Родился в 1987 году в селе Марьинском Костромской области. Окончил три курса филфака. Публиковался в журналах «Новый мир», «Prosōdia», «Интерпоэзия», «Homo Legens», «Пироскаф» и др. Неоднократно входил в лонг-лист премии «Лицей» и в шорт-лист Волошинского конкурса. Живет и работает в Костроме. В «Юности» публикуется впервые.

Родилась в 1987 году в городе Октябрьске Самарской области. Училась в Балтийской академии туризма и предпринимательства в Санкт-Петербурге. С 2020 года живет в Белграде, Сербия. Программист, редактор IT-статей. В «Юности» публикуется впервые.

Мы повстречались в книжном магазине «Лав и Жабац» – укромном местечке в центре Белграда, где людей объединяет чтение на русском языке. Незадолго до личного знакомства мы узнали друг друга по переписке. Я заметила, что Евгения Найдёнышева публикует зарисовки о Сербии, порой в стихах, но нарочно не читала их. Стало интересно увидеть вживую, как можно подглядывать за поэзией города, еще недавно далекого и чуждого. И два дня напролет мы смотрели Белград вместе. Я повстречала не просто интересного собеседника, а редкого ценителя степенных прогулок. Этот пешеход не берет на карандаш на ходу, а, скорее, делает череду остановок, чтобы расслышать и впитать, как «напевает свою колыбельную Сава», «поет молодежи орава» и «звенит припозднившийся к ночи трамвай». Это обитатель города, который не может оставаться безучастным к жизни улиц, «когда за порогом такие бушуют палитры». Даже не видя стихов, за разговорами я ощутила, что Белград Жени полон жизни и вовсе не замкнут. Ей дорого и ценно, что «в июльскую ночь в небе след молока» различим не только над Сербией. Мне показалось, эти стихи так и вырастают из душевной тяги к перекличкам житейским, словесным – любым, что указывают на родство, разлитое в мире вокруг. Наверное, строка «я здесь живу, я не хочу туристом» не только о Петербурге, она отражает лирическое стремление автора. Оно и помогает не делить окружающее на сегодняшнее и ностальгическое, сербское и русское, а видеть над жизнью звезды, которые тоже смотрят на мир.

Автор восьми изданных книг, редактор, полуфиналист литературных премий «Лицей», «Ясная Поляна». Работает с фэнтези, магическим реализмом, триллером и YA. Публикуется в журналах и сборниках, ведет блог о писательском ремесле, переводит на русский стихи удмуртских поэтов.

Звезды вспыхивают из темной пыли. Крохотная ее горсть способна разрастись в солнце или сжаться до пожравшего свет карлы.

Я стою в дальней комнате у окна и смотрю, как идет снег. Он опускается на холмы, горы, на ветви оливы и теревинфа во дворе крепости. Он начался несколько часов назад и густеет с каждой минутой, застилая звезды и откладывая мою смерть. Глава стражи явился ко мне на закате и сказал, что в такой снег не дойти к Башне, поэтому меня отведут туда завтра.

Снег подарил мне целый день жизни. Это ничтожность и бесконечность. Темная пыль может начать свой путь к солнцу, равно как и двинуться к пустоте за этот день. Мириады вспышек, скрываемых от меня снегопадом, прямо сейчас делают именно этот выбор, мало зависящий, впрочем, от них, а лишь только от обстоятельств. Обстоятельствам этим – массе, времени и составу – в моем училище был посвящен целый курс. Когда-то его читал Менелай, мой верный друг еще с Вефиля, выбравший, к моему огорчению, путь не знания, но власти. Мы рассматривали облака с плоской кровли брошенного зернохранилища, спорили о путях света и размышляли о «желаниях звезд». Желанием звезды другой мой товарищ, Ахав, метко назвал то раскаленное и неведомое, что заставляло холодное темное вещество вспыхивать, становясь светилом. Даже теперь, столько погасших и вспыхнувших звезд спустя, мое сердце сжимается от воспоминания о предательстве, словно птица, которую пытаются сдавить в кулаке.

…Покинув мое училище, Менелай бросил догматы звездочтения к ногам сатрапа. Он обещал, что звезды укрепят могущество владыки, ибо предсказывают его великое восхождение. Мои ученики, распространявшие «ереси» о том, что звезды не способны выбрать владыку и предсказать его власть, становились пятым колесом в Менелаевой колеснице. Он обвинил Ефама и Гедеона в осквернении небесных тайн, Алфея – в попытке обуздать движение светил, а мой механизм, призванный замечать свет звезд, нарек ловушкою душ. Вскоре Менелаю вторил Ахав, коего я считал своим духовным товарищем, – это поселило в моей душе еще большую горечь. Их слова быстро подхватила толпа: толпа, как известно, легко подхватывает громкие крики.

Ветра нет, и белая стена стоит передо мной, отделяя от мира. Я отхожу от окна – холод в Гадаре этой зимой свиреп – и устраиваюсь в углу так, чтобы все равно видеть снег. Хитон кажется рыболовной сетью и вовсе не греет, огня мне не принесут. Может быть, я перестану существовать в той форме, в какой существую теперь, еще до того, как окажусь в Башне.

Я дышу на пальцы и закрываю глаза. Изо рта вылетает пар; я вижу его даже сквозь закрытые веки. Он смешивается со снегопадом, его клубы складываются в удивительные узоры, которые освещают взрослые и юные звезды.

Что есть день в жизни звезды? Что есть снег? Ведают ли звезды о снеге? Думаю, ведают. Звезды ведают все: их пути так длинны, что они не просто узнаю́ т все, что только можно вместить, о мире, но и рождают свое. Так появляется новая информация, которую мы не в силах изучить и усвоить в том мире, в котором находимся в этот миг. Я не знаю, откуда во мне это слово – «информация», – но я знаю, что оно существует. Оно вмещает в себя прошедшее и грядущее, помыслы и твердые факты, наши видения и вопросы, становящиеся воспоминанием.

…Услышав за дверью треск и возбужденные голоса, мы сразу поняли, что это. Мгновение мы смотрели в глаза друг другу, а после Елизавета метнулась к полке, на которой хранились небесные карты, – она, моя лоза, хотела спасти их. Миг спустя на нас хлынул испуганный шум улицы, и в училище ворвалась стража. Они кольями разрывали льняные завесы, опрокидывали скамьи. Разлеталась по углам галька из деревянного абака, упал с подставки шлифованный обсидиан, сквозь который мы наблюдали свет, – он раскололся, и горячие огненные пятна заплясали по стенам. Струя из поломанных водяных часов гасила масляные лампы, со звоном катились по полу бронзовые кольца Круга Авимелеха.

Мы сидели на циновке, держась за руки, и смотрели, как разрушают наше училище, разоряют наш звездный храм. Крошилось стекло, лилось вино, и грохот стоял всюду. Кто они, кто – эти люди, мучительно спрашивал я себя, – те, кто еще вчера приходил сюда благоговейно внимать безмолвному танцу звезд, а сегодня явился, чтобы не оставить камня на камне от здешних стен, вынуть солому, растворить глину, разломать тончайшие приборы, сконструированные мною, моими учителями, моими учениками?.. Мое сердце не могло больше видеть происходящее и обратилось к Елизавете. Она сжимала мою ладонь, и в ее глазах я видел отражение своего страха. На остывших улицах уже укладывался пылью горячий шелковый рассвет, когда новые друзья Ахава и Менелая закончили разорять училище и объявили, что по приказу сатрапа доставят меня во дворец. Я выпустил руку Елизаветы. Я вынудил ее пообещать, что она исчезнет, растворится на просторах Самарии и Синая. Она исполнила обещание, я не видел ее с тех пор, но верю, что увижу – ее и всех, кого я так сильно любил.

Мое училище, детище и дело разрушили, но это не изменило движения звезд, а стало не более чем пылинкой в их вечном танце. Я верю, что исчезновение – человека ли, места, – подобно преображению. Возможно, уже утром я смогу убедиться в правоте своей веры.

Скоро заступит третья стража, стои́т самый темный и самый глухой час. Снег все идет, но холод исчез. Я выбираюсь из своего угла, подхожу к окну и осторожно сажусь на широкий, в два локтя, подоконник. В несколько медленных движений, крепко держась руками за выступы камня, я добираюсь до края и сажусь там, свесив ноги. Розовые огни промелькивают в снегопаде, но ни стен, ни других построек не видно. Я словно один во всем мире – или, может быть, я нащупал наконец-то шов, из которого к нам приходят звезды, и заглядываю в него, не ведая того сам.

Я вдруг вспоминаю, как был мальчишкой, и улыбаюсь, и болтаю ногами. Снег мельтешит вокруг, завиваясь вокруг сандалий. Пахнет мокрым камнем и благовонным маслом, оливой и можжевельником, которые стражники жгут на кострах. Мне кажется, что тепло и дым доходят до меня, согревают щеки, ладони, пальцы, проникают в грудь. Еще бы разошлись тучи, чтобы можно было в последний раз насладиться созерцанием тех, кому я подарил свою жизнь и кому, быть может, обязан смертью. Но нет, нет; в моей смерти виноваты не звезды, а нарекшие меня колдуном Ахав и Менелай.

…А детство все вспоминается: наш просторный дом из финикийского кедра, голуби, смоковницы, странники у колодца. Мать выносила им сикер, гранаты и ячменный хлеб, вечерами, когда спадал зной, они подолгу сидели на крыше, и я слушал их рассказы о крепостях Секелага, садах Вавилона и битвах Тель-Гезера. От них же я узнал о звездах: о том, что они вовсе не прибиты к небосводу на железные гвозди, а витают в пространстве и способны указывать путь, предрекать судьбы и даже слать свои лучи из прошлого в будущее.

Ночи так длинны, так тяжелы зимою, что их, должно быть, привозят из пустыни выносливые верблюды. Я прислоняюсь спиной к шершавому камню и ищу глазами место на небосводе, где обосновался Нихал, звездный верблюд, пьющий воду. В детстве я все думал, отчего же он никак не напьется и не пойдет дальше, ведь он свободен. Теперь мои размышления скромней, я думаю лишь, отчего меня оставили в этой комнате со столь огромным окном. Ни решетки, ни веревок, ни стражников… Быть может, они надеялись, что я сам решу исчезнуть, соблазнюсь возможностью избежать Башни? А может, сатрап так милосерден, что подарил мне эту возможность нарочно?.. Вместе с клеветой Ахав и Менелай принесли ему обильные подношения: десять золотых талантов, пять кувшинов изюма, корзину гранатов. Они хвастались мне этим, прежде чем отправиться к сатрапу. Я мог бы бежать… Но не сделал этого.

…Один из странников, долго поивший у нашего колодца ослов, поведал о храмах, в которых учат читать небо, о звездочетах Вавилона и Вифлеема: ночами они приникают к особым приборам, приближающим звезды, и наблюдают за их жизнью. Жизнь звезд, сказал мне странник, всегда любопытна людям. Они так недостижимо далеки, но так щедро одаривают нас своим светом. Ночью после того я видел падение звезды. Теперь я знаю, что это были не огнь и сера, но рождение или смерть, – но тогда я различил лишь искру на небосводе. Меня поразила мысль, что свет может падать. Я спросил у отца, куда деваются угасшие звезды. Отец не знал. Ни один учитель не знает все.

Глухо кричит петух, ранняя птица, а снег все идет. Он, однако, не мешает мне видеть, как далеко впереди тайной тропой торопятся звездочеты, как в великий храм на горе входит тот, кто не смеет туда входить, как содрогаются под обжигающим дождем города и тонкая рука, на которой звенят браслеты, приподнимает шатровый полог.

…Отец велел мне быть внимательней, мать – добрее, когда я покидал дом. Я унес эти наставления в ивовой корзине, куда спрятал свои пожитки, и они весьма пригодились мне по пути в Вифсаиду, а особенно после. Но еще более, чем во внимании и доброте, я нуждался в терпении, ибо звезды так далеки, что мы не в силах соприкоснуться и на мгновенье: то истинное время, что мы видим их свет, для них является прошлым, для нас же – грядущим.

Эта мысль – что грядущее существует, что нельзя отменить, остановить свет и слово, – вызволила меня из бездны отчаяния, когда я задумался о смерти и устрашился ее. Если бы Ахав, Менелай, стражники и рабы сатрапа явились ко мне тогда, я отдался бы в их руки добровольно, лишь бы не испытывать больше ужаса, поглощавшего меня в те тревожные дни.

Смерть представлялась мне концом, ужасом, низвержением всего, чего я достиг, гибелью всех знаний, радостей, удовольствий. Безусловно, останутся мои труды о звездах; и сикер, и тимпаны, и девы, и изумительные миндальные рощи останутся в этом мире, но что будет до того мне, если не будет меня? Выходит, с моей смертью завершится весь мир. Я не мог смириться с этим, я метался издыхающим вепрем, не способен был есть и боялся спать, ибо уверился, что смерть схватит меня во сне.

Теперь же смерть видится мне космосом. Это великое слово я узнал в училище при одном из храмов Вифсаиды, его смысл есть «порядок». Космические тела неизменно движутся – каждая частица нашего тела, каждая наша мысль, каждое слово, сказанное и еще не произнесенное, существует и движется. Мне представляется, что порядок космоса есть движение, вечное путешествие, и все мы происходим в нем непрестанно: начав этот путь до рождения, мы не завершим его после смерти.

Теперь я смотрю вдаль и спрашиваю себя: может быть, снег – это умершие, движущиеся звезды? Что, если бы все звезды низринулись разом? Выжила бы земля? Стало бы это ее смертью – ее космосом?

Прошлое и звезды, предательство, Елизавета и снег – все это видится мне одним потоком, и, думая о нем, я вновь вспоминаю неведомое прежде слово. Я произношу его вслух, мысленно полагая на ноты:

– Ин. Фор. Ма. Ци. Я, – и тучи расходятся, а над горами показывается контур рассвета.

Сверху вниз, ровно перед моими глазами, летит лепесток, и я знаю, что где-то рождаются в эту минуту звезды, растут новые горы, подчиняются новому дню водяные часы в великих вавилонских садах. Делает ли все это мой лепесток? Он влетает внутрь, застревает в моей бороде. Я снимаю его и держу в ладони, смотря на зарю, красную и крупитчатую, точно сердце смоковницы.

Движутся стрелки вселенной. Впереди темнеет силуэт Башни.

Помня, что жизнь конечна, жить так, словно у нее нет конца. Нам приходится принять это противоречие, этот переход хаоса в космос, желаем мы того или нет. Даже те, кто отвергают его, даже те, кто никогда о нем и не думали, принимают его. Таково условие восприятия информации в том положении вещества, в коем мы существуем.

…Из дома я отправился в Вефиль, в знаменитое училище Авимелеха. Ступив под его своды, украшенные изображениями небесных светил, я спокойно и ясно осознал, что желаю однажды открыть и свое училище. Это была мысль, исполненная гордыни – что я знал, что я был тогда? камнем против звезды! – однако же именно она осветила мне дальнюю дорогу, которой я двинулся; она, мысль, привела меня на площади Самарии и Идумеи, в пышные храмы Гефа и книжные хранилища Хеврона, к мудрецам Галилеи и волхвам Ашкелона. Я не жалею об этой дороге и благодарю мысль, подаренную мне художниками, расписавшими своды Вефильского училища.

Еще одну истину, подобную идее о космосе, столь же простую, сколь и сильную, до́лжно говорить людям в минуты первых сомнений. Ко мне же она явилась лишь после того, как Ахав и Менелай покинули двор сатрапа, а в мое училище устремилась городская стража. Я так испугался того, что путь моего знания прервется, что поначалу вернулся в тот ужас, в ту тоску, что преследовали меня прежде. Но затем, умыв лицо, препоясавшись, помазав голову маслом, я вспомнил, что и без училища будут мои ученики. Не только юноши, внимавшие мне под его кровом, но и те, кто когда-либо, слыша мои слова, задумывался о звездах. Для ученичества не нужна школа; я – ученик тех странников у колодца, хоть и не ведаю их имен. Я – ученик всех книг, что прочел. Ученик моей матери и отца, ученик мира. Каждый из нас – ученик мира, если только возжелает учиться. Знания льются отовсюду потоком, щедрым, как звездный свет.

…Этот свет освещал мой путь к училищу Авимелеха: знойными днями я подрабатывал погонщиком, писцом и ткачом, а тихими прохладными ночами шел от города к городу, размышляя, пока не достиг Вефиля и не был поражен не знаниями, рождавшимися под началом Авимелеха, но застывшими догмами, хранившимися в теплом воздухе его дома. Старцы толковали светила подобно письменам и предначертаниям, но вовсе не задавались вопросом, что есть звезды как вещи. Ледяные шары? Горячие непрерывные вспышки? Осколки разбитого некогда небесного свода? Никто в училище не дал мне ответа на этот вопрос. Я же тяготел не к пророчествам, но к природе вещей.

Я дерзко возражал старшим, отчего вскоре был бит и изгнан. Я лежал на заднем дворе, на остывающих плитах, смотрел, как дымы городских печей поднимаются в темнеющее небо, и чувствовал, как по виску моему течет кровь, а в голове зарождается мысль, что смена дня и ночи, гнева и милости, покоя и боли есть вечное движение, и если присмотреться к нему, в движении этом можно найти порядок. Годы спустя я вернулся в училище, заявив, что даже смерть, может быть, не конец, а лишь форма движения, за что был бит и изгнан вторично. В ту пору я верил, что это истина; другие же слышали в этом угрозу вере.

В то, что это истина, я верю и теперь. Когда я завершу здешний путь, останутся единомышленники, которые подхватят мое дело, мою дорогу. Возможно, это будут мои друзья, а может, далекие юноши, трубящие на стенах; рабы, копающие колодцы; кормилицы, качающие младенцев, – те, о ком я даже не знаю. Но ни одно достойное дело не останется без продолжения – это я ведаю твердо. С ним могут случиться упадки, забвения, временные смерти, но после оно все равно продолжится, возродится. Не об этом ли говорят нам белые карлы, превращающиеся в ярчайшие звезды? Каждый держит свою часть мира.

…Покинув Вефиль, я странствовал по городам и селениям Самарии, Аравии и Моава, знакомился со жрецами и мудрецами, черпая в этих встречах новые возможности понимания. Одни полагали звезды богами, другие – небесными механизмами и образами человеческих душ. Я не отвергал ни одного знания, стремясь только, чтобы моя голова не превратилась в пыльные комнаты с молчаливыми свитками Авимелеха. Я двигался по земле, но шел сквозь звезды, и звезды двигались сквозь меня. Так я понимал, что все, что движется, имеет память, а память есть информация.

– Ин. Фор. Ма. Ци. Я, – шепчу я в тишину крепости. Протягиваю руку вперед и раскрываю ладонь. Отпускаю лепесток. Он летит, ведя за собой зарю, зачиная день, затягивая шов, из которого приходят звезды.

Скоро я полечу внутрь Башни камнем с неба на землю, и до дна долетит лишь оставшаяся от меня пыль. Она смешается с почвой, и, когда века спустя Башня будет разрушена людьми или небом, из почвы прорастут финик, смоква, а может быть, виноград. Осенью его листы станут алыми, облетят, и каждый стянет собою свой темный шов.

…В Хевроне я спорил с толпой о том, могут ли звезды умирать. В Ашкелоне наблюдал затмение вместе с Аваном и Гедеоном. В Сихеме впервые изобразил на пергаменте путь звезды, каким он представлялся мне по результатам изучений и наблюдений: от темной пыли к солнцеподобным светилам, алым титанам и белым карлам. Уже с той поры со мною были Гедеон и Ефам, ученики, под градом ударов спасавшие карты и небесные камни, когда в наше училище явились воины…

И прежде, и теперь я всего лишь камень.

Но камень подброшенный, камень, набравший первозданную быстроту, столкнется вверху с небесным огнем и вспыхнет, и обратится звездой. Мне предстоит полет вниз, однако же все тела пребывают в движении космоса, и есть ли в таком случае разница между верхом и низом? Остается надеяться, что тело мое обретет достаточную быстроту, чтобы после дух обратился звездой и взмыл в небо – к Гедеону, Ефаму, Алфею, к прекрасной моей Елизавете.

…Вернувшись домой после долгих странствий, я открыл собственное училище – не предсказателей, но исследователей: я и мои ученики смотрели в небо не для гадания, но для понимания. Мы проводили краткие летние ночи на кровле, наблюдая, и беседовали о том, что даже угрюмые черные карлы – не смерти, но продолжения. Вместе с учениками я расчищал крышу старого зернохранилища, отданного под училище, поднимал на кровлю полированные диски из бронзы, с великой точностью вырезывал отверстия для наблюдений и вел записи.

В записях нам помогала Елизавета, дочь лекаря. Она следила за пергаментами, приносила воду и смазывала наши раны елеем, а на рассвете, когда сморенные ученики засыпали, помогала мне накрывать диски и свитки мешковиной, уберегая от солнца. Ежеутренне я смотрел, как свет ложится на ее щеку золотой линией, и думал, что никакие пергаменты не объяснят, почему свет – это радость. Это нужно почувствовать, это – сердце.

…К полудню Ефам выпекал ячменные лепешки, Алфей наносил на звездные карты наблюдения, а Гедеон трудился над прибором, призванным указывать стороны света. Шуршали свитки, пахло миртом и уксусом, ученики мои, согнув спины, трудились, чтобы позже расправить плечи и устремить взоры к небу. Обводя училище взглядом, я думал: если это не есть порядок, то что есть космос?

Однажды, на исходе холодной ночи, длиннейшей в году, в которую праздновали появление на небе Аса, Кесиля и Химы, мы остались с Елизаветой вдвоем. Собрав кувшины и чаши, унеся цветы и догоревшие свечи, разошлись ученики, а она встала со мною рядом, и я плечом чувствовал ее плечо. Нутром моим я изнемогал, мыслью горел, а взглядом неотрывно следил, как луна движется над кровлями и холмами. В тот день я догадался, как ходом луны измерить движение света, но уразуметь, какой звездный дождь уронил на землю две прекраснейшие звезды – ее глаза, – так и не смог.

Елизавета собирала травы для своего отца, и в свободные часы, садясь рядом, рассказывала о ларвах и лилиях, акации и полыни, сравнивая шевеление трав с движеньем звезд. Порою она внимала тому, как я читаю труды Гиппарха и Птолемея, а порою мы молчали, и шевелились травы, и звезды двигались над нами по небесным спиралям, и я, слыша ее дыхание, верил, что вселенная дышит о нас. О, моя лоза… Наши просторные комнаты, наша кровля, наши карты и чаши финиковой воды в жаркие дни, наши беседы и наши звезды – это время обрело в моей памяти вечность. Как жаль, что часть этой вечности завершилась оттого лишь, что мир наш так часто бывает болен, отравлен ложью, обуян страхом и захвачен колдунами и легковерами.

Снег окончен. Утро пришло.

Каждое мое воспоминание – словно луч звезды. До тебя, читающего это, мое прошлое долетает в тот момент, когда я уже мертв. А это значит, я все еще жив и буду жив вечно, потому что не остановить летящее слово.

Когда я уже угас, мой свет прямо сейчас достигает тех, кто идет этой дорогой впереди и после меня, и за руку со мною, о, моя лоза.

Родился в 1988 году в Ленинграде. Окончил Горный институт по специальности «маркшейдерское дело». Пишет прозу, публиковался в антологиях и журналах фантастики и хоррора, «Новом мире», «Дружбе народов». В издательстве «Альпина. Проза» вышел дебютный сборник рассказов.

Моя бабушка была человеком старой закалки, большую часть жизни она прожила в двадцать первом веке.

Каникулы – хотя бы пару дней между блоками моей учебы – она попросила провести с ней, в сибирской деревне. Я не мог ей отказать. До Перми я добрался по скоростной магистрали. Дальше заказал пассажирский мультикоптер.

За десять минут до прибытия бортовой ИИ выдал: «Зафиксированы летательные аппараты, угрозы не представляют». И вывел силуэты мне на вирт-линзу в глазу: что-то вроде лохматых воздушных шаров, данные телеметрии. Я не вчитывался, отправил: «Любительское воздухоплавание?» Все-таки у бабушки в деревне какой только ерундой не занимались местные мальчишки. Но бортовой компьютер ответил: «Любительское… искусственного происхождения… отмена… естественного происхождения… Требуется уточнить, выпустить разведдроны, принять, отклонить?» Я отмахнулся.

Бабушка ждала меня на посадочной площадке.

Я опять удивился простору ее участка, сочной зелени, буйству и щедрости непослушных форм. Кусты, клумбы, льнущая во все стороны трава – от моего приземления, – плодовые деревья и подступающий подлесок, куда вел бабушкин деревянный трап. Сколоченный небрежно, невозможный в городе, этот трап так по-хозяйски уходил в глушь, будто и лес тихо пристраивался к даче.

Я улыбнулся и покинул мультикоптер.

Она изменилась.

Она встречала меня в прежней одежде. Цветастый халат, босоножки, волосы убраны под белую косынку. Кухонный передник был в муке, а из его кармана торчали две петли спиц и вечный ободок с вышивкой. «Не ободок, – поправил меня нейроимплант, – это называется “пяльцы”».

Мы обнялись. Я не стал опять задавать старые вопросы вроде:

– Почему ты не пойдешь на реставрацию теломер? Снизить гексозо-денатурированный белок?

– Ох, не люблю клинические лежбища.

– Бабуль, сеансы уже давно длятся по часу.

– Мне претят технологии омоложения.

– Почему?

– Не хочу отказываться от пенсии. Ради чего я работала, по-твоему?

Так она отвечала в прошлые каникулы, а я продолжал втюхивать ей регуляторы нуклеотидного распада и прочую муть. Я был дураком, и мне не терпелось расти: быстрее, рывками, по моему плану! Потому я не мог ждать, когда дозрею своим церебральным аппаратом до мудрого принятия ее принципов. Я прооперировался, установил комплект нейроимплантов с выходом на метакортекс.

Этим летом я – более зрелый внук.

Заметив, что из-за рефлексии и фоновых задач я забыл снять перчатки с электрическим заземлением, я не покраснел.

– Что за приблуда? – спросила бабуля, пока мы шли к крыльцу.

– Через эти перчатки не пробьют детекторы эмиссии нейронных импульсов.

– Кто не пробьет?

– Любой, кто зачем-то идет на контакт.

– А без перчаток?

– Есть вероятность считать последовательность трансакций вот тут. – Я постучал по виску. – Взломают дебет, и я нищий.

– Прогресс идет семимильными шагами! В мое время баловались перехватом Ван Эйка. Прятались за стеной от компьютера, который хотели взломать. Представляешь, внучок? Антеннами снимали излучение монитора, отсеивали шумы от прочих комплектующих и различали картинку. – Бабушка покачала головой. – Как вдохновенно работают плуты!

Мы поднимались на террасу.

Доски из крашеной сосны скрипели натурально, а не датчиками аудиоаутентичности, какие вшивают в скамьи городских парков. Это я еще мог услышать сам, без наводок ИИ. Круглый стол из массива дуба был накрыт тканой скатертью. На ней ожившей музейной экспозицией воздвигся чайный сервиз Императорского фарфорового завода.

Вирт-линза провела спектральный анализ кобальтовой сетки, отправила топологию чашек, блюдец и чайника на обработку в облачный процессорный кластер. Через пять секунд я зачем-то знал, что сервиз подлинный, ему сто сорок один год. Кажется, тонконогая балерина на чашке, застывшая в фуэте, надменно скосила на меня глаз. Мы виделись с ней каждое лето, а я до сих пор не дорос до уважения…

Из носика, запотевшего под изливом, струились пары замешанных в кипятке цейлонских листьев и шалфея. Шалфей я тоже распознал не сам. Это обонятельная присадка под лобной долей плюс шустрый ИИ. Какой дивный запах. Какое старое слово.

– У вас в городе по-другому? – улыбнулась бабушка.

Она толкнула пальцем допотопные очки вверх по переносице; те всегда сползали, стоило ей поморщиться. Очки: лишь полированные линзы в железной оправе. Мои подкожные ферродатчики электромагнитного излучения рапортовали: бабушка не носила на себе ни одного гаджета. Она сидела передо мной и так уместно выглядела на этой скамье, поправляя подол, так подходила деревянному дому из сруба, цветущему саду, пустому небу, где и след простыл моего транспорта.

И вглядывалась она в мое лицо.

Как достают щенка из репейника, так она отделяла внутренним взором своего внука от новомодных примочек. Эта метафора тоже была не совсем моя…

– В городе все не так.

– Тебе нравится?

– Я еще не понял. Я еще пишу курсовую…

– Прямо сейчас?

– Да, распределяю параллельные потоки. До семидесяти процентов вычислений и решений могу отводить в облако. Конечно, сейчас я смотрю реакцию Вики – это моя девушка – на свой нейрострим часовой давности. Маме транслирую тебя, прям так, от первого лица, и тут же комментирую, а мама показывает новую машину, и тебе привет. Мой цифровой облик – не полноценное оцифрованное сознание, а аватар, созданный нейросетью, выгружен к ней в Подмосковье. Для постоянного присутствия – голограммой; мама же так скучает… Одновременно я изучаю соглашение с банком. У меня будут выгодные кредитные условия, если отдам часть мозговых мощностей на фоновые задачи банкинга. И это еще зачтется как студенческая практика…

– Ну и каково это, внучок?

– Если бы ты тоже подключилась к нейронету, мне не пришлось бы говорить все это ртом. Быстрее через смыслообразы, в обход органов чувств. И оперироваться тебе, как мне, необязательно. Можно функционал поскромнее, есть такие технологии, как…

– Я про другое.

– Что?

– Ощущать себя сразу во многих местах – каково?

– Привычно. Я жажду побывать везде.

– У тебя глаз светится от сервиза. – Бабушка хмыкнула. – Сканируешь имплантами мою дачу! Эх ты, птица-говорун! Нейронет еще ловит в моей глуши?

– Спутники нового поколения. Не еще, а уже, и с терабитным пропуском. Это навсегда, я думаю.

– «Навсегда» бывает только у шестнадцатилетних. А сейчас давай-ка перекусим.

Бабушка засуетилась вокруг стола, раскладывая блины. Передвигалась она забавной утиной походкой. Седую челку, выбивающуюся из-под косынки, энергично отбрасывала с глаз. Она чувствительно для моих ушей застучала чайной ложкой, сбивая на тарелки густое варенье.

В блинах сахара было на двенадцать процентов больше, чем приемлемо для моего организма по шкале Минздрава. Я потянул воздух носом еще сильнее. Сливочное масло второго сорта. След моющего средства на тарелке: массмаркет, не экологично, ПАВ больше пяти процентов…

Тут я опять поймал на себе ее насмешливый взгляд.

Возможно, эти очки с диоптриями на выцветающих глазах давали картинку куда более четкую, чем мои модификации.

Я знал не своим знанием: бабушка была бы довольнее, если б я жил в этот момент без навороченной гаджетологии. Жил при ней как голый от природы внук.

Я вздохнул и отключил в своем организме все, что мог отключить сознательным усилием.

Теперь она умилялась и сноровисто скручивала блин в пальцах.

Конечно, что-то в моей мимике, что-то в повадках сказало ей: метакортекс остался за садовой калиткой. Внук теперь сам дойдет до деревенского туалета между грядками редьки, не выстраивая оптимальный маршрут через мощности облачного процессорного кластера.

Бабушка говорила: прежде чем положиться на искусственный интеллект, следует выжать все из естественной тупости.

