших читателей.

— И нашим слушателям, любезнейшая Фатьма Садыковна, — поднапрягся Балаганов, растянув рот в улыбке и тряхнув своими кудрями.

— А что вам известно, высокочтимая Фатьма Садыковна, о дворцовом фотографе Мацкове? — спросил Бендер.

— О дворцовом фотографе? Совсем ничего, граждане-товарищи. Известно, приезжал такой, фотографировал Елизавету Андреевну, с собачкой Чемликом и без него… Вот и все, что мне известно о нем.

— Разумеется, уважаемая Фатьма Садыковна, разумеется… — раскланивался Остап, видя, что большего он здесь не узнает. Но все же, спросил еще: — А ремонт этот самый они делали в самом дворце или около него где-то, драгоценнейшая Фатьма Садыковна?

— Разумеется, в самом дворце, как я поняла, и как говорили другие. Зачем же им ремонтировать что-то возле дворца… — как-то скорее своим мыслям ответила женщина, чем газетчику и радиокомитетчику.

Расставаясь с бывшей графской служанкой, переквалифицированной Советской властью в медсестры грязелечебницы, Бендер и его компаньон горячо поблагодарили миловидную женщину, которая сообщила и подтвердила ценнейшую для них информацию.

— Ну, Адам Казимирович, — радостно сказал Бендер, падая на свое начальствующее место в автомобиле, — теперь у нас есть кое-что о третьей горничной. И, главное, — что ротмистр со своими поручиками под видом ремонта замуровывал графское золото не где-нибудь, а в самом дворце…

— Поздравляю, Остап Ибрагимович, — улыбнулся, тронув свои усы, Козлевич.

— Поздравлять рано, Адам. Но главное то, что клад наверняка во дворце. Эх, нужно только отодрать штукатурку и обои в правильном месте, — и уверен! — сокровища графини Воронцовой-Дашковой предстанут перед нашими глазами, детушки вы мои, — сказав это, Остап задумался и промолвил: — И, конечно же, клад где-то в подвале…

— Ну, это уж как сказать, Остап Ибрагимович, — покачал головой Козлевич. Молчавший «представитель радио» тут же сказал:

— И я так думаю, в подвале, командор, Адам Казимирович.

Так рассуждали компаньоны, проводив Фатьму Садыковну и сидя в «майбахе», который стоял в аллее парка сакского бальнеологического санатория.

— Так что, братцы, в обратный путь? — спросил Козлевич.

— В обратный и безотлагательный, — привстал с сидения великий искатель графского клада. — Вперед, мои визири! — провозгласил Бендер. — Гип-гип, ура!

— Гип-гип ура! — в тон ему прокричал Балаганов.

Козлевич трижды подтвердил восторг своих «братцев» автомобильным сигналом, и «майбах» понесся к выезду из сакского санатория.

У компаньонов было такое же приподнятое настроение, как тогда, когда они купили «изотту фраскини» и впервые мчались на ней в окрестностях Киева.

И так, друзья-акционеры, у нас осталась еще одна — третья — бывшая графская горничная. Пароход «Ленин» прибывает сегодня утром и отплывает на Батум вечером. Полагаю, что за время стоянки «Ленина» в ялтинском порту нам с вами, Шура, хватит времени поговорить с ней по душам, — говорил Остап, расхаживая взад-вперед по комнате.

Балаганов полулежал на кушетке, Козлевич чинно сидел на стуле и преданно смотрел на своего руководителя. Балаганов сел и сказал:

— Командор, а поручики, тот же самый ротмистр Ромов? Особенно поручик Крылов, который хотел обвенчаться…

— Хотел. И я полагаю именно с Екатериной, брат Вася, — внимательно глядя на него, остановился Остап. — Да вам, Шура, прямо-таки, следователем быть. Но разгромленную белую гвардию я не учитываю. Во-первых, они или погибли за свое белое дело, или бежали вместе с Врангелем. А если кто-нибудь и проживает в стране пролетарского гегемона, то отыскать их равносильно тому, как выловить кольцо, соскользнувшее с пальца в морскую пучину Поэтому я их и не заношу в актив, славные вы мои единомышленники.

Утром в порт пришли встречать рейсовый пароход не только Остап и Балаганов, но и Адам Казимирович. Ему было не безынтересно посмотреть на прибытие нужного им парохода. Также, как и многим жителям города-курорта и отдыхающим, заполнившим пристань. Среди ожидающих прибытия парохода из Одессы были встречающие и пассажиры, отплывающие в Сочи, Сухуми, Батум. Было и много обыкновенных зевак.

Компаньоны похаживали среди этой массы народа, обменивались короткими репликами и терпеливо ждали. И вот из-за мола, с глазастой башней маяка, появился белый однотрубный пароход и издали протяжным гудком оповестил Ялту о своем приближении.

Судно приблизилось к пирсу, и от него полетели на легких линиях чалки. Береговые матросы, выбрав их, потянули затем к причальным трубам толстенные пеньковые канаты.

— Канаты как из нашей пеньки, командор, — засмеялся рыжеголовый молодец. — Смотрите, Адам Казимирович.

— Вижу, братец Шура, пенька она везде пенька, — солидно констатировал Козлевич.

Закрепленными канатами «Ленин» вплотную прижался к стене причала. Матросы парохода спустили с борта сходни, и по ним прибывшие пассажиры устремились на берег.

Выждав, когда береговой трап освободится от пассажиров, компаньоны один за одним хотели подняться на борт парохода. Но вахтенный, стоящий у трапа, остановил их словами:

— Посадки нет, товарищи, за час до отплытия только…

— А мы по другому делу, товарищ, — ответил ему деловито Бендер, ступив на первую ступеньку трапа.

— Извините, товарищ, по какому? — преградил рукой проход вахтенный.

— По важному, товарищ капитан, — не теряя намерения пройти на пароход, ответил Бендер.

— Я не капитан, а стивидор, — парировал плечистый малый в видавшей виды матроске.

— Стивидор? О, Шура, — обернулся к Балаганову Остап, — Ваш коллега, смотрите! — радостно, как будто обнаружил нечто редкое и ценное, воскликнул Остап.

— Очень приятно, капитан, — засмеялся стоящий за своим руководителем Балаганов.

— Ну, не будем терять время, товарищ вахтенный. Я из газеты, а мои коллеги из радиокомитета и нам нужна каютная горничная Екатерина Владимировна.

— О, так бы сразу и сказали, а ее нет, — фыркнул смешком тот.

— Как нет?! Она в Одессе?

— Зачем в Одессе? Когда шли прошлым рейсом из Батума в Одессу, она осталась в Сухуми, как мне известно, товарищи, — ответил вахтенный. — А будем идти сейчас в Батум, она вновь приступит к своим обязанностям, когда заберем ее из Сухума. Вот так, товарищи газетчики и радисты. Плывите с нами в Сухуми, засмеялся моряк.

— А что, Остап Ибрагимович, уж не поплавать ли нам в виде прогулки? — заглянул в лицо своего технического директора Козлевич.

— Если по справедливости, то и я не против, командор. Смотрите, море какое спокойное, — взглянул с другой стороны на Бендера и Балаганов.

Великий предприниматель и руководитель своих единомышленников молчал, обдумывая как поступить, и посторонился, давая проход спускающимся по трапу.

Компаньоны отошли в сторону и Остап сказал:

— Да, расходы на поездку нас не должны смущать. Ждать когда эта самая Екатерина объявится в Ялте… Она же из Сухума поплывет в Батум, а оттуда только через несколько дней возвратится в Ялту, представляете, сколько уйдет дней? Нам это ни к чему. Мы и так потеряли много времени, детушки-голуби мои.

— Да и не задержится ли наша Екатерина снова в пути, Остап Ибрагимович, рассудил Козлевич.

— Ага, а ждать ее будем в Ялте. А может быть, она там замуж выходит, командор, а?

— Берем билеты, — решил Бендер.

— И в первый класс, — подсказал Балаганов.

— О, Шура, вы уже рассуждаете, как настоящий нэпман. Рветесь вкусить морскую романтику?

— Если по справедливости, то да. Морем я только раз плавал, в Питере, — ответил тот.

— Что же вас туда занесло? — взглянул на него Остап.

— Да так, в поисках куска хлеба насущного…

— Неужели и там играли роль сынка лейтенанта Шмидта?

— О, командор, это было давно. Тогда я еще не применял этот промысел.

— Жалкий и скудный промысел, надо прямо сказать, Шура. Он только для пижонов и годится. Для тех, у которых в глазах тоска по допровским щам.

— Да, братцы, когда я был помоложе, то я тоже много ошибок наделал. Лишил себя нескольких лет свободы, — вздохнул тяжело Козлевич.

— Неужели?! — всплеснул руками и остановился Бендер. — Адам Казимирович?

— Да, Остап Ибрагимович, говорить об этом очень неприятно… братцы. Но я сознаюсь… Если камрад, как вы говорите, наш братец Балаганов вступил на путь исправления и повернулся лицом к богу, то это отмечено раз и навсегда и у меня.

— И тоже к богу? Тянетесь к нему всей душой, Адам Казимирович? — заглянул в лицо непревзойденного автомеханика Остап.

— Представьте себе, братцы, представьте, есть у меня такое раскаяние, поверьте моему откровению.

— Прекрасно. Теперь в нашей компании два богомола, как я понимаю. Осталось только мне приобщиться к вере в бога.

— О, Остап Ибрагимович! — воскликнул Балаганов. — Как бы это было прекрасно. Вы уже не такой ярый противник, каким были, но все же…

— Но все же… — повторил Остап. — Идем и берем билеты на пароход. Вопреки желаниям Балаганова, они купили до Сухума билеты не первого класса, а второго. Потому что в каюте первого класса было только две койки. А компаньоны хотели плыть вместе, поэтому билеты были куплены в каюту второго класса, где было три спальных места.

«Ленин» отплывал в шесть часов вечера, и компаньоны за полчаса до отхода, предъявив билеты уже другому вахтенному, поднялись на борт. Пароход совершал рейс до Батума с заходами в промежуточные порты: Феодосия, Керчь, Новороссийск, Туапсе, Сочи, Поти, Сухум и конечный — Батум. Затем пароход шел обратно в Одессу.

Перед своим путешествием, компаньоны побывали в арендуемом ими доме, взяли все необходимое в дорогу, предупредили хозяев о своем кратковременном отъезде и строго наказали им охранять «майбах».

Вечером пароход отдал швартовы, прогудел и вышел из акватории ялтинского порта мимо маяка в открытое море. Если на берегу пароход провожали толпы людей, то в море его провожали крикливые чайки. Крымский берег затягивался синевой, и все дальше и дальше скрывался за морем.

Компаньоны стояли на палубе и смотрели на Ялту где в кое-каких местах уже засветились вечерние огоньки. Море было спокойное, будто разглаженное утюгом. Бендер спросил:

— А вы, Адам Казимирович, не боитесь морской болезни?

— Нет, вы знаете, мне приходилось плыть из Одессы в Херсон. Тогда сильно качало. Многие переболели, но я, Остап Ибрагимович, прекрасно перенес волнение моря.

— Ну, а что касается меня, то вам, детушки, уже известно, как капитан морского клуба «Два якоря», переболел морской болезнью, когда совершал вояж по Азовскому морю.

Друзья прогуливались по палубе до времени, когда над морем повисла, хотя и звездная, но довольно таки темная ночь. Она плотно окутала не только морской простор, но и палубу парохода, над которой засветились неяркие разноцветные лампочки, похожие на облупленные яйца.

Погуляв по судну, компаньоны познакомились с его расположением и вошли в ресторан. Как настоящие нэпманы, плывущие по предпринимательским делам, они заказали все самое лучшее из имеющегося там меню.

— А скажите, Шура, этот ресторан не на много отличается от того на «Екатеринославле», где мы с вами так неожиданно встретились, а?

— Да командор, я тоже это хочу сказать, — закачал головой Балаганов, изрядно захмелев после очередной рюмки.

Козлевич увлекся пивом, не отказавшись перед этим от водки. После каждого глотка он смахивал рукой пену с усов и улыбался каким-то своим радужным мыслям.

О делах компаньоны не говорили. Столы в ресторане стояли тесно, а говорить о секретах в непосредственной близости чужих ушей никак не входило в планы тайных искателей графских сокровищ.

Спать друзья легли поздно. Перед тем как уснуть, Остап вдруг вспомнил свой вояже Кисой Воробьяниновым по Волге на тиражном пароходе «Скрябин». «Да, там мы какое-то время были в безмятежном раю, — подумал Бендер. — Но потом…» — и бывший охотник за стульями столового гарнитура мастера Гамбса и бриллиантов мадам Петуховой громко рассмеялся, вспомнив, как его, «художника», вместе с «мальчиком» позорно изгнали со «Скрябина».

Козлевич приподнял свою усатую голову и хмельными глазами посмотрел на Бендера. Балаганов громко сопел во сне, и на смех своего командора не прореагировал. Но и автомеханик ничего не спросил у Остапа о причине его смеха.

— Воспоминания, воспоминания, детушки, — тихо промолвил Бендер, засыпая.

Ночью, когда компаньоны дружно спали, пароход «Ленин» прошел Феодосию, Керчь и утром вошел в Цемесскую бухту Новороссийска. Пароход протяжно прогудел, Остап открыл глаза и выглянул в иллюминатор.

Море было чистым и спокойным. Носились крикливые чайки. Солнце белило и без того белые от заводской цементной пыли предгорья и дома. Дрожь корпуса судна уменьшилась, «Ленин» подходил к причалу.

Технический директор скомандовал: «Подъем!», и компаньоны заспешили на палубу. Смотреть — как пришвартовывается их корабль, как сходят по трапу прибывшие пассажиры и как идет посадка людей отплывающих.

За завтраком Остап сказал:

— Плыть нам еще и плыть, детушки. Туапсе, Сочи… и только завтра к вечеру наш «Ленин» прокрутит себя винтами в Сухуми.

— Уж не жалеете, Остап Ибрагимович, что мы пустились в плаванье? — поггра вил салфетку на коленях Козлевич.

— Ни в коем случае, Адам. Не помешает нам и на море отдохнуть.

— И я так думаю, решили же в Ялте, друзья, — жевал с завидным аппетитом пароходную котлету Балаганов.

— Но вы помните, Шура, что говорила Фатьма об этой самой Екатерине Владимировне? — переменил тему разговора Остап. — Своенравная, необщительная. Поэтому нам следует опасаться, что она не будет с нами откровенной. Надо подумать, что нам следует сделать, чтобы она стала более разговорчивой с нами…

— Командор, вы же сами учили нас — прежде чем соваться к нужному человеку с вопросами, надо узнать, чем он интересуется, какие у него проблемы… Помните, управляющего «Пенькотрестом»?

— Тогда нам здорово в этом деле помогла его домработница, Остап Ибрагимович, — буркнул в усы Козлевич.

— Правильно, очень правильно, господа искатели, — встал из-за стола Бендер, закончив завтрак.

— А может, она все же обвенчалась с тем поручиком, командор? — встал и Балаганов.

— Нет, братцы, вряд ли. Я имею в виду — из-за гражданской войны, — последовал их примеру Козлевич, допив остатки пива.

За несколько дней до того, как Остап Бендер со своими друзьями плыл на пароходе в Сухум, в этом городе происходила семейная драма. Бывший белогвардейский поручик Вадим Ксенофонтов лежал после дежурства на парусиновой кушетке и жарко дышал. До этого он выпил две стопки виноградной крепкой водки, которую в Сухуме называют «чача». Лежал и в душе был зол не только на весь мир, но и на себя. Полежав с таким настроением какое-то время, он повернулся лицом к Екатерине и с французским прононсом сказал:

— Катрин, неужели ты в самом деле надеешься на наше счастье при этой власти?

— Как и другие. Все зависит от нас, Вадим.

— Не вижу, не вижу перспективы для этого, — сказал Ксенофонтов голосом мрачного человека.

Его густые брови горестно взметнулись и щеки втянулись.

— А я вижу, Вадим.

— Почему же ты видишь, а я нет?

— Потому, что я по-прежнему люблю тебя.

— Катрин! Я еще в прошлый твой рейс поставил тебя в известность, что между нами все кончено.

— Но я… Я не считаю это так, Вадим!

— Это твое личное мнение, Катрин. Я перееду в Батум, а оттуда переберусь за границу. Иначе я не могу.

— Нет, можешь! Не может один человек уйти, если другой его любит!

— Может, — раздраженно сказал Ксенофонтов. — Другой человек, если любит, должен идти с ним. И вообще… перестанем об этом говорит.

— В таком случае, я пойду и заявлю! — закричала несчастная женщина. — Мой дядя, красный командир, спас тебя от расстрела, освободил от тюрьмы, помог тебе с должностью…

— С должностью! — вскочил Ксенофонтов. — С должностью в обезьяньем питомнике! Мне, бывшему офицеру его императорского… Да, лучше бы…

— Не смей так говорить! И если ты действительно сбежишь за границу, пострадает не только мой дядя, но и я, — всхлипнула бывшая графская горничная. В каждый свой рейс я, ссылаясь на болезнь выдуманного мной ребенка, отпрашиваюсь, чтобы увидеть тебя, поговорить, а ты пренебрегаешь моими чувствами, Вадим. Ты вбил себе в голову эту дурацкую мысль о загранице.

— А что же прикажешь делать, почтеннейшая Екатерина Владимировна? Жить с этим мужичьем и ухаживать за обезьянами? Нет уж, изволь понять меня, Катрин.

— Вадим, я тебе уже неоднократно говорила: чтобы жить за границей, нужны средства. А у тебя их нет. И вообще… — замолчала женщина.

— Ну-ну договаривай, что «вообще»? Извольте продолжить, Екатерина Владимировна, — подождав немного, промолвил Вадим. — Договаривайте…

— Да ты пойми, дорогой, что даже для того, чтобы перейти границу, нужны деньги, как я слышала от сведущих людей. В Батуме те же самые аджарцы-проводники не проведут тебя через границу, если ты им не заплатишь.

— Это я знаю, им надо заплатить. И ты мне в этом поможешь, — опустился на стул бывший белогвардейский поручик.

— Каким это образом, Вадим, я могу тебе помочь тебе в этом? Ведь у меня тоже нет денег, — непонимающе смотрела на него Екатерина.

— Продашь бриллиантовое кольцо, которое подарила тебе Елизавета Андреевна, как ты говорила, помнишь? Надеюсь, оно сохранилось?

— Ни за что! Не продам подарок графини, — встала и вновь села на стул Екатерина Владимировна. — Кольцо подарила графиня только мне и Софье, за верную службу. Перед самым отъездом подарила… — с чувством ностальгии промолвила женщина.

— Деньги тебе вышлю, когда переберусь и предстану перед своими, — не слушая ее возражения, говорил Ксенофонтов.

— Нет, нет, нет!

— Такая твоя любовь? — усмехнулся Вадим.

— Понимай как хочешь, но с кольцом я не расстанусь, — твердо ответила Екатерина.

— А может, это кольцо подарил тебе тот поручик, обещая с тобой обвенчаться? — испытывающее смотрел на нее Ксенофонтов.

— Кольцо — подарок графини. Что же касается моего венчания… Это не делает вам чести, господин бывший поручик Ксенофонтов, напоминать мне об этом, — встала и подошла к окну. И оттуда, не глядя на собеседника, промолвила. — И сейчас верю, что он сдержал бы свое обещание, если бы вы, как крысы, не побежали бы из Крыма.

— Прости, что я напомнил твое откровение о неудавшейся первой любви… Наступило долгое молчание обоих. За окном пели птицы, покачивались ветви деревьев с плодами айвы, мандарина, инжира и граната.

А они думали каждый о своем. Она — о пропитом и о планах своего любимого, а он — о своей мечте перебраться за кордон.

— Да, жизнь… — протянул Ксенофонтов, глядя на Екатерину, стоящую у окна. Женщина ничего не ответила. В голове роились мысли и обиды за свои безответные чувства к нему, и поиски мер, могущих повлиять на его неосуществимые стремления.

Ксенофонтов плеснул в стопку чачи и выпил, отломил кусочек брынзы, сунул в рот, зажевал выпитое, прогоняя гримасу от крепкого напитка.

Екатерина взглянула на него и со вздохом сказала:

— Ну, хорошо, Вадим. Я согласна поплыть с тобой в Батум, чтобы ты посмотрел и убедился в невозможности выполнить свое желание. Сегодня вечером туда идет пароход «Пестель». Мы можем побывать в Батуме вместе. Добро, что на «Пестеле» мои друзья. Платить за билеты нам не придется.

— Вот это разговор, Катрин, это дело! — воспрянул духом Ксенофонтов. — После таких слов в моем сердце пробудились более теплые чувства к тебе. Собираемся в путь, — взглянул на часы он.

Пароход «Пестель», делающий очередной рейс, как и пароход «Ленин», прибыл в Батум утром. Екатерина Владимировна и Вадим Ксенофонтов сразу же сошли на берег и устремились к батумскому базару.

Торговцы на всех языках Кавказа зазывали покупателей, предлагая им все, что только душе было угодно. Мандарины, апельсины, граната плоды, яблоки, виноград. Груши, орехи, изюм, хурму разные сорта мяса, рыбы и даже пласты дельфиньего сала с нарезанными дольками лимона. Шашлыки, чебуреки, хачапури, лаваши и другая снедь дополняли выбор продуктов и овощей. Не говоря уже о чаче в бутылях, заткнутых кукурузными кочерыжками. А рядом со стаканчиками — нарезанные ломтики сыра и брынзы для закуски тут же. И еще много-много всего на этом шумном базаре, чего невозможно перечесть.

Ксенофонтов пытался завязать разговор на интересующую тему с одним, с другим, с третьим. Но те качали головами в тюрбанах, махали руками и отвечали по-разному, но смысл их слов был почти одинаков: «Нет, нет, дорогой, не по адресу. Такой возможности не имеем, и не знаем даже», — и предлагали свой товар: «Покупай лучше, дорогой, кушай на здоровье».

В таких безрезультатных поисках и прошел длинный батумский день. Уже к вечеру, перекусив кое-как, бывшие направились в порт, чтобы на том же «Пестеле» вернуться в Сухум. Там Екатерина должна была дождаться пароход «Ленин», где она служила, и снова плыть в Батум, но уже без своего любимого. А оттуда рейсом в Одессу.

Они шли по улице с пальмами мимо двухэтажного белого дома, окна которого были открыты. У входной массивной двери висел флаг с полумесяцем. Это было турецкое консульство.

Ксенофонтов придержал Екатерину и кивком головы указал на представительство Турции.

— Вот они помогли бы мне, но что я им скажу, у меня нет для них веской причины.

После этих слов, идя к порту, Екатерина продолжала уговаривать своего любимого возвратиться с ней в Сухум. Но он решил остаться в Батуме. Пристроиться, поискать нужного проводника, а если и не найдет, то попытаться перейти границу самостоятельно.

— А деньги, деньги у тебя есть? — спрашивала его женщина.

— Я все же надеюсь, что ты отдашь мне свое бриллиантовое кольцо, Катрин, — просительно смотрел на нее Вадим.

— Может быть, — как-то загадочно сказала Екатерина. — Но у меня его-то с собой нет. Что же я, глупая, в наше время носить бриллианты.

— Да, в этом я с тобой согласен. Тем более, на твоей унизительной неблагодарной службе. Стелить постели, убирать каюты и прочее.

— Что ты подразумеваешь под словом «прочее»? — взглянула она непонимающе на Ксенофонтова.

— А то, что может быть, перебив постельку какому-то пассажиру, и ляжешь с ним рядом? — усмехнулся Вадим.

— Как ты смеешь, как ты смеешь!.. — возмутилась женщина и отвесила ему хлесткую пощечину.

Ксенофонтов потер покрасневшую щеку и тихо промолвил:

— Прости… я уже и сам не знаю, что говорю… — Вадим отвернулся и отошел к бачку с пристегнутой к табуретке щербатой кружкой. Он нацедил из крана теплой воды, сделал глоток и носовым платком утер, казалось, рот. Но Екатерина заметила, что он вытирал глаза, на которых выступили слезы. И от обиды, и от неудач, и от всего-всего, что его мучило долгое время.

Наблюдавший за ними старый аджарец подошел к нему и сказал сочувствующе с сильным местным акцентом:

— Прости, дорогой, я понимаю, что у тебя не ладится с женщиной. Я видел тебя на базаре, слышал твои желания. Теперь я вижу, что ты не тот, которого надо бояться. И ты действительно хочешь туда? — махнул он рукой в сторону выхода из батумского морского вокзальчика. — В Турцию?

Ксенофонтов тут же спрятал платок и с надеждой посмотрел на старика. Екатерина сидела в стороне и молчала, наблюдая за ними, слыша отдельные слова аджарца. Он говорил:

— Я могу тебе помочь, конечно. Но это стоит больших денег, дорогой. Идти туда, а потом обратно, понимаешь. Это очень опасное дело сейчас, дорогой, очень.

— Сколько, уважаемый человек, нужно денег? — придвинулся ближе к аджарцу Ксенофонтов.

— Зачем спрашиваешь сразу «сколько»? Ты скажи лучше, как ты можешь ходить по горам и твоя женщина?

— О, уважаемый человек, речь идет только обо мне. Женщина не пойдет за кордон. А что касается меня, то мне не привыкать, я служил в Крыму и много ходил по горным тропам.

— А-а, если так, дорогой, то это хорошо. А почему женщина твоя не пойдет?

— Не хочет. Она говорит, на какие деньги мы там жить будем.

— Она правильно говорит, очень правильно. Женщины помоложе могут пойти и ублажать, понимаешь… прости старика, дорогой… Ублажать богатого человека там… А она… Не обижайся, дорогой, таких там много, — критически взглянул он на Екатерину и бросил щепоть табака в рот. — Если речь будет идти о тебе одном, то еще вопрос, дорогой. Что ты понесешь туда? За границу?

— Что вы имеете в виду, уважаемый отец? — не понял Вадим.

— А то, что называется и у вас, и у нас контрабандой, понимаешь.

— Ничего не понесу, только себя. У меня ничего и нет.

— Э-э, — покачал головой старик, и хвост его тюрбана закачался в такт покачивания головы. — А вот скажи, там, в Турции, или еще дальше, у тебя родственники есть? Те, которые дадут тебе кусок хлеба?

— Нет, отец, таких у меня ни в Турции, ни дальше нет. Тех, которые уехали раньше, мне будет трудно разыскать. Разве что, вот одна… — Ксенофонтов вспомнил о графине Воронцовой-Дашковой, к которой он собирался обратиться от имени Екатерины, но промолчал. Так как совсем не представлял, где она проживает. Но, полагал он, конечно же, не в Турции.

— Да, совсем, совсем плохие твои дела, если так, — мотал свисающими с головы концами тюрбана аджарец. Он подошел к открытому окну, выплюнул жвачку, вернулся, все еще покачивая головой.

— Да, уважаемый человек, плохие мои дела, верно, — сочувствуя самому себе, выдохнул Вадим. — Но, все же, скажите, сколько надо заплатить, чтобы меня провели на ту сторону?

— Э-эх, дорогой, чтобы ты знал, то тысячи две, не меньше. Так как ты бедный человек, а с другого — много больше.

— Тысячи две?! — ужаснулся бывший поручик.

— А как ты думал, дорогой? Очень опасно сейчас стало, очень опасно.

— Это мне понятно, понятно… Хорошо, отец, если я наберу, достану эти деньги, где я тебя могу найти?

— Здесь меня и найдешь, дорогой. Я ночным сторожем в порту служу. Вот видишь? — указал старик в открытое окно. — Лодки на берегу, сторожу их. Чтобы кто-нибудь не уплыл на одной из них. Хочешь, лодку дам, дешевле будет. Но знаешь, дорогой, много надо плыть веслами. И тоже опасно, понимаешь.

— Э-э, нет, отец, на веслах я за ночь не доберусь до Турции.

— Как веслами работать будешь, какой ветер пойдет, волну какую подымет, дорогой, — вздохнул аджарец.

Ксенофонтов слушал старика, а сам думал о том, как ему собрать такие деньги. С его мизерной зарплатой потребуются годы. Жить впроголодь, чтобы собрать такую сумму. А потом что? Голым и босым оказаться на чужбине? И кольцо, подарок графини, нужных денег не даст.

Он поблагодарил старого аджарца и вернулся к ожидающей его Екатерине. Когда он с удрученным видом сел рядом, женщина, глядя на него, сказала:

— До отхода «Пестеля», Вадим, осталось полчаса. Послушай меня, вернемся вместе в Сухум. Обещаю следующим рейсом привезти тебе кольцо Елизаветы Андреевны. Но и оно не оплатит твою затею. Я слышала многие слова старика. Аджарец подтверждает, что ничего хорошего на той стороне тебя не ждет. Навряд ли ты найдешь там мою Елизавету Андреевну… Где она, что с ней? Не стоит себя тешить призрачной надеждой, Вадим, любимый… — прошептала последние слова Екатерина.

Ксенофонтов молчал, низко опустив голову, затем промолвил:

— Если так… твоя правда, Катрин… Но ведь и тебе жить не сладко, занимаясь унизительной пароходной службой.

— Да, не сладко, но что поделаешь… Одна была у меня надежда — на твою взаимность, но… Вижу только безответное твое отношение ко мне, — Екатерина помолчала какое-то время и со вздохом сказала. — Знаешь, признаюсь, если бы не дядя, — он может из-за меня пострадать, как ты понимаешь, — и я бы не прочь уехать из страны Советов. Но нужны средства, Вадим, как ты еще раз убедился. Нужны деньги и для перехода, и для жизни там. И если бы у нас откуда-то появились деньги, то… хотя мне очень жалко дядю. Он так много сделал для меня и для тебя… — растроганно промолвила женщина. — Узнают власти и его развенчают из-за нас. Ты же знаешь советские законы, нашу действительность.

— Это верно, мне тоже долг не позволяет его подводить. Я ему, пока жив, многим обязан… Хорошо, идем на пароход. Я возвращаюсь с тобой в Сухум и буду ждать тебя следующим рейсом, — встал Ксенофонтов.

— Ах, Вадим, — нежно прошептала Екатерина. — Это самое верное решение. Они вошли на борт «Пестеля» и расположились в служебной каютке таких же пароходных служанок, как и Екатерина. Каюта была свободна, так как хозяйки ее находились с это время на вахте, расселяя по каютам прибывающих пассажиров, отплывающих в Одессу.

Вадима вдруг всколыхнули чувства любви к Екатерине.

Он нежно обнял ее и начал страстно целовать. И женщина открытым своим чувством любящей так же страстно отвечала ему. Заперев дверь, оба предались неудержимой любви, наполнив каюту сочными звуками поцелуев, неразборчивым шепотом мужчины и женщины, их вздохами, стонами и скрипом пружин постели.

Устав от любви, они, разомлев, некоторое время лежали и молчали, успокаивая свои дыхания. Рука Вадима соскользнула с обнаженной пышной груди женщины, ощутив холод металла. Он промолвил:

— В какой уже раз я касаюсь твоего медальона, Катрин…

— Да, и ни разу не спросил, что это за медальон, — так же тихо ответила ему женщина.

— Что ж, позволь сейчас и спросить, дорогая Екатерина Владимировна.

— Ну что ж, посмотри, — щелкнула крышечкой медальона Екатерина. Вадим приподнялся на локте и увидел в медальоне фотографию офицера.

Помолчал, разглядывая, спросил:

— Это он? Твой первый, обещавший обвенчаться?

— Да… — тихо промолвила Екатерина, защелкнув крышечку — Что, ревнуешь? Храню как талисман. Чувства уже погасли, вернее, ты их потушил.

— Горжусь, — придвинулся он к женщине и поцеловал ее в мочку уха. — В каком чине он был?

— В твоем, Вадим, — и тихо промолвила. — Поручик Крылов, прикордонной службы.

— Поручик Крылов? — встрепенулся Ксенофонтов, привстав на койке. — А кто его начальник, командир?

— Что с тобой? — удивленно взглянула на него Екатерина. — Прикордонного рубежа штабс-ротмистр Ромов.

— Штабс-ротмистр Ромов?! — встал с койки Ксенофонтов. — Так, так… — охваченный мыслями, он вопросительно смотрел на женщину. — Расскажи, расскажи, Катрин, как ты с ним познакомилась? — торопливо спросил Вадим. — Во дворце?

— Ты спрашиваешь о поручике Крылове? Представь себе, да. Перед самым отъездом графини Елизаветы Андреевны Воронцовой-Дашковой.

— Так, так, так, Катрин, рассказывай, рассказывай.

— Что рассказывать? Не понимаю, что с тобой, что тебя это все так всколыхнуло?

— Рассказывай, прошу тебя, Катрин, — нетерпеливо попросил Вадим. Глядя непонимающе и в то же время весьма удивленно на своего любимого, женщина заговорила.

— Незадолго до отъезда графини во дворце поселились штабс-ротмистр Ромов и два его поручика. Крылов и Шагин…

— Шагин?! — возбужденно заходил по каюте Ксенофонтов.

— Шагин, — совсем сбитая с толку, повторила Екатерина.

— Рассказывай, рассказывай, милая моя Катрин, — умоляюще попросил Ксенофонтов.

— Что же рассказывать? Познакомилась я с ним, когда вызывала меня во дворец моя госпожа… Во время их пребывания, нам, прислуге, было строго запрещено свободно ходить по дворцу. Было приказано находиться нам в своих комнатах и являться к графине только по ее вызову. Потом нам стало известно, что солдаты подвезли к дворцу стройматериалы… Потом, как говорили садовник и дворник, штабс-ротмистр со своими офицерами делали во дворце какой-то ремонт.

— Где ремонт, где?! — повысил голос Вадим.

— Где, мне неизвестно. Но, разумеется, во дворце, где же еще.

— И тебе больше ничего не известно?

— Ничего. Что же касается нашей дальнейшей судьбы с поручиком Крыловым, то… Полагаю, тебе известно. Если бы не погорело ваше белое дело, то все было бы хорошо… — замолчала женщина. — Потом, когда летом снова пришли деникинцы-врангелевцы, то я узнала, что мой нареченный поручик Глеб Крылов убит, отходя от красных. Но ответь, Вадим, почему ты об этом? Что это все значит? Ты был вместе с ними? Вадим? Почему тебя это так заинтересовало?

Ксенофонтов молчал, он был погружен в свои мысли, затем негромко переспросит:

— Заинтересовало? Сейчас многое стало ясным, Катрин, — помолчав, он спросил: — Надеюсь, ты хорошо знаешь размещение комнат Воронцовского дворца, где служила?

— Разумеется, конечно же, — пораженная таким вопросом, смотрела на него женщина. — Почему ты спрашиваешь, зачем тебе графский дворец, Вадим?

— Я расскажу тебе сейчас такое… которое было неведомо как для тебя, так и для меня, до нашего сейчас разговора…

Вадим Георгиевич Ксенофонтов родился в 1898 году в Харькове, в дворянской семье. Пока Вадя рос, болел детскими болезнями и познавал окружающий его мир, ничего примечательного в его жизни не произошло.

С восьми лет мальчика Вадю определили в приготовительный класс дворянской гимназии. А затем перевели в кадетский корпус, куда его влекли голубые погончики с желтыми александровскими вензелями и бляха с накладными орлами.

После кадетского корпуса Вадим Ксенофонтов уже учится в военном училище и по выходе из него получает чин подпоручика. Первая мировая война, а затем и гражданская, повышают его в поручики.

Преданного белому делу поручика Ксенофонтова судьба бросала по всей России и Украине. В военное лихолетье 1919 года он оказался в Крыму, в Ялте.

В апреле по городу разнеслось страшное слово: эвакуация! В газете было напечатано о наступлении Красной армии, о зверствах большевиков, об их расправах с дворянством.

Люди с расширенными глазами, ухватив узлы и чемоданы, на подводах и экипажах помчались к пароходам.

В порту, в страшной давке тысячи уезжающих пробивались к трапам пароходов, крича и ругаясь, проклиная все на свете и роняя вещи в море. А со стороны Никитского ботанического сада и даже Массандры уже постреливали красные.

На пристани ржали лошади. Ломались телеги и экипажи, от столкновения валились чемоданы, баулы, радовались раздолью воры и бандиты.

— Господин офицер! — кричал мужчина в котелке. — Пропустите же, у меня паспорт! Я от градоначальника!..

— Осади назад! По очереди! Куда прешь! — винтовкой преграждали ему путь.

— Пропустите! Пропустите же! Перед вами генерал, что же вы медлите?! — кричал толстяк.

— Нас же затопчут, затопчут! Боже мой! Боже мой! — причитала дама.

— Что вы делаете, господа! Сволочи, господа! — кричал другой, падая на трап.

А старший пропускающий приказно всем:

— Паспорта, паспорта предъявляйте, господа!

Кругом виделся панический страх и смятение. Люди пробивались сквозь заслоны на пароходы, чтобы плыть в Турцию. Это был первый исторический бег дворянской России из Крыма в апреле 1919 года. И мало кто предполагал, что Советская власть просуществует в Крыму всего 75 дней. А в ноябре 1920 года подобное бегство буржуазии и войск белых повторится в еще более ужасающей форме.

Но этого поручик Ксенофонтов, разумеется, не знал. Потрясенный апрельской эвакуацией девятнадцатого, он со своими офицерами стоял на борту парохода «Муссон», и в мыслях его дребезжало будущее совершенно неопределенное и трагическое.

Погрузка кончилась. Крики людей, не попавших на пароход, усилились. Кто-то со сходень свалился в море, сорвались туда же тюк и чемодан. На капитанском мостике появился статный мужчина в синем кителе с галунами. «Муссон» басом покрыл людские крики, плач и шум на берегу и с тысячами людей и горами багажа медленно вышел в море.

Был вечер. Утонули в мглистых сумерках очертания Ялты и гор, окаймляющих город без огней. Стоящие у борта тяжело вздыхали. Прощай, Крым!..

Стемнело. Открытая палуба парохода начала покрываться укладывающимися на ночлег беженцами. Засыпали в каютах, в коридорах, в трюмах под успокоительный ритм машины.

Но не все засыпали так сразу. В кормовом трюме на нарах в темноте разговаривали офицеры:

— Лежу и вспоминаю отечественную историю, — слышался сиплый голос. Петра Третьего убили бутылкой, заметьте. Екатерину Великую, говорят, копьем ткнули снизу в нужнике, убили. Павлу табакеркой проломили голову. Николай счел нужным отравиться. Александра Освободителя разнесло в клочки. Николая Второго и его семью расстреляли. Вот вам и славяне!

— Не славяне, господин штабс-капитан, а изменники, бандиты, авантюристы и большевики, — вставил сердитый голос. — И Крым… — замолчал он.

— Что Крым? — спросил кто-то.

— Это трагическая ошибка союзников, господа. Наш долг рассказать им всю правду. Европе станет стыдно…

— Не городите чепуху, господин штабс-капитан, — парировал баритон.

На какое-то время на нарах замолчали. Затем ностальгически зазвучал голос:

— А помните «Яр» московский? Его цыганский хор? Икру, осетринку, хрустальную водочку? Надеюсь, большевики — это скверный эпизод, недолгий кошмар.

— Да, «Яр» московский… — мечтательно протянул другой голос. — А «Славянский базар», господа. Ах, какие там подавали расстегаи, блины с икоркой!..

— А «Астория» в Петербурге, господа офицеры, голубые князья? Осетрина, поросеночек с хреном и та же хрустальная водочка в заиндевевшем графинчике. Ну, и дамы в вечерних туалетах, — пробасил другой голос.

— Что об этом сейчас говорить, господа. Просрали, проворонили свое лучшее в жизни, — пробурчал сердитый голос.

Снова замолчали трюмные офицеры-беженцы. И снова послышался голос. На этот раз он принадлежал молодому поручику:

— Вот вы говорите о московском «Яре», «Славянском базаре» и о других, господа… Вы полагаете, за границей нет подобных ресторанов? Ошибаетесь, есть и получше, уверен… Но ведь и в России, и в Европе без денег ни в какой ресторан не войдешь.

— Это верно… Вот плывем в грязном трюме, в одном только обмундировании, — вздохнул сиплый.

— Жаль, что теперь возврата нет, а то бы… — не договорил поручик.

— И что было бы? — скептически спросил кто-то.

— Что ж, послушайте… некоторые не только проворонили страну, как вы говорите, но и свое личное, сокровенное наследственное богатство.

— Э-э, голубчик, что об этом сейчас, — вздохнул придушенно штабс-капитан.

— Все кануло в лету, — послышался еще один голос.

— Нет, я имею в виду не земли, поместья, фабрики, заводы и прочее… Послушайте, господа, раз уж все кануло в Лету.

— Что ж, рассказывайте, поручик. Однако, до того воняет здесь, я просто никак не уясню, чем это, — отметил сердито голос.

И поручик заговорил:

— До того, как попасть с вами, господа, на этот пароход, я служил в прикордонной армейской части, охраняющей приморский рубеж от Ялты до Симеиза. И вот, незадолго до нашей эвакуации, мне и моему сослуживцу, тоже поручику, наш ротмистр приказал под большим секретом выполнить черновую работу, устроить тайник в одном из дворцов Крыма. До этого нас поселили в самом дворце и скрытно по ночам мы долбили и копали, устраивая тайник. Вначале мы полагали, что тайник предназначен для нашей армейской цели. Но когда графиня решила покинуть свой дворец, все ее ценности и были спрятаны в этом тайнике. Сокрытие ценностей было совершено в строжайшей тайне. Посвящены в эту тайну, кроме графини, были наш ротмистр и мы, два поручика. И никто больше. Даже прислуга была в неведении о ночных наших деяниях под наблюдением хозяйки дворца.

Рассказик замолчал. После паузы кто-то спросил:

— И где этот дворец и сам тайник во дворце?

— Вы хотите, очевидно, вместо Турции отправиться сейчас же туда и завладеть графским кладом? — захихикал сиплый голос.

— Нет, господа, просто интересно и только… — ответил тот. — И все же?

— Дворцов русской знати в Крыму много. Что же касается места тайника в самом дворце, то я его нашел бы даже с завязанными глазами, господа, уверяю вас… — тихо промолвив поручик и умолк. Спохватился, что так может сказать и лишнее, раскрывающее тайну.

— Ну, а ваш друг, поручик, с которым выделали эту черновую работу, недостойную офицера? — спросил вкрадчиво голос, спрашивающий адрес тайника.

— Погиб, когда нам пришлось отходить в горы от красных… — со вздохом ответил рассказчик. А затем продолжил. — И ротмистра нет в живых… Нелепейший случай, господа. Ротмистру вдруг понадобилось чистить свое личное оружие. Разряжая и заряжая один из пистолетов, нечаянным образом он выстрелил и убил себя наповал. Пуля ударила ему в голову, смерть была мгновенна и ужасна, господа.

— Может, самоубийство? — послышался вопрос. — Чтобы вот так, не бежать в Турцию, как мы сейчас…

— Да, вроде не похоже, господа. Он не из слабонервных. С психикой у него было все в порядке.

— И все же, поручик… э-э… — снова проговорил офицер, которому было «просто интересно и только». — Вы не представились, хотя и в темноте, господа…

— Поручик Шагин, честь имею, — последовал ответ рассказчика.

— А вашего ротмистра и другого поручика, с которым Вы устраивали тайник? — не унимался все тот же любопытный. — Если не секрет, конечно…

— Ну, это можно и сказать вам, господа, коли уж зашел такой интерес к этому. Штабс-ротмистр Ромов, а моего сослуживца — поручик Крылов… Не вижу здесь какого-либо секрета, господа, тем более, их уже нет в живых, — вздохнул Шагин.

— Однако следует попытаться и уснуть, господа, — просипел кто-то. — Бог знает, что нас ожидает завтра.

— Да, уснуть в этой вони… — пробурчал тот, кто никак не мог понять, чем это воняет в их трюме.

Через день рано поутру из трюмов вылезли все обитатели. Машины не работали. «Муссон» стоял на якоре. Брезенты, палуба, чемоданы, перила — все было мокро от мелкого, теплого дождя. Очертания берегов Босфора тонули в нем.

Но вот дождь прекратился, и пробилось солнце. Оно вставало все выше, дождливая завеса поредела, и глазам беженцев предстали легкие очертания Стамбула. Минареты, купол Айя-Софии и мечети Султанахмеда, пирамидальные тополя, квадратные башни древней Византии.

Прошло еще немного времени и город позолотился апрельским солнцем. Через длинный мост Золотого Рога струились потоки экипажей и пешеходов. Люди ехали и шли по своим делам. И никому, наверное, не было дела до пароходов с тысячами русских, бежавших от красных из Крыма.

Простояв томительный день на внешнем рейде, «Муссон» заревел и медленно двинулся вдоль панорамы Стамбула к Мраморному морю. Но подошел военный катер. Элегантный офицер, в морской форме, закричал что-то в рупор капитану, и катер ушел, стуча и поблескивая медью. С парохода загрохотали якорные цепи в море, и «Муссон» вновь закачался на рейде.

Стамбул всю ночь переливался бриллиантовыми огнями. Доносились слабые звуки сигналов автомобилей и даже, как будто, звуки танцевальной музыки из ресторанов.

Утром снова подошел к пароходу катер. Команда военных моряков с винтовками наперевес заняла кормовую палубу. Другая команда, угрожающе щелкая затворами, заняла носовую часть.

В трюмах послышались крики команды и ругань. Бледные, растерянные офицеры, щурясь от солнца, вышли из трюмов. Их подталкивали приклада ми. К пароходу подходили шаланды, куда пересаживали офицеров и личный состав их частей. Войска перегружались на другой транспорт, отплывающий обратно в Россию, в Новороссийск, и возвращались в действующую армию Деникина.

Таким было прошлое белогвардейского поручика Ксенофонтова. А теперь вернемся в служебную каюту на пароходе «Пестель». Подведя черту под своим рассказом, Вадим говорил:

— Вот так, Катрин, я узнал о существующем кладе графских сокровищ и снова очутился в Крыму. А когда ты рассказала, что офицеры Крылов и Шагин с ротмистром Ромовым вдруг, перед самым отъездом графини, затеяли ремонт во дворце… Полагаю, не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы определить и адрес нахождения этого клада.

Все это время Екатерина Владимировна молчала, затем тихо, как-то неуверенно промолвила:

— О каком кладе ты говоришь, Вадим? Ведь я, как и другие, тогда служила во дворце… Но ничего подобного, похожего… Это все выдумка того офицера Шагина, Вадим. Сокрытие каких ценностей? О чем он говорил? Ведь, если бы не я, то кто-нибудь из прислуги знал бы об этом определенно, — недоумевая от услышанного, говорила женщина.

— В том то и дело, никто не знал и не должен был знать. Сокрытие ценностей производили только по ночам, рассказывал Шагин. И он никогда бы не рассказал об этом таинственном кладе, если бы не бежал в Турцию со всеми нами. В ту тяжелую ночь, когда мы плыли в Стамбул, он полагал, что возврата нет, и добраться до графских сокровищ ему из Турции уже невозможно. Вот и излил душу, Кэт.

— Странно, очень странно. Я еще раз говорю тебе, Вадим… Да, верно, уж чего-чего, а золота и серебра во дворце было много, а Елизавета Андреевна уехала налегке… — сомнение Екатерины в реальности клада перерастало в логическое рассуждение, и она заходила взад-вперед по каюте, переплетая пальцы рук в лихорадочной догадке. Затем она остановилась и, уже глядя на Ксенофонтова с озабоченностью в глазах, сказала: — Но, может, Шагин сам уже добрался до клада графини Воронцовой-Дашковой? Ведь он тогда вместе со всеми вернулся в Крым?

— Поручик Шагин и другие убиты, Катрин. И теперь, вряд ли кто может помнить о его рассказе по дороге в Стамбул, — заверил ее Ксенофонтов. Он обнял женщину и прошептал. — Благодарение Богу, я уцелел и оказался в Крыму, опять-таки — благодарение Всевышнему — судьба свела меня с тобой…

Екатерина прижалась к нему и тихо спросила:

— Так ты все же любишь?

Вадим ответил ей поцелуем и прошептал:

— Разве ты не чувствуешь, Кэт? Если бы не эти Советы…

Женщина ответила ему поцелуем. И так, стоя, они целовались еще и еще, пока в дверь каюты не постучали. Это пришли с вахты коллеги Екатерины, и любовники вышли на палубу.

«Пестель» шел полным ходом в открытом море под ночным звездным небом. Было тепло и безветренно. Берегов Аджарии видно не было.

— Может, пойдем в ресторан, по нашему случаю, Катрин?

— Потом. Почему, Вадим, ты не рассказал мне об этом раньше?

Они стояли у борта в кормовой части судна и провожали глазами хорошо видимый пенный след парохода.

— Если бы я знал, что речь идет о дворце графини Воронцовой-Дашковой, то, несомненно, рассказал бы. А так — ищи иглу в стоге… Дворцов в Крыму много… Клад они могли прятать и в Ливадийском, и в Юсуповском, и во дворце «Дюльбер»…

— В «Кичкине», и в том же Воронцовском, моем, — дополнила Екатерина. А сколько других, менее знаменитых, ты прав, любимый.

— Кроме того, положим, что я бы знал адрес. Так гражданская смута не позволила бы. Надо было уходить, скрываться… Я же тебе рассказывал, как помотало меня по свету после бегства Врангеля. А потом тюрьма… Я жизнью обязан тебе, твоему дяде, который спас меня от расстрела… И знаешь, Катрин, я только и мечтаю, чтобы избавиться от совдепии, от мужичья…

— От совдепии, да. А вот от «мужичья»…

— Что от «мужичья»? — отодвинулся и всматривался в лицо женщины Ксе-нофонтов.

— Да ведь и я, если не из этого самого «мужичья», как вы изволите говорить, господин бывший поручик, то из простых мещан, уважаемый… И если вы кичитесь своим дворянским происхождением, то совершенно незачем, особенно в нынешние времена. Я скоро вернусь, своих коллежек проведаю, — ушла с палубы Екатерина.

Вадим остался один. Смотрел на убегающую от винтов парохода вспененную волну, перебирал в памяти рассказ бывшей графской горничной и свое прошлое.

Вернулась Екатерина и пригласила Ксенофонтова спать в другую каюту, хозяйки которой были на вахте. В ресторан решили не идти. Когда устроились на ночлег, уже лежа, Вадим спросил:

— Ты обижаешься, Катрин, что я так, о «мужичье»?

— Нет, любимый, — прошептала женщина, лежа рядом. — Просто хотела бы пореже слышать о твоем дворянском происхождении. Согласен?

— Хорошо, — поцеловал ее Вадим.

Утомленные треволнениями батумского дня и неведомыми прежде надеждами разбогатеть, они притихли. Ксенофонтов закрыл глаза, и ему вдруг вспомнилось…

… На Кубани в станице Полтавской офицеры отдыхали в большом каменном доме под цинковой крышей. Дом стоял на берегу местной речушки под названием Ерик. Было лето восемнадцатого, компания сидела на веранде у стола, заставленного бутылками и закусками.

Поручик Задорожный пел под гитару:

Вольноопределяющийся из студентов, вступивший в Добровольческую армию, вдруг захохотал, с размаху поставил рюмку и выпалил:

— Знаем эти славянофильские штучки! Песенки русские, а карабины французские! А что французишки взамен потребуют? Золото и «родные поля и леса», как поется дальше в вашей песенке, поручик Задорожный? Пускаете слезу, распевая творения русского мужика?

Поручик отложил гитару и, глядя с усмешкой на него, ответил:

— Вы опьянели, студент.

— Пусть я опьянел. Но зато не притворяюсь, что люблю мужика и все это хамство! Я их презираю, как мыслящее существо, как дворянин!

— Напрасно, напрасно… — отпил водки поручик. — Я полагал, вы умнее. Дворянством теперь кичатся только дураки.

— Да как вы смеете! — вскочил студент. — Впрочем… Это почему же?

— Если вы способны меня выслушать, я объясню. Дело в том, студент, что чистотой крови не могут похвастаться даже великие князья. И вот почему… У вас было двое родителей — отец и мать. Не так ли?

— Как и у всех, — кивнул Ксенофонтов, участвовавший в этой вечеринке.

— А у ваших отца и матери было уже четыре родителя, — продолжал Задорожный. — Два у отца и два у матери. Четыре же ваших деда и бабки насчитывали уже восемь человек, которым они были обязаны своим появлением на свет. У ваших предков, прадедов и прабабушек, было уже шестнадцать родителей…

Присутствующие офицеры с интересом слушали поручика, некоторые даже придвинулись к нему. И тот продолжал:

— И так далее, господа. За тринадцать поколений, студент, вы накопили… минуточку., прикину… Так вот, вы накопили шестнадцать тысяч триста восемьдесят четыре предка. Какая это прогрессия?

— Арифметическая! — выпалил студент.

— Вас плохо учили, студент…

Присутствующие захохотали, глядя на представителя старинного дворянского рода, вольноопределяющегося из студентов.

— Но разрешите мне продолжить, господа. Вы уверены, что среди этих шестнадцати тысяч ваших предков, студент, не было крепостных, стрельцов, прачек, публичных девок, мещан, купцов, цыганок и кабачных ярыжек? Кто уверен в этом, господа?… Ах, не уверены! А ведь мы копнули только тринадцать поколений, всего-навсего тринадцать. Так чем же вам кичиться, любезный господин студент? И зачем кричать о своем презрении к мужику, за счет которого мы жили, господа, и вот сейчас воюем, чтобы продолжать за его счет жить, а?

Офицеры молчали. Студент промямлил:

— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему. И все же…

Что еще хотел сказать студент-дворянин, Ксенофонтов не помнил. А вспомнил только то, что появился вестовой и их всех вызывал полковник-Воспоминания Вадима были прерваны шепотом Екатерины:

— Да, Вадя, нам надо попытать свое счастье, а вдруг…

— Кончено, конечно, Екатерина Владимировна. Мы сделаем большой жизненный промах, если не попытаемся, — так же тихо ответил ей Ксенофонтов.

Всю ночь, плывя на пароходе «Пестель», который к шести часам утра пришел в Сухум, они обсуждали свои дальнейшие действия.

Через день после возвращения из Батума Екатерина должна была распрощаться на время со своим любимым и взойти на борт парохода «Ленин», чтобы приступить к своим обязанностям каютной горничной. А после следующего рейса вновь встретиться с Ксенофонтовым. У них теперь были другие планы. Ей и ему этот очередной рейс понадобится, чтобы оформить свои служебные отпуска и приступить к осуществлению намеченной ими многообещающей цели.

Но очередной рейс у Екатерины не состоялся. Как только она подошла к пришвартовавшемуся своему пароходу, ей сразу же сообщили, что для нее получена срочная радиограмма. Прочтя ее, она горько зарыдала. Вскочила в свою служебную каюту и собрала нужные вещи…

Компаньоны терпеливо ждали появления бывшей горничной графини. Но сойдя на причал, своей длиннотой ведущий к берегу, они вновь увидели у трапа знакомого им вахтенного-стивидора. Он поприветствовал их и спросил:

— Ну, видели нашу Екатерину?

— Нет, еще не видели, а где она? — насторожился Бендер.

— Теперь долго не увидите, товарищи. Она получила какую-то радиограмму и сразу же умчалась с парохода.

— Так, где она, где?! — выстрелил вопрос Остап.

— А кто ее знает, где она сейчас, — пожал плечами вахтенный, — наверное, уже к следующему рейсу вернется…

— И уже в Одессу, — слыша его разговор, сказал другой моряк. Он стоял у верхнего конца трапа, проверяя билеты у входящих на борт пассажиров.

— Вот это да! — в один голос протянули компаньоны, ошарашенные сообщением.

— Минуточку, — взбежал по трапу Бендер к верхнему вахтенному. Тот выражал какой-то пассажирке сомнение, что ее мальчику-парню надо билет не детский, а взрослый. Подождав, сгорая от нетерпения, когда вахтенный проявил снисхождение и пропустил женщину с «ребенком», Бендер спросил:

— Мне очень нужна ваша Екатерина Владимировна, дорогой капитан. Что за радиограмма? Где Екатерина сейчас может быть, где?

— Как где? Ваши билеты, товарищи? — одновременно переспросил и задал вопрос вахтенный курортнику и его даме. Проверив билеты у них, он сказал Бендеру: — Что за радиограмма, не знаю. Но она побежала на вокзал, чтобы ехать в Москву поездом…

— Поездом?! В Москву?! — выкатил свои восточные глаза сын турецко-подданного.

— Да. Она сказала так капитану, товарищ… А девочке вашей сколько лет, что билетик у нее детский? — уже спрашивал проверяющий другого пассажира.

— Спасибо, капитан, спасибо, — проталкивался Остап по трапу среди садящихся на пароход людей.

— Я еще не капитан, товарищ, а пассажирский помощник, — успел сообщить ему вахтенный.

Сбежав на пристань, Бендер скомандовал: — Адам, заберите вещи в каюте, а мы с Балагановым на вокзал! — и дромадерским шагом устремился по длинному сухумскому причалу к берегу. Обернулся и прокричал: — Адам, встречаемся на вокзале! — но вдруг остановился и заспешил вернуться. — Одета? В чем одета она, уважаемый? — спросил он вахтенного.

— Кто? — не понял страж у нижних сходень.

— Да Екатерина Владимировна же? — с заметным раздражением пояснил Остап.

— А-а… одета? — сосредоточился вахтенный. — Зеленое платье, темный жакет, шляпка… — ответил, наконец, он.

Не поблагодарив вахтенного, Остап в сопровождении Балаганова продолжил свой стремительный ход по причалу.

Два компаньона, запыхавшись, прибежали на железнодорожный вокзал и были вторично ошарашены сообщением: несколько минут назад от перрона отошел поезд с прицепными вагонами из Батума, следующими до Москвы.

— Да, Шура, жди теперь ее возвращения, — с досадой промолвил Бендер.

— Что-то эта третья горничная нам с трудом дается, командор, — покачал головой Балаганов. — Может, она и не нужна нам вовсе?

— Нужна, нужна, товарищ Балаганов, — с раздражением ответил глава компании. — Надо, в конце концов, еще раз попытаться выяснить, хотя бы примерное место клада. Как нам стало известно, она дружила с одним из офицеров штабс-ротмистра Ромова и может знать то, что не знают ее коллеги.

— А если знает, то разве она скажет, командор, — покачал рыжеволосой головой Балаганов.

— Вот вы всегда, всегда, Шура,… — разозлился Бендер и отошел от него…

— Да, я что, командор. По справедливости… откровенно… командор… — заспешил за ним Балаганов.

Бендер промолчал, так как все его мысли были заняты вопросом: уехала ли женщина в зеленом платье, в темном жакете и в шляпке отошедшим недавно поездом или задержалась по какой-нибудь причине? Но все его вопросы к пассажирам и железнодорожникам вокзала результата не дали.

Когда быстрым вихрем примчался исполнительный автомеханик Козлевич, Бендер сказал:

— Что такое «не везет» и как с ним бороться вы, Адам Казимирович, не знаете? Здесь нет той, которая нам нужна. Или уехала, или еще что-то… Главное, мы не знаем ее в лицо, а так… скудное описание ее портрета, да одежду., которую она могла сменить. Неизвестно, где она здесь, в Сухуме, пребывала. Перед нами проблема, камрады.

Железнодорожный вокзал был небольшим. Выглядел чисто курортным строением. Пассажиров было больше отъезжающих, чем прибывающих. В вокзальном ресторане гремел барабан, вопила флейта, бухали удары барабана, заглушая звуки скрипки. Там шло веселье. А у билетной кассы с криками давились пассажиры.

Компаньоны подошли к открытым окнам ресторана и без всякой цели заглянули вовнутрь. Там танцевали «лезгинку», а за столом пели «Сулико».

Подошедший к окну носильщик в фартуке и с тусклой медной бляхой на груди сообщил с кавказским акцентом:

— Большой торгующий человек дочку выдал замуж, а сейчас провожает гостей в Поти, Самтредиа, Батум. А может, и в самый Тифлис. Вон сколько экипажей их привезли, — указал он на площадь.

— Оно и видно, уважаемый, — невесело ответил Бендер, отходя от окна. Значит, вы не видели недавно уехавшую женщину в зеленом платье, в темном жакете и в шляпке? — спросил он носильщика.

— Вы уже спрашивали, дорогой, уже спрашивали. Если бы видел, сказал бы…

— А знаете, командор, это и хорошо, что мы ее не встретили, — промолвил Балаганов, когда отошли от носильщика.

— Это еще почему, Шура?

— А потому., она бы очень удивилась — с какой это стати… Козлевич, привычно дернув рукой усы, подсказал:

— Да, пустились в путь то ли из Ялты, то ли из Одессы за ней, чтобы узнать то, что не каждому позволено знать. Не лучше ли, Остап Ибрагимович, выяснить все нам нужное в той же Одессе или Ялте?

— На пароходе еще так-сяк, но здесь для нее будет очень подозрительным, командор.

— Да, друзья, вы правы, — кивнул Бендер. — Гонка за ней не расположила бы ее к откровению. Что же, в Москву ехать? Там можно было бы отрекомендоваться ей и как от столичной газеты, и как от Всесоюзного радио. Но где ее там найдешь? Одному богу известно.

Балаганов с улыбкой посмотрел на Бендера и одобрительно закивал:

— Вот именно, одному богу, командор, — и в глазах его светилась похвала Остапу, за то, что тот произнес слова «богу известно».

Единомышленники вошли в привокзальную кормушку под вывеской «Хинкали» и заказали горячие хачапури с мацони.

— И что это такое за «мацони»? — пожал плечами Балаганов.

— Кислое молоко, Балаганов, — пояснил Бендер, как знаток грузинской кухни, как человек, уже побывавший на Кавказе, когда с Кисой Воробьяниновым гонялся за стульями с сокровищами мадам Петуховой.

— Он о мацони, а я о хачапури… — начал было Козлевич.

Но подошедший к их столу хозяин, услышав эти слова, расставил тарелки с пышущими жаром хачапури, издающими вкусный хлебный запах, с чуть-чуть сырным ароматом, сказал со свойственным местным произношением:

— Хачапури, это вот, дорогой. Кушайте на здоровье, уважаемые, на здоровье, уважаемые.

— Спасибо, хозяин, вижу, вкусно пахнут, — закивал ему Козлевич. — Я и спрашиваю… — куснул он румяный край хачапури.

— Раз спрашиваешь, дорогой, и вы, уважаемые, я должен вам рассказать о нашем хачапури. По-вашему, значит, это ватрушка, понимаешь. Вот покушаешь и будешь не голодным до обеда.

— А как готовят ее, эту ватрушку-хачапури? — спросил Балаганов, отломив румяный кусок от запеченного пирога и жуя его со смаком, запивая мацони.

— Понимаешь, дорогой, готовлю из простого дрожжевого теста. Сыр имеретинский, сулугуни, пропускаю через мясорубку. Потом тесто наминаю смесью сыра и яиц и — в печь, понимаешь. Вынимаем через пять минут, дорогой. Кладу в каждый сверху кусочек сливочного масла и, если хочешь, добавим яйцо. Ждем немного, и твой хачапури готов. Вот вы с мацони, а можно и с раствором масла, сыра и яиц, дорогой, понимаешь… — услыхал звуки шарманки с площади, выбегая на улицу, бросил, — извините, уважаемые.

Компаньоны тоже подошли к распахнутым настежь дверям «Хинкали» и увидели не то большого торгующего человека, выдавшего замуж свою дочь, не то таких же, как и он, его гостей. Под звуки шарманки они с песнями рассаживались в фаэтоны. На передний фаэтон сел грузный человек, а впереди него, в этом же экипаже, лицом к нему, уселся шарманщик, продолжая крутить кавказскую мелодию.

— Большой торгующий человек отдал дочь замуж и гуляет с друзьями, понимаешь, — пояснил хинкальщик, мастер хачапури.

— Они в ресторане гуляли, — промолвил Балаганов, смакуя уже третье по счету хачапури.

— Они, — кивнул Бендер, тоже кушая с аппетитом уже не первое хачапури. Хозяин веселого музыкального кортежа вдруг привстал в фаэтоне и крикнул молодой женщине и ее спутнику:

— Эй, Вадым! Эй, Катерына! Зачем на свадьбэ моей дочкы нэ гулал?! Ай-ай, как нехорошо, дрззя, не прышли, а?

Услышав слово «Катерына», Бендер встрепенулся и вперил свой взгляд в женщину.

— Она в зеленом и шляпке «набок», командор! — прошептал Балаганов.

— Она, Остап Ибрагимович, она! — кивнул Козлевич и поперхнулся непрожеванным.

— Вижу, детушки, вижу! — встрепенулся Бендер и, сделав им знак, последовал за парой, которая криком отвечала уже отъезжающему под звуки шарманки фаэтону.

— Занят был на службе, господин Асланов!

— Ай-ай, как нехорошо… так давай сейчас сюда! — пригласил Асланов.

— Мы на поезд, в Москву, дорогой Карапет Ваганович, по телеграмме, прокричала вслед фаэтону Екатерина.

— Ну, голуби, не будь я Остапом-Сулейманом-Бертой-Марией Бендером, если не скажу, что «Катерына» — это та женщина, которая нам нужна, — говорил великий предприниматель, шагая за парой. — И по описанию ее портрета Фатьмой, определенно, это она.

— Но как мы подступимся к ней? С какой стати затеем расспросы о графском дворце? — беспокоился Балаганов.

— Да и не одна она, а с каким-то «Вадымом», — тоже скопировал Асланова Козлевич. — Эх, Остап Ибрагимович, нам бы сейчас лимузинчик! Взяли бы и повезли их для ускорения…

— Что, до самой Москвы, Адам? — удивился Бендер.

— Зачем до Москвы? До узловой станции… — буркнул тот.

— Чего нет, того нет, друзья-камрады. Вперед, вперед, верные мои визири, — заспешил еще больше жаждущий взять интервью у бывшей горничной графини Остап.

— Да, но, командор, как подступиться к ней?

— Не делайте волну, Шура, — обернулся Бендер, с усмешкой глянув на него. — Разве вы не видите, судьба улыбается нам.

Остап подбежал к носильщику:

— Ой, дорогой, скажите, как имя и отчество большого торгующего человека, который после свадьбы дочери провожал гостей в ресторане?

— А что, разве не знаешь? Асланов Карапет… да еще Ваганович, понимаешь. Большую торговлю держит, — с достоинством ответил носильщик, будто его номер носильщика имеет в этой торговле непосредственное участие.

— Ой, спасибо, дорогой, ой, спасибо, — вернулся к своим друзьям Бендер, и приказал: — Адам, побудьте с Шурой в стороне. Я к ним… один.

Компаньоны видели, как Екатерина со своим спутником встала в очередь к билетной кассе.

Остап вновь подскочил к знакомому носильщику и спросил:

— Скажи, уважаемый, какой самый ближайший поезд должен быть?

— Как какой, дорогой, Тифлис — Москва — Самтредиа скоро должен подойти, не задержится если, — ответил тот, поправив медную бляху железнодорожного служаки. — У тебя есть вещи? Давай посадку сделаем. Дорого не возьму.

— Ой, нет, уважаемый, я как раз еду случайно, без вещей.

Издалека трое друзей наблюдали за интересующими их поднадзорными. Очередь к кассе почти не двигалась. У решетчатого окошка ее была давка, крики и ругань. А до прихода поезда оставались считанные минуты. Всех пассажиров волновал вопрос, успеют ли взять билеты, будут ли места на этот поезд. Видно было беспокойство и на лицах Екатерины и ее «Вадыма».

— Это вам билеты в Москву, товарищи? — к ним подбежал Остап.

— В Москву… — удивленно взглянула на него Екатерина.

— По поручению самого Асланова Карапета Вагановича, уважаемые! Бендер бросился к дежурному по вокзалу, растолкал пассажиров, осаждающих того и представился:

— Корреспондент из газеты, по поручению Асланова Карапета везу статью, о свадьбе его дочери. Срочно надо мне и моим двум коллегам, гостям Асланова, в Москву, на тифлисский поезд!

— Ой, дорогой, дорогой, видишь что делается, видишь? — указал дежурный на осаждающих его пассажиров.

— Не будем нагонять страхов, уважаемый, не будем, — строго отпарировал ему Бендер. — О вашей помощи и в газете я скажу пару слов благодарности, прошу, прошу… останемся друзьями, товарищ начальник, — упирал на него Остап, поедая его глазами судьбоносного человека.

— Давай, давай, пошли, — протолкался уже с Бендером из своего кабинета дежурный. — Иди за мной, дорогой, иди…

Он постучал в дверь кассы и не то на грузинском, не то на абхазском, а может быть, и на аджарском, что-то громко прокричал. Из этих слов Остап уловил только слово Москва, Дверь кассы отворилась, и рука кассира протянула три билета Бендеру. Остап отсчитал деньги и со словами благодарности устремился к очереди у кассы. Подбежав к своим подзащитным, он с милой лучезарной улыбкой протянул им два билета со словами:

— Ваши билеты, товарищи. Это по поручению самого Асланова Карапета Вагановича, уважаемые! Я тоже еду попутчиком с вами.

Окошко кассы уже захлопнулось, туда настойчиво стучались, но оно не открывалось. А высунутая рука кассира выставила картонку с надписью по-грузински и по-русски «Мест нет».

Видя все это, Екатерина и ее спутник, держа билеты, смотрели на Бендера как на неожиданного ангела-спасителя и не знали что сказать.

— Спасибо, очень благодарны вам, — промолвила наконец Екатерина внезапно объявившемуся благодетелю. — Очень благодарны…

Ее спутник тоже начал говорить слова благодарности. Но Бендер со своей неизменной улыбкой ответил:

— Не стоит благодарности, уважаемые, у нас места рядом, в поезде поговорим. У меня еще товарищ…

Поезд из Тифлиса в Москву уже подкатил к перрону сухумского вокзала, и его вагоны штурмовали не только пассажиры с билетами, но и намеривающие дать плату непосредственно проводнику.

В руках Екатерины был небольшой саквояж, у ее спутника — видавший виды парусиновый портфель. Видя такую толчею при посадке, Козлевич и Балаганов тут же проявили заботу и, расталкивая штурмующих, прокладывали путь подзащитной в вагон. Великий комбинатор-предприниматель был рядом и кричал:

— Гражданка, куда же вы со своей кудахтающей корзиной! А вы, папаша, свой бурдюк мне в лицо суете! Безобразие, граждане! Дайте же пройти командировочным по срочному вызову, разве вы не видите, что мы из газеты? Проводник… Проводник, билеты есть, билеты есть! Но, дайте же пройти, дайте…

— А ваши? А ваши? — требовал билеты у двух других компаньонов Остапа хозяин вагона, преграждая им путь.

— Конечно есть, конечно есть, дорогой… — отвечал ему Балаганов.

— А как же, а как же… — повышенным тоном вторил ему Адам Казимирович.

И не втроём, а уже компанией из пяти человек, они, наконец, прорвались в вагон. Как только это им удалось, поезд засопел воздушными тормозами и после протяжного паровозного гудка тронулся с места.

Когда Екатерина, Вадим и присоединившийся к ним неожиданный благодетель заняли свои места в купе, то увидели, что четвертое место свобод но. Бендер выглянул в коридор и поманил Балаганова в их купе. А Козлевичу сказал:

— Адам Казимирович, отрегулируйте этот, и ваш вопрос, — Ясно, Остап Ибрагимович, места есть, — плата на месте, — ухмыльнулся усач.

— Очень вам благодарны, незнакомец, — сложила руки на груди Екатерина. — Мы думали, что этим поездом уже не уедем, — покачала она головой, улыбаясь Бендеру.

Поезд уже набрал скорость и, постукивая колесами на стыках, покидал пригороды Сухума.

— Да, это так, сама судьба свела нас, уважаемая. Разрешите представиться… из центральной газеты, Измиров Степан. И мой коллега из — радиокомитета…

Балаганов встал, склонил чуть голову и отрекомендовался:

— Александр Александрович…

— Очень приятно, — кивнула Екатерина и представилась: — Сальская Екатерина Владимировна.

А Вадим встал и представился по ритуалу, выученному еще тогда, когда ходил в поручиках:

— Ксенофонтов, младший научный сотрудник сухумского ботанического сада… — и добавил: — Вадим Георгиевич.

— Так вы в командировку, уважаемые? — продолжил разговор Бендер.

— Нет, в Москву, — вздохнула женщина. — У меня там при смерти родной дядя…

— Вот как… — сочувствующе вымолвил Остап. — Сожалею…

— Да, едем не по привлекательному делу, граждане, — качнул головой Ксенофонтов.

Поезд шел на хорошей скорости, отдалившись от побережья, а при подходе к Новому Афону вновь пошел вдоль моря до самой Гудауты.

Когда разговор пошел о разном, который обычно возникает у попутчиков, Бендер, для поддержания настроения своих соседей спросил:

— Слышали новый одесский анекдот, уважаемые?

— Их много, все разве можно знать, — улыбнулась женщина.

— Решил одессит перейти границу, — начал Остап. — А из темноты ему: «Стой! Кто идет?». Одессит: «Ша, ша, что вы кричите? Уже никто никуда не идет…». И пошел обратно.

Балаганов засмеялся, Бендер — нет, а Екатерина и Вадим переглянулись между собой со смыслом, одним им понятным. После паузы Бендер спросил:

— Уважаемые попутчики, может, составите нам компанию поужинать в ресторане?

— Да, но… — неопределенно посмотрела на Вадима женщина.

— Да, ужинать пора, конечно… — также неопределенно произнес и Ксенофонтов.

— Телеграмма застала нас врасплох, мы ничего с собой не взяли в дорогу… — снова ничего определенного на предложение их благодетеля не ответила Екатерина.

— Нет-нет, я приглашаю, товарищи, прошу вашего согласия, уважаемые, — горячо настоял Бендер, вставая, — Да, но кто останется здесь, с вещами? — забеспокоилась бывшая горничная графини.

— Александр, Адам, — вы поедите во вторую смену, — распорядился Остап. К Козлевичу он обратился потому, что тот стоял в коридоре у двери их купе.

Когда Бендер со своими приглашенными попутчиками ушел, Балаганов сказал Козлевичу:

— Зачем нашему командору ресторан?

— Ну, братец, Остап Ибрагимович знает, что делает. Ничто так не сближает людей, как рюмка водки, — и вдруг засмеялся. — Или пара хороших кружек пива.

— В этом случае, мне кажется, Адам Казимирович, только лишние расходы, — встал и снова сел Балаганов.

В вагоне-ресторане все места были заняты. Суетились официанты, выполняя заказы. Осмотревшись, Остап придвинулся к буфетчику и что-то ему зашептал. Тот сразу по-грузински приказал что-то одному пожилому официанту. И тот, взглянув на Бендера, начал освобождать у окна свой служебный стол со словами:

— Сейчас, сейчас все сделаем, дорогой товарищ, найдем выход, есть выход для уважаемых людей нашего поезда, дорогой.

Через считанные минуты все трое сидели за сервированным служебным столом, который официант накрыл чище и лучше, чем остальные в вагоне.

— Прошу, — подал меню женщине Остап. — Надеюсь, товарищ Ксенофонтов, вы пьете водочку?

— Да, уж что — вы, то — и я, — улыбнулся тот.

Когда Екатерина Владимировна, проявив скромность, назвала заказ, то великий искатель сведений о кладе графини внес коррективы, и на их столе официант расставил все самое лучшее, что было в дорожном ресторане. Для мужчин была заказана водка, а для Екатерины, по ее желанию, официант принес бутылку с красочной этикеткой «Цинандали».

— За встречу и за знакомство, уважаемые попутчики, — поднял рюмку Бендер.

Екатерина и Ксенофонтов произнесли подобное. Все трое выпили и приступили к закуске.

— Вы, очевидно, много получаете, что так щедры, — провела рукой над столом Екатерина.

— Не всегда, любезнейшая Екатерина Владимировна, не всегда, — засмеялся Остап. — В данном случае это все на частный гонорар того же Асланова Карапета за будущую статью о свадьбе его дочери.

— А-а, тогда понятно… — улыбнулась женщина. — Асланов очень денежный человек, правда, Вадим?

— Еще бы… у него большая торговля, магазины… И не только в Сухуме.

— Вот именно, уважаемые. Продолжим… — разлил напитки Бендер.

Великий предприниматель, психоаналитик человеческих душ, как он себя считал, старался как можно больше расположить к себе «супругов Ксено-фонтовых». Остап полагал, что они муж и жена, и чем больше он с ними общался за столом, чем больше бывшая горничная выпьет, тем больше, как и у всех пьяных, у нее развяжется язык. Третья горничная графини для Остапа была особенно значительна. Так как, по сведениям предыдущих графских служанок, Екатерина была в близких отношениях с одним из офицеров, прятавших сокровища графини. «Может быть, этот ее «Вадым» и есть тот самый поручик ротмистра Ромова? — мысленно спрашивал он себя. — А что, из благородных, видать, выправка, разговор…» И Бендер подливал и подливал горячительное приглашенным и говорил, говорил неудержимо, потешая их разными смешными историями.

Затем, как бы между прочим, спросил:

— Так, вы живете в Сухуме, товарищи? Вас хорошо знает даже большой торгующий человек Асланов Карапет, как я убедился.

Здесь расчет психоаналитика Бендера оказался точным. Хмельные пары в голове Ксенофонтова вызвали его на откровенность:

— Я — да, живу в Сухуме, а Екатерина — в Ялте.

— В Ялте?! Ну, это просто перст судьбы встретиться с вами, Екатерина Владимировна! Когда вы представились, то я и подумать не мог, что это вы! — Остап играл роль человека, который вдруг поразился неожиданной встрече.

— Что с вами? Вы удивлены, что я живу в Ялте? — смотрела с удивлением на Бендера Екатерина.

— А я — в Сухуме? — качал головой захмелевший Вадим.

— Нисколько, нисколько, уважаемые, — смеялся Остап. — Чтобы ответить, вернее, разъяснить, я задам вам свой вопрос, Екатерина Владимировна. Вам знакома Софья Павловна Елагина? А в Феодосии — Фатьма Садыковна Константинова? А в Алупке — экскурсовод Воронцовского дворца-музея Березовский Петр Николаевич?

Бывшая горничная графини Сальская, пораженная до онемения, некоторое время смотрела на «благодетеля-порученца Асланова» округленными глазами и не знала, что ответить. Хотела сказать, что нет, не знает таких, но помимо своей воли выдавила чуть слышно:

— Знакомы…

— И вы тоже в прошлом служили у графини Воронцовой-Дашковой, ведь так? — тут же спросил Остап, пристально глядя на женщину.

— Служила… — промолвила она.

— А сейчас служите каютной горничной на пароходе «Ленин», дорогая Екатерина Владимировна? — украсил лицо своей неотразимой улыбкой Ос тап.

— Да, служу, — вздохнула Сальская, — в каждый рейс отпрашиваюсь у капитана, чтобы побыть у своего больного ребенка. Он в Сухуме на лечении у одной абхазской горянки.

— О-о, сочувствую… — закивал головой Бендер.

— Так откуда вы знаете моих бывших коллег, товарищ Измиров? — внимательно смотрела на Бендера Екатерина Владимировна.

— По заданию редакции мне пришлось недавно брать у них интервью о графине Воронцовой-Дашковой. Но сведения оказались настолько скудными, что, возможно, вы их пополните, дорогая Екатерина Владимировна.

Ксенофонтов, хотя и был во хмелю, но насторожился, слушая Бендера. И поглядывая на свою спутницу, сказал:

— Поговорим лучше об этом завтра, товарищ Измиров, а? Ведь так, Катрин?

— Да, друзья, времени у нас для этого предостаточно, — наполнил рюмки Остап. — Выпьем за столь неожиданную встречу.

Екатерина, продолжая смотреть на Бендера с чувством затаенной настороженности и даже опасения, подняла свой бокал с вином и промолвила:

— Выпьем…

В свое купе они вернулись поздно. Поэтому Балаганов с Козлевичем уже не пошли в ресторан. А поужинали тем, что принес из буфета хозяйственный казначей компаньонов. И когда Бендер со своими попутчиками вернулся в купе, Балаганов на своей полке крепко спал. А Козлевич, охраняя вещи, сидел и клевал носом в свои кондукторские усы.

— Все, мы на месте, идите спать, Адам Казимирович, — тронул его за плечо Остап.

— Извините, товарищи, мы непредвиденно задержались… — промолвила Екатерина.

— Просим прощения… — протянул и Ксенофонтов.

— Ничего, ничего, товарищи… — ушел совсем сонный Козлевич.

Гуляки начали укладываться спать. Ксенофонтов и Екатерина расположились на нижних полках. Бендер собрался было легко вскочить на верхнюю, как вдруг послышался голос женщины:

— Так какие сведения о моей графине интересуют вас, товарищ Измиров? Остап убрал с полки руки, обернулся и при свете мерцающего света, освещающего купе, хмельными глазами посмотрел на Екатерину.

— Полагаю, друзья, сейчас не совсем подходящее время для этого, гос… товарищи, — заметил Ксенофонтов уже со своего места.

— Ах, да… уважаемая Екатерина Владимировна, да… — Остап был удивлен вопросом женщины.

И Бендер, присев на край полки Вадима, изложил, как было уже не раз им сказано, что его интересует. Екатерина, с чувством удивленной настороженности, скупо отвечала. Но смысл этих ответов был один: ей ничего подобного неизвестно. О самом отъезде графини она не сообщила ничего нового, рассказала то, что было известно Бендеру от других.

— Странно, очень странно, товарищ журналист, что вас это интересует, уже дважды сказала бывшая графская горничная. И во время этого разговора с их «благодетелем» не раз недоуменно переглядывалась с Ксенофоптовым.

— Что же здесь странного, уважаемая Екатерина Владимировна, — посмейвался Остап. — Такова наша профессия. Прежде, чем писать, приходится встречаться с многими людьми, беседовать с ними, выспрашивать… Что же здесь странного, товарищи? — вглядывался он то в лицо женщины, то в лицо ее кавалера.

— Да, это понятно, товарищ Степан… отчество вы не сказали…

— Богданович, Богданович, неужели не назвал? — всплеснул руками и засмеялся великий искатель графских сокровищ.

— Странно, я говорю, Степан Богданович, не то, что вас интересует, а то, что мы вот так встретились, при столь необычных обстоятельствах… — озадачивалась все больше и больше Екатерина.

— Да, действительно, необычная встреча для интервью о делах давно минувших, — всматривался испытующе в Бендера Ксенофонтов. — Времени у нас в пути достаточно, Катрин, об этом всем можно поговорить и завтра, — перевел он недоуменный взгляд на свою спутницу.

— Да, нам ехать и ехать… — промолвил Остап. — Спокойной ночи, уважаемые, — и взобрался на свою полку.

Великий комбинатор, предприниматель, искатель, психоаналитик почувствовал себя неважно. Не от выпитого хмельного, а от своих вопросов совершенно ни к месту и не ко времени. Действительно, его интерес в этом случайном пути оказался странным. Вызвал настороженность женщины и ее спутника. «Кто он? Муж ее? Один из тех поручиков? — мысленно спросил себя Остап. Да, невпопад все это, детушки… надо было ждать ее в Ялте. Пусть даже через несколько рейсов. Да, Ося, здесь ты дал, кажется, маху. А может, нет? Кто ее спутник? Муж? Из офицеров штабс-ротмистра Ромова? Завтра, не будь я Остапом-Берта-Мария…» — мысли Бендер поплыли, и он заснул.

Была ночь. В вагоне тускло мерцал свет от фонаря со свечой. Поезд мчался уже давно от Черноморского побережья, миновав Сочи, Туапсе, иногда оглашал гудком паровоза станции и просторы Кубани. Пассажиры, укаченные монотонным перестуком колес и покачиванием вагона, крепко спали. Спал и любознательный благодетельный попутчик Ксенофоптовых. Вадим встал и, убедившись, что тот спит сном праведника, подсел к лежащей Екатерине и зашептал:

— Не кажется ли тебе странным, Катрин, что этот газетчик уж больно внимателен к нашим персонам?

— Да, да, Вадим, здесь что-то не то. Зачем-то он встречался с моими бывшими коллегами… Будто собирается писать о дворце, о моей госпоже…

— И этот анекдот о переходе границы. Может быть, он со своими друзьями следит за нами от самого Батума?

— Ох, милый, мне это все не нравится. И его любопытство, и его опека… Так они шептались еще долгое время. Стук колес и дребезжание вагона не позволяли их соседям слушать этот разговор.

— Знаешь, что я предлагаю? — прошептал Ксенофонтов, почти касаясь губами уха женщины.

Но что бывший поручик Ксенофонтов предлагал, Екатерина услышала почти интуитивно, так как поезд в этот миг залязгал буферами вагонов, заскрежетал тормозами, и его слова не услышало бы ухо даже лежащего с ним рядом человека.

Утром Бендер и его друзья были не только удивлены, но и поражены долгим отсутствием своих попутчиков.

— Может быть, они в туалете, умываются, — предположил Балаганов, причесывая свои рыжие кудри.

— Вдвоем? — хохотнул Остап.

— Нет, там их нет, братцы, — заявил Козлевич.

— А в ресторане? — поднял крышку нижней полки догадливый младший компаньон. — Так и вещей их нет, командор! — поднял он и другую полку.

— Вот это новость! — отправился Бендер к проводнику. Тот в своем служебном купе пил чай с лимоном и ответил:

— О-о, так они сошли утром в Ростове, дорогой пассажир. Хотя билеты у них до Москвы самой.

— А причина, причину какую они сказали? — заволновался обескураженный Остап.

— А кто их ведает, разве забыли что-то, — шумно прихлебнул он чай из стакана. — А может, решили навестить в Ростове кого-то, проездом, значит.

Компаньоны сидели в озабоченном настроении и не разговаривали между собой.

«Дурак, а еще считаю себя психоаналитиком человеческих душ, — ругал себя мысленно Остап. — Так опростоволоситься! Конечно же, они заподозрили нездоровый к ним интерес. И решили, не дразня гусей, отделаться от меня. Болван! Ресторан, анекдоты…».

Великий пораженец еще долго молча ругал себя, наконец, сказал:

— Сейчас я чувствую себя таким же околпаченным, как тогда, когда потерял Корейко в его дурацком противогазе с хоботом…

— И заехали мы далеко от нашего «майбаха», братцы, — сокрушенно промолвил Козлевич.

— Вы только об автомобиле, Адам, — бросил на него сердитый взгляд Бен-дер.

— Нет, почему, Остап Ибрагимович, я тоже сочувствие имею, — потупил виновато глаза отец автомобильного дела.

Остап отвел от него свой взгляд и пояснил:

— Но тогда я потерял честно заработанный миллион, а сейчас? Что мы потеряли, камрады, чтобы огорчаться?

— Совсем ничего, командор. Узнали то, что и без этой Екатерины знали, если по справедливости считать, — расчесывал свои рыжие кудри Балаганов. Последнее время он часто за ними ухаживал.

— Ничего… промолвил Остап, продолжая размышлять, и повторил. — Ничего…

— Попутешествовали, братцы, и по морю, и по дороге вот, — глядя на Балаганова, Козлевич тоже начал приглаживать свои кондукторские усы.

— Но тут другое — что они заподозрили? Почему скрылись, бежали от нас? Чего испугались, а? — не унимался Бендер.

— Вот это и загадочно, Остап Ибрагимович. Ехать до Москвы и фьють! — щелкнул пальцами Козлевич.

— Если по справедливости, вспомните, командор, что я говорил в Сухуме. Что даже очень хорошо, что мы не нашли эту самую Екатерину, что для нее будет очень странным такая встреча с нами. Вот и результат вам, друзья, выступил в роли аналитика Балаганов. — Нет, по справедливости… Помните, когда ждали своей очереди в туалет, командор? Я говорил еще, как мы заведем разговор с этой самой горничной? Да еще в присутствии этого типа с нею? С чего бы это вдруг мы о дворце? В дороге берем интервью?

— Идите к черту! — зло бросил Остап и вышел из купе.

Но тут же вернулся. Взял из баула зубной порошок, щетку, мыло, стакан и полотенце. Пошел в туалет умываться. По пути налил горячей воды в стакан. Держа баночку с зубным порошком и мыльницу в одной руке, стакан — в другой, вошел в туалет.

Вагон качало и мотало.

Баночку с зубным порошком, стакан с водой, щетку и мыльницу Бендер разложил на полочке. Повернулся к унитазу. Не успел расстегнуть брюки, как вагон дернулся и стакан разлетелся на осколки. Поднял остатки стакана, чтобы выкинуть в окно, подхватил падающую баночку с зубным порошком. Выбросив стекло, снова повернулся к унитазу. Только занялся брюками, упали на мокрый пол мыльница, зубная щетка и та же баночка с зубным порошком. Выбрасывая все упавшее, Остап дал волю своему настроению. Он ругался, его несло на такие непечатные выражения, которые и выдумать не каждому дано. Выйдя в тамбур с одним только полотенцем на шее, он высунул голову в открытое окно и продолжил извергать из себя вслух поток ругательств. И если бы он заключил с кем-нибудь пари на продолжительность изобретенных наборов этих ругательств, то, несомненно, выиграл бы.

А в это время компаньоны ждали его возвращения в купе и молчали. Наконец, Балаганов промолвил;

— Нет, я не обижаюсь на Остапа Ибрагимовича за то, что он меня послал… Командор остро переживает нашу неудачу…

— А вы тоже, Шура, сдержаннее надо быть, а то… пустились со своей справедливостью. Говорил, ну и что же, братец? Остап Ибрагимович, я считаю, правильную попытку сделал, — выглянул в окно вагона Козлевич. — Мчимся с не меньшей скоростью, чем на автомобиле.

Вернулся Бендер и уже мягче сказал:

— Ох, детушки, что-то мне не по душе это все. Загадочным орешком оказалась третья горничная графини. И этот тип с нею… — вопросительно посмотрел он на одного и на другого компаньона. И продолжил: — Уж не поехали ли они в Алупку после моего разговора с ними? Чтобы и самим покопаться во дворце? Поискать клад графини, вместо того, чтобы побыть у постели умирающего дяди? Героя гражданской войны, как я понимаю… Как она назвала его фамилию, Шура?

— Бокарев, кажется, командор. А что?

— Правильно, и я так запомнил. Бокарев… не иначе, как комдив или комбриг гражданской…

— А если и так, что нам от этого, Остап Ибрагимович? — смотрел на своего предводителя Козлевич. — Неужели в Москву намереваетесь ехать?

— Командор? — всплеснул руками Балаганов.

— Ничего пока, ничего, детушки. Я только обдумываю. Зачем в Москву? Я анализирую и не нахожу ответа. Ровным счетом ничего не нахожу. Сейчас будет уже знакомый нам Харьков, высаживаемся, и — адье, камрады.

Остап Бендер уже привычно говорил:

— Итак, детушки, наши поиски пока безрезультатны. Опрос свидетелей дал нам весьма скудную информацию о кладе высокочтимой, хотя и покойной уже, графини Воронцовой-Дашковой. Круг свидетелей сузился до предела, камрады. В пассиве — три бывшие горничные графини, экскурсовод Березовский, садовничиха Егорова. Все сведения полученные от них переплетаются одними и теми же данными, известными уже вам. Повторяться не буду…

Это всё Остап говорил прохаживаясь взад-вперёд по комнате, когда компаньоны вернулись в свое ялтинское жилье после Сухумско-Харьковского круиза и разрабатывали план дальнейших своих действий. Размышляя вслух, он поглядывал на своих единомышленников, чинно сидящих и внимательно слушающих своего предводителя. Цель которого, как известно, приобрести несметное богатство, чтобы осуществить свою заветную голубую мечту детства.

— Это всё, как я уже сказал, в пассиве, — продолжал великий искатель графских сокровищ. — Что же мы, голуби-компаньоны, имеем в активе?

— Командор, вы как будто на трибуне и делаете важный служебный доклад, который мне как-то пришлось услышать в Могилеве, — рассмеялся Балаганов.

Бендер взглянул на него, но не ответил, и продолжал:

— Я говорю в активе: фотограф Мацков и хорошо было бы выяснить судьбу штабс-ротмистра Ромова и его поручиков. Фамилии этих двух, к сожалению, нам неизвестны. Но если бы фамилии этих поручиков и были известны! — то мы навряд нашли бы их. Они, как я предполагаю, были убиты, или расстреляны гегемоном пролетариата, а может быть, благополучно и бежали с Врангелем из Крыма. Следовательно, их можно отнести к пассиву.

— Ох, Остап Ибрагимович, — смотрел с нескрываемым уважением Козлевич на технического директора их компании. — Всё это так, а что же дальше?

— Вот и я задаю вопрос себе и вам «что дальше?». Пробираться снова ночью во дворец и искать клад, обдирая обои, штукатурку и выстукивая массивные стены? Нет, друзья-охотнички, это не метод. Это поиск, как говорил мой знакомый в Одессе Пиня Цукерман, такой же, как искать пуговицу оторвавшейся от бюстгальтера, купающейся в море курортницы. Да и частые лазания во дворец могут подвести нас под статью известного вам кодекса. Нет. Нам необходимо выяснить хотя бы примерное нахождение клада. Без этого… — сделал продолжительную паузу Остап.

— Без этого, командор, наш поиск будет таким же, как и на «Святителе». Там всё же мы нашли деньги, хотя и негодные, а здесь, не знаем где искать, если говорить, по справедливости, — выразился Шура Балаганов, как человек всегда сомневающийся.

— Эх, Шура, вы снова со своей справедливостью, — не как обычно стеснительно, сказал Козлевич. — Остап Ибрагимович прав, искать надо клад не на темную, как мы уже попрактиковали. А надо знать хотя бы примерное место.

— Место клада, голуби рассудители мои, как я понимаю, оно в подвальной части дворца. А почему я так считаю? Потому. Захоронение ценностей происходило, естественно, в строжайшей тайне. Не даром же дворцовой прислуге тогда было запрещено свободно ходить по дворцу, а только по вызову графини.

— Командор, а что всё же рассказала вам третья бывшая горничная графини Екатерина Владимировна? — задал вопрос рыжеволосый компаньон, приглаживая пятерней свой кудри.

— Она бы и сказала, во всяком случае то же самое, что и её коллеги по дворцовой службе. Но её что-то насторожило, видно, детушки, я допустил какую-то ошибку, задавая ей вопрос. Так что от неё я узнал совсем мало, голуби мои. Я вот и подумываю, уж не знают ли они, эти Ксенофонтовы, гораздо больше Софьи Павловны и Фатьмы Садыковны? А её муженек «Вадым» уж не является одним из тех поручиков? Которым было доверено замуровывать клад под командой ротмистра Ромова?

— Вот-вот, командор может быть, они уже с успехом и попользовались сокровищами графини? Может быть, командор?

Бендер некоторое время смотрел на Балаганова, затем произнес невесело:

— Да, мой названный брат Вася. Такое вполне может быть. Так что же вы предлагаете? Отказаться от нашего поиска? Если учесть ваши рассуждения, товарищ Шура Балаганов? — скептически глядя, на него, спросил Остап.

— Нет, нет, командор, я так не предлагаю. Я просто размышляю…

— А-а размышляете… Ну что ж, это неплохо. А что скажете вы, Адам Казимирович? — взглянул на него Бендер.

— В данном случае всё может быть, Остап Ибрагимович. Но если так рассматривать нашу затею, то выходит, что нельзя браться и за другие какие дела. Всё надо брать на зуб, братцы.

— Вот именно, Адам, всё надо брать на зуб. И как я говорил и говорю, ковать графское золото надо неустанно, пока оно еще горячее. Итак, актив, — твердо произнес Остап. — Дворцовый фотограф Мацков и белогвардейцы. Офицеров я исключаю из нашего актива, как не реальных подслёдственных.

В комнате наступила тишина.

— Так что, Остап Ибрагимович, поедем в Алупку? — спросил затем Козлевич.

Предводитель компании помолчал и ответил:

— Нет, детушки-искатели, мы там достаточно примелькались. Нужным и не нужным глазам, поживем пока в Ялте. Поищем дворцового фотографа Мацкова.

Но как говориться, легко сказать, да трудно сделать. Если чекисты и их мощный аппарат не смогли отыскать этого таинственного фотографа, то разве может найти его тройка единомышленников-охотников за графскими сокровищами? Нет, дело казалось абсолютно безнадежным. Но так казалось. И это «казалось» было опровергнуто вскоре Великим Господином случаем и не одним.

В не очень удовлетворенном настроении от неудачных поисков бывшего дворцового фотографа Мацкова, компаньоны шли по набережной Ялты. Балаганов обладающий хорошим аппетитом сказал:

— Знаете, командор, поиски поисками, а уже и пообедать пора.

— Да, Остап Ибрагимович, братец Шура дело Предлагает, — промолвил Козлевич.

— Ну что ж, вас двое, большинство, я согласен, — скучно ответил Остап.

И компаньоны пошли в «Ореанду». Но там был наплыв участников конференции по развитию виноградарства и их в ресторан не пустили.

— Ну, камрады, и здесь давят скромных отдыхающих общественные мероприятия, — с чувством досады отметил Бендер.

И компаньоны направились к гостинице «Мариино», где также был ресторан. При подходе к гостинице, компания неожиданно встретила бывшую горничную графини Софью Павловну. Она шла, по всей вероятности, после дежурства. В легком платьице, жакетике, голову её украшала старомодная шляпка, с пером.

— Здравствуйте, любезнейшая, Софья Павловна, — обратился к ней Остап.

— Здравствуйте, граждане-товарищи, — приостановила она свой шаг.

— Рады и мы вас видеть, — растянул свое загорелое лицо в приветливой улыбке Балаганов.

— Да, конечно… — промолвил неопределенно Козлевич.

— Как поживаете, любезнейшая? — ближе подошел к женщине Бендер.

— Живу как все, граждане-товарищи, рада вас встретить.

— Один вопрос, уважаемая Софья Павловна, — несколько впереди неё, остановился великий искатель.

— Да, пожалуйста, товарищ газетчик…

— Не пришлось ли вам, уважаемая Софья Павловна, встретить дворцового фотографа? Уж очень нужны нам его фотоснимки, — чарующе глядя на женщину спросил Остап.

— Нет-нет, уважаемый. Ничего не могу, как и прежде вам сообщить, — сделала шаг, чтобы обойти назойливого «газетчика». Но обернулась и произнесла:

— И что это всем вдруг понадобился этот фотограф, граждане-товарищи, — пожала она плечами.

— Еще кто-то? — удивился Бендер. — Может быть, из местных газет?

— Да нет уж… — хотела идти своим путем бывшая графская, а теперь советская горничная.

— Софья Павловна… — уцепился, как говорится, мертвой хваткой за женщину Остап. — Мы направились как раз обедать, не составите ли нам компанию, дорогая Софья Павловна, — елейно-просительным голосом спросил он, любовно заглядывая в глаза женщины. — Ведь не секрет, что ваше питание оставляет желать иногда лучшего, правда ведь?

— Нет-нет, что вы, неудобно как-то, да и не привычно мне посещать ресторан, — втянула голову со своей шляпкой в плечи приглашаемая. — Знаете, наши гостиничные, как узнают…

— Ну что вы, что вы, — ринулся в атаку Бендер, беря за локоток женщину.

В атаку вступил и Балаганов:

— Да уж не откажите, уважаемая, вы нам так помогли своим рассказом, — встал с другой стороны Софьи Павловны он.

Видя, что Бендер неспроста так горячо приглашает женщину, решил помочь и Козлевич:

— Да уж, уважаемая, не откажите нам… — и вдруг добавил: — ясновельможная пани.

— Ясновельможная пани? — вдруг рассмеялась женщина. — Давно, весьма давно, не слышала такого приглашения.

— Наш товарищ поляк, дорогая Софья Павловна, прошу вас с нами, — настаивал Бендер.

— Поляк? — рассматривала женщина Адама Казимировича — Очень любопытно… Но я не могу идти в ресторан гостиницы, где я служу, знаете… — замялась в неуверенности она.

— Конечно, разумеется, зачем же в вашу гостиницу… — взял уже под руку приглашаемую Бендер, продолжая умиленно и нежно смотреть на Софью Павловну. — К вашим услугам любой другой, самый лучший ресторан, прошу вас.

— Ну, хорошо, тогда в «Южный», он у порта, — пошла с Остапом женщина.

Балаганов и Козлевич, локоть к локтю двинулись следом. И один компаньон сказал другому:

— Командор знает что делает, Адам.

— Остап Ибрагимович, когда услышал, что кто-то еще интересуется фотографом, то… — шевельнул усами непревзойденный автомеханик.

— Уговорили, пошла, — удовлетворенно тряхнул кудрями Шура.

В ресторане компания заняла уютный столик, так как в этом ресторане в этот час было не многолюдно, а другой зал был полностью свободен. Бендер, психоаналитик человеческих душ, как он определял себя, изысканными манерами подал меню даме со словами:

— Прошу, дорогая Софья Павловна, выбирать что только пожелаете.

— Нет-нет, граждане-товарищи, в настоящее время я совершенно незнакома с ресторанными блюдами… поймите… с моими скупыми возможностями… Поэтому, только по вашему усмотрению, только по вашему усмотрению, — отстранила от себя Софья Павловна книжицу в сафьяне с тисненной золотой надписью: «Южный».

— Понимаю, понимаю, — взял меню Остап. — Тогда один вопрос, уважаемая-Софья Павловна… Надеюсь, вы не откажетесь от бокала вина? Или предпочтете коньяк?

— Нет, нет, что вы, поскольку так, то вина… Ах, как давно я его пила, — с нескрываемой грустью промолвила дама компаньонов.

— Прекрасно, закажем для вас вина… — и как только подошел официант, Остап проявил свои немалые знания в винах.

Вскоре на столе компании красовалась бутылка «Бастардо», рядом для него и его друзей светился своей прозрачностью графин водки. Что же касается закусок, блюд первых, вторых и десерта, то они были самые изысканные из имеющихся в ресторане по самым дорогим коммерческим ценам.

Обед проходил весело.

Остап, подвыпив, каламбурил, рассказывал анекдоты:

— В дурдоме маляр красит высокий потолок, стоит на лестнице.

— Эй, Моня, подержись за кисточку, нам нужна лестница, и сумасшедшие выдергивают лестницу из-под ног маляра.

Софья Павловна, находясь, в радужном настроении, после выпитого вина, зашлась заразительным смехом. Балаганов и Козлевич засмеялись тоже.

А вот еще, продолжил Бендер.

— Утром на скотном дворе баран: «Мороз’» — И стряхнул с себя снег, — показал плечами Остап. — А коза ему дрожащим голосом: «Е-еще-е с ве-е-чера». — проимитировал разказчик мнимую козу.

Когда смех за столом утих, компания снова выпила, а после, видя их даму в хмельном настроении, Остап спросил:

— Так вы-говорите, Софья Павловна, что интересуются прежним дворцовым фотографом и другие?

— Да, уважаемый Степан Богданович… — так Бендер ей представился, когда уже сидели за столом, — Мне нанесла визит знакомая уже вам Анна Кузьминична, из Севастополя, со своим супругом Мишелем.

Остап чуть было не поперхнулся, услышав такое. А Балаганов, кладя вилку, громко цокнул ею о край тарелки. Козлевич проявил удивление салфеткой по своим усам.

— Вот как? Весьма интересно, весьма…

— Да, вы же знаете, что она хотя и не служила в Алупкинском дворце, а была моей коллегой в графском загородном доме в Симферополе, но тоже проявила почему-то интерес к этому фотографу. Но не так она, как её супруг Мишель. Ей повезло, выйти замуж за иностранца да еще коммерсанта, хорошо обеспеченного. Не чета нам служащим советов… современным горничным, — усмехнулась женщина, благодаря хмелю выражая откровение.

— Так что он, этот Мишель, спрашивал? — заглядывал в глаза дамы старший компаньон.

— Спрашивал? Да то же, что и вы, где этот самый фотограф пребывает, как найти его, уважаемый Степан Богданович. А уходя, он сказал, из чего я поняла, что его интерес не к самому фотографу, а к какому-то его фотоальбому с известными лицами…

— Вот как? Что же это за фотоальбом?

— Да-да, меня это тоже заинтересовало, особенно, когда Мишель сказал, что очень щедро заплатит за эти фотографии в альбоме.

— Очень интересно, очень, Софья Павловна, — откинулся на спинку стула Остап, до предела заинтригованный словами бывшей горничной графини. И с чувством искренней благодарности провозгласил: — Предлагаю выпить за нашу чудесную даму — поднял стопку он.

— За нашу даму — вторил ему и Балаганов.

— За вас, — повел свою стопку в сторону женщины Адам.

Обед закончился десертом из мороженого со сливками и кофе, И уже провожая Софью Павловну домой, Остап попросил даму их компании подробно рассказать им о визите к ней её бывшей коллеги Анны Кузминичны со своим заграничным супругом.

— Да, я отлично помню, как он меня попросил, если я встречу этого самого фотографа, то я должна его спросить… За сколько, мол, он продаст свой фотоальбом с известными лицами? Он, мол, заплатит за него щедро…

— Вот видите, Софья Павловна, как появляются конкуренты. Фотографии Мацкова, выходит, нужны не только для нашей газеты…

— И для моего радио, — вставил Балаганов.

Бендер с усмешкой взглянул на своего названного брата Васю и продолжил:

— Но и другим искателям… то есть, газетам…

— Может быть, и заграничным, граждане-товарищи, как я понимаю, — несколько хмельным голосом промолвила Софья Павловна.

Проводив домой после обеденного банкета свою даму, компаньоны тепло распрощались, а Бендер элегантным движением по высокосветски даже поцеловал женщине руку, в то время, как его друзья уже раскланялись и отошли в сторону.

Когда отошли от дома, Бендер, потирая руки, воскликнул:

— Вот вам задача, камрады, с многими неизвестными — Мало того, что дворцовым фотографом интересуется заграничный старпом с «Тринакрии», а теперь и этот Мишель Канцельсон. Очевидно, он получил уже повторную шифровку, поскольку мы первую перехватили.

— Да, но в нашей писуле ни слова ни сказано о фотоальбоме, а просто о фотографе Мацкове, командор, — резюмировал Балаганов.

— А тут уже интерес к какому-то фотоальбому этого фотографа, Остап Ибрагимович, — рассудительно дополнил Козлевич.

— Вот-вот, детушки-голуби мои, искатели-единомышленники, нам во что бы то ни стало, надо найти этого Мацкова с его загадочным альбомом. Он и должен нам пролить свет на местонахождение сокровищ графини Воронцовой-Дашковой в бывшем ее огромном дворцовом владении, определил Бендер.

И компаньоны с еще большей энергией начали искать таинственного для них фотографа Мацкова. Объехали все пляжи Большой Ялты, хотя купальный сезон и пошел уже на убыль, но фотографы со своими треногами еще встречались им. Посетили все городские фотографии и в Симеизе, и в той же Алупке и в самой Ялте, Алуште, Гурзуфе и в других местах южного побережья Крыма, но результат был один. Никто не знал фотографа Мацкова и о нем, естественно, сообщить ничего не могли. Да и сами фотографы были из современных людей, а не дореволюционных или времен Деникина-Врангеля девятнадцатого-двадцатого года.

Наконец в одной фотографии, получив уже известный ответ, что Мацкова не знают и о нем не ведают, пожилая женщина-уборщица этого салона, сворачивая ковровую дорожку, чтобы идти и вытрусить от пыли, вдруг сказала:

— Да как это не знают, товарищи? Был, был, такой хороший фотограф, чего там. Мы у него и фотографировалась после венчания.

— Ну, уважаемая, так где он? Что он? — ринулся к женщине Остап. А Балаганов, который как тень сопровождал своего командора.

— Скажите, скажите, уважаемая, он так нам нужен.

— Как его имя, отчество? — поспешил задать еще вопрос Остап.

— Ну, милые, откуда мне знать, а тем более помнить, как его звать, — бухнула рулончиком дорожки об пол женщина.

— А фотография, фотография его у вас есть? — поедал глазами уборщицу Бендер.

А то как же, храню, венчание ведь… — пошла из салона фотографии она.

— А посмотреть, посмотреть эту фотографию можно? — елейно просительным голосом спросил Бендер.

— А чего же нельзя. Но она не со мной эта фотография, а в рамке дома висит, — вышла она из фотосалона в сопровождении респектабельных двух «товарищей». Старший из которых весело сказал:

— Вот и прекрасно, уважаемая, к вашим услугам автомобиль, сейчас и съездим к вам, а?

Женщина была несказанно удивлена увидев роскошный лимузин, на котором ей предлагалось прокатиться домой. Несколько растеряно взглянула на «нэпманов», как она их определила, но не отказалась. Вернулась в фотографию, оставила там свой рулончик дорожки и, вытирая руки о фартук, вернулась к машине.

Полину Даниловну, так она назвалась, компаньоны усадили на мягкие сидения автомобиля и они поехали. Вскоре Козлевич остановил «майбах» у дома, где женщина — находка для компаньонов, проживала. Войдя в опрятную светленькую комнатушку, Полина Даниловна сняла со стены фотографию в застекленной рамке, размером в две обычные открытки, смахнула с неё полотенцем пыль и подала Бендеру.

Остап смотрел на пару обвенчаных, выходящих из ялтинской церкви. Полина Даниловна — в белой с кружевами фате, а рядом в сюртуке её муж. Она и он молодые, со счастливыми лицами, с уверенностью в глазах, что их ждет радостная и благополучная семейная жизнь.

— Ах, как хорошо, как прекрасно вы и ваш супруг здесь выглядите, дорогая Полина Даниловна, — покачал головой Остап. Он зашел к ней один, оставив своих единомышленников в машине.

— Ой, как давно-давно это было, — взгрустнула хозяйка. — Отличная работа, сразу видно снимал большой мастер, Полина Даниловна.

— Да, мастер… но фотографировал нас с такой треногой, знаете, не он этот Мацков, а его помошник, наверное, как я помню.

— Ну? — разочарованно протянул Остап. — Как же так? А на обороте можно взглянуть? — и не ожидая разрешения, вынул фотографию из рамки с заметным волнением.

На обороте картона, на котором и была наклеена меньшего размера фотография Бендер увидел чернильный потускневший штамп: «Фотосалон Мацк… М.С. 19… г. Симферополь». Окончание слова фамилии и года не отпечатались. Как только Великий исследователь не вглядывался, букв в конце фамилии он не увидел. И охрипшим голосом спросил:

— И в каком же году это было, Полина Даниловна?

— А в тринадцатом, аккурат за год до войны с германцем. Моего забрали в солдаты, да так и… — махнула рукой горестно женщина. — И не пожили…

— Да, сочувствую, дорогая Полина Даниловна… — искренне посочувствовал он и положил на стол десятирублевую купюру. — Весьма, вам благодарствую, весьма… Вы очень нам помогли, хозяюшка. Мы расспрашиваем о нем здесь, а он, оказывается в Симферополе?

— Да, уж, в Симферополе у него фотография, как я понимаю и помню главная, а в Ялте, значит, малая, курортная, товарищ.

— Ах, вот как… возможно, возможно, заулыбался Бендер.

— Очень благодарен вам, Полина Даниловна.

Бендер был так взбудоражен, обрадован узнанным, что не удержался и на радостях схватил руку хозяйки. Та испуганно хотела её отдернуть, но «высокосветский лев» успел поцеловать её ладошку.

— Что вы, что… — пролепетала уборщица фотографии, но ей, очевидно было это приятно, и, наверное, руку ей целовали первый раз в её жизни.

Остап на крыльях выбежал к своим друзьям с возгласом:

— Ну, голуби, есть всё-таки Бог на свете.

Балаганов подскочил от такого заверения. А Козлевич даже гуднул автомобильным клаксоном. И Остап пояснил радостно, как будто он уже знает где клад графини.

— Не здесь мы ищем, детушки, этого Мацкова. А искать надо в Симферополе, в Симферополе, камрадики-голубятики вы мои.

С этого дня все поиски компаньонов переключились в Симферополь. Бендер говорил своим дрязьям:

— Вот почему адресное бюро Ялты и не могло нам сообщить бывший или теперешний адрес Мацкова. Если он жил в Симферополе, то и адрес его там.

Утром компаньоны были уже в Симферополе. И дождавшись открытия адресного бюро, Остап вошел почти вместе со служащими этого заведения при управлении Крымской милиции. Он склонился к окошку и сказал женщине в очках:

— Я разыскиваю своего хорошего знакомого Мацкова…

— Запишите, пожалуйста, здесь… — подала она восьмушку тетрадного листа, — фамилию, имя, отчество, год рождения, товарищ.

Бендер написал: «Мацков М. С., проживал в Симферополе до освобождения Крыма от врангелевцев», и подал её сотруднице бюро.

Она прочла и сразу же наставительно сказала:

— Имя и отчество, надо полностью писать, товарищ.

— Да, но знаете… после ранения не помню… Не то Михаил Семенович, не то Мирон Сергевич… — с сочувствующим видом к самому себе, почти жалостливо ответил великий искатель.

— Ну хорошо, посмотрим, что есть в нашей картотеке. Зайдите пожалуйста через полчаса, товарищ.

— Благодарю, и надеюсь… Хотелось бы увидеть своего друга…

— Друга… — недоверчиво произнесла женщина. И со скептицизмом еще сказала: — Года рождения не знаете, имя и отчество не знаете..

— Да уж так, уважаемая, годы… — отошел от окошка Остап.

Чтобы не нудиться в ожидании, компаньоны съездили на базар, попили пшенной бузы, заполнили ею свои дорожные фляги, и через тридцать минут подъехали снова к адресному бюро.

Бендер всунул голову прямо в окошко, и, улыбаясь, как говорится, на все тридцать два зуба, умиленно спросил:

— Уважаемая товарищ, есть уже адрес Мацкова?

— Да, товарищ, есть. Но поскольку вы не знаете года рождения, имени и отчества, то Мацковых у нас значится целых семь. Но из них на М.С. только два. Вот, пожалуйста, — подала справку сотрудница бюро.

— Надо что-то заплатить? — спросил Остап.

— Нет-нет, справки выдаем бесплатно, товарищ, — последовал ответ.

В справке значилось два адреса: один по улице Лазаревской, а другой — по Нагорной. По первому адресу проживал Мацков Михаил Семенович, по другому Моисей Самуэльевич.

Балаганов, заглядывающий в справку через плечо своего командора, воскликнул:

— Смотрите, Самуэльевич! Как и отчество нашего Паниковского.

— Да, Паниковского братца, — кивнул Козлевич, — верно.

— Вперед, друзья-товарищи, дело зовет, — скомандовал глава единомышленников, затем сказал: — Как известно, голуби, фотографией в основном занимались евреи…

— И сейчас, командор, сколько мы встречали их, и на пляже, и в таких фотографиях, — определил Балаганов.

— В Одессе я знал хорошего фотографа Арона Наумовича, камрады. И что же, как мне известно, ему пришлось уехать за кордон и из-за петлюровцев, и от других погромов… Остановите, Адам, надо спросить, где эта Лазаревская. А в Москве я встречал фотографа Кацмана Шому Изральевича. Отличный человек, скажу я вам, детушки.

— И в Бердичеве, как я помню, Остап Ибрагимович, был фотограф Рабинович, — высказался Козлевич, остановив автомобиль.

— Вы были в Бердичеве, Адам? Интересно… Но об этом потом, когда у нас будет свободное время в нашем уплотненном поиске. Так вот, мы должны начать с Мацкова Моисея Самуэльевича… Но мы поедем всё же по первому адресу, к Михаилу Семеновичу Мацкову, друзья.

— Почему, командор? — обернулся впереди сидящий рыжеволосый член компании.

— Да потому, что сама фамилия Мацков не внушает доверия, что она еврейская, это раз.

— А Моисей Самуэльевич? — не сдавался Балаганов. — Как и у Паниковского ведь отчество, командор?

Остап недовольно смотрел на своего названного брата, который усомнился в правильности решения его, Остапа Бендера, и повторил:

— Это раз. Во-вторых, всегда надо вести дела по порядку. Значится здесь Михаил Семенович первым, — взмахнул справкой Бендер, — значит, к первому и едем.

После распросов выехали на Лазаревскую. Адам Казимирович остановил было «майбах» возле нужного им номера, но Бендер сказал:

— Дальше, дальше, проезжайте, Адам. Нечего нам перед окнами дома блистать своей роскошью.

Автомобиль проехал квартал и высадил Остапа, который пошел к нужному им дому уже пешком. А на вопрос своего обычного спутника при посещениях Балаганова:

— Идти с вами, командор?

Бендер ответил:

— Нет, на этот раз я без радиокомитетчика, Шура.

Зайдя во двор, Остап тут же ретировался восвояси от яростно лающего на него огромного кобеля, на длинной привязи.

— Хозяин, хозяйка — прокричал он.

Из добротного каменного дома под железной кровлей, окрашенной коричневым суриком, вышла женщина в халате, из-под которого до босых ног в чувяках, видны были яркие шаровары. А грудь её и уши украшала намедь из червонного золота. Смуглое лицо и чуть раскосые глаза, расшитая узорами тюбетейка, определяли её национальный вид. «Определенно татарка» — отметил мысленно Бендер и обратился к ней:

— Хозяйка, можно вас на минуточку?

— Сейчас, сейчас, — ответила она, загнала кобеля в будку и притворила её дверцу деревянным щитом. Подошла и спросила:

— Что хочешь, гражданин?

— Мне дали адрес, здесь проживает товарищ Мацков Михаил Семенович?

— Мацков? Нет, дорогой, тут живет Керимов, семья Керимовых. С этой стороны, а, на половине другой дома живут тоже не твои Мацковы, а Абибулаевы. Так что, дорогой, извини, нет тут такого.

— А может быть, жили Мацковы раньше?

— Как раньше, как раньше, — забряцала хозяйка своими татарскими украшениями. — Мы дом как построили, так и живем… Керимовы и Абибулаевы.

— И вы не можете ничего сообщить о Мацкове? — попытался еще Бендер.

— Как могу я сообщить, если ваш товарищ здесь не живет? — повернулась и пошла выпускать собаку хозяйка.

— Вопросов больше не имею, — с удрученным видом Остап отошел от двора и вернулся к машине.

Отыскав нужный дом на Нагорной, Остап с Балагановым отправились ко второму Мацкову.

Во дворе собаки не было и компаньоны поднялись на крыльцо небольшого, довольно обшарпанного приземистого дома под черепицей.

Справа от него были сарайные постройки, полуоб-валившийся флигелек, а дальше у стены этого забытого, очевидно, сооруженьица возвышался штабель дров.

На стук из дверей вышел старик с окладистом бородой и с дымящейся козьей ножкой в руке, свернутой из газеты и набитой крепким самосадом.

— Что скажете, граждане? — пыхнул он довольно ароматным дымком.

— Здравствуйте, папаша, — почти в один голос приветствовали компаньоны старика.

Не ответив на приветствие, курильщик неприветливо бросил:

— Так слушаю вас.

— Нам дали адрес в милиции, — решил говорить с таким хозяином, сославшись на органы власти, начал Остап.

— Что здесь проживает или проживал фотограф Мацков Моисей Самуэльевич, товарищ.

— А-а, в той мазанке-постройке, возможно, он когда-то и проживал, — переменил отношение к пришедшим старик. Очевидно, упоминание о милиции› подсказало ему, что эти люди не иначе официальные. И он продолжил:

— Наверное, проживал лет десяток тому, со своей, значит, семьей, товарищи, в той мазанке, еще пригодной для жизни. А когда, стало быть, начались военные-гражданские дела, он, жена, да двое его детей и выбрались.

— А куда, куда выбрались? — сразу же задал вопрос Остап.

— А кто их ведает, — двинул плечами старик. — У каждого, как известно, свои жизненные планы, товарищи. Выбрались и всё. Так что, тот, кого вы спрашиваете, здесь не проживает. Может, закурите? — протянул хозяин кисет Бендеру, затем Балаганову.

— Не-нет, папаша, мы не курим, вопросов больше не имею, адье, — приложил два пальца к фуражке Бендер.

— До свидания, отец, — махнул старику рукой Балаганов.

Остап со своим помощником вернулся к машине и невесёлым голосом сказал:

— Да, этот Мацков, только диву можно даваться от вопросов: где он, что он?

— Знаете, командор, — обернулся к нему Балаганов, — я вот всё время думаю…

— Это хорошо, названный брат Вася, что вы умеете думать, — посмотрел на него одобрительно Бендер.

— И всё же, зачем нам нужен этот фотограф Мацков?

Автомобиль медленно ехал по улице и Козлевич, взглянул вначале на своего соседа по сидению, а затем взглянул на своего почитаемого директора.

— Зачем? Вот вы всегда, Шура, не додумываете до конца то, о чем вы мыслите, как Спиноза. Объясняю. Если в первой шифровке старпом дает наводку Канцельсону на Мацкова, если во второй шифровке, как нам стало известно от Софьи Павловны, Канцельсон интересуется уже не только самим фотографом, а его фотоальбомом, то вывод: ключ к месту замурованных сокровищ графини находится у этого Мацкова, а вернее, как я думаю, в этом самом фотоальбоме, камрады.

— Ох, как правильно вы говорите, Остап Ибрагимович, как правильно, — приостановил машину Козлевич. — Куда будем ехать? — спросил он его, И в глазах Адама Казимировича светился блеск восхищения своим начальником.

— Выход у нас один, друзья, поездим по симферопольским фотосалонам, может, кто и подскажет нам что-то..

Расспрашивая людей о местонахождении фотосалонов в городе, компаньоны начали колесить по городу. Посетив четыре фотографических мастерских компаньоны ничего нужного им не узнали. И вернулись в Ялту.

В Крым прокралась рыжая осень. Обычно сухая, но в этот день было прохладно, накрапывал дождик. Компаньоны после безуспешных поисков и сытного ужина были дома, Остап просматривал газеты, Козлевич перебирал открытки оставшиеся после их необычной беспроигрышной лотереи, а Балаганов подрёмывал на кушетке. Вдруг тишину комнаты нарушило восклицание Козлевича:

— Остап Ибрагимович, Остап Ибрагимович, смотрите, прочтите — протянул он Бендеру красочную открытку.

— Что случилось, Адам? — воззрился на него Остап. — Вы обнаружили подклеенную к этой открытке сторублевку?

— Нет, нет, Остап Ибрагимович, прочтите вот ту, на обороте.

— Ну? Читаю… «Комфортабельные автобусы «Форд», к услугам курортников Крыма»… Ну и прекрасно, Адам, Вас не покидает мечта открыть свой таксомоторный автопарк?

— Нет, нет, дальше, дальше, Остап Ибрагимович, настаивал Козлевич. — Читайте, читайте! — задвигал своими усами он.

Великий предприниматель-искатель прочел и подскочил с криком:

— Фото Т. М. Мацкова. Вот это да. Вот это да. Спокойно, Ося, спокойно, детушки — начал перебирать открытки Бендер, читая на обороте: — Фото Мацкова, фото Мацкова… Все — фото Мацкова — заключил Остап. — Где же их отпечатали? Ага, вот здесь мелко в сторонке… Крымгосиздат «Симферополь». Ну, Адам, ну, Адам. Это же надо? Больше сотни открыток этих было в наших руках и никто не почитал тыльную сторону. А ну, другие, сколько их там у нас?

Балаганов уже стоял рядом и все трое начали просматривать тыльные стороны этих открыток. Тут были виды горы Джемерджи и Бойдарских ворот, Вид Голубого залива и горы Кошка у Симеиза, дворец Ливадийский и Воронцовский дворец-музей, Ласточкино гнездо и вид на Ялту со стороны моря, гора Дарсан и Никитский ботанический сад, вид Гурзуфа и его шаляпинские скалы-динары и много — много других достопримечательностей Крыма. И всюду на открытках: «фото Г. М. Мацкова».

— Вот вам и Великий Господин случай, детушки, — не покидало возбуждение главного охотника за графским золотом.

— А вот и девушка в море… — рассматривал Балаганов одну из открыток. — Мисхор. Скульптура «Русалка», — прочел он и добавил — скульптор А. Адамсон… и тоже: «Фото Мацкова».

— Мацкова, Мацкова, голуби вы мои, — удовлетворенно потирал руки Бендер. Адам, готовьте машину, завтра на заре мчимся в Симферополь, — не находил себе места он, как человек, который всю жизнь искал свое заветное, великое, а оно оказалось совсем рядом, почти что в его руках. Поэтому великий искатель не в состоянии был успокоиться, узнав всё это. Но потом перестал дохаживать и промолвил:

— Да, еще неизвестно, что нам подкинет этот Г. М. Мацков… Вот именно, командор, — покачал головой Балаганов, — Если по справедливости…

— Снова вы, Шура, со своим неверием… — упрекнул его Остап.

— И со своей справедливостью, братцы, — разгладил свои кондукторские усы Адам Казимирович.

— Да я что… я так… Вы же сами еще не знаете, командор, Адам Казимирович, что нам от этого фотографа, — прилег снова на кушетку Балаганов.

— Но раз старпом с «Тринакрии» написал Канцельсону, значит, тот знает что-то о кладе графини.

— Верно, Остап Ибрагимович, зачем же тому искать этого фотографа, если он бесполезен, а, братцы? — взглянул и на Балаганова непревзойденный автомеханик, снова мечтающий о собственном таксопарке.

На следующий день, когда служебный день в учреждениях, организациях и конторах Симферополя только — только начался, Остап уже входил в кабинет директора Крымгосиздата.

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — имя и отчество директора Бендер прочел на табличке двери кабинета. — Я к вам по важному делу…

— Очень хорошо, очень, — засуетился Уваров, — такова была фамилия директора. — Прошу садиться, слушаю вас, товарищ…

— Измиров Степан Богданович, председатель общества археологов, — протянул Остап свое киевское удостоверение.

— Очень приятно, — взглянул мельком на протянутый документ, — Чем могу служить? Но мы издательский орган… так что…

— Вот нам и понадобился ваш орган, товарищ Уваров. Вами выпущена замечательная серия художественных открыток, — достал из кармана стопку открыток и ловким движением карточного игрока защелках их краями, как будто собирался сдавать себе и директору для игры. А затем распахнул их веером перед взором хозяина кабинета.

— Да, работа нашего издательства, — не без гордости подтвердил Уваров. — Так в чем дело, товарищ…

— Измиров, повторил Остап, — Степан Богданович.

— Да-да, Степан Богданович… Так что? Вам не нравится что-то в этих открытках? — насторожился Уваров.

— Нет-нет, что вы, Виктор Иванович, наоборот, мне и всем моим сотрудникам очень нравится, очень, — поспешил заверить руководителя Крымгосиздата Бендер. — Дело в том, мы ведем сейчас обширные археологические раскопки. И в Херсонесе, и в Керчи, и в Мангуп-Кале, и в других местах Крыма, где были таврские поселения. И даже здесь, в Симферополе, в Неаполе скифском… — Всё это Остап уже знал как азбуку, Эти названия прочно сидели в голове великого предпринимателя, благодаря его занятиям в библиотеке ВУАКа в Киеве. И, находясь уже в Крыму, добавил кое-что уже из путеводителя.

— Очень интересно, но… — вставил директор.

— Вот мы и желаем сделать заказ вашему издательству, Виктор Иванович. Мы планируем… для наших стендов, которые бы популяризировали нашу археологию для общественности… Закажем у вас множество красочных плакатов наших раскопок…

— Ах, вот как? Нет ничего проще, товарищ Измиров. Ваш заказ, оплата и…. Да, заключаем договор, и по вашему указанию командируем наших фотографов туда, куда вы укажете для съемки.

— Фотографов? Нет, всех не надо. Нас интересует только один ваш фотограф, работы которого все мои коллеги одобрили, с восторгом. Это Г. М. Мацков…

— Этот? Глеб Михайлович, да-да. Он очень талантлив, наш молодой…

— Молодой? — тут же переспросил Бендер.

— Молодой многообещающий фотограф. Не исключено, что его и столичный «Огонек» может пригласить. Он послал туда ряд своих работ.

Вначале Бендер услышав, что нужный ему Мацков молодой, понял, что это не тот, дворцовый фотограф графини, но промолчал. «Может, он сын того Мацкова?» — только и предположил он. И продолжил играть роль археолога-заказчика.

— Вот-вот, нам и надо его работа на благо нашей археологии.

Уваров нажал кнопку и в кабинет вошла полная секретарша преклонных лет. Он спросил:

— Клавдия Петровна, Мацков уже на работе?

— Нет-нет, Виктор Иванович, он еще в отпуске.

— Узнайте в кадрах, когда ему положено вернуться.

— Сейчас, Виктор Иванович, — вышла секретарша.

— Значит, так, товарищ Измиров. Мацков на днях должен вернуться, А пока мы можем с вами заключить наш договор… обговорить всё.

— Прекрасно, очень хорошо, Виктор Иванович, — закивал головой Остап. — Но прежде чем перейти нам к договору, я всё же хотел бы встретиться уже с Мацковым. И уже в его присутствии и заключать наше соглашение.

— Хорошо, нет вопросов, товарищ Измиров… Позвоните, наведайтесь, как только он вернется сразу же и ко мне.

— Прекрасно, — пожал руку директору Остап и, уже выходя из кабинета, услышал громкий голос Уварова, приказывающий секретарше:

— Клавдия Петровна, пригласите Александра Ивановича.

— Какого, у нас их два? — Не дала Бендеру притворить дверь секретарша.

— Бухгалтера, какого же еще… — ответил ей недовольно директор, очевидно, считая, что все должны знать, что сейчас ему нужен именно бухгалтер, а не другой Александр Иванович, не бухгалтер.

«Уж не бывший ли мой Александр Иванович Корейко? — мелькнуло в голове заказчика плакатов председателя археологии-антиквара, усмехнулся он, идя вслед за секретаршей в коридор. Здесь его ждали Балаганов с Козлевичем. Не очень удовлетворенным голосом Бендер сказал им:

— Рано нам радоваться, детушки. Мацков, то Мацков, но не тот, а молодой. На бывшего дворцового никак не подходит…

— Так, может быть, это сын того, командор?

— Или родственник, Остап Ибрагимович, подскажет что-то нам.

— Может быть, может быть — вздохнул Бендер. — Но и он в отпуске, камрады. Через несколько дней вернется, вот тогда мы и проработаем… — начал было Остап и, взглянув в конец коридора, осекся.

Дальняя часть коридора была залита солнечным светом из боковых окон. В этом свете, как для предстоящей киносъемки, шел к директору человек удивительно похожий на подпольного миллионера Корейко.

— Мать честная! Шура, Адам! — бросился к нему Бендер. — Александр Иванович?!

Александр Иванович остановился и удивленно выкатив глаза уставился на тройку незнакомых ему людей:

— Простите, чем обязан, товарищи?

— Извините, это мираж, я ошибся — смутился Остап, что было ему несвойственно.

— Ошиблись… — тихо подтвердили и компаньоны Бендера.

— Бывает, товарищи, бывает, и у меня был недавно такой случай, — улыбнулся двойник Корейко, собираясь рассказать о своем недавнем случае.

Но из приемной появилась секретарша и прокричала:

— Александр Иванович, ну что ж вы? Виктор Иванович ждет вас!

— Иду, иду, простите, товарищи, — пошел к приемной бухгалтер.

Когда сели в машину, Козлевич сказал:

— Остап Ибрагимович, а зачем нам ждать два или еще несколько дней, когда этот Мацков Глеб Михайлович из отпуска вернется. Не проще ли съездить к нему домой, возможно, он уже…

— Да, Адам, вы правильно говорите, я хотел было и сам узнать адрес фотографа в конторе. Но решил не заострять внимание директора на слишком моем интересе. Узнаете его адрес вы камрад, Адам Казимирович, в кадрах этого учреждения. Не всё же время мне вам подсказывать, причину выдумайте сами.

— Иду, Остап Ибрагимович, сейчас сделаю всё, как вы говорите.

Балаганов молчал и в разговор старших не вступал. А когда Козлевич ушел с готовностью выполнять поручение своего начальника, он промолвил:

— Командор, вы заметили, что Адам Казимирович всё больше и больше проявляет интерес к делам нашей компании? Советует, подсказывает.

— Заметил, заметил, Шура. Вот и вы берите с него пример. Больше думайте, советуйте мне, и меньше держите в душе сомнений.

— Да я что, командор, разве сомневаюсь? Вы же сами говорили, что я неплохо думаю.

— Ну, не обижайтесь, братец, я говорю так, чтобы вы не расхолаживались в нашем деле.

Но вот из Крымгосиздата вышел с довольным видом Козлевич. В руках он держал бумажку с адресом фотографа. Остап прочел, улыбнулся и спросил:

— Какую же вы причину выдумали, Адам Казимирович?

— Кадровики, как известно, народ, знаете, — уселся на свое водительское место Козлевич. — Сказал, что я его дядя, привез ему бидончик меда…

Услышав эти слова Остап и Балаганов рассмеялись. И Бендер весело отметил:

— Пошли, значит, по проторенному пути? — смотрел на него с одобрением он.

— Да, уж так, — улыбнулся и Козлевич, включая мотор автомобиля. — Кадровичка и нашла дело фотографа и выписала адрес.

— Ну и прекрасно. Попробуем, возможно, он и дома, детушки.

Да, Глеб Михайлович Мацков был дома. После приезда, он решил пару деньков побыть дома, как это принято было, расслабиться. Жил он в двухэтажном доме, на втором этаже в двухкомнатной квартире. Когда компаньоны вошли к нему, то его супруга, хозяйственного вида женщина лет тридцати, приветливо встретила их. И когда Бендер и, сопровождающий его, Балаганов представились, то из другой комнаты вышел к ним мужчина лет тридцати пяти.

Бендер бегло осмотрел его, взглянул на Балаганова, и уточнил:

— Вы Мацков Глеб Михайлович?

— Да, я. Слушаю вас, товарищи, проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — баритональным голосом проговорил он.

Мацков был среднего роста, шатен, с открытым приятным лицом. На нем была свободная комнатная одежда, в руках он держал книгу, которую, очевидно, читал перед приходом гостей. Книгу он положил на тумбочку и, приглаживая волосы, подстриженные «ежиком», повторил:

— Прошу садиться, прошу, товарищи. С чем пожаловали?

— Вы фотограф «Крымгосиздата»? — снова уточнил Бендер.

— Да, им и являюсь, сейчас в отпуске вот… — развел он руки, бросив взгляд по комнате.

— Ну что же… Мы были у вас, говорили с вашим директором по вопросу заказа. А затем решили познакомиться непосредственно с вами.

— Очень приятно, очень приятно, слушаю вас.

— Мы археологи… — и Остап изложил всё то, что он уже говорил директору издательства. — Вот мы и захотели с вами поближе познакомиться.

— И сделать большой заказ, — вставил Балаганов, не оставаясь в стороне от беседы.

— Да, сделать большой заказ для наших многочисленных стендов, не только в Крыму, но и в других городах, — пояснил Бендер.

— Да, это заманчиво, это интересно, как раз я после отпуска и не могу сказать, что чересчур буду загружен.

Бендер уже давно понял, что перед ним не тот Мацков, который им нужен. По возрасту не подходит. Что же, опытный дворцовый фотограф был двадцатилетним? Не мог он быть таким, чтобы графы, князья и знатное дворянство фотографировалось у него. И он спросил:

— А-а, вот скажите, вы, очевидно, потомственный фотограф? — осторожно начал великий психоаналитик, надеясь, что если не этот фотограф ёжик», который им не нужен то, может быть, его отец, брат или дядя наконец, тот Мацков М. С.?

— Представьте себе, нет. Почему вы так подумали? — улыбнулся хозяин.

— А потому, что мы слышали об известном фотографе Мацкове М. С., вот я и подумал, может быть, это ваш отец?

— Нет-нет, ничего подобного. Мой отец — служащий, железнодорожник, а я, как увлекся фотографией с юношества, так и работаю фотографом. Учился у известного мастера.

— У кого? — тут же поспешил задать вопрос Остап. — Уж не того же самого Мацкова. М. С.?

— Нет, о таком я и не слышал что-то… — подумал Глеб Михайлович. — Может быть он крымский… А я из Донбасса сам. Там не слышал о таком, товарищи.

— И никто из вашей родни тоже не был фотографом? — спросил рыжеволосый компаньон Бендера. Остап скучным взглядом посмотрел на своего названного брата и промолчал.

— Понятно, уважаемый Глеб Михайлович… — вздохнул он и невольно произнес: — Железнодорожник, не фотограф.

— Это имеет какое-то значение для вашего заказа? — чуть настороженно спросил Мацков, — но как говорится: «Федот, да не тот». — Нет, если биография моя, то смею вас заверить… и в кадрах наших всё сказано обо мне, как положено.

— Да, нет, уважаемый Глеб Михайлович, что вы, это я так.

— А я, товарищ Мацков, вот тоже, родители мои не были механиками, а я вот… — сказал и запнулся Балаганов, осмыслив, что говорит не то, что надо.

— Да, выучился он, и пошел по линии археологии, — осуждающе смотрел на своего помощника покачивал головой Остап. Поняв, что им здесь делать больше нечего, он всё же еще спросил: — Значит, вы ничего не можете нам сказать об этом знаменитом крымском фотографе, и не слышали о нем даже?

— Абсолютно ничего не могу сказать, и не слышал о таком.

— Вопросов больше не имею, товарищ Глеб Михайлович, — встал Бендер. — Встретимся уже у вас, когда выйдете из отпуска. Тогда и обсудим с вашим директором наш договор.

— Очень буду рад посотрудничать с вами, товарищи, — провожал «заказчиков» хозяин.

— Может, чайку попьете? — вышла из кухни хозяйка.

— Нет-нет, благодарствуем, спасибо… В другой раз. Компаньоны распрощались с Мацковыми и в невеселом настроении вышли к автомобилю с Козлевичем.

— Как я вам говорил, Адам и Шура, — сказал Остап, садясь на свое командорское место, — везет не везет, но когда-нибудь повезет. — Да, детушки, это не тот Мацков и не те его возможности.

— Смотрите, фотограф и его жена на нас смотрят из окна, — помахал рукой прощально в сторону дома Балаганов.

— Тем лучше, наш вид с лимузином вселяет в них надежду, на выгодный заказ, — усмехнулся Бендер.

И не знал он, что эти слова через какое-то время явятся действительно реальными, вещими нового гениального дела великого предпринимателя и его верных компаньонов. Но об этом будет рассказано в другом романе.

Когда поехали Остап, поразмышляв, с досадой сказал:

— И что за таинственный такой этот фотограф Мацков? — Интересно… — посмотрел он на часы. — Канцельсоны посещали Фатьму Садыковну с таким же вопросом? А? — спросил он затем своих камрадов, взглянувших с немым вопросом на него. — А ну, поехали, граждане-товарищи, в Саки. Как у нас с бензином, Адам?

Козлевич вдруг рассмеялся, говоря:

— Поскольку нас в пути, Остап Ибрагимович, не ждет бочка авиационного бензина, помните? То наш «майбах» заправлен и в Ялте, и здесь, когда на базаре вы бузой баловались. Да и с баками запасными я не расстаюсь, братцы.

Проделав путь от столицы Крыма до грязелечебного городка Саки за неполных получаса, «майбах» компаньонов уже въезжал в знакомые ворота санатория. Но одну из бывших горничных графини компаньоны на её службе не застали. Пожилая женщина из медперсонала сказала:

— Она с мужем в Евпатории сейчас, товарищи.

— А где её можно там найти, уважаемая? — мило улыбаясь ей, спросил Бендер.

— А вот чего не знаю, того не ведаю, товарищи. В отпуске они, вот и поехали. — Помолчав, разглядывая Бендера и Балаганова в их нэпманском одеянии, она промолвила: — И что это к ней все…

— Кто все, уважаемая? — подвинулся к ней Бендер.

— Да приезжали к ней тут… Дама такая, значит, нарядная, а с ней мужчина такой… важный, не русский видать. Родственниками они Фатьме представились, тоже расспрашивали как её найти, значит.

— Спасибо, уважаемая. Спасибо. Вопросов больше не имею.

— А хотя и имеете, так что я еще могу сказать, товарищи.

— Вот видите, Шура, если бы им не нужен был Мацков, а вернее его альбом, вряд ли Мишель из Севастополя приехал бы сюда. Важно это? Или нет, камрады?

— Важно, командор, — согласился компаньон-молодец.

— Известное дело, Остап Ибрагимович, раз они и сюда пожаловали, — подтвердил Козлевич. — Куда едем? Возвращаемся в Симферополь, или в Евпаторию, искать эту самую Фатьму?

— В Симферополь… В Евпаторию незачем нам уже ехать, если бы даже и знали, как там найти сакскую горничную. Мы выяснили то, что хотели выяснить, друзья.

Балаганов отпил из фляги немного бузы, когда «майбах» уже выезжал из грязелечебного санатория, а затем сказал:

— Командор, Адам, помните, как в прошлый раз мы здесь вкусно поели. Не посетить ли нам туже харчевню?

— Да, время и покушать за весь день, — согласился на этот раз без предисловий Бендер.

Проехав по центральной улице к базару, они остановились у распахнутых дверей с вывеской: «Шашлыки. Чебуреки. Шурпа и вино». Заняв столик, заказали обильный обед-полдник. И когда ели, сидящий напротив окна Козлевич вдруг произнес, так как до этого все молчали, занятые едой.

— Братцы, а там фотография, вывеска её…

Остап, наслаждаясь пахучим шашлыком, после шурпы, сделал глоток вина и без всякого энтузиазма промолвил:

— Зайдем, на всякий случай…

— Нам уже по привычке, — усмехнулся Балаганов.

Бендер взглянул на него, но промолчал, держа в руке свернутый вдвое чебурек.

После еды компаньоны зашли в сакскую фотографию. Она размещалась в домике непривлекательного вида, с окнами, с наружными на них синими ставнями. А когда вошли в комнату со скрипучим дощатым полом, то у великого искателя сразу же пропало желание что-либо спрашивать у молодого фотографа с тонкими усиками, который, накрывшись черной материей, устанавливал видимость своего аппарата, направленного на посетителя, с видом замороженного, чинно сидящего, держа руки на коленях, и смотря выпученными глазами в объектив аппарата.

— Будем фотографироваться, товарищи? — освободил голову фотомастер от своего покрывала. — Один момент, спокойно, снимаю, — это он уже сказал застывшему клиенту, и после магниевой вспышки, еще сказал ему: — Всё, товарищ, вы свободны. За карточками — завтра. — вытащив кассету из фотокамеры понес её за шторы в проявочную.

— Может быть и нам запечатлеться, командор?

— Еще успеете, Шура, если ваше обличье понадобиться УГРО, — ответил Бендер.

— Так как будем сниматься, товарищи? — вышел из-за штор фотограф. — Группой или по одному?

— Спасибо, мастер, но нас интересует фотограф по фамилии Мацков, — без малейшей надежды спросил Бендер.

И это подтвердилось, когда тот, подняв бровки от такого вопроса, а может быть, от разочарования, что вошедшие не собираются фотографироваться ни группой, ни по одиночке, ответил не совсем мягко:

— Нет такого здесь, товарищи. Я Сидоров, а Мацкова… И не слыхал о таком даже, — с сожалением смотрел он на не состоявшихся трех его клиентов.

— Вопросов больше не имею, мастер, — пошел к выходу Остап, а за ним и его «камрады».

— Так не желаете фотографироваться? — сделал последнюю попытку тонкоусый фотограф.

— Времени нет, уважаемый, ищем фотографа Мацкова, вот если бы…

— Да, товарищ, но на обратном пути, мы бы могли, — подпрягся Балаганов, вселяя надежду на заказ фотографу.

— Если так, могу посоветовать, — вышел вслед за компаньонами фотограф. — Вам надо обратиться в Дом обслуживания населения Крыма, товарищи. Там, возможно, и знают, — восхищенно смотрел он на «майбах».

— Дом обслуживания населения Крыма? — остановился Остап, с интересом глядя на советчика. Ваша фотомастерская тоже входит туда?

— Туда, туда, — закивал фотограф. — И расценки поэтому у меня ниже, чем у частника.

— Учтем, товарищ. Спасибо за совет, на обратном пути и заедем к вам. А где находится Дом товарищ?

— В Симферополе, на Пушкинской, где же ему быть. Так заезжайте, буду рад вас обслужить. Посмотрите мое качество… — указал он на стенды с фотокарточками прикрепленными к половинчатым створкам двери.

— Да, хорошее, смотрели уже, товарищ, — поспешил сесть в машину на свое командорское место Бендер. — Адье, товарищ! — приложил он два пальца к фуражке.

Выпустив струйку сизого дымка, автомобиль помчался на выезд из этого курортно-лечебного городка. Бендер молчал, а затем сказал, укоризненным тоном голоса:

— Я очень недоволен собой, друзья. Не додуматься до такой простой вещи. Не знать о конторе обслуживания. Частные-частные, но есть же и государственные фотомастерские.

— Вот именно, командор, где и расценки ниже…

— Причем здесь расценки, причем? Шура? Разве нам это надо? — раздраженно проговорил Остап.

— Нет, я просто… — промямлил Балаганов.

— Просто, просто, — передразнил его командор. — Просто…

— Просто, — кивнул Балаганов. — И вы не додумались до простой вещи, если по справедливости, — поджал губы, отвернув голову в сторону, отметил мстительный бортмеханик — запасной водитель «майбаха».

В Симферополе компаньоны выехали к вокзалу, а затем поехали по Салгирной улице перерезающей город почти надвое. С нее свернули на Пушкинскую, где располагались самые солидные учреждения и изысканные торговые заведения.

Балаганов читал надписи на них вслух:

— Кондитерская Абрикосова, Гастрономический магазин братьев Шишман, — вдруг воскликнул: — Как в Одессе, кафе Фанкони!

— Их несколько на юге России, Шура, — пояснил Бендер.

Проехали городской театр и парадно-вычурное здание с сохранившейся, хотя и забеленной надписью: «Варьете Ша-Нуар» и витринно-рекламные фасады бывших кинотеатров: «Баян», «Лотос», "Ампир». У трамвайного поворота с бывшей Екатерининской на Пушкинскую, «майбах» остановился у двухэтажного каменного дома с вывеской над входом: «Дом обслуживания населения Крыма».

— Хотите сделать заказ, товарищи? — спросила женщина вошедших в контору Бендера и Балаганова. Она сидела за небольшим столиком с квитанциями и разными бумагами.

— Нет, уважаемая, нам нужен фотограф Мацков, к нему мы.

— А-а, так это по коридору салон направо, — углубилась она снова в свои записи.

— Так что будем снимать, товарищи? Какие заказы? Групповые индивидуальные, или портретные работы? — услышали компаньоны вопрос от фотографа средних лет, в тюбетейке.

— Нет-нет, товарищ. Нас интересует только фотограф Мацков М. С., — пояснил Бендер.

— А-а, Мацков… Такого я не знаю, у нас он и не числится. Может, директор наш знает, он давно здесь работает, а я только второй год. — Вашу квитанцию, гражданочка, сейчас посмотрим… — обратился он к уже вошедшей женщине-заказчице. — Так что, товарищи… Пройдите по коридору, там кабинет директора… — указал он рукой. — Он всё знает, давно работает… — повторял фотограф, перебирая фотокарточки, чтобы отыскать нужные по квитанции.

— Благодарю, товарищ, — пошел Остап в сопровождении своего друга и помощника по коридору.

Кабинет директора был без приемной и дверь его выходила прямо в коридор. На двери висела табличка: «Директор. Цмель Моисей Аронович». Бендер постучал и, не ожидая ответа, открыл дверь. В кабинете сидел пожилой человек в очках. На столе перед ним лежали счеты, костяшками которых он ловко щелкал, а затем подсчет заносил в конторскую книгу. Сдвинув очки на лоб, он посмотрел на вошедших, кивнул и молча указал посетителям на стулья у стола. А сам вновь защелкал счетами, ведя запись в книге. Бендер хотел было поприветствовать хозяина кабинета, как положено, но воздержался, видя как тот сосредоточено подсчитывает свою «сальдо-бульбу», как Остап называл эту счетоводческую операцию. И только когда директор подбил итог, записал в книгу, он произнес:

— Здравствуйте, товарищ директор.

— Здравствуйте… — промолвил и Балаганов.

— Здравствуйте, товарищи, чем могу послужить вам? — последовал ответ, снова сдвинул очки на лоб директор.

Это был человек удивительно схожий по своему виду с мариупольским Саввой Саввичем Мурмураки. Лысоват с остатками седых волос, кругленькой комплекции, но опрятно одет. Вид его был несколько интеллигентным. Лицо с правильными чертами, но усталое и даже несколько озабоченное, о чем говорили несколько выпуклые глаза под густыми бровями. И Бендер подумал: «Уж не этот ли сам Мацков Моисей Самуэльевич?», но тут же отбросил эту мысль, как не реальную. И он представился как уже было не раз, что он из газеты, а его товарищ из радиокомитета, а потом сказал:

— Нас интересует фотограф Мацков М. С., фотографические работы которого мы собираемся публиковать.

— И устроить радиопередачу, уважаемый товарищ директор, — вставил поспешно Балаганов, глядя почему-то не на директора, а на своего предводителя.

— Мацков, говорите? М. С.? Фотограф? Такого у нас нет, товарищи. Я не знал такого никогда. Может быть, Мацкин? Так это да. Моисей Семенович Мацкин… — повторил как-то вспоминательно хозяин кабинета. — Был такой, знал я его, да и многие его знали, очень известный был фотограф. Снимал всех знатных людей, дворцовых, я бы сказал, их владельцев. Портреты их делал. Но фотографировал он сам только дворян, товарищи. Других снимали его фотографы. Он был большим хозяином, у него было несколько фотосалонов по Крыму. И говорили, что фотомастерские были у него и в других краях, я вам скажу.

Компаньоны слушали директора, затаив дыхание, боясь пропустить хотя бы одно слово из его не совсем грамотных выражениях. Не перебивали руководителя конторы обслуживающей населения Крыма.

— Если вас интересует этот Мацкин, то да, был такой, — замолчал директор, сбросив косточки на одну сторону счет.

И видя, что хозяин уже высказался, Бендер заторопился с вопросом:

— А где он, где он живет? Дорогой товарищ?

— Где он сейчас живет? — опустил очки на переносицу директор и поверх них взглянул на Остапа. — Где живет, никому неизвестно. Революция, война, всё перемешала, я вам скажу, — вздохнул он.

— А жил где? — тут же задал вопрос Бендер.

— Жил? — удивленно посмотрел уже без очков, которые он успел снова поднять на лоб, переспросил хозяин кабинета. И обведя свой кабинет взором еще раз произнес:

— Жил? Вот здесь и жил, где вы сейчас и сидите, товарищ. Это весь его дом, здесь была его фотостудия, где сейчас работают наши фотографы, фотолаборатория, а на втором этаже, как мне известно, располагались его жилые комнаты. Очень богатый был человек, состоятельный, имел свой фаэтон, автомобиль, чтобы разъезжать по дворцам, когда его приглашали. Да-а… — протянул со вздохом глава обслуживания крымского населения. — Жил, ничего не скажешь, — прервался он.

— А где он? Где же он сейчас? — ворвался в паузу Бендер.

— Да, сейчас? — выпалил и Балаганов.

— Где? Как где? Где же он может быть? Как вам известно в Крыму было ой-оеё, что было, если вспомнить. То революция, то немцы, то французы-англичане, то Деникин, потом Врангель. И власть теперешняя сейчас, товарищи. Так где же он может быть, хочу я вас спросить. Конечно же, в загранице. Оставаться здесь, когда он верно знал, что всё это, — обвел рукой свой кабинет, — у него заберут. А его самого… — не договорив, недвусмысленно развел руками директор.

— Ясно, — упавшим голосом протянул Остап.

— Да, час от часу не светлее, — кивнул своему командору Балаганов и, наклонив голову, уставился на директора обслуживавшей конторы.

— Значит, ничего другого вы нам сообщить больше не можете?

— Что же я могу вам еще сообщить, товарищи. Я вам рассказал всё, что знал. Я в то время работал не у него, фотографией я и не занимался, обшивал людей, портным был, товарищи. А вот мой постоянный заказчик — так тот да. Служил у хозяина лаборантом…

— Лаборантом? — переспросил Балаганов. — Как это?

Бендер сунул ногу к своему помощнику и стукнул его по туфле.

— Как это? Лаборантом, который проявляет пластинки, закрепляет и делает уже фотографии. Вы что, молодой человек, не знаете разве?

— Да, это… Мы газетчики это хорошо знаем, — вставил Остап, хотя и он не совсем был знатоком всего фотографического процесса. — А радисты… радиокомитетчики могут этого и не знать.

— Да, понимаю, разве можно всё знать, — согласился директор.

— А где можно повидать нам вашего постоянного заказчика и поговорить с ним? — спросил, обнадеживая сам себя, что узнает еще что-то у этого лаборанта Бендер. — Как имя, отчество его?

— Зовут? Звали вы спрашиваете? Насколько я помню, господином Мильхом его звали, а вот отчество… — задумался директор. — Не помню его отчество, товарищи, — поджал губы он виновато.

— Ну, а как его найти? Как его найти? — задал вопрос Остап, который он уже не раз задавал в своем поиске.

— Вы меня спрашиваете как его найти? Если бы он был в живых, то, может быть, я бы вам и подсказал. Он был связан с подпольем, с красным подпольем, так врангелевцы его арестовали и расстреляли. Ему не повезло, как мне. Я удачно скрылся, ведь я тоже помогал подпольщикам, хотя не могу называться героем освобождения Крыма, по некоторым обстоятельствам.

— Так, так… Но мы, молодые, с уважением относимся к таким каким являетесь вы, уважаемый Моисей Аронович. Так говорите, его расстреляли?

Балаганов так и порывался задать свой вопрос, но после пинка ноги командора, молчал, как в рот воды набравший.

— К сожалению, товарищи. Расстреляли, несмотря на то, что брат его был мичманом у тех же врангелевцев. А сестра его служила во дворце «Кичкинэ», это возле Ялты, если вы знаете. Тоже важная особа была, как мне известно. У неё в любовниках ходил белый капитан. Она как-то приезжала с ним на автомобиле в Симферополь. А вот ее брату, как я уже говорил, не повезло, погиб, как поется в песне «за правое дело», — усмехнулся Цмель.

И Остап понял его усмешку как скепсис, хотя и относится к советской элите, находясь на должности директора. Но, очевидно, не в восторге от теперешнего «правого дела», и Бендер настоятельно спросил:

— И всё же, может, у родителей можно узнать что-нибудь? О их сыне? Если живы они, конечно, да и брат, сестра…

— Ну, адрес я вам назову, конечно, улицу… Там найдете, если надо… — открыл он стол и начал копаться в ящике его. Компаньоны терпеливо ждали, а он говорил: — Если так вам надо для вашей газеты и радио… Посмотрю в своих старых записях…

— Да-да, посмотрите, пожалуйста, Моисей Аронович, мы будем вам очень благодарны.

— Может и о вас несколько слов скажем… — промолвил Балаганов, глядя на Бендера с немым вопросом: «Правильно сказал я, командор?».

Остап кивнул, склонив голову, что, мол, одобряет эту вставку, несмотря на свой недавний запрет названному брату Васе выступать в их важном разговоре.

— Так вот… Своих заказчиков я записывал… Нашел, имя, отчество есть… Мильх Виктор Карлович, Гимназический переулок… номера дома нет. Проживал может с родителями, может и с женой… или еще с кем, как я могу знать. Я с ним не поддерживал отношения. И во время подпольной работы, а так… — покачал головой бывший портной.

— А сестра его, вы с ней не встречались? — задал вопрос Остап.

— Конечно, нет, как же я мог с ней встречаться, — снял очки Цмель и начал их старательно протирать фланелькой. — Встречаться… — повторил он свое, — когда врангелевцы и знать дворянская уплыли морем. И сестра Мильха с ними, наверное… С офицером жила она, как я говорил, что видел её разъезжающей в машине. Красивая была такая, молодая, нарядная, какой я её видел.

— И фамилия у неё, наверное, тоже Мильх?

— А вот имя её не знаю, — одел очки и посмотрел сквозь них на «газетчика». — А если замуж вышла, то и фамилия, может, у неё другая, товарищи.

— А сейчас у вас фотографы все новые?

— Конечно, где же наберешься старых на советскую зарплату, — усмехнулся Моисей Аронович. — Кто опытный и с деньгами свое дело пооткрывали, а кто нет… Пришлось разных приглашать, опытные не опытные, но работаем. Вот так, что могу вам сказать на все ваши вопросы, товарищи.

Поблагодарив Моисей Ароновича, компаньоны, обнадеженные узнанным, вышли уже на вечернюю Пушкинскую улицу.

Когда он и его помощник сели в машину, Остап сказал:

— Номер дома в Гимназическом переулке нам неизвестен, поэтому завтра снова в адресное бюро, камрады.

— В адресное бюро? Нашли Мацкова? Остап Ибрагимович? — спросил обрадовано Козлевич.

— Нет, Адам. Искали не ту фамилию, не Мацков, оказывается, а Мацкин, — и Остап поделился полученными сведениями со своим непревзойденным автомехаником. И закончив, распорядился: — Ночуем в знакомой нам гостинице…

— Но и поужинать надо, командор, — обернулся к нему Шура.

— И поужинаем, детушки. А завтра утром снова в бой.

После ужина и поселения в гостинице два компаньона вышли прогуляться по ночному Симферополю. Козлевич остался отдыхать в автомобиле. Бендер был задумчив и с Балагановым почти не разговаривал, рассуждая, как это было часто.

Походив мимо ярко освещенных витрин кинотеатров, магазинов, кафетерий и кондитерских, Остап и Балаганов вышли на Салгирную к базару. Там всё еще толкался народ, продавцы зазывали покупателей, устало расхваливая свой товар.

В эту ночь Бендер и Балаганов спали в одном номере, без женщин, которые напрашивались на знакомство, когда они прогуливались. Козлевич остался в автомобиле, сторожил его.

До открытия адресного бюро, сидя в машине, Остап говорил своим компаньонам:

— Конечно, визит к родителям фотолаборанта-под-польщика, если они даже и живы, ничего нам не даст. И за хозяина их сына они навряд ли нам что-либо сообщат, друзья-искатели. Но всё же попытаемся что-нибудь узнать. Поскольку их сын был исполнителем, обрабатывал заснятые материалы заведением Мацкина, то должен и знать что-то…

— Да, он, а не его родители, Остап Ибрагимович, — вздохнул Козлевич.

— Если бы жив был бы, этот фотолаборант, командор.

— Конечно он же и карточки для этого фотоальбома печатал, проявлял и закреплял, — говорил Бендер, как будто не слыша замечаний своих единомышленников.

— Нет человека в живых, а вы, командор, говорите…

— Да, резонно, Шура, резонно, — оторвался от своих размышлений Бендер. — Я и говорю, всё это туманно и неопределенно, но… — сделал паузу Бендер.

— Посетить этот адрес нам следует… — закончил за своего предводителя Козлевич.

— Нам надо после этого, камрады, посетить и дворец «Кичкинэ». Там, может быть, отыщется сестра фотолаборанта, которая гуляла с офицером белых.

— Надо, Остап Ибрагимович, надо, — согласился Козлевич. Балаганов молчал, чувствовалось, что он не доспал и сейчас подремывал, откинувшись на мягком сидении.

Бендер еще немного вслух поразмыслил и, взглянув на часы, вошел в адресное бюро, куда прошли уже служащие.

Та же самая сотрудница за окошком адресной конторы Бендеру сказала:

— И снова ищете друга, а года рождения не знаете, товарищ.

— Не знаю, — вздохнул Остап.

— Ну что же, посмотрим. Через тридцать минут получите справку.

— Очень вам благодарен, товарищ, — пошел Бендер к ожидающим его друзьям.

Через полчаса великий искатель снова был в адресном бюро и вышел оттуда с бумажкой в руке. Компаньонам, сидящим в автомобиле, он скучно сказал.

— Такой фамилии с именем и отчеством таким в адресной конторе не значится.

— А может быть, с другими именами и отчествами? — тут же спросил Балаганов.

— Послушайте, Шура, неужели вы думаете, что я не выписал бы с этой фамилией и других? С разными именами и отчествами? Не одного Мильха не оказалось, — сердито промолвил Остап, усаживаясь на свое командорское место.

— Да, дело осложняется, Остап Ибрагимович, — повернулся с переднего сидения боком Козлевич к своему директору. — Расстреляли беляки, так что же, нигде не числится такой? — покачал готовой он.

— И мне удивительно, — кивнул головой Остап. Вынул коробку «Дюбека» и закурил. Это обычно он делал редко и по двум причинам: когда ему надо было сосредоточиться над проблемой, и когда ему нужно было для беседы с нужным человеком.

— А может, тот директор сказал нам неправильную фамилию этого лаборанта? — обернулся лицом к Бендеру Балаганов.

— Может быть, может быть… Иди знай какая правильная фамилия этого лаборанта? Одна буква, Шура и Адам, уже путает карты. Уже адресники не могут найти. Скажем не Мильх, что по-немецки молоко, а Мельх, не Мильх, а Милях, Милян, Мулян, Мялян, вот вам и задача, друзья. Как и Мацков не Мацков, а Мацкин. Мы с ног сбились, ища Мацкова, а он Мацкин, — всё больше и больше выражал свое недовольстве Бендер. — Убедились?

— А может, Остап Ибрагимович, поехать нам по этому самому Гимназическому переулку да расспросить людей. Если не Мильха, так кто-то похожую на эту фамилию нам и подскажет, — пригладил усы Козлевич.

— Ну, Адам Казимирович, вы в последнее время всё подсказываете дельные предложения, — похвалил его Бендер. — Верно, попытаемся, камрады. Курс на этот самый школьный переулок.

Чтобы к нему проехать компаньоны по пути спрашивали только у пожилых людей, которые могли бы подсказать правильное направление, так как Гимназический переулок наверняка был уже переименован в какой-то угодный советам. Нашли они его всё же без особенных трудностей. А когда въехали в него, то без сложностей нашли и дом, где раньше проживали Мильхи. Этот дом они отыскали, когда разошлись по переулку и начали опрашивать тамошних жильцов. И первому кому повезло в этом поиске, был Балаганов. Что да, действительно в этом доме проживали люди под фамилией Мильхи, а сейчас там жили совершенно другие жильцы, поселенные туда городскими властями.

Хозева — мужчина средних лет, в прошлом буденновец и его жена, помоложе, в красной косынке, окруженная двумя детьми, подтверждали, что в этом доме жили Мильхи до них. А кто он, фотограф или фотолаборант, им не известно. Знают они только, что Карловича врангелевцы расстреляли, как подпольщика, хозяин погиб на войне, а хозяйка потеряв сына и мужа, несколько лет тому назад, как умерла.

— А была еще у него сестра, дочь хозяев, где она, не подскажете? — выслушав всё это спросил Бендер.

Хозяева стояли во дворе, напротив троих компаньонов, глазели на них, на их сверкающий лаком автомобиль, но в дом не приглашали. И на этот вопрос хозяйка ответила:

— Говорили, что проживала она, эта самая их дочка на Южном Берегу, а где не знаем.

— И брат того, кого вы ищете, вроде, моряк, тоже был у них. Но тот, говорили, у белых мичманом ходил. Где, что с ним, тоже сказать не могу, — курил хозяин папиросу, которой угостил его Бендер.

— Ну что ж… Нам остается только поблагодарить вас за сказанное нам. До свидания, товарищи, — пошел со двора Бендер в сопровождении своих единомышленников.

Получив сведения о фотолаборанте, Остап сидел в задумчивости, осознавая, что его поиск поставлен в тупик. Молчали и его компаньоны. Они уже отъехали от дома, где когда-то проживали Мильхи и настроение у них было совсем невеселое.

— Поехали, Адам, к базару, попьем бузы, — тихо проговорил Бендер. — Попьем и подумаем, что делать нам дальше.

Утолив жажду, хотели уже было садиться в машину, но Козлевич придвинулся к своему начальнику и тихо сказал:

— Если не ошибаюсь, Остап Ибрагимович, то посмотрите, по базару пробираются алупкинский экскурсовод Березовский, а за ним его женушка.

— Да ну? — и Остап устремился сквозь толпу к Березовским. И представ перед ними, приветствовал их:

— О, Петр Николаевич, дорогая Ксения Алексеевна, какими судьбами!

— О, рад видеть вас, Богдан Османович — распустил лицо в улыбке верный бывший служака дома Романовых.

— Я тоже рада вас видеть, Богдан Османович, — заулыбалась Березовская.

— Приехали на могилку нашего сынка, помянули, царствие ему небесное, да вот, попутно кое-какие покупки решили сделать, — пояснил Петр Николаевич. — И домой…

— Понятно, уважаемые, ясно, — продолжал умиленно смотреть на чету Березовских Бендер. — Если домой, то милости прошу в наш авто, когда сделаете покупки. Мы собираемся тоже ехать в Ялту. Так что, прошу вас.

— О, это просто сказочно будет, правда, Петр — воскликнула Ксения Алексеевна. — Так будем благодарны, так благодарны…

— Ну что вы, что вы, Ксения Алексеевна, по пути ведь… Как же не помочь нашим дорогим Березовским.

— Сейчас же, сейчас же, едем с вами, уважаемый Богдан Османович, мы всё уже купили, так что… — заверил Березовский.

— Не спешите, не спешите, будем ждать, покупайте еще всё, что вам надо.

Березовские заспешили купить еще что-то, а Бендер вернулся к машине и сказал:

— Окажем услугу нашим дворцовым друзьям, камрады. Прихватим их с собой.

— Да, конечно, Остап Ибрагимович, полезные люди, — ответил Козлевич.

— И могут оказаться еще более полезными, если уж так, — отметил Балаганов, кивая головой.

Вскоре «майбах» уже с пятью седоками покинул столицу Крыма и мчался по серпантине к Ялте. Говорили обо всем. Петр Николаевич, как отличный знаток Крыма был незаменимым гидом в пути. Указал компаньонам-искателям на памятник Льву Николаевичу Толстому, который в молодости воевал в Крымско-турецкую войну, место сражения русских войск с турками, где великий полководец Михаил Илларионович Кутузов потерял глаз. А когда проезжали место, где во время сильного землетрясения в 1927 году, произошел обвал горы и похоронил целое селение, Петр Николаевич поведав об этом, указал:

— А дальше, граждане-товарищи, гора «Джемерджи». И если вы присмотритесь к её вершине, то увидите отчетливый профиль царицы Екатерины Второй…

И три единомышленника уставились на вершину горы, так как дорога шла спуском и Козлевич остановил автомобиль, чтобы не совершить аварию.

— Ой, правда, правда, Петр Николаевич — воскликнул Балаганов, привстав с сидения и приложив ладонь ко лбу полочкой.

— Верно, братцы, голова и схожая с дамой не иначе, — отметил Козлевич.

— Похожа, похожа, ничего не возразишь… — согласился и Бендер. — Неужели природа так?

Когда поехали, Березовский продолжил:

— Любопытная история этого творения, друзья. Нет, это не природное творение, а высекал в камне один купец, как гласит легенда. Он поднимался к вершине и отесывал камень не протяжении многих месяцев и даже лет, готовя сюрприз царице, которая должна посетить Крым. И как видите, его творение и по сей день стоит профилем к дороге, а анфасом к морю. Видите, мы уже видим море у Алушты.

Многое еще рассказывал интересного компаньонам Березовский. И о самой Алуште, и о горе «Медведь», и о Гурзуфе, и о месте, где останавливался A. C. Пушкин, когда гостил у Раевских и о многом другом. И когда проезжали Никитский Ботанический сад, он, увидев, как какой-то фотограф у дороги снимет группу туристов вдруг сказал:

— А вы знаете, Богдан Османович, тем чем интересовались вы, интересовались и супруги из Севастополя. Анна Кузьминична, бывшая горничная загородного дома Воронцова в Симферополе и её заграничный супружец, греческий негоциант.

— Он такой же греческий негоциант, как я китаянка, — вставила Ксения Алексеевна.

Остап рассмеялся и спросил:

— Это почему же у вас к нему такое неверие, Ксения Алексеевна? — Да потому, как я понимаю, он типичный негоциант не греческий, а скорее всего еврейский.

После того, как смех в машине затих, Бендер спросил:

— Так чем же они интересовались, господа дворца служивые?

— Да тем же дворцовым фотографом Мацковым, как и вы. Расспрашивали, где его найти, где проживает, проживал. И не осталось ли по какой-нибудь случайности его знаменитого фотоальбома.

— А еще он сказал, — перебила супруга Ксения Алексеевна, что никак не соответствовало бывшей выпускнице из института благородных девиц, и это было объяснимо, так как за годы правления гегемона пролетариата культура её поведения неузнаваемо изменилась. Петр Николаевич укоризненно посмотрел на неё и хотел продолжить, но она опередила его словами: — Да, сказал, что если мы встретим когда-либо этого фотографа, Мацкова, как он его называл, то мы должны спросить у него за сколько он продаст свой фотоальбом с известными лицами и что он заплатит очень щедро за этот самый фотоальбом.

— И что за таинственный этот альбом — хлопнул себя по колену рукой Бендер.

Но в это время Петр Николаевич вновь стал гидом и до Ялты успел кратко рассказать компаньонам о Никитском ботаническом саде и о Массандре, о её многолетних винных хранилищах князя Голицына.

А когда «майбах» въехал в Ялту, то Бендер распорядился;

— Адам, поезжайте, в Алупку, доставим наших уважаемый друзей к их дому.

Березовские были несказано благодарны за такую услугу и Петр Николаевич по пути вновь поведал интересное о царском дворце Ливадия, Ореанде, Золотом пляже, дворцах Юсупова и Дельбер. Не забыл он упомянуть и о дворце «Кичкинэ». И когда он упомянул о нем, то Бендер тут же спросил:

— Петр Николаевич, а нет ли у вас знакомых людей, которые служили в свое время в этом самом «Кичкинэ»?

К только Березовский собрался было ответить, как Ксения Алексеевна тут же опередила его:

— Как нет, разумеется, имеются, Алиса Евгеньевна Абанина, бывшая гувернантка детей владельцев дворца. Управляющий…

— Нет, Ксения, как мне известно, Апостолов Александр Михайлович уже покинул Крым, — поправил супругу Петр Николаевич.

— Ах, да, его фамилия Апостолов…

— Его долго притесняли власти допросами и разными подозрениями, вот он и решил уехать, — вздохнул Березовский.

— Ну еще наш знакомый, тоже гувернёр, а сейчас завхозом там служит, Владлен Яковлевич… — добавила Ксения Алексеевна.

— Сейчас там санаторий, граждане-товарищи, так что Владлену Яковлевичу Денисову и удалось пристроиться, как и мне экскурсоводом, — усмехнулся Березовский.

— Многим так пришлось, — подтвердила Ксения Алексеевна.

— А служанку Мильх, вы знали?

— Мильх? — посмотрела на супруга Ксения Алексеевна?

— Не приходилось знать, — ответил Петр Николаевич.

— Да и я не слышала такую фамилию, — подтвердила Березовская.

— Она имела какое-нибудь отношение к Елизавете Андреевне? — немного помолчав, спросил Петр Николаевич.

— Нет-нет, к ней интерес по другой причине. Графиня Воронцова-Дашкова это была великая графиня своего времени, как надо полагать, — промолвил Бендер.

— Это верно, — вздохнул Березовский. — Вся её родословная тесно связана с многочисленной аристократической родней: Долгоруковых, Шуваловых, Шереметьевых, Демидовых, Мусиных-Пушкиных…

— Пушкиных? — спросил Бендер.

— Да, но чтобы вам было более понятно и ясно, сделаю экскурс в историю, её биографии…

— Но коль уж речь зашла об этом, Петр, следует сказать и о графе Воронцове-Дашкове, супруге Елизаветы Андреевны, судари. Илларионе Ивановиче, — вставила Ксения Алексеевна.

— Воронцов-Дашков Илларион Иванович 1837 года рождения, получил хорошее образование в Санкт-Петербурге, затем учился в Московском университете. А в 1839 году перевелся на Кавказ. Служил адъютантом кавказского наместника князя Барятинского. Получил орден святой Анны четвертой степени с надписью: «За храбрость» и золотую саблю с такой же надписью. Затем отправляется в Туркестан и в тридцать лет назначается командиром лейб-гвардейского гусарского его величества полка. В Питер возвращается светским генералом, георгиевским кавалером.

В 1867 г. Илларион Иванович женится на Елизавете Андреевне, Лиле, как её ласково называли в роду Шуваловых. Она была внучкой первого кавказского наместника князя Михаила Семеновича Воронцова, приходившегося Иллариону Ивановичу троюродным дядей.

— Вот так вновь соединились две ветви Воронцовых, — улыбнулась Бендеру Ксения Алексеевна.

— Вы говорили о Пушкиных? — заметил Бендер.

— То, что вы имеете в виду, это другое, уважаемый Богдан Османович. Имелся родственный род Мусиных-Пушкиных. Но коль возник таков вопрос, то скажу. Существует пушкиноведческая гипотеза, что мать Елизаветы Андреевны Софья Михайловна Воронцова является дочерью Пушкина, которой предположительно и было посвящено стихотворение поэта: «Прощай, о милое дитя, я не скажу тебе причины…».

— Но это гипотеза, судари, предположение, — взглянула на Остапа Ксения Алексеевна.

— Но вернемся к Воронцову-Дашкову, граждане-товарищи, — продолжил Березовский. — Живя в своем тамбовском имении — Ново-Томниково, он был склонен находить причины революционного наростания. В 1881 году 1 марта убит Александр I. Связанным давней дружбой с наследником, Воронцов-Дашков принимает охрану безопасности Александра III. Ведет тайные переговоры с «Народной волей» прекратить террористические акты.

В 1881-82 годах Илларион Иванович занимает пост министра императорского двора и уделов, главного управляющего конезаводом, канцлера Капитула российского и императорских орденов. Благотворителен, что не всегда нравится Александру III. Но дружба сохраняется. Возглавлял Российское общество Красного Креста…

— Которое в двадцатом Советы упразднили, — вставила Березовская.

— Но в двадцать третьем, насколько я помню эти же Советы создали Союз обществ Красного Креста и Красного Полумесяца, — уточнил Петр Николаевич.

— Только бы не по старому назвать… — усмехнулась его супруга.

— Ну что же, судари, несколько слов в заключение моего рассказа о графе Воронцове-Дашкове, — помолчав немного, промолвил Березовским. — В 1905-году он назначается наместником на Кавказе, где служит до 1915 года. Как известно в это время там бурлит революционное движение. Он старается исправить ошибки прежней администрации. Но в 78 лет Воронцову-Дашкову уже не под силу такая деятельность и в августе 1915 года он уходит в отставку. Получает орден святого Андрея Первозванного и орден Георгия 3-й степени… Вот каков супруг был у нашей графини Елизаветы Андреевны…

— Очень интересно, очень, уважаемый Петр Николаевич, только еще вопрос. Он жил после Кавказа в Воронцовском дворце?

— Разумеется. И 15 января 1916 года Воронцов-Дашков скончался тут же, в Алупке, — кивнул он в сторону дворца так как «майбах» уже въезжал в городок.

Доставив Березовских в Апупку, компаньоны вернулись в свою штаб-квартиру в Ялте. После ужина, расхаживая взад-вперед по веранде, Бендер говорил:

— Вот видите, детушки-компаньоны, Канцельсон не дремлет. Побывал не только у Софьи Павловна, но и у Фатьмы Садыковны, а теперь нам стало известно, что был он также и у Березовских. И не ошибусь, если скажу, что греческий негоциант побывал бы с тем же делом и у Екатерины Владимировны с его муженьком, не иначе, как офицериком в прошлом, если бы они были бы сейчас в Ялте. И везде вопрос у него: «как найти фотографа Мацкова?» И не так самого фотографа, как приобрести таинственный и загадочный фотоальбом Мацкова. Вывод один: искать надо не только Мацкова, а лучше сам фотоальбом…

— Эге-ге, — пустил смешок. Балаганов. — Как же его? Живого человека не можем найти, а как же найти этот самый фотоальбом?

— Да, Остап Ибрагимович, это сложная задача, — пригладил усы Козлевич. — 0 кладе мы знаем, что он где-то во дворце. А фотоальбом? Ясно, что в нем кроется разгадка места, где сокрыты ценности уважаемой графини Вороницовой-Дашковой. Если даже старший помощник капитана «Тринакрии» ищет его разными путями, — высказывался он.

— Всё это так, Адам Казимирович, командор, но разве его отыщешь? — с явным скепсисом проговорил Балаганов. — Об этом можно только догадываться.

Остап молчал, слушая высказывания своих ком-паньонов-помощников, но услышав последние слова рыжеволосого названного брата, чуть было не взорвался в негодовании:

— Догадываться, Догадываться, — взглянул на него Остап. — Так или иначе, но нам надо найти этот фотоальбом, камрады — рубанул рукой воздух Бендер. И голосом не терпящим возражений, решительно заявил: — Но чтобы его найти, попробуем отыскать сестру и брата Мильха Виктора Карловича. Но где их искать? Сестру во дворце… а вот мичмана Мильха… — погасив раздражение, задумался Бендер.

Козлевич и Балаганов молча смотрели на своего руководителя и ждали, что тот скажет дальше, какие наметит их дальнейшие действия, что предложит, и он предложил:

— Завтра едем в «Кичкинэ».

Рано утром компаньона выехали из города и вскоре Козлевич остановил «майбах» во дворе дворца «Кичкинэ». Время завтрака для отдыхающих еще не наступило, время службы для персонала уже началось.

«Кичкине», что означает по-татарски малютка был небольшим, но чрезвычайно изящным и нарядным дворцом в мавританском стиле. Дворец был построен в 1912 году для Романовых по проекту архитектора Н. Г. Тарасова. Сейчас он являлся и санаторием, и туристической базой для гегемона пролетариата. Но это мало волновало и интересовало компаньонов. Без труда они нашли бывшую гувернантку бывших владельцев дворца Абанину. Нашли её в подвальной комнате камеры хранения вещей отдыхающих. Она заведовала ею и библиотекой по совместительству.

Это была пожилая женщина интеллигентного вида. Узелок седых волос бил завязан черной лентой, очки в металлической оправе. Широко раскрытые светлые глаза смотрели на незнакомцев настороженно.

— Алиса Евгеньевна? — обратился с улыбкой к ней Остап. — Абанина?

— Да… — тихо промолвила женщина с испугом глядя на него и на молодцеватого Балаганова. «Уж не из ГПУ ли?» — мелькнуло в её голове.

— Мы из газеты… — начал как обычно Бендер.

— И из радиокомитета, — вставил рыжеволосый компаньон.

Услышав это, Алиса Евгеньевна немного успокоилась. Но когда доследовали вопросы, то она всё же весьма скупо и осторожно отвечала. А на вопрос: «Где можно найти бывшую служанку по рамилии Мильх?», Абанину явно охватила дрожь. Но она помедлила и тихо переспросила:

— Мильх? Елену?

— Да-да, Елену Карловну? — ухватился за узнанное имя сестры фотолаборанта Виктора Мильха.

— Так её нет, товарищи. Как мне известно, она вышла замуж за офицера и отбыла с ним из Крыма еще в двадцатом…

— О ней вопросов больше не имею, уважаемая Алиса Евгеньевна.

— А что вам известно о дворцовом фотографе господине Мацкине Михаиле Семеновиче? Мы ищем его не как бывшего крупного фотовладельца, а совершенно по другой причине.

— И вы интересуетесь его фотоальбомом? — приподняла очки и опустила вновь на переносицу женщина.

— И мы, уважаемая товарищ, — вставил официально Балаганов, посмотрев на командора.

Но Бендер, не взглянув на него, быстро спросил:

— А кто еще им и его фотоальбомом интересуется?

— Интересовались им давно. Это когда наши… — испуганно запнулась женщина, чуть не сказав наши, белые отступили, но поправилась и уже смелее повторила: — Наши освободили Крым, то власти опрашивали всех, кто служил здесь раньше.

— А-а, — разочарованно протянул Остап. — И что же они, власти, спрашивали?

— И о фотографе Мацкове… А вы назвали его Мацкиным Михаилом Семеновичем, товарищ…

Бендер не стал её разубеждать в правильности фамилии своего разыскиваемого и промолчал. А она продолжала:

— Спрашивали и о Елене Карловне Мильх. Но в основном, как я поняла, товарищ, они тоже интересовались фотоальбомом этого фотографа.

— Да, снимки из него нам бы очень сейчас пригодились и для газеты, и для репортажа.

— Интересно было бы, знаете, нашим радиослушателям, — поддакнул Балаганов.

— Сожалею, что ничем не могу помочь, товарищи…

— Ну что же, нам остается только поблагодарить вас, товарищ Абанина.

— Благодарствуем… — встал и Балаганов.

И уже выходя из камеры хранения вещей отдыхающих, Бендер спросил:

— Да, а где мы можем увидеть завхоза санатория товарища Денисова Владлена Яковлевича? — Хотя в душе он понимал, что и беседа с ним ему ничего нового не даст, но всё же спросил по своему правилу: «От всех по крупице и ясная картина». Спросив о Денисове, он увидел резкую перемену на лице Абаниной.

Алиса Евгеньевна встала и придушенно переспросила:

— Владлена Яковлевича?

— Да ведь это завхоз ваш?

— Был. Недавно его арестовали, — тихо вымолвила смотрительница камеры хранения вещей отдыхающих и библиотекарша.

— Сожалею, весьма, — покачал головой Бендер. — До свидания.

Когда компаньоны вышли Остап сказал:

— Вот почему она встретила нас так настороженно, Шура.

— Я тоже так понимаю, командор. И ехать сюда не нужно было…

— Как это не нужно было? — остановился Остап перед своим помощником. — А имя сестры фотолаборанта? Елены Карловны Мильх? — пошел к машине Бендер недовольный словами своего ассистента-оппонента.

Рассказав ожидающему их Козлевичу о результате своего посещения бывшей гувернантки владельцев дворца, Бендер сидел и не давал указания своему автоводителю куда ехать.

Все трое молчали. Наконец Остап сказал:

— Поскольку мы на полпути к Алупке, камрады, поехали туда, Адам. Посмотрим на дворец, по парку погуляем…

— И то верно, Остап Ибрагимович, — тронул машину с места старшевозрастной единомышленник.

— А что, и позавтракать там сможем, командор, — улыбнулся Балаганов, бросив взгляд на него.

Остап ничего не ответил, он был в глубоком скучном раздумье, что было в несвойственно его неунывающей натуре. «Где искать этого уже не фотовладельца салонов Мацкина, а его фотоальбом? Таинственный фотоальбом, в котором кроется тайна связанная с кладом графини. Если верить старпому с «Тринакрии»? Одни вопросы и ни одного вразумительного ответа», — вздыхал Бендер, откинувшись на мягкую спинку сидения.

В Алупке погода была не по осеннему летняя. Оставив «майбах» под присмотром уже знакомого им владельца экипажа, компаньоны прошли в парк. Разговаривали мало. Шли навстречу солнцу, ступая по гравийным дорожкам парка. По ветвям деревьев порхали неугомонные синицы. Дрозды разгребали опавшую листву, находя себе корм. Карусельные разбрызгиватели орошали поляны, отчего они были ярко зелены и прохладны.

Беззаботному курортнику приятно в такое утро пройтись по аллеям парка. Помедлить пару минут у пруда, вынуть из кармана нащипанные корки хлеба, оставшиеся от санаторного завтрака, полюбоваться на гордо плывущих лебедей и бросить им корм, спугнув всплеском воды рыбешку с золотистой окраской.

Компаньоны подпали под влияние утра парковой красоты и белоснежных лебедей. На время всем троим показалось, что они курортники и ничем не обременены. Что они уже нашли то, за чем приехали. Что они удачливы, прогуливаются вот сейчас среди изумительной природной красоты и радуются жизнью.

Внезапно дорогу компаньонам преградил человек с фотокамерой типа «фотокор» и просительно обратился к ним:

— Вы не могли бы, товарищи, сфотографировать меня? Я тут все уже навел на то место, где встану. Пожалуйста…

— А что, можно, — согласился Остап, он еще не разу не фотографировал. Но поскольку его мысли всё время крутились возле слов: фотограф, фотолаборант, фотоальбом, его потянуло сейчас сделать снимок просителю.

Незнакомец встал возле платана, а Остап прицелился фотокамерой на него и когда хозяин прокричал: «нажимайте», Бендер надавил на спуск, который тот ему указал до этого. После съемки, незнакомец начал горячо благодарить Бендера, а вставляя новую кассету сказал:

— Попросил ту пару, так им лень было встать со скамейки, — указал он на скамью под развесистой сосной. Там сидели мужчина и женщина. Бендер машинально посмотрел на них и невольно задержал дыхание, как охотничий пес, почуяв дичь. Смотрели туда и его компаньоны. Затем, не сговариваясь, все трое направились к сидящим. Они сидели к компаньонам боком, но когда единомышленники-искатели подошли к скамье, то ошибки не было. Перед ними сидели Екатерина Владимировна и её «Вадым».

— О, какая встреча — радостно воскликнул Бендер.

— Здравствуйте — не менее восторженно выпалил Балаганов.

— Гора с горой, а человек с человеком — провел рукой по усам Козлевич.

Застигнутые врасплох неожиданным явлением своих сухумских благодетелей, Екатерина и Ксенофонтов поднялись и, сделав небольшую паузу, промямлили, как нашкодившие школьники, свои приветствия:

— Здравствуйте…

— Встретились… Вот, здравствуйте, товарищи…

— Вы так неожиданно сошли с поезда? — говорил Остап, внимательно глядя на Ксенофонтова и Екатерину.

— Да, так получилось… — замялась женщина. — Вадим утром вышел из купе… и встретил садящегося в поезд сослуживца… — начала объяснять она.

— Сослуживец садился в поезд на ходу? — сделал большие глаза Бендер.

— Нет, поезд как раз стоял в Ростове… — промямлил Вадим.

— А-а, стоял… — с иронией протянул «газетчик-порученец Асланова».

— Да, стоял, — кивнула Екатерина. — Так этот сослуживец сказал, что мы уже опоздали, дядя умер, и нет уже надобности ехать в Москву… — сочиняла Екатерина. — А надо в Ростов, так как гроб умершего будет перевезен туда и похоронен рядом с его женой, моей тётей… — с горестным видом говорила бывшая горничная графини, а сейчас горничная кают на пароходе Черноморья. — Поэтому мы и поспешили высадиться в Ростове… Вы так крепко спали, — улыбнулась она Бендеру, — что мы не осмелились вас будить. Простите нас за нашу неблагодарность к вам, уважаемый Степан Богданович и вы, уважаемые товарищи, — взглянула она на стоящих рядом со своим руководителем Балаганова и Козлевича.

Пока, говорила Екатерина, Ксенофонтов молчал, но когда его спутница замолчала, то и он запросил прощения.

— В Алупку вы отдыхать? — спросил Бендер.

— Нет, зачем же… Мне в гражданскую пришлось здесь бывать, а Екатерина Владимировна, как вам известно служила здесь во дворце. Вот мы и решили после перенесенного горя… похорон дяди… побывать здесь, чтобы немного…

— Да, чтобы как-то… — закивала Екатерина.

— Ну, судьба, судьба нас всё время сводит, — улыбался им Бендер. — Ну, что ж рад был вас встретить.

— И мы тоже, — в один голос произнесли Козлевич и Балаганов.

— Значит, не отдыхать в Алупку? — продолжал улыбаться Остап, всё еще не прощаясь.

— Не отдыхать… Всё посмотрели, повспоминали, товарищи… — обвел взором компаньйонов Ксенофонтов.

— Ну, поскольку мы встретились, — растянул свое лицо в еще большую доброжелательную улыбку Остап и спросил: — Уважаемая Екатерина Владимировна, к тому, что вы мне поведали тогда в поезде, у меня еще вопросик…

— Пожалуйста, Степан Богданович, — с готовностью ответила женщина. — Если знаю…

— Не скажете ли, любезнейшая Екатерина Владимировна где я могу найти дворцового фотографа Мацкина? Что вы можете мне сообщить о нем?

— О фотографе Мацкине? — подняла брови Екатерина. — Что же я могу вам сообщить, я вовсе его не знаю, товарищи. Да, приезжал фотограф во дворец, знаете с треногой такой и с ящиком — аппаратом вот и всё. Фотографировал он Елизавету Андреевну с собачкой и без собачки, только и всего, что я могу вам сообщить, Степан Богданович. А что он, кто он, где он я понятия не имею, — как-то двусмысленно взглянула она на Вадима.

— Ясно, — вздохнул Остап. — Его снимки очень нам пригодились бы для опубликования. Благодарю, вопросов больше не имею. До свидания, не смею вас больше задерживать… — чуть склонил голову Бендер. — И разрешите пожелать вам всего хорошего…

— Так же и вам граждане-товарищи, — кивнула Екатерина.

— До свидания… — взял под руку свою спутницу Ксенофонтов.

— Надеюсь встретиться еще… — промолвил им вслед Остап.

— Возможно, — не оборачиваясь, ответила Екатерина, удаляясь со своим любимым.

После прощальных слов Козлевич сказал:

— Удивительно, Остап Ибрагимович… Вы правильно говорили тогда, что не поехали уж они сюда, вместо поездки к умирающему дядюшке, чтобы покопаться во дворце самим? Удивительно, братцы, вот и встретились мы с ними.

— Нет, ничего удивительного, Адам…

— Как же нет, как же нет, командор, — вставил и Балаганов.

— Нет ничего удивительного скажу и вам, Шура. Ведь эта третья бывшая горничная живет в Ялте, имеет комнату. Так почему же ей не наведаться к месту прежней её службе? В Алупку? Ничего не вижу я здесь удивительного, камрады. И всё же, мои компаньоны… — задумался Остап, идя со своими друзьями по аллее Верхнего парка.

И это интуитивное: «и всё же», вызывающее неясные сомнения у великого психоаналитика убедило бы его во многом, если бы он знал, какое волнение вызвал у Екатерины его вопрос о Мацкине.

Как только бывшие отошли от назойливого «газетчика» и его друзей, Екатерина сказала:

— Видишь, дорогой, я говорила и говорить теперь буду, неспроста этот Измиров встречается с нами и задает такие каверзные вопросы.

— Каверзные? Что же здесь каверзного, Катрин, не вижу. Не о ценностях же он снова спрашивал, а всего лишь о каком-то фотографе, только и всего, — пожал плечами Вадим. — Тебя почему-то его вопрос взволновал? И чего это, Катрин?

— Послушай, я тебе этого не рассказывала, так как даже не придавала этому значения, да и позабыла, если уж откровенно… Да, действительно, приезжал к нам во дворец фотограф. Фамилию его, я разумеется не знаю, фотографировал то, что ему заказывала графиня, с Чемликом её, и портреты её родственников, и знаешь, даже спящего льва на львиной терассе. Но когда во дворце поселились штабс-ротмистр и его поручики, то перед самым уже отъездом моей госпожи, во дворец пожаловал этот самый фотограф. Я видела из окна, как ротмистр на солнечной стороне двора собственноручно прикрепил какой-то чертеж. И этот самый фотограф Мацкин, как назвал его Измиров, фотографировал этот чертеж…

— Вот это да, очень интересно, — приостановился Вадим, глядя на Екатерину. — Уж не для того ли, чтобы взять с собой снимок плана дворца?

— И не для себя, а для моей госпожи, Вадим, для Елизаветы Андреевны, — подсказала Екатерина.

— Да, интересно. Можно только предполагать, Катрин. Ты подумай, этот Измиров всё время наталкивает нас на?… Уж не знает ли он больше, чем мы? Где же нам отыскать этого фотографа?