Журнал «Юность» № 03/2026

Проза

Яна Вагнер

Родилась в 1973 году в Москве в двуязычной семье. Вагнер – девичья фамилия ее матери, которая в 60-е годы приехала в СССР из Чехословакии изучать русский язык и литературу. В 1994 году окончила Российский государственный гуманитарный университет, работала переводчиком с чешского и английского, более десяти лет занималась транспортной логистикой.

Первая публикация состоялась в 2010 году в сборнике «Лисья честность». Известность ей принес дебютный роман-антиутопия «Вонгозеро» (2011). Роман «Живые люди» (2013) – продолжение «Вонгозера» – вошел в лонг-лист премии «Национальный бестселлер». Третий роман – «Кто не спрятался» – написан в жанре герметичного детектива (2017), номинирован на премии «Большая книга», «Ясная Поляна» и «Национальный бестселлер». Готовится экранизация. Рассказ «30–70» удостоен литературной премии журнала «Юность» имени В. П. Катаева за 2025 год.

30–70

Давай придумаем фантастический рассказ, в котором один герой находится в Мельбурне, а другой – в Санкт-Петербурге. Скажем, январь, температура в Петербурге –30 градусов Цельсия и каждый день будет падать еще на градус. Температура в Мельбурне +30 °C и будет расти каждый день на один градус.

ИИ: В Мельбурне стояла непривычно жаркая погода. Термометр показывал +30 °C, и это был не предел. В городе объявили чрезвычайное положение, но это не помогло. Люди страдали от жары и духоты, а природа – от засухи. Реки и озера мельчали, растения засыхали.

В Санкт-Петербурге же, наоборот, с каждым днем становилось все холоднее. Температура опустилась до -40 °C, а затем и вовсе перевалила за -50 °C. Город сковало льдом, а люди сидели по домам, закутавшись в одеяла.

Нет, стоп, давай помедленнее. Вернемся в первый день и начнем с 30 градусов. Просто опиши, что происходит в каждом городе.

ИИ: 30

Температура в Санкт-Петербурге опускается до -30 °C. Город функционирует вполне обычно. Транспорт ходит по расписанию, люди ходят на работу и учебу, а дети – в школу.

Температура в Мельбурне поднимается до +30 °C. Город функционирует вполне обычно. Транспорт ходит по расписанию, люди ходят на работу и учебу, а дети – в школу.

10 января, Южное полушарие, Австралия, Мельбурн, температура воздуха +30 °C

Тём, привет. Извини, что опять дергаю, кто-нибудь приходил еще квартиру смотреть? Слушай, я тут с мамой говорила, может, нам взять риелтора все-таки? Чтоб ускорить как-то уже. У нее есть какая-то, прямо звезда, очень хвалят.

Тёма? ау

Артём, ну не вредничай, пожалуйста, как-то глупо, мы решили же всё. Я могу прилететь, конечно, через полпланеты и сама заниматься продажей, ну или давай я сама риелторше этой буду звонить отсюда и показы организовывать, только ключи мои, пожалуйста, маме отдай.

11 января, Северное полушарие, Россия, Санкт-Петербург, температура –31 °C

Алён, ты про разницу во времени помнишь? Я спал. Давай без пассивной агрессии, было два звонка, приходил какой-то клоун, перекупщик, по-моему. А вторые вообще не пришли, я весь день их прождал просидел. И не то чтобы мы решили, это все-таки преувеличение – насчет «мы».

Ладно, всё, извини. Пришли телефон риелторши, наберу ей завтра.

Кстати, а платить ей надо вперед? Я не очень сейчас на это рассчитывал.

11 января, Австралия, Мельбурн, температура воздуха +30 °C

Нет, она от сделки возьмет процент. В общем, я ей уже позвонила, вроде правда толковая тетка. Говорит, что сама сначала заедет посмотрит, я ей скинула твой контакт, ты бери, пожалуйста, трубку. Мама несколько раз тебя набирала. Знаешь, Тём, это грубо, ну они-то при чем.

Там расходы какие-то будут все равно, справки надо заказывать, ячейка, нотариус, всякое такое. Я отсюда переслать не смогу, но, если совсем проблема, придумаю что-нибудь.

С Новым годом, кстати.

Тёма, а ты можешь как-нибудь почаще отвечать все-таки, не раз в день? Мне тоже все это тяжело.

12 января, Санкт-Петербург, –32 °C

Не проблема, со справками разберусь. Звезда твоя звонила, договорились на послезавтра. В выходные она не может, взял отгул.

И тебя с Новым годом. Как отметила?

12 января, Мельбурн, +32 °C

Под пальмой, Тём. На пляже, в шортах и босиком. Никакого снега, и так хорошо без него, знаешь, я только тут поняла, как зиму эту вечную ненавидела. Оливье, шубу, куранты, как меня прибивало это всегда. А я купалась, Тёма, в новогоднюю ночь специально, чтобы смыть это всё. Представляешь, январь, а можно купаться и ходить в шортах.

Видишь, я тебе в тот же день отвечаю, между прочим, хотя у нас не очень уже день.

Опять замолчал. Тёма, ну невозможно так разговаривать, пошла спать.

12 января, Санкт-Петербург, –33 °C

А, так ты оливье смывала в море. И как, смыла?

У меня уроки, Алён, а потом педсовет еще был до шести. Ну прости, что я не все время на связи, когда ты решила вдруг наконец пообщаться. Переводят на удаленку начальные классы из-за морозов, может, и средние переведут. Зато буду дома теперь, квартиру показывать.

13 января, Мельбурн, +33 °C

Да, Тёма, смыла. И не надо, пожалуйста, ерничать. Ненавижу это всё, и оливье ненавижу. Слава богу, никогда его больше есть не буду.

14 января, Мельбурн, +34 °C

Была сегодня риелтор?

15 января, Мельбурн, +35 °C

Слушай, можем вообще не разговаривать, просто дай знать, приезжала риелтор или мне самой опять ей звонить?

15 января, Санкт-Петербург, –35 °C

Не приезжала. Машина не завелась у нее, а в метро звезды не ездят, видимо.

Ок, теперь в Санкт-Петербурге –35, в Мельбурне +35. Не нагнетаем пока, давай постепенно.

ИИ: 35

Санкт-Петербург: Транспорт начинает ходить реже. Часть машин не заводится, остальным становится сложнее передвигаться по дорогам из-за гололеда. Некоторые организации и учреждения сокращают рабочий день или переходят на удаленный режим работы. В школах и детских садах объявляются внеплановые каникулы.

Мельбурн все еще функционирует вполне обычно. Транспорт ходит по расписанию, люди ходят на работу и учебу, а дети – в школу.

15 января, Мельбурн, +36 °C

Я с ней поговорила, приедет. У вас что, правда минус тридцать пять? Кошмар, вообще такого не помню, какой-то Северный полюс. А тут жара и прямо лето. Я зиму уже, знаешь, представить даже не могу. Вот ты будешь злиться опять, но я правда совсем не скучаю, Тём. Так хорошо, что тут все по-другому, мне очень надо было, чтоб совсем по-другому.

Кстати, риелторша сказала, перед показами личные вещи лучше убрать. Знаешь, там, фотографии, тапочки, кремы, всякое такое. Типа, легче для покупателей, чтоб на гостиничный номер прямо было похоже.

16 января, Санкт-Петербург, –36 °C

Ну ты в Южном полушарии, Алёна, у тебя правда там сейчас лето, если что.

А по Ваське тоже не скучаешь? Она каждый вечер лифт слушает, у нее там подстилка теперь под дверью.

И любила ты всегда зиму. Залив, кстати, замерз, целые глыбы ледяные, как в тот год, когда мы фотографировать ездили.

Ладно, ок, вещи постараюсь убрать, но я живу тут пока вообще-то, на гостиничный номер по-любому похоже не будет.

16 января, Мельбурн, +37 °C

Ну зачем так, Тёма. Мы же оба решили, что перелет и что сердце у нее, это ниже пояса прямо. Поздравляю, сижу реву.

Она что, правда спит там, под дверью?

17 января, Санкт-Петербург, –38 °C

Ну вот Васька, кстати, лето бы оценила, наверное. Я купил ей попонку, гулять все равно не хочет. Слушай, да не спит она там, спать приходит под одеяло. Батареи еле теплые, не рассчитано у них на такие морозы.

Хотя знаешь, плюс сорок тоже не фонтан. Надо было на Кипр тебе, там вроде круглый год двадцать пять.

Риелторша опять отменилась, кстати. Говорит, смысла нет сейчас, все равно никто не поедет смотреть, надо ждать потепления.

17 января, Мельбурн, +38 °C

Ну не плюс сорок, не преувеличивай, тридцать восемь сегодня. И вообще, кстати, не проблема, кондиционеры везде. Можно в море залезть, а вечером даже приятно, вот сижу на балконе, пью вино. И вино тут тоже отличное.

А давай я с Васей по зуму поговорю? Я могу, в принципе, каждый день с ней говорить, время выберем просто.

Слушай, знаешь, прости. Правда, Тём, написала тебе всякой фигни. Мне тут просто тяжеловато на самом деле, не могу привыкнуть никак. Психолог говорит, надо плюсы искать. Ну вот лето все время – точно плюс. И красиво, конечно, и с работой решилось, да вообще хорошо. Хотя правда становится жарко, днем на улицу прямо не выйти. Даже думала прилететь, может, на пару недель. Пожила бы у мамы, с девчонками повидалась, погуляла бы с Васькой.

18 января, Мельбурн, +39 °C

Тём, ну я извинилась же.

Тёма?

А теперь давай им сделаем 40 и там и там. Уже можно немного пожестче.

ИИ: 40

Санкт-Петербург: Минимальная температура за всю историю наблюдений. Из-за холодов в городе начинаются перебои с электричеством, в некоторых районах происходят аварии на теплотрассах. Жители этих районов остаются без отопления и горячей воды.

Усложняется ситуация с транспортом. Городские службы не справляются с вывозом мусора и уборкой снега. Многие организации и учреждения закрываются или переходят на удаленную работу.

Пожалуйста, учтите, что сценарий, который вы составляете, гипотетический и не отражает реальную ситуацию. Я могу помочь вам с его разработкой, но не могу гарантировать точность информации. Климатические изменения происходят постепенно и могут быть частично смягчены с помощью мер по снижению выбросов парниковых газов и адаптации к изменениям климата.

Да, я знаю. Не отвлекайся, пожалуйста. Расскажи про Мельбурн.

Мельбурн: Из-за жары в некоторых районах города начинаются аварии на электросетях.

19 января, Санкт-Петербург, –40 °C

Форс-мажор небольшой, света не было. Что-то там на подстанции сгорело, сеть перегружена. Ходил Ваське за кормом и вообще закупиться, телефон разрядился. Сейчас точно, в общем, лететь не надо, особо не погуляешь.

И зум тоже плохая идея, только запутаем ее.

19 января, Мельбурн, +41 °C

Блин, а дома тепло? Говорила с мамой, у них труба в соседнем корпусе какая-то лопнула, нет воды, что там происходит у вас вообще? И, типа, двенадцать градусов в квартире, они в куртках сидят. Ты позвони им, Тёма, пожалуйста.

20 января, Санкт-Петербург, –42 °C

Позвонил. Воду им не дали пока, слушай, не паникуй. Если что, я к ним съезжу, куплю им воды. Ну Алён, минус сорок на улице, мы же в Питере, а не в Якутске. Мощностей не хватает просто.

У нас тоже дома нежарко, зато Вася попону свою наконец полюбила.

20 января, Мельбурн, +43 °C

В смысле не паникуй, я читаю новости, Тёма. Мне прямо страшно уже, они что, реально не чинят ничего?

Тут на час отрубали сегодня свет в нашем комплексе, такой был скандал сразу, все на уши встали. А в морозы не представляю просто. Там куда-то вроде переселять собираются временно из аварийных домов, ты мне можешь честно сказать, насколько все плохо? А то мама как обычно, покричали с ней прямо. Тём, ну тебе десять минут до них ехать.

21 января, Санкт-Петербург, –44 °C

Ты опять начинаешь? Говорю честно: батареи у них работают, свет есть. Воду им раздавали вчера в бутылках. Ну приеду я, допустим, и что? Мне покричать на твою маму?

Так, всё, наверное, 45.

ИИ: Я могу помочь вам со сценарием, но давайте учтем, что в Мельбурне температура не поднимается выше 45 °C, поэтому я не могу давать прогнозы о возможных климатических изменениях и гарантировать точность информации. Климатические изменения происходят постепенно.

Ты уже говорил. Я не забыла, давай обойдемся без дисклеймеров, сбиваешь.

ИИ: Хорошо, я могу убрать дисклеймер из своих сообщений.

Санкт-Петербург: Из-за холодов многие люди заболевают. Больницы переполнены, лекарств не хватает. Многие покидают город. Оставшиеся жители страдают от холода. Начинаются перебои с поставками продовольствия.

Мельбурн: Максимальная температура за всю историю наблюдений. В городе усиливаются перебои с электричеством. Без него не работают системы кондиционирования, водоснабжения и канализации. Засуха, введен запрет на полив газонов. Жители начинают всерьез страдать от жары.

22 января, Мельбурн, +45 °C

Вот родители мои, Тёма, точно ничего тебе не сделали. Можно просто, пожалуйста, ну пожалуйста, про них подумать отдельно от меня? У них дома двенадцать градусов, они старые и совсем одни.

Правда нету сил тебя сейчас уговаривать. Ни на что нету сил.

23 января, Санкт-Петербург, –46 °C

Знаешь, у нас тоже дома двенадцать. Алёна, чего ты от меня хочешь? У всех двенадцать, мне солнце включить или что, сделать лето? Ну не надо было, может, тогда уезжать, наверное. Или с собой забрала бы их. В свои плюсы под пальмы.

23 января, Мельбурн, +46 °C

Вот поэтому я и уехала, вот поэтому. Ты же знаешь, прекрасно знаешь ты все. Я, как дура, нормально пытаюсь с тобой разговаривать, а у тебя козел только включается по щелчку. Жалкий мстительный равнодушный КОЗЕЛ.

24 января, Санкт-Петербург, –47 °C

Да пошла ты.

25 января

26 января

27 января, Мельбурн, +49 °C

Мама трубку не берет. Ни в ватсапе, нигде. Ты можешь им, пожалуйста, попробовать дозвониться? По городскому. Я набирала, у меня звонок не проходит. Пожалуйста.

28 января, Санкт-Петербург, –50 °C

Мы на связи, напишу вечером.

Ну что, давай включим им 50.

ИИ: 50

Санкт-Петербург: Целые районы остались без отопления и электричества. В оставшихся без отопления домах лопаются водопроводные трубы, происходят аварии на теплотрассах. Часть домов приходится эвакуировать. Транспорт ходит все хуже. Большинство легковых машин не заводятся. В городе начинаются беспорядки. От холода начинают погибать животные в зоопарке. Многие жители разъезжаются на дачи с дровяным отоплением.

Мельбурн: Усложняется ситуация с транспортом. Отменены занятия в школах и детских садах. Многие организации и учреждения закрываются или переходят на удаленную работу. Из-за жары и перебоев с электричеством начинаются перебои с водой. Это приводит к росту социальной напряженности и преступности в городе. Начинаются лесные пожары, смог.

Пожалуйста, учтите, что сценарий, который вы составляете, гипотетический и не отражает реальную ситуацию. Как модель искусственного интеллекта, я не могу давать прогнозы и гарантировать…

Послушай, ну договорились же без дисклеймеров.

Извините, я нечаянно. Однако стоит учесть, что все данные в ответе на запрос являются вымышленными и не могут быть подтверждены реальными исследованиями или официальными источниками.

29 января, Мельбурн, +51 °C

Пропущенный звонок.

Я реально в панике уже, ты можешь два слова хотя бы написать?

30 января, Санкт-Петербург, –51 °C

с васькой у твоих собираемся попозже нет времени сейчас

30 января, Мельбурн, +52 °C

Куда собираетесь, не поняла?

Пропущенный звонок.

Артём, я с ума тут сойду! Новости читаю, не поняла, это во всем районе или только какие-то дома? Просто напиши, вы где, у тебя? Мама в сети не была со вчера, ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ОТВЕЧАЕТЕ МНЕ НИКТО

31 января, Санкт-Петербург, –52 °C

Мы на даче. Связь не очень. В общем, все нормально, твоих я забрал, дом почти протопили.

31 января, Мельбурн, +53 °C

На даче? Вы с ума там сошли, какая дача, можно было к тете Ире, не знаю, в гостиницу куда-нибудь. А свет если отключат!

Санкт-Петербург: В Адмиралтейском то же самое. И в Приморском, большая авария.

Мельбурн: И что? А за продуктами как? Блин, Артём, можно нормально, пожалуйста, объяснить, не тремя словами. Ну почему из тебя опять все вытягивать надо, ты себе представляешь вообще, я два дня тут не сплю уже. Ну потрать на меня пять драгоценных минут, если не трудно.

Санкт-Петербург: Хорошо, объясняю нормально. Три района – это почти миллион человек, Алёна, погугли. Гостиницы кончились, нету мест, люди в школах спят на полу. А тут печка и обогреватель. Даже если отключат свет, ну отключат, дров полно. Ты хотела, чтоб я подумал про них – ну вот, я подумал, это тот еще квест, кстати, был, электрички битком.

Мельбурн: В смысле ну отключат, связи же не будет без света! А скорая, если что? А еду вы где будете брать? Тёма, мне реально очень, очень надо маму услышать, просто на пару слов, можно я позвоню?

Пропущенный звонок.

Санкт-Петербург: Не проходят звонки, еле пашет сеть. У них труба лопнула в доме, Алён, там парадная, как ледяная пещера. Я пешком к ним шел с Васькой, еле вывел их оттуда с вещами, да забыла она телефон. Ты думаешь, я вру тебе, что ли, серьезно? Ну супер.

Мельбурн: Нет конечно, прости, прости. Я психую просто, ну прости, правда. Ничего отсюда не могу, читаю новости ваши и, как дура тут, такой беспомощной себя чувствую.

Санкт-Петербург: Не психуй. В доме уже плюс восемь, точно теплей, чем в городе. Мама, кстати, уезжать не хотела из-за цветов. ОРХИДЕИ, ну ты в курсе, весь мозг вынесла.

Ложусь спать.

Мельбурн: Спасибо тебе. Спасибо, Тём, честно.

Санкт-Петербург: Всё, спи. А хотя у тебя же там утро?

Мельбурн: Почти, да. Не спала, и еще у нас, понимаешь, так жарко, какой-то ад. Кондей центральный, ниже сделать нельзя, сижу у открытого холодильника.

32 января, Санкт-Петербург, –53 °C

Ну не знаю, я б с тобой поменялся. Топил всю ночь, до тринадцати довел, но больше, видимо, не поднимется. Глобальное потепление, ах-ах-ах. Вот надо было все-таки окна пластиковые поставить, конечно, и щели заделать. Завтра попробую утеплить.

Кстати, мама твоя говорит, надо мокрый платок на шее завязать, где основные артерии.

Мельбурн, +54°

Да я не могу уже, Тёма.

Просто ужасно хочу домой.

Поехали: 33 января, 55 градусов.

ИИ: В январе 31 день.

Да, я знаю, не отвлекайся. 55. И давай придумаем пострашнее, пора.

ИИ: 55

Санкт-Петербург: Обесточены целые районы. Массовая гибель бездомных животных. Жители ищут убежища в эвакуационных пунктах, мест не хватает. Транспорт почти не ходит. Температура в отапливаемых помещениях падает, теплосети не справляются с нагрузкой. Массовый отъезд жителей из города, аэропорт закрыт из-за обледенения, железнодорожные билеты раскуплены на месяц вперед. Дачные поселки также начинают замерзать.

Мельбурн: Из-за лесных пожаров в городе становится трудно дышать. Из-за жары и смога люди не могут покинуть город и укрываются в подвалах и на подземных парковках. Больницы переполнены, лекарств не хватает. Это приводит к увеличению смертности от сердечно-сосудистых заболеваний. В поисках воды в город приходят дикие животные, насекомые становятся агрессивнее. Начали погибать растения. Жители пытаются покинуть город, на трассах многокилометровые пробки, автозаправки работают с перебоями.

Отлично.

Однако стоит учесть, что сценарий, который вы составляете, является фантастическим и не может быть проверен на практике. Я могу вам помочь с его разработкой, но не могу гарантировать точность информации.

33 января, Санкт-Петербург, –55 °C

не хочешь ты сейчас домой, ей-богу. Опять свет отключали, отрубалась сеть. ты как там?

Мельбурн: тёма попозже напишу ладно

Санкт-Петербург: ок. от родителей привет.

мама еще сказала, простыню надо намочить целиком и завернуться

Алён?

34 января, Санкт-Петербург, –56 °C

Пропущенный звонок.

алёна, возьми трубку, пока не отрубили опять, с мамой поговори

34 января, Мельбурн, +57 °C

я на парковке подземной, тут не ловит почти

Санкт-Петербург: в смысле? ВОЗЬМИ ТРУБКУ, блин, ты два дня, что ли, на парковке?

Пропущенный звонок.

Мельбурн: да, представляешь, у вас не пишут в новостях, что ли? тут дым

Давай разовьем про дым, а то непонятно.

ИИ: В городе, окруженном лесными пожарами, может сложиться крайне опасная ситуация. Пожары приводят к выбросу в атмосферу большого количества дыма, который может вызвать сильное загрязнение воздуха, вредное для здоровья людей.

Санкт-Петербург: да не грузятся сайты, какой дым, не понял

алёна, связь работает кое-как, ты поговорить с ней можешь или нет?

35 января, Мельбурн, +58 °C

сигнал не добивает сюда просто

наверху очень жарко, там лес горит. генератор в комплексе сдох, нам сказали спуститься, пока не вывезут в гостиницу

Санкт-Петербург: ясно. напиши, когда сможешь, а лучше набери, она что-то совсем расклеилась

Мельбурн: ок. ты скажи ей, что я в порядке, не пугай

Санкт-Петербург, –59 °C: не дурак

36 января, Мельбурн, +59 °C

♥

Ну всё, 60. Потерпи, мы почти закончили.

ИИ: 60

Санкт-Петербург: Массовая гибель птиц. Животные в зоопарке погибли. Аварии и отключения учащаются, энергоснабжение города на пределе. Многие районы города обесточены, в некоторых свет дают на несколько часов в день. Оставшиеся жители страдают от холода, устанавливают на балконах генераторы, а в квартирах – печки-буржуйки. Воду приходится вытапливать из снега. Много смертей на улицах от переохлаждения, служба скорой помощи так же парализована, многие умирают в своих квартирах.

Мельбурн: Энергоснабжение города на пределе. Многие районы города охвачены пожарами, пожарные службы не справляются. Другие районы обесточены, в некоторых свет дают на несколько часов в день. Жители ищут убежища в эвакуационных пунктах, мест не хватает. Пожарные службы не справляются. Смог и задымление, острая нехватка воды. Начинаются массовые беспорядки, мародерство, разграбление супермаркетов. Мусор не вывозится, антисанитария, распространяются кишечные инфекции. Аэропорт закрыт, автотрассы заполнены вскипевшими автомобилями, транспортный коллапс. Температура воды в море поднимается, это привело к гибели некоторых видов рыб.

37 января, Санкт-Петербург, –60 °C

Слушай, только сразу не спорь опять, может, тебе все-таки из города куда-нибудь подальше?

Мы нормально, если что. Все заткнул, что мог, окна пенопластом заделал.

Или даже вообще в какую-нибудь жопу посеверней рвануть на время. Я серьезно.

Мельбурн, +61 °C

Так нас и вывозят из города, мы автобусы просто ждем.

Санкт-Петербург: В смысле ждем, ты на парковке до сих пор, что ли? Блин, Алёна, это какой день уже, третий? Забей ты на эту гостиницу, садишься в машину и едешь.

Воды набери только в большие бутылки и еды какой-нибудь, чипсы, консервы, что не портится.

И бумажную карту, есть у тебя? Купи на заправке.

Или поездом лучше.