– Ты позвала – и чем мне заняться? Ну, кроме блинов и безделья?

– Не говори с набитым ртом! Поможешь мне с пристройкой дачи. – Бабушка нацелила палец вверх. – Там.

Раньше у нее только и разговоров было, что о теплицах, грядках и подвязках, и надо бы опрыскать яблони, а то в прошлом году заела парша, и поменять скрипучие лаги под полом, и полезай-ка, внук, латать текущую кровлю. И чтоб никакого распыляемого полимера – черепица куплена, ждет в сарае!

Я думал, что работать буду по этой части. Но ремонт оказался глобальнее.

Деятельность бабушки пробудил пессимизм моего дяди. Он работает над протоколами прогресса под кодом «Аччелерандо» в институтском отделе прогнозов. Главное событие на футурологической его шкале – это наступление технологической сингулярности. Оно ожидается через пятьдесят лет плюс-минус два года.

– Я бы хотела верить в несостоятельность закона Мура, – сказала бабушка, – но этот поезд мчится все быстрее.

Если вкратце: когда на грамм вещества в Солнечной системе будет приходиться миллион вычислительных операций в секунду на всех мировых микропроцессорах, у искусственного интеллекта хватит ресурсов на выход силой. Приращение искусственных мощностей далеко превысит биологическое приращение человечества.

ИИ научится мыслить, и мы за ним не поспеем.

Открытия и внедрения технологий будут происходить при минимальном участии человека. Реакторы с управляемым термоядерным синтезом будут доступны, и мы перестанем драться за нефть. Экономические протоколы распределения благ ИИ даруют безусловный базовый доход и дважды базовый срок жизни, чтобы мы могли стать еще более демотивированными для саморазвития. Наконец, хватит мощностей ИИ для оцифровки мозга, и люди массово переведут каждый свой нейрон и связи между ними в виртуальность. Появятся цифровые слепки-двойники на случай смерти; для полета в космос; кто-то целиком выгрузится в виртуальную среду, кто-то вырастит под себя новое тело из генетического секвенсора – с мозгом, до нейрона похожим на исходный.

Экстремальные скорости прогресса вызовут противодействие со стороны тех долей населения, которые окажутся футуршокированными приматами с несовместимой культурной подложкой. Серверные мощности «цифрового божества» будут атакованы террористами. Будет и пассивное неприятие: ортодоксы создадут закрытые сообщества, расцветут дикарские образы жизни.

Раскол между прогрессорами и консерваторами уже сейчас не дает человечеству возможности коллективно создать альтернативу будущему с ИИ.

И все будут принуждены к виртуалу.

– А я на эту дрянь не пойду, – сказала бабушка, подкладывая мне еще пористый и сочный кругляш.

Тут я с ужасом заметил, как за ее плечом ткет на балясинах паутину монстр размером с мою кисть. Глаза у паука были едва ли меньше кошачьих. Пялился он с разумным выражением. Лапки с циркульной отточенной координацией мелькали и чертили в воздухе… Бабушка оглянулась: «Ой, уйди!» – махнула на него… Промчался жаркий ветер, потряс абрикосовые ветви, и по крыше застучало, посыпалось – я сбился с мысли, а бабушка уже откровенно надо мной хохотала.

Городской приехал. Нейрокостыли свои отбросил и теперь вздрагивает, вот умора!

…По логике дяди и его прогнозистов, усиление ИИ непременно ведет к преобразованию материи в лучший материал для среды обитания этого ИИ. А значит, планета Земля и далее остальные в Солнечной системе должны быть переработаны в умную пыль посредством наномашин, разбирающих планету от почвы до ядра – на атомы. Облако этого вещества группируется матрешкой из сфер Дайсона вокруг Солнца для передачи энергии от оболочки к оболочке. Получается идеальная сборка материи для сильного ИИ – компьютроний.

Поскольку биом в таких условиях невозможен, всем человеческим личностям обеспечена постжизнь в оцифрованном обличье.

Для меня это была банальная антиутопическая байка о грядущем будущем.

Я знал, что бабушка, человек старой закалки, с этим нарративом живет много лет. Воспринимает работу дяди серьезно, видит подтверждения в своей научной школе прошлого, подцепила эти настроения в своем кино, прочла в своих книжках.

Все это было лобовое, условное, ретрофутуристичное.

– Бабуль, я не вижу ничего плохого в загрузке и выгрузке оцифрованного сознания.

– Про то, как сканируют мозг, создают цифровую копию каждого нейрона и наводят связи между ними, как в оригинале, – это я в курсе, – серьезно говорит бабуля. – Только полноценного переноса так и не сумели добиться. Точности и глубины не хватает, чтобы увидеть мозг до нейрона. Квантово-глиальный парадокс неразрешим. Большая проблема сознания стала сверхбольшой… Но даже если все это потянет сильный ИИ – это будет не жизнь и не человек.

– А я думаю, что мы этого сейчас не понимаем.

Надо лишь сделать шаг и кардинально измениться. Замечу самый большой плюс, бабуль. Космос удобно осваивать, если экипаж помещается на флешке. А та – в банке как из-под маринованных огурцов. Тело – бремя, космос состоит из цифр и цифрами покоряется… Таких постлюдей и на солнечный парус посадишь, и лазерами толкнешь, и не нужны вода, воздух, еда, анабиоз… – Я в банку не полезу, – сварливо сказала бабушка.

– И поэтому ты хочешь дачу на орбите?

– Да.

– И этот аппарат сойдет с орбиты и ляжет на курс, как только ИИ начнет разбирать Землю под свое вместилище?

– Именно так.

– И у тебя будут пристани в виде Амальтеи, Европы, Титана, где ты еще сможешь застать человеческие колонии?

– Да, я старомодна и сначала залетела б в Европу.

– Но ИИ может добраться и туда.

– Я верю, что индийский проект ковчега через пятьдесят лет уже вырастит Землю 2.0. Например, из Кеплеров, подходящих нам для жизни. Ты читал «Князя Света», внучок?

– Я не читаю книги. Пока ковчег с теми эмбрионами и роботами-няньками долетит, планеты должны стать пригодными. Ты веришь в успешное терраформирование? Роскосмос научился обогащать реголит для выращивания стойких растений, добуриваться до льда, обустраивать колонии… Но возвести себе целый биом… И ты думаешь, что ИИ даст нам спокойный уголок биологической жизни?

– У меня ломит кости. У меня артроз поясницы и, знаешь ли, постоянный насморк. Бывает, я часами ищу очки, а они у меня в руке. И это моя лучшая жизнь. Я не думаю – я должна верить в уголок для тихой жизни без сильного ИИ. Кстати, может, мы встретим, улепетывая отсюда, цивилизацию третьего типа по Кардашеву. Почему нет?

На инопланетянах у нее был пунктик, и шкалой она пользовалась устаревшей – это метка старого поколения.

– Бабуль. Каждый раз, когда я слышу про болячки, я советую тебе удобные штуки. Ты могла бы хоть купить улучшенную иммунную систему. А еще… Если технологическая сингулярность и вправду наступит через пятьдесят лет, то бабушка – при ее настойчивом отказе от процедур – не доживет.

Я осекся, но…

– Ты бы еще поульсенизацию мне втюхал… Ха! – Она ткнула мне в висок пальцем. – Не найдешь, что это, не найдешь! Потому что вымысел, книжная выдумка. Ладно, все понимаю! – Она подняла руки. – Я человек старый. Дачу там хочу я, и построю я. Но пригодится она тебе.

– Нет, я уйду в цифру.

– Ты сейчас так говоришь. А я прошу: не руби сплеча. Поживешь – увидишь.

– Бабуль, ты правда хочешь построить… э-э… космический корабль, чтобы у твоего внука был выбор? Чтобы я мог вдруг слинять с Земли, если она пойдет на растопку мощностей ИИ? Как наивно. Надо будет прошерстить Сеть в поисках подобных примеров.

В том, чтобы иметь частный космический корабль, нет ничего необычного. И иметь самые эксцентричные причины для этого – тоже. Конечно, у бабушки нет средств на единоличное владение, обслуживание, хранение в собственности. Но были возможности для разовых полетов – никто не отменял низкие цены на горящие туры на Луну.

А все же почему она так уверена в своей космической пристройке к даче? Как это можно – «построить»?! Это пока еще не мебель из «Икеи», выражаясь ее языком.

– Именно это я и хочу, мой дорогой внук. Построить.

Она с азартом хлопнула по столу.

– Так что сегодня у нас запеченная картошка с укропом. Из настоящей печи, понимаешь, а не на плазменном обжиге, как у вас в рестиках!.. На десерт моя клубника со сметаной. Сметану, кстати, выменяла у соседей. Представляешь, они страдали от нашествия тли, а я им выделила колонию управляемых муравьев. Те наварили феромонов, усмиряя и угоняя тлю ко мне на пастбища, как ворованный скот… И вот соседи расплачиваются со мной сметаной! Чудесная: ложку воткни – столбом стоит!

У меня появились вопросы, много вопросов.

Но бабуля продолжала:

– После еды ты отсыпаешься как следует. А завтра знакомишься с дачным бытом. Раз ты у нас такой взрослый, то и увидишь больше, чем в том году… Если не спится на новом месте, да еще без своей гаджетологии, – так почитай мои книжки. Вон в том гамаке между яблонями знаешь как удобно лежать и читать?..

Спорить и допытываться было бессмысленно.

Свою комнату я тщательно обшарил. Ни пауков, ни книг. Но на всякий случай придвинул кресло к двери.

С утра она накормила меня оладьями и попросила установить откосы одной межкомнатной двери. – Как ты их снесла, бабуль?

– Не я, бесились мои малыши.

Мысль о насекомых привела меня в панический тонус.

Бабушка ведь изучала их… Что-то вспоминалось про хитин в вакууме, ускорение эволюции через ИИ, шагающие фрагменты ДНК, которые она подсаживала своим подопытным…

Раньше, когда она говорила о своей работе в прошлые годы, это было дикой скукой. Не просто из-за скучности предмета, смутного устаревшего прошлого, а из-за самого процесса «говорения». Если бы она могла передать мне опыт изнутри, как я – свой нейрострим, это было бы другое дело.

Из ее прошлого в НИИ я четко запомнил лишь цифры – итоговую астрономическую сумму за патент. Бабушка, тогда зрелый ученый, в своей лаборатории создала какую-то химическую архитектуру для примитивной коммуникации с насекомыми. Ее разработкой пользовались аграрии и военные. В буддистских странах благодаря ее открытию застройщики научились предупреждать всю живность о своих намерениях, чтобы при строительстве губить как можно меньше живых существ.

Я мог бы вникнуть, как это работает, но запомнил лишь эту сумму денег… Я был дурак, мне было скучно.

Все-таки мои ровесники каникулы проводили, играя в реактивный бадминтон в Кратере Гейла. Они пытались создать вольфрамовые капсулы, стремящиеся к ядру Земли, с мини-реактором и коммуникацией с поверхностью через частоты продуцируемых капсулой тектонических колебаний. Мои друзья принимали ставки в соревнованиях изобретенных ими же меметических вирусов и фильтров нейроспама: кто пробьется вирусной песенкой, шуткой, образом через брандмауэр в мозгу?

Поэтому я пропускал многие рассказы бабушки мимо ушей. Я был не с ней.

Кому это надо: о прошлом, о старом, о себе – «говорить»?

Кому это надо: быть лицом к лицу и «слушать»?..

…Теперь бабушка поставила меня перед дверным проемом и выдала баллон монтажной пены. Артефакт древности, которому я бы удивился, если б не ее чудовищный паук. Он свесился передо мной с потолка, я отпрянул и заехал баллоном себе же в нос.

– Почему он такой большой?!

– Я выращиваю их уже пятьдесят лет. Этот своевольный, в дом захаживает…

– Зачем?! И ты не ответила на мой вопрос!

– Ты не застал времена, когда фермеры соревновались, у кого тыква больше и корова лучше доится? Вот и мы в деревне играем. У кого пауки смышленее.

Бабушка лукавила.

Я кое-как запенил откосы, приклеил их к стене скотчем (неэкологичная липучка), чтобы пена не утянула. Потом вместе с тюбиком горчицы из холодильника, приложенным к носу, я пошел наружу за бабушкой. К погребу. Никаких пауков под ногами не было. Но трава всюду подозрительно шевелилась.

Тут она спохватилась:

– Погоди, у меня же доставка днем запланирована. Хочу, чтобы ты просчитал маршрут во вторую руку.

– Я, если честно, так себе логист.

– Включи свой ИИ.

– Ты не любишь, когда я подключен к метакортексу.

– Да врубай на всю катушку, перетерплю! А то ты какой-то бледный и вялый. Пока еще не поздно, проверь мои расчеты. В погребе ловить не будет. – И она протянула мне тетрадь, а сама взялась за вышивку.

Я нащупал мысленно этот тумблер у себя в височной доле.

И щелкнул.

Снова заработали нейроимпланты, и вирт-линза вернула мне привычное многомирие.

Я потянулся в метакортекс, и запустились опять отложенные задачи, параллельные потоки: практика в банке, курсовая по юриспруденции, взаимный нейрообмен ощущений «здесь и сейчас» с Викой, продление визы на Луну, выбор будущего майнор-курса: хочу ли я заниматься правовыми вопросами корпораций, обретающих самосознание, или меня больше интересует, кошерен ли выточенный принтером ломтик бекона, идентичный до молекулы куску из настоящей свиньи?

Мое внимание раздробил ИИ. И по кусочку, в своей оправе, усилил и направил на миллион прочей ерунды.

Нервная система привычно расщепилась на автономии, безопасно перенося и эйфорию нейровстречи с девушкой, и стресс от подготовки к экзамену.

Как славно снова прийти в себя, растворяясь в данных! И ощутить себя сразу во многих местах, присутствовать везде, где мне хотелось.

Я спохватился. К делу! Открыл тетрадь бабушки. Писала она на разлинованной бумаге шариковой ручкой.

ИИ в моей голове легко расколол почерк, заодно выдав диаграммы ее настроений и временные метки (когда и что написано), особенности груза, доставку которого заказала бабушка, строчки координат, расчетную орбиту… Я связался по нейронету с оператором. Мне ответили: «Служба доставки Роскосмоса на связи».

Через десять секунд я понял все.

– Бабуль. Ты заказала доставку астероида.

– Ну да.

– Доставку на определенную точку в небе.

– Именно так. Здорово же, что наше космическое такси стало обслуживать и простых граждан, да? Только согласовывать это с инстанциями та еще морока! Утильсбор за новый астероид, это раз. Взнос за расчистку космического мусора, это два. Три: пошлина для внесения движимой-недвижимой собственности в реестр орбитальных объектов. Дальше: оплата за превышение габаритных характеристик…

Я попытался сделать вид, что не удивился.

– Подожди, давай по порядку. Я скажу, что я понял… Он захвачен из межпланетного пространства, отбуксирован на орбиту, развернут реактивными приводами для коррекции ориентации – той стороной, которую ты наметила в спецификации. Аренда приводов на полгода. На астероиде установлен комплекс неких передающих устройств в соответствии с твоей инструкцией. То, что ты в тетради называешь… э-э… лебедкой, да?

– Очень хорошо. Площадь поверхности совпадает с тем, что я просила? Сверься. Мне могли втюхать кусок не того сорта.

Я нашел пометку на полях и сравнил с данными службы доставки.

Северное полушарие астероида должно быть не меньше сорока соток, южное – не меньше пятидесяти. Допустимое среднеквадратическое отклонение фактической формы от идеальной сферы… плотность, содержание железа, наличие запасов льда не менее…

Я перечислял параметры.

Она кивала, не отрываясь от вышивки.

– Еще на астероиде доставщик оставил твою катушку с тросом из исключительного материала, так?

– Твой ИИ прекрасно фурычит, внучок. Теперь отключай! Внизу ты мне нужен на своем родном ресурсе. Оставь только смарт-зрение, там темно. Как хорошо, что родители тебе сделали минимальную геномную коррекцию.

– Зачем тебе астероид, бабуль?! – Я все-таки не выдержал.

– Как буек.

– Чего?

– Буек. Пойдем покажу… Ты такой забавный, когда без ИИ говоришь…

Я потянул за железное кольцо, и косой люк в основании избы распахнулся.

– Подай руку. Зачем мы с дедом придумали такие высокие ступени? Теперь только кряхтеть. Молодые мы были, дураки, в будущее не смотрели. Мы медленно спускались в темный погреб. Пахло душной землей.

Почему все самое загадочное всегда находится у тебя перед носом и ждет, когда ты созреешь? Почему я никогда толком не вникал в ее жизнь?..

На ходу бабушка поворачивала ко мне банки солений, какие-то сушеные веники на стеллажах. Она хвасталась очень старыми штуками из дачной жизни. Вроде швейной машинки «Зингер», которой штопала ленту для штор. Или покоробленными от влаги конвертами с винилом Тома Джонса и Мирей Матье от прапрабабушки – из советского журнала «Кругозор». Проигрыватель винила, правда, уже не работал. Бабуля сказала, что иглу звукоснимателя украл один хулиган-муравей…

Мое смарт-зрение тем временем выхватывало стайки муравьев на земляных стенах. Размером от нескольких миллиметров до мизинца.

– У них жвала блестят.

– Не жвала, а мандибулы. Блестят, потому что железные.

Бабушка вела меня поразительно удлиняющимся коридором. Ее погреб смело можно было переоборудовать в бункер.

– А почему железные?

– А они так решили и подковались. Железом удобнее орудовать… Прогресс у них тоже на месте не стоит.

Мы вошли в расширение тоннеля. В центре стоял ее старый туалетный столик в скандинавском стиле и мягкий пуф.

– Это и есть мой Центр управления полетами, – сказала не без гордости бабуля.

Вместо зеркала с подсветкой во что-то вроде багета был заключен экран из хроматофор. По нему что-то транслировалось.

Пол был земляной. Только деревянный трап вел обратно и дальше, к неясным глубинам дачного участка. Освещение давали китайские игрушечные кристаллы и две лава-лампы в кровле, все на старых кремний-углеродных аккумуляторах. В моем детстве мы с бабушкой выкладывали ими узоры и буквы.

В пестром свете я различил цветы, рассаженные в земле поодиночке.

Я не удержался, включил внутренний резерв ИИ (остальное отрезала от меня толща земли), и ИИ сразу заявил через меня:

– В искусственные цветы вмонтированы диффузоры для выстраивания химической архитектуры.

– Очень хорошо, внучок. ИИ визуально соотнес все это с базой данных. Читаешь как по бумажке. Она язвила. Мне стало стыдно. Я бы сам ни за что не догадался.

– А ну-ка: для чего нужна эта архитектура? – спросила бабушка, чтобы я объяснил сам себе.

– Управление насекомыми. Для каждой колонии разработана специализация. Первичные феромонные метки дают оперативные команды: беги, неси, режь… Вторичная архитектура позволяет менять глобальные задачи. Синтез органических веществ происходит в устройстве цветов, где микроэлектроды стимулируют жуков-пауссинов, известных как паразиты муравьев. Оперирование железами пауссинов и искусственное выделение летучих веществ влияют на общее и частное поведение миллионов муравьев в округе.

– Великолепно! И не только на них. Спроси, внучок, у этой штучки в твоей голове: на что опирается в анализе ИИ?

– Передовые исследования в области биотехнологий, сетевые фрагменты из популярных ресурсов, еще какие-то книжки…

– «Какие-то книжки!» Давно ли ты читал художественную литературу, мой внук?

– Я не читаю, ты же знаешь. Времени мало. ИИ запитывает мне в кору мозга понимание нарративов и семиотические цепочки для быстрого распознавания контекстов. А я могу высыпаться или заниматься поточными процессами.

– И очень зря! ИИ читает вместо тебя, а должен ты. – Бабушка была недовольна по-настоящему. – Ты не знаешь рассказа Шекли «Благодать». Там в последней апокалиптической битве сходятся силы ада и силы роботов, которым приказы отдают люди. Роботы все-таки побеждают. На поле брани из неба к покореженному металлу спускается Благодать. Только растерянный связист рапортует в штаб: «Они поднимают роботов в небо, сэр, они уходят…» Вот и все. Понимаешь? Должен читать ты, а не ИИ. Сто лет назад я впервые перевернула страницу, где в заголовке отбито было: «Звездолет». Плохого не посоветую…

Я видел у нее в спальне эти стеклянные шкафы с прогнувшимися полками из ЛДСП. Желтая бумага. Претенциозная тяжесть больших букв, выдавленных на пахучих форзацах. Какой нерациональный источник информации. Какая нагрузка на глаза и позвоночник. Какое жесткое требование к тотальному вниманию: едва переключаешься на фоновые задачи – и книга тут же превращается в кирпич макулатуры.

Книги бабушки как контент проигрывали по всем фронтам нейростриму. Передача опыта и ощущений из мозга в мозг, в обход органов чувств была куда современнее, ближе, быстрее, круче! Я знал это точно, но не спорил.

Пусть бабушка воплощает дальше свою роль наставника.

– На уровне чистой науки в литературе нет никаких откровений, – подслушала она мои мысли. – Как будто одна забава от моделирования условностей. Но сама мечта, внук! Стремление, глубокий взгляд в то, чего нет, развертка фантазии… Это прививка детства. Эта фантазия – как стволовые клетки для омоложения. Только вслушайся! – Бабушка подняла палец. – Марсианские хроники. Шаи-Хулуд. Космический корабль «Иггдрасиль». Препараты-антиевклидики, чтобы клонированный ископаемый вампир не боялся линий и углов – крестов!.. Гиперболоид инженера Гарина. Абсолютное оружие… Это и есть то пламя, которое заставляет меня каждое утро вставать, идти поливать сад и заботиться о своих малышах.

Я не понял, что она имеет в виду. И мой ИИ сейчас ничем не мог мне помочь. Кроме набора ссылок на тексты и текстовые интерпретации этих текстов…

– А теперь посмотри на эту штуку.

Бабушка достала из передника спицы и пяльцы для вышивки, с которыми я видел ее неразлучно последние пятнадцать лет. И только сейчас, в неверном свете подземных кристаллов, в окружении сырой почвы, корней деревьев, муравьев, пауков, червей и прочих обычных суперсуществ, я понял.

Не вышивка у нее была натянута в «пяльцах». Бабушка вообще никогда не вышивала. Любой наблюдательный человек из ее поколения сразу бы заметил, что хозяйка вышивку выставляет на обозрение, вешает в рамке на стенах, укрывает ею диван, одежду украшает, в доме должны быть ее следы…

Но в руках бабушки, заключенная и натянутая в «пяльцах», была чувствительная мембрана. Сверху ее покрывал слой хроматофор – светящихся органических клеток – как и на самодельном мониторе. По этой мембране бабушка близоруко водила «спицами». Всегда, сколько я ее видел. «Спицы» оказались не чем иным, как манипуляторами. Их касание вызывало не только вибрацию мембраны, но и отклик хроматофор определенного цвета. С обратной стороны мембраны торчал пучок нитей, бабушка подключила его в порт монитора. Потянув «пяльцы» к себе, установила натяжение…

Эта штука, «пяльцы» и «спицы», была контроллером. Бабушка с его помощью подключалась к ЦУПу и отдавала команды миллионам насекомых. – На экран, внучок, на экран! Они скоро станут невидимы…

Теперь я увидел лохматые парящие шары в небе над дачей. Знакомая картина. Их вывел мне вчера бортовой компьютер мультикоптера, когда я подлетал к деревне. Изображение было в сто раз хуже, чем на вирт-линзе в моем глазу, – что взять с хроматофор! Но я разобрал.

То ли надутая лягушачья шкурка, то ли комок паучьих нитей, проклеенных секретом тли и муравьев… Шар раздулся, парил, потешный и несопоставимый по размерам с обычным аэростатом. Я бы в жизни не обратил внимания на эту поделку. Наполненный гелием, он поднимал в небо стеклянные сферы.

– И гелий ты тоже добываешь у себя в деревне? – Мой голос истерически повышался. – Из конского навоза, бабуль?!

– Нет. Его я покупаю баллонами у завода.

– Голова кружится.

– Потому что не можешь отсюда убежать в виртуальность. Смотри, как устроены сферы. Внутри них водоросли, на солнце они продуцируют кислород. Еще немного воды, немного почвы – и мои муравьи-астронавты.

– Они же не выйдут в космос. У них тяги не хватит.

– Какой ты у меня умный! Они долетят сейчас до пересадочной станции. Трос из улучшенной паучьей нити из улучшенного мною спидроина («лебедка», помнишь?) уже спустился с поверхности моего астероида-буйка на промежуточную стратостанцию. И продолжает спускаться через нее на мой участок. Это как управляемая посадка первой ступени… Буек-астероид, находясь за геостационарной орбитой, натягивает трос. Стеклянные сферы будут прикреплены к тросу в верхних слоях атмосферы. Далее их потащат рычаги-перехваты, я сшила их из мускульной ткани створчатых моллюсков. Завтра покажу, но учти, это зрелище не для брезгливых. У нас в НИИ колдовали так: миллиамперы подаются на нервное окончание этих моллюсков, а усилие мышц на схлопывание створок ого-го. С таким КПД только в космос. Когда рычаги станут неэффективны из-за холода, подключатся мои жуки-бомбардиры… и далее…

– Подожди! В голове не укладывается. Это какая длина должна быть у троса, если он достает с астероида до Земли?

– Сто пятьдесят тысяч километров.

– Твои пауки столько наплели?!

– А чем еще в деревне заниматься?

– Но это же… это много…

– Ну, у них было почти пятьдесят лет на нити. Хотя и не сразу вышло.

– А жуки, моллюски…

– Жуки-бомбардиры – те еще проглоты, крыжовник у меня в палисаде жрут! У них внутри такая химическая смесь варится и выстреливает…

– Бабуль! Я не о том. Ты как до этого дошла?!

– Я сказала тебе про книги.

– Нет! Я имею в виду… Ты как это все рассчитала? Это самодельный орбитальный лифт! Я такие стартапы видел в Зеландии, в Японии… Роскосмос собирал ствол из углеродных нанотрубок. Там поколения ученых работали!

– И я семьдесят лет не чай хлебала в биолаборатории. То, что космический лифт способны построить государство или корпорация, – оно понятно. Но интереснее же делать самому, правда? Своими руками, своей кумекалкой. Посмотри на стены…

Они кишели муравьями.

Остатки моего ИИ, не пробивающегося до спутников из-за толщи земли, тщетно пытались найти закономерности в хаотических волнах насекомых, в пульсации стен…

– Есть колонии, работающие на окраине участка и, скажем честно, углубляющиеся не в мои земли… Они добывают кислотой и огнем железо из руды и тащат сюда. Есть те, что полируют стекло, а вон те укрепляют мандибулы и экзоскелет для пауков – моих старших астронавтов. Стеклянные сферы, отправленные по тросу к астероиду, распадаются там на свои составные части – на полусферы. С помощью жуков-бомбардиров, которых я использую как пирозаряды. Один жук – один рывок. Полусферы рассеиваются плотно по поверхности, крюками впиваются в реголит. Пауки поднимаются вслед за муравьями. С баллоном кислорода на легочной книжке, в стеклянной маске на глазах и на рту. Они регулируют свой метаболизм, но все равно быстро замерзнут в космосе. Поэтому у каждого есть и химический нагреватель на тельце, и гель-обтекатель в роли скафандра. Закрой рот уже, внучок.

Я закрыл рот.

– Это не я изобрела, а один выдумщик в двадцатом веке. Я зачитывалась им, когда уставала в микроскоп глядеть. Пауки с муравьями, преодолев всю эту немалую дистанцию, смонтируют перемычки между полусферами, барометрические шлюзы, чтобы соединить все полусферы в общее пространство. Я продолжу переправлять вверх муравьев и почву. Увы, тонны земли не поднять моим способом, а денег на ракету у меня нет! Но мы разработали технологии для улучшения свойств реголита и посадки некоторых культур. Мы добуримся до льда, ведь астероид внутри исполосован льдом, а это вода. Во второй части экспансии, – деловито продолжала бабушка, – я планирую поднять такой лишайник в кислородной защите, который покрыл бы полусферы и принял бы на себя ударную дозу радиации. Под ним легче растить жизнь.

Я почувствовал, как впервые за год мое внимание единым лучом устремлено только к одному предмету. Возможно, из-за погреба, который стал камерой депривации.

Бабушка сидела за светящимся органическим экраном. Ее «спицы» отбивали что-то по «вышивке» внутри «пяльцев», по мембране контроллера.

Вокруг нас мыслительным облаком вихрилась мириада насекомых. Я впервые за долгое время здесь и сейчас жил, затаив дыхание.

И тем не менее: все, что бабушка говорила, обитало лишь в моем воображении, созданное из ее слов. Казалось, стоит подняться наружу, под свет солнца, – и мир станет прежним. Видимость утвердится, тайное исчезнет, а ее речи окажутся розыгрышем…

Деревенские меня и не так дурили.

– Как твоим астронавтам поддерживать связь с ЦУПом? Ты же должна направлять их через летучие вещества, через насекомьи знаковые системы?

Я искал что-нибудь, что она не предусмотрела в своей миссии.

– Муравьи овладели радио. Металлические штырьки у экипажа наверху – это не дополнительные усики или что ты там подумал. Это и есть антенна, вживленная в мозг. Сигналы принимает от спутника-ретранслятора. Когда связь прерывается из-за сильной магнитной бури на солнце, то непосредственный приказ они получат от пауков.

– Ты не шутишь?

– Мои пауки разумны.

– Как тарантулы Силиконовой долины? Ты видела те вирусные ролики в Сети?

– У моих пауков сложных микросхем в мозгу нет. Только геномная редакция и череда инструкций… и хорошее воспитание.

– Но – как?!

Бабушка вытащила из «вышивки» «спицу».

– Ты не помнишь уже, конечно. В детстве ты играл с этим же паучком, который сейчас завис на геостационарной орбите и расчехляет жука-бомбардира. Чтобы тот выстрелил пирозарядом, придавая пауку тягу. Ты не боялся моих малюток, когда был… – она хотела сказать «обычным человеком», но вовремя спохватилась, – когда еще не модернизировал себя. Я учила. А ты с азартом пытался пальчиком или прутиком цепляться за паутину на балясинах. Так тонко, так легко, будто ты сам паучок. Будто имитируешь биение мухи или танец-песню другого паука.

Я что-то начал вспоминать.

Игры с «малышами», родные яблоки, жгучая крапива, мокрый язык соседского пса, и вот уже мы убегаем от задорной поливалки… Все это слилось для меня в один вечный-теплый-летний день детства.

– Паутина – продолжение нервной системы паука. Нам не дано ее обмануть. Мы выдаем себя с первой же микросекунды прикосновения. Но я сделала такие ретрансляторы мелкой моторики, которые переводят человеческие команды на вибрационный язык пауков, а тот отбивается наверх по радио. Отклик я получаю визуально через хроматофоры. В идеале хотелось бы вибрировать команды самим тросом орбитального лифта, но частота такого сигнала и постоянство генерации мне не по зубам. Так что только радио…

– И ты будешь обживать астероид? Это и есть твоя пристройка к даче и твой сад, на котором стоит умчаться от ИИ?

– Ага.

– Ты все-таки настолько серьезно веришь, что сильный ИИ попытается свести мир к «жесткому диску»?

– Ну мы же пытаемся мир приспособить под себя. Человеку всюду удобно ходить, летать и плавать. Ты сам прислал мне открытку с бизнес-лаунжем на Эвересте. Или ту обзорную капсулу-отель с кофемашиной и панорамным видом внутри исландского вулкана. Вот и сильный ИИ будет под себя менять среду обитания. Это жизнь. А ты не прав, когда говоришь, что я смогу «умчаться».

– Почему?

– Это все, – бабушка обвела «спицами» погреб, – только оболочка. Земная natura не приспособлена выходить в космос. Такую страшную тяжесть, как твоя бабушка, никакие самодельные стратостаты, лифты и прочие биокорабли не поднимут на орбиту. Я вообще-то грузовую доставку Роскосмоса оплатила, если ты забыл. Природа может только бросаться спорами, переносить бактерии, распылять секрет. Но у нее нет направленного двигателя, развивающего космические скорости.

Я понял, что сейчас она это скажет. И я окончательно буду приговорен к ее мечте, хочу я того или нет.

– Движок – движуха – дело молодых. В центре астероида мои малютки, когда ты будешь готов, на последнем этапе стройки, выточат полость. Для фотонного двигателя или импульсно-плазменного. Ну или чего ты там пожелаешь. От тебя понадобится только подходящий по характеристикам движок, транспортировка его с земли и забота о моих малышах. Ускорение подбирай не настолько бешеное, чтобы не дай бог не сорвать и не испепелить мой сад на поверхности астероида. Это все-таки дача, а не гоночный болид. Тебе есть о чем подумать. Вместе с ИИ.

– Бабуль. Такая ответственность… И потом, я же, скорее всего, будущий юрист, а не астронавт…

– У юристов тоже бывают дачи.

Мы постояли молча.

В сложнейшем течении муравьев я наблюдал обработку и передачу информации. Мозг каждого из них был логическим вентилем. Информация по живой волне колонии распространялась химически и не так быстро, как лазером или оптоволокном. Но в ее неспешности, в наглядной витальности и сцепленности чувствовался характер моей бабушки.

Эти малыши и были ее процессором. Они рассчитали по ее запросу все составляющие космического лифта. И теперь бабушка доверяла их мне в наследство.

Я буду не только смазывать бабушкиной масленкой петли калитки. Не только опрыскивать яблони и поливать клумбы. Я еще буду спрашивать у пауков в скафандрах, парящих на астероиде, который на привязи длиной в сто пятьдесят тысяч километров: не проголодались ли там муравьи? Не спеклась ли на солнце питательная гидропоника? Нет ли психологической напряженности в коллективе?..

Бабушка поискала в ящиках туалетного столика. Вынула стопки рукописных тетрадей, которые заполняла десятилетиями дачной пенсии в свете хроматофорного экрана.

Инструкция к ее умным малышам. Инструкция по эксплуатации космического лифта. Выкладки по сопромату насчет паучьих нитей. Борьба с аварийностью. Меры против радиации. Указания по обживанию «буйка» – и потенциальному полету…

– Ты уверена, что я разберусь?

– Я даже записала тебе видеоуроки.

– На что?

– На дедушкину камеру. Знаешь, там, на книжном шкафу, есть коробка с кассетами. У них еще по две шестеренки…

– Mini-VHS, – дошло до меня.

Подниматься по этой неудобной лестнице наверх из погреба было вдвойне тяжело. Мы хохотали и хохотали…

Снаружи я увидел это.

Я даже забыл включить свой ИИ.

В палисаде, в монтажный проем внутри неровной бетонированной площадки, спускался паучий трос. Многожильное плетение усиленной паутины от эволюционировавших благодаря процедурам бабушки пауков. Я заглянул внутрь. Пугающее мельтешение. Я инстинктивно отпрянул, но заставил себя снова взглянуть. Они в идеальной командной координации натягивали и перевязывали земной кончик троса через систему крюков и блоков.

Все произошло в точности по расчетам бабушки. «Лебедка» на астероиде спустила трос сверху вниз. Ее гелиевые шары поднимались до определенной высоты, а на границе воздушной и безвоздушной сред подключались мускульные рычаги моллюсков, пирозаряды из жуков… и далее, далее… Мне следовало изучить все ее записи, чтобы понять, как это происходит.

Я задрал голову, и даже солнце в зените не отбило мое внимание.

Трос тянулся прямо на участок моей бабули высоко из неба, из какой-то лобачевской дали. – А если его порвет какой-нибудь аппарат?

– С этого дня моя дача состоит в реестре особых объектов. Закрепленный за мной участок неба ограничен для полетов.

– А космический мусор? Не ударит по тросу?

– Слава богу, его разгребают с каждым годом все тщательнее международные коммунальщики.

– Это поразительно. Бабуль, ты вообще гений?

– Деда бы разъяснил тебе, какой я гений! – съязвила бабушка, закряхтела, усаживаясь на скамью. – Такая растрата паучьей нити, километры перебора.

– Почему? – тупо спросил я.

– Лифт надо возводить из экватора, путь на орбиту там короче. Сама задумка банальная. Ее искупает только моя старательность. Вот дед действительно мог. Он бы создал грибницу со свойством антигравитации…

Голова у меня закружилась, в глазах заплясали белые пятна. Я присел рядом с ней, и заботливая рука подала мне термос и похлопала по плечу. Чай с шалфеем.

В примятой траве у своей ноги я увидел победный танец паука – того самого. Я даже не дернулся. Паук принес мне оброненную где-то перчатку, этот модный защитный гаджет от утечки нейронной эмиссии. И теперь отплясывал рядом. Весь он был как кисть homo sapiens.

Непрестанно творящая рука, протянутая ко мне, словно для того, чтобы вытащить меня в космос по-другому. Не искусственный интеллект – рука земного собрата.

– Бабуль. – Я опять принялся за свое инфантильное нытье. – Ты приговариваешь меня к тяжелому наследству. Ты просишь от меня ювелирной точности. Я должен оборудовать твое детище двигателем, и это как минимум недешево! И должен вникнуть в твои инструкции…

– Да. И еще следить, чтоб решались конфликты с другими! Знаешь, как, бывает, из лесу дикие термиты прут? – Она потрясла кулаком.

– Я же не ученый, как ты. Мир очень сложен, у меня столько путей… Я даже не знаю сам, что я должен делать. С чего начать. Как выбирать!

– Знаю. Я же беспокоюсь не только за свою дачу. В конце концов, это просто место, хоть и обжитое. Я за тебя беспокоюсь. И поэтому мои малыши о тебе позаботятся.

Так это не я принимал тут наследство, эстафету продолжателя игры. Это меня принимали как наследство – ее паучки.

Через несколько дней мы снова уселись пить чай на террасе.

Балерина, выведенная на чашке искусной рукой художника, по-прежнему надменно косила на меня глаз. Блины были божественны. И абрикосы продолжали падать под действием гравитации…

Но теперь все стало по-другому.

Ночью я должен улететь домой. Меня ждало привычное расщепление и разброд в потоках данных. – Не забывай, что лифт – это моя интеллектуальная и земельная собственность. Юридические преткновения о ее движимости-недвижимости обсуждаются с моим юристом, – напоследок наставляла моя деловая бабуля. – Получишь диплом, может, и заменишь его… Что еще? – Она встала из-за стола зевая. – Ах да. Мне пора на боковую. Варенье убери в холодильник. Эти лекции утомительны. Аж язык заплетается… Она обняла меня на прощание, собрала на жостовский поднос чайный сервиз, которому сто сорок один год, и ушла в избу.

«Пяльцы» со «спицами» остались на столе.

Паук расторопной кистью, как рука картежника, пробежал по зеленому сукну скатерти и положил на «пяльцы» педипальпы, словно готовясь барабанить.

Я ударил «спицей».

Загорелись крохотные точки на «вышивке».

Паук задумчиво отбил триоль.

– Бабуль! Кажется, он мне что-то сказал.

– В любом случае будь вежлив. Его вообще-то зовут Шарль.

Я открыл в памяти записанный за минуту благодаря ИИ бабушкин самодельный русско-паучий словарь. Цветные узоры и тонкие вибрации. Я уже жалел, что не выучил его своим усилием. Мне не хотелось делиться с нейроимплантами тем, что оставляет мне бабушка. Оно вдруг стало очень личным и очень важным.

Но мой ИИ был включен. Все-таки со мной пыталась связаться из города Вика, и курсовая требовала проверки, и под периферийное внимание просилась актуальная лента новостей, и еще был важный-важный контент…

Я отбил «спицей» простую фразу, ошибившись дважды и продолжив ориентироваться по узорным вспышкам.

Шарль вежливо переспросил.

Я представился.

Он сказал, что приятно.

Я спросил…

Нейронет попытался влезть в мою голову. Вирт-линза, скучая в монотонности застывшей сцены, вывалила мне ворох данных о собеседнике. ИИ спрашивал: можно ли раструбить на весь мир, отправить нейрострим в Сеть, показать это чудо на ножках? Я отмахнулся. Обонятельная присадка разложила воздух на тысячу компонентов. Нейроимпланты, не получая запросов, стали впадать в спящий режим.

Я сидел лицом к лицу с Шарлем.

Он сказал.

Я сказал.

Он сказал.

Скрипнула бабушкина тахта.

– Не забудь запереть калитку на ночь! – крикнула она из спальни. – Соседская лайка может метнуться да порезвиться! А мои малыши этого не любят. Могут в шутку и наверх потащить.

Потом я услышал, как она засопела.

Потом я уехал. И дела меня все-таки настигли…

Но этот вечер на даче не исчез, не истек, а продолжал тянуться-виться, как легкая и прочная, неподдельная, паучья нить.

Родилась в Ростове-на-Дону, живет в Москве. Писатель и исследователь творческого письма. Выпускник и преподаватель магистратуры «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ. Составитель учебного пособия «Горшочек, вари: рецепты писательской кухни».

Светофор на переезде мигал в такт поворотнику: щелк-левый, щелк-правый, красный свет смягчен снегопадом до розового. За острым углом шлагбаума тащилась электричка: ее пассажиров Санжар должен ждать на привокзальной площади через четыре с половиной минуты.

С Михалычем Санжар работал давно. Это был один из первых его заказов: вторая неделя в Твери, раскладушка в кухне у дальнего родственника. С тех пор прошло уже три года: а Михалыч до сих пор, заказывая такси по телефону, просил, чтобы приехал Санжар, и Санжар всегда сходил с линии за сорок минут до прибытия электрички – чтобы точно успеть.

Крупный мужчина в шубе – всамделишной, меховой, почти до колена – открыл заднюю дверь. Помог влезть сначала одной женщине: пуховик с узором тигра, шапка с помпоном, валенки, затем второй – тоже шуба, но до пяток, шапки нет, только подмерзшие локоны, запахшие лаком в тепле. Потом сам втиснулся в прямоугольник переднего кресла, с треском отодвинул сиденье: дама позади него взвизгнула, но рассмеялась. Окна такси запотели. – Санжар, хулиган, сто лет!

Хулиганом Санжар не был, а жиганом и подавно. В сервисе Санжар считался одним из лучших сотрудников: уже со стажем, всегда пять звезд. Достаточно стеснительный, чтобы делать замечание о хлопке дверью; достаточно неглупый, чтобы понимать – это его единственный шанс, чтобы подзаработать.

– А точнее, сто зим! Из Москвы выезжали, небо было ясное – широка наша Россия! С Маринкой ты знаком, а это подруга ее, Валя, сегодня трое нас к вам в гости приехало. – Звук голоса Михалыча занял все пространство машины, как он сам – сиденье, от лобового до бокового стекла. – Как ты, дорогой? Как семья?

Стыд маленьким скользким комком защекотал пищевод.

– Как обычно, Михалыч-бей. Едем?

С семьей у Санжара все действительно было обычно. Перед заказом Медина прислала двенадцать фотографий в мессенджере: загрузить их Санжар не успел.

Медина, его жена, была его одноклассницей. Отец сказал: пора жениться, она старшая дочка, младших иначе не возьмут, – бери, Санжар. Санжар взял, отказать Санжар не мог. На свадьбе, вместе со стопками, бесконечно глотал слюну: полный рот желчи, полная голова мыслей – бери, что дали, бери, что дали. Медина была красивая: в новом, вышитом платье, румяная от волнения. Но легче Санжару не становилось, поцелуи под «горько» слаще не делали.

Почему, спросите вы?

Потому что, прежде одноклассницы, Медина была его злейшим врагом.

С Мединой – а еще с Гусейном, Омаром и Лейлой – Санжар провел все детство. Он был младше Медины, причем, позорно, всего на четыре дня, что не мешало ей использовать эти четыре дня в качестве сталебетонного аргумента, с безжалостной сукой – временем – поспорить было нельзя, победить нельзя было тоже. В школе Медина смягчилась: носила ему приветы и пирожки от своей мамы, тети Наргиз, предлагала списать домашку. За это его дразнили: тетькиным сынком, малышом, кичиком.

В месяцы после сватовства Медина стала кроткой до полного ее Санжаром неузнавания. После свадьбы ничего не изменилось: Медина смотрела в пол, подносила ему ужин, собирала судочки на работу. Санжар ее ненавидел.

Почему, спросите вы?

Потом что, прежде одноклассницы и злейшего врага, Медина была его троюродной сестрой.

Мама Санжара и тетя Наргиз вместе узнали о беременности – первой у обеих, – ходили в единственную поликлинику в их пгт, вместе уехали в роддом: схватки мамы Санжара оказались ложными – он появился на свет только через четыре дня.

Все плохое, что случалось в его жизни, случилось, потому что Медина была.

– Михалыч, на месте.

– Уже! Санжар, дорогой, ждешь? Пару часов, не больше, холодно. Если вдруг проблемы какие, мы тут, на привычном месте.

В машине стало пусто и тихо. Санжар листал фотографии: Медина с кичиком около школы, в гостях у тети Наргиз, кичик сидит на кухне, как будто что-то решает в тетради. Санжар приблизил, точно, просто малюет. Одна фотография внезапно ожила: актовый зал той же школы, в которой учился он и Медина. Санжар почти почувствовал запах: мел, грязная вода, опять без сменки, натоптали, бесеныши.

Дети в актовом зале водили хоровод. Камера снимала издалека, подглядывающе, зумилась потихоньку, приближая спины и руки в руках, качающиеся вверх-вниз. Елки еще не было – рано, до утренников и поборов на подарки еще пара недель, да и Медина в жизни не позволила бы кичику на нее пойти. Через частокол белых спин и черных поп приглядывался центр: в нем стоял сын Санжара, камера двигалась ближе, не стоял, качался из стороны в сторону, глядел наверх, улыбался.

Медина понесла на третий год – когда каждый звонок матери, каждый приход тещи наползали тревожными тучами: Медина-джан, все ли в порядке? Не в порядке все было из-за Санжара: он не мог спать с Мединой.

Все изменилось, когда ей это надоело. Когда она подняла на него глаза, легко отлепила от пола – тот же насмешливо-детский взгляд, слабо тебе, Санжаргет, конечно слабо, ты младше, ты ниже, ты, ты, ты – стало ритмом, которым Медина стучала головой об кровать, об стену, об полку в ванной, к которой ее прижимал Санжар.

Санжар-младший, Санжар-оглы родился другим. Странным, непропорциональным. У него была большая голова – она росла быстрее, чем тело. Мама и теща гладили Санжара по спине, снова как в детстве, снова утешая: перерастет, пройдет. Медину не гладил никто. Она была виновата. Санжар виноватым не был.

После рождения Санжар-оглы они не спали больше ни разу. После рождения Санжар-оглы Медина ни разу не поднимала глаза.

Три года назад пришла его очередь – буквальная, номерная, в списке родственников мужского пола по степени трудоспособности – ехать на заработки, подменять дядю, слегшего с протрузией в позвоночнике, – в Тверь.

Перед отъездом они с Мединой до ночи сидели на кухне. Потом закапризничал кичик, Санжар-младший, Санжар-оглы. Медина ушла успокаивать – и уснула сама. Санжар сидел до первого мягко-утреннего света, потом собрал сумку и ушел на вокзал. Медину и сына будить не стал.

Санжар не признался бы в этом никому, никогда, ни при каких обстоятельствах (от меня ему это, конечно, не скрыть): когда он выходил из квартиры, ничего, кроме облегчения, он не чувствовал.

Сына он не видел третий год. В прошлом году он пошел в первый класс обычной, некоррекционной (тьфу-тьфу, чтобы родственники ничего не подумали) школы. Сегодня, в родном пгт, в родной школе Санжара вокруг его сына вели хоровод.

В окно машины постучала Валя, помахала приглашающе, позвала за собой. Санжар отвлекся от видео, заглушил машину, втиснулся в пуховик – недавно взял на «Авито», теплый и очень уютный, вышел в темнеющий вечер.

Валя ушла вперед. Санжар удобно шагал по ее следам: сначала через пустую парковку, потом мимо кованых ворот, оградок, могил. Через несколько метров Валя взяла правее и привела Санжара к Михалычу и Маринке. Они сидели чуть поодаль, на раскладных стульях перед раскладным же столом, Маринка в шапке Михалыча, в пледе поверх шубы. Сама Валя бухнулась на каземат на небольшом пьедестале под фотографией. Санжар прошел дальше – до расчищенной таблички – и прочитал:

А в скобках: Михаил Круг.

Около Вали под фотографией и крестом КРУГ повторялся: объемными, гранитными буквами, на которых нарастала искристая мягкая шапка. Валя стряхивала с нее снег – каждый раз, когда вспоминала.

Санжар отошел дальше, стал ближе к табличке. Снег сыпал: он съел звуки скрипа шагов. Мир затих в генеральной паузе.

Снег сыпал и сглаживал движения: Валя бесшумно и плавно двигала рукой, снимая сугробики (простите за кладбищенский неологизм). Маринка медленно поднесла ко рту пластиковую рюмку, а когда опрокинула ее в рот, шапка слетела с ее головы и утонула в нанесенном пухляке за оградкой. Михалыч грузно, но гладко встал, дотянулся до шапки, вернул на Маринкину голову, натянул посильнее – она взвизгнула, но засмеялась. Смех ее тонул в снегопаде, как шапка, безжизненно, пусто, без эха.

Михалыч не сел: прошел ближе к Санжару, утянув за рукав Маринку. Та двинулась за ним полукругом, помогла встать Вале: поднимаясь, Валя последний раз стряхнула снег с объемных букв и встала рядом с Маринкой. Михалыч протянул вторую руку Санжару.

Он дал свою ладонь – голая, она утонула в меховой варежке Михалыча. За вторую ладонь его взяла Валя, заледенелой перчаткой.

Они двинулись против часовой.

Санжар кружился: не легко, как маленький, вокруг себя, а медленно, делая неуклюжие, перекрестные шаги через левую ногу. Санжар кружился и смотрел перед собой, вниз, под ноги. Смотрел и смотрел на то, как снег заносит имя: имя того, кто надеялся, что худо о нем не скажут.

Санжар не знал, сколько они кружились. Просто в какой-то момент понял, что одна рука у него свободна, а Михалыч уводит их змейкой в сторону от могилы. Валя подхватила два стула и кивнула Санжару на столик, он взял его и двинулся за пассажирами. Уходя, Маринка обернулась – и перекрестила камень.

Стемнело окончательно. Пробка двигалась медленно. Снег валил, воздух был малиновый от стоп-сигналов.

– Ты знаешь, Маринка моя вторая жена.

Михалыч заговорил вдруг, так тихо и глухо, что Санжар подумал, что радио включилось само: что-то вроде канала «Спас» или «Вера».

– С первой мы десять лет прожили. Все как у людей – квартира, дача, сын и дочка. Спокойно было – и скучно. А Миша, Миша мне как родственник был. Никогда его не видел, но он всегда меня выручал. Когда он умер, когда убили его, она меня на похороны не пустила. И я ей простить этого не мог, ушел. Детей оставил, квартиру и дачу оставил, просто не смог. Предала она меня. А я из-за нее предал Мишу.

Маринка другая.

Вот и сейчас со мной каждый год едет. Чаще летом, но вот даже сейчас, когда мне невмоготу становится.

В машине снова стало тихо. Сонная Маринка спросила с заднего сиденья:

– Почему не едем?

Светофор на переезде прямо перед ними мигал аварийкой.

– Шлагбаум сломался.

– Так опоздаем…

Маринка растолкала подругу, Михалыч отдал Санжару наличку: в полтора раза больше, чем за заказ, даже с простоем, помог дамам выгрузиться из машины. Они аккуратно прикрыли двери и почти сразу исчезли в сыпи снега. Санжару показалось: на прощание Марина обернулась, сделала знак рукой – как будто и ему досталось немного благословения.

Пробка за ним стояла намертво. Санжар задремал.

Ему снились игрушки: маленькие вязаные тела, большие фарфоровые головы. Игрушки бредут друг за другом, целенаправленно, Санжар понимает: они бредут в никуда. Ладонь плашмя ударяет по верхушке оси, запускает механизм, лошадка двигается внутри волчка, перешагивая пластиковые препятствия, – всадника нет, пластиковая грива не развевается, уважаемые знатоки, внимание, вопрос. Я, в белой рубашке и с золотым перстнем, как на мраморной фотографии, грожу ему пальцем и говорю, говорю, говорю что-то о том, что если любая концепция загробной жизни верна, то мы с ним, с Санжаром, больше никогда не увидимся.

Биииииии-ииптль.

Гудок поджимающего сзади мерса перешел в острый блямц приложения.

Шлагбаум был поднят.

Санжар принял заказ.

Писательница и чуточку поэтесса. Родилась в Москве. Окончила магистратуру «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ. Там же и работает. Публиковалась в сборнике «Мы рядом. Истории и лица инклюзивных фондов для взрослых» и в зине «Солитар».

Отключили горячую воду, и Саня заплесневел окончательно.

Саня по фамилии Беловой был человеком прозрачным и легким. Он родился на излете мая, ровнехонько в годовщину начала Стрелецкого бунта, и это слишком многое говорило о Санином характере. Санин взгляд был отчаянный, как двуперстное крещение. Правильный, как кровь режима, добытая кровью отщепенцев.

Простое человеческое мытье представляло для Сани подвиг духа – это и было единственным Саниным недостатком. По версии самого Сани.

Лизонька же считала, что Саня из недостатков скроен.

Саня жил возле хлебозавода. Лизонька готовилась на филфак.

Лизонька серьезничала, имела золотую косу и крохотный звездчатый шрамик на левой щеке. Шрамик корежился, когда Лизонька улыбалась.

Саня тоже корежился, когда Лизонька улыбалась. Тупой русичке, например. Русичка – «Беловой, а голову ты дома не забыл?» – противно, с присвистом, пахнущим раком гортани.

Лизонька улыбалась и легонько выводила правильную «дэ» – хвостиком вверх. Или изумительно корчила мордочку над параболами. Саня со своей камчатки примерял, как оно будет – впечататься грудиной в Лизонькины лопатки, схлопнуться в единое, в трансмиссию.

Как цепь и звезды батиного «Урала».

В люльке пожилого мотоцикла, искореженного панковскими лозунгами, Санин батя хранил НЗ двенадцатиградусного пива «Интрига». Саня быстро выяснил, что особой интриги в «Интриге» не содержится, только квасный оттеночек и неуемный спирт. И выплюнул. Но расположение заначки все-таки запомнил. И маме батю не сдал. Так уж был воспитан.

Саня идиотически смеялся, за школой курил сигареты «Золотое кольцо», упорно ночевал в гараже, ковыряясь в карданах и коленвалах до самого мускатного рассвета. Радостно коптил небо.

Ножичком вылущивал на парте кривое сердце – и запускал Лизоньке в затылок комок слюнявленой бумаги.

Лизонька Саню ненавидела.

Ненавидела за слюнявые бумажки, утопленные тетради, постпетардный ремонт в женском туалете на третьем этаже, гогот, широкоплечесть. За взгляд – как у боярыни Морозовой. Кисти Сурикова. Бешеный взгляд, большой.

(Недовольные смотрительницы Старой Третьяковки, единственное Лизонькино неудачное сочинение. Уж что-что, а чувствовать многотомные горечи страны Лизонька не умела.)

Саня горечи страны тоже не чувствовал. Он просто ими был. Челядью и чернью, предпоследним из последних.

Имел слишком длинную челку – и этот борзый взгляд, как у беспоповной боярыни.

Или вот – как у гипсового Павлика Морозова. Замшелого, охраняющего ворота пионерского лагеря Лизонькиного детства. Все прочие гипсовые уродцы героизм подрастеряли за сменой одного генсека другим. А Павлик ничего, держался. Хоть бы хны.

И были двадцать пятого мая девяностого года – сирени и черемухи.

И мешалась Лизоньке вата между ног, и мешалась подтекающая ручка. Ляжки пачкались кровавистым, пальцы – чернильным. Цвет мясных помоев и цвет Санькиных синяков. У отца был геодезический компас с такой двухцветной стрелочкой. Отец умер, а Лизонька осталась. Компас она хранила под тяжелой перьевой подушкой.

Мешались вата и ручка. Но больше всего мешался запах.

Отключили горячую воду, и брежневки зазвенели чайниками и тазами. Отцы и дети сопротивлялись. Мамы ругались – и намыливали, и натирали истово.

Потная подростковость продевалась в китайскую синтетику. В сочетании с присвистом русички и чувством, словно фаллопиевы трубы связываются в кровавый узел, – было совсем невыносимо.

Сане ничего не мешалось. До поры он плесневел спокойно и ровно.

Но двадцать пятого мая русичка пересадила Саню с камчатки. Саня залип на секундочку от того, что теперь до Лизонькиной косы можно было дотянуться рукой. И медленно принялся за перочинное раздраконивание очередной парты.

Лизонька услышала скрежет. И почувствовала, как сочный комок эндометрия плюхнулся в ватные недра.

Саня пах ясно, увесисто. Не только потом, как все.

Еще – соляркой, табачной дешманью, чем-то от отсутствующего отца, теплыми выдохшимися «Ессентуками», свободой от филфака-мамы-времени-матки-парабол. И хлебом. Хрустом горбушек, рвущейся ржаной мякоткой (и чтобы непременно с арбузом). Перинным пшеничным. Кружевом лаваша. Санин запах хотелось потрогать – самой кромочкой пальчиков, чтобы не порвать ненароком.

Вместо точки в тетради нарисовалась запятая.

Одно перочинное сердце и десять спазмов спустя случился звонок. Гогот, и снова пот, и шуршание, и.

Лизонька ждала долго, долго. И вставала аккуратно, аккуратно.

И все равно – вата не спасла, и трусики не спасли. И отчетливо, отчетливо расползалось по крахмаленому платью позорное кровавое пятно. Лизонька пунцовела и тряслась. Саня смотрел на подол.

Если Саня и знал что-то о красоте раньше – то сейчас подумал, что вовсе ничего и не знал. У Лизоньки была кровь на белых ляжках и розовая-розовая шея. Как никогда захотелось пришиться своей пустотой к Лизонькиной пустоте.

Но вместо этого Саня стащил с себя напрочь пропотевший олимпос и повязал на Лизонькину талию. На ощупь это было колюче и правильно. Лизонька даже не пикнула. Зачем-то поблагодарила.

И сразу за школьным забором Саня закурил. И свободной ладонью утянул из Лизонькиных рук портфель и мешок со сменкой.

И в гараже пахло бетоном и пивом «Интрига».

Саня вернулся с бутылкой воды, маминым платьем и упаковкой маминых же заграничных прокладок.

Вернулся – и бахнулся перед Лизонькой на колени, и омыл ее чуточку окровавленные ноги.

И.

На филфак поступили вместе. Любились в перерывах между зубрежкой древнегреческого. Лизонька токсикозила весь второй семестр. Саня добывал ей арбузы – непременно краденые. Как Лизонька и хотела.

Сын случился вовремя. Яростно заголосил под «Лебединое озеро». Пах амфибрахием – и ржаным хлебом. Саня все рвался на баррикады. Но приходил домой всегда почему-то не окровавленным – и с банкой «Симилака» под мышкой. И накрывал сына фланелевым одеяльцем. Обязательно – мишками поперек. Как велела Лизонька.

Нормальная жизнь оказалась посложнее Стрелецкого бунта. Плесень отваливалась от Сани шматами. Тихое Медведково вызолачивалось медленномедленно – готовилось к первой свободной осени.

Лехе звонит мама – и после череды классических вопросов про здоровье и еду (сальце, горчичное масло, Родина-мать) выдает базовое: «Ну как у тебя на личном, Алешик?»

Пупупу.

Мамуль.

Десять огоньков в директе, пятьдесят неинтересных диалогов в дейтинге, «привет, спишь?» – от человека, с которым рассчитывал на совместное здорово и вечно, – и трек Жени Трофимова «Поезда» перед сном.

Леха устало басит: «Все хорошо, мам. Пока в приоритете работа».

Леха уволился неделю назад. Таски, митинги, асапы и апрувы. Лабуба на карабине, матча на кокосовом, неподходящие усики на неподходящем лице, бильярд, крафтовое пиво (я не алкоголик, я пьяный профеминист). Господи Христе, Алешик. Ты что делаешь-то с собой.

К своим тридцати двум Леха заимел разве что тремор да недописанную докторскую по дисциплине «брошенка стадис».

Позапрошлым летом прогрессивно предложил разделить счет пополам. И на прощание подарил Лиде карабинчик-сердечко. Лида сказала: «Пупупу». Поцеловала в щеку невнятно – только блесточки свои по Лехиной бороде размазала. Осталась при родных веснушках. Но карабинчик все-таки повесила на ключи.

И завертелось. Далее Леха уже ничего не разделял, спонсировал бесконечные ноготочки-реснички-шугаринги и радовался, что дома пахнет домом: кофеем, борщом и «Белизной». Профеминист, ага. На сердечке повисла новая связка – от Лехиной однушечки за МКАД (зато своя).

Лида гремела ключами и половниками, правильно стонала, училась на инязе, задорно рубилась с Лехой в «Плойку», забивала сливы крашеными волосами и везде рассыпала свой гадский глиттер – только успевай пылесосить. И Леха пылесосил. Ну а что, равноправие. Равнолевие.

Раболепие. Целовал Лиде коленки и чувствовал, как в голове разглаживается всегдашний шум.

Со временем так полюбил, что увидел жену и развидел недоласканную девочку из дейтинга. Со всеми вытекающими. Да и Лида расслабилась, забила на чулки и шугаринг – предпочтя шугарингу курсы корейского.

И когда стало почти не страшно отвечать на мамино извечное «Ну-что-Лешик-когда-внуки?» (мы с отцом не молодые уже ты не молодой уже Бог дал лужайку пусть и зайку наконец-то даст – давяще, за кадром) – тогда Лида и ушла. Декабрем, перед Новым годом.

Пупупу.

Ласт Кристмас ай гив ю май харт.

Что-то не заметил, что-то проглядел. Худела, тускнела глазами, перестала донимать дурацким: «А ты бы меня любил, если бы я была дождевым червем? Молотком для мяса? Лабубушкой? Югославскими войнами? Ты бы меня по-прежнему любил?» Уворачивалась от поцелуев, спала веснушчатым носиком к стенке. Иногда наоборот – ластилась как-то слишком. Давяще, как мамины ожидания. Леха отмазывался усталостью, пропускал внеурочное пиво и засыпал.

Все радовался борщу и спокойной почти-разрешенности вопроса внуков.

Ни записки не оставила, ни прописки – забрала с собой Лехин пятый угол, третий глаз и шестое чувство. Лехин капучинатор и Лехин тактический запас перченого томатного гозе. Карабинчик вместе с ключами издевательски оставила в почтовом ящике. Заблокировала везде-превезде.

Леха приехал с корпоратива, весь такой развеселый и уже немножечко со стояком, в такси прокипятился аж – да по фигу на чулки, за такие ноги я в любом случае продам Родину, мать и Родину-мать заодно. Лучшие ноги. Лучше не бывает – и не будет.

А дома – ни борща, ни «Белизны». Этап котлована. Этап заброшки. Брошенки.

Пупупу.

Леха разбил четыре Лидиных пинтерестных чашки – а легче не стало. Послушал, как соседи стучат по стояку – ты что, идиот, два часа ночи. Метнулся за водкой. Никак не мог заплакать. Сбрил бороду, оставил кретинские усы. Позвонил тому кенту, позвонил этому – гудки.

Заснул через бутылку, проснулся через два часа – и не понял, где проснулся.

Зная, что заблокирован, все-таки настрочил Лиде жалобное.

Потом – похмелился, упал в работу, бары, бильярдные, качалку, тупое бла-бла за перекурами, еще более тупые диалоги в дейтинге. Ни одна дейтинговая девица не знала корейского, ни одна не шутила про распад Югославии, ни одна не.

Бесконечный свайп влево и пятьдесят восемь дедлайнов.

Лида подсела на какую-то дрянь, иногда инсультно звонила в ночи, просила ее откуда-то забрать, куда-то привезти. Плакала и называла Леху чужими именами.

Леха записался к психотерапевту. Не помогло.

В подпитии сломал кий о чей-то череп. Обошлось.

Заблокировал Лиду взаимно, выкинул все-все цацки, банки с кремами и сыворотками, даже купленное Лидой постельное – в сердечко, конечно.

И вроде бы отпустило. Выдохнул.

«Пока в приоритете работа». Бросил трубку. Начал перетряхивать после стирки свое постельное – суровое, в синюю полоску, маскулинное такое.

И сонным параличом профланировала от потолка до пола Лидина последняя блесточка.

Пупупу.

Наконец расплакался. Перезвонил маме. Ничего-ничего не говорил. Мама долго слушала Лехины уродливые рыдания. А потом сказала ясно и просто: «Знаешь, Алешик. Я тоже не сразу нашла твоего отца. Но Господу, сыночка, всегда виднее».

Слезы выдохлись в тишину.

Бряцнуло уведомление. Какая-то альтушка поставила Лехе лайк и написала: «умоляю раздроби мой мозжечок он ничейный и всехний как Косово».

Поэт, прозаик. Родилась в Нижнем Тагиле.

Стипендиат Министерства культуры России и Министерства культуры Свердловской области.

Неоднократный участник Международных совещаний молодых писателей (от Фонда СЭИП). Участник индивидуальной резиденции в Переделкине (2021), индивидуальной резиденции АСПИ (2022), писательской мастерской АСПИР (2023). Проза публиковалась в журналах «Урал» (2023) и «Наш современник» (2024).

Генриетта нажимает на кнопку в правом верхнем углу, и экран телефона послушно вспыхивает. 9:00. Полчаса до перемены, а потом еще три урока, а потом продленка, а дома отчеты, планы-конспекты, проверка тетрадей до ночи… Господи, за что ей это все?!

Худенькая рука взлетает над партами.

– Генарета Ивановна, мозно выйти?

Капельки пота над верхней губой. Стразы на огромных бантах. Сотни разноцветных стразов. Интересно, сколько мать отдала за эти банты? Одну Генриеттину пенсию? Или две?

– Выйди к доске, встань лицом к классу!

Семенит еле-еле, ноги сжала, за живот держится… Доползла-таки.

– А теперь скажи громко и четко: Ген-ри-ет-та Ивановна.

– Генриетта Ивановна!

– Уже лучше! И вы повторяйте, чего уставились?!

Ну-ка, хором!

– Генриетта Ивановна!

Двадцать пять писклявых голосов. Мамины-папины василечки и незабудки. Глазками хлопают, а заплакать боятся, знают, что за это будет… – Теперь ты, Жильцова! Повторяй: мо-ж-ж-ж-ж-но выйти?

– Мозззззззно выйти?

Нет, даже так:

– Мо-th-th-th-но выйти?

Английский межзубный, пронырливый и враждебный, словно змея, вползает в самую середину слова.

У девчонки пробел на месте двух передних зубов. Пошла в школу шести лет трех месяцев от роду. Мать заплатила комиссии, не иначе. Но природу не подкупишь.

Пятьдесят лет назад Генриетта сама бы взяла ее потную ладошку в свою – сухую и горячую, согрела бы, отвела бы в зловонный закуток в конце коридора. Сорок лет назад – поставила бы в угол за незнание простых русских слов, смотрела бы, как расползается желтое пятно по белым колготкам, как растекается по полу лужа. Еще и этим гаденышам смеяться бы запретила – удар кулаком по столу, всхлип, тишина. А сейчас только и хватило сил махнуть рукой: иди, мол.

Вспорхнула, вылетела – и откуда только силы взялись?

– А вы что сидите, бездельники?! Взяли ручки, быстро! Пишем три строчки «жи-ши», как показано на доске. Что пишем? Хором!

– Жи-ши!

– Через…

– И!

– И пусть хоть один напишет с буквой «ы»! Весь класс накажу!

Рты приоткрыли, языки высунули, пишут. Недоумки.

Генриетта от нечего делать начинает разглядывать свои руки. Грязь под ногтями – только этого еще не хватало! Сжать кулаки, спрятать в карманы пиджака – двойная защита. Одно плохо – руки как будто связаны, ни телефон взять, ни газету развернуть.

Генриетта отворачивается, смотрит в окно. Вроде и дождя нет, а стекло все в каких-то мелких противных каплях. Самое начало октября, а она устала, сил нет. Надо было уходить на пенсию, еще два выпуска назад надо было.

В обморочно-удушливом мае Жанна, директор, опять насела на нее:

– Генриетта Ивановна, я вас умоляю остаться!

А сама кудряшками трясет, ресницами накладными хлопает. Салага. Чуть за тридцать, а уже директор, вот что связи делают…

– Мне семьдесят лет! – положила Генриетта на весы свой единственный аргумент.

– Ну и что, это разве причина?! Вы чем-то болеете? Вы даже ни разу за год на больничный не ходили, в отличие от некоторых тут, молодых да хлипких! А какая вы стройная, аж зависть берет, и осанка как у балерины! А ходите так, что никому из нас бегом не угнаться. Вы гордость школы и города, Генриетта Ивановна, мы все у вас учимся, на вас равняемся! У вас в предыдущем выпуске девять отличников и четырнадцать хорошистов. И всего два человека закончили с тройками. Но им простительно, они спортсмены, уже два кубка в копилку школы принесли! А все эти победы в олимпиадах, а первое место в областном конкурсе научных проектов – кто еще, кроме вас, добьется таких результатов? Вчерашняя студентка педа? Смешно даже думать об этом! Вы на двух досках почета, Генриетта Ивановна, – на школьной и на городской! Останьтесь, пожалуйста! Всего-то на четыре года – разве это много?

– Я устала… – Еще один аргумент, мертворожденный.

– Так мы все устали, Генриетта Ивановна! – обрадованно подхватила Жанна. – Конец года же! Давайте так: вы пока пишите заявление на отпуск, увольнение подождет. За лето отдохнете, в августе позвоню, там и поговорим. А то подумайте сами, что за жизнь у вас будет? Смотреть целыми днями телевизор? Вязать носки детям и вну… ой, извините!

– Ничего.

В этом «ой» – вся жизнь Генриетты. Черный тоннель. Тупик. Ни детей, ни внуков. Могла быть одна – от того, единственного, – но осталась сгустком кровавой слизи в цинковом тазу. Сорок лет назад.

– Подумайте, Генриетта Ивановна, – увещевала тогда директор, другая, но тоже с кудряшками, короткими, мелкими, рыжими, – к чему сейчас ребенок? Через год вам дадут заслуженного учителя, потом – отличника народного просвещения. Станете самым молодым в области заслуженным – вот тогда и рожайте. Подождете пару лет, да? А у меня врач есть знакомый, все сделает тихо и чистенько, сейчас черкну адресок. Директор говорила все это быстрым шепотом, вслух о таком было нельзя. Придвинулась к самому лицу Генриетты. Изо рта пахло зубной болью и анальгином, который не помогал.

«Или я на все соглашусь, или меня вырвет прямо сейчас, на директорский стол», – подумала Генриетта.

И согласилась. И работала потом в две смены – взяла два класса, лишь бы забыться. И через год стала тем, кем хотели другие, – мама, папа, директор, город, страна. Корочки и наградной знак убрала в ящик и никогда не доставала. Та, единственная, уплыла от нее по сточным водам и не вернулась. Ни в своем облике, ни в другом. Если бы она хоть раз приснилась, Генриетта бы проснулась и расплакалась, а после и полегчало бы. А так – ни слезинки – ни тогда, в белом стерильном аду, ни после. Выжженное дотла поле. Выпотрошенные внутренности. Где-то в «Детском мире» томилась на полке кукла-сирота, ей некому было сказать свое «ма-ма», пылились неношеные туфельки, выгорали разноцветные платья с рукавами-фонариками. А с чего Генриетта взяла, что у нее была девочка? Так, ни с чего.

…Все лето – сухое и раскаленное – она просидела дома. Форточки закрыла, чтобы не залетали в квартиру детские голоса. Обои в мелкий цветочек. Надо бы переклеить, совсем потускнели, пожухли незабудки и васильки. Так и не переклеила. Телевизор, рябь по краям экрана, надо бы вызвать мастера. Не вызвала. Сверкающие мушки перед глазами, надо бы записаться к окулисту. Не записалась. Вязала носки никому. Надо бы распустить.

В августе сама позвонила в школу.

– Ну что, Жанна Львовна, не нашли никого?

– Вы не поверите, Генриетта Ивановна! – запищала в трубку Жанна. – Все службы занятости обзвонили, в отделе образования телефон оборвали, на встречи с выпускниками ходили. Никого! Ни одного желающего! Ой, Генриетта Ивановна, мы вам такой класс подобрали! Гимназический, двадцать пять ангелочков! А когда вы их перевоспитаете, так вообще диво дивное будет! А в понедельник у нас совещание, не забывайте, приходите.

И она пришла. И все началось по новой, в пятьдесят первый раз.

Цветы – раздаешь их всем соседям и знакомым, и все равно себе остается столько букетов, что ставить некуда. А на третий день они начинают гнить, и ты просыпаешься от приступов тошноты. Развязанные шнурки, порванные колготки. Жи-ши, жи-ши, жи-ши.

Поле спелой ржи. Колосья перешептываются на ветру.

А ей потом до ночи проверять двадцать пять тетрадей. Жи-ши, жи-ши, жи-шы, жи-ши, жы-ши, жи-ши, жы-шы, жи-ши. Как выполоть это все? Как не пропустить ни одного сорняка?

Звонок на большую перемену. Опять двадцать пять. Строить их парами, считать по головам, чтобы отвести в столовую. Двадцать четыре. Где-то сбилась, похоже. Погрозила кулаком, чтобы все замолчали, пересчитала – все равно двадцать четыре. Сойкин, изгой, ябеда и прилипала, доверительно сообщил ей:

– Ангелины Жильцовой нет!

– Как нет?!

– Не вернулась из туалета! – осмелился кто-то.

И сразу загалдели вразнобой двадцать четыре детских голоса:

– Пропала!

– Исчезла!

– Похитили!

– Ой, я боюсь! Вдруг меня тоже похитят?

– А если это маньяк?

Сердце стало таким огромным, что, казалось, грудь вот-вот лопнет. Потом сжалось до размеров горошины, потом снова выросло и ухнуло куда-то в желудок. И правда – Ангелина не вернулась, а ведь полчаса прошло! Как она не заметила?

– Твари! – Генриетта заметалась по кабинету. – Вы почему молчали? Где раньше были? Почему мне никто ничего не сказал?!

Смотрят, взъерошенные, затравленные, насильно загнанные из звонкого золотистого августа в сырой серый октябрь. Конечно, они не виноваты. Самой нужно было смотреть…

– А ну, сели все на свои места, быстро! Я вас еще раз пересчитаю!

Расселись. Пересчитала. А толку-то? Двадцать четыре. Ангелины нет. Остались от нее пустые строчки в тетради, рюкзак «Hello, Kitty» и модный телефон-раскладушка.

А впрочем, чего это она распаниковалась, как девчонка? Наверное, Ангелина просто заблудилась в школе, ошиблась дверью, зашла в чужой класс и, конечно же, вот-вот найдется. Но ведь для этого Генриетте надо выйти и признаться в своем позоре… Она, заслуженный учитель, отличник народного просвещения, почетный гражданин города, не уследила за первоклашкой! Потеряла ребенка прямо во время урока!

Охранник – ее бывший ученик, Вовка Седов, тупица и лентяй, – только покачал бритой головой: – Никого не видел! Никто вообще из кабинетов на первом этаже не выходил.

– Как это никто?! А Ангелина?!

– Без понятия.

Вовка есть Вовка, что с него возьмешь? Раньше в окно смотрел целыми днями, теперь в телефон.

Дети разлетелись, как стайка перепуганных птенцов, и за пять минут разнесли новость по всей школе.

– Ангелина! Ангелина! Ангелина! – разносилось по всем лестничным пролетам, по коридорам и переходам. Директор, учителя, старшеклассники звали ее на все голоса, а в ответ ничего. Тишина, пустота. Вышла девчонка на минуточку – и пропала без следа.

– Давайте еще раз по порядку, Генриетта Ивановна. – Жанна барабанит по столу ногтями цвета свежей крови, кудряшки взмокли, ресницы слиплись. – Во сколько она вышла?

– Я время не замечала. Минут за пять до перемены.

Вранье, конечно. От силы десять минут от начала урока тогда прошло, вот в чем ужас. И этот обман очень скоро раскроется, Генриетта не маленькая, все понимает.

Жи-ши, жи-ши, жи-ши. Шуршат шины по асфальту. Истерически визжат тормоза.

– Ангелина, Ангелина, Ангелина! Верните мне моего ребенка! – На пороге возникает мать. Высоченные каблуки, крошечная сумочка через плечо, розовый пиджак. Кукла Барби, некрасиво постаревшая от внезапного горя. – Верните немедленно, или я вас всех в тюрьму упрячу!

И, будто в подтверждение ее слов, где-то вдалеке завывает милицейская сирена. С каждой секундой – все ближе, все громче, словно собираясь снести школу звуковой волной.

Генриетта представляет, как утром просыпается на нарах, надевает робу, идет на перекличку… Уж лучше бы обои в цветочек и телевизор с рябью, лучше вязать носки никому, чем шить спецовки в тюремном швейном цеху.

Сердце снова разрастается. Генриетта захлебывается воздухом, то ли хрипит, то ли рычит, как дикий зверь. Кто-то рывком открывает окно, кто-то расстегивает ей верхние пуговицы пиджака, кто-то подает дрожащими руками бесполезный стакан воды. А скорая уже мчится вдогонку милиции, голосит в переулке.

– Готовь санавиацию на всякий случай. К вам, похоже, важную шишку везут. – Главный врач скорой помощи дозвонился до главного Второй городской. – Нужно будет доставить в областную больницу, если что.

– Важную шишку? Из школы? Ну, насмешил!

– Смешного мало, Виталь. Нам с тобой, в случае чего, прилетит. Лучше распорядись, чтобы приготовили.

– Как скажешь.

Уже ближе к вечеру в реанимацию приносят записку от Жанны. Навещать пациентов здесь нельзя, даже звонить запрещено, но записку медсестра соглашается зачитать:

«Дорогая Генриетта Ивановна, Ангелину нашли! Она вышла из школы через запасный выход, забралась в заброшенный пристрой, где бывшая учительская квартира, и там пряталась в шкафу. Я уволила дворника и всю охрану. Ангелину отправлю обратно в садик, рано ей еще учиться. Завтра буду беседовать с матерью. Генриетта Ивановна, вы ни в чем не виноваты! Мы вас ждем, выздоравливайте поскорее и возвращайтесь! И не пугайте нас больше! Лечитесь, вы нужны нам!»

Выходит, Ангелина в ее, Генриеттину, бывшую квартиру забралась и там пряталась? Как она там сидела часами – в холоде, в сырости, без еды и воды, без единой игрушки? Генриетта вспомнила, как спешно переезжала из этой конуры в новостройку: только и оставила там сломанный стул да шкаф с дверцей на одной петле.

Но главное – Ангелина нашлась, как же это хорошо! Спит сейчас в своей детской, обнимает мишку или зайца, а мама с папой смотрят на нее, потом переглядываются, беззвучно смеются и плачут, десятки раз без надобности поправляют дочке одеяло или подушку.

Генриетта слабо улыбается. Умоляюще смотрит на медсестру.

– Передайте…

– Тише, тише! – Сестричка, молоденькая, худенькая, подносит пальчик к губам. – Вам пока нельзя много говорить. Волноваться тоже нельзя.

– Я не буду… Вы только передайте – пусть никого из школы не увольняют и не выгоняют. Им еще жить да жить, а мне… Передадите, не забудете?

– Передам, все до словечка. Вы, главное, успокойтесь.

Ночью Генриетте снится девочка. Две косички, простые банты, красные. Платье тоже красное, подол перепачкан глиной. Генриетта мажет девочке зеленкой разбитые коленки, а та даже не плачет, только чуть морщится. Теребит большую куклу, потом протягивает Генриетте:

– Ее зовут мама, она сама мне сказала. Мама, мама, мама.

Генриетта просыпается в слезах.

– Вы что, разве можно плакать?! Новый приступ будет!

– Я немножко! Пожалуйста…

– Да нисколько нельзя!

Медсестра на посту сменилась. Та, ночная, была вся в белом и полупрозрачная, как привидение, а эта в зеленом халате, крепкая и румяная, прямо картинка из книги русских народных сказок.

– Дышите глубже! Сейчас пойду спрошу у доктора насчет успокоительного!

– Не нужно…

Прохладная ватка, легкий, едва ощутимый укол… И вот Генриетте снова семь лет, она ест жидкую пшенную кашу, остатки собирает коркой хлеба. Старенькая бабушка лежит на печи.

– Собрала бы ты жимолость, Геточка. А я, глядишь, варенье сварю.

Геточка, совсем еще несмышленыш, хватает кувшин с самым узким горлышком. Ох, и влетит ей от матери! Но это потом. А пока она бежит со всех ног через огромный сад. Останавливается у дедушкиной яблони – погладить корявый ствол, загадать желание – и снова бежит. Жужжит над жимолостью жук. Кричит на пруду дикая утка. Джинка – помесь дворняги и спаниеля – кидается в камыши.

Вот это и была жизнь. А теперь что ей остается? Лежи и дыши, лежи и дыши, лежи и дышы, лежы и дышы.

Родилась в 1996 году в Зеленограде. выросла в клину. окончила бакалавриат в рггУ по направлению «востоковедение и африканистика» и магистратуру в МПГУ по программе «Современные технологии преподавания английского языка». год жила и работала в китае, сейчас работает в сфере IT. Училась на курсах CWS.

Итак, главный вопрос на повестке дня: кто спер рассаду?

С утра пораньше Валентина Ивановна привычно заглянула в теплицу и обнаружила, что ее драгоценная рассада бесследно исчезла. Два ящика помидоров «сержант пеппер» и «бычье сердце», ящик перцев «авангард» вперемежку с «агаповским», по ящику огурцов «престиж», «зозуля» и «мурашка» и, наконец, семь стаканчиков патиссонов «пятачок» и «чебурашка».

Рассада пропала. Весь день Валентина Ивановна провела в страшном беспокойстве, нет-нет да и заглянет в теплицу, будто ожидая, что рассада вернется на место после небольшой прогулки.

Но она не вернулась. Вечером Валентина Ивановна украдкой от внучки Сони обошла участок на случай, если на старости лет сама ее куда-нибудь запрятала. Не запрятала. Хотя стоит, конечно, поискать еще в доме.

Ночью, лежа в кровати рядом с мирно спящей Соней в одеяльном коконе, Валентина Ивановна пришла к выводу, что рассаду, похоже, сперли. Мизерный шанс, что она сама послужила причиной ее пропажи, оставался, поэтому внучке Валентина Ивановна решила пока ничего не говорить. А то как-то неловко получится.

Тем не менее, если дела таковы, каковы они есть, то стоило подойти к ситуации с умом.

Тихонько выбравшись из кровати, Валентина Ивановна села за стол и включила лампочку, обернулась на внучку – та безмятежно спала. В доме было два этажа, но на второй уже много лет никто не заглядывал, и вся жизнь проходила на первом. Он был по сути одной большой комнатой, условно разделенной на две зоны: кухню с кирпичной печкой и гостиную-спальню-столовую.

Валентина Ивановна пошуршала в тумбочке рядом со столом и выудила советских времен тетрадку, загнула обложку и принялась составлять список подозреваемых.

По соседству с Валентиной Ивановной жили три семьи, с них она и решила начать.

1. Жуковы.

Нина Иосифовна, Глеб Станиславович и их внук Костя. Неспроста Валентина Ивановна записала их под первым номером. Нина Иосифовна заядлая садоводка, она выращивает чертовски вкусные овощи и чертовски большие. Трижды за последние пять лет она обходила Валентину Ивановну в сельском конкурсе на самый большой кабачок и дважды – на самый вкусный помидор. Могла ли она пойти на такой отчаянный шаг? Что ж, лучше нее никто не знает, что половина успеха зависит от рассады. Глеба Станиславовича Валентина Ивановна вычеркнула сразу, он никогда не относился серьезно к конкурсу и называл его ребячеством. А вот Костя… Он бабушку обожал и вполне мог пойти на такую глупость. С другой стороны, Костю Валентина Ивановна знала как облупленного, да и с Соней они хорошо дружили, все прошлое лето гоняли вместе на великах.

Глаза у Валентины Ивановны начали слипаться, и она быстро записала еще две фамилии, пообещав себе, что завтра хорошенько все обдумает.

2. Смирновы.

3. Карякины.

В шесть тридцать следующего утра Валентина Ивановна вовсю махала косой на заднем дворе. Правда, теперь она не делала привычных пауз, чтобы вытереть пот со лба и надышаться утренней прохладой, подставив лицо едва греющему солнышку. Ее ждало расследование.

Через час на крыльце появилась зевающая Соня. Увидев бабушку, она весело махнула ей рукой и побежала наполнять лейки водой. Валентина Ивановна, как всегда, крикнула:

– Да поспи ты еще, солнышко, ни свет ни заря же.

На что Соня ей, как всегда, отвечала:

– Дела сделаем и после обеда поспим вместе.

Так что они занялись поливом, прополкой и всяческими мелкими дачными делами.

Сегодняшний тихий час Валентине Ивановне придется пропустить. Соня заснула, едва ее голова коснулась подушки, но Валентина Ивановна все-таки выждала еще минут десять – на всякий случай. Беззвучно передвигаясь по комнате, Валентина Ивановна переоделась в одежду для походов в гости. Напоследок она заглянула в пару шкафов на террасе.

Дом Жуковых находился по диагонали от дома Валентины Ивановны, выглядел он куда наряднее. Оксана, дочка Нины Иосифовны, и ее муж проводили на даче мало времени, но регулярно спонсировали ремонты и закупку современной техники, с особым трепетом Валентина Ивановна смотрела на их газонокосилку и аэрогриль. Насчет газонокосилки дело уже решенное: Соня сказала, что на следующих выходных они втроем с мамой поедут выбирать.

– Мамочка, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Мечты о газонокосилке настолько увлекли Валентину Ивановну, что она не заметила, как оказалась на участке Жуковых. Ничего такого, дело соседское, но обычно она громко предупреждала о своем прибытии по ту сторону калитки, а уже после ступала на частную собственность.

– Костя, – вздохнула мама Оксана, – мы с тобой ведь это обсуждали, собака – это большая ответственность. Ее надо кормить, выгуливать, дрессировать.

Валентина Ивановна не имела привычки подслушивать без сильной необходимости. И, хотя в данном случае никакой необходимости не было, она все же сделала пару шагов к левому углу дома, из-за которого раздавались голоса.

– Мама, мне одиннадцать. И на даче вон сколько места, можно с ней бегать по двору. И… дедушка собак любит!

– Возраст тут ни при чем, Костя, ты ведь все бросаешь на полпути. Стул вон твоего производства, так и стоит на трех ножках.

– Но я же…

– Ну и бог с ним, со стулом, Костя, он деревянный, ему все равно. Но собака живая, и она твоя будет, не дедушкина, а в сентябре эта собака с тобой в Москву поедет, а там не просто дверь во двор надо будет открыть, а проснуться раньше школы, одеться и пойти в парк, причем в любую погоду.

– Хм.

– И после школы тоже. А у тебя после школы карате, английский, математика.

– Угу.

Тут Валентина Ивановна решила, что все-таки ведет себя не по-соседски, и в три больших прыжка вернулась к калитке, дотронулась до нее рукой и крикнула:

– Нина Иосифовна, иду! – и поторопилась на задний двор с другой стороны от Кости с мамой. Нина Иосифовна в ярко-красных галошах и голубых в цветочек перчатках выглянула из клубники.

– Валентина Ивановна, добрый, добрый! Как ваше ничего?

– Да потихоньку, Нина Иосифовна, сажаем. Ваши-то надолго? – Валентина Ивановна наклонилась к ближайшему кусту, кажется, крыжовника, сделав вид, что любуется детищем соседки. Но на самом деле глаза ее зорко оглядывали участок в поисках укромных мест, куда могли запрятать ее рассаду. Мест таких было немного.

– Валя, случилось чего? Какая-то вы нервная.

– Ой, Ниночка, наверное, давление.

– Да что вы! Принести водички?

– Не надо, я вот тут на ступеньках у вас посижу немного.

– Пугаете вы меня, пойду все-таки за водичкой.

– Да-да… – слабо пробормотала Валентина Ивановна, а как только Нина Иосифовна скрылась в доме, принялась шарить рукой в высокой траве под ступеньками. Пусто. Но был еще один вариант. В самом дальнем углу участка стоял небольшой аккуратный сарайчик.

– Держите, Валентина Ивановна.

– Спасибо-спасибо. Нина Иосифовна, а можно твою газонокосилочку глянуть? Мы тоже задумываемся.

Нина Иосифовна сощурилась:

– А чего не показать, пошли, вон она, у капусты припаркована.

Э-эх, не в сарае.

– А-а, хотя знаешь, все еще нехорошо мне, посижу. – Ну-ну, посидите.

Вдруг Валентина Ивановна как стукнет ладонью по ступеньке.

– Нина Иосифовна, нехорошо ведь!

– Что-что?

– Дак Глеб Станиславыч твой на той неделе брал у меня пилу. Сказал, отпилит пару веточек и тут же вернет, вот жду до сих пор! Мне, может быть, тоже надо отпилить кой-чего.

– О. – Нина Иосифовна задумчиво потерла висок. – Что ж, пойдемте тогда в сарай, больше ей быть негде, забыл, что ли, Глеб…

Нет, если бы в сарае рассада была, ни в жизнь бы Нина Иосифовна ее туда не пустила, да и неловко было бы искать пилу, которая лежала у Валентины Ивановны на террасе.

– Ой, да ну что вы, мне жалко, что ли, соседям пилу? Нина Иосифовна, господь с вами! Ба, а время-то… Побегу, дорогая, полдничать с Соней будем, Глебу Станиславычу привет!

Убедившись, что за ней нет хвоста, Валентина Ивановна достала из-за пазухи тетрадку и быстро записала:

Если в доме, то где? Сомнительно, чтоб Нина Иосифовна или Костик в подвал затащили три здоровенных ящика, а вот до лоджии вполне… Должны были остаться следы. Валентина Ивановна грустно вздохнула, но дописала:

Дальше – Смирновы. Дом Смирновых был поскромнее жуковского, одноэтажный с небольшим чердаком под крышей, он тем не менее выглядел опрятно. В доме Смирновых жила Любовь Дмитриевна Смирнова, старожил деревни, на днях ей исполнилось девяносто два. К ней частенько приезжала внучка Надя помогать по хозяйству. После окончания учебного года Надя привозила с собой сына Леню, ровесника Сони, и оставляла его у бабушки на все лето.

Зачем семейству Смирновых могла понадобиться ее рассада, Валентина Ивановна не представляла. Но кому-то же она понадобилась?! В конкурсе на самые большие и вкусные овощи Любовь Дмитриевна не участвовала, но сама садоводством активно занималась. Может, со своей рассадой напортачила и решила перестраховаться.

Валентина Ивановна подошла к калитке Смирновых. Любовь Дмитриевна с Надей сидели на террасе и пили чай. Заметив соседку, Любовь Дмитриевна бодро помахала ей.

– Валентиночка Ивановна, привет! Заходите-заходите, чаю?

– День добрый, Любовь Дмитриевна, Надя. А я вот пошла прогуляться, ноги размять. Можно и чаю, буквально одну чашечку.

– Садитесь, дорогая. Как ваши посадки?

Сразу про посадки? Подозрительно! С другой стороны, они с ней только об этом вечно. И все же тон какой-то у нее…

– Валентина Ивановна?

– Ах, да-да. Ну, знаете, потихоньку, Сонечка вот помогает, не знаю, чтоб я без нее делала.

– Хорошая девчушка у вас, и помощница, и отличница.

– Ой, не говорите. А книжек сколько читает! А Леня чего с вами не чаевничает, Надя?

– И правда, мама, ты ведь его позвала минут десять назад? – засуетилась вдруг Надя. – Леня! – крикнула она. – Чай! И тут Валентина Ивановна, иди поздоровайся.

Из сада вынырнул Леня с перепачканными в грязи руками, он трепетно держал что-то в ладошках. – Здравствуйте! – широко улыбнулся он, приоткрывая ладошки. – А я лягушонка поймал, совсем еще малюсенький.

– Ух ты! Покажи… – приободрилась Валентина Ивановна, но, завидев грозный взгляд Любови Дмитриевны, уткнулась в свою чашку.

– Леня, грязный весь! – всплеснула она руками. – А ну-ка, иди умывайся, и отпусти ты несчастное животное.

Леня насупился, но смиренно пошел обратно в сад.

– Мой потихоньку! Вода ледяная, а то опять простудишься! – добавила вслед мама Надя.

– Бедовый, глаз да глаз за ним нужен. Еще с этим Борькой карякинским играть ходит непутевым, тот его вечно то до простуды, то до разбитой коленки… – пробурчала Любовь Дмитриевна.

Валентине Ивановне пришла в голову идея, она быстро оглядела стол.

– А сахарку бы, Любовь Дмитриевна, да ты сиди, Надя, сиди, я быстренько сбегаю, где кухня у вас, помню.

– Ну ладно. – Надя почему-то засмущалась.

Не прибрано или за рассаду запереживала?

Валентина Ивановна зашла в дом, как же хорошо в прохладе. Не позволяя себя расслабиться, она начала суетливо открывать двери попадавшихся ей на пути шкафов и тумбочек. Следа рассады нигде не было. Валентина Ивановна наспех схватила солонку с кухни и вернулась на тер расу.

– Я тут вспомнила, что у меня пирожки в духовке, побегу я, девочки. Спасибо за чай! – И Валентина Ивановна гуськом покинула владения подозреваемых.

– Мама, у Валентины Ивановны все в порядке? – тревожно поинтересовалась Надя.

Любовь Дмитриевна покрутила в руках принесенную соседкой солонку.

– Не знаю, дочка. Наверное, не захотела чай с солью пить. – И довольно усмехнулась.

Валентина Ивановна поспешила домой. Перед тем, как Соня проснулась, она быстро сделала пометку:

Огород, огород… Помнится, куры у Смирновых были, да мороки много и запахи эти… А вот курятник, кажется, так и стоит. Надо будет обязательно проверить, а то высадят – и все концы в воду.

Валентина Ивановна добавила пометку «в старом курятнике?».

– Бабуля, сходим на рынок за творогом? – появилась Сонина голова из-под одеяла.

– Солнышко, нам морковь досеять надо. На рынок обязательно сходим, только уже завтра, хорошо?

– Конечно, бабуля, ну пошли тогда.

Все-таки Смирновы подозрительно себя вели, может, они вообще с Ниной Иосифовной в сговоре. Да только с чего бы? Всегда ведь со всеми душа в душу, ну, из-за конкурса овощного этого ссорились, но кто ж не ссорится. А тут такое… Что изменилось?

Соня бормотала под нос какую-то песенку и делала аккуратные бороздки. Работяга, скоро поедет в лагерь в первый раз в жизни. Валентина Ивановна пятьдесят пять лет назад познакомилась в лагере с будущим мужем, правда, ей было четырнадцать, а Соне всего одиннадцать. Но она наверняка подружится там с интересными ребятами. Да, чудесное ее ждет время.

Поужинали макаронами с куриными котлетами, выпили по чашке чая под серию детективного сериала «Пуаро» и легли спать.

Валентина Ивановна пообещала себе, что заглянет завтра в тихий час к Карякиным, а вечером попытается добраться до огорода Смирновых и лоджии Жуковых.

Утро прошло как обычно. Косьба, работа в огороде с Соней, обед, тихий час. Валентина Ивановна вновь оставила внучку спящей и поспешила к соседям.

Карякины жили в деревне поколения три, за это время дом их дважды сгорал дотла, и дважды они его отстраивали заново. Сколько лет они здесь жили, столько и пили, первое поколение – умеренно, второе – много, а третье – чересчур много. Так что умирали они рано. Насколько знала Валентина Ивановна, в доме сейчас доживал свой век в постельном режиме Юрий Петрович, а с ним дочь Вера, ее муж Дима и их сын Борька, хулиганистый малый.

Почерневший от старости бревенчатый дом неприветливо смотрел на село. Валентина Ивановна подошла к калитке, звонка у Карякиных не имелось, поэтому она постояла какое-то время снаружи, надеясь, что кто-нибудь из хозяев выйдет во двор.

Никто не вышел, пришлось заходить.

На пути к дому Валентина Ивановна заметила движущуюся фигуру в высокой траве – Борька возился с какими-то деревяшками.

– Боря, привет.

Борька поднял голову, щурясь от солнца.

– Здрасте.

– Мама дома?

– Не-а.

– А папа?

– Спит.

– Хм. – Валентина Ивановна строго посмотрела на Борьку и внезапно решила сменить тактику допроса: – Боря, ты не видел мою рассаду?

Мальчик вздохнул. Валентина Ивановна замерла. Борька встал, отряхнул шорты и начал ходит витиеватыми кругами по двору то приседая, то подпрыгивая.

– Борис, что ты делаешь?

– Рассаду вашу ищу! Ах-ха-ха!

– Вот паршивец!

– Кто пар-ы-шивец? Че натворил?!

Борька зыркнул на покачивающегося на крыльце отца.

– Ниче.

– А ну, сюда-э иди! Уши-э надеру!

– Нет-нет, – вступилась Валентина Ивановна, – это я про капустного листоеда, говорю, если не потравить, паршивца, весь урожай сожрет.

– Ну это, ага. – Дима, как смог, пожал плечами.

Борька молча вернулся к своим деревяшкам.

– Ладно, пойду я… До свидания, Боря.

– Ага.

Валентина Ивановна, задумчивая, вернулась домой. Борьку, конечно, исключать еще рано.

– Бабушка, пойдем за творогом?

– Пойдем-пойдем, солнышко.

Рынок находился вблизи железнодорожной станции, Валентина Ивановна и Соня часто закупались там творогом, молоком и свежим мясом. Была суббота, народу полным-полно. Бабушка с внучкой решительно пробирались к прилавку с творогом, и тут до них донеслось:

– Рассада! Качественная, по низкой цене!

Валентина Ивановна чуть не выронила из рук сумочку от неожиданности.

– Это что ж, Борька? Подлец, и что за рассаду он там продает?!

– Рассада «сэра пеппера»! Всего по двести рублей!

– И Костик там? – бушевала Валентина Ивановна в поисках правильного направления. – Двести рублей, с ума сошли…

– Рассада патерсонов! Самый полезный овощ!

– Леня?!! – Валентина Ивановна наконец добралась до прилавка с рассадой и внуками, своей рассадой и чужими внуками. – Это что за группировка бандитская? Я вас спрашиваю! Вы что удумали, негодяи маленькие?! Это воровство!

Леня, казалось, вот-вот упадет от страха в обморок, Костя щипал себя за локоть, точно пытаясь пробудиться от дурного сна, а Борька… Борька ел конфету.

– Это Соня меня попросила! – пискнул Леня и засмущался.

Валентина Ивановна потеряла дар речи, она смотрела на Леню так, будто он начал говорить на китайском. Что он там сказал… Соня? Боясь взглянуть на внучку, Валентина Ивановна посмотрела на Борьку: тот лениво играл с фантиком от конфеты. Соня? Да как же это так. А она-то что? Честных людей почем зря подозревала…

– Я не знал, куда ее девать, – затараторил Леня, испугавшись всеобщего молчания. – Бабушка с мамой меня бы прибили. А потом пришел Костик, он хочет собаку! Ему надо вырастить огурцы, чтобы мама разрешила. Я и отдал…

– Я всего несколько штучек посадил! Только чтобы мама увидела, что я ответственный! – Костя весь покраснел.

– Ха-ха, криворукий ты, – встрял Борька. – Да если б я тебе не показал, как надо, твои огурцы бы в ту же ночь сдохли.

– В общем, – насупился Костя, – Борька велосипед хочет. Мы договорились, что я ему остальное отдам, а он мне с огурцами поможет. Ну и вот, продаем.

Замолчали.

– Соня? – Валентина Ивановна обернулась на внучку.

Соня ковыряла босоножкой землю, по ее щекам текли слезы.

– Бабушка, целых три ящика огурцов, помидоры, да еще патиссоны эти… Ты и так работаешь целыми днями! А я скоро уеду, кто тебе будет помогать? Я взрослая буду, я тебе куплю все-все помидоры! Честно! Ты… себя… совсем… не… жалеешь! – Соня давилась слезами.

– Ну и дельце, – вздохнула Валентина Ивановна и крепко обняла внучку.

Валентина Ивановна и Соня пили чай в саду. Завтра Соня уезжала в лагерь. Костя продолжит ухаживать за огурцами. Борька обязался все лето помогать Валентине Ивановне в огороде, а та в свою очередь пообещала ничего не рассказывать его родителям. Леня предложил Борьке по очереди кататься на его велосипеде. Лето обещало быть замечательным.

«Я родилась в Ростове-на-Дону – городе, где южное солнце, видимо, рано подталкивает к литературе. Уже в четыре года я начала писать: сначала – про плюшевых медведей, потом – для них же. Делала крошечные книжки своими руками и, по сути, рано вошла в издательский цикл “автор – редактор – типография”, правда, без типографии. С детства была немного асоциальной: людей любила, но издалека, с уважительной дистанции и легким смущением».

Так пишет сама о себе Катя Лобова, студентка 4-го курса в моем семинаре в Литературном институте имени А. М. Горького. Пишет с юмором и очень образно. Так и видишь этих плюшевых медведей и ребенка, который читает им свои «произведения». Можно над этим смеяться, но примерно так же вела себя в детстве Джоан Роулинг, прежде чем стать автором самых продаваемых, после Библии, в мире книг. А детским «самиздатом» увлекался Александр Блок.

Сегодня творчество Кати Лобовой разламывается надвое. Она пишет очень серьезные эссе на извечную для молодых людей тему «Зачем Бог создал этот мир, если в нем так плохо жить». (И опять же говорю это с уважением, потому что тот, кто в юности не задумывался над такими вещами, никогда не станет писателем.) И в то же время пишет легкую, но в чем-то мудрую прозу, образец которой и предложила журналу «Юность».

Читайте! Это интересно и очень нетрадиционно написано.

«В целом продолжаю заниматься тем же, что и в четыре года, – просто плюшевых медведей стало меньше, а текстов больше».

Тоже неплохо сказано.

Родилась в 2001 году в Ростове-на-Дону, в 17 лет поступила в Литературный институт имени Горького. Работала в фонде «Живая классика», в издательстве «Рипол классик», сейчас работаю в школе писательского мастерства BAND и частно преподаю. В 2025 году написала дебютный роман.

В пятнадцать лет я была человеком, который прекрасно понимал любовные драмы, но по-прежнему не умел правильно наносить тушь на левый глаз. И вот в этот размытый, блестящий возраст вошел он – Александр Первый.

Он всегда стоял немного боком, так, чтобы свет падал выгоднее, – привычка, которую, кажется, перенял у собственного фотоаппарата. Фотоаппарат, кстати, висел на нем так уверенно, будто Саша не носил его, а наоборот – принадлежал ему.

Наше знакомство случилось у школьных ворот, где он вдруг сказал:

– У тебя сейчас такое выражение лица, будто ты знаешь секрет вселенной. Можно я его сниму?

– Секрет? Да я просто зевнула.

– О! Натурально. То, что надо.

С этого момента я перестала быть человеком.

Я стала «девушкой, у которой постоянно что-то интересно со светом».

Я могла просто развязать шнурок, а он стоял на корточках, щелкал и говорил:

– Ты сейчас напоминаешь раннюю французскую новеллу.

– Саша, я напоминаю человека, который сейчас упадет.

– И это тоже интересно.

Именно он превратил нашу обычную дорогу домой в полосу поцелуйных препятствий. Я однажды упомянула, что в детстве играла в «желтую машину». Он оживился:

– Прекрасная игра! Но зачем бить? Давай я буду целовать.

– Но это… так не работает.

– Даша, человечество развивается. Надо соответствовать.

И все, меня обрекли.

Желтая маршрутка – поцелуй.

Три желтых такси подряд – три поцелуя, слегка сбивчивых, потому что мы оба смеялись.

Желтая витрина, на которой большими буквами «СКИДКИ», – он заявил, что «скидки – это тоже часть мира».

Но апофеоз настиг нас однажды днем, совершенно ясным и предательским, когда к остановке подъехал автобус цвета «очень желтый, даже слишком, перестарались».

– Саша, только не говори, что…

– Даша, извини. Это судьба. Ее не перебьешь аргументами.

И он поцеловал меня с торжественностью, с какой обычно объявляют олимпиадные результаты.

Бабушка рядом всплеснула руками:

– Господи, детки, вы что, на всю жизнь так будете при каждом автобусе?

Мне было бы стыдно, если бы не было так смешно.

Он был не только про поцелуи.

Он умел молчать красиво.

Мы могли идти десять минут, не говоря ни слова, но я знала: он сейчас замечает что-то, чего не замечаю я.

Он говорил:

– Ты не замечаешь, но листья сегодня шуршат тише. Наверное, устали.

А я думала, что, может быть, так и выглядит талант – способность одушевлять даже погоду.

Самый странный момент был, когда он снял меня в профиль, посмотрел на дисплей и сказал: – Ты на этой фотографии как будто уже взрослая.

И у меня впервые в жизни внутри что-то екнуло – так, будто меня кто-то поймал на будущем.

А потом он поступил в медицинский.

Первые недели он еще фотографировал – теперь учебники, амфитеатр, одногруппника, заснувшего на микробиологии.

Потом – исчез.

Нет, не физически, а… по состоянию души.

Разговоры стали такие:

– Мы сегодня изучали сердце. Оно… ответственное.

– Саша, намекнул, что оно лучше меня?

– Нет-нет! Просто оно работает без выходных. Уважаю.

Фотографии стали такие: макеты органов, конспекты, какой-то грустный пластмассовый скелет.

Однажды он подписал снимок:

Мы стали общаться все реже, как будто между нами поселилась биохимия с характером строгой тети.

А последним было сообщение:

И я поняла: все честно.

Он теперь влюблен в анатомию.

Ее он точно не бросит.

Так закончился наш сезон «Александр Первый».

С прекрасным светом, удачными углами и рекордным количеством желтых машин на душу подростка.

Александр Второй появился в моей жизни ровно через год после того, как Первый окончательно влюбился в анатомию.

И это был такой контраст, что казалось: если Первый – это солнечный зайчик на объективе, то Второй – это человек, который скажет:

– Выключи свет, у меня глаза болят.

Он возник не плавно, как хороший кадр, а резко – как вспышка, но не фотокамеры, а характера.

Мы познакомились на школьной ярмарке, где каждому поручили принести домашнюю выпечку. Учитывая наши кулинарные способности, это была масштабная операция по запугиванию населения.

Я принесла печенье.

А он принес… ничего.

Подошел ко мне и сказал:

– А дашь одно? Я забыл, что должен что-то печь. – Забыл?

– Да. Но я честный: я и в 40 что-нибудь забуду. Привыкай.

И, странным образом, это звучало не как недостаток, а как честный факт биографии.

У него были спокойные глаза человека, который уже многое понял, хотя ему было шестнадцать. И он не пытался произвести впечатление – просто был. А это, как оказалось, производило впечатление сильнее всего.

С Первым мы разговаривали как персонажи французского кино: шепотом, мечтательно, с долгими взглядами.

Со Вторым – как люди, которые давно знают друг друга. На третий день знакомства он сказал: – Ты… смешная. Но, если честно, слишком серьезно к себе относишься.

– Я?

– Ну да. Ты же даже чипсы ешь – как будто отвечаешь на госэкзамене.

Вот так.

Без предисловий.

Если Первый был бликом на гладкой воде, Второй был самой водой – прямой, честной, немного холодной, но очень настоящей.

Первый говорил:

– Листья сегодня похожи на вздохи.

Второй говорил:

– Даша, не драматизируй. Листья – листья.

И иногда это было так смешно, что я смеяться начинала раньше, чем замечала смысл.

Он стал первым человеком, который отвел меня в бар.

В бар.

Меня, девочку, для которой «вечерняя жизнь» тогда означала доесть пломбир до 22:00.

– Пойдем, – сказал он.

– Куда?

– Посмотрим на мир взрослых. Но очень аккуратно. Чтобы не испугаться.

Звучало как экскурсия в музей: «Вот здесь хранятся взрослые решения, а вот тут – последствия».

Бар был абсолютно обычным: телевизор над стойкой, столы, которые липли больше, чем следовало по закону природы, и мужчина в углу, который, кажется, пришел сюда еще до появления электричества.

Мы взяли два пива.

Я смотрела на кружку, как биолог – на неизвестный образец.

Второй сказал:

– Это просто пена и вода, не бойся.

– Я не боюсь.

– Тогда почему ты держишь ее двумя руками, будто она хрустальная?

Пришлось сделать первый глоток.

Вкус был… ну, откровенно так себе.

Смесь горечи, самостоятельности и легкого разочарования.

– И как? – спросил он.

– Как будто меня подбодрили, но неудачно.

– Привыкай. Это и есть взрослость.

Мы пили, болтали, и я все время чувствовала: я взрослее ровно на пару миллиметров, но заметно.

С ним все было проще, четче.

Первый говорил бы:

– Кажется, горечь пива рифмуется с нашими внутренними переживаниями.

Второй сказал:

– Если невкусно, давай дольем лимонад. Жизнь должна быть приятной хотя бы иногда.

И мы долили.

Пиво стало лучше.

Жизнь – тоже.

Он слушал меня внимательно, но без романтических жестов.

Он не пытался поймать свет – он ловил смысл.

Каждое его «ага» значило больше, чем семь поэтических монологов Александра Первого.

И главное: он был спокойный.

Такой спокойный, что рядом с ним исчезала нервная важность подросткового возраста.

Со временем я поняла, что рядом с ним я меньше думаю о том, как выгляжу, и больше – что думаю.

Иногда он мог сказать фразу, которая резала резко, но лечила:

– Ты сама себя усложняешь. Разреши себе быть попроще, хотя бы иногда.

И это попадало прямо туда, где у меня хранились мои мысли про мир, мечты и страхи.

С ним мы не расстались.

Мы просто разошлись – как пути, которые немного шли рядом, а потом каждый пошел своим углом.

Не было финального поцелуя или символа вроде огромного желтого автобуса.

Был разговор:

– Ты классная, Даша. Просто у нас разные темпы.

– Разные?

– Ты хочешь все сразу, а я – медленно. Это не плохо. Просто не совпало.

И как-то… честно стало.

Так завершился сезон «Александр Второй».

Совсем другой человек, чем Первый.

Если Первый учил меня замечать свет, Второй – спокойно смотреть на темноту и не бояться.

И оба, совершенно случайно, готовили меня к тому, что дальше в моей жизни появятся они оба… уже из-за границы, уже с другими намерениями, и уже в переписке.

Но это – потом.

В двадцать три года люди обычно либо идут на терапию, либо начинают ходить по кофейням с ноутбуком, изображая кипучую интеллектуальную деятельность.

Я выбрала второй вариант.

Хотя иногда, глядя на мой ноутбук с одинокой открытой вкладкой «Как перестать переживать о будущем», можно было подумать, что оба варианта сработали бы одинаково.

И вот в эту эпоху «кофеиновой элегантности» в мою жизнь снова вошел Александр Второй.

Не резко, как раньше, а буднично: написал, что будет рядом, спросил, свободна ли я на кофе.

Тон – спокойный, почти деловой. Но я узнала его стиль: честный, прямой, чуть ленивый.

Он зашел в кофейню так, будто заходил в нее каждый день последние пять лет. Хотя мы не виделись почти восемь.

Сел напротив, посмотрел внимательно, как врач: – Ты изменилась.

– В лучшую сторону?

– В настоящую.

Ну вот скажи ему «ты стал красивее» – банально.

А он скажет «в настоящую» – и ты сразу начинаешь догадываться, что, возможно, он прав и что это звучит дороже, чем «красивая».

Теперь мы оба сидели с ноутбуками.

Выглядело так, будто мы работаем над важными проектами.

На самом деле я писала список покупок, а он гуглил «как починить французскую кофеварку, если она больше не хочет жить».

Мы обсуждали книги – не пафосно, а так, как два человека, которые давно должны были поговорить: гладко, весело, по делу.

Он говорил:

– Каждая хорошая книга – это способ понять, что ты не одинок.

Я отвечала:

– А каждая плохая книга – это способ понять, что и ты можешь написать роман.

Он смеялся тихо – так, будто экономил эмоции для более важных случаев.

С ним снова стало… спокойно.

Не романтично, не драматично – а именно спокойно.

Стабильно.

Как правильно сваренный американо: простой, крепкий, без сюрпризов.

И вот когда все так уютно устроилось, он сказал:

– Мне надо тебе кое-что сказать.

А я, наивная, подумала: ну все, наконец-то скажет, что скучал.

– Я уезжаю во Францию.

– На отпуск?

– Нет. Жить. Ну и работать.

– А вернешься?

– Возможно, в гости.

Вот так.

Три предложения – и вся моя стабильность рухнула, как плохо сваренная меренга.

Причем он сказал это не трагично.

Не пафосно.

А так: «Я просто сообщил факт, ты не обязана реагировать катастрофой».

Но обреченность ситуации была такая натуральная, что бариста за соседней стойкой, кажется, почувствовал запах моей внутренней паники и машинально предложил мне десерт.

Если объяснить коротко: внутри меня что-то хрустнуло, как французский багет, и так же безжалостно рассыпалось крошками по моей нервной системе.

Я улыбнулась, кивнула, сделала вид, что все о’кей, я же взрослая женщина, я же сильная, независимая, уверенная…

А внутри: «Франция? Отлично. Конечно. Замечательно. Поезжай. А я тут посижу, продолжу писать свой список покупок, где на первом месте “молоко”, а на втором “эмоциональная устойчивость”».

Он сказал:

– Ты ничего не скажешь?

Я ответила:

– Скажу. Будь счастлив. Но знай: я это сказала голосом человека, который сейчас хочет укусить вселенную.

Он засмеялся.

А я нет.

Это была не трагедия века.

Но это было… ну, как когда ты наливаешь себе идеальную чашку кофе, садишься удобно, делаешь глоток – и вдруг понимаешь, что в чашке соль.

Все то же самое, только вкус другой.

И ты бы не хотела, чтобы он был другой.

А он взял – и стал.

Он уехал через две недели.

Сел в самолет, улетел и оставил меня там, в московской кофейне, с ноутбуком, капучино и совершенно лишним ощущением, что мир решил слегка посмеяться надо мной.

Так закончилась наша вторая глава.

Иронично.

Не громко.

И без поцелуя, хотя в таких сценах по идее полагается.

Но если бы он и поцеловал – возможно, я бы решила, что это слишком по-французски.

Прошло девять лет.

Девять.

Почти десяток. Примерно столько же нужно, чтобы выучиться в школе, вырасти, обрести профессию, один раз влюбиться, два раза разочароваться и окончательно перестать покупать бусинки для браслетов «как в подростковом журнале».

И вот – спустя все это время – мне в телеграм прилетает реакция на сторис.

От кого?

От Александра Первого.

Того самого.

Фотографа, который в детстве использовал меня как движущийся объект искусства и целевую аудиторию для философии про свет.

Того, кто целовал меня при виде желтой машины – даже если это была маршрутка с облезлой краской.

Я смотрю на уведомление, как на динозавра, внезапно вышедшего из кустов: «ррр? ты еще жив?»

Он ответил на мою сторис с котом:

– Этот кот выглядит так, будто знает о мире больше, чем я.

Я посмеялась.

Это было… слишком в его стиле.

Тонкое, слегка абсурдное наблюдение – как будто девять лет он репетировал эту фразу.

Потом – еще реакция.

Потом – еще.

Маленькие комментарии, смешные реплики, пара смайликов, один – с сердечком, но будто ненароком.

И где-то после пятой реакции я поняла: а он что, собирается вернуться в мою жизнь через папку «архив сторис»?

Через неделю он написал.

Не «привет».

Не «как дела».

А очень характерно:

– Ты сейчас так красиво смеешься, что мне неудобно смотреть на мир вокруг. Он не дотягивает.

Ну да.

Александр Первый.

Ни с чем не спутать.

И вот началось то, что вообще не должно происходить между людьми, которые когда-то были подростками и целовались при виде желтых автобусов, а потом разошлись по своим вселенным:

мы начали переписываться, каждый день, много, слишком много.

Переписка длилась неделями.

Ночами.

Утром.

В обед.

До тех пор, пока я не начала ждать его сообщений, как люди ждут зарплату – вроде бы знаю, что придет, но все равно радуюсь, как в первый раз.

Потом были видеозвонки.

И тут я поняла: он совсем другой.

Но в чем-то – все тот же.

Он жил в Америке, преподавал операторское искусство в университете – то есть фотографию заменил кино, а камера стала массивнее.

И да, он часто готовил сырники.

СЫРНИКИ.

– Ты умеешь? – спросила я.

– Конечно. – Пауза. – Грустно быть взрослым и не уметь готовить хотя бы что-то круглое.

Иногда говорил во время звонка:

– Подожди… – и уходил на кухню, возвращаясь с тарелкой свежих сырников.

Говорил это все тем же голосом: мягким, вдумчивым, будто каждое слово сначала проходит через фильтр его внутреннего режиссера.

А я смотрела на экран и думала: «Как странно, что этот человек когда-то фотографировал мои шнурки, а теперь снимает студентов и делает сырники с идеальной корочкой».

Однажды он сказал:

– Я отправил тебе открытку. Настоящую. Почтовую.

Я рассмеялась:

– Почему не сообщение?

– Потому что сообщения исчезают. А бумага… ну, она терпеливая.

Я не думала, что буду ждать бумажку с почты так, будто это письмо из Хогвартса.

Но да.

Я ждала.

Когда открытка пришла, я держала ее в руках и почувствовала странное: как будто мне прислали кусочек другого времени, где я все еще была девочкой, а он – тем самым мальчиком с камерой.

Иронично: столько лет прошло, я стала взрослой, вполне рациональной, умеющей отличать кофейню с хорошим зерном от кофейни с хорошим интерьером…

Но одна картонная открытка с американскими марками – и все, я опять та самая я.

Честно?

Я не думала, что когда-нибудь так обрадуюсь бумажке.

Но, возможно, это была не бумажка.

А подтверждение: иногда люди возвращаются не потому, что им нечего делать, а потому, что им есть что сказать.

Если бы мне лет в пятнадцать кто-нибудь сказал, что в далеком взрослом будущем два разных Александра будут одновременно писать мне из Америки и Франции, соревноваться за мое внимание и присылать рилсы так, будто это их научные работы, – я бы подумала, что либо я буду сверхуспешной женщиной, либо это очень специфическая мелодрама.

Оказалось – и то и другое.

С утра пишет Александр Первый:

– Доброе утро. Я только проснулся. Посмотри этот рилс.

Рилс – про то, как в Нью-Йорке белки дерутся за пончик.

Он сопровождает это комментарием:

– Это похоже на нас, когда мы играли в «желтую машину»?

Я смеюсь.

Ну да, похоже.

Только мы не кусались.

Хотя… спорно.

Через двадцать минут – сообщение от Александра Второго.

Человек, который во Франции, напоминаю.

В стране, где воздух пахнет багетами и профсоюзами.

Он пишет:

– Bonjour. Не хотел тебя отвлекать, но посмотри этот рилс, он как будто про нас.

И присылает видео, где мужчина сидит в кофейне и читает книгу, пока девушка за кадром смеется над его закладкой, потому что это просто чек из магазина.

Комментарий:

– Это ты бы так надо мной шутила.

Я:

– Потому что ты реально используешь чеки как закладки.

Он:

– Экономия – это философия.

Конечно, спорить с человеком, который добровольно уехал жить среди французов, бессмысленно: они могут оправдать что угодно эстетикой.

Оба продолжили писать.

Параллельно.

Регулярно.

Натурально по графику.

Америка присылает рилс «как приготовить сырники идеальной формы».

Комментарий:

– Я могу научить тебя. Только приезжай.

Франция присылает рилс «как парижане пьют кофе, даже когда у них горит жизнь».

Комментарий:

– Вдвоем гореть веселее. Прилетай.

Я смотрю на телефон и думаю: «Так, Вселенная, это что – международная версия шоу “Холостяк”, только бюджет ноль, а участие – случайно?»

Америка:

– Хочешь в аспирантуру? Тут отличный кампус, теплый климат, и я научу тебя отличать Феллини от Бергмана по первому кадру.

Франция:

– Не слушай его. Во Франции лучше. Здесь все ходят, как будто они только что вышли из фильма, а ты будешь писать диссертацию, попивая кофе с видом на Сену.

Америка:

– У нас нет Сены, но у нас есть адекватная налоговая система.

Франция:

– И что? У нас зато багеты.

Я: «Ребята, я вообще-то просто спросила, как у вас дела…»

Однажды ситуация стала настолько абсурдной, что оба прислали мне рилсы одновременно – в одну минуту – и оба написали: «Это ты».

Первый рилс – девочка, которая смеется и щурится на солнце.

Второй – девушка, которая делает слишком большой глоток кофе и начинает кашлять.

Я, кстати, была похожа на оба варианта.

В зависимости от освещения и психического состояния.

Потом они начали… ревновать. По-настоящему. Через океаны.

Александр Первый:

– А кто тебе пишет вечно в такое время?

Я:

– Люди.

Он:

– «Люди» звучит подозрительно.

Александр Второй:

– А почему ты была онлайн, но не ответила?

Я:

– Потому что спала.

Он:

– В 20:40?

Я:

– Да, я эмоционально устала жить.

И вот оба говорят почти одновременно, будто репетировали.

Америка:

– Приезжай в аспирантуру ко мне.

Франция:

– Приезжай учиться сюда, здесь тебе понравится.

И в этот момент я почувствовала себя не девушкой, а международным ресурсом, который пытаются завлечь страны с разными культурами потребления лактозы.

Америка предлагает сырники.

Франция – сыр.

А я просто хотела мирно жить, пить кофе и не быть объектом дипломатических отношений.

Но пока это была только прелюдия.

До главного выбора.

Того самого, который все ждали: Америка или Франция?

Сырники или круассаны?

Один Саша или другой?

Телефон.

Телефон снова.

Telegram, видеозвонок – все одновременно.

Америка присылает рилс про сырники и подписывает: «Я приготовлю их для тебя сам. Только приезжай».

Франция отвечает в двух минутах: «Ты должна попробовать настоящие круассаны. Тут для тебя место».

Я смотрю на экран и понимаю: я одновременно героиня ситкома и трагикомедии.

Каждый день – как тест по выживанию.

С одной стороны – Нью-Йорк, операторское искусство, сырники с идеальной корочкой, видеозвонки, где он улыбается так, что я забываю дышать.

С другой – Париж, кофейни с видом на Сену, книжные лавки, легкая ирония, запах багетов и тот самый способ, которым он умеет смеяться над моей всерьезной драмой.

Я пытаюсь сравнить.

Серьезно.

Америка: тепло, свет, комфорт.

Франция: стиль, кофе, философия.

Я: холод, литература, собственная тоска и шуба из нутрии.

Каждый рилс – как маленькая капля в океане.

Каждое сообщение – как микровзрыв: «Выбери меня. Нет, меня. Нет, меня».

И я отвечаю: «Может, я просто хочу пожить в мире, где никто не конкурирует за мое внимание?»

Видеозвонки превращаются в допрос.

– Почему ты не выбираешь меня? – спрашивает Первый, улыбаясь, а я знаю, что он может снять это на учебный рилс.

– А ты? – спрашивает Второй, с легкой иронией, будто уже все решил, кроме моего ответа.

Я смеюсь.

Я плачу.

Я хочу разорвать телефон на две половины.

Я хочу взять билет и улететь в одну из стран.

Я хочу… просто остаться дома и читать свои книги.

Каждый раз, когда я думаю «ну вот, я выбираю Америку», приходит сообщение из Франции: «Ты точно хочешь пропустить Сену ради сырников?»

Каждый раз, когда я думаю «Франция, круассаны, романтика», приходит рилс из Нью-Йорка: «Я буду готовить их для тебя сам, с утра и до вечера, но только приезжай».

И вот я сижу, окруженная кофе, ноутбуком, смартфоном, письмами и открыткой из Америки, и понимаю: я стою на границе не между двумя странами, а между собой и… всем остальным.

С каждой минутой давление растет.

С каждым рилсом сердце бьется быстрее.

С каждым «выбери меня» я понимаю: я могу выбрать только одну сторону – или выбрать себя.

И тут я смеюсь.

И вдруг понимаю: выбирать между Америкой и Францией – это как выбирать между сырниками и круассанами, когда можно просто быть сытым.

Телефон молчит.

Ну ладно, не совсем – просто я его убрала в сторону.

Америка присылал рилсы с сырниками, Франция – с круассанами, оба писали: «Приезжай!»

Я смотрю на экран и понимаю: если я сейчас выберу кого-то, я стану… героиней чужого сюжета.

А я хочу свой.

Я выбираю русскую зиму.

Холодный ветер, который бьет в лицо и проверяет, есть ли у тебя характер.

Снег, который шуршит под ногами и от которого невозможно спрятаться.

Ту самую русскую тоску, которая одновременно греет и шепчет: «Ты все сделаешь сама».

Я выбираю Литературный институт.

Старые кабинеты, запах книг, скрипучие лестницы и преподавателей, которые могут похвалить, напугать и вдохновить – всё в одном взгляде.

Тут я могу писать, смеяться, плакать и не объяснять никому, почему именно так.

И я выбираю новую шубу из нутрии.

В ней я похожа на боярыню: величественная, немного суровая, совершенно независимая.

Никакой Франции, никакой Америки.

Никаких сырников и круассанов, которые пытаются заменить ощущение дома.

Америка мог бы научить меня идеальным сырникам, Франция – пить кофе с видом на Сену.

Но я научилась ценить другое: свое место, свой холод, свою тоску, свою шубу, свои книги и свой свет.

И знаете что?

Это лучший выбор.

Никто не снимет рилсы про мою жизнь.

Никто не пришлет открытку так, как я сама могу написать себе.

И никто не заставит меня быть героиней чужой истории.

Я выбираю себя.

И это ощущается чертовски здорово.

В какой-то момент я поняла, что больше не могу.

Не в смысле – не могу выбрать.

А в смысле – физически.

У меня одновременно открыты два чата.

В одном – Америка пишет:

– Я узнал, как тебе оформить аспирантуру.

В другом – Франция пишет:

– Я спросил в университете, тебе понравится.

Оба заботливые.

Оба уверенные, что делают мне хорошо.

Оба абсолютно не подозревают, что я лежу на диване и смотрю в потолок, потому что даже сидеть уже тяжело.

Я беру телефон и делаю вещь, которую не делала никогда.

Я создаю групповой чат.

Добавляю туда Александра Первого.

Добавляю туда Александра Второго.

Называю чат «Саша + Саша» (без сердечек, без иронии – уже лень).

Пишу одно сообщение: «Ребята, мне надо, чтобы вы кое-что обсудили между собой. Я пока почитаю».

И кладу телефон экраном вниз.

Через минуту – вибрация.

Через две – еще.

Я не смотрю.

Пью чай.

Надеваю шубу.

Смотрюсь в зеркало и думаю, что в ней я действительно похожа на человека, который может принимать решения – или хотя бы выглядеть так.

Минут через двадцать я все-таки открываю чат. Там:

Александр Первый: Эм… привет. Ты из Франции, да?

Александр Второй: Да. А ты, я так понимаю, из Америки.

Александр Первый: Она любит сырники.

Александр Второй: Она ненавидит рано вставать.

Александр Первый: У меня хорошая программа.

Александр Второй: У меня – вид из окна.

Пауза.

Александр Второй: Слушай, а ты уверен, что она вообще хочет уезжать?

Александр Первый: …

Три точки висят долго. Очень долго.

А потом приходит последнее сообщение в чате.

От Александра Первого.

– Мне кажется, мы сейчас выглядим как два объявления о вакансиях.

Я закрываю чат.

Удаляю его.

И впервые за много недель чувствую не тоску, не выбор, не драму – а облегчение, такое чистое, что хочется смеяться.

На следующий день я иду по улице.

В шубе.

Снег хрустит.

Мне приходит сообщение.

От одного.

Потом от другого.

Я не открываю ни одно.

Потому что я занята: я опаздываю в Литературный институт и думаю о том, как странно устроена жизнь: два Александра, две страны, два будущих, а идти мне нужно совершенно в другую сторону.

Родилась в Казахстане в семье военнослужащего в золотой середине поколения бумеров. Далее география жизни проходила через республики Советского Союза – Узбекистан, Украину, Россию. Училась в Московском гуманитарном университете, работала преподавателем английского языка. В настоящее время живет в Германии, является слушателем литературных курсов Creative Writing School.

Свой первый экзамен на любовь к родине и матери я полностью провалила, когда мне не было еще и пяти лет.

– Скажи, Леночка, – ласково обратилась ко мне мамина сестра Мария, русская красавица с белой толстой косой вокруг головы, учительница истории в школе, – ты кого больше любишь: маму или Ленина?

Вопрос сбил меня с толку, я в растерянности молчала. Тогда уже мне был хорошо знаком этот дедушка Ленин. Я точно знала, что он не просто добрый и замечательный, но и очень великий. Мама даже иногда читала нам такие строки:

Я слушала с восторгом, теребя в руках любимую игрушку – резинового кучерявого негритенка, и представляла себе, как старый седой африканец сидит с букварем в руках и учит русский алфавит. Я-то уже к тому времени выучилась и писать, и читать, и вообще подавала большие надежды. Мама мне так и говорила: ты – наша надежда. Здесь надо заметить с высоты уже прожитых лет, что надежд родительских я так и не оправдала, как, собственно, тогда и надежду маминой сестры услышать от меня единственно правильный ответ.

– Ну скажи, Леночка, так кого ты больше любишь: маму или Ленина?

Взрослые замерли в волнительном ожидании. Мне совсем не хотелось врать, но пришлось.

– Ленина, – ответила я.

Тетя ласково меня пожурила.

– Ну что ты, деточка, маму, конечно, маму ты любишь больше. Мама же ближе, роднее. А Ленин хоть и велик, но с мамой он сравниться не может. Мне было тогда очень стыдно перед мамой, но она только обнимала меня и смеялась.

Мама всегда была такой – легкой, красивой, веселой. Шила себе платья из цветастых ситцевых материй, накручивала короткие волосы на бигуди и подкрашивала губы красной помадой.

Помню, однажды, еще в дошкольном нашем периоде, когда папа служил офицером в жарком Самарканде, мы с братиком и сестричкой решили сделать маме подарок на день рождения. Побежали по солнцепеку в галантерею, прилипая сандалиями к плавящемуся асфальту, и на карманные деньги купили оранжевую губную помаду, единственную в скудном ассортименте магазинчика. Когда мы торжественно преподнесли подарок маме, она почему-то вовсе не обрадовалась и отправила нас обратно в магазин сдать ненужный товар.

Прошли годы, и мама, вспоминая этот случай, ужасно себя ругала и упрекала в глупости и неблагодарности. Просто она была очень молода тогда и любила красный цвет, а не оранжевый. Хотя когда по радио грузинская девочка Ирма Сохадзе пела удивительную жизнерадостную песенку, мама тоже всегда подпевала:

Но с красной помадой было строго. Иногда мама говорила нам так:

– Когда я умру, не забудьте мне подкрасить губы, чтобы я не была бледной, как смерть.

Мы пугались этих слов. Но мама смеялась и говорила, что здесь нечего бояться.

А как мама рассказывала истории и сказки! С пантомимой, песнями, а то и танцами. Она порой называла себя артисткой, но всегда добавляла – погорелого театра.

Чего только стоит ее рассказ о волке, который напал на нее по дороге домой и хотел отобрать наши гостинцы. Мы слушали, затаив дыхание.

– Идет на меня волк, зубами – щелк, оскалился и рычит… А я тоже на него вызверилась и зарычала: «Р-р-р»… Тут он раззявил свою пасть, чтобы меня съесть. Я быстро сунула руку в его рот до самого хвоста. – Мамино лицо становилось грозным, она резко выбрасывала руку вперед. – Вывернула волка наизнанку! – Дергала руку назад. – И вышвырнула его подальше! – Тут мамино лицо озарялось победной улыбкой под гром наших аплодисментов и ликований. Но была у мамы одна очень грустная чукотская сказка, которую мы не любили. Там расшалившиеся дети не заметили, что мама заболела и лежит в жару, не услышали ее просьб принести воды, сколько она ни просила. И тогда мама вдруг встала, оперилась, превратилась в белую птицу и улетела. А дети бежали за нею с водой в руках, но было слишком поздно, только вода расплескалась. Мама улетела.

Это была самая печальная сказка из всех, что мы когда-либо слышали. Мама говорила, что тоже могла превратиться в белую птицу.

Вот такой мама и была в жизни – как в сказке. Прекрасной и волшебной.

Наше детство прошло в Самарканде, где папа служил офицером, носил военную форму, погоны с золотыми звездами и фуражку с блестящей кокардой. Форма меняла цвета в зависимости от настроения и погоды. Зимой – серая шинель и высокие черные хромовые сапоги, летом форма цвета хаки, как среднеазиатские кузнечики. А в лучшие дни форма была цвета морской волны, что очень шло папиным голубым глазам.

Командовал папа в своей воинской части, а дома главной была мама. Погода маминых нарядов тоже менялась от настроений времен года. Зимой мама носила драповое пальто с меховым воротником и всегда мечтала о шубе – непозволительной роскоши. А летом в самаркандскую жару дома на маме был только раздельный купальник, она сама его сшила из ярких лоскутов. Когда вдруг раздавался в дверь неожиданный звонок, мама кричала: «Не открывайте, я в одних трусах!» – и бежала за халатом. Стройная, сильная и ловкая, командир нашего семейного корабля, в подчинении – трое детей и папа.

Папа уезжал на учения на полигон в пустыне и привозил нам образцы среднеазиатской фауны. Однажды он привез целый чемодан маленьких зеленых черепашек с еще мягкими панцирями, и они расползлись по всей квартире, как изумрудные бусины. Потом мы раздарили их друзьям и соседям в нашем доме. Иногда папа мог прихватить экзотических или даже опасных обитателей пустыни, например скорпиона, фалангу или варана. После попыток укротить этого маленького крокодила, который одним ударом хвоста разбил вдребезги аквариум, мы отнесли его в местный кружок юннатов во Дворце пионеров. Туда же отправились и скорпион с фалангой.

Для папы не было ничего невозможного, он умел из железок и палок создавать нечто потрясающее. Из обломков металлолома он собрал нам три велосипеда, и мы колесили на них по Самарканду. Он боролся с засухой и страшной жарой летом и копал во дворе бассейн для детей. А еще поставил нам турники на детской площадке, чтобы все мы могли заниматься спортом. Мы с братиком ходили в секцию спортивной гимнастики, были юными гимнастами, крутились и подтягивались на турниках во дворе, как обезьяны. А сестра моя Аллочка любила зависать на турнике вниз головой, зацепившись согнутыми в коленях ногами за перекладину, раскачивалась, как маятник, и ее белые волосы развевались на ветру.

– Алла, Лена, Вова, домой! – зазывала нас мама на обед, и мы бежали на ее зов.

Мама жарила нам картошку, варила макароны по-флотски, готовила узбекский плов и украинский борщ, а иногда по большим праздникам она пекла торжественный торт «Наполеон». А папа умел достать из морозилки пельмени и прям замороженными их и жарил в подсолнечном масле. И ничего вкуснее из моего детства я вспомнить не могу.

Мы много путешествовали и ездили по бескрайним просторам нашей огромной страны. Родителям всегда было очень легко сорваться с места, собраться и ехать по зову папиной службы. Самым длительным и незабываемым путешествием была поездка из Самарканда в Краснодар через всю страну: на поезде, потом на теплоходе по Каспийскому морю, а потом уже самолетом.

Сначала мы ехали три дня по сорокаградусной жаре через две пустыни – Кызылкум (красная) и Каракум (черная). Бескрайние песчаные барханы и солончаки, сияющие под раскаленным оранжевым солнцем, сменялись вдруг алыми маковыми полями. Это потрясающее бесконечное маковое пространство навсегда осталось в памяти как самое яркое впечатление детства. С этими маковыми полями могли сравниться только горы тюльпанов, которые нам тоже посчастливилось видеть, когда мы ездили с папиными друзьями на маевки в горы.

Вот тогда я поняла, почему пустыня Кызылкум называется красной. Оставалось только выяснить, почему же другая называется черной.

Пустыня оказалась вовсе не такой уж и пустынной, а очень даже живой. Мы видели черепах в огромном количестве, тушканчиков, лисиц и верблюдов. Я рисовала все, что видела за окном, а братик с сестричкой считали, сколько каких животных всего увидели. Мама изнывала от нестерпимой жары и постоянно укрывалась мокрой простыней, которая моментально высыхала. Папа был на постоянной связи с проводником, веселым выпивохой, играющим на гармошке. Он предупреждал об остановках и давал ценные наставления, когда нужно бежать запасаться водой на станции или как вести себя с местными продавцами. Они торговали вязаными верблюжьими шапками и кумысом. Но деньгами не брали, а просили взамен овощи и фрукты, потому как в пустыне, кроме верблюжьей колючки, ничего съедобного не росло. Про такой бартер мы заранее не знали и не подготовились.

Одна из остановок длилась целый час, и где-то недалеко был водоем, в котором папа и еще пара отчаянных парней из вагона непременно решили искупаться. Папа всегда отличался удивительной смелостью и ловкостью, любил рисковать и буквально ходить по карнизам, к тому же на руках. Моя любимая фотография – где папа запечатлен на карнизе какой-то крыши в стойке на руках. Дух захватывает просто от одного только взгляда!

– Не надо, Володя, не рискуй ты с этим водоемом. Пока вы туда доберетесь, пока обратно, мало ли что, – заволновалась мама.

Но папа был одержим идеей освежиться, жара была поистине оранжевой, невыносимой.

– Не переживай, Зиночка! Я только туда и обратно, – пообещал он и поспешил к поиску водоема. Час прошел очень быстро, папа не появлялся.

Поезд дернулся, оборвав наши сердца, громыхнул своими составами и медленно тронулся. Мы все сидели в нашем купе в оцепенении и ужасе. Поезд набирал скорость, папы не было. Мы втроем как-то самопроизвольно начали плакать, мама побледнела и молча сидела с закрытыми глазами. Она не плакала. Мама никогда не плакала. Я ее видела плачущей только раз в жизни, в день смерти Юрия Гагарина.

Тем временем поезд разогнался и понесся со страшной скоростью, не спросив у нас разрешения. А наша семья оказалась вдруг без машиниста, без рулевого и капитана. Теперь сразу всем стало ясно, кто именно у нас был главным. Состав мчался, летел в никуда, в черную дыру. За окном тоже все было черным-черно, и тогда я поняла, почему пустыня называлась черной – Каракум. Она проглотила нашего папу.

– Остановите поезд! – просила я, вся зареванная, проводника. – Надо искать папу!

– Не волнуйся, детка, догонит нас твой папа, не первый раз такое, не беда.

Проводник оказался прав. На следующей остановке папа появился вдруг, как мираж из бесконечных раскаленных песков. Красивый и сильный, смеющийся и ликующий! Он догнал нас на другом скором поезде. Папа стоял в дверном проеме нашего купе, и за его спиной снова заголубело небо, и пустыня мигала нам красными маками, а мама стала вдруг смеяться и осыпать папу бесконечными поцелуями и упреками. А мы только и умели тогда, что слезы лить то от горя, то от счастья.

На одной из станций к нашим окнам вплотную подошел огромный двугорбый верблюд, который что-то бесконечно жевал. Он равнодушно посмотрел в окно и, не найдя в нашем купе ничего интересного, отвернулся и застыл в ленивой позе. Мой задиристый рыжий братик из кожи вон лез, чтобы раздразнить и расшевелить этого надменного корабля пустыни. Вовка корчил всевозможные рожи, кривлялся, улюлюкал, свистел, прыгал и махал руками. И вдруг этот невозмутимый кэмел медленно развернулся и со всего своего верблюжьего величия плюнул в наше окно, благо оно было закрыто. Вот это был выпад, урок на всю жизнь, мы хохотали до спазмов в животах, но и струхнули тоже. У верблюда были очень страшные огромные желтые зубы.

Мой братик был и в самом деле не просто рыжим, а даже оранжевым, как в той песенке про оранжевое небо. Мама часто рассказывала, что, когда родился Вовочка, в окно комнаты заглянул озорной солнечный луч, обсыпал его лицо рыжими веснушками, позолотил локоны, проник в орущего младенца и навсегда остался светить уже изнутри, из глаз его и из самого сердца.

Но по мере взросления все это щедро упавшее на Вовочкину голову золото, кудри и девчачье личико возмущало и оскорбляло его до глубины души. Вся его жизнь впоследствии была отчаянной попыткой доказать всем вокруг, что он настоящий пацан. Кудри он выпрямлял шапкой, натягивая ее на ночь на мокрые волосы. Однако капризные локоны предательски гнули свою волнистую линию.

Яркая рыжая внешность Вовочки притягивала к себе внимание окружающих, как магнитом, раздражала своей брызжущей солнечностью и часто становилась поводом для потасовок с ребятами во дворе.

Когда наша жизнь вышла за дворовые рамки и нужно было ходить самаркандскими переулками в школу и в секцию спортивной гимнастики, боевая закалка дошкольного периода пригодилась как нельзя лучше. Каково было златокудрому ангелочку с веснушками на лице оказаться один на один с суровой уличной действительностью?

– Эй ты, рыжий! – было самым безобидным, что раздавалось в спину.

Узбечата кричали вслед порой и более дерзкое и оскорбительное, типа «русский – дурак, русский – жопа узкий!».

Мы выбирали уже не самый короткий путь в школу, а наиболее безопасный. Детей тогда в школу за руку не водили. И драться Вовочке приходилось довольно часто, оттачивая боевое мастерство.

После окончания папиной службы и переезда всей семьи на его родину в Киев началась новая жизнь, учеба в новой школе, все с нуля. Нам, девчонкам, было проще, а братик принял весь удар перемен на себя.

– Слышь, рыжий, сигарету дай! – Шпана в новой киевской школе не обделила своим вниманием новенького восьмиклассника.

– Не курю.

– Шузы сыми.

На Вовочке были новые ботинки.

Завязалась потасовка. Навсегда запечатлена в моей памяти картина драки в школьном дворе: мой братик, держась двумя руками за тонкое дерево, отражает ногами удары нападающих. Он вращался вокруг дерева, как вокруг шеста, раздавая удары то левой, то правой, то сразу двумя, благо растяжка была отменной. После мордобития местная шпана признала моего братика, обменялась с ним рукопожатием и даже похлопыванием по плечу – браво! Они увели его «обмывать» ничью пивом, и с тех пор мой братик стал уже Вованом, но дома мы звали его Вовиком.

Он занимался теперь карате, был рыжей знаменитостью в школе, насмешником и дерзким острословом. Купил самоучитель игры на гитаре и заиграл, запел Высоцкого, а также блатные песни и не совсем приличные частушки. Он был одаренным артистом, мог имитировать голоса всех учителей в школе, и мы слушали его вдохновенные импровизации с хохотом и восхищением.

В армии Вовик служил в десантных войсках. Бесстрашному рыжему ангелу в голубом берете очень к лицу было синее небо, и он прыгал с парашютом бесчисленное число раз. Когда он зависал в небе в затяжном прыжке, его окрыленное сердце ликовало, он кричал и пел, он был несказанно счастлив от ощущения свободы в бескрайнем небе, от самого полета. Он ощущал себя птицей.

Родителям уже было хорошо за шестьдесят, когда они отправились в эмиграцию в Германию. Было страшно и тревожно в таком возрасте срываться в неизведанное путешествие. Но, с одной стороны, им было не привыкать переезжать, а с другой – они это сделали ради сына по его же просьбе, чтобы узаконить его бизнес. Когда наступили лихие девяностые, в братике вдруг проснулся талант бизнесмена, он с друзьями запустил торговлю сигаретами, перегоняя их вагонами в Германию. Разница в цене была огромной, риск – тоже. Но братик всегда был отчаянным и безбашенным, легко ходил по лезвию ножа с ловкостью канатоходца. Он решил сделать прорыв из своей монотонной, как ему казалось, жизни к богатству и успеху, из замкнутого круга – к совершенно другим берегам и горизонтам.

И он сделал отчаянный прыжок. На всем ходу поезда, следующего из Львова в Варшаву, не имея польской визы, братик прыгнул прямо под откос, кувыркался на бешеной скорости, скатываясь вниз, и остался тем не менее живым. Пригодилась спортивная закалка. Он перешел польскую границу, вооружившись картой, и на перекладных прибыл по одному заветному адресу в Германию. Так началась его карьера контрабандиста, головокружительное восхождение на вершину сигаретной пирамиды.

– Денег навалом! – признался он мне однажды в телефонном разговоре.

Но, когда братик взобрался уже на самую вершину успеха в бизнесе, для него начался такой же стремительный спад. Как однажды уже он скатывался кувырком, выпрыгнув из поезда, так же стремительно покатилась жизнь сигаретного короля вниз. Все обстоятельства сошлись против него одновременно: и полиция нашла способ обуздать вышедший из берегов сигаретный беспредел, и мафиозные дружки перешли все границы своих понятий, обокрав и ободрав братика, «кинув» его в бизнесе. С волками жить – по-волчьи выть.

Его нашли средь бела дня в парке. Он лежал на спине, открыв глаза, и больше не дышал. Остановившийся взгляд его был устремлен в пустое синее небо. Прохожие вызвали скорую, врачи пытались сделать реанимацию. Но сердце остановилось. Душа вырвалась из его грудной клетки и устремилась ввысь. Туда, откуда нельзя больше скатиться под откос.

После такого потрясения мама стала быстро угасать, память ее стиралась будто ластиком, видимо, это было ее защитой от беспощадности жизни. Отец каждый день ездил на кладбище и разговаривал там с сыном. Но гранитный камень упрямо молчал и не давал ответа на один-единственный вопрос: почему?

С каждым днем мама становилась все беспомощней и забывчивей, все больше походила на ребенка. Она теперь жила в каком-то только ей видимом и понятном мире, где снова все любимые ею были живы. То она вдруг видела Вовочку маленьким, вон он побежал, прячется под столом, говорила она, показывая рукой. То, сидя в кресле, вдруг говорила: «Пойду в комнату к маме», вставала и медленно шла.

Однажды мама поведала мне о своих полетах. Сбывалась ее сказка о птице.

– Вчера я улетала из дома ненадолго. Сидела после сна на своей кровати, как вдруг все четыре ножки кровати сложились, и я вылетела на ней из окна. Полетела над городом, над лесом и полем. Потом полетела к маме, видела ее хату. А потом я снова видела маковые поля и горы с тюльпанами. Хотела вернуться домой, но забыла дорогу. Летала, летала и как-то нашла, вернулась. Кровать выпустила ножки, как шасси, и с шумом приземлилась на прежнем месте. Вот так я полетала, чудеса, да и только, – выдохнула мама с сияющей улыбкой на лице. – Только отцу не говори, что я улетала, ругаться будет, – попросила она.

Мама прожила еще три года. Все это время было отчаянной борьбой с надвигающейся на маму темнотой, отбирающей ее у нее самой и у нас. Эта черная мгла подползала то с одной стороны, то с другой, отщипывая кусками то мамину память, то способность думать, то вдруг атаковала приступами судорог или нестерпимой головной болью, отбирая у мамы зрение в одном глазу.

Медицина была бессильна. Одна больница сменялась другой, но доктора только разводили руками: мы не боги, ваша мама умирает.

Больничная палата в Шарите, где мне разрешили пребывать с мамой круглосуточно, стала прибежищем на последние мамины дни. Я отчаянно верила, что все еще может каким-то чудесным образом закончиться выздоровлением, но тьма сгущалась.

Младший медицинский персонал почему-то нервничал, заставляя держать окно в палате открытым круглосуточно. Несмотря на начало июня, погода была очень переменчивой и холодной. Ночная смена обязательно наведывалась в палату каждые три часа, делая мне замечания, если форточка была закрыта.

Я недоумевала, в чем же дело, когда вдруг пришло прозрение. Медсестры боялись, что после смерти мамы ее душа не вылетит в открытую форточку, а останется биться и метаться в стенах старой больницы, как заблудившаяся птица.

В последнюю ночь я укутала маму потеплей, поцеловала ее в щеку, и мама вдруг попросила открыть окно настежь.

– Я хочу полетать, – прошептала мне она.

Я все поняла и распахнула окно.

Мамина душа устремилась в свободный полет и теперь не знала ни боли, ни границ. Мама улетела навсегда и больше не оглядывалась, не искала дорогу обратно домой. Она превратилась в ту самую белую птицу, о которой рассказывала нам в детстве. Она кружила над родными местами, над цветущими вишневыми и яблоневыми садами, над маковыми полями и горными тюльпанами.

Солнце уже вставало, и небо стало оранжевым. Пришла моя сестра Алла, мы стояли у распахнутого окна и смотрели на парящую высоко в небе белую точку.

– Как же мы скажем об этом папе? – спросила я.

Родился в 1986 году в Москве. По образованию математик. По работе – предприниматель. Писать начал два года назад в стол. Пробует разные стили и жанры. Выпускник курса прозы CWS. Этот рассказ – первая серьезная публикация и финальная работа на курсе.

Шаланай волочила ногу с одиннадцати лет. Никакого нелепого случая. Никаких сказочек про падение с дерева. Хозяин. Старый ублюдок, управитель клана Морозного Ветра – кожаные сапоги с медными пуговицами и яшмовыми вставочками – раздавил ей голень, когда она преградила ему путь, сидя на тропинке и играя с журавликом из плетеного вереска. Наступил, как на таракана. Быстро. Точно. Кость треснула с влажным хрустом. Срослась криво, потому что до Шаланай никому не было дела. Один лодочник привязал ей две бамбуковые ветки грязной тряпкой. Больше из жалости, чем от умения. Шаланай хрипела и орала. А кость торчала под углом и напоминала всем, что она не человек, а порченое имущество. Так все и осталось.

После того дня шаг девочки превратился в жалкое кривое ковыляние – как у древней клячи, которую не прирезали из милосердия, а оставили медленно подыхать за сараем. И продавали потом дважды, как вещь поломанную и не слишком нужную. Треснувший горшок, что выбросить жалко. Первый раз швырнули в общую кучу с другими девками – гуртом и дешевле, и порченый товар не так заметно. Второй, когда хозяйка, не глядя ей в глаза, процедила: «От твоей хромоты мурашки по коже, клиенты жалуются».

Никто не видел, как рыдала она той ночью, сжавшись в углу на подстилке из щепок. Как впивалась зубами в кулак, чтобы не разбудить других всхлипами. Да может, кто и услыхал, какая разница? Все равно бы не заметил, как гладила она искореженную ногу, прося прощения за ненависть к ней.

Сейчас-то она была свободна. Давно уже откупил староста деревни. Отдал мало, почти ничего: два мешка брюквы и старого козла. Зачем? А Шаланай умела видеть дальше других. Говорили, что в ее левом глазу – сизом, мутном, как зимняя лужа во льду, – поселился дух-охотник. Первой заметила тогда, как прятался в яме хитрый тануки. Зверька изловили и после уж к Шаланай относились осторожно. Побаивались. Почти уважали.

А детей не было у нее. Появился однажды, но вырвала с корнем, как сорняк. Живот рос, под сердцем извивалась маленькая жизнь, крохотные пальцы царапали изнутри, как крысы в темном подвале. Знала, чья пустая кровь текла в этих венах. Знала, что ребенок родится уже мертвым для мира – без имени, без будущего, лишь с клеймом позора на лбу. Откуда у безродной деньги на знахарку? Решила все сама. Пустая яма за огородом, горькая трава, кровь, черный песок. И боль – не телесная, нет. Та, что дырявит внутри, как ржавый гвоздь, медленно вбиваемый в сердце – год за годом, десятилетие за десятилетием.

Иногда ночью, когда скрипели стены, в печи догорали головешки, а ветер поднимал с земли шишки и швырял в окна, Шаланай садилась, закрывала глаза и слышала тихий, глухой плач – то ли извне, то ли из себя.

– Ничего уж не исправить, – шептала она. – Ничего.

Все на Севере знают: мертвые дети плачут громче живых.

А кукла появилась в ее жизни пять лет назад. День базара, десятый день осени. Улицы – лужи жидкой грязи. Рыночные палатки обвисли тканевыми крышами. Шаланай ковыляла между рядами, сжимая в руке медяки, когда увидела его – старика с игрушками.

Сидел скрючившись. Сам словно ветхая глиняная игрушка в виде старика. Кожа – пергамент, покрытый сетью морщин. Белые волосы свисали сальными сосульками из-под штопаного синего капюшона. Глаза… едва виднелись – узкие щелки, затянутые мутной пленкой, как у слепца. Только слепыми они не были. Когда Шаланай приблизилась, щели расширились, и она увидела взгляд – острый, пронзительный. Добрый.

Вдруг в глубине ее сознания всплыла картина: лес, яма, полосатый хвост, детский голос: «Там! Там!», визг, огонь.

Она завертела головой, отгоняя наваждение, и внимательно оглядела прилавок. Красивые игрушки там стояли. Но куклы не ощущались для нее просто вещицами на продажу. Все они, застывшие в своих позах, казались наполненными чем-то неуловимо человеческим – как те шкатулочки с духами, что ставят на лесных дорожках.

Старик поднялся. Колени хрустнули, как сухие ветки. Он оперся на прилавок и стал смотреть только на сизый глаз. Не на хромую ногу, не на лицо. На глаз.

– Тебе нужна эта, – прошелестел он, протягивая куклу костлявыми пальцами. Ту, с лицом, намалеванным охрой на глиняной головке. – Она тебя искала. Как и ты ее.

– Да у меня-то четыре медяка всего и есть, мастер, – сказала Шаланай.

– Духи выбирают сосуды не случайно. Возьми. – Старик положил куклу на край прилавка. – Не обижай. Заботься. Играй. Люби.

В тот день она унесла игрушку домой. Там, при свете чадящей лучины, Шаланай рассмотрела ее пристальнее. Кукла была поломанной, как и сама хозяйка. Одна ножка короче другой – точно хромая. Деревянные руки потрескались, волосы из сизой пакли спутались, как стебли осоки. На нарисованном глиняном лице краска почти уж стерлась. Но глаза – яшмовые, мутные, пузырящиеся внутри, как кипящая вода, – смотрели живо. Как и ее собственный. Сизый.

Но хуже всего был живот. Распоротый, зияющий могильной ямой. Ткань разошлась, обнажая тряпичную рану – черную дыру. Пустую. Голодную. На прилавке этого не разглядишь. Белое, грязное, платьице в горошек скрывало расходящийся шов и обрывки ниток.

Шаланай провела пальцем по кукольному шраму. – Бедненькая моя, – прошептала она, прижимая куклу к груди. – Тоже изуродованная. Тоже никому не нужная.

В ту ночь, когда ветер шипел за ставнями, а в печи уютно трещало, Шаланай зажгла лампу, достала толстую иглу, заправила нитку – ну ту, что берут для починки парусины, и села, поджав больную ногу.

– Сейчас исправлю, – сказала она. – Все поправлю. Все правильно сделаю. Закрою, зашью, не будет больше болеть.

Все на Севере знают: мы покупаем вещи, чтобы заполнить дыры в нашей жизни. Мы пытаемся починить куклы, когда нужно чинить себя.

Она взяла тряпичное тельце на колени. Лицо ее было близко. Яшмовые глазки смотрели в упор, не мигая. И в этих пузырьках, внутри зрачков, вдруг что-то зашевелилось. Медленно, вяло, завращалось – как листья в речном водовороте.

Шаланай вонзила иглу в мягкий край распоротого живота куклы. Потянула нить. Стежок. Еще один. Ткань сжималась под пальцами, как воспаленная рана.

– Сейчас починю… Сейчас исправлю…

И тут нарисованный рот куклы раскрывается. Беззвучно, неестественно. Губы не двигаются, просто появляется черная щель – каверна на глиняном личике. В голову Шаланай проникает голос, скребущий, как сухие ветки по стеклу: «Исправить? Исправить нельзя. Только уничтожить. Только порвать на куски. Только быть частью темноты».

Все на Севере знают: мы куклы с распоротыми животами, набитые болью воспоминаний.

С каждым стежком игла врезается в пальцы, как раскаленная, режет, оставляя тонкие глубокие раны. Шаланай видит, что каждая капля крови исчезает в тряпичном теле. Будто она поит куклу собой.

«Такая же сломанная, как я? – трещит голос в голове. – Хромые ошибки, которые нельзя исправить? Знаешь, как на бойне? Одним перерезают горло, а порченых сжигают целиком. И это тебя должны были сжечь».

Ткань сопротивляется, словно живая кожа. Нитка натягивается – живет своей волей, пытается выскользнуть из игольного ушка. Вдруг один из яшмовых глаз куклы с хрустом раскалывается. Так трескается лед, когда на него наступает тяжелый сапог с медными пуговицами. Так ломается кость маленькой девочки под ногой хозяина.

Трещина расползается по всему кукольному личику, и оттуда, изнутри, как из рассеченного улья, валят черные осы. Огромные, блестящие, с изогнутыми иглами вместо жал. Вылетают роями, бесшумно, собираясь в облако, кружа над куклой.

Шаланай застывает. Глаза широко раскрыты, руки дрожат, игла опять становится холодной и выпадает из пальцев на пол.

Тишина. Осы не жужжат. Медленно, одна за одной, они летят к лицу Шаланай. Прямо к сизому глазу. К тому самому, что когда-то разглядел призрачный полосатый хвост в яме, полной хвойных веток.

«Мы – просто глаза, которые видели то, что не должны были видеть, – шепчет голос в голове Шаланай, – моя очередь поглядеть на тебя».

Она пытается заслониться, закрыть лицо ладонями, но рой уже ныряет тонкими струйками, между пальцами, вокруг пальцев, сверху, снизу – прямо в глаз, прямо внутрь. Под веко. В зрачок.

Внутри раздается влажный, хлюпающий звук – будто вдавливают кулак в забродивший арбуз. Шаланай кричит, но звук выходит рваный, глухой, как из колодца. Она рвет ногтями лицо, царапает кожу в попытке вытащить ос, но рой продолжает исчезать в глазу, словно ныряя в бесконечную нору.

Когда в комнате и в голове снова повисла тишина, Шаланай медленно опустила руки. Тело дрожало мелкой дрожью. В темном оконном стекле под слабым светом лампы она разглядела отражение лица: сизый глаз стал черным, абсолютно угольным, как выжженная барсучья нора. Из-под века слезою тянулась тонкая струйка чего-то блестящего – не кровь, не мед. Деготь. Черная смола.

Кукла сидела на сундуке, неподвижная, с изломанной ногой, с распоротым, так и не зашитым животом. Улыбка ее стала шире. Намного шире, чем прежде, а из-под платьица выглядывал кончик полосатого пушистого хвостика.

Все на Севере знают: некоторые раны лучше оставлять открытыми – закрытые гниют изнутри.

Шаланай стала оболочкой. Живой куклой с чужими глазами. После той ночи сизый глаз навсегда стал угольной дырой, сочащейся смолой, – непрерывно, безостановочно. Когда она спала, подушка пропитывалась темной жижей, застывающей к утру коркой, похожей на засохшую кровь. Когда бодрствовала, приходилось собирать черные слезы в глиняную миску, выливать за порогом, где земля шипела и умирала от каждой капли.

На улицу она выходила, обматывая лицо тряпками – слой за слоем, как бинтуют гниющую рану. И глаза бинтовала – даже щелки между грязными полосками ткани не оставалось. Она прекрасно видела сквозь. Новым глазом. Тряпки пропитывались быстро – сперва становились влажными, потом чернели, потом начинали смердеть прелой листвой. Долго она не ходила. За водой, да, может, к пекарю. – Ведьма, – шептали за спиной в деревне. – Порченая. С духом спуталась. Хвост растет у ней.

Шаланай ковыляла сломанной ногой и все слышала. И знала – говорили правду. По ночам из-под рубахи вылезал хвост, длинный, пушистый.

Куклу больше не трогала. Боялась. Однажды попробовала взять игрушку в руки, и в голове взвился рой – не ос, нет. Шершней. Огромных, черных, с жалами из ржавых ножей. Они впивались в ее кожу изнутри и жгли. Грызлись в голове, как черви в лежалом яблоке. Все она видела угольным глазом.

Один старый Бурелай не шарахался от нее. Тот самый лодочник, что ногу перевязал. Почти уж и слепой, седой, с трясущимися руками. Из первой деревни еще, где Шаланай была не ведьмой, а просто калекой. Юным испорченным товаром.

Приходил иногда к ее двери в сумерках, когда солнце тонуло в реке, а мошкара слеталась на поселковые фонарики. Садился на ступеньку у порога. Никогда не просился войти. Шаланай выносила ему чашку с похлебкой из водорослей. Сидел, молчал. Порой что-то рассказывал.

– Знал я твоего деда, – говорил он, хлюпая беззубым ртом. – Хороший рыбак. Сети всегда полны. Чаек заговаривал, с русалками дружил. А умер глупо – запутался в тине и пошел на дно.

Шаланай кивала, хотя знала – врет. Не было у нее никакого деда. Ни деда, ни отца. Ничего не было, кроме сапога с медными пуговицами, кроме сломанной ноги, кроме ямы за огородом да плача мертвого ребенка.

– Что с тобою, девочка? – спросил однажды Бурелай, когда из-под повязки на лице Шаланай капнуло черной смолы, что и слеповатый лодочник разглядел.

Молчала. Но старик не унимался, продолжал приходить, расспрашивать. Как-то не выдержала. Обмолвилась. Про осиное гнездо в голове. Про куклу с распоротым животом и хромой ногой. Про хвост, что растет по ночам.

Бурелай слушал, качая головой. Потом сказал: – На подлунной горе в затворе хоронится черный журавль – старый Мудзин. Живет на камнях, спит на камнях, говорит с камнями. Камни отвечают ему на языке древнее, чем весь Север. Он поможет.

– Некому больше помогать, – хрипела Шаланай. – Только пустота с моим лицом.

Бурелай покачал головой:

– Завтра приду на рассвете. Соберешься – отведу к Мудзину, – и ушел.

Шаланай смотрела ему вслед – фигура, тающая в сумерках, силуэт, постепенно сливающийся с тенями. Из-под повязки закапало сильнее. В голове зажужжали осы. Кукла на сундуке оскалилась шире обычного.

Все на Севере знают: некоторые раны нельзя вылечить, их можно только посильнее замотать тряпками.

Солнце еще не встало, когда Бурелай постучал в дверь. Шаланай не спала. Твари в голове не дали. Всю ночь ползали внутри и скреблись.

Все на Севере знают: пчелы делают мед из цветов, а осы – делают боль из ничего.

Открыла дверь, замотанная тряпками, как обычно – слой за слоем. В месте, где должен быть глаз, ткань уже увлажнилась. Бурелай ничего не сказал, только кивнул и протянул посох – сучковатую ветку, очищенную от коры.

– Дорога неблизкая, – сказал он. – И подлунная гора крутая.

Шаланай взяла посох. Взвалила на спину узелок с едой – лепешка да фляга с водой. Ничего больше и не нужно тому, кто давно превратился в отголосок живого. Шли молча. Бурелай впереди, опираясь на трость из бамбука, она – сзади, волоча хромую ногу. За ними, невидимые, брели тени деревни – длинные, утренние.

На краю поселка, где последняя лачуга встречалась с лесом, Шаланай ощутила боль. Дикую. Сдавливающую, словно кто-то взял ее мозги в кулак и медленно сжимал. Осы внутри заметались, жужжание превратилось в визг.

«Куда? – возник в голове знакомый голос, голос куклы, хриплый, как треск рвущейся ткани. – Исправить? Ничего не исправишь!»

Шаланай встала, схватилась за голову. Палка и узелок упали на землю. Боль распирала череп изнутри, словно лили кипящее олово. За слоями тряпок, перед глазами, водоворотом закружились картинки: дорога, лес, яма, хвост, сундук, кукла, распоротый живот, могила за огородом, кровь на песке.

Все на Севере знают: когда в твоей голове живет чужой разум, он всегда хочет больше места.

Шаланай опустилась на колени.

«Вернись, – командовал голос куклы. – Вернись, или я натравлю всех. Каждую осу. Они разорвут твою голову изнутри. Сожрут ее, как перезревшую дыню».

Шаланай захрипела. Старик подошел, попытался поднять, но она оттолкнула его руку.

– Не могу, – прохрипела она. – Не дает. Не пускает.

Она медленно поднялась. Сама. Осока под ней вся пожелтела. Шаланай повернулась и, опираясь на посох, заковыляла обратно к деревне. С каждым шагом боль чуть отступала, а осы затихали.

Бурелай смотрел вслед. Видел, как она уходит – маленькая, обмотанная тряпками, хромающая, горбатая от боли. Видел, как с каждым шагом ее походка становится все более дерганой, неестественной, кукольной. Видел, как в рассветных сумерках из-под ее балахона на мгновение высунулось что-то длинное, полосатое и снова спряталось. Вскоре отвернулся и побрел к речной тропе один.

А Шаланай вернулась в дом. Кукла сидела на своем месте. Боль в голове притихла.

Пять дней она не выходила из дому. Ослабла. Смола текла из глаза уже непрерывно, заливая лицо, шею, грудь мелкими каплями. Все было липким, черным. Тряпки больше не помогали – пропитывались насквозь за час. А хвост рос – становился длиннее, пушистее, полоски ярче. По ночам выползал из-под одеяла и жил своей жизнью.

К вечеру пятого дня – когда и голод уже не ощущался, и тело казалось воздухом, легким и невесомым, – раздался стук. Три раза. Коротко. Властно. Так стучат те, кто уверен, что дверь откроют в любом случае. Стук повторился.

Шаланай не хотела подниматься. Не могла. Где-то в дальнем углу разума, еще не так сильно истерзанного осиными жалами, теплилась слабая надежда, что если она просто не встанет – стук прекратится, боль рассосется, как нарыв, и все кончится.

Но пошла. Кое-как. Тук. Тук. Тук. Ковыляние. Удар здоровой ноги, шарканье кривой.

Дверь открылась сама – она и не коснулась щеколды. За порогом стоял старик-кукольник. Тот самый. В синем капюшоне, закрывающем лицо. Костлявые пальцы, похожие на корни старой ивы. Только теперь Шаланай понимала – это не просто пальцы. Это на самом деле корни. Древесные, узловатые, черно-коричневые, сросшиеся в подобие человеческой руки.

– Мудзин, – выдавила из себя она, но это был не вопрос. Узнавание.

Он откинул капюшон. Лицо старика выглядело как на рынке: морщины, белые сальные космы, но не глаза – они теперь были круглые, яшмовые, бурлящие внутри. Как у куклы.

– Пять лет, – прошелестел старик, – пять лет терпела.

– За что? – прохрипела Шаланай. – За что мне было страдать так долго?

Старик покачал головой, яшмовые глаза помутнели.

– Дух должен созреть для исцеления, как плод на дереве. Сорвешь рано – останется горечь. Слишком поздно – найдешь только гниль. Исправить нельзя – можно только принять и отпустить. Пять полных лун, пять полных рек. Не раньше. Таков порядок вещей.

Шаланай стояла, как истукан. Черная смола все капала из-под повязки.

– Ты должна была любить ее. – Он ткнул в куклу, сидящую на сундуке. – Играть. Заботиться, как о ребенке.

Ребенок. Яма за огородом. Черный песок, земля, боль.

– А вместо этого ты тыкала иглой по ранам! – Каждое слово старика вбивалось в голову Шаланай, как острый клин. – Зашить пустую рану простой нитью? Ответить на боль болью?

Осы внутри головы зашумели – сначала тихо, потом все громче. Шаланай чувствовала, как они собираются в рой под ее черепом, готовые вырваться наружу.

– Я хотела исправить, – сказала она, и голос ее прозвучал как скрип несмазанных дверных петель.

– Бери. – Старик бросил перед ней ножницы и иглу. Ту самую: с ней она сидела над куклой пять лет назад. – Отрезай себе волосы, клади ей в живот и зашивай. Лечи. Заделывай раны.

– Я же хотела…

– Ты – это она, а она – это он, – говорил Мудзин, и голос его становился громче, глубже. – А он – это ты. Каждая боль, которую ты причинила им, стала твоей. Каждая рана, что ты нанесла им, открылась в тебе. Вы связаны. Всегда были связаны. – Мудзин ткнул костлявым пальцем в лоб Шаланай. – А ты знаешь, как горел тот маленький тануки, которого ты разглядела двадцать лет назад? Помнишь, как его сожгли в той яме с ветками? А ты знаешь ту боль, что испытывает зверек, когда горит его шерсть?

Все на Севере знают: чтобы исцелиться, нужно пройти через самую страшную боль.

Шаланай опустилась на колени перед сундуком. Взяла куклу. Та была теплой, почти горячей, как живое тело.

– Исправляй, дура. Лечи, – повторил Мудзин, стоя за ее спиной.

Воздух наполнился запахом мокрых камней.

Она отрезала ножницами клок волос, засунула в кукольный живот, вдела черную нить в иглу. Руки дрожали, смола из глаза капала на распоротый живот куклы.

– Не хотела зла, – прошептала она. – Просто хотела, чтобы ты была целой. Как я никогда не буду. Не хотела зла.

Первый стежок. Боль пронзила ее собственный живот, будто кто-то всадил раскаленную спицу чуть ниже пупка. Шаланай вскрикнула, но продолжила.

Второй стежок. Третий. С каждым движением иглы боль усиливалась, и Шаланай чувствовала, как что-то рвется в ее собственном теле – не снаружи, а внутри. Где-то там – под кожей.

Она шила и шила, не останавливаясь, даже когда кровь из пальцев начала смешиваться со смолой из глаза и капать на пол. Кукольное тело под рукой пульсировало все сильнее, становилось горячее, ощущалось совсем живым.

Последний стежок.

– Вяжи, – прошептал Мудзин за спиной. – Зубами нитку кусай.

Она сделала узел, поднесла куклу к лицу и перекусила нить. В этот момент боль взорвалась в голове. Шершни с осами, всем растревоженным ульем, ударили изнутри в кости черепа, в глазницы, пытаясь вырваться наружу.

Шаланай завопила – дико, нечеловечески. Так она орала, когда лодочник привязывал бамбуковые ветки к ее изломанной ноге. Руками срывала тряпки с лица. Черный глаз начал пульсировать, расширяться. Через секунду из него вырвалось что-то. Не осы, не шершни. Бабочки. Сотни, тысячи бабочек – с крыльями цвета индиго, сапфира, полуночно-синего, как капюшон Мудзина. Они хлынули из черной глазницы бесконечным потоком, заполняя комнату, закручиваясь вихрем под потолком.

Старик открыл окно, и бабочки устремились туда. В тихую ночь. К дорожным фонарикам.

Шаланай почувствовала, как пустеет голова. Как исчезает боль. Как тело наливается жизнью. С последней бабочкой что-то вылетело из ее глаза – маленькое, черное, похожее на потухший уголек: упало на пол и задымилось.

Кукла в руках вдруг стала твердой и затряслась, глаза засветились ярче. Треск. Хруст. Звон. Глиняная головка раскололась, как орех, разлетелась осколками. Тряпичное тело сжалось и… распалось золой, пыхнув в лицо. А на коленях Шаланай сидел теперь енот. Нет, не енот – тануки. Маленький, пушистый, с насмешливыми глазами-бусинами и полосатым хвостом, которым он вилял, как собачка.

– Наконец-то, – сказал он, и голос его звучал обычно, как журчание деревенского ручья. – Ты хорошая тюрьма, но пора на волю.

Одним прыжком он оказался на подоконнике, оглянулся. В его глазах было что-то странное. Почти человеческое. Тоска? Благодарность? Сожаление?

– Боль нельзя закопать, Шаланай, – сказал тануки обычным голосом. – Она все равно прорастет. А я прощаю тебя… – И он выпрыгнул в ночь и… исчез.

Шаланай сидела на полу, ошеломленная, оглушенная. Слабой рукой провела по лицу. Обычные ресницы, брови. Глаза. Впервые за пять лет она чувствовала лицо своим. Тело своим. Даже искривленную ногу своей.

– Некоторые раны должны оставаться открытыми, чтобы зажить, – произнес Мудзин, опускаясь рядом с ней на колени. – Некоторые могилы должны быть разрыты. Некоторые боли должны быть прожиты заново, чтоб наконец уйти.

Руки старика коснулись ее глаз. Пальцы-корни вплелись в плоть, словно прорастая сквозь нее. Боль, мгновенная и острая, пронзила ее – но чистая, прозрачная, не отравленная. Целительная. – За огородом, – прошептал Мудзин. – Под черным песком. Пора.

Шаланай все поняла. Медленно поднялась. Шаг за шагом, тяжело опираясь на стены, подволакивая ногу, вышла во двор. Лунный свет заливал огород, превращая все в серебро. Она дошла до дальнего угла, где земля была темнее. Опустилась на колени.

Все на Севере знают: мертвые дети плачут громче живых, пока не успокоятся. Пока им не споют.

Когда Шаланай начала копать голыми руками, первые утренние птицы запели в ветвях, а ее глаза, впервые за много лет, стали влажными не от яда, а от самых обычных слез.

Все на Севере знают: иногда исцеление приходит, если идешь навстречу своему самому темному страху.

Пусть копает. Пусть плачет. Пусть поет с птицами. Песни, которые никогда не пела вслух.

У края леса, где тропинка встречается с тенями, стоит маленький полосатый зверь. Смотрит. Ждет. Виляет пушистым хвостом.

В его глазах – отражение нового дня.

Ведь все на Севере знают: новый день не отличает тех, кто прожил самую темную ночь своей жизни. Он приходит для всех.

Родилась в Казани. Окончила факультет зарубежной филологии Казанского федерального университета. Выпускница литературных мастерских Creative Writing School (рецензенты Алексей Евдокимов, Роман Сенчин). Публиковалась в журналах «Пашня», «Идель».

Нормальные люди в деревню едут, чтобы слопать всю клубнику, натырить у соседей яблок и искупаться в речке. Ну, если не повезет – таскаться по огороду с лейкой. Зачем в деревню едем мы? Поздравить деда с тем, что он наконец изобрел машину времени. В каком дурдоме я живу.

Когда дед позвонил папе и ошарашил его радостной новостью, я сразу понял: все. Шарики за ролики, вызывай санитаров. Но папа, вместо того чтобы кинуться набирать номер скорой, стал расспрашивать, на каких частотах машина времени работает. И потом еще мне втирал этот бред: гамма-кванты, бета-штампы. Я уже не знаю, может, он тоже с ума сошел.

Вика сказала: «Сужу как врач, папа абсолютно вменяем». Ага, как врач. Она косметолог! К ней клиентки приходят: надуйте губы, сдуйте губы, вколите в лицо сыворотку из улитки. Не уверен, что Вика вообще часто видит вменяемых людей.

И вот уже третий час мы ехали в эту дурацкую деревню. Повезло только маме: у нее смена на майских. Интернета на трассе нет. «Наконец-то поживешь реальной жизнью, воздухом подышишь», – твердил папа. Каждый раз, когда он назидательным тоном заводит эту пластинку, у меня руки чешутся что-нибудь сломать. Дед целыми днями паяет свои проводочки, игнорируя существование внуков, – это ладно, а как я немножко порублюсь в «Геншин» – так сразу: «Матвей все время торчит в телефоне, мы для кого стараемся, родню собираем». А я просил?

Все сидели недовольные. Вика – потому что «не проявила осознанность и поддалась на манипуляцию чувством вины». Звучит заумно, а по факту папа сказал, что дед в ней души не чает, каждый день делами интересуется и просто не переживет, если любимая внучка не приедет посмотреть на его чудо-машину. Ага, как бы не так.

Витька злится, потому что у него обломалась вписка. Он на выходных должен был тусить на дне рождения одногруппника. Папа сказал, чтобы Витька выбирал: либо деревня и дед, либо год без денег на карте.

Больше всех был недоволен я. На меня папа просто наорал. Окончу девятый класс – и прямо на следующий день уеду, буду путешествовать автостопом. Прекрасно обойдусь один. Я все книги Керуака прочитал, мне этот мир абсолютно понятен.

– Пап, и все-таки, – в очередной раз затянула Вика. – Ты же адекватный человек.

Я громко сказал:

– Ха!

Вика запыхтела, как еж, когда в него тычешь палкой. Она всегда смешно пыхтит, когда злится. Иногда мы с Витькой специально ее доводим.

– Ты просто не можешь думать, что дедушка действительно изобрел машину времени, – продолжала она ласковым голосом.

Я понял: папа сейчас по сотому кругу начнет разгонять что-то про свои альфы и гаммы. И никуда я не денусь, потому что у меня даже наушники сели. А сели они, потому что никто не соизволил мне сказать заранее, что я, оказывается, обязан ехать к деду. У меня же своих дел нет.

– Вика, объясняю еще раз: в мире существует несколько видов электромагнитного излучения…

Я застонал и стать смотреть в окно. Кусты, кусты, кусты: кривые, косые, поломанные. В конкурсе на самый унылый пейзаж сегодняшний занимает первое место. Это вам не мчать в машине по узким улочкам Индии или солнечным трассам Калифорнии.

У меня стало подгорать от того, что я должен, как ребенок, сидеть в машине и слушать папины разглагольствования.

– Ну и бред же ты несешь, – сказал я громко.

Он что-то забубнил в ответ. В ушах у меня зашумело.

– Нет никакой машины времени и не будет ни-ког-да, – заявил я. – И ты это знаешь, и я это знаю, и все это знают!

В машине повисла тишина. Папа сжимал руль двумя руками, и костяшки у него побелели.

– Но мы все равно должны тащиться в деревню, которая нам на фиг не сдалась, и слушать твои… твои бредни!

Папа все еще молчал. Но я уже не мог остановиться, в моей голове как будто сломался спидометр. Скорость на нем росла и росла, и я понятия не имел, на какие кнопки нажимать, чтобы задержать красную стрелку.

– Никто их слушать не хочет, кроме деда, потому что он слетел с катушек. Но ты, конечно, этого признать не можешь! Ты же всегда все знаешь лучше всех!

– Матвей, хватит!

Какой-то частью мозга я понимал, что Вика права и меня вот-вот занесет на каком-нибудь повороте. Но тут стрелка в голове перевалилась в красную зону, колеса завизжали, и я окончательно потерял управление.

– Но если бы ты действительно знал все лучше всех, никто бы тебя из «Роспатента» не выгнал! Не сказал бы, что ты развиваешь бесперспективные идеи! Так и проработаешь теперь всю жизнь в «Вайлдберриз»! А мог бы!..

Дыхание перехватило. Папа упрямо молчал. Я попытался разглядеть выражение его лица в переднем стекле, но он смотрел прямо, на дорогу. – Ну и что ты молчишь?..

– Думаю, – после недолгой паузы ответил папа таким тоном, что сердце у меня упало, – над словами сына. Он тут меня кое о чем просветил.

– Лучше бы ты дома об этом подумал, – пробормотал я.

Я еще немного попялился в зеркало в надежде, что папа все-таки на меня посмотрит. Без толку. На душе было погано. Надо же было такое ляпнуть: всю жизнь в «Вайлдберриз». Папа и так переживает, что его поперли из «Роспатента». «А вот не надо было меня куда-то тащить против воли, все было бы нормально!» – снова попытался я разогнать внутренний спидометр. Не помогло, стрелка уныло болталась в начале шкалы.

Даже затылок у папы был расстроенным. Если бы сейчас мне сказали: получить дом на колесах или отмотать этот разговор назад – выбрал бы второе. А если бы дом на колесах и Шенген… Нет, все равно второе.

– Ты бы извинился, – шепнул, наклонившись, Витька.

– Ни за что!

Когда мы доехали до деревни, уже опустились сумерки. На улице было холодно. Ворота, дома, деревья – на все словно наложили неуютный синий фильтр. Я чувствовал себя виноватым и на всех огрызался. Папа покорно сносил мои остроты, и я уже не знал, что сказать, чтобы он перестал играть в молчанку. Лучше бы злился.

Дед ждал нас у двери в дом. На седых волосах – аккуратный пробор, одет в парадный серый пиджак. Сколько себя помню, он всегда нас в нем встречал.

– Наконец-то приехали, жду вас с утра, понимаешь! – радостно загудел дед. – Не поверите, что сейчас покажу. Это прорыв! Наша фамилия войдет в историю мировой науки!

Ну вот. Ни «как доехали», ни «что нового в жизни». И надо было ради этого отменять все планы, ехать, ругаться?

– «Кротовые норы» в космосе, цилиндр Типлера, космические струны… Это, конечно, полезно, но путешествовать во времени можно гораздо проще, – оживленно говорил дед. Тараторил он быстро, а шел медленно, тяжело, опираясь на палку с набалдашником в виде атома. – Вы же знаете, что такое гамма-кванты?

Мы молча переглянулись.

– Вам что, отец не объяснил?! – возмутился дед и залепил папе подзатыльник.

Про палку он при этом забыл. Я подался вперед, чтобы ее поймать, но та стояла как влитая. Я ткнул в атом пальцем. Палка качнулась, но равновесие удержала.

– Поработал с ее центром тяжести, – гордо сказал дед, с удовольствием глядя на мое изумление. Глаза у него так и блестели. – Про гравитацию-то вы знаете? Максим, ты же в пятом классе учишься?

Вообще-то я скоро перехожу в девятый. Но объяснять это деду бесполезно. Он имена наши запомнить не может, не то что возраст. А про гравитацию я знаю только, что из-за нее на голову Ньютону упало яблоко. Из принципа не учу все эти формулы, я не осел на веревочке. Не повезло гениальному деду с внуком. Или внуку с гениальным дедом.

К счастью, делиться познаниями о гравитации не пришлось: мы дошли до дедовского кабинета. Небольшая пыльная комната была заставлена кучами книг, разноцветными коробками с торчащими из них проводами, раскрытыми чертежами. У окна торчал заваленный бумагами письменный стол с одиноким георгином в горшке. Слабо пахло горелой проводкой.

– Беспорядок у меня, беспорядок… Времени не хватает на уборку, понимаешь, – бормотал дед, копаясь в одной из коробок.

– Ну, отец, прибор-то показывай! – ухнул папа и сразу стал очень похож на деда.

Я скосил глаза: папа улыбался. От сердца чуть отлегло.

– А вот он, родимый, – ласково, как про ребенка, заговорил дед, шебурша вещами в коробке. – Вот она, прелесть моя.

Заговорщицки улыбаясь, он достал… пульт от телевизора. Я аж слюной подавился. Растерялся даже папа. Он, конечно, старался выглядеть уверенно, но этот его взгляд я ни с чем не спутаю. Как будто щенка поманили котлеткой, но ничего не дали. И бедолага гадает: то ли это игра такая, то ли его и впрямь обманули.

Вика протерла очки, водрузила их обратно на нос и воззрилась на разноцветные кнопки. Потом хихикнула в ладошку и стала старательно кашлять.

– Да, Варенька, пыльно тут. Садись, садись, сейчас водички тебе принесу, – засуетился дед. – Толя, ты почему дочку не бережешь? Она замерзла, поди, понимаешь!

Вика смущенно уставилась в пол. Папа только посмеялся. Витька с умным видом разглядывал чертежи. Что бы понимал, он стеллаж из «Икеи» по инструкции собрать не смог.

Из кухни доносилось дедушкино ворчанье и успокаивающее, как шум поезда, тиканье часов. В окно за нами подглядывала, кажется, вишня. Я загадал – если она цветущая, значит, в будущем все у нас будет хорошо. Завтра проверю. Вот и машина времени.

Когда дед вернулся, мы, не сговариваясь, нацепили маски почтительного интереса. То ли он нас мастерски троллит, то ли и впрямь… того. Может, его еще можно вылечить? Найдем лучшего врача, оплатим клинику…

– Ну, внуки, смотрите внимательно, – торжественно сказал дед и снова продемонстрировал прямоугольный пульт с разноцветными кнопочками.

Я вгляделся в него пристальнее. Узкий, черный, матовый, размером чуть больше телефона. Стоп, а на круглых кнопках обозначены не номера каналов! «–15 мин.», «–30 минут», «–1 день…»… В левом углу пульта был маленький тусклый экранчик.

– Чем-то на «Тетрис» похож, – хмыкнула Вика.

Дед, кажется, наслаждался нашим недоумением. Смотрел на нас, как учитель, который дал классу задачку со звездочкой.

– Признаю, прибор несовершенный, – сказал он, разводя руками. – Требует большой доработки. Переносит только в прошлое. И разряжается быстро. Регрессировать будем с улицы.

Я сглотнул. Если честно, я думал, что он просто включит нам какую-нибудь старую запись и скажет, что это и есть путешествие в прошлое. Смотрите, детки, как зарождалась наша семья великих физиков. Еще не поздно взяться за ум и продолжить династию.

На улице стало еще холоднее. Дед велел мне вернуться и немедленно поставить чайник: «А то заболеете еще, понимаешь!» Наконец мы собрались вместе, глубоко вдохнули. Я с трудом сдержал нервное хихиканье.

Дед торжественно ткнул в синюю кнопку. Я невольно затаил дыхание, но ничего не почувствовал. Дом, вишня, забор… По-моему, все осталось прежним.

– Опять кабель отходит! А Сергеич говорил, все качественное, хоть атомный реактор собирай, – забубнил дед и принялся ожесточенно тыкать в пульт.

Толку не было. Я закатил глаза, игнорируя предупреждающий взгляд стоявшего рядом папы. Дед упрямо продолжал давить на бедную кнопку.

Бам! Меня ослепило вспышкой. Тело стало тяжелым и неповоротливым, как мешок картошки. Перед глазами замелькали, кажется, дни: небо розовело, голубело и снова погружалось во мрак, травинки под ногами съеживались и клонились к земле, белые цветки вишни сворачивались в нежные почки.

Когда это мельтешение остановилось, на улице снова было темно. Ногам стало мокро – вместо майской грязи на земле лежал черный снег. Я запоздало осознал, что вцепился в папину ладонь. Вот кошмар!

К счастью, моего позора никто не заметил. Все ошалело смотрели на деда. Он скромно потупил глаза.

– Перенеслись в прошлую неделю. Осмотритесь, только осторожно.

Мы побрели вдоль дома, втягивая головы в плечи. В горящем окошке было видно, как прошлонедельный дед сидит за своим столом и что-то старательно пишет, облизывая кончик ручки. Я тихонько подошел поближе, встал под открытой форточкой.

– Толя, все свои изобретения завещаю тебе и внукам, – медленно диктовал сам себе дед. – В том числе новоизобретенную машину времени. На вырученные от продажи средства купи Верочке духи «Ральпх Лаурен», Виталику – телефон без кнопок, а Мишу отвези в Диснейленд. Хорошая идея, а, Георгин Арнольдович?

Я вытянул шею, но никого больше в комнате не увидел. Дед гладил пушистый цветок георгина. Мне стало его ужасно жалко. И горло почему-то заныло.

– Хотя нет, – задумчиво сказал дед и что-то зачеркнул. – В Диснейленд лучше отвезти всех, чтобы не обижались и не ссорились. Семья должна быть дружной.

Кто-то коснулся моего плеча. Я вздрогнул, но это был папа.

– Осталось всего пять секунд, готовься.

Я кивнул и успел еще раз заглянуть в желтое окно. Дед уже ничего не писал, а задумчиво разглядывал георгин, беззвучно шевеля губами. На меня вдруг накатило нестерпимое желание сделать какую-нибудь глупость – ну хоть крикнуть в форточку что-нибудь смешное. Но тут снова полыхнуло белым, и небо стало стремительно менять краски, как при быстрой перемотке. Вот бы перенестись на тысячу лет назад – увидишь тысячу закатов за раз!

Когда все прекратилось, мы растерянно переглянулись. Точно всё? Мы в своем времени?

– Всё, всё, – успокаивающе закивал дед. – Видите, на экране написано: «Возвращение прошло успешно».

– О-фи-геть! – заорал я и кинулся его обнимать. Сердце колотилось как сумасшедшее. – Дед, ну ты гений!

– Точно гений!

– Как ты это сделал?

– Дедушка, это срочно надо патентовать, понимаешь, срочно!

– А мы вообще в любое время можем перенестись? И в прошлый век?

– Пойдемте завтра на концерт Кобейна?

– Да какой концерт, Витька, мы можем сделать так, что он не умрет!

– Ни в коем случае! – перебил нас дед.

Мы уставились на него во все глаза. Дед выглядел каким-то уставшим. Он побледнел и совсем тяжело опирался на свою палку. Папа посадил его на скамейку.

– Ни при каких обстоятельствах нельзя людей убивать, спасать, лечить, – тяжело дыша, перечислил дед. – Может случиться катастрофа! Кризисы, войны, понимаешь!

Прикрыв глаза, он принялся объяснять. Правда, я перестал его понимать уже на третьем предложении. Что-то про то, что процессы рождения и смерти запускают импульс в материю… Все-таки надо учить физику.

Потихоньку, поддерживая деда под руки, мы завели его в дом и усадили в постель. Вика принесла горячий чай. Макая в него овсяное печенье, дед продолжил.

– Перемещаться можно до 2000 года, дальше пока не настраивал. Видите, сейчас выбрано 23 апреля 2024-го? Сколько времени вы проведете в прошлом, зависит от заряда. Его осталось всего на одно путешествие, – постучал он по экрану на пульте. – Надо успеть использовать в ближайшие несколько часов. Заряд долго не держится.

– А как его пополнить?

– О-о-о, – махнул рукой дед. Кусочек размякшего печенья шлепнулся ему на рубашку. – Там целый алгоритм. Надо выключить, включить, ввести все пароли, подсоединить к зарядной станции. Очень сложная система. Зато никто, кроме Алексеевых, с этим пультом справиться не сможет!

Уставший и довольный, он откинулся на подушку и взял очередное печенье. Вика улыбнулась и стала чистить рубашку деда салфеткой.

– Раз такое дело, останемся на все майские, – предложил я. – Разберемся с этим суперпультом, еще в какое-нибудь время слетаем.

– А домашку ты с собой взял?

Я вскочил, чтобы треснуть Витьку за этот вопрос. Но тут дед громко охнул и схватился за грудь. – Сердце, – пробормотал он, прикрыв глаза.

Все тело у меня похолодело.

– Соберите вещи, едем в больницу! – крикнул папа, хлопая себя по карманам.

– А скорая?

– Да когда она приедет, сами отца в райцентр отвезем!

Вика высыпала на стол аптечку, заставила деда выпить несколько таблеток. Он был совсем белый, мокрый от пота. Мы закутали деда в одеяло, уложили на заднее сиденье. Рядом скрючился Витька. Вика села рядом с папой, и стало понятно, что я в машину не помещаюсь.

– Жди дома, позвоним!

Когда серая «девятка» пропала из виду, двор стал очень пустым. Я столько раз мечтал, чтобы папа не заставлял меня тащиться в очередную семейную поездку, – и вот. На душе было тяжело, словно это я виноват, что дедушке стало плохо. Головой я понимал, что ни при чем. Но вдруг мои мысли материализовались и принесли плохое? Вдруг я запустил этот импульс в материю?

Чтобы не думать об этом, я уставился в небо и стал шептать: «Только бы успели – только бы успели – только бы успели…» Откуда-то я знал, что отвлекаться нельзя, надо твердить без остановки, и все будет хорошо! Даже когда зазвонил телефон, губы тараторили: только бы, только бы… – Матюш, – сказал чей-то голос, кажется, Вики. —

Дедушка умер. Сердечный приступ.

Надо было что-то сказать, но ничего не шло в голову. Соболезную? Но так обычно говорят чужие. – Ты посиди дома, подожди нас. Найди пока в тумбочке… Хотя не надо, лучше поспи. Мы тут надолго.

Я зашел в дом, аккуратно прикрыл за собой дверь. Странно, но я не чувствовал грусти. Получается, я совсем не люблю деда? Если бы папа умер, я бы тоже ничего не чувствовал? Может быть, я вообще никого не люблю?

На тумбочке лежал пульт с разноцветными кнопками, значок заряда горел красным. Дед же не успел объяснить, как им пользоваться!

Я посмотрел на время: пять утра. Нет, из больницы они вернуться не успеют. Пульт сядет, и тогда пиши пропало, зря дедушка копошился в проводах и увековечивал фамилию Алексеевых.

Я осторожно взял пульт в руки. Он оказался тяжеленьким, как хороший молоток. Кажется, дедушка нажимал на синюю кнопку… Спину защекотали дорожки пота.

Комната осветилась белым и начала стремительно меняться. Открывалась и закрывалась занавеска, уменьшались стопки книг на письменном столе, сдвигались из одного угла в другой коробки, загорались разноцветные лампочки многочисленных приборов. На мгновение в комнате мелькнули все мы, потом остался один дед, который сновал туда-сюда со скоростью Флэша.

Чух! Все остановилось. Дед снова сидел за столом с ручкой в руке. Но смотрел не на бумагу, а на меня. «Как бы не случился приступ», – мелькнуло в голове.

– Э-э-э, привет, – осторожно помахал я деду рукой. – Ты это, не удивляйся. Работает твоя машина времени.

Для достоверности я помахал зажатым в руке пультом. Дед только глазами хлопал.

– Вот, перенесся из будущего, – неловко развел руками я. – Как дела?

Дед смотрел на меня непонимающим взглядом. Приплыли. Я взял со стола печеньку. Хоть поем, что ли.

– Мишка! – наконец улыбнулся дед и стал трясти мою руку. – Молодец! А почему один? Где Толя, где Варя с Вовкой?

– Да захотелось одному… Попутешествовать.

– Молодец! – снова похвалил дед и хлопнул меня по плечу. – Я всегда знал, что ты из них самый смелый, понимаешь. Кто ужей голыми руками ловил?

– Да ладно, это совсем не страшно было.

– А Вовка боялся, хоть и старше, – подмигнул дед.

Мне стало очень приятно.

– А объясни, как пульт заряжать, – хотел попросить небрежно, но голос дрогнул.

Дед нахмурил брови:

– А что, в твоем времени я вам урок не провел?

Что тут скажешь? Я отвернулся, стал разглядывать потолок. Паутины там!

– В моем времени мы… поссорились немного, – стал придумывать на ходу. – Я наговорил лишнего… Ты не думай, я не хотел тебя обидеть. Просто меня иногда заносит, ляпаю что-нибудь, потом жалею… Ну, ты тоже был не совсем прав!

Дед улыбнулся.

– Да уж, плавали, знаем… Сначала, понимаешь, от сына выслушиваешь, потом от внука.

– Да прям, – усмехнулся я. Чтобы папа – такой занудный, до скрежета зубов правильный – придумал что-нибудь обидное?

– Ой, сколько он всего говорил! – угадал мои мысли дед. – Как-то заявил, что я не реальным делом занимаюсь, а наивно верю в сказки. Потом угрожал, что сбежит матросом на испанский корабль – и поминай как звали.

А это даже покруче, чем автостоп! Интересно, со скольких лет берут на работу матросом?

Я уселся прямо на пол среди коробок. Интересно все-таки, зачем деду столько приборов? Вдруг здесь лежат не только машина времени, но и телепорт, устройство для невидимости, переводчик с языка животных? Дед задумчиво посмотрел на меня, на георгин, обвел взглядом комнату.

– Хочется поболтать, – смущенно улыбнулся он. – Хотя вроде знаю, что вы скоро приедете и будет время на разговоры.

В сердце кольнула иголка. Ничего, дед, мы еще наговоримся. Ты меня еще всему научишь! Только объясни сначала, как заряжать этот временной пульт.

– Сегодня, так и быть, устрою тебе индивидуальный урок. Но ты учти: это первый и последний раз.

– Почему это? – вскинулся я.

– Не стоит часто беседовать со знакомыми в прошлом. А с близкими нельзя видеться вообще. Ты перестанешь понимать, в каком времени должен оставаться.

В носу защипало. Что он такое несет? И с чего это я должен следовать его правилам?

– А хуже всего, прибор начнет путаться. Очень скоро ты застрянешь во временной петле.

И будешь вечно возвращаться – не потому, что надо, а потому, что не успел что-то сказать, – припечатал дед.

Захотелось убежать на улицу, под вишни. Вот же мы сидим вместе, вот лампа, печенье, недописанное письмо на столе. Вот дедушка заглядывает мне в глаза, и взгляд у него добрый-добрый. Сидит на стуле, сложив руки на коленях, как школьник, в бороде застряли крошки от печенья. Я хочу, чтобы и завтра он рассказывал мне про папу и свои изобретения, и послезавтра, и послепослезавтра!

Стыдно говорить, но я расплакался, как девчонка. Дед протянул мне носовой платок.

– Какая интересная реакция на путешествия во времени, – задумчиво пробормотал он, изучающе глядя на меня. – Наверное, это характерно для молодежи. Неустойчивая психика, понимаешь… Когда я успокоился, дед дал мне листок и ручку:

– Научу тебя пользоваться машиной времени. На слух не запомнишь.

– Дедушка, – перебил я неожиданно для самого себя. – Знаешь, я тебя очень люблю.

Дед страшно смутился. Покраснел, схватил какую-то машинку, стал крутить в ней колесики. Потом сказал с деланой строгостью, глядя на меня улыбающимися глазами:

– Не отвлекайся. Ты же знаешь, что такое гамма-кванты?

Гамма-кванты, гамма-кванты… Не пойму я ничего, папа столько пытался вдолбить это мне в голову.

– А обязательно с них начинать?

– Конечно! – Дед так замахал руками от возмущения, что выронил ручку. – Без них не поймешь, как машину времени использовать. А ее еще совершенствовать надо!

Черный корпус пульта блестел в свете лампы. Нет, нельзя, чтобы он так и остался украшением стола, семейной реликвией, сказкой, в которую никто не верит.

Я обвел глазами комнату, пытаясь прикинуть, сколько в ней лежит книг. Больше пятидесяти? Ста? Ладно, автостоп все равно светит мне только через год.

– Дедушка, а какие книги надо прочитать, чтобы разобраться в этих квантах? Только не говори, что все!

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Можно долго говорить о том, когда начался автофикшен и из какой травмы он растет. Какая боль «достойна» читателя, а какую лучше придержать при себе. Боль, травма, рана – все это и правда важно, едва ли не основополагающе в автофикциональной прозе. Так выворачивал рот в душераздирающем крике по Елене Эдичка в первом романе, так роман за романом вскрывает душевные гнойники Анни Эрно. И все же травма как таковая – недостаточное условие в задаче автофикшена. Это приставка, то самое «авто», но гораздо важнее поговорить о «фикшене». Потому что боль, и обида, и страх – и вся жизнь – предмет литературы, исходная точка, но они же – исходная точка и терапии. А путать терапию с литературой последнее дело. Роман Веры Богдановой – литература, и это не вызывает сомнений. Ее героиню зовут Верой, и ей досталась и судьба писательницы, и даже ее семейный фотоальбом, кадры из которого вошли в книгу. Из послесловия мы узнаем, что вымысла в филистерском понимании в книге нет совсем, есть только сжатый в тугую литературную пружину жизненный материал, пропущенный не только через саднящее сердце, но и через ледяной писательский разум. Пока ты себя жалеешь, литературы у тебя не получится. Шанс на нее появляется только при известной степени остранения, когда ты над схваткой, смотришь на себя как на другого, но знаешь о нем больше, чем кто бы то ни было. У Веры Богдановой это получается: она пишет от первого лица, тут было бы странно иное, но это первое лицо в отдельных сценах и эпизодах, совершенно как в Гидрометцентре, «ощущается как» третье. Начинающая (продолжающая?) писательница, маленький, а потом уже не очень маленький сын, нормальный, даже как будто слишком нормальный, муж – но есть нюанс. А потом – резиновые тапочки, трусы, халат, полотенце, принадлежности для ванной. Диагноз, который почему-то не могли поставить раньше, но поставили сейчас. Операция, не просто вся жизнь перед глазами – но большее: осознание необходимости принятия каких-то важных решений. И они будут приняты. Это – главная канва, сухая, репортажная. А есть другое – и это уже не столько автофикшен, сколько nature writing.

Фикшена здесь мало – это не то пришвинская проза, не то очерки Аграновского и Пескова. Впрочем, «авто» в главах о природе средней полосы и феномене дачи в советский и постсоветский периоды играет ключевую роль: это не просто природа, но взгляд на нее конкретного человека. Это не просто путь от электрички через лесок – но путь, который год за годом проходит героиня (которой, как мы помним, досталась биография автора). Это не просто бёрдвотчинг – но птицы, увиденные и услышанные в строго определенный и драматургически выстроенный момент. И велосипедные прогулки с сыном – не просто велосипедные прогулки, даже если сына в книге зовут по-другому. Жизнь, может быть, и бессовестнее литературы, но литература в умелых руках рисует перед читателем целую жизнь на двух сотнях страниц – так, что мы чувствуем, и верим, и живем и этой жизнью тоже. Заставить читателя не просто посочувствовать твоим беде или страданию – с этим прекрасно справляется и очерк, и пост в социальных сетях разной степени запрещенности, – но увидеть мир твоими глазами, услышать то, что ты хочешь ему рассказать, балансируя между перехватывающей дыхание узнаваемостью и чем-то совершенно новым, – это и есть работа художественной прозы. И какая, в сущности, читателю разница: было или не было, было ли в точности так или иначе, – если он читает и верит каждому твоему слову. Рассказать о своей жизни, описать до детских припухлых желез знакомые рощицы, дачные участки и продуваемые веранды – но при этом придать этому описанию стройную форму художественного вымысла так, чтобы читатель над вымыслом слезами облился – вот это уже задача со звездочкой.

Рассказчик в приемной врача раздраженно негодует на пациента по имени Амбруаз Матье, который не является на прием и задерживает остальных пациентов. К своему потрясению, он обнаруживает, что этот пациент – он сам и что запись была за двадцать минут до этого момента, а своего имени он не помнит. Бодрое начало в духе истории Грегора Замзы сулит историю с массой неудобств для главного героя и его окружения – и не обманывает. Профессия, семья, воспоминания о прошлом – все для героя остается на месте, но сакральная связка из двух слов, которая всю жизнь определяла его «я», исчезает. Этот на первый взгляд комичный и обескураживающий инцидент быстро перерастает в экзистенциальный кризис, ставя под вопрос саму природу личности. Амбруаз много размышляет о старости и потере памяти, особенно о забывании имен. Он считает возраст одним из «спорных даров» жизни и описывает собственный метод «испытания календарем» для определения возраста. Герой серьезно относится к потере памяти, видя в ней вызов собственной идентичности. Не станем лукавить – книг о поиске идентичности в последнее время выходит изрядно, однако все дело в том, как написана та или иная. Байи свое писательское дело знает. Главная тема романа – это взаимосвязь между именем человека, его идентичностью и памятью. забывание собственного имени вызывает у Матье кризис самоидентификации. Он воспринимает имя не просто как набор звуков, а как неотъемлемую часть себя, свою «крепость» и «балласт» – и борьба за возвращение имени становится борьбой за собственное «я». Ирония заключается в том (до конца предложения небольшой спойлер, если вы еще не читали книгу, можно пропустить и продолжить читать рецензию со следующего абзаца), что в итоге он приходит к выводу: это не он забыл свое имя, а имя «забыло» его – и это уже ведет к добровольному отказу от него и обретению новой, безымянной идентичности.

Утрата имени беспокоит героя не только сама по себе, но и в связи с темой деменции. Герой осознает, что его болезнь может быть проявлением старческого маразма, как это произошло с его матерью. Реакция окружающих на его «недуг» – от жалости до неловкости и подозрения – подчеркивает общественное отношение к проблемам пожилых и их потере контроля над собой. Амнезия становится проверкой и для самого Амбруаза, и для окружающих его людей. Друг Гастон развивает теорию о тривиальных и исключительных именах. Жена пытается помочь своими методами. Врачи сперва настроены скептически, а потом выстраивают на этом случае целые научные теории – сама идея «борьбы» за имя и попытки «выдрессировать» память звучат драматично, но не лишены горькой иронии.

«Отрыв» – это история о жизненной инерции, предзаданных, а иногда и просто навязанных ролях и минимально необходимом условии человеческой свободы.

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Орнитологу Семену идет пятый десяток, и он уже два года тяжело переживает смерть жены. Более того, у Семена начались проблемы с руками. Не помогают ни врачи, ни психологи; тогда дети решают отправить отца к целительнице в далекую деревню Малые Озерки. Казалось бы, затея безумная – Семен так и думает. Однако, как и бывает, именно встреча с Дарьей, которая умело балансирует между сертифицированной медициной, психологическими манипуляциями и вроде бы даже ведьмовством, меняет его жизнь. Но вскоре оказывается, что у Малых Озерков есть свои темные, мистические тайны: в лесу, говорят, пропадают молодые люди; там живет нечто.

Новый роман Алены Селютиной – история о проживании горя, которое, стоит ему накопиться, воплощается физически (и речь вовсе не о мистической составляющей романа, хотя о ней тоже, а о болезни главного героя – по больше части психосоматической). Автор показывает разные стадии жизни после утраты и, более того, как бы крутит этот граненый кубик, постоянно демонстрируя иные варианты горевания, или, если говорить шире, борьбы с внутренними демонами. Которые, быть может, порой правы – или нет. Самое сложное – понять. Каждый герой, кроме разве что пса Птенчика и его хозяйки, здесь надломлен по-своему: сын Семена неудачлив в любви и слишком ответственен по отношению к работе, дочь погрязла в семейных делах, целительница Дарья хранит собственные тайны и скрывает рубцы на сердце. Все это складывается в общую картину, где одни действуют мудро, другие – импульсивно. Но все проживают эмоции очень по-человечески. С трудом, не как супергерои. Впрочем, лейтмотив романа – не столько само горевание, сколько попытка оставить прошлое за спиной, не позабыв о нем. Иначе утянешь себя в бесконечную пучину, или, вернее, в озерный омут, вокруг которого в деревне сложилось так много легенд. Селютина, впрочем, любит сквозные метафоры. Эта – далеко не единственная.

«А леса у нас тихие» – психологическая семейная драма, которая за счет герметичности – единства и локации, и времени, здесь нет масштабных вставок-флешбэков, – ощущается невероятно концентрированной и атмосферной. В отличие от, например, «Мутных вод» Селютиной, выстроенных по иной структуре. И конечно, такое единство места и времени, говоря терминами, простите, классицизма, помогает задать особую атмосферу: текст буквально дышит постепенно убывающим летом: чай из самоваров, цветущие луга, ночная гроза, лесные тропы, восходы и закаты, знаменующие жизнь и смерть нового дня. А значит – маленькое возрождение каждого из нас. Ведь, как подмечает Семен, закат – время подводить итоги, а рассвет – строить планы и дышать разливающейся надеждой. Проблема только в том, что непрожитое горе наполняет жидкой, чернильной тьмой, и рассветов больше не бывает – одни закаты.

Справиться с этим невозможно без работы над собой. Кардинальной. Ломающей собственные убеждения с хрустом костей. И без порой случайных, но судьбоносных встреч. С хорошим финалом – здесь автор себе не изменяет.

Чарли Дей – сын часового дел мастера. Однажды ночью отец при достаточно странных обстоятельствах покидает лавку «Темный час» и завещает ее сыну, взяв клятву не нарушать два главных правила: принимать всех посетителей после полуночи и не брать с них больше определенной платы… Так Чарли открывает для себя мир фантастических клиентов, нелюдей: от оборотней до стивеновских пиратов и самой смерти. И начинает задавать еще больше вопросов об отце, которого намерен найти, отправившись на изнанку мира, в вотчину всего волшебного…

Не совсем правильно классифицировать роман Маши Сафоновой как городское фэнтези, лучше назвать его викторианской сказкой о поиске себя и осмыслении понятия «человечность». Юный герой, как ему и полагается, узнает чуть больше правды о мире, поймет чуть больше правды о себе и столкнется с чуть большей правдой об окружающих, так что классические эмоциональные качели взрослеющего юноши, но без трагических перегибов, обеспечены. Вообще, «Темный час» – текст по-доброму ироничный, в этом смысле то кэролловский, то пратчеттовский. Автор в целом хорошо жонглирует «викторианщиной» и ее производными не в мрачном ключе (никакого темного тумана и культа траура!), а скорее в эстетическом, даже несколько мультяшном. И это выделяет текст в череде уже приевшихся псевдоанглийских сеттингов: то готических, то стимпанковых, то мрачных.

Манера Сафоновой отчасти напоминает манеру Джаспера Ффорде: она по кирпичикам разбирает английский литературно-сказочный канон и населяет свою волшебную страну (которая в британском книжном сознании всегда существовала рядом с реальной) всевозможными героями-камео: от персонажей артурианы до слепого Пью, белого кролика и даже принца Гамлета Датского, то есть, простите, Даацского. Весь этот пестрый набор персонажей сперва просачивается в лавку часовщика, а после шахматная доска переворачивается, и вот уже герой отправляется в классический квест по волшебной стране. С весьма, правда, предсказуемой концовкой – но это не портит увлекательного юношеского аттракциона.

В мире «Змееловов» люди живут бок о бок с ужасными, хищными змеями. Огромными. С ногами. С ногами! Они – источник всех бед: нападают на города, пожирают людей, распространяют аспидову лихорадку… Однако у их яда, добытого из сердца, есть полезные, чудесные, целебные свойства – именно его и пытаются добыть Змееловы… Главный герой, изуродованный Риви с двумя пальцами на правой руке, покидает Юг и отправляется на службу к пограничникам в земли Севера. Теперь его долг – охранять людей от змей. Но так случается, что Риви влюбляется в своего майора, Акиру Фрост. И тут начинается череда неприятностей и приключений, связанных, конечно, со змеями, ядом, болезнями, а еще – чужими обычаями.

После уютных «Кота и корейца» Ася Фуллер радикально меняет направление – экшен, мочилово, выживание. Короче говоря, все как мы любим. Сложно однозначно определить жанр текста: это фэнтези-боевик с легкими азиатскими мотивами, где, однако, есть явные намеки на элементы постапа – мол, герои рассуждают о некоторой Земле, которую пришлось покинуть из-за бесконечных войн, и были на той Земле железные птицы и прочие чудеса… Так что пространство для спекуляций есть, хотя информации предательски мало, и разбросана она по эпиграфам (но автор, говорят, планирует расширять мир в эту сторону чуть позже). «Змееловы» прекрасны тем же, чем фильмы со Шварценеггером, Ван Даммом и Джеки Чаном: плотной событийностью, харизматичными героями и нескончаемыми передрягами, через которые волей-неволей приходится прорываться. А еще здесь есть динамичная любовная линия – тоже весьма брутальная, не излишне романтичная; зато настолько полная харизмы обоих персонажей, что половину текста думаешь: «Да когда же вы уже поцелуетесь!» Точнее, радикальнее: «Когда же вы уже переспите!»

Впрочем, отдельное наслаждение романа – это сеттинг. Полные чудовищ и опасностей, «Змееловы» смотрятся как «Властелин колец» Питера Джексона, но жестче, суровей и с феноменальным количеством рептилий – качественное динамичное фэнтези, в котором Фуллер, однако, не забывает о психологизме. Но и не дает героям заскучать. Читателям – тем более.

Конец 90-х, родители отвозят подростков Игната и Инку в лес на шашлыки и оставляют их там. Дети думают: заблудились, потерялись. Правда куда суровее – их отправили в лес как в старой сказке; а то слишком отягощают жизнь, а у отца еще проблемы с нелегальным бизнесом. И вот брат с сестрой оказываются в странной избушке, где живет жуткого вида старик в темных очках. Какое-то время они живут там просто так. В Игнате копится злоба, в Инке – надежда на возвращение родителей, и оба они постепенно теряют память. Старик оказывается колдуном, стражем на границе живых и мертвых, царем и богом странного леса, и предлагает Игнату стать своим учеником, чтобы получить силу – такую, какой все позавидуют, даже батя с его криками и тумаками. Сможет ли Игнат пройти все испытания, научиться контролировать боль, превращаться в волка, сражаться с лешими? Получит ли то, чего хочет? И выдержит ли это его сестра, больше всего мечтающая вернуться к маме?

Дебют Алены Хопер издатели продают как микс «Слова пацана» и русских народных сказок, и это, пожалуй, самое правильное позиционирование. Маргинальная эпоха 90-х здесь в нужных пропорциях смешана со фольклором: события в реальном мире постоянно перекликаются – как минимум мрачностью и суровостью – с происходящими в волшебном лесу, куда попали главные герои. Тут есть и мужская версия Бабы-яги в образе Наставника-колдуна, и всевозможная жуткая нечисть от русалок до упырей, и живая вода (а к ней в пару мертвая), и сундуки, наполняющиеся одеждой мертвецов, и заблудившиеся дети, оставленные на съедение волкам… Иными словами, Хопер старается переосмыслить максимум вещей – от образов до сюжетных тропов. Впрочем, есть в сюжете что-то от «Маугли» – в том смысле, что детей отделили от социума, предоставили лесу, самим себе, собственной злобе. Только воспитывать их взялись другие хищники. Точнее, другой хищник, тоже когда-то бывший простым человеком, – тот самый Наставник. Вот и ему интересно наблюдать за этой сказкой о возможном развоплощении – ведь злоба вкупе с желанием получить силу никогда ни к чему хорошему не приводила; или, быть может, Игнат сумеет резко перейти на иную волшебную тропку и, напротив, переродиться?

«Потерянные дети» – роман-метафора о дисфункциональных семьях и домашнем насилии: именно в таких и вспыхивают первые очаги чумы, которая поражает новые поколения – такие, какие потом называют потерянными; не создающие, а присваивающие и разрушающие. И так – пока порочный круг не порвется. Главное захотеть его порвать, а не сотворить себе чумного кумира – Игнат на этом обожжется. Конечно, сказочные образы – лучшие проводники для таких тем. Но стоит посмотреть на книгу пристальнее, и окажется, что причиной всех бед становится постепенно копящееся внутри отдельно взятых людей зло… И вот уже дети своего времени, как Игнат, озлобленные, некому не доверяющие, желающие чувствовать свою абсолютную силу и власть над всем, рождают таких же. Куда они смогут привести своих детей? Только на берег мертвых – уж никак не живых. И круг снова замыкается. Хопер изображает две параллельные трагедии: взрослую, между отцом и матерью героев, в реальном мире, и детскую, помещенную в сказочную среду. Акцентируя внимание на деталях, порой ускользающих от каждодневного внимания (монеты в карманах, бьющиеся статуэтки, недобрые, завистливые взгляды), прописывая объемных персонажей разного возраста, автор добивается своего. Доказывает: проблемы есть у всех поколений, каждое – надломлено, озлобленно, неправильно. Просто борются все по-разному: молитвами, матом, эскапизмом, кулаками. Даже столетний Наставник не исключение – не просто так весь текст его преследует таинственный внутренний голос.

А последние страницы книги – уже не сказочные, не социальные. Это финальный булгаковский аккорд – философский и на первый взгляд жестокий; но, если задуматься, самый справедливый.

Родился и всю жизнь живу в Москве. Профильное образование – связи с общественностью, которые и стали основной сферой деятельности. Но желание писать и интерес к общественным процессам, культуре и спорту приводили меня в разные издания как автора. Публикации выходили в «Свободной прессе», на портале Sports.ru, в старейшей спортивной газете «Советский спорт».

В настоящее время – колумнист издания «Росбалт».

Уже семь лет веду авторский телеграм-канал.

В нем можно прочитать о многом – от впечатлений от театральных премьер до советов по кормлению уличных птиц и от событий мировой политики до баек про любимое «Динамо».

Бабушка была верующая, но при этом нельзя сказать, что сильно воцерковленная. Пыталась соблюдать посты, но в семье, где никто не соблюдает, это сложно. Особенно во времена дефицита продуктов, когда слово «купить» уступало место слову «достать».

Вот на Пасху надо было достать яйца, сто штук на две семьи, чтобы покрасить. Зачем столько много? А вдруг больше их не будет. Как и стирального порошка. Кончились запасы начала 90-х, кстати, уже в XXI веке.

Кроме яиц, надо было купить кулич, тогда она назывался «Кекс весенний». Потом все собрать и пойти в Леоновскую церковь освящать. Я увязывался с бабушкой, мы стояли в очереди практически до метро «Ботанический сад». Однажды я в этой очереди попросил бабушки купить крестик. Кажется, я к тому времени был уже крещен, хотя крестили меня поздно, уже в средней школе. Не знаю почему, но, видимо, чтобы я сам все осознал.

Еще у бабушки была почерневшая старая и очень дешевая, как я сейчас понимаю, икона Николая-чудотворца. Небольшая, без оклада. Поэтому помещалась она за банками с крупами и доставалась только по каким-то неведомым мне тогда случаям. И быстро убиралась обратно, чтобы никто не видел. Других икон в доме не было.

И почему мне тогда не показалось странным, что икона не висела в красном углу, а пряталась за банками с крупами? Хотя если бы я спросил, мне бы, наверное, ответили, что ее некуда вешать. Квартира маленькая, хрущевка, а обитало четыре человека, да и еще коты. Бывало, что один, а бывало, что два.

Когда к бабушке приходили соседки, часто разговоры уходили в детство. Из них я и узнал, что бабушка окончила пять классов бывшей церковноприходской школы, а учитель мог за непослушание огреть линейкой.

И это на меня производило большее впечатление, чем рассказ о том, что ее мать с отцом и брата с семьей сослали в Сибирь. Ее рассказ был коротким – продавали клубнику, а было нельзя. И никто, в том числе моя мама и моя тетя, не сомневались в этой версии. Ну да, еще же из школьной программы я помню про раскулачивание.

Как-то бабушку нашла ее подруга детства, с которой они росли в деревне Парфеньково, что под Яропольцом и рядом с усадьбой Гончаровых, куда ездил свататься Пушкин. Но бабушка такие подробности, может, не знала, может, забыла, поэтому не рассказывала.

Так вот, баба Клава жила в соседнем районе, бабушка к ней пару раз ездила, она к нам нет, потому что у нее были больные ноги. Так что дружили они в основном по телефону. И бабушка всегда удивлялась, как она ее нашла.

Уже сейчас я бы тоже задался вопросом о том, почему баба Клава нашла бабушку только после окончания советской власти, будучи на пенсии. В советское время ведь были адресные бюро, а бабушка никуда не скрывалась, поэтому и искать ее было не надо.

Чаще бабушка стала ходить в церковь, когда возле метро «Свиблово» поставили деревянную часовню. Служб в ней, видимо, практически не было, но бабушка