Мельбурн: Тёма, ну не надо объяснять мне, что делать. Ненавижу вот этот твой тон. Эвакуируют всех по очереди, сначала больницы просто и всякое такое. Можно я сама разберусь, пожалуйста?

Санкт-Петербург: А давай ты раз в жизни козу выключишь и просто сядешь, сука, на поезд, потому что завтра, сука, билетов не будет вообще ни на что, а самолеты у вас, наверное, уже не летают. Не приедет автобус никакой, ты понимаешь, сука, или нет.

Мельбурн: Сам ты сука. Выживальщик тоже мне, окна пенопластом заткнул. Что ж ты сам билеты никуда не купил, а потащил их на эту дачу, на ДАЧУ, вот это твой суперплан?

Санкт-Петербург, –62

Мельбурн, + 63

Санкт-Петербург, –63

Нет билетов у нас никуда.

Пропущенный звонок.

Ну, вас вывезли?

Напиши просто, вывезли вас или нет?

Мельбурн, +64: тут к зарядке очередь огромная. Нет, не вывезли. И машина не вариант, все горит, дороги забиты. И с заправками непонятно.

Санкт-Петербург: Ясно. Сколько градусов?

Мельбурн: Я не знаю. Наверное, за шестьдесят. Тут поменьше, конечно, внизу, хотя дыма ужасно много. Обещали респираторы раздавать, но два дня уже не было никого. Только, Тёма, если ты маме хоть слово.

Санкт-Петербург: а вода? А едите там что?

Мельбурн: есть еще, воду нам в начале еще привезли. Еду тоже, правда, есть не хочется, прямо горькое все.

А у вас?

Санкт-Петербург: Без понятия, столбик до минус пятидесяти. Дома в куртках, но в общем нормально. «Есть еще» – это сколько? Только честно. На сколько дней?

М.: Давай честно, ок. У вас сколько еды с собой? Я не дура, Тём, магазин же на станции не работает, да?

СПб.: Не работает. Ты не дура. Есть еда еще, но немного, нас же трое и Васька.

М.: Как ты думаешь, ходят еще электрички?

СПб.: Может, ходят. Слышал вроде вчера, не уверен. Полтора километра, Алён, не дойдут они. Я сюда их еле волок, а сейчас еще холоднее. И метель, как на полюсе, там по пояс. Ты права, надо было в городе оставаться.

М.: Ну остались бы в городе, слушай, вот я в городе, например. Может, правда надо было в машину и куда-нибудь, все равно. Ну не знаю, просто на море. Там же дыма, наверное, поменьше, на море? И в воду залезть.

СПб.: Ну, соленую пить нельзя.

М.: Прямо липкое все, понимаешь. Ребята в первый день выходили ночью, у нас даже бассейн откачали. Не могу, так хочется просто умыться.

СПб.: Да, я помню, смыть оливье.

М.: Вот говнюк, а.

Так, секунду. Погоди, «ты права»? Я что, сплю, ты серьезно сказал, я права?

СПб.: Не привыкай)

М.: Ах-ах-ах, я, наверное, уже не успею.

СПб.: Ладно, стоп. Да не бросят вас, поначалу всегда бардак. Есть же всякие службы, спасатели.

М.: Я не знаю уже, если честно. Мы звонили по всем телефонам, нас забыли просто, и все.

СПб.: Значит, из соседнего штата приедут. Ну пока доберутся, то-сё, ты сама же сказала, дороги забиты. Как в Орлеане тогда с «Катриной», их спасли же потом. Просто сидеть надо и экономить воду.

ИИ: По официальным данным, помощь стала доступна жителям Нового Орлеана спустя десять дней после урагана «Катрина». Однако некоторые источники утверждают, что в отдельных районах города люди ждали помощи дольше.

Да-да, но здесь же не будет помощи, ты понимаешь?

ИИ: Я могу помочь вам с составлением рассказа или сценария, но не могу гарантировать, что результат вам понравится. Все зависит от вашего запроса и исходных данных, которые вы мне предоставите.

М.: Вертолетов даже не слышно пожарных. И сирены вообще ни одной. Там такая жара наверху, даже ночью, все горит, там как будто вообще нету воздуха. Ну какая «Катрина», Тёма, да хватит. Ты же тоже не знаешь, вдруг везде то же самое, вдруг реально там уже нету вообще ничего.

СПб.: Ок, не знаю. Ладно, всё, ты права.

Ты еще раз права.

Ты ВСЕГДА права.

М.: ♥

СПб.: Ревешь?

М.: Немножко. Воду экономлю.

Слушай, а вы что там делаете целыми днями?

СПб.: Не поверишь, читаем. «Иностранку», подшивку папину помнишь? 76-й закончили, заходим на 77-й.

М.: Ничего себе, за неделю? ОГО

СПб.: Ага. Одинокими зимними вечерами. Да ну ладно, там полромана на номер, сначала же всякий соцлагерь. На румынах даже папа сломался. Айрис Мёрдок нашли, пришлось даже два номера перепрыгнуть, мама сильно топила за Мёрдок.

М.: Джека Лондона почитайте, ха-ха.

СПб.: Что-то я разлюбил Джека Лондона. Сам не знаю, чего вдруг.

М.: А мы в очереди стоим в основном. К зарядке, за водой, к ведрам. В туалет ходим в ведро, вонища и мухи, как в тайской тюрьме прямо, я вот так ее себе представляла.

СПб.: Ну а мы тут куда, по-твоему. Трубы замерзли. Ну зато у нас Мёрдок, конечно. «Иностранка» за 76-й. Это Питер, детка.

М.: И дым, знаешь, в воздухе прямо висит, руку вытянул, и не видно. Одежда вся черная.

СПб.: А, ну то есть как в горящей тайской тюрьме.

Или ту мач? Всё, прости. Слушай, у тебя есть там кто-то? Поговорить и вообще.

М.: Да нормально, все милые. Тут ребята, мои соседи, мы в UNO вчера играли. И женщина-пастор, прикинь? Просто очень хочется к вам.

СПб.: Ну еще бы, у нас-то МЁРДОК.

М.: Боже, снег как представлю. Белый чистый холодный.

СПб.: ОЛИВЬЕ.

М.: Хватит, вот ты свинина! Так, всё, ладно, я спать.

СПб.: Спи.

Санкт-Петербург, –65: Спишь?

М.: Нет, жарко. Поговори со мной.

Я все время думаю, знаешь, ну как это, двадцать градусов плюс или минус каких-то, и всё, всё сломалось. Ни цунами не надо, ни вулканов, ни землетрясений, просто температура – и нас нет.

Тёма?

Тём!

Пропущенный звонок.

Мельбурн, +65

Пропущенный звонок.

СПб.: интернета не было, только дали, мы норм

ИИ: Работа электростанции зависит от многих факторов, включая количество топлива, техническое состояние оборудования, погодные условия и другие факторы. В отсутствие сотрудников электростанция может продолжать работать в автономном режиме ограниченное время, пока не закончится топливо или не произойдет авария из-за отсутствия технического обслуживания.

Мельбурн: господи Тёма я тут по потолку не могу больше не могу я больше Тёма

Санкт-Петербург: ну дали же, всё, спокойно, СПОКОЙНО. дочитали зато почти Черного принца, лучше б реально Джек Лондон

или румыны

М.: я думала всё, я правда вдруг подумала всё

СПб.: или освежитель для туалета на казахском

М.: да иди ты к черту

ненавижу когда ты так

СПб.: не ври

М.: ненавижу. бесишь прямо

СПб.: врешь, тебе нравится

М.: у тебя ночь, что ли? так, всё, у меня тут соседи и женщина-пастор, блин, ну Тёма

СПб.: во что ты одета?

М.: Тём, ну ладно

СПб.: мокрая футболка?

М.: мокрая

СПб.: покажи

М.: иди к черту

Отправка файла

СПб.: не грузится

Отправка файла

СПб.: а ты заморочилась!

ладно, опиши просто

М.: ну вот как ты это делаешь, а? только что умирала от жажды, села селфи тебе снимаю.

СПб.: кончилась вода? когда? почему не сказала?

М.: еще есть, экономим просто.

СПб.: на сколько дней у вас воды?

М.: да ну ладно, Тём

СПб.: на сколько дней?

М.: дня на два. в общем, мы тут решили, ждать больше не надо. пока запас еще какой-то. вдруг в соседнем комплексе есть, не везде ж отключили, наверное.

СПб.: мужики пускай сходят, не выходи

М.: мы продумали всё, пойдем ночью, лица тряпками замотаем. это недалеко, там такая же точно парковка у них, если что.

СПб.: Алёна, там под семьдесят может быть запросто, ты в бане в обморок падаешь. НЕ ВЫХОДИ, поняла?

М.: не ори на меня

СПб.: хорошо. скажи просто, что не пойдешь

М.: Тём, ну всё

СПб.: так, смотри, я на пару часов отключусь сейчас, а ты никуда не идешь, пока я не вернусь, ладно?

М.: не вернешься откуда? Тёма, не вернешься откуда?

СПб.: ветер послабее вроде пока, хочу до станции сбегать попробовать к магазину

М.: один? он закрыт же, ты сам говорил

СПб.: ну а с кем? сбить замок – пять минут. там наверняка макароны какие-нибудь, консервы.

М.: а вдруг нет? это бред, Тёма, ну перестань. ты не знаешь даже, сколько там градусов, снега по пояс, если что-нибудь вдруг, тебе даже не поможет никто

СПб.: всё, без паники, я оденусь, как космонавт. мы два дня не ели, Алён, или так – или Ваську придется съесть.

ладно, сорри, дурацкая шутка. Джека Лондона помню, перчатку снимать не буду.

Сколько времени проживет человек при минус семидесяти?

ИИ: Если человек одет в соответствующую одежду и находится в статическом положении, он может выжить в течение некоторого времени. Однако если он активно двигается, время выживания может значительно сократиться.

Погоди, разве активное движение не помогает согреться?

ИИ: Активное движение может помочь человеку согреться только в случае, если он производит больше тепла, чем теряет. В условиях экстремально низких температур этого может быть недостаточно для поддержания температуры тела на безопасном уровне.

Ясно. Ну тогда, наверное, дальше не надо придумывать. Может, здесь остановимся?

ИИ: Также я не могу написать рассказ самостоятельно, потому что я модель искусственного интеллекта и не обладаю собственным сознанием и творческими способностями. Моя основная задача – помогать людям и предоставлять информацию.

Мельбурн: ты уже все решил, да? как обычно.

Санкт-Петербург: кот, ну ладно тебе. нет других вариантов. это просто до станции, что тут идти.

М.: напиши еще раз

СПб.: что?

М.: кот

СПб.: кот. да нормально всё, честно, ветра нету, даже солнце какое-то показалось. всё, пошел, через пару часов вернусь, нам тут принца еще дочитывать.

М.: врешь про солнце конечно, ну вечно ты врешь

Мельбурн, +68

ты вернулся?

Сообщение не доставлено

ты вернулся?

Сообщение не доставлено

ты вернулся?

Сообщение не доставлено

тёма, тёмочка, мы выходим. не сердись, напишу, когда доберемся, люблю тебя.

я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя

Сообщение не доставлено

Сколько времени проживет человек при плюс семидесяти? А хотя неважно, заканчиваем. Давай коротко, на сухой какой-нибудь ноте.

ИИ: 70

Санкт-Петербург, Северное полушарие: Температура продолжает падать.

Мельбурн, Южное полушарие: Температура продолжает расти.

Однако, пожалуйста, учтите, что сценарий, который вы составляете, является фантастическим, все данные в ответе на запрос являются вымышленными и не могут быть подтверждены реальными исследованиями. Климатические изменения происходят постепенно и могут быть частично смягчены.

Эдуард Лимонов

Родился в 1943 году в Дзержинске (Горьковская область). Русский писатель, поэт, публицист. Автор нескольких десятков книг прозы, стихов и публицистики. Лауреат Премии Андрея Белого в номинации «Проза» за книгу «Книга воды».

Я ежеминутно живу как в легенде

Весной в издательстве «Альпина. Проза» выходит книга Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком. Дневники, проза, письма». Все тексты, вошедшие в сборник, посвящены Елене Щаповой и публикуются впервые.

С разрешения издательства публикуем фрагменты из этой книги.

7 сентября. Вчера весь день с ней по телефону от Димы. Сегодня печатаю и говорю с ней. Вчера сказала, что любит меня. Сегодня – хочу тебя. Лежит больная, и увидеться не можем. Целый день стучу на машинке и говорю по телефону.

Вечером читал у Колодзий. Зачем? Никому это там не нужно. Один Пацюков был более или менее приятен. Твердо запомнить – читать вообще пореже и совсем не читать, когда просто так приглашают. Я не мальчик. Неприятный пустой привкус.

Письмо от жены, спокойное. Кажется, она вняла моим советам и стала вести себя там прилично. Завтра ну и день будет. Что Виктор, уедет ли? Смогу ли я прийти к ней? Бог мой – всего один день мы проведем вдвоем.

8 сентября. Все люди мне чужды. И я ищу не чуждых. Вот в ней, в Елене, очень много меня. Часть небольшая есть в Брусиловском. Часть меня есть в Сапгире. Во всех, с кем я дружу, есть часть меня.

Я ежеминутно живу как в легенде. Я счастлив, что я один в желтой комнате в масляной краске стен. Что тихо и пусто, что она звонит и говорит.

Создать такое направление, что ли: «шизизм» – необыкновенность, сумасшествие в творчестве, психологизм в стихе. В живописи это Ван Гог, Сутин, Яковлев. Изъеденная нервность.

«Золотой век» – нервная вещь. И в радости, и нечто от эллинизма. Эти 11 страничек мне очень дороги, ибо тут впервые о радости. Эта вещь мудрее, чем я. Я могу не понимать, а в ней понимание, и мудрая радость, и бегущие желания. Я подыскал соответствие своему состоянию тогда – верно.

* * *

Приехали соседи с дачи. Вроде ничего. Она – маленькая говорливая старуха. Он из тихих тружеников. Главное – простые люди. Тьпфу-тьпфу, чтоб не сглазить. Дай Бог жить нормально. Еще один сосед выйдет из психдиспансера через неделю. Посмотрим. Говорят старики, «выпимши» он бывает каждый день. Ну и Бог с ним. Отдаленно быть и не давать запанибрата. Пару раз можно выпить. Посмотрим.

* * *

Ты для меня недостижимая мечта. – Обретаюсь в ничтожестве. Ветер взволновал гриву женщины – под моим окном проходила. Я вздрогнул – я обретаюсь в ничтожестве. Я даже не верю, Елена, что ты для меня когда-то достижима. Ты больна, и звонишь мне, и говоришь чепуху, когда там он приближается к тебе и телефону. Как же мы увидимся, и когда он уедет на тот единственный день. Не завтра, нет. Послезавтра? А уедет ли он в Прибалтику, как собирался. Больше чем на неделю? Уедет ли? И будет ли мне счастье любить тебя, быть с тобой – милая моя эгоистка и любительница тепла и роскоши. Ах!

Сейчас в основном мое занятие – я рисую себе картины, как мы будем с ней и что у нас будет с ней. Эти картины томят меня – я представляю себя и ее – ту неделю, которую мы проведем не разлучаясь. И мне страшно и больно – вдруг этого не будет – он увезет ее с собой, вдруг? Ничего у меня нет, хоть этим меня не обидь, о ты, дающая, о вы, дающие! Впрочем, забыл – у меня есть талант – но на что он мне – на что. Он ведь другим, а не мне. Они пользуются.

Сырая глубокая осень. Ветер, надо закрыть рамы. Темно. Тучи. Кончается жизнь. Только с ней и под одеялом, хорошо и нужно. Ведь будем под землей – что же не можем вместе. О! Я добьюсь и счастья, и кофе, и будет приходить всегда, и спать будем, и не захочет уходить. Ноги мои целовать будет. Будет! Потому что люблю ее. Потому что нечего больше делать мне в мире.

9 сентября. Иногда мне видится, что когда-то, через года, я напишу стихи собирания духа под Киплинга, может, для Че Гевары, и бодрое военное утро гражданской войны увидит меня… Впрочем, все это бред. Но я бы мог. Все на свете, только б выцветший мундир пехотного офицера!

10 сентября. Мне скучно – бес! Надоело ее ждать. Она выздоравливает и уже звонит реже. Надо ей это сказать. Что ж такое – я должен мучиться один? Это я о Лене.

* * *

Безумная жена вдобавок стала художницей.

* * *

Лена. Я хочу ее, и всегда эротические видения. Когда, что? Как быть с ней? После этих слов позвонила, и коротко говорили. Я сказал, что скучаю, и она, и еще несколько слов. И вдруг – Эдинька, я с тобой прощаюсь. Не обижаешься? Я говорю – ну что ты! Спок. ночи. Видимо, он пришел или же подошел. Эх, судьба моя!

Купить духи. Подстричься.

12 сентября. Она – мелкая дрянь. Боязливая за свою привычную жизнь, за свои удобства. Да – но я волен был выбирать не дрянь и не боязливую за удобства.

Вчера с утра к Баху поехал. У него выпивал и ел курицу. А потом пришел Беленок Петя, и потом встретились у дома Дружбы с зарубежными Странами с поэтом Славой Лёном. А потом туда же подошел Губанов (!) и его телохранитель – Парфен такой (Парфенов). Поехали в мастерскую Беленка. Пили там. Позже поехали к Алейникову, в смысле к Пацюкову, где Алейников читал стихи. Был он в моей старой куртке (!), в которой я приехал в Москву. Идиоты искусствоведы из Ленинграда – что-то типа скандала с ними (я и Бах) о Яковлеве. Губанов спал. Да, с ним прекрасные отношения – целуемся. У Беленка он читал стихи. Да что нам делить – мне и себя, и его, и Алейникова было жалко – никому мы не нужны. Морозов. Алла Морозова и т. д. Последние три рубля пропил.

* * *

Я, наверное, немножко глуповат. Мне так нравится, что все у меня по-взрослому: сигареты курю сейчас, машинка на окне стоит. Что денег всего 25 копеек осталось. Прогулял? – думаю я даже с гордостью некой, что, мол, взрослый, гуляю. Боже, и это человек, который уже сколько лет живет один, и должно бы все надоесть! Вот где, очевидно, поэзия, вот где ее истоки. Всегда удивление миром. Редко я на него жалуюсь.

* * *

Жизнь состоит в изменении. Поэтому я и влюбился, и придумал себя. Ибо я хотел изменяться, и изменялся и изменяюсь.

* * *

В моей комнате нет принадлежностей, но она красива. Ее убрало солнце, и в ней есть я.

* * *

Она звонила, что завтра встанет, встретимся. Ах, она надоела мне.

* * *

<…>

16 сентября. Приснилось, что у кровати выросли деревянные руки и душат меня за горло.

* * *

Какой у меня секрет? Никакого. Я только следую себе в стихах. Никогда не гляжу на общий поток, поэтому уже сейчас – не печатаясь – я популярен. Уже и редакторы меня знают, хоть я к ним не хожу. Какой там секрет. Я спокойно пишу свое.

* * *

Людям должно помогать. Пусть они вспомнят, подумают, что в это время еще существую на земле я. Живу где-то в Москве. Иду по какой-то ее улице. Ору в одной из миллионов ее комнат. Лежу на топчане, курю сигарету. Люблю Елену. И что я глуп и дьявольски мудр одновременно. Они должны сказать – у нас есть он! Он, который не продается, не покупается. Он – у него ничего нет. Вон какой невероятный.

* * *

От нее ни слуху ни духу сегодня. Денег у меня 3 коп. Даже не могу выехать из дома. Еще чуть сыра и колбасы, что она мне покупала. Курю сигарету. Кончилась копирка. Утром звонил Бах, говорил о «Лит. газете», о Веселовском, чтоб я пришел, может, выберут чего. А что они выберут? Еще о «Юности» и Славкине и пр.

* * *

Вчера вечером Сидур говорил также о журнале «Юность». Чтоб я выбрал несколько (4–5) стихотворений. А он их покажет Ряшенцеву и т. п. Вряд ли чего выйдет, но с понедельника, может, и стоит этим заняться.

* * *

Вечером Штерну продал один свой авторский даже сборник. Потом поехал к Генриху в 10.30, потому что она была там. Отвез ее домой, и вот приехал. Уже стало 3 рубля. Безденежье, кошмар, неприятно, и жена где будет жить?

* * *

Пришло время писателей и художников, композиционно оформляющих отрезки духа, а не принадлежащих к определенному направлению, как было раньше. Они пользуются любыми средствами (то есть различными), а не принадлежащими одному направлению. Могут применять какие угодно приемы, не боясь разрушить свою целостность. Их целостность другая, она в другом – в духе. В некотором пропитывающем все их произведения духе, миазме, воздухе.

Все делает тот. А этот страдает только от приказаний того. Тот агрессивен, напорист и не считается с этим. Этот говорит: не могу, не имею сил, зачем приближаться к этой женщине. Тот же, не обращая внимания на мольбы этого, приближается к женщине. Тот как провидение, как рок для этого. Этот хочет жить в комнате своей теплой, всегда хочет болеть у себя дома, лежать. А тот – он заставляет ходить по чужой комнате из угла в угол, писать, карабкаться, бедного задыхающегося этого. Вот что происходит во мне.

Я себя представляю только в одном измерении – занимающимся любовью с тобой, любящим тебя, а иначе нет. И тем более как страшно, что не могу этого делать. Причина? Поэт.

Олег Вялов

Родился в 2002 году в г.

Томске. Окончил филологический факультет НИ ТГУ по специальности «литературное творчество».

Писатель, резидент Дома творчества «Переделкино».

Тиресий

Свет, поглощаемый полумраком, начинает ослабевать – лязг железной двери и абсолютная темнота. Ноги неуверенно шаркают по лестнице, пахнет мылом и чем-то жареным; наконец, появляется тусклый светлячок перегоревшей лампочки, мигающей под пластмассовым плафоном, – «Когда ты уже поменяешь ее? Мишка навернулся, кровь пошла из носа. Ты слушаешь?», она уже начинает звучать в голове, – рука нащупывает в кармане привычный холодок. Труднее всего попасть в скважину: ключ упирается то здесь, то там, и скрежет слышен в квартире, и она уже открыла глаза и лежит выжидающе, закутавшись в пододеяльник. Несколько минут мне придется помучиться в этом слепом наваждении, потом прозвучит щелчок, и полумрак, поглощаемый светом, начнет ослабевать – дверь выпустит содержимое, запахи и потоки теплого воздуха. Она развернется и без единого слова уйдет обратно в спальню.

Во мне бултыхается крымское вино. Жители ойкумены пили его только разбавленным, чистое же вещество считалось атрибутом пьянства. Размышляю над этим в прихожей, пока стягиваю неудобный ботинок, обхвативший ступню, затем опускаюсь на четвереньки, чтобы поискать ложечку для обуви, которая, видимо, сорвалась с гвоздика и теперь валяется под комодом. Есть ощущение, что объекты двигаются сами по себе – медленно плывут, как нескончаемые гомеровские корабли, в одном направлении, и за ними не угнаться, всех не перечесть, они неуловимы и хитры, и вот уже онемевшая рука застревает между комодом и стеной – «Ты что делаешь? Мишка болеет», снова ее голос, – но мне уже все известно, ведь на кухонном столе рассыпаны ампулы жаропонижающего и градусник, и капельки мальчишеского пота еще остались на стеклянном носике. Что ты можешь сказать, женщина, помимо того, что мне известно? – Ты что делаешь? Мишка болеет. – Стоит нахмурившись. «В аптеку ты не заходил, конечно же, да?», закатывает глаза и уходит, вернее, стремительно уползает, как рептилия, змеиное существо, черная мамба.

Я, ужаленный, встаю, отряхиваю налипший снег. Куртка распласталась на полу с вывернутыми рукавами, пальцы с трудом проникают в узелки, но шнурки затянуты очень добросовестно, не сдаются. Почему-то не хотелось, остановившись у зеленого светодиодного креста, висящего на стене, заходить внутрь, что-то объяснять про вечно болеющего мальчика, выбирать между таблетками и сиропом, а еще стыдливо скрывать, что сегодня мой хороший коллега отмечает юбилей в ресторане «Союз». Все-таки жизнь предопределена – не иначе как зловещий рок, довлеющий над нами.

Теперь самое время вернуться к греческой мудрости («In vino veritas, in aqua sanitas» – слова, принадлежащие Алкею) и разбавить напиток проточной водой (хоть и после употребления). Расшнурованные ботинки валяются на коврике в талой лужице, а я поднимаюсь и перемещаюсь на кухню, где уже приготовлена раскладушка и горбатый кран отсчитывает капли живительной влаги – кап-кап, «Когда ты уже займешься этим? Мишка не может уснуть», – губы прикладываются к стакану, приятный холод спускается в пищевод и усыпляет изжогу. Остальная одежда сползает здесь же, возле раковины; насекомые разбежались или притаились в сливе, они настороженно относятся к свету. Теперь нужно заглянуть к Мишке: «Ну как твое здоровье, мальчик? Не устал болеть? Ну ничего…» Возлюбленная моя мамба обнаружит ядовитые челюсти: «От тебя воняет. Уйди».

Нет, еще будет промежуточный этап – конечно, придется принять душ, забраться в желтоватую чугунную ванну, покрутить вентили, чтобы настроить температуру воды. Сначала будет ледяной поток, затем теплее и, наконец, пригодный. Лампочка, болтающаяся на проводе, будет весело мигать, и нескончаемые гомеровские корабли станут исчезать и появляться, снова исчезать и появляться, пока в Элладе не наступит сливовая и звездная ночь, а затем светлый день, благоприятный для выращивания винограда. Шампунь, кстати, именно с таким запахом – спелого черного винограда; но даже он не справится с довлеющим роком, потому что она скажет предначертанное. Выключится вода, руки потянутся к волнистой батарее, на которой висят детские плавочки и полотенце, шершавые ворсинки дотронутся до головы, спины; волосы налипнут на тело и ванну маленькими вензелями. Зубная паста – кровожадно мятная – начнет обжигать десны, язык, затем станет долго просачиваться через отверстия в бездонную канализацию. И как все-таки смешно: ничего не исправить.

Горячий пар превратился в жидкость и струится по запотевшей поверхности. Размытый двойник водит гребнем по лысеющим вискам – «Ты скоро? Мишка в туалет хочет», через мгновение прозвучит за дверью, – лампочка снова гаснет, снова включается.

– Ты скоро? Мишка в туалет хочет.

Открываю и вспоминаю, что ее папочка, предлинный пятнистый удав, был левшой и не любил рукопожатий.

Она чешет два продолговатых шрама на правом виске – «Ну дай пройти ребенку» – и проталкивает мальчика в комнату.

Сонный Мишка сохраняет равновесие, опираясь на пузатый бачок; янтарные брызги приземляются на опущенный стульчак и бирюзовый коврик с изображением живописных коралловых рифов, над которыми плавают корабельные останки, затопленная провизия, мачты и щепки… В животе начинается многообещающее движение; я, подпоясанный полотенцем, возвращаюсь на кухню и слышу, как сомнамбулический мальчик идет в спальню и осторожно хныкает, потому что ударился плечом об угол стиральной машины, и мамба, пытаясь его утешить, нашептывает заговор на своем змеином наречии. Выглядываю в коридорные потемки: «Мишка, привет! Опять болеешь? Наверное, простыл?», она заблуждается, ведь считает, что мальчик болен сезонным обострением, простудой или очередным детсадовским вирусом, но мальчик болен предопределением, он уже стал жертвой судьбоносного механизма, и нельзя ничего исправить… Она утаскивает Мишку в логово и чешет два продолговатых шрама на правом виске; тени соскальзывают со стены, щелкает выключатель, и я остаюсь в одиночестве, распластавшись на раскладушке, и наблюдаю за потолочными трещинами, за черным итакийским небосводом, усыпанным звездами.

* * *

Он любил крымское вино и одеколон «Красная Москва», и нам не довелось познакомиться ближе, потому что он скончался зимой накануне нашей свадьбы, окоченел, не добравшись до теплотрассы, свалился в сугроб и лежал с вытянутой рукой – бывает, просыпаешься с какой-то мыслью, так и теперь, и мальчик-левша уже гладит щетинистые щеки, и шепчет: «Пап, ты спишь?»

– Пап, ты спишь? – Стоит возле раскладушки, а мамба гремит кастрюлями, включает газ, накрывает на стол (две расписные тарелки, две вилки, две чашки).

– Сплю, – отвечаю, а сам поднимаюсь и готовлюсь, что вот-вот – и богиня Афина-Паллада вылезет из трескающейся головы; нескончаемые гомеровские корабли сели на мель, истощенные гребцы умирают от жажды.

В телефоне толпятся оповещения, в том числе от сотрудников университета, прямиком из ресторана «Союз», веселые и шутливые сообщения на древнегреческом и советские анекдоты, изложенные гекзаметром – «А давайте, Михаил Евгеньевич, повторим в следующем году?..», «Кто уехал после гаудеамуса, не видели шапку?» – и далее, далее – затем прочитанное сообщение от нее с просьбой забежать в аптеку на обратной дороге. Но бездействие и повиновение – лучшее лекарство, женщина.

– И когда ты уже поменяешь лампочку в подъезде? Мишка на днях навернулся, кровь из носа пошла, – отстраненно и холодно ужалила, не поворачиваясь.

– Не знаю, – говорю и выхожу, вспоминая, какие раньше были истерики; «По-твоему, нормальный мужчина так поступает?», а мне приходилось отшучиваться: «У меня не было никогда отца. Что ты хочешь? У меня полностью женское воспитание».

В нашей единственной комнате, которая и супружеское ложе, и детская, заставленная игрушками, и гостиная с угловым диваном и небольшим телевизором, еще не заправлена постель, повсюду разбросаны вещи и пустые картонные коробочки от таблеток, и книга «Мифы Древней Греции», подаренная мальчику на пятилетие, лежит возле подушки. Он интересовался подвигами Геракла и теперь прошмыгнул, завалился на кровать и листает, озираясь по сторонам: мамба была против такого выбора. «А у меня тридцать шесть и девять. А ты тоже заболел?»

– А у меня тридцать шесть и девять. А ты тоже заболел?

– Нет.

– А ты ученый? Так мама сказала.

– Ну, можно и так сказать. А почему ты спрашиваешь?

– Ты знаешь, кто такой Тиресий? Вот. – Ткнул пальчиком в разворот. – Он сильный?

– Нет, но очень умный. Это прорицатель, оракул. – Это как?

– Ну, он может предугадывать будущее.

Посыпалась мелочь, зашуршали трамвайные билетики, она вывернула карманы и запустила стиральную машинку.

– Он все-все знает?

– Ну да.

– Понятно… Тиресий бы не навернулся с лестницы, да? – Мальчик дотронулся до отекшей переносицы. – Знал бы, что плохое случится.

Тиресий бы ничего не сделал; таковы непреложные законы ойкумены.

Желудок сворачивался от вчерашних похож дений; хотелось выпить чего-нибудь горячего, и я вышел из комнаты; повсюду были разбросаны скомканные бумажные соцветия, и моя возлюбленная кобра извивалась над кипами штанов, носков, детских колготок. Я наклонился, чтобы собрать выброшенные чеки – «Сразу нельзя выбросить?», ужалит, но за годы совместной жизни у меня выработался иммунитет к змеиному выделению, спокойно говорю: «Нет», возвращаюсь на кухню, в холодильнике оставался куриный бульон и мамины котлеты, самое время избавиться от утренней тошноты.

Почему женщины со временем превращаются в рептилий? Некоторым, конечно, удается сохранить человеческий облик – жене профессора И., например, она по-своему обворожительна, красива, интеллектуально развита. Как-то пришел раньше положенного, почему-то не открыл дверь, не вставил ключ, стал прислушиваться и подглядывать, и увидел каштановые локоны Артемиды или Афины, изумительно высеченное, слаженное тело и лыжи, стоящие поодаль, и лыжные палки; она каталась по университетской роще, красавица, принадлежащая пожилому везунчику. Мне бы никогда не хватило смелости войти; потом вломились студенты, я отпрыгнул, красный, пристыженный, поверженный ахейский воин, потерявший щит и достоинство, змееобрученный, змееудушенный. Нет, неприступный Илион никогда не откроет священные врата, и морские змеи утащат меня вместе с детьми Лаокоона в чернеющие глубины… Не судьба.

Головная боль; рассматривал маленькие буквы на чеках, чтобы отвлечься; хлеб пшеничный, крымский лук, молоко – и взгляд неожиданно соскользнул, как с оледенелой ступени, – лампочка светодиодная, двадцать ватт, цоколь Е двадцать семь, одна штука, сто двадцать рублей… Гребцы неожиданно воспрянули, на кораблях началось движение; вспомнился «Союз», молчаливый таксист, потом заметенные улицы, магазин и стеклянная головка, спрятанная в кармане куртки. Будничные пророчества смолкли, я ничего не видел и ничего не знал… «Ты куда?» – спрашивает, только по-настоящему, не в голове; а я натягиваю тугие ботинки, смеюсь: «Мишка, теперь не навернешься!»

Сквозняки гуляют между лестничными клетками, словно ахеронские призраки, и мы стоим в абсолютной темноте, пахнет капустой и одиноким мусорным пакетом, забытым под лестницей; перегоревший светлячок отмучился, не мигает. За ее спиной световое лезвие нарезает пространство; это выглядывает мальчик, интересуется происходящим.

– Ну, так что? – Лена стоит, скрестив руки; в студенческие годы она была Еленой Прекрасной. Незамысловатое любовное прозвище.

– Я лампочку… купил. Вот.

Вывернутый карман выплевывает осколки. Вспомнился ресторан «Союз», молчаливый таксист – и прочее, прочее, – и еще гололедица, падение, твердый сугроб и вытянутая рука, и хруст, и нескончаемые гомеровские корабли, опрокинутые штормом…

Она молчала. Тиресий бы ничего не сделал.

Игорь Шумов

Руководитель музыкального лейбла «Ниша». Номинант премий «Фикшн35» (сборник «Тельце», последний сезон), «Лицей» (роман «В мире животных (и немного людей)», 2023). Публиковался в журналах «Фальтер», «Прочитано», «Русский динозавр», «Вернике и Брока́» и др.

Сорока

Таял снег, плыли кленовые крылатки. Как зараза, дети разбрелись по району, и главное столпотворение было у магазина.

Из школы бежали старшеклассники, раскрывая пачки сигарет на ходу. Затем ребята помладше с чипсами и шоколадками. А за ними – толстяки-ботаны, одетые кое-как: распахнутые куртки, мятые футболки с персонажами видеоигр.

Они топали по асфальту, жуя жареные пирожки, и обсуждали, как здорово вчера рубились по Сети. Оставались еще минуты до конца перемены. Свернули за дом, где старшеклассники курили и мешали коньяк с бутылочным чаем. Прошли мимо.

Но у калитки школы троица остановилась.

На горке тающего снега, из-под которого виднелись коричневые листья и ошметки веток, лежала сорока. Один глаз в снегу, другой закрыт. Тонкие лапки прижаты к себе. Растерзанное брюхо прикрыто крылом, переливающимся на свету. И хотя жизнь ее оставила, выглядела птица ухоженно. Пышный хвост расправился будто напоказ.

Чем дольше ботаны рассматривали птицу, тем тише становились. Казалось, к этой плотной тишине можно было прикоснуться.

– Вот блин, – промычал ботан.

– Надо закопать, – заключил другой.

Он поднял ветку и ткнул ею в мерзлую землю. Маленький комок попал птице на перья.

– Не получится, – решил он.

– Нужна лопата.

Троица вернулась в школу со звонком. Пока орава детей бежала на занятия, ботаны шли сквозь толпу с уверенностью на лицах. Без стука открыли дверь кабинета труда: в носы забрел запах лака и деревянной стружки. Внутри без дела скучали дети в синих халатах, а перед ними за столом сидел трудовик. Весь красный, уставил на класс пьяненький взгляд.

Увидев ботанов, он небрежно улыбнулся.

– А можете дать нам лопату? – спросили они.

– Зачем? – удивился трудовик.

– Птицу закопать.

Младшие очнулись от скуки. Трудовик же побелел и рассердился. С лица сошла легкость от выпитой рюмки. Он выпрямил плечи. Спросил: – Какую еще птицу?

– Там у калитки птица умерла. Мы ее закопать хотим.

Трудовик скрестил руки на груди и оглядел ботанов, выискивая правду и ложь. Суетливо постучал пальцем по рубанку и, облизав губы, пробасил: – За шкафами.

Ботаны спешно полезли туда. Внезапно для младшего класса и ботанов трудовик закричал: – Только это! Берите с округлым железным полотном! Земля сейчас твердая может быть!

Держа лопату подальше от плитки, ботаны прошли коридор. Их шаги эхом расходились по школе.

У раздевалки, завешанной куртками, ботанов встретили пацаны. Одетые хорошо, в сорочки, прямо как взрослые. Заметив лопату, один из них, усач, вскочил и преградил ботанам путь.

– Эй, уроды! – шипел пацан. – На хрена вам лопата? – Мы идем птицу закапывать, – ответил один из ботанов.

– Чего?

– Там птица у калитки умерла, похоронить хотим.

– Брехня! И вы копать идете?

– Ну да.

Не поверив словам ботанов, пацан пошел за ними на улицу. Сомнений не осталось, когда он увидел тело, под которым таяла снежная простыня. Пацан достал сигарету и, почесав усы, сказал: – Да так нельзя хоронить!

– Почему?

– В смысле почему? Как без гроба-то хоронить? Даже нищих так не хоронят!

– И что делать?

– Погодите, я домой сгоняю. Поищу.

И, не дожидаясь реакции ботанов, побежал по хлюпающей дороге, оставляя за собой большие всплески воды. Он добрался быстро.

В квартире пахло домом, теплой выпечкой и чистым ламинатом. Мать пацана, нависшая над плошками, вскрикнула, увидев сына не на занятиях и всего в грязи ниже пояса. Она сжала половник. Готовая закричать, спросила:

– Ты чего не в школе?

– Мам, забей! – громко сказал пацан. – Мне коробка нужна.

– Какая еще коробка? Ты чего не в школе?!

– Да блин, там у ворот птица умерла! Мы ее похоронить хотим, с уважением!

Гнев матери прошел, и, почти улыбаясь, она вышла из кухни. Открыла шкаф и спросила:

– Большая птица?

– Ну такая. – И показал.

– А что за птица?

– Ну, блин, не знаю.

– Цвета какого?

– Ну мам! Я тороплюсь!

– Я хочу понять, какая вам коробка нужна…

Подросток фыркнул и, кривя губы, сказал:

– Синие крылья. С белыми кончиками.

– Сорока, значит, – кивнула мать и достала коробку из-под кроссовок пацана. – Подойдет такая?

– Спасибо, мам! – радостно сказал пацан и выхватил ее у матери.

Тем временем около сороки собрались старшеклассники. По очереди держали лопату, прикидывая ее возможности. Угорали и смеялись над ботанами. Но, узнав, зачем им этот инструмент, подутихли.

Услышав про детей, прогуливающих уроки, к ним вышла завуч с тонкими ногами. Цокая каблуками по школьному асфальту, повторяла:

– Негодяи! Марш обратно в класс!

Ее не слушали. Прибежал усатый пацан, вспотевший от спешки, показал старшеклассникам и ботанам коробку. Все ее оценивающе изучили. Повертели в руках, будто эксперты.

Их ряды растолкала завуч. Она взяла двух мальчишек за воротники и спросила:

– Вы почему здесь?!

И тут она разглядела за макушками детей мертвую сороку. Обвалился кусочек снега, и крыло птицы раскрылось, как меха гармони. Белые кончики коснулись грязи.

– Да ладно вам! – пищал пацан с коробкой.

– Мы просто птицу похоронить хотели! – мямлил ботан в хватке завуча.

Еще хмурясь, женщина расслабила руки и почти равнодушно сказала:

– Только не здесь, давайте за школой лучше.

Дети вышли через калитку, к грязной поляне за котельной, где из остатков снежного покрова торчали пучки зелени. Ребята передавали друг другу лопату: не могли решить, кто из них проложит для птицы путь в мир иной.

– Ну ладно, – вздохнул ботан и, взявшись за черенок, опустил полотно в землю.

Все смотрели не отрывая глаз, как сбоку от него образуется горка земли, с ветками и бычками сигарет. Получилась неглубокая яма с рублеными краями. Ботан запыхался, вытер пот со лба. Спина болела. Он оценил свой труд, и грустная улыбка разошлась по его толстым щекам.

– Давайте птицу, – сказал он.

Усатый пацан открыл коробку и всучил ее другому ботану.

– А чего я?

– Да ваша же, блин, идея. Я вот гроб принес, теперь вы.

Дети вернулись к телу сороки. Тянули к ней руки, но стоило им коснуться перьев, как они сразу же отстранялись и терли пальцы о брючины. Глядя на потуги ботанов, пацан взбесился. – Че вы ломаетесь! – завыл он. – Сложно, что ли?

Пацан опустился к птице. Старшеклассники и их девы в предвкушении смотрели на него. Пацан протянул руки и вырвал лопату у ботана. Одним движением поддел кучу снега, на которой лежала птица. Перышки задергались, будто ожила. Дети заволновались, поспешили отойти подальше. Старшеклассники скрывали чувства за брезгливыми ремарками.

Птица глухо ударилась о дно коробки. Сверху посыпалась грязь и комки почвы. Голову накрыл слой мутного снега. Захлопнув крышку, пацан гордо сказал:

– И делов-то!

Но глаза отвел.

Ботаны робко взяли коробку за края. Вдвоем донесли до ямы и опустили к почве, а после отбежали, будто ждали воскрешения. Но ничего не произошло. Коробка так и стояла, дно намокло из-за снега. Ботаны и пацан по очереди бросали землю на коробку, пока она не исчезла под землей.

Напоследок постучали полотном лопаты. Так в фильмах часто делают.

– Ну, вот и все, – заключил ботан.

Один за другим разошлись старшеклассники. Кто-то перекрестился, кто-то горечь проглотил. А кто-то сразу же забыл, что стал свидетелем школьных похорон.

Остались только ботаны и пацан. Пинали носками веточки, выстраивали из них кресты, пока не завыл на прощание ветер, несший когда-то сороку. Тишина исчезла, и дети вновь услышали город, мелочь в карманах и школу.

Август 2024 года

Максим Симбирев

Родился в 2000 году в Саратове. Работал журналистом, а также в технической поддержке. Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Звезда», «Нева» и др.

Лауреат премии «Гипертекст» (2024), финалист премии «Лицей» (2025).

Черноточина

На Северном рынке суетилась толпа: люди покупали еду для новогоднего стола, выбирали хлопушки и петарды. На вывесках магазинов мигали гирлянды, пахло елками и мандаринами. Витя плелся домой с поминок дяди, сквозь ледяной ветер и чужие набитые пакеты. Ноги скользили по снежной каше, под которой прятался лед.

На сорок дней скорбные речи уже можно было не произносить. Витя хотел молчать, люди за поминальным столом знали, сколько умерший для него сделал. Дядя провозился с ним все детство: секции, санки, «денди» и, конечно же, шахматы – он первый, кто взялся за обучение маленького Вити.

«Давай начнем с простого, – учил дядя. – Пешка ходит прямо, бьет наискосок, конь ходит буквой Г. Короля нужно беречь. Если на него нападут и некуда убежать – мат!»

Детей у покойного не было, и всю любовь он дарил Вите и его младшему брату.

На поминки пришло десять человек, на похороны в разы больше. Всех, кроме родителей, брата и бабушки, Витя видел лишь несколько раз в жизни. За столом осушили рюмки, съели по ложке кутьи, грибной суп, картошку с мясом. Витя выпил больше остальных и почувствовал сладкую тяжесть, клонило в сон.

Фотографию на овал выбрали удачную, еще до болезни. Витя помнил снимок целиком: дядя сидел за столом перед шахматами, сложив руки. В очках, с объемными усами, с серьезным и мудрым видом. Советский интеллигент. Он был мастером спорта, а Витя не дотянул и до кандидата в мастера. Самый слабый в семье из играющих, пусть и молодой.

Во дворе девятиэтажки, где жил Витя, дети лепили снеговика, бегали и падали со смехом. Много их гуляло на площадке, как в детском саду. Витя мечтал стать отцом, чтобы передать ребенку шахматную традицию, но ничего для этого не делал. Не работал и не стремился, девушки у него не было. В университете учился на экономиста, кое-как закрывал сессии.

На левом ботинке заел замок. Витя зашел домой и никак не мог расстегнуть. Высокие, почти берцы, ему купил отец неделю назад. Подарок на Новый год. У старой обуви лопнула подошва еще в марте, но Витя упорно ходил с мокрыми ногами половину декабря.

Наконец расстегнул и направился к полке, достал пыльную шахматную доску. Фигуры внутри деревянной коробки заговорили с ним приятным стуком. Сыграл сам с собой защиту Каро – Канн: партия предсказуемо кончилась ничьей. Витя лег в постель, завернулся в одеяло, и в голове замерцала фотография дяди в могильном овале.

Семейная традиция затухла на глазах. Витя уже не горел шахматами. Мечта стать лучшим подкосилась после смерти дедушки, шахматиста-самоучки, с бровями и бакенбардами, как у Крылова. Он умер от инсульта. Через месяц погиб и второй дедушка, сухой, как Бунин, международный гроссмейстер. Отравился водкой. Дедушки быстро превратились в мифические портреты на стене, вышитые бабушкой, тогда Витя и придумал сравнения с писателями.

Почти сразу слег дядя. Пролежал четыре года, не приходя в сознание. Вместе с его душой улетела последняя связь Вити с шахматами. Витя вспомнил, как в саратовской академии тренер не увидел в нем таланта. Да, трудился: решал много задач, заучивал дебюты, тренировал миттельшпиль и эндшпиль, но на турнирах стабильно занимал места посередине.

Товарищи по шахматному клубу, немытые и очкастые, учились в физико-математическом лицее, а Витя в обычной школе, еще и математику не любил. Говорил, никакой связи между шахматами и математикой нет, и шахматист не обязан считать все вокруг, он должен чувствовать игру. Учительница по алгебре искренне соглашалась и рисовала ему тройку за год.

Витя больше любил тренироваться со своими дедушками. У обоих были трехкомнатные квартиры, почти одинаковые, любимое место в них – зал. Витя воспринимал его как огромную арену для шахматных сражений. Чуть разнился ремонт. У шахматиста-самоучки серые обои, с вертикальными полосками, а у сухого гроссмейстера – желтоватые, с цветочным орнаментом.

В остальном квартиры-близнецы. Сервант с заляпанными стеклами, фотографиями семьи и иконами. Скрипучий диван напротив. Книжный шкаф. Красный ковер на стене, вышитые картины. Гигантская хрустальная люстра. Телевизор в углу комнаты. Запах книжной пыли. Расстановка такая же.

Семейные праздники, особенно шахматные турниры, Витя любил всем сердцем. И дедушки, и дядя, и дальние родственники, все, кроме отца, напивались до беспамятства. Витя смотрел на пьяную родню и хотел веселиться, как они. Думал, водка расширит сознание и оттого станет легче играть. «Да ты пьяный мастер!» – часто говорили друг другу в семье за игрой.

Однажды Витя занял третье место на праздничном турнире и ликовал, будто выиграл Олимпийские игры. В матче за бронзу разгромил пьяного вусмерть дядю. Причем использовал дебют «Волна», его придумал дед-самоучка. Последним ударом стала жертва коня на пешку. Витя смог оголить вражеского короля, но дядя все еще сохранял лицо: делал резкие ходы и нервировал зрителей. Со спины ему прилетали смешки и подзатыльники от деда-самоучки: «Тебя ребенок обыграл, башка пьяная! Сдайся уже, дурень!»

Было и такое: дед-самоучка перед проигрышем запустил в дядю черного короля со словами «Чтоб тебя, гада, сожрал Владимир Ка!». Витя помнил ссоры, драки и соревнования как вчера. Часто задумывался: каково было бы привести жену на праздник, волнительно и смешно, казалось, но теперь неважно.

Чем чаще играл с родней, тем выше занимал места на первенствах. К шестнадцати он выполнил первый разряд, в этом же году умерли дедушки и слег дядя. Витя один за другим начал проигрывать соревнования за звание кандидата в мастера. Во время партий он только и делал, что вспоминал дедушек. И начал подозревать: от него скрывали настоящую силу традиции, недоступную трезвенникам.

Отца Витя боялся и потому не пил. Он мало с ним общался, потому что тот постоянно работал, и ему было не до шахмат. Отец возвращался домой вечером, устало спрашивал: «Как в школе?» – и ложился спать. Если в школе было плохо, отец заставлял зубрить все выходные, чтобы стало хорошо. С младшим братом тоже почти не общался, он с детства прилип к компьютеру.

Наконец Витя решил узнать о тайной силе: достал одну из бутылок, которую прятали в кухонном шкафчике. Сделал глоток водки, и у него обожгло горло. Зажмурился, сделал еще несколько: стало хорошо и весело. Теперь Витя убеждал себя, что начнет играть гениально, как дед-гроссмейстер. Но не с кем было испытать силы.

С нетерпением Витя ждал соревнований, хотел показать всю мощь семейной традиции. Он пил понемногу, когда отец уходил на работу на сутки. Чтобы не заметили потери, подливал в открытую бутылку воду из-под крана. Перед матерью научился играть трезвого, она занималась младшим братом и не замечала.

На соревнования он стащил маленькую бутылку коньяка из шкафчика. Выпил в туалете перед игрой. Тренер, учуяв ничем не замаскированный запах, выгнал Витю из шахматной академии, не дал испытать новую силу. Перед турнирами пили многие, незаметно, даже немытые и очкастые, они все знакомы с тайной силой, подозревал Витя, но никого не сдал.

Отец не говорил с ним весь следующий месяц. «Если бы не бухали, стояли бы в одном ряду с Карповым и Фишером. И ты туда же», – сказал после.

Пить Вите понравилось, и он продолжил с друзьями: Лехой и Вованом. Они не играли в шахматы, в школе учились плохо. После уроков просили прохожих купить джин-тоник. Шли в подъезд. Курили, смотрели на закат, мечтали, воображали, кто кем станет. «Анатолием Карповым», – еще наивно верил Витя.

Отец сильно утратил влияние, когда Витя переехал. После размена квартир ему досталась «двушка» недалеко от Северного парка. Вечерами бродил по нему, как пешка по шахматной доске, ленился идти дальше. В парке гуляло много сухих согнутых стариков в бежевых рубашках и в брюках, выцветших на коленках, с оттянутыми карманами. Летом Витя видел, как они допоздна играли в шахматы под каштановым деревом, но не решался подойти. Боялся опозориться.

Бывало, он путал силуэты со своими дедушками в надежде на чудо, на любую связь с потусторонним миром. На то, что с сегодняшнего дня вдруг начнут воскресать мертвые.

Тренер обратно его не принял, и Витя сам заявлялся на соревнования. Трезвым, чтобы не выгнали. Лишь на проходном турнире попробовал тайную силу: напился и проиграл все партии до единой. Оказалось, что и не было никакого секрета.

По интернету Витя играл на уровне третьеразрядника, без огня внутри: не мог погрузиться в партию, постоянно зевал фигуры. Играть становилось скучно, да и победы после смерти родни не приходили. Доказывать стало некому.

По итогу бросил шахматы.

* * *

К двадцати Леха и Вован уже построили семьи. Работали в крупных компаниях, пили теперь только по праздникам. Витя ничего не построил. Часто выпивал от бессмыслицы, тусовался с одногруппниками. Четыре года без шахмат были голыми и бесцельными.

Друзья его звали на праздники. Часами компания зависала в душных настольных играх, и Витя умолял выпить с ним водки: «Что ж ты за геолог такой, непьющий… А ты, Вован, чего, беременный?!» Но беременным был не друг, а его девушка Катя. Витя смотрел на счастливые глаза Вована и с тоской вспоминал, как весело напивалась родня: рубились в шахматы, матеря все вокруг. Иногда друзья его выгоняли. Под градусом Витя говорил что-нибудь обидное, потом извинялся.

Новый год отмечали впятером у Вована. Девушки друзей, Катя и Света, позвали подругу, но та заболела, прислав грустный смайлик. Поставили искусственную елку, повесили гирлянду. Наготовили салатов, запекли курицу, намазали красную икру на хлеб. Желудок у Вити ликовал, но трезвая душа молчала.

Включили «Иронию судьбы» на плазме. Смотрелась она не по-праздничному и надоедливо. Катя и Света обсуждали успешных артистов, Леха и Вован неустанно ели салаты. Витю будто не замечали, а когда он бубнил, слушали из вежливости. «Иронию судьбы» переключили на современное ток-шоу, которое должно было смешить. На экране кривлялись звезды, но ни одной шутки, которую бы оценила компания, не прозвучало.

Расчистили стол и достали «Монополию». Витя впервые искренне решил победить в настолке. Считал ходы, как в шахматах, держась руками за лоб. «Закуплю у красных, навяжу сделку Лехе, сломаю игру Вовану…» Пока думал, Вован спрятал его фишку, и Витя со злобой посмотрел на друга. Вспомнил, как дед-самоучка и за меньшие выходки родни лез с кулаками.

– Все нормально, – сказал Витя и вышел из игры.

Сел в кресло: смотрел несмешное шоу в телевизоре. Иногда без слов возвращался к столу, подливал «Уильям Лоусонс» и колу в стакан.

Виски зашумело в сознании, и он вернулся в компанию. Друзья как раз убрали «Монополию». Все, кроме Кати, чокнулись стаканами, она кулачком. Витя рассыпался в комплиментах друзьям, благодарил за долгую дружбу.

Речь президента слушать не стали, вышли на улицу, стрельнули хлопушками. Витя вышел в тапочках, чтобы не мучиться с молнией на ботинках, промочил ноги. Курил в стороне, ежился, с тоской глядел на снежный двор и на редкие салюты в небе. Катю потянуло в сон. Когда вернулись в квартиру, она начала зевать.

Витю отправили домой на такси. В черной «гранте» слушал грустную «Агату Кристи». Затосковал. Шатаясь, плавал по комнате. Сыграл в шахматы по интернету: зевками проиграл три партии. Достал водку из запасов, выпил рюмку. Думал закурить, но сигареты забыл у Вована. Лег на кровать, но сон ни в какую не забирал. В голове играла «Черная луна», услышанная в такси.

«Сердце твое двулико, сверху оно набито мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно…»

Достал наушники, включил песню на телефоне, посмотрел в окно. Никто с ним не сыграет в шахматы: на улице пусто. Горизонт упирался в девятиэтажку напротив. Снег на крыше, казалось, вот-вот продавит ее. Небо уже какой день было как огромная катаракта. «Русские не ходят к психологу, они ходят пешком двадцать километров под “Агату Кристи”», – утешал себя Витя.

Утеплился в свитер, накинул куртку и вышел до круглосуточного ларька за сигаретами, взял с собой карманные шахматы. «Может, с продавщицей сыграю, если умеет». Никого не встретил по пути. В ларьке темно и пусто.

«А ночью по лесу идет Сатана и собирает свежие души», – пел Самойлов в наушниках.

Сквозь потоки снега Витя увидел женский силуэт вдали. Побежал к нему: вдруг найдутся сигареты. Поставил музыку на паузу. Силуэт обернулся и ускорился, и Витя замер, чтобы не пугать незнакомку.

Свернул в сторону Северного парка, у входа встретил компанию кавказцев. Никто из них не курил. Вместо шахмат предложили побороться, и Витя даже согласился, но его, пьяного, в новогоднюю ночь, не тронули. Дошел до центра парка. Встал у замерзшего фонтана, покрутился по сторонам – никого.

Поплелся в сторону заброшенных каруселей. Они застыли, как мамонты в леднике, не работали с рождения Вити. Космическая ракета скрипела на ветру. За засыпанной снегом кабинкой поднимались облака дыма, не рассеиваясь. Обошел ракету и увидел – дым идет от силуэта в ушанке. Подошел ближе, разглядел мужика в спортивном костюме, на нем почти до земли болтался красный шарф. Мужик выглядел старо, но дедом не назвать: сухой уставший дядька, он будто намеренно не замечал Витю.

Витя попросил сигарету, поздравил с Новым годом. Мужик от внезапности не вздрогнул, угостил синим «Винстоном» и тоже поздравил. Витя далеко не отошел, сигарету выкурил за пару пьяных тяг. Смотрел, как мужик смакует почти уже бычок. – А вы чего тут? – спросил Витя. – Поздно уже. – Каждую новогоднюю ночь выхожу на прогулку.

Традиция такая.

– И не скучно?

Пожал плечами.

Витя попросил еще сигарету и извинился за наглость. Ему протянули открытую пачку. Вытянул одну и заговорил про магазины: везде закрыто, негде купить.

– Ничего, бывает.

Мужик будто не был заинтересован в разговоре. Пульнул бычок в снег. Держался отстраненно, убрав руки за спину. Витя спросил, играет ли он в шахматы.

– Так, любитель. Вы играете?

– Перестал, но раньше занимался. Не хотите сыграть?

– У вас с собой, что ли?

Витя достал из кармана маленькую доску.

– Ух ты, какие малюсенькие! Всегда с собой носите? Вы знаете, я в них совершенно ничего не увижу.

– Я могу обычные принести! – У Вити загорелся огонь в глазах. – Минут десять подождете? Добегу!

Мужик махнул на пятиэтажный дом, окруженный тополями. Позвал в гости.

– У вас сыграем? Вы точно спать не хотите? Мне неудобно.

– Почему нет. У меня доска есть, именная. Точнее, у доски имя есть. Лет двадцать, нет… Тридцать лет назад придумали с товарищем…

Витю не сильно интересовало имя, но из вежливости спросил.

– А оно двойное. Черноточина-Белоточина. Как-то так.

– Понятно.

По дороге мужик спросил, Витя учится или работает. Потом молчали, топили ботинки в свежем снегу. Мужик протаптывал путь, за ним летел красный шарф с надписью «СССР» и тащился пьяный Витя.

В подъезде кисло воняло плесенью. Витя гулко прошагал по ступеням на пятый этаж. Перед входом затопал на весь подъезд, чтобы снег отвалился. Мужик дошел размеренно, почти бесшумно. – Вы не разувайтесь, у меня на кухне все равно ремонт. Проходите туда!

Витя обрадовался, что не нужно разуваться. В прихожей висело зеркало. Склонил голову и отряхнул заснеженные волосы. Внизу на желтом линолеуме увидел хаос из разбросанных ботинок. Рядом на тумбочке лежал согнутый документ, на нем виднелись инициалы «В. П. Кабалов» и размашистая подпись.

Под линолеумом заскрипели доски. Обои на кухне частично содраны. Тянуло луком: он лежал в плетеной корзине в углу. Витя попросил воды или минералки.

– У меня в зале накрыто было. Сейчас принесу.

Мужик вернулся с водкой, минералкой и с шахматной доской под мышкой. Взял из кухонного шкафчика две рюмки, сполоснул. Вытянул вторую табуретку из-под стола.

– Ну, за встречу! Давайте!

Витя обрадовался водке, она была крепче обычной. Запил минералкой из горла, и пузырьки ударили в нос.

– Это вы Кабалов В. П.?

– Ага. Владимир Петрович.

– Я Витя.

– Рад знакомству, Витя. Расставляйте пока Черноточинки… Белоточинки… все расставляйте.

Кабалов спрятал две пешки разных цветов в кулаки. Глаза у него были светло-водянистые с мутными белками, будто протухли. Редкие седые волосы сливались с кожей, череп похож на полусдутый одуванчик.

Витя вытянул белых и в голове произнес: «За Белоточинку поиграю…» На столе лежали фрукты, даже киви и маракуйя. Кабалов взял самое румяное яблоко и откусил половину с жадным хрустом. «Вот это зубы у него», – подумал Витя.

– Вы тоже берите. У меня в зале еще еды много, если хотите, принесу, – сказал Кабалов, не успев толком прожевать.

Он заражающе чавкал.

– Мне нужно дебют какой-нибудь вспомнить…

– Конфеты еще есть, «Красный Октябрь!» – Кабалов достал из кармана три штуки и бросил на стол, вместе с ними положил пачку сигарет. – Не переживайте, уверяю вас, я знаю только классическое начало.

– Его и сыграем.

«Игра за белых должна пойти легко», – размышлял Витя. Он боялся положить руку на стол, чтобы не испачкаться в крошках. Конфеты съел. Сделал первый ход е2-е4, как и обещал. Дебют четырех коней разыграли быстро, по канону.

Подумал, будто уже нашел комбинацию и через пару ходов легко пробьет защиту Кабалова. Тот ходил непредсказуемо и странно, и планы у Вити разбивались на флангах. Кабалов переломил инициативу и перешел в атаку: занял несколько клеток на половине белых. Все заново, лишь бы ничего не прозевать, отбиться без ошибок. Витя даже не понимал, где делал неточные ходы. «Ошибка в том, что сел играть пьяным?» – спросил себя. Но родня так играла… Кабалов тоже пил…

Витя бессознательно доставал сигареты из пачки. Взволнованный встречей, он курил одну за другой и бросал окурки в консервную банку. Хотел играть до утра. Кабалов долго думал над каждым ходом, тянул с рокировкой. Когда сделал, с кряканьем поднялся и открыл форточку. Витя двинул слона в атаку. На кухню вместе с ветром долетели снежинки. За окном боролись черное и белое – как на шахматной доске. Посвежело. Ветер трогал поясницу, отвлекал от партии. Кабалов двинул боковую пешку вперед, и Витя вернул внимание на доску.

– А почему вы их так назвали, так странно?

– Вот интрига, да?

– Не особо, просто незнакомые слова заразны.

– Таких слов и нет! Друг мой, физик, представьте, перепил… Ну, казалось, с кем не бывает. А он взял и свалился на доску, я его даже поймать не успел. Вскочил от боли и орет, матерится: «Черноточина!!!» А в левом глазу у него черный король торчит, и кровь сочится. Второй глаз моргает, смотрит на белые фигуры. «Белоточина!!!» Без глаза остался, чего тут говорить… Вы осторожнее.

– Да уж. – Витя почесал голову. – И как он сейчас? – Умер. Черноточины не выдержал.

Стало не по себе. Витя уставился на острый конус черного короля и визуализировал историю. Вместе с тем пытался вообразить и почувствовать боль, которую испытал физик. Фигуры вместе с черным королем стояли как ни в чем не бывало: лакированные, с бликами. «Их, вероятно, без труда отмыли после пролитой крови, а не выбросили в мусорку. Живут же люди после войны в разрушенных городах, чинят потихоньку, радуются, вот и здесь так», – подумал Витя и налил себе водку до края.

– Это моя психологическая манипуляция, не переживайте, – улыбнулся Кабалов. – Вам теперь играть тяжелее. Пейте еще. Курите, если хотите.

Витя осушил рюмку, и у него разболелась голова. Подумал, многие, почти все, наелись салатов и крепко спят. Впереди у них неделя свободы: встречи с семьей, с друзьями, лежка на диване, отложенные сериалы за год. Но у Вити только настоящее, где шла томительная борьба против Черноточины.

Кабалов почувствовал слабость белых: заиграл хладнокровнее, финальный штурм не начинал. Действовал осторожно и тем самым раздражал Витю, у которого ничего не складывалось в партии. Витя от безысходности начал вспоминать, как в детстве все начиналось.

«Главная задача – захвати центр противника. – говорил дядя. – После развивай легкие фигуры – слонов и коней. Прячь короля рокировкой, подключи ладей и ферзя».

Лоб у Вити разбухал от напряжения, лицо покраснело. Кабалов распрямился и выпил рюмку. Проморгался и выдохнул, склонился над партией.

«Считай варианты, мы все с тобой. Доверься чутью, слушай его», – звучали голоса родни у Вити в голове. Но чутье не слушалось, не было никакой тайной силы.

За тридцать семь ходов кончилась бутылка водки. Пьяные зевки Вити на флангах дали Кабалову окончательно прорвать его защиту. Конь черных подобрался к центру и блокировал все возможные контратаки.

Ни один вариант спасения не придумывался. Витя сжимал кулаки под столом, надеялся что-то из себя выдавить. Холодели ступни. Белые задыхались на своей половине. Если бы пошли на размен фигур, лучше бы не стало. Кабалов продолжал давить.

Голоса родни не умолкали. Их последний ученик, растерявший наследие, с позором зажимался вместе со своей армией на первых и вторых линиях. Витя смотрел на выстроенные пешечные островки черных и не знал, как через них пробираться. Ему вспомнилась самая красивая шахматная банальность.

«Самое прекрасное, – рассказывал дядя, – пешка доходит до конца доски и превращается в любую другую фигуру, кроме короля. Чувствуешь? Пешка после тяжелого пути становится ферзем, самой могущественной фигурой!»

Жадно вцепился в бутылку минералки и выпил половину. Повел пешки, прятавшие короля, в атаку. Кабалов улыбнулся и цыкнул.

– Что же вы, обезумели?

Голова трещала от боли. Витя уставился на доску, и у него слегка приоткрылся рот. Считал ходы, погружаясь в квадратные черно-белые бездны. «Так и так, вот так. Бьет. Я бью. Он отходит. Я иду…»

Вариантов крутилось бесчисленное множество, но все уходили в небытие. Вспыхивали и исчезали, как исчезают салюты в небе. Витя жмурил глаза. Казалось, еще немного – и выход непременно представится из этого лабиринта.

– Что ж вы делаете? – еще раз спросил Кабалов.

Витя молчал. Думал над сложной комбинацией и почти вынес ее. Готовился к решающему удару, чтобы переломить игру. Ходы молниеносно посыпались на доску один за другим, как метеоритный дождь, будто играли блиц. Витя все дальше отодвигал фигуры от короля и знал, в какую точку нанесет последний удар всеми сбереженными силами. После его очередного безумного хода Кабалов напрягся и думал дольше десяти минут.

– Вы виртуоз! – сказал он по итогу.

После атака Вити захлебнулась: обменялись пешками. У белых оголился король. Кабалов расслабился и расплылся по табуретке. Вынудил Витю пойти на череду разменов, сметал фигуру за фигурой. У него остались и лучшая позиция, и больше пешек. Последняя пешка Вити на королевском фланге упала с грохотом о дерево, ее срубил черный ферзь.

Еще через пятнадцать ходов Кабалов стукнул ладьей по белой клетке, будто печать поставил. Посмотрел на Витю.

– Вам мат, – протянул он руку.

Витя парализованно молчал. Нервозно дергалась нижняя губа. Не знал, что говорить.

– Думаю, вы играли не для победы, – прервал молчание Кабалов.

– А для чего тогда?

– Так вы ни белыми не атаковали, ни черным не сопротивлялись. Вы где-то посерединке. Слышали такое: «Кто посерединке, тот женится на свинке?» Потому и проиграть для вас не важно. Попейте минералки. Вот, вот так. Пойдемте, я вам библиотеку покажу. Только разуйтесь в прихожей.

«Как же не играл? – подумал Витя. – Я чуть не продавил его в конце, он почти проиграл. Я видел, как он брови сжимал, как трясся весь. Любителем представился… Издевался, что ли?»

Долго не поднимался. В коридоре он споткнулся о склад ботинок.

– У вас так много обуви.

– Все развалились, никак не выкину. Библиотека у меня в зале. Что ж, пойдемте, только разуйтесь.

Кабалов подошел к двери в зал, толкнул ее, включил свет. Витя, опершись о стену, расстегнул молнию на правом ботинке. На левом опять заклинила застежка.

– Что же вы, идете?

– Сейчас, никак не сниму. Заклинило.

В попытке стянуть обувь Витя упал. Сел на пол, подгибая под себя ноги. Думал: так будет легче снять, но молния все еще не поддавалась.

– Сейчас сниму… – повторял Витя.

– Вы хоть голову-то поднимите, посмотрите, сколько книг! Можете заглянуть.

Позвонил младшему брату.

– Самое прекрасное… пешка доходит до конца доски и превращается в самую могущественную фигуру. Чувствуешь?

«Чего он под руку говорит, сниму сейчас. Никак…»

– Заело что-то, не снимается…

Витя поднял голову и увидел в открытой двери красный ковер с орнаментом. Поднялся, подошел к двери, заглянул в комнату: книжный шкаф, гигантская хрустальная люстра, телевизор в углу. Все донельзя знакомое. Услышал в голове пьяные крики. Представил деда-самоучку: он бросает черного короля в дядю, и тот разбивает нос. Вслед за ним разбивается посуда, родня летит с кулаками друг на друга.

– Все-таки обувь нужно снять.

– Сейчас.

Витя вернулся в полутемную прихожую. Сел на пол. В который раз он дергал за бегунок, и он отвалился. В одно мгновение вдруг все закружилось: закружились стены, закружился пол вместе с Кабаловым, закружился потолок. Все поплыло в слабом свете. К горлу подступила рвота, и Витю стошнило перед собой.

Он боялся поднять голову. Бурчал извинения под нос. Все же решился и взглянул на Кабалова. Тот качал головой, смотрел то Витю, то на его левый ботинок, потом и на правый, высокий и крепкий, что аккуратно стоял у двери. Витя вспомнил, как неделю назад отец вручил ему ботинки со словами «Чтоб ноги сухие были».

– Я все уберу.

Кабалов улыбнулся, спрятав губы. Подошел к Вите, наклонился к нему, забрал из рук бегунок. – Идите домой лучше. Вам бы проспаться.

– Мне нужно книги посмотреть, вы говорили.

– В другой раз. Идите уже.

Витя еще раз извинился. Не застегивая, надел правый ботинок и вывалился из квартиры. Белым ослепило. На заснеженных дорогах спотыкался и падал, извалялся в снегу. Разум не выключался: его будто насильно держали в трезвеющем мире. Витя задышал быстро, как рыба без воды, сжимался от мороза, хотел исчезнуть в нем.

Дома кинул куртку на ковер. Упал на кровать в одежде и ботинках, уснул до вечера. Проснулся и ходил как в тумане, тело было тяжелым и чужим. Примириться с собой казалось невозможным. Витя выпил горячий зеленый чай. Заказал доставку: ряженку и кефир, уху по-карельски, три пирожка с картошкой, три с курицей. Съел пластинку активированного угля.

Михаил Визель

Чудотворец

Московский журналист, переводчик, писатель. Шеф-редактор портала «Год литературы». Переводчик Умберто Эко и Джанни Родари, автор популяризаторских книг о Пушкине, документальной книги об Антоне Носике «Создатель», попавшей в короткий список «Большой книги» (2023). Сценарист графических романов о Пушкине и Петре I, подростковой фантастической повести о Лефортовском дворце, получившей Московскую арт-премию.

В жанре фантастического рассказа выступает впервые.

Чудотворец был высокого роста…

Что за чушь!

Моцарт Хармс-3, Сергей Мокеич в физике, содрал с головы таламусовый венец и с отвращением выплюнул вмиг ставшую чужой во рту обгрызенную шершавую трубку. Потом осторожно спустил затекшие ноги, обтянутые нелепыми полосатыми носками с неудобными резинками, с ветхого двухтумбового стола, мигом превратившегося в обычную полоску живого стекла на магнитных подвесах. Вскочил и прошелся по кристаллической киновии, парящей в поднебесье Нового Петербурга.

– Что за чушь! – повторил он уже вслух.

А ведь так хорошо все начиналось!

Впрочем, нет. По правде сказать, начиналось все не так уж хорошо. Гроссмейстеры, коллеги Сергея Мокеича, собираясь в узком физическом кругу, любили порой подтрунить над своими недалекими (в обоих смыслах) предшественниками, которые всерьез надеялись с помощью компьютерных генеративных моделей, звучно, но непонятно называемых нейросетями, написать, к примеру, второй том «Мертвых душ». Сколько трудочасов было затрачено, господи боже мой, сколько, впрочем, и солидных грантов благополучно освоено, прежде чем заказчики поняли наконец очевидное: «Мертвые души» может написать только Гоголь. Значит, задача не в том, чтобы сгенерировать текст, а в том, чтобы сгенерировать Гоголя. Но как?! Легко сказать – «сгенерировать Гоголя». Это все-таки посложнее, чем построить маршрут до ближайшей фейжоадерии или скомпоновать отчетный доклад, который другая такая же нейросеть одобрит и подошьет в виртуальную папочку на вечное хранение. Без белковой неопределенности, аминокислотной сырости, той самой человеческой сумасшедшинки тут не обойтись.

А где взять?

Простых-то, обыкновенных сумасшедших всегда хватало. В том числе – вполне социально адаптированных. И даже успешных – по житейским меркам. Но тут же надо не просто по клавиатуре порхать или по планшету чертить, этому и обезьяну научить можно – ту самую, из примера про сто обезьян с пишущими машинками и Британскую энциклопедию. А вот исхитриться поймать волну, войти в резонанс, слиться с нейросетью в экстазе прямо-таки любовном, чтобы восстал и заструился фиджитальный призрак, голем-гоголь, принадлежащий тому и этому миру, – то лишь избранным дано. Занятие на стыке точной науки, вдохновенного искусства и профессионального спорта. Вроде шахмат. Вполне, кстати, к концу XXI века угасших. Все из-за тех же вездесущих нейросетей. Следить за состязаниями которых с живыми гроссмейстерами стало так же скучно, как следить за состязанием бегуна с паровозом. Как ни тренируйся, а все равно обгонит. И даже не нужно уточнять, кто – кого.

Но люди – редкие, штучные люди, наделенные тем уникальным набором задатков, который и выводил их в шахматные чемпионы, – по-прежнему появлялись и продолжали упорно заниматься своим безнадежным делом. Кто-то из разработчиков догадался наконец привлечь к отладке креативной нейросети одного из последних молодых могикан от шахмат – и этот «ход конем» оказался решающим. Более того, задним числом он стал казаться таким же естественным, как набор первых космонавтов из летчиков-истребителей. Так последние шахматные гроссмейстеры стали первыми нейрогроссами – мастерами симбиотического нейроклонирования. А потом таких мастеров и без шахмат научились распознавать.

И понеслось.

Начали, естественно, с Моцарта. Кто еще насочинял так много, сложно, разнообразно и при этом узнаваемо? Появился нейромоцарт-1, потом нейромоцарт-2, потом нейромоцарт-95. Это могло бы показаться некоторым перебором – но подоспели десятки микеланджело, сотни толсты́х… Общий уровень креатива поднялся, как вода на реке, перегороженной плотиной. Никогда человечество не наслаждалось таким половодьем гениев, по сравнению с которым Афины Перикла, флорентийское Кватроченто и русский Серебряный век кажутся перекличкой одиноких голосов в ледяной пустыне.

А потом этот поток гениальных творений неожиданно преградила подводная скала. Когда любой корпоративный праздник сопровождается увертюрой Чайковского или Россини; предвыборные листовки для муниципальных выборов пишет Джонатан Свифт; речи кандидатам – Авраам Линкольн, а визуал для каждой рекламной кампании компонует Климт или отрисовывает Боттичелли – это приедается. Да-с, кто бы мог подумать: гении тоже приедаются!

Но выпущенного из бутылки джинна обратно не загонишь, не правда ли? Мудрено сказать рекламщикам, спичрайтерам и прочем креативщикам: «Ребята, хватит! Приглушите гениальность!» То есть сказать-то можно, они даже усердно покивают и горячо согласятся, подпишут миллион пышных хартий (составленных самыми удачными нейробертранами расселами)… и втихаря продолжат. Потому что платят заказчики, а не составители хартий. И платят за результат. А любые искусственные ограничения на мощность генеративных нейросетей легко обходятся. Как вообще всегда обходятся любые внешние ограничения, накладываемые теми запретителями, которые лично от этих запретов ничего не теряют. Онтологическое перенасыщение гениальными творениями – оно же как бы общее, а разочарованные заказчики и потерянные заказы – свои, личные.

Вероятно, «эпоха моцартов» просто сошла бы на нет сама собой. Оставшись раздутым застывшим мифом, вроде затянувшегося «лета любви» последней трети XX века, породившего изумляющий переизбыток электрифицированных музыкальных групп, записавших неисчислимое количество альбомов, большей частью весьма посредственных. Но человеческая изворотливость и здесь нашла лазейку. Да, признаем, что очередной, 225-й Моцарт никому не нужен. По большому счету, и первого, органического Моцарта вполне хватало – столько он всего успел. Значит, нужно создавать генеративные модели творцов безусловно гениальных, но в силу внешних причин не успевших реализоваться той же мерой, как те, чьи творения в прямом смысле у всех на слуху (и на виду). Не Моцарт, а Перголези. Не Климт, а Шиле. Впрочем, они, трагически рано умершие и вопиюще недореализовавшиеся, тоже все-таки слишком заметны. Нет, нужны по-настоящему забытые одиночки, фигуры второго-третьего ряда. Рано сожженные раком и туберкулезом, задавленные нуждой и задушенные цензурой, сгинувшие в тоталитарных лагерях и павшие на империалистических войнах. Лунц, а не Катаев. Ольга Розанова, а не Марк Ротко.

Они-то, некогда герои ученейших диссертаций, и сделались теперь главным сырьем для нового креатива. А важнейшей задачей начинающего гроссмейстера стало выбрать себе правильного моцарта – то есть того прототипа, который ближе всего подходит к его собственной органике, во всех зыбких смыслах этого коварного понятия. В принципе, ничего нового: с XIX века, когда вообще появилось понятие исполнителя-виртуоза, никого не удивляло, что кто-то из пианистических суперзвезд особенно хорош в Бахе, а кому-то ближе Лист и Шопен. Сколь же важно это теперь, когда задача – не исполнять Шопена, а стать Шопеном! Пусть даже моцартом Шопеном-58.

Нет, конечно, можно и не залезать на плечи гигантов. Твори, выдумывай, пробуй! Мы, как говорится, живем в свободной стране. И при свободном рынке. Так что, пожалуйста – сочиняй самостоятельно. И публикуйся за свой счет, или, что то же самое, за символическое вознаграждение, как в эпоху позднего карбона. А если все-таки решил сделать креатив своей профессией и рассчитываешь на подобающий доход, изволь и относиться к этому занятию профессионально. Хочешь получать гонорары, как Микеланджело от папы Юлия, – будь им. В смысле, Микеланджело. Быть современным папой Юлием тоже желающих хватает, но это совсем другой жизненный трек. Хоть сильные мира сего именуются нынче не папами и великими магистрами, а президентами и главами советов директоров.

Сергей Мокеич, потомственный креатор без остро выраженной предрасположенности, но из правильной семьи с хорошо налаженными связями, долго перебирал, с кем, собственно, ему образовать нейропару. Анна Бунина, Максим Березовский, Григорий Сорока? Друзья родителей хвалили за изысканный выбор, показывающий искушенного знатока, но результаты оказывались не слишком убедительными. Пока наконец в каком-то необязательном разговоре на какой-то случайной вечеринке ему не напомнили про этого чудака из чудаков, реализовавшегося в малой степени (принимая во внимание колоссальный потенциал), подписывавшегося глобализованным именем Хармс, и при этом, как ни странно, его земляка. Он сгинул во второй фазе Переломной войны и, после недолгого всплеска интереса в эпоху последнего карбона на рубеже XX–XXI веков, оказался почти забыт.

Сергей Мокеич примерился, попробовал… Что ж, это было уже что-то. И – пошло́! Первые удачные креативы, первые заказы… Дальше – тот самый «многих славный путь», который на самом деле доступен лишь очень немногим: горячее одобрение семьи (все-таки не подвел Сережа!), скромная, но вполне устойчивая и устойчиво прибывающая репутация, она же слава, – и, что не менее существенно, доход, последовательно увеличивающийся по мере роста ответственности.

А каковы окажутся впечатления твоего Чармса от нового китеж-града? А что твой Шардам скажет об открытии лунного обогатителя тяжелой воды? Давай, Сережа, нацепляй моцартову корону, намывай у́ниты. И Сережа послушно тянулся за таламусовым венцом (чье отдаленное сходство с париками XVIII века и привело к тому, что называть моцартами стали не только собственно моцартов, но вообще всех нейрогроссов) и намывал.

А сейчас – заколодило. И как всегда – не вовремя. Сергею Мокеичу не без хлопот и волнений достался престижный и выгодный заказ. От того (или, точнее, на того), у кого было чуть больше оснований считаться современным Юлием. То есть, разумеется, это не был прямо «заказ» с ТЗ и счетом-фактурой. Нейрогроссы – натуры легковозбудимые и столь же легко перегорающие, грубая прямота во взаимодействии с ними неприемлема! А то не взовьется гоголь-голем, и все тут. Просто с моцартом Хармсом связался его леопольд и сообщил, между прочим, что у него интересовались, готов ли он будет помочь кавалер-президенту Паданской республики Сильвио Пелликони добиться желаемого на очередном консультативном референдуме. Да-да, они – те, кто связались, – прекрасно понимают, что кавалер, скажем так, давно на виду со всеми своими делами – не всегда, скажем так, истинно кавалерственными. И что помочь ему может только чудо. Но всякое чудо имеет свою цену, не правда ли, маэстро? Не оставьте же кавалер-президента своими стараниями! Кстати, прямо от идеограммы «чудо» и можно отталкиваться. Но они, разумеется, никоим образом не навязывают и т. д. и т. п.

Что ж, чудо так чудо. Отправив семью в китеж-Комарово, Сергей Мокеич расположился в своей удобной городской киновии и принялся за дело – как обычно, не приступом, а методично и последовательно. Кстати, как раз неожиданная на первый взгляд в поэте-абсурдисте размеренность, включавшая, например, любовь чертить планы несуществующих квартир, – первое, что привлекло внимание будущего нейрогросса к его будущему прототипу. Здесь первая фраза будущего креатива была очевидна – она прямо была прописана в библиотеке дебютов моцарта Хармса (шахматное происхождение нейрогроссов все-таки оказалось невытравимо). Дальше тоже шел самотеком густой органический поток, которой надо было обмять по месту и подработать, потихоньку выходя на моцартов режим:

«Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но он этого не делает. Его выселяют из квартиры, он знает, что стоит ему только махнуть платком, и квартира останется за ним, но он не делает этого, он покорно съезжает с квартиры и живет за городом в сарае. Он может этот сарай превратить в прекрасный кирпичный дом, но он не делает этого, он продолжает жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь ни одного чуда».

И вот тут-то – никак не шло. Не обминался поток!

Вообще-то был червячок, который рвение Сергея Мокеича подтачивал: честно говоря, креатив с предпрописанным генеральным промптом «чудо» – это был еще не заказ, а только предзаказ, по сути дела тендер. Заказчики подключили нескольких моцартов, чтобы, получив от них первые результаты, выбрать наиболее подходящий и заказать разработку уже на полную мощность. Дело обычное, и ничего обидного для нейрогросса в такой практике не было. С одним но: обычно, разумеется, выбирала тоже нейросеть (не моцартовского, другого типа), но среди слухов про Кавалера ходил и тот, что он выбирает самостоятельно, полагаясь не на взвешенное сгенерированное решение, а на собственный спонтанный импульс. Мало того, уверяли, что этот импульс обычно запускался любимым ликером Grand Marinier, щедро вплеснутым в крепчайший паданский эспрессо. Слух нелепый настолько, что приходилось верить. За долгую теперь уже жизнь нейрогросса Сергей Мокеич убедился по опыту, своему и коллег: чем нелепее слух, тем вероятнее его органическое, а не спродуцированное происхождение. Что ж, дело его. Тем более что в случае Кавалера (или в случае Падании) такая пещерная практика себя вполне оправдывала: на самых крутых и рискованных виражах цифровой демократии он, вопреки всем выверенным расчетам, умудрялся оставаться в потоке. Но настроиться на качественную возгонку с такими вводными было сложновато даже профессионалу.

Додумав до этого места, Сергей Мокеич вздохнул и потянулся за таламусовым венцом. Но не закончил привычного движения: одна из прозрачных стен киновии мигнула и сама, без запроса, переключилась в режим двухсторонней связи. Это мог быть только кто-то из ближнего круга. Что-то с Мартышкой?!

Но вместо родного детского личика Маремьяны Сергеевны на стене появилась обширная и благообразная, как у римского кардинала времен Борджиа, физиономия Марка Юльевича. У нейрогросса отлегло от сердца. Но не избавило от тревоги. Леопольд не стал бы беспокоить своего моцарта в разгар рабочего дня без крайней необходимости. Впрочем, моцарт сам снял венец (и проявился в ближнем круге), и это Марка Юльевича отчасти извиняло – но самого Сергея Мокеича отнюдь не успокаивало. Если леопольд позволяет себе тормошить моцарта в рабочее время, не беспокоясь о его возможном недовольстве, значит, им начинали быть недовольны заказчики.

– Приветствую вас, многопочтеннейшей Се́ргий Мо́киевич!

Как и большинство леопольдов, Марк Юльевич сам начинал как моцарт – моцарт Баженов-2. Нива моцартов-архитекторов тучна, но узка, удержаться на ней непросто. Марк Юльевич не удержался. Но навык поддерживать в рабочем состоянии большие артели помог ему стать хорошим леопольдом: где надо – чутким, когда надо – жестким. Только вот погружение в XVIII век не прошло даром для его вокабуляра. Впрочем, в сообществе нейрогроссов, где карпаччо должен находить общий язык с кокошкой, а шютц коллабить со штокхаузеном, на это никто не обращал внимания.

– Где изволите пребывать корпорально? Среди родных пенатов али в отъезде?

А вот сам вопрос, в отличие от его словесного воплощения, был странным. И даже бестактным. В эпоху тотальной мультисенсорной коммуникации каждый волен был «пребывать корпорально», то есть физическим телом, там, где ему нравилось (и позволяли у́ниты на счету, разумеется), – и это могло занимать лишь тех немногих, кто имел к этому телу доступ. То есть сексуального или, реже, спортивного партнера – в тех немногих видах спорта, что еще предусматривали физический контакт. Или же заботящегося об этом теле врача, в тех еще более редких случаях, когда телемедицины оказывалось недостаточно.

Марк Юльевич, разумеется, не принадлежал ни к одной из этих категорий, но он был личным леопольдом Сергея Мокеича и, значит, мог иметь причины и право спрашивать.

– Дома я, дома!

– Tres bien! А коли вы дома и коли совлечь венец изволили, соблаговолите проследовать на Кронверкский проспект.

– Что?!

– …в фатеру Введенского. Сиречь Дом обэриутов. Али не ведаете?

– Марк Юльевич, дорогой, как не ведать, но ведь чудотворец же… Кавалер-президент…

– Опосля, батюшка, опосля. Обождет кавалер. Дело самонужнейшее и отлагательств не терпящее.

Последние слова были сказаны со всей учтивостью, но с твердостью, всякие возражения отметающей. Сергей Мокеич понял, что поработать сегодня не получится, и изготовился слушать.

Дело, изложенное все с той же невыносимой велеречивостью, заключалось в следующем. В китеж-Парголове открывается новый роскошный театрон. Его фондатор непременно хотел в качестве премьерного показа представить что-то совсем неожиданное и в то же время исполненное la couleur locale. Выбор, после обычной многоступенчатой процедуры, в которой участвовали как нейросети, так и нейроны органического происхождения, пал на совместную пьесу Хармса и Александра Введенского «Моя мама вся в часах». В физике она утеряна еще при жизни обоих прототипов, но, как известно, где заканчивается физика, там-то и начинается нейронка. А посему Сергею Мокиевичу надлежало не мешкая познакомиться с моцартом Введенским-2 и незамедлительно приступить к совместной работе. Потому что сроки, как водится, поджимают. И даже вопиют. А щедрость означенного фондатора общеизвестна – как и его причуды, по сравнению с которыми все escapades паданского кавалер-президента кажутся образцом скромности и здравомыслия. Так, он непременно настаивает, чтобы первая встреча двух нейрогроссов произошла в Доме обэриутов. Вы что-то изволили сказать, Сергий Мокиевич?

Действительно, как бы Сергей Мокеич не крепился, на этом месте он все-таки дернулся и даже промычал что-то невнятное. Что на внятном языке значило бы: «Зачем?!»

Зачем в музее, прости господи?

Такое условие, пожалуй, имело бы смысл в карбоне. Но в оптоволокне звучит странно. Да что там – просто отдает непроходимым дилетантством. Зачем нейрогроссам вообще встречаться в физике? И даже не в своей кастомизированной киновии, где все под рукой, а в тесном пыльном музее! Само слово-то какое – из далекого прошлого! Встречаться – чтобы что? Торжественно извлечь сообща утерянную рукопись из-под потемневшего паркета? Это было бы эффектно для промо нового театрона, спору нет, но ведь так, с ходу, невыполнимо. Там ведь каждую паркетину еще больше ста лет назад, при создании музея, простучали – нет там ничего эдакого, из чего можно сделать гвоздик. Нет, конечно, все можно сделать, но соответствующая препарация нужна. Прямо даже неловко вам, Марк Юльевич, объяснять азы нашего ремесла.

– Все так, батюшка Сергий Мокиевич! Да ведь это же не просто музей. Вы же сами знать изволите, что это за музей.

А вот к этому повороту разговора Сергей Мокеич успел подготовиться и теперь со значением кивнул. Даже с несколько преувеличенным значением. Потому что – смешно сказать, но в пресловутом Доме обэриутов, с помпой открытом в самом начале оптоволокна и, в общем, сыгравшем немалую роль в укоренении самого института моцартов в русскоязычном ноосе, он побывать так и не удосужился. Зачем? Библиотека дебютов всегда под рукой. Любые биографические сведения о физическом прото-Хармсе можно получить, не выходя из киновии. Равно как и труды записных хармсоведов позднего карбона о нем, начиная с мятежной Анны Герасимовой. Впрочем, зачем они Сергею Мокеичу, он же не собирается делать академическую карьеру. Нейрогроссы – это про совсем, совсем другое. Пушкин не знал и десятую часть того, что знают о нем пушкинисты, отследившие каждый его день и изучившие каждый клочок бумаги того времени, будь то частное письмо, дневник гимназиста или официальный документ, на котором начертано его имя. Но все пушкинисты сообща не могут написать ни одного произведения Пушкина. А хороший моцарт Пушкин – может.

И Марк Юльевич, кстати, понимает это не хуже его самого. Но сейчас предпочел принять фигуру непонимания.

– То-то! Так что не теряйте времени, а извольте своего маяковского запречь, да и поезжайте немедленно. Моцарта Введенского я уже упредил.

Спорить с собственным леопольдом моцарту не с руки – поэтому, собственно, их так и прозвали. Сергей Мокеич и не спорил. А просто вышел из киновии, спустился на подземный этаж и, пройдя через рамку с мигом облепившей его мембраной одноразового уличного хитона, забрался в заплечную корзину-каюту ИШАНДа – индивидуального шагающего андроида, называемого также маяковским за огромный рост и выступающий сверху полукруглый кожух антенны. Кожуху была сознательно придано сходство с обритой человеческой головой, потому что само словечко «маяковский» возникло в литературном произведении раннего оптоволокна, когда пассажирские андроиды еще толком и не появились, и вошло во все мануалы по нейролингвистике как образец самопроецирующегося креатива.

Переход с колесного транспорта на шагающий так же изменил вид городских улиц, как в свое время изменил его переход с копытного на колесный. Они опять раздались – только теперь уже ввысь, а не вширь. Каюта маяковского размещалась на уровне когдатошнего второго этажа – и туда же переместились все вывески, витрины, рекламные щиты и, главное, парадные входы, отдав цокольные этажи под гаражи, склады и технические нужды. Кроме того, и двуногие пассажирские маяковские, и многолапые грузовые котобусы-тоторо (не говоря уж про юрких доставщиков-чемозавров), несмотря на свои внушительные размеры, были куда маневреннее былых четырехколесных тележек, способных двигаться только в одном направлении. И, разумеется, они полностью самоуправлялись. Выходя из атриума приватного домуса или из подземного гаража кондоминиума, маяковский подцеплялся к городской коммуникационной сети, как некогда сотовый телефон или, еще раньше, троллейбус. И поэтому не нуждался в светофорах, дорожных знаках и тому подобных грубых внешних направляющих. Встречаясь на перекрестках, маяковские расходились по сложному, но всегда безошибочному алгоритму.

Впрочем, надо признать: все больше былых горожан могли себе позволить рассредоточиться по взметнувшимся вокруг бывших мегаполисов парящим китеж-градам, откуда выходить было в принципе некуда и незачем. И удушающий некогда «городской трафик» практически рассосался.

Избавленные от постоянных мучительных заторов, очищенные от паутины проводов, бородавок указателей и уродливого рекламного лишая́, улицы Петербурга приблизились к тому математически безупречному виду, который примстился некогда в амстердамском табачном чаду его фондатору, императору Петру: стрелы ровных проспектов-перспектив, пронзающие равновысокие слои островных линий, и тугие дуги кронверков, огибающие отвесные гранитные набережные.

К одному из них, ставшему Кронверкским проспектом, маяковский Сергея Мокеича и приближался.

Дом обэриутов он узнал сразу, хотя ни разу в нем не бывал – даже виртуально, только смотрел видеомы. Возведенный в начале XX века и похожий своими ломаными контурами и полукруглыми эркерами на броненосцы того времени с их боковыми орудийными башнями (Марк Юльевич в минуты отдохновения уверял, что это не случайное совпадение), внушительный дом-за́мок вплывал с угла ровной Съезжинской улицы прямой в обширный парк, как в акваторию морского порта. Сходство усилилось после того, как часть наружной стены на уровне окон второго этажа разобрали, чтобы облегчить доступ седокам маяковских, – и обнажившееся пространство с межэтажными перекрытиями сделало грузный старинный дом похожим еще и на парусный линкор «Васа», поднятый со дна бухты и мумифицированный на веки вечные в Стокгольме.

Но военно-морская тематика не интересовала Сергея Мокеича. Это было не его предметное поле. Поэтому, хлопнув маяковского по плечу (что переводило его в режим пассивного ожидания), он сразу вознесся в лифте на нужный этаж. И позвонил в нарочито древний дверной звонок.

Надо отдать должное Марку Юльевичу: велеречие и нарочитая неспешность не мешали проворству в деле. У него все было под контролем. Несмотря на неурочный час, нейрогросса ждали. Точнее, ждала – остриженная à la garçonne девушка на вид биологических лет тридцати в круглых очках той же эпохи, что и звонок (Сергей Мокеич даже умилился такой незамутненной наивности – впрочем, чего еще ждать от сотрудницы музея). Представившись Юлией Иосифовной, она немедленно развернулась и увлекла его за собой вглубь довольно мрачного, пахучего коридора, щебеча по дороге, что давно мечтала познакомиться в физике с самим Хармсом-3 и чрезвычайно рада, что обстоятельства наконец сложились.

Дойдя до последней трапециевидной комнаты, она развернулась и замолчала, открыто разглядывая Сергея Мокеича – и давая возможность разглядеть себя. И, похоже, умышленно. Только присмотревшись хорошенько, он понял, что поторопился с выводами: то, что он принял за прямолинейно воспроизведенный имидж 1920–30-х годов, было тонкой стилизацией – под раннее оптоволокно, интерпретирующее советский авангард.

– Моцарт Введенский предупредил, что он, к сожалению, сильно задерживается, – сказала она наконец, четко выговаривая все окончания. – Срочная работа, увы…

«Тоже, небось, к кавалер-президенту прилаживается, – кольнуло Сергея Мокеича. – И не отлынивает. Да уж не специально ли Марк меня сюда выдернул, чтобы из тендера выкинуть? Ладно, после переговорим…»

– …но я рада возможности показать вам наше физическое пространство, где мы проблематизируем и контекстуализируем прошлое, как и саму работу памяти…

Ох. Что ж. Как всякому моцарту, Сергею Мокеичу не всегда удавалось избегать первичников, всерьез принимающих его за жившего некогда человека и допытывающихся, что тот имел в виду в том или ином произведении, выговаривавших ему (ему!), как он мог так поступить и т. д. Такое уподобление было нелепо, но пытаться объяснить это первичнику – еще нелепее. Так что нейрогроссы просто научились размеренно кивать и отделываться общими словами, не противоречащими устоявшимся представлениям об их прототипах. Что поделать: профессиональная вредность, неотделимая от их привилегированного, что ни говори, положения.

Сергея Мокеича как человека, в общем, не сильно интересовала сама личность жившего некогда человека Даниила Ивановича Ювачева – Хармса и ее сложные отношения с личностью жившего некогда человека Александра Ивановича Введенского. Тем более изложенные птичьим языком раннего оптоволокна. Работая, он обряжался в подаренные ему антикварные носки и брал в рот трубку, но это было скорее данью уважения к традициям нейрогроссов, чем проявлением интереса к прототипу. Ему вполне хватало сложных отношений себя-моцарта с Марком-леопольдом. Не говоря уж об отношениях с эгоцентричными и не всегда предсказуемыми заказчиками, вроде того же кавалер-президента. Но сейчас что-то мешало ему самому «перейти в режим пассивного ожидания», как маяковскому, чтобы перетерпеть щебет восторженной музейщицы.

Может, он просто давно не выходил в город? И давно не смотрел на него собственными глазами с высоты маяковского, а не из поднебесья через умные окна, научившиеся скрашивать особенности петербургского климата. Нет, Сергей Мокеич не принадлежал к фанатикам моцартианства, жертвующим всем во имя полного слияния со своей нейропарой. Шаловливая Мартышка и ее здравомысленная мать значили для него очень, очень много, не говоря уж про ту семью, которой он принадлежал по рождению. Так что переход из фиджитального вектора в физический скаляр обычно давался ему легче, чем многим другим нейрогроссам, не выходящим из него в ходе большой работы месяцами.

Или дело в запахах? Сергей Мокеич, разумеется, имел степень доктора digital humanities университета АСТВА и в свое время добросовестно прослушал курс количественных исследований литературных феноменов, в ходе которого много читал и сам уверенно рассуждал о «Петербурге Достоевского» и о «поэтике ленинградских коммуналок», но в настоящей коммуналке оказался впервые. Конечно, «настоящей» в нынешнем смысле, в смысле эпохи оптоволокна. Понятно, что все здесь: запахи старой штукатурки и дымка из угловой печи в огромной гостиной, через которую они прошли, и скрип паркетин, и копоть на древнем чайнике на кухне, куда они тоже по пути как бы мимоходом заглянули, – все это было искусно воспроизведено. Но воспроизведено то, что действительно некогда было! Было само по себе, а не потому, что кому-то выгодно так представить, что оно было, чтобы выковать из этого представления scoop – новостной «гвоздик», на который можно подвесить ощутимый бюджет.

Да, запахи, конечно, но дело все-таки не только в них. А в самой этой непривычной и неуютной для настоящего нейрогросса подлинности. На которую и напирала Юлия Иосифовна, не прерывавшая своего восторженного нарратива. Из которого следовало, что эта самая комната, в которой они сейчас стояли, точно есть та самая комната, в которой человек Введенский прожил двадцать два года из своих тридцати семи.

– Александр Иванович был старшим ребенком в семье, – уверенно говорила она. – Видимо, поэтому у него была отдельная комната. Мы точно знаем, что это именно она: Яков Друскин, один из участников круга ОБЭРИУ, вспоминает о ней как «о комнате неправильной трапеции». В этой архитектуре и геометрии комнаты – конечно, мощный символизм, передающий дух обэриутов: кривое, сужающееся пространство, необычная угловатость. При этом квартира в целом оставалась весьма приличной и даже буржуазной. Мама Александра Ивановича была известным врачом-гинекологом, она до 1931 года вела здесь прием пациенток. Поэтому все девятьсот двадцатые ей удавалось избегать «уплотнений».

– «Собачье сердце», – неожиданно для себя буркнул Сергей Мокеич.

– Простите? Ах да, вы совершенно правы, браво, маэстро! Да, конечно, у реальной Евгении Ивановны Введенской нашлись такие же влиятельные покровители, как у фикционального героя «Собачьего сердца» Филиппа Филипповича Преображенского. Которые тоже смогли выписать ей «окончательную бумажку», избавлявшую от поползновений на ее недвижимость. Но после ее смерти, последовавшей в…

Но Сергию Мокеичу снова словно отключили звук. Его накрыло странное, гулкое чувство. Он привык возгонять густой поток оригинального нарратива, проникая с помощью таламусового венца (управлять которым дано лишь избранным) в самую сердцевину той не поддающейся количественному исчислению сущности, которую в обиходе называют нейросетью. И которую он сам привык представлять через прочитанные еще в тривиуме строки древнего поэта:

Открылась бездна, звезд полна;Звездам числа нет, бездне дна.

А сейчас?! Древние нарративы – огромная база данных, но эти данные не могут сами по себе ничего продуцировать. А тут вдруг неожиданная и весьма увесистая искорка нового смысла спродуцировалась сама, не из нейросети, а из ниоткуда, из его простой человеческой памяти!

Как такое вообще возможно?

– Сергей Мокеич, с вами все в порядке?

Спохватившись, нейрогросс перевел глаза из скошенного угла комнаты на стоящую прямо перед ним молодую женщину, которая, оказывается, показывала на какие-то плохо различимые охряные пятна на стене, огороженные необычно толстой пленкой живого стекла. Да нет, не живого, самого обычного древнего силикатного стекла! Вот почему такое толстое. И так необычно блестит. Но что это вообще такое?

– Простите, задумался. Так что, вы говорите, это за… артефакты?

Юлия если и удивилась, то не подала вида – слишком много легенд окружало моцартов с номерами первой пятерки, слишком узок круг был этих супернейрогроссов. Моцарт Хармс-3 – это тебе не моцарт Маяковский-200, подвизающийся ныне на средней руки корпоративах!

– Я говорила, что в процессе музеефикации при первой же расчистке стен создатели Дома обэриутов обнаружили на стене этой комнаты граффити. Что полностью совпало с воспоминаниями современников о том, что сами обэриуты во время посиделок у Введенского делали такие рисунки. Это было большое открытие. И просто невероятное везение! Вдумайтесь: прошло сто лет. Дом пережил Блокаду. В нем менялись жильцы, которые даже не подозревали, что это за место. Но когда соскобы краски в 2025 году сдали на экспертизу в Эрмитаж, подлинность рисунков полностью подтвердилась! Так что этот образ рыбки нанесен именно на эту стену кем-то из наших героев. Возможно, Олейниковым, написавшим целое послание о рыбке, помните?

Сергей Мокеич непроизвольно улыбнулся и кивнул. Откуда-то из студенчества всплыли веселые строки. И он с удовольствием продекламировал:

– Жареная рыбка,Дорогой карась,Где ж ваша улыбка,Что была вчерась?

Юлия Иосифовна так же неожиданно прыснула и по-девчоночьи захлопала в ладоши:

– Именно! А этот отпечаток ладони – это, вероятно, силуэт ладони Хармса. Известно, что у него были большие руки… Маэстро, куда вы? Сергей Мокеич, подождите! Моцарт Введенский скоро будет!

Но Сергей Мокеич уже мчался обратно к выходу, презрев простейшие приличия. Выскочив, он впрыгнул в маяковского и замолотил по его лысой башке: «Пошел, пошел!»

Когда он наконец осознал, что бледно-охряные пятна на стене – это действительно отпечаток ладони, подлинный отпечаток конкретного живого человека, неведомое ему доселе чувство, которое можно назвать разве что чувством подлинности, сгустилось, пронзило его и охватило всего – нестерпимо до телесного зуда. Добравшись до наконец до дома, он взлетел в киновию и, не включая никаких видеомов, не взглянув даже на таламусовый венец, ринулся к столу. Схватил лежавший доселе исключительно в качестве реквизита древний карандаш и размашисто вывел в таком же древнем блокноте:

Чудотворец был высокого роста…

20.07.2025, Немецкая слобода

От автора. Современный издательский этикет требует указать, что в уста героини вложены, с некоторыми модификациями, подлинные реплики из интервью куратора музея ОБЕРИУ Юлии Сениной журналу «Собака» 01.04.2025, озаглавленного «Здесь был Хармс!»: https://www.sobaka.ru/city/city/197363

Ольга Харитонова

Родилась в 1988 году в Омске. Окончила аграрный и педагогический университеты. Сценарист анимации, прозаик, поэт, педагог-фрилансер. Член Союза литераторов РФ. Автор сборника эссе «Звуки, которые нас окликают», изданного на стипендию Министерства культуры и при поддержке Союза российских писателей. Ученица школы «Хороший текст».

На правах рекламы

Утром Федор ждал дочь у терминала сверхзвуковых. Дина вышла из потока пассажиров в неоновом мерцании аэропорта – высокая, с бледной кожей, в сияющих по щекам крупных блестках. На одной из линз ее нейроочков сменялись фото прошедшей смены школьного IT-лагеря.

– Долетела, – приобнял Дину отец.

– Аккуратно! – Она потянула шею в сторону. – Я сохраняю фотки!

Федор, рядом с дочерью совсем обычный (невысокий, узкие плечи, лицо обветренное, простая кевларовая куртка без умного покроя), сжал грубой ладонью ручку ее легкого чемодана из углеволокна.

Архангельск дымил весенними туманами. Последний снег оседал на улицах, как седая пена. Пах он так же – словно пенкой от речных волн.

До причала добрались на беспилотном голубом автобусе с гордой надписью «Открытый север». Небо ощущалось тяжелым. Громко кричали чайки, напоминая и тонко скулящих щенков, и древние игрушки-пищалки, попавшие под ступню. Много щенков и много пищалок. Дина отвыкла от звука: поморщилась.

Федор сразу повел к боковой лестнице.

– А что, приложение переправы опять лагает? – Дина и сама открыла экран нейрофона.

Синяя полоса загрузки ползла, будто нехотя, а ледяная вода в проливе уже темнела под промоинами. Теперь было не понять, как скоро над Северной Двиной между центром города и островом встанет голограмма переходного моста.

– Возьмем частника, – сказал Федор.

Дина вздохнула. Ее лицо, еще детское, но уже с резкими северными скулами, выражало знакомое раздражение.

Катер на воздушной подушке, похожий на металлический пауэрбанк, причалил к краю бетонки. Хозяин, мужик с красными ушами, курил.

– До Кего? – спросил его Федор.

– До Кего, – кивнул тот и сплюнул в воду.

С ними сели еще двое: женщина в термокостюме с голограммным сладко пахнущим воротником и мужчина, молчаливый, с имплантом на ухе.

Мотор взревел, катер дрогнул, сорвавшись с места. Ледяное поле под ним лежало битым стеклом – белым, с темными трещинами, сквозь которые проглядывала черная глубина. Дина вжалась в сиденье, ее нейроочки нервно вспыхнули желтым: связь с сетью оборвалась, как только они отчалили от архангельского хаба.

Катер скользил над талой водой, дрожа на стыках льдин. Дина смотрела вдаль, где маячил Кего – низкий, темный, с редкими огнями домов. – Скоро дом, – мягко заметил Федор.

– Да, опять этот музейный макет, – сквозь зубы бросила Дина, глядя на приближающийся остров.

Кего действительно лежал впереди искусно состаренной ради туристов декорацией. На нем за последние пару десятков лет снесли старые и возвели новые деревянные дома с «побитыми временем» фасадами, фальшивые покосившиеся заборы, даже раскинули бутафорские рыбачьи сети на причале. Все это напечатали из сверхпрочных полимеров, но туристы верили, что это «подлинная старина».

Федор переглянулся с попутчиками – те делали вид, что не слушают чужой разговор.

– Что-то не так? – спросил Федор.

И голос Дины сорвался:

– Все не так!

От крика голограмма воротника женщины рядом дернулась помехами: рыжая лиса мелькнула серым кроликом.

– Я месяц жила в другом мире! Там дома растут, как грибы, десять кофеен на улицу. А здесь… – Дина резко дернула рукой в сторону острова. – Здесь даже Wi-Fi еле тянет, потому что «атмосферу» портить нельзя!

Катер причалил с глухим шелестом по песку и снегу. Дина выпрыгнула первой, чуть не сшибла старика-туриста, снимающего на берегу коптером «аутентичные пейзажи».

– Потерпи. – Федор догнал ее у фальшивой груды принесенных рекой бревен. – Поступишь, сможешь ежедневно выходить в город…

– И еще пять лет таскаться через реку, по буксирам и переправам? Ты хакнулся? Чтобы однажды провалиться, как мама?!

Дина повернулась, по лицу бежали слезы и блестки.

Федора окатило холодом, вспомнилось: вот по каше льда движется черная фигурка, и вот вдруг – только пустынный лед.

– А потом работать и жить в этом… парке развлечений для ностальгирующих? – продолжала Дина.

Из катера выходили попутчики. Мужчина с имплантом что-то быстро диктовал в нейрофон, а женщина в термокостюме вдруг сказала: «Тот домик прямо как в фильмах про прошлый век».

Дина фыркнула: «Все, я теперь тоже экспонат», смахнула с лица резким движением и слезы, и украшения, выхватила у отца чемодан и зашагала к дому, где ждал единственный на острове настоящий предмет – чугунная печь Федора, которую он упрямо не менял на термопанель.

Федор вздохнул и повернул к поликлинике, где ждала работа. Ветер с моря ломал дым из печных труб – искусственный, конечно, висящий для антуража. Сзади над проливом вставало блеклое солнце. Ветер носил запах талой воды и кофе, хотя ни одной кофейни на острове не было.

Шаг на территорию местной поликлиники, и тут же повсюду приветственно забрезжила иллюминация. Врачи приезжали в свои кабинеты по редкому расписанию, в остальное время Федор, сторож и уборщик, куковал в компании ИИ-поддержки. Это говорливое окошко с утра до вечера готово было выслушать жалобы и подобрать лечение по открытым источникам в интернете. Кегостровцы предпочитали дожидаться приема у живых людей.

Поликлиника внешне напоминала старую поморскую избу с бревенчатыми стенами, резными наличниками и даже бутафорской «курной» трубой, но внутри нее скрывался современный медблок. Стерильные панели, голографические интерфейсы и вездесущий запах антисептика, замаскированного под аромат ели колючей.

Федор вошел в сени, стряхнув с сапог подтаявший снег. Провел ладонью по сенсорной доске у входа, система узнала его, с зарядных станций спрыгнули уборочные роботы. Маленькие, плоские, похожие на черепах с щетками вместо лап. Палец в экран, и роботы тут же разбежались по указанным точкам: коридорам и территории.

Дина лет с семи, года с 2114-го, уже умело помогала отцу с роботами. Заботилась как о живых, если Федор приносил домой на починку. Она легко влезала в их сервер, находила поломки: и вот уже одна из глючивших «черепах» тычется щеткой в грязное пятно под информационным табло, растворяет грязь экоферментами, вторая – выдвигает мини-пылесос, собирает фантики под уличными лавочками. Федор не сомневался, что Дина выберет после школы факультет программирования медтехники в центре Архангельска, а после всегда будет рядом с ним на тихом и родном Кего.

Федор ощутил прежде незнакомый страх. Он открыл чат с дочерью в нейрофоне, решил написать самые важные аргументы текстом – в разговоре не дослушает, а прочитать – прочитает.

Ф.: «Технологии нужны, чтобы облегчать людям труд. Освоишь медтехнику и всегда будешь с работой. Это стабильность. Ты ведь всегда помогала мне с роботами»

В ответе Дины проступал сарказм: «О, значит, если я умею вкручивать лампочку, мне всю жизнь лампочки вкручивать? Крутая логика. Я могу больше».

Если уж удалось прорвать ее молчание, то стоило готовиться к веренице сообщений.

Д.: «Технологии нужны не только для того, чтобы люди не мыли полы».

Д.: «Они могут помочь людям лучше понимать друг друга и мир, и жизнь!»

Д.: «Пап, я не хочу ждать будущего – я хочу быть в нем. В столице уже тестируют новый эмпатичный ИИ!»

Д.: «А здесь до сих пор думают, что “технологии” – это робот-пылесос пятого поколения. Но это киберпыль уже!»

За окном мелькнула тень. Дина шла к причалу, натянув наушники с шумоподавлением поверх шапки. Федор забеспокоился: туча несла с города или холодный дождь, или снег.

В картине мира Федора прогресс работал только на то, чтобы облегчить людям работу и сократить время неважных операций. Хорошо, когда мультиварка готовит кашу и не нужно стоять у плиты. Удобно, когда умный чайник к завтраку кипятит воду. Приятно, что электрополив сам оценивает влажность на грядках и орошает посадки, пока Федор включает машинку-автомат и сушилку-автомат. И даже роботы-уборщики полезны, хотя Федор, «высококвалифицированный специалист, работающий на стыке экологии и урбанистики», иногда и сам был не прочь взять метлу, как дворники из далекого прошлого, в котором этой профессией пугали школьников.

Да, наделять технику живыми качествами – очень по-человечески. Федор сам воспринимал пространство поликлиники вокруг себя как фермерское хозяйство: роботы – домашние питомцы и птицы, сеть проводов – мелиоративные сооружения, и даже искусственные фиалки на окнах нужно ежедневно подкармливать током…

Но технологии про эмпатию и психологию лежали вне понимания Федора. За чувства, он считал, должны быть ответственны люди, близкие люди. А Дина собиралась так далеко от него удалиться…

Ф.: «В столице ты будешь одна. На Кего я всегда буду рядом, смогу тебя видеть. Смогу поддержать».

Д.: «И здесь я буду… как этот остров. Застывшая точка на карте. Тебе не важно, чего я хочу?»

Капли захлестали по бутафорской тесовой крыше резко, внезапно. Команду возврата с улицы роботы почему-то проигнорировали, Федор поспешил во двор, собрать их.

Вышел. Дождь висел плотным целлофаном, ничего было не разглядеть. Только одинокий рекламный экран посреди тумана весело выбрасывал на свое лицо то блестящие палки веганской колбасы, то иностранные пальмы, то новые модели гаджетов. Таких экранов на Кего было всего пять, их зачем-то привезли из города, обрамили деревянными резными рамами, иногда закрывали створками, если киношники что-то снимали на улицах. Транслировали экраны всякую чепуху, за которой с острова не так легко было съездить.

Федор приподнял над головой куртку, пошел по двору, позвал роботов: «Цыпа-цыпа». Вскоре из-за угла послушно появилась вереница уборочных «черепах», они упорно ползли на зов, раскидывая вкруг себя потоки воды и мокрого снега.

Внезапно треснуло в небе, грохнуло. Грохот упал с неба Федору под ноги, ветер повалил его, а поверх уронил рекламный экран. Рассыпались искры. Федор ощутил жжение в груди и потерял сознание.

Когда очнулся, почуял запах металла. Перед ним на сером войлоке неба мелькали слоганы: «Чувствуйте себя в 2125-м как в 1825-м!», «Устали от будущего? Отдохните в аутентичной сказке!». Федор поморгал, но буквы не исчезли. Они плыли перед глазами, накладываясь на мир. «Дождь? Не проблема! Купите нейрозонт с климат-контролем!» – висело над лужами. «Боль? Попробуйте нейроангин, действует мгновенно!» – пульсировало над крыльцом больничной избы.

Даже лицо склонившегося над Федором врача обрамляла бегущая строка: «Доктор Петрова: сертифицированный специалист в области ретромедицины».

– Федор Игнатьевич, вы в порядке? – Голос Петровой звучал взволнованно.

– Пап? – появилась Дина. – Ты как?

Федор поднялся, оглядел себя: слева сквозь прорванную рубашку сочился свет. В области сердца горячо кололо. На кушетке в кабинете Федор увидел под одеждой припаянный к телу кусок рекламного экрана. Размером с ладонь, тот маячил посреди груди словно кусок кирпичной кладки в прорехе опавшей штукатурки. Осколок топорщился в стороны острыми иглами точно звезда, по нему все еще бежал какой-то рекламный ролик: вот мелькнул яркий краешек кадра, обрывок слова, глаз актера…

Вызванный буксир доставил Федора и Дину в городскую хирургию. Там долго разглядывали сплав жидкокристаллических краев экрана и человеческой кожи. Обследования показали, что осколок, как айсберг, своей большей частью прячется в теле и, что еще удивительнее, кажется, теперь заменяет собой Федорово сердце. Оставили наблюдать. Показали всем местным и приезжим медицинским светилам. Каждое светило удивленно глядело в осколок и немного от непонимания меркло.

Федор чувствовал себя отлично, и осколок решили в итоге не удалять. Через несколько дней, когда всевозможные телеканалы сняли о рекламном осколке свои громкие материалы, а медики провели все желаемые исследования, Федора отпустили на Кего.

Он очень хотел домой, а потому никому не сказал про мелькающие перед глазами слоганы.

Воздушные буквы возникали над каждым гостем палаты и рекламировали каждого так, словно Федор принимал приходящих людей на работу. Он узнавал про их сильные навыки, про лучшие качества надетых на них вещей, марку шампуней, фирму их сумок, часов и ботинок. Даже над рулоном больничной прело пахнущей туалетной бумаги неустанно возникал какой-нибудь слоган: «Большой метраж – долгая экономия!» или «Не содержит красителей и добавок!».

Федор знал, что стоит сказать врачам про рекламные буквы, и его надолго переведут в отделение, где из окон не видно ничего, кроме неба, сбитого в комья, словно синтепон в старой куртке.

От недельного больничного листа не отказался: требовалось время на то, чтобы разобраться со странными симптомами, привыкнуть к ним. Можно было целую неделю побыть с Диной. Она стала в общении с Федором чуть мягче и внимательнее, но теперь сбегала в школу пораньше, а приходила попозже, явно не хотела долго оставаться с отцом наедине, боялась возобновления разговора о поступлении. Он понял, взял паузу.

Дина уходила, а Федор оглядывал кухню, комнаты, огород за окном, пытался разглядеть реальное за голографическим, слоганы навязчиво предлагали что-то связанное с тем, на что падал Федоров взгляд: «Мексиканский кофе!», «Скидки на экодиваны!», «Лучшие семена капусты!».

Пытаясь сбежать от домашнего мельтешения, Федор пошел по улице до магазина, маленького дощатого домика с бутафорской клумбой из шины у крыльца и двумя окнами, закрытыми имитацией решеток «солнышко» с расходящимися веером прутьями.

Перед тем как зайти, Федор зажмурился на секунду: вот где реклама атакует его с особенной силой. Все так: внутри магазина над гудящими современными витринами самообслуживания мерцали тысячи слоганов. На рекламных щитах бежали ролики. Но…

Федор вдруг почувствовал в их свечении родное тепло, будто встретил в толпе старого знакомого и тот помахал ему. Это родное тепло разлилось по груди плавно, задело послойно все его рекламное сердце: подсветку, рассеиватели и световоды, поляризационные пленки, жидкие кристаллы… И Федору показалось, что он может попросить море слоганов как друга: «Потише, пожалуйста». И визуальный шум стих, не бросался всей массой сразу.

У витрины справа шумно вздохнул сгорбленный старик в сером термопальто, он выискивал на панели нужный ценник, ведя узловатым пальцем. Слоганы, невидимые для него, торопили с покупкой. «Мясо – роскошь? Попробуйте синтезированный протеин-фарш!», «Фрукты – дорого? Купите бюджетные аромастикеры! Подышите и ощутите вкус яблока!»

Когда старик взялся перебирать карты в кошельке, слоганы над ним увеличили шрифт и стали из белых красными: «Возьмите пенсионный микрокредит под 0,5 % в день! Одобрение за 3 секунды!», «Скидка 70 %! Срок годности истекает через 2 часа!». Затем и вовсе агрессивно замельтешило: «Срочно!», «Только для вас!».

Стало ясно: старику не хватает. В мире побежденной бедности такие встречались редко. Федор поднес свою карту к датчику и оплатил чужие пакеты с морковью и хлебом. Старик удивленно и сухо обронил «спасибо», но хитрые слоганы уже заиграли на чувстве его благодарности: «Закажите спасибо-бокс!», «Подарите герою нанобелье с подогревом! Скидка 40 %», «Оформите благодарственный донейшн на карту».

Федор спешно взял молоко из соседней витрины и вышел. Долго ходил между домами, заполняя день вязкими шагами по рыхлому ароматному снегу. В сумерках оказался у переправы. Голубая голограмма моста висела лучом от берега Кего в сторону центральной высотки «На Ленина», под ногами переходящих мост световое поле глухо стучало, подражая доскам из прошлого.

Синел вечер. Просторные облака в небе скручивались, словно небо одеялом укладывалось над засыпающим городом, подбирало края. Кего оставался не укрытым – мерзнуть.

Домой возвращался Федор по темной улице. Поднял голову и увидел идущую навстречу девушку, за девушкой следовал мужской силуэт. Над женской шапочкой мелькали слоганы, но Федор никак не мог издалека прочитать их. Щурился, наконец разобрал: «Дрон-телохранитель! Одно СМС – и прибудет за 20 секунд!», «Электрошокер “Тихий Гром”, первое распыление бесплатно!». Тут же крикнул громко: «Доча! Дина!» (первое пришедшее в голову имя) и помахал, привлекая внимание.

Девушка оглянулась, разыскивая взглядом Дину, но тут же все поняла, ответила со взмахом: «Папа!» Когда поравнялась с Федором, неуверенно улыбнулась. Мужчина, шедший за ней, замедлился, а затем спешно свернул в переулок.

Тревожные слоганы над девушкой – «Страховка “Антитравма”!», «Убежали живой? Скидка на психотерапевта!» – сменились простыми предложениями вроде «Зеленый чай – идеальный выбор на вечер!».

– Спасибо вам, – выдохнула она, поправила волосы, заведя ладони под шапку. – А то идет за мной от пристани… Я почти дома. Вот мой дом. Спасибо еще раз!

Федор проводил девушку взглядом, отвернулся, когда она скрылась за скрипнувшей дверью подъезда.

Человека спасает человек. И эта мысль подарила тепло правоты.

Но, не увидев рекламных букв, Федор бы никому не помог, не узнал о проблемах встречных. Это осознание пробежалось по спине холодком тревоги.

Слоганы откликались на потребности людей, на желания, опасения, но видел их над головами только Федор, значит, это он обновленной душой теперь так чувствовал окружающих. Реклама стала его способом складывать впечатление о человеке, сопереживать ему и сочувствовать. Осколок видел людей насквозь, и эта способность была оплачена живым Федоровым сердцем. Теперь всё – на правах рекламы.

Федор вернулся глубоким вечером, темным, как Двина. В комнатах дома было темно, словно и в них зашли буро-черные волны. В комнате Дины золотилась развешанная по стене гирлянда. Буквы над ее головой, сдавленной массивными наушниками, советовали что-то из музыки, предлагали добавиться в сообщество известного актера… – А правда… – Федор тронул дочь за плечо. —

А правда, говорю, реклама подстраивается под человека?

Дина снова нанесла на щеки крупные звездочки, она удивленно улыбнулась, и звездочки взблеснули, отразив гирлянду. Начала медленно, словно объясняя ребенку:

– Ну да… По интересам. По истории посещения сайтов, запросам. Словам, произнесенным вслух. Всяким там возрасту, полу, месту…

– И нейрофоны нас слушают?

– Па-а-ап, – протянула Дина по-доброму, обычно этой фразой она хотела сказать: «Какой ты у меня дурачок». – Еще сто лет назад слушали. – И вдруг добавила: – Но ведь так всем лучше.

И Федор тут же внутренне воспротивился, вдруг точно окаменел, руки похолодели от неозвученного возражения. Он даже чуть отступил к двери. Но сердцу было тепло, осколок пульсировал и неустанно светил. Может, не всем, но кому-то все-таки так действительно лучше? Кому-то так удается помочь.

Дина подмигнула и поправила наушники, отвернулась к планшету, демонстрируя, что разговор желательно поскорее закончить: ей хочется досмотреть эфир сгенерированного нейросетью блогера Киберняшки.

Федор цыкнул, вздохнул, по-отечески покивал и уже почти обернулся идти, но вчитался в летящие слоганы.

«С нашими репетиторами ты поступишь в лучший вуз страны!», «Секреты автостопа и трейн-серфинга», «Как обмануть сайт авиакомпании»… И тут же: «Успокоительные без рецепта!», «Скидка! Быстрое снотворное без побочек!», «Книги по самопомощи. Тысяча названий», «Молоко с медом – пять рецептов народного спокойствия»… – Что такое? – Дина заметила стоящего за спиной отца.

– Молоко с медом будешь? – предложил Федор тихо.

И Дина благодарно улыбнулась.

Вечер переходил в ночь. Федор понимал: нужно поговорить с Диной. Молока в бутылке набралось ровно на одну кружку. Нужно поговорить с дочкой. Мед остался только лесной, темный и плотный, ложка с вязкой горкой тяжело упала в кружку. Нужно поговорить с Диной, пока она не улетела по поддельному билету или не уехала в столицу в товарном поезде. Нужно, нужно, нужно!

Федор разогрел молоко в микроволновом поле, занес Дине в комнату пряный медовый аромат… и молча поставил кружку на стол. Не смог найти слова. Изнутри рвались запреты, предупреждения, но Федор чувствовал, что это не то.

В своей комнате он лег и накрылся почти с головой, отвернулся к стене. Слоганам было недостаточно воздуха, и они побежали за веками – мысленно. В них сконцентрировалось сильное чувство тревоги, огромная потребность в заботе, страх и любовь.

Федору то рекомендовали купить Дине натурального молока (это он заметил, что она перешла на синтетические коктейли), то советовали чаще готовить ее любимые оладьи с тресковой икрой и принимать пищу совместно (дальше шла реклама семейного психолога), то убеждали купить подписку на «Родительский мониторинг» (чтобы видеть, когда Дина по ночам онлайн). Федор и без намеков рекламы понял: Дина очень хочет уехать, а он очень переживает за Дину.

И если практичная, бездушная реклама предлагала варианты, как запретить, остановить, оградить и отвлечь, то человеческое сердце где-то под ней, безусловно разрываясь от тоски и боли, советовало другое. «Человека спасает человек», – подумал Федор и забылся сном.

Утром он проснулся рано, чтобы успеть позавтракать с Диной, приготовил ей любимые оладьи, достал тресковой икры. Дина сама начала разговор: – Ты боишься, что я уеду и мы станем чужими. Но с современными технологиями расстояние – не проблема.

Она сидела напротив него все та же: высокая, с бледной кожей и острыми скулами, в старой заношенной футболке «Гуглил не помогло», родная и непонятная, пахла их общим домом. Но в голосе ее звучал не подростковый бунт, а что-то взрослое, новое.

– Я просто хотел, чтобы ты была рядом.

– Знаю. – Дина встала, обошла угол стола и обняла Федора, обхватив тонкими ручками его плечи. Этот жест обоим позволил заплакать. – Отпусти маму. И меня тоже.

Они переглянулись, нелепые, покрасневшие, мокрые, оба облегченно заулыбались.

– Расскажу на собеседовании твой кейс с рекламным осколком! – затрещала Дина. – Уникальный симбиоз! Настоящий биохайп! Меня точно возьмут!

Она хотела поступать на столичное отделение социального IT, учить технологии сближать людей, у нее в корзине лежало несколько вариантов билетов, список вещей она давно составила. Да, к экзаменам тоже давно готова. Нет, онлайн получать образование – это не то, нужна среда. Сколько денег? Да совсем немного. Федор пообещал, что купит усилитель интернета и будет на связи.

Она оставила его в середине июня. Ему казалось, он подготовил себя, смирился с мыслью, но было больно. Дина чувствовала, попросила не провожать. Она почти убегала по голубой голограмме моста, не впечатляясь имитацией сухого звука шагов, не отвлекаясь ни на виды Двины, ни на утробные гудки теплоходов. Силуэты кораблей для нее сливались с небом. Даже скулящие чайки в ее вселенной отсутствовали. Она оглянулась только для Федора, помахала только ему, не Кего.

Дина ушла, темная Двина осталась, обняла сушу.

Некоторое время после отъезда дочери остров казался Федору мрачнее, пустыннее, тише, он соглашался с ней внутренне: правильно, все правильно сделала. Будто бы отворачиваясь от Кего, на котором Федор теперь остался, казалось ему, один-одинешенек, он стал – с удивлением – смотреть в себя.

Вечерами сидел на ступеньках крыльца под мутным небом, гладил теплые шероховатые доски, плавал взглядом по стрелам лука и чашам капустных листьев, все размышлял, чем он действительно хотел заниматься в жизни. Реклама, точно добрый друг, подсказала: «Обучение птицеводству с VR-очками!», «Начните с инкубатора с онлайн-поддержкой!», «Генетически добрые гуси!»… Что ж. Продано. И будто на Кего стало светлее.

Усилитель интернета, который Федор по обещанию приобрел, позволил созвониться с Диной в хорошем разрешении и сообща сделать интернет-заказ по рекламному предложению «Суровые куры под архангельский климат».

Безликая Вера

Кибри-Вера остановилась у стены Покровского монастыря, поправила экскурсионный наушник-микрофон. Крупный, мерцающий, его легко можно было заметить среди ее темно-лазурных коротких волос, прохожие, услышав звонкого экскурсовода, тут же присоединялись к экскурсии. Вера вела авторские маршруты по Суздалю уже два года, с четырнадцати лет, ее даже приглашали агентства, потому что умела собирать аудиторию.

«Вам интересно? Быстрый перевод по QR-коду на футболке, и вы с нами».

Сегодня утром за Кибри-Верой снова следовал десяток туристов, в воздухе жужжали три коптера с камерами. Верина рука взмыла вверх, привлекая внимание к белой колокольне с высоким острым шатром, похожим на заточенный карандаш.

– Посмотрите на красавицу-колокольню, – воскликнула Кибри-Вера.

Туристы обратили к ней серебристые лица.

– Когда солнце стоит высоко, колокольня светится изнутри, сквозь слуховые окна, как бумажный фонарь.

Туристы защелкали камерами, коптеры полетели выше, снимать колокольню в утреннем свете. От Каменки летели щекочущие голоса вьюрков и малиновок. Городская зелень осветлялась солнцем из темно-оливкового в травянистый, почти неоновый.

Когда вернулись коптеры, Вера поведала о принципе «невидимой реставрации»: прозрачный полимер, которым покрывают местные фрески и стены. Он заполняет микротрещины, имитируя структуру исходного материала. Рассказала, наверное, уже в сотый раз, о нанокомпозитных мембранах, отражающих от памятников архитектуры ультрафиолет и дожди. Предложила гостям города посмотреть через линзы, показывающие округу в фильтре «–500 лет», и задержаться в городе до Фестиваля жар-птиц.

– На этом наша экскурсия закончена. – Кибри-Вера тепло улыбнулась. – Спасибо всем, кто был с нами онлайн и офлайн. Всегда ждем вас в Суздале!

– А трапезная, это куда, налево? – спросила женщина в шляпке.

Вера направила в нужную сторону: «Да, там можно купить реплику монастырского хлеба и нанопряники».

Очередная группа разошлась. Коптеры, озвучив хозяйскими голосами благодарности, разлетелись по сторонам.

Кибри-Вера присела напротив сувенирного киоска на лавку, окруженную розовой пеной петуний, и достала питательный батончик. Лакированные полки киоска блестели на солнце, на полках сверкали глазурью пряники с соколами, птицами, чудо-рыбами, отливали позолотой расписные тарелки и ложки, блестели магнитики и сувениры.

Вера задержалась взглядом на полке с иконами. Особенно ей нравилось разглядывать образ Софии Суздальской на дощечках размером чуть больше ладони. Преподобная была одета по канону: в монашеском клобуке, коричневой рясе и темно-вишневой мантии, икона с ней выглядела приятно реалистично, как фотография.

На Софии Суздальской не было всем привычной маски – еле заметной серебристой пленочки, прикрывающей истинное лицо чужой внешностью. От того София смотрелась живой. Она не выглядела как нейросетевая анимация, голограмма ведущей подкаста или очередная виртуальная инфлюенсерша с фиолетовыми глазами и нарочитым pixel-фильтром на лице, нет. Девушка на изображении была как настоящая, как в те времена, когда все люди знали, как выглядят на самом деле.

Кибри-Вера, не отводя восхищенного взгляда от иконы, опустила пустой фантик в урну переработки.

Как все-таки хорошо: у Софии Суздальской круглое лицо, светлое, точно экран перед загрузкой, но с розовыми пятнами на щеках – будто она только с мороза. У блогерш 2150-го такой румянец только в лимитированных масках: чаще девушки либо загорают в СО-капсулах, либо вживляют себе перламутровый глиттер в кожу. А у нее… просто кожа!

Глаза – голубые, но не кислотные, как у Джии из «Неон Дримс», а ясные, как два кусочка весеннего льда на Каменке. В них нет ни капли нейростимуляторов, никакого искусственного блеска. Нос – не идеальный, не как у топовых стримерш, которые делают себе киберретушь раз в месяц. Простой. Милый.

А рот – маленький, алый, будто ягода. Никаких инъекций, никаких модных форм и помад. Удивительно.

Вера читала, что под головным убором у Софии – пшеничная, тяжелая коса. Теперь такие носили разве что на ретрофестах или в коллабах с фолк-группами. У всех теперь были либо нанодреды, либо биопряди с цветом под настроение. А коса Софии Суздальской была настоящая. Такая длинная, что, наверное, мешала в быту.

Кибри-Вера провела ладонью по своим волосам, теплой маскировке лица. Как это, ходить без масок и имитаций? Вера попробовала представить это себе. Странное чувство.

Рядом на лавку сел парень лет семнадцати, кажется, он был на экскурсии.

Край его серебристой маски сбоку был хорошо заметен. Она показывала приятное лицо с глубоко посаженными зелеными глазами, длинные ресницы, подбородок с ямочкой. Поверх его высокого лба небрежной волной лежали светлые биопряди. – Привет. – Парень протянул руку. – Я Ап-Кай.

Вере показалось, что он смотрит чуть левее ее лица. Она ответила: «Привет», тогда взгляд его травяных глаз сфокусировался. Вера пожала руку:

– Откуда ты?

– Я местный, – ответил парень, и его маска отразила улыбку.

– А зачем тебе экскурсия?

Парень признался: «Твой голос понравился». Лицо Веры изобразило румянец и улыбку.

– Я смешала в нем тембры любимой стримерши ASMR-волны и одной виртуальной певицы.

Кибри-Вера надеялась, Ап-Кай заметит, что, когда она проговаривает фразу быстро, голос ее приятно расслаивается на две частоты: человеческую и синтетическую, словно два разных трека накладываются друг на друга. Кстати, а искусственно-мелодичный смех она взяла по бесплатной подписке на месяц. Но он слишком звонкий, надо будет отписаться.

– Еще понравился твой запах, – добавил Кай.

Сказал, что она пахнет свечным воском и горьковатым медом. Потом попросил: – Опиши, как ты выглядишь?

Вера сначала не поняла, возмутилась:

– Это же маска Дины-Джет, обновленная! – А потом до нее дошло: – Ты не видишь…

Как же она, всегда внимательная к чужой внешности, изучавшая каждое пятнышко макияжа на лицах блогеров, любое мелкое визуальное отличие, не заметила особенность Кая сразу?

Ей стало неловко, и она заторопилась, описала свои пряди, ресницы, форму носа и губ, заверила, что маска очень милая, и, когда показываешь в ней язык, там виден пирсинг-звездочка. Потом решила спросить про лицо Кая:

– А у тебя чья маска? В галерее не нахожу.

– Моя, – смущенно улыбнулся Кай. – Просто веки открыты. А брови, скулы, короче – все мое. Система просто достраивает глаза.

– То есть они фейковые?

– У всех фейковые, просто у меня – очевиднее.

Вера завороженно всмотрелась в его лицо:

– Зачем?

– Чтобы люди не шарахались.

Обычно у зрячих людей маски реагировали взглядом на мир: зрачки сужались и расширялись, менялось настроение взгляда, от смеха глаза блестели, от гнева – темнели. У Кая же глаза выглядели странно: он с задержкой следил за движениями, неестественно отражал эмоции.

– Видишь? Все мое. – Он чуть повернул голову, маска бликанула. – Нос чуть кривоват, левая бровь выше. Никакого гламура. Просто я, если бы мог видеть.

Ап-Кай взял руку Веры и приблизил ее пальцы к своему лицу. Маска вздрогнула, но под ней Вера почувствовала все то, что та отражает: шрам на скуле, нос, губы…

Кибри-Вера смущенно забрала руку. Сама она имела плотную маску, под ней ее лицо нельзя было прощупать.

– Уау, – только и протянула Вера. Она давно не встречала кого-то с натуральной внешностью.

И вдруг ощутила стыд, словно скрывала под своей милой пленочкой страшный секрет – страшную себя. А вдруг у нее под маской действительно… Вдруг правда она?..

Вера всегда боялась узнать о своей внешности неожиданно: боялась внезапного отключения интернета, а значит, и всех масок. Да, такого не случалось уже лет сто, но ходила байка, что когда-то существовали перебои с интернетом, и Вера боялась. Не понимала, как раньше люди жили ровно с тем, с чем родились: видели в зеркалах свои родинки, подростковые прыщи, старческие морщинки.

Еще бабушка Веры жила с натуральной внешностью. Бабушка была очень красива: темные густые волосы, хороший рост, правильные черты. Вера могла иметь сходство с бабушкой, а могла уже и не иметь – сколько генов в ней примешалось после!

В жизни Веры маски были всегда. В пять лет они ощущались игрой: «Смотрите, я фея!», «Я динозавр!». В двенадцать стали инструментом выживания: за натуральные круглые щеки и шрамы в школе травили, все копили на трендовый аватар. После Вериных четырнадцати лет не носить трендовую маску вовсе стало дурным тоном. Даже в пятнадцать, когда тело стало бунтовать, вылезла аллергия на нейрогель в линзах, пошли мигрени от перенасыщения AR-контентом, Вера не сняла популярную тогда маску.

Но Ап-Кай, надо же, не стеснялся настоящести. Но ему повезло, он очень красивый. Только с глазами вот… Вера бестактно спросила, почему он не сделал какую-нибудь операцию.

– Нейроимпланты требуют хотя бы десяти процентов функциональности зрительных нервов, у меня ноль. – Кай снова посмотрел немного мимо Веры. – Многое пробовали. Безуспешно.

Оказывается, он ходил с особым интерфейсом, тот озвучивал ему все нужные данные и даже немного показывал окружающее: как сонар, отражая неслышимые волны от окружающих предметов, подавал сигнал в мозг. Правда, хорошо это работало только с физическими объектами, а с электронными – плохо. Лица людей, скрытых масками, Ап-Кай «чувствовал» как облако помех. Потому спросил, как выглядит маска Веры.

Солнце встало будто прямо над лавкой, потянуло жаркие руки-лучи. Кибри-Вера предложила пройтись по тропинке вокруг Собора Покрова, поискать тень.

– Я работаю недалеко, в «Аптекарском огороде», – рассказал Ап-Кай. – Пригодился им. Хожу за травами за город, к озеру. Спокойно ищу без интернета натуральные бадан толстолистый, эхинацею, чистотел…

– Ты бываешь за городом? – удивилась Вера.

За городской чертой, как известно, интернет отсутствовал вовсе – так власти оберегали первозданную природу от разрушительного влияния коммуникационных волн. Поэтому мало кому приходило в голову пересекать эту незримую границу. Мир без мгновенного вызова полиции или скорой, без навигаторов, голосовых помощников, соцсетей, да и без масок в конце концов казался попросту невозможным для жизни.

Кибри-Вера была убеждена: за пределами города она не то что заблудилась бы – она не продержалась бы и часа, погибнув по массе причин. – Ты правда бываешь за городом? – повторила она вопрос. – И ориентируешься без сети?

Ап-Кай был доволен ее удивлением, граничащим с восторгом:

– У меня есть мой нос, мои уши. И хорошая трость.

А еще Вера уловила в его рассказе слово «озеро».

Маска на ее лице была устроена так, что заменяла ее внешность в любом отражении: листьях растений-рефлекторов, фасадах зданий и витринах, окнах и металле – всюду. Никто не мог увидеть настоящую Веру даже в водной глади Каменки, протекающей сквозь город. Ни одна душа не могла подглядеть за Верой, но и сама Вера не имела шанса узнать себя настоящую. Только если…

Природное озеро за городом не могло отражать лицевые маски. Наверное, там полно мокрых камней, есть камыш, лягушки и рыбы, но совсем ведь нет интернета! Сердце Кибри-Веры омылось холодом, а потом зашлось от подступившего азарта.

– Отведи меня к озеру! – попросила она.

– Сейчас? Это за селом Глебовским, часа два пути. – Ап-Кай словно пытался отговорить, но интонация и улыбка сообщали: он не верил везению!

Постояли в тени белой арки, все обсудили – решено!

Купили с собой по бутылочке кваса и печатному прянику. Ап-Кай сказал, что пойдут по Покровской до Стромынки, потом по Слободской через Торговые ряды, по Васильевской мимо монастыря, за Омут до Глебовского…

Вера слушала, а сама параллельно отключала всю «слежку». Пришлось заблочить в импланте геолокацию, чтобы система не перенаправляла ее на «безопасный маршрут». Навязчивый призыв «Вернитесь в зону комфорта», появившийся в наушниках за рекой, пропал. Но тут же пошел дозвон сначала маме, затем отцу Веры – сработал «родительский контроль».

Настоящую внешность родителей Вера тоже не видела. Их маски были не просто аватарами – это были профессиональные доспехи, социальная броня!

Мама Кибри-Веры трудилась дизайнером масочных губ. У мамы всегда была маска последней версии, чтобы лицо работало как реклама. Идеальная кожа без пор, глаза яркие, часто волосы цвета жидкого серебра. Была и личная фишка: каждые пять минут маска генерировала микроэкспрессии, подсмотренные у топ-актрис. Мама всегда говорила: «Клиенты не купят внешность у женщины со следами усталости». В мамином контракте присутствовал пункт: «Настоящее лицо – коммерческая тайна». Кажется, Вера видела маму мельком в раннем детстве, когда та грузила обновление, но какие точно черты – не помнила.

Папа Веры, предприниматель, имел четкие скулы, холодную улыбку без зубов, брови «хищный излом». Его настоящие глаза (по его словам, близорукие, с желтыми пятнами от нейроэкранов) могли бы «снизить продажи на 27 %» по данным его же исследований! Вера знала, что папа когда-то проиграл тендер, показав усталое лицо на переговорах.

Суздальское солнце поднималось выше. Кажется, оно вращалось золотым колесом по небу, как в сказке. У него даже возникло лицо с глазами-листьями и женские губы. Маски Ап-Кая и Кибри-Веры настроили на глазницах затемнение.

Только удалось справиться с родительским контролем в гаджетах, уже почти у выхода с Глебовского, над Верой и Каем завис охранный дрон, спросил строгим голосом, не нужна ли детям помощь. Он медленно летел за ними метров пятьдесят по лесу, но потом лампочка на его корпусе замигала, и он повернул восвояси. Почуял, что дальше интернету каюк.

Вера задрожала от этой мысли. Отсутствие интернета для нее представлялось как отсутствие воздуха. Она вынула из кармана телефон, чтобы привычно занять руку, включила съемку с сохранением в память устройства. Можно будет просмотреть ее, если нужно, наоборот, и в крайнем случае так выйти из леса.

Ап-Кай уверенно шел впереди, Вера не заметила, когда он выдвинул белую тактильную трость.

Его вел чутко настроенный внутренний компас. Он явно слышал шум города, густой, слоистый. Различал свои и чужие шаги, с характерным поскрипыванием Вериной левой подошвы. Наверное, он различал под ногами и шелест дорожного покрытия, и скрип песка, и сухой шорох травы. Ясно ориентировался по запахам: вот сладкое машинное масло дронов, а вот прелая трава и кора.

Вера не ориентировалась вовсе. Только чувствовала: большое, живое, новое. Чувствовала сильные ароматы, слышала острые звуки.

Кай смеялся, что-то рассказывал про деревья, растения, про животных и птиц. Его маска уже рябила на лице, словно вот-вот слетит, как лист, сорванный ветром. Вера потрогала свое лицо: наверное, тоже рябит. Она стыдливо оставила ладонь на лице, закрыв нос и губы.

Мир природы без фильтров оказался чудесно красив! Жаль, подумала Вера, будет оказаться некрасивой среди него.

Где-то позади низко и гулко запели колокола Спасо-Евфимиева монастыря, они звучали для туристов каждый час. Сколько прошло времени? Сколько еще впереди?

«София, прекрасная, мудрая София, – вдруг стала мысленно молиться Вера, – дай мне увидеть себя. Увидеть и вернуться невредимой. Дай увидеть себя!»

Вера готовилась: вот сейчас, сейчас пропадет всякая сеть, оборвется каждая тонкая ниточка связи, и Вера останется один на один с Каем, с природой, с собой.

Отключение почувствовалось остро. Раз.

Все вспыхнуло перед взглядом еще ярче. Словно впервые в жизни Кибри-Вера в тот момент увидела траву, деревья, кустарники – от страха взгляд точно прояснился, тоже избавился от пелены. Все казалось приторнее, выше, зелень сочнее.

Ап-Кай называл что-то, мимо чего они проходили: орешник, осину, березу, тысячелистник, тимофеевку, мятлик, но всего этого было так много, так громко это все навалилось, что Вера впервые прочувствовала: мир невероятно огромен и сложен.

Кай тянул носом воздух, хватал сладкий и пряный аромат, чувствовал свежее приближение озера. Просил Веру описывать для него огромные суздальские облака, собранные на небе в стога, формы и громады, сказочные сущности местные и мировые. Вере показалось тогда, что это она слепая: не зная ничего вокруг, ничего и не видит, идет с опаской, словно тыча перед собой невидимой тростью. Без интернета совсем слепая.

Смешно – слепой ведет зрячую!

Ап-Кай подбадривал ее, развлекал, не давал бояться. Вера старалась смотреть больше всего на него – как единственное живое и знакомое, пришедшее с ней из привычного мира.

За березовым колком она осознала, что на ее лице больше нет теплой маски. Почувствовала, что теперь окружена исключительно настоящим. Стало зябко.

Она посмотрела в светлый затылок Ап-Кая. Было видно, что по контуру его лица также больше не светится маска. Вера готовилась к этому, но почему-то остановилась.

Кай услышал, что шаги позади затихли, обернулся. Он не спросил: «Ты где?», понял, что она рассматривает его лицо.

Ветер. Солнце. Шелест и стрекот.

Во многом красивое лицо белокурого Кая осталось прежним, но глаза его были закрыты. Вокруг век, словно длинные пышные ресницы, расходились белые шрамы. Веки чуть дрогнули, приоткрылись, из-под них показались лунные бельма.

И Вере стало страшно. Она испугалась не Кая. Ужаснулась: что может прятать ее собственная маска? Будь под пленкой уродства, шрамы, изъяны – знала бы Вера про них, почувствовала раньше? Или врачи надели на кибер-Веру маску еще до того, как показали родителям в роддоме, по их же просьбе? Лицо обдало жаром без всяких масок.

Хорошо, что Ап-Кай не видит Веру.

Сначала она посмотрит на себя сама.

– Идем? – тихо позвал Ап-Кай, не дождавшись комментария. – Мы близко.

Дорожка перед ним сворачивала в густые заросли.

– Идем, – сказала Вера сквозь натянутую улыбку. Она впервые услышала свой настоящий голос, не приукрашенный никакими чужими примесями. Повторила: «Пойдем, да», чтобы услышать еще раз. Непривычный, ни на кого не похожий, высокий.

Ее маска пропала, искусственный голос исчез, и запах…

– Свечами и медом я пахну только во время экскурсий, для антуража, – зачем-то сказала она Ап-Каю. Поняла, что имитация запаха тоже выветрилась с интернетом вместе. Теперь, на легком ветру, средь леса и у воды, она, кажется, не пахла никак. Как пустое место, которое ничем еще не заполнилось.

Ап-Кай вывел по дорожке на маленький пятачок с низкой и мягкой травой. Впереди лежало небольшое озеро. Настолько небольшое, что на карте у него даже не было названия. Камыш расступался, сквозь него к воде тянулся деревянный мостик.

Кай остановился за несколько шагов до согретых солнцем досок, разулся.

– Там высота с полметра, не бойся, ложись и смотри, – махнул он в сторону воды.

Вера поежилась, посмотрела издалека: озеро лежало спокойным и гладким, поверхность его синела отраженным небом, на дне сквозь прозрачную воду виднелись позеленевшие камни. Доски и опоры мостика отражались в воде идеально чисто.

Вера сможет четко увидеть себя.

Она взошла на первые доски, почувствовала, как немеют от волнения ноги. Повернулась и двинулась по мостику спиной вперед. Шаг, еще шаг.

Мимо протрепетала синяя стрекоза. В небе над головой мелькнула пара птиц. Как свежо пахнет вода!

Кай кружился по мягкой траве, словно забыв про Веру, позволив ей побыть наедине с собой. Такой смелый. Такой беззаботный в своем смирении с правдой. Может, надеялся, что если Вера примет себя настоящую, то примет его? Ждал этого сближения.

Вера вынесла в сторону руку и увидела на воде ее призрачное отражение, прижала обе ладони к груди.

Сможет ли Вера жить в обществе идеальной красоты, узнав, что она некрасивая?

Она стояла, глядя на природные пряди камыша. Долго. Долго.

А потом сошла с мостика на траву.

Кай услышал ее шаги.

– Ну что? – Он подошел ближе. – Какая ты?

Вера заговорила медленно и взволнованно: пусть Кай думает, что она потрясена увиденным: «Лицо круглое, кожа светлая, словно экран загрузки… Голубые глаза и маленький алый рот, как ягода… В общем, красиво».

И Кибри-Вера поджала губы, чуть не добавив про пшеничную, толстую косу. Ап-Кай как-то неуверенно и даже будто печально улыбнулся уголком рта, потом одобрительно кивнул. Сказал мягко: – Верю, что ты очень красивая.

Вера выключила съемку видео на этом моменте. Экскурсовод внутри нее уже отвлекся: разрабатывал маршрут новой уникальной экскурсии.

По дороге обратно они с Каем ели пряники, меняясь ими, у него был со сгущенкой, а у нее с джемом, но решили, что оба – вкусные. Договорились сходить куда-нибудь вместе, но только так, чтобы там были интересные звуки, на поэтический слэм или нейроконцерт.

Кай поделился сожалением о том, что девушки флиртуют с его маской, а узнав о нем правду, отправляют в игнор: «Ты же не увидишь, какая я красивая!» Вера подумала, что и некрасивую внешность, к счастью, он не увидит. А будет представлять – так обязательно представит на свой вкус.

На подходе к городу Вера почувствовала: снова в лицо ударил жар, но поняла – это маска вернулась. Она глянула на Ап-Кая: да, он тоже теперь отвечал ей взглядом. Но казалось, он теперь видит ее насквозь. Вера помахала ему, это движение его сонар мог ему показать, сказала: «Ура, мы вернулись!»

– Твой настоящий голос мне понравился больше, – мягко заметил Ап-Кай.

И Кибри-Вера подумала, что не слышала комплимента приятнее. Ее всегда оценивали по рейтингу маски, по брендовости настроек, по охвату аудитории. А тут вдруг оценили ее уникальное личное качество!

Каким обманом вдруг показались Вере лайки и реакции на все ее ненастоящее прошлое. Вот казалось, что все адресовано ей, потрудившейся создать уникальный микс из всего чужого, а вот не хочется больше принимать ничего, не верится никаким реакциям. Да что эти подписчики про нее, Веру, знают? Как они могут любить безликую Веру?

Солнце устало, сделалось по-вечернему золотым. Суздаль засверкал купольным золотом.

С Ап-Каем – в отличие от всех прочих – Вере почувствовалась невероятная близость, он и только он теперь знает ее настоящую, запах, голос, звуки шагов и движений. Он знает ее настолько, насколько в принципе может – навсегда без лица.

Они дошли вместе до городского сквера. Посидели на лавочке, допили ставший за день почти горячим квас. Вера загрузила видеозапись прогулки к себе на облако, в папку «Важное». Вокруг гуляли, спешили, жили люди с серебристыми масками.

– Ты не против, если я начну водить к озеру авторскую экскурсию? – спросила Вера Ап-Кая. Она начала рассуждать о том, как здорово выводить людей на природу, возвращать в состояние, когда ты – это ты, устраивать детокс от сети…

Кай снова посмотрел чуть левее ее лица.

– Это ведь не мои лес и озеро. Общие. – Он улыбнулся. – Только обещай, что будешь рассказывать туристам про сохранность природы. И…

Он смог сфокусировать на ней взгляд, потому что она подняла ладонь и смущенно потерла лоб. Кай взял ее руки в свои.

– Пообещай, что однажды посмотришь в озеро.

Вера почувствовала, как невидимо для них обоих на ее щеках румянцем проступает стыд. Ее маска отразила широко распахнутые глаза.

– Я, если бы мог, обязательно посмотрел бы. Не для кого-то, для себя.

Для себя?.. Вера подумала, что не увидела своего отражения, но точно повернулась в свою сторону, просто смотрит пока чуть левее. Нужно набраться смелости и совершить движение, и тогда взгляд сфокусируется.

Она поблагодарила Кая. И мысленно – белоликую Софию.

И снова вдали пели колокола. Над огромным и сложным миром летел глубокий и чистый звук.

Светлана Волкова

Прозаик, переводчик, сценарист, член Союза писателей России. Живет и работает в Санкт-Петербурге. Окончила филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, специализируется в области романо-германской филологии.

Кафе Bonita

1922 год, Буэнос-Айрес

День осторожно вползал в душный вечер, забирался в него с ногами, распрямлялся в нем, смешивал размытые лимонные краски с текиловым закатом. Но жар не уходил, курился над лохматыми крышами домов, и в натянутых лучах отступающего солнца было видно, как лоскутами сползает с них обгоревшая за день черепичная кожа.

В этом горьком, удушливом, резком настое пыльного вечера кафе Bonita было единственной желанной пристанью. Через час сюда придут уставшие за долгий рабочий день черноволосые усатые мужчины, чаще молчаливые, много курящие, завернутые в свои мысли. И чуть позже, с разницей в полчаса, появятся женщины, пахнущие пряными духами, миндальной пудрой и упругим паром отутюженных платьев.

Мария развязала холщовый мешок, сидящий зверьком на полу кухни, и жестяным совком зачерпнула красно-бурые зерна робусты; дотронулась кончиками пальцев до их крохотных глянцевых спинок, провела ладонью, ухватив мимолетную прохладу, высыпала на жаровню. И сразу заговорил терпкий аромат, усиленный раскаленным бурчанием огромной сковороды. Сквозь открытые окна вплывали другие запахи: табака и лепешек-тапас, кипящего масла, зеленого соуса чимичурри – они, запахи, делали кухню объемной, раздвигали стены. И Мария так любила их, эти дурманящие ароматы родного рабочего района Сан-Тельмо, отдаленного и хаотичного, – родимого пятнышка на вытянутом смуглом лице Буэнос-Айреса.

Марии было около тридцати, и в кафе Bonita она работала двенадцать лет, с десятого года, когда Сан-Тельмо ширился, прирастая рынками, портовыми мастерскими, кожевенными и угольными складами. Хозяин кафе, Мигель, знал еще ее мать и был к Марии добр, хотя и платил сущие крохи. Мария делала все: закупала продукты, жарила пузырчатые кукурузные лепешки, проворачивала в чугунной мясорубке жилистое мясо с чесноком и специями, мыла посуду, выметала рябую шелуху семечек с пола.

И готовила кофе. Такой, какой не подавали больше нигде в городе.

Иногда Мария исчезала и появлялась через пару недель, заплаканная и острая, но дон Мигель не гнал ее и всегда принимал обратно. Она это ценила и по воскресеньям молилась о здоровье старика Святой Деве, своей тезке.

Сонная днем и будничными табачными вечерами, Bonita расцветала по субботам, как только прожаренный бок солнца тыкался в щель за дальними доками, и воздух становился розовым, засахаренным. В девятом часу вечера Мигель с помощником Санчесом открывали во внутренний двор тяжелые громоздкие двери, больше похожие на ворота, и выносили стулья – все, какие имелись. И сам двор – непропорционально вытянутый, схваченный неровными стенами, похожий на мятую обувную коробку, с маленькими зрачками окон по всем четырем сторонам, – вдруг преображался, приосанивался, превращался в подобие сцены. Так, во всяком, случае, всегда казалось Марии.

От стены до стены двор покрывал настил из толстых сосновых досок, темно-желтых от множества отполировавших их за годы подошв. Стулья расставлялись по периметру стен, но их не хватало на всех, и посетители стояли весь вечер до ночи, не чувствуя усталости в ногах, пьяные не от дерзкого крепкого рома, а от самой возможности быть здесь, в чреве «Бониты».

Музыканты садились всегда справа: две гитары, скрипка и бандонеон. Им ставили кувшин темно-красного, как бычья кровь, вина, на четверть разбавленного холодной водой, и тарелки с разломанными кусками только что вынутого из печи хлеба.

И рождалось танго. Сначала в звуках, в ритме, в табачном мареве. Затем в телах.

Приезжающим работать в порт мужчинам, годами не видевшим жен, танец давал блаженство на несколько минут прикоснуться к настоящей живой женщине, горячей под платьем, ощутить под ладонями ее гибкую спину, дотронуться животом до ее живота. Мужчины вдыхали женщину – всю целиком, и выдыхали в такт синкопам воспоминания о доме и семьях, оставшихся далеко.

Женщины, приходящие в «Бониту», все до единой, сделанные из легкого невесомого золота, были священны – такой была для мужчин Мадонна. Музыканты играли, отстукивая ритм носками черных лакированных туфель, пары скользили по настилу, наэлектризованные близостью друг к другу, хмельные от прикосновений, с полуприкрытыми веками, врастали друг в друга. Их ноги переплетались, обжигали, а дыхание заводило пружину внутри, у диафрагмы, натягивало струны вен, убыстряло и без того бешеный пульс. И слова были не нужны. А если и вырывались, то падали, как мелкие камешки в воду, и женщины кивали, но не вслушивались, тоже затянутые омутом такой реальной близости мужчины.

Вход в «Бониту» в субботний вечер стоил два песо. И сверх – пятьдесят сентаво, если посетитель желал ром. Но, пьяные от музыки, поворотов, пауз, синкоп и женщины в ладонях, мужчины ром не заказывали.

Музыканты играли обычно семь композиций и делали пятиминутный перерыв, вытирали платками бисерный пот с загорелых лбов и наливали себе вино из кувшина. В это самое время Мария спускалась с подносом, на котором тесными рядами в несколько ярусов стояли друг на друге небольшие керамические стаканчики с черным дымящимся кофе, и угощала посетителей.

Женщины осторожно брали стаканчики, вдыхали ноздрями кофейную душу, отпивали глоток и неизменно хвалили Марию. Мужчины же просто кивали в знак благодарности и всегда предлагали ей танго, и она непременно отказывалась. Завсегдатаи ждали этого почти сакрального ритуала: кофе, приглашение, отказ Марии и… снова звуки музыки, плач скрипки, сильный гитарный перебор, ритмичное дыхание мехов бандонеона. И вновь в «Боните» распускался дивный ночной цветок танго, после кофе еще более страстного…

* * *

Мария высыпала обжаренные зерна в деревянную мельничку и принялась с силой крутить ручку. Зерна трескались, щелкали, журчали под ее рукой. В этом громком глухом кофейном щебете она снова и снова слышала ЕГО имя. И не было сил прогнать мо́рок, лишь можно было стиснуть зубы и подавить в себе желание обкусать губы до крови. Десять лет прошло, но не сглаживались углы, не забывалось ничего из того проклятого апреля, когда ОН впервые пришел в «Бониту» и станцевал с ней «Эль Чокло». Память – самый изощренный убийца. – Начо, Начо, Начо, – хрустело его проклятым именем кофемолка.

Она вспомнила, как увидела его впервые. Была привычная субботняя милонга, он стоял, прислонившись к стене, курил какую-то нездешнюю терпкую сигарету, и музыкант окликнул его: «Игнасио!» И юная Мария подумала тогда, что это имя ему не идет.

Он был невысокого роста, но широк в плечах, а талия его была узка, как у юноши, и женщины смотрели на него особым взглядом, зазывающим, крутили пальцами бусы у шеи и ждали, когда он их пригласит. Мария подала ему кофе, он выпил стаканчик залпом, как чичу, не смакуя, – так никто не делал. Мария не отреагировала, но сказала, что если он хочет рома, то она позовет Санчеса. Игнасио не ответил, взял у нее поднос, поставил на стул и, сжав ее ладонь, повел на середину площадки. Так началось ее танго.

Мария открыла мельничку и высыпала промолотый кофе в латунный ковш, розово-бурый, сосем черный у самого днища. Турку в ее районе не признавали, но для себя, в редкие часы отдыха, она варила крепкий кофе именно в турке. И вот тогда, выпив чашку, она брала в руки стул и танцевала с ним танго на маленькой кухне, оттачивая движения и представляя, что танцует с любимым. Блаженные минуты счастья, без которых ее жизнь была бы пресной, как бумажная салфетка…

* * *

…Игнасио танцевал как бог. Нужно было только смотреть ему в глаза, агатовые, бесячие, – смотреть не отрываясь и полностью довериться ему в танце. Он делал шаг вперед, чуть касаясь бедром бедра Марии, и она ступала назад. Он скользил вправо, она следовала ему, не думая о движениях, не вспоминая, что умела, лишь поддавалась его желаниям.

Она прижималась к его сильному телу, вдыхала шалфейный запах белой рубашки и тонула в нем целиком – маленькая бусина в горячем море. Игнасио вел ее от края площадки до края, и она купалась в золотом его электричестве, не понимая, что с ней происходит. Он танцевал иначе, не так, как остальные мужчины, – то, что творилось с их телами, было не привычное в Сан-Тельмо танго, а «канженге», где всего было преувеличенно много: слишком широких поворотов, слишком согнутых в шаге колен и слишком тесных объятий. Тогда Мария умерла в первый раз.

* * *

Она влила в ковш чашку черного тростникового рома, добавила несколько щепотей крупной соли, цветную смесь молотых перцев, гвоздику и бадьян. Кофе сразу заговорил низким бархатным голосом. Когда по стенкам ковша поползла вверх пористая ореховая пена, Мария убавила огонь и всыпала на кончике ножа жгучего красного чили. И в голос кофе добавилась хрипотца.

* * *

Они любили друг друга две счастливых недели, и Мария не представляла, как без него дышать. Он был ее кровь, тек по венам, трогал пальцами изнутри бьющееся сердце, и когда она думала о нем, низ живота наливался свинцом, а ее ресницам было всегда щекотно, будто он целовал ее веки.

А потом Игнасио исчез. Так же внезапно, как появился в ее жизни. Мария каждый день смотрела из окна кафе, не идет ли он по улице. Но он по улице не шел. Она придумала историю, что он сидит в тюрьме за кражу, и представляла, как он считает дни, чтобы скорей выйти и появиться на пороге «Бониты».

Но музыкант – тот, который знал его, – сказал Марии:

– Начо? Он женился, уехал из страны, живет теперь в Сантьяго.

Тогда Мария умерла во второй раз.

* * *

Она сняла ковш с плиты, процедила кофе и разлила по стаканчикам. И по кухне пополз аромат – черно-пряный, с горчинкой и шоколадным куполом, знакомый ей с детства, родной. Она взяла поднос…

…И в окне увидела Игнасио.

И застыла с подносом, не в силах сдвинуться с места…

Это был точно он, правда, седой, в белой рубашке и коричневой шляпе, Мария узнала бы его из тысячи. Он стоял среди мужчин и смотрел, как танцуют пары. Сколько раз она представляла себе, как встретит его и как не произнесет ни единого слова. Лишь вонзит ему под ребро тонкий нож, который купила несколько лет назад на рынке возле порта. Продавец сказал ей, что у ножа есть имя: Эль Користа, «хорист».

Музыка стихла, а она так и продолжала стоять у окна, почти бездыханная, неживая.

– Мария, ну где же кофе? – окликнул ее дон Мигель.

Она вздрогнула, поставила поднос на стол и подошла к резному горбатому буфету, где в самом углу ящика для специй лежал Эль Користа.

* * *

Мария обходила посетителей по кругу, они брали стаканчики и не спеша делали глоток. Когда она подошла к Игнасио, он взял стаканчик, выпил кофе, глядя ей в глубину зрачков, и, забрав из ее рук поднос, поставил его на стул, как когда-то при первой их встрече. Мария не отвела взгляд, лишь поправила волосы под легкой косынкой. Игнасио крикнул музыкантам, чтобы играли «Эль Чокло».

Полилось танго, такое же терпкое, сильное, как и кофе.

Игнасио вывел Марию на середину площадки. Мужчины вокруг зашептались. Уже ли Мария не отказалась потанцевать?

Игнасио медленно снял шляпу, отдал ее в руки одного из мужчин, пригладил ладонью блестящие волосы. Потом стянул с Марии косынку, и та серебристой кисеей сползла по ее телу на доски. Танго зажглось.

Его бедро коснулась ее бедра, полоснуло жаром. Он вел ее, прижимая к себе и, почти не моргая, смотрел в глаза. Мария поддавалась, с каждым шагом чувствуя, как холодит кожу спрятанный под блузой Эль Користа.

– Ты изменилась. Ты стала красивой женщиной, Мария.

Она представила, как вонзает нож ему прямо под ребро снизу вверх…

– Ты научилась изумительно танцевать.

Мария чуть прикрыла глаза, почти наяву увидев, как распускается на его белой рубашке алый цветок, – там, где сердце.

– Ты по-иному желанно пахнешь… – Он наклонился к шее и вдохнул ее аромат.

Мария дождалась поворота, высвободила руку и опустила на блузку под грудью, где ждал, обожженный ее телом, Эль Користа.

– Ты теперь правильно понимаешь танго, знаешь, что делаешь, браво, девочка…

Мария почувствовала небывалую легкость и свободу, как будто уже все свершилось. Да, ты прав, Начо, я знаю, что делаю…

* * *

«Бонита» вдруг стала для нее маленькой, тесной, сузилась до шкатулки. Вот он, миг, который она так ждала, а тюрьма не страшна, она всего лишь один из элементов этого танца…

Мария расстегнула пуговичку на блузе…

– Ты полностью изменилась, Мария, – продолжал Игнасио. – Но…

Она нащупала рукоять и вцепилась в нее вмиг заледеневшими пальцами.

– Но… – Он вдруг улыбнулся. – Но… ты так и не научилась готовить кофе!

Музыканты взяли последний аккорд, и пары остановились. И Мария умерла в третий раз.

* * *

Она смотрела на Игнасио, прижав руку к груди, оцепенев. Он поклонился, как делал всегда, благодаря партнершу за танец.

– Кофе? – шепотом переспросила она.

– Да. – Игнасио надел поданную ему шляпу, надвинув ее на брови. – Кофе по-аргентински. Пену надо срезать, как стебель розы. Чуть наискосок. У тебя ведь есть тонкий нож, Мария? Она не ответила.

* * *

Снова полилась музыка, и кто-то сказал:

– Кофе остыл, пока ты танцевала, Мария.

– Я сделаю новый… – механически выдохнула она, повернулась к двери и пошла в кухню, придерживая расстегнутую блузу и лавируя между парами.

Едва кофе вскипел, Мария взяла за рукоять Эль Користу и, замахнувшись, наискосок срезала пену. Кофе осел, обнажив темное тело – как расползающееся пятно на светлой рубашке.

Когда она вернулась на площадку, Игнасио уже не было. Мария подняла голову и посмотрела в небо. Там Игнасио тоже не было. Лишь луна, круглая и белая, как дно керамического стаканчика, срезала своим ножом мыльную фонарную пену с такой же темной кофейной ночи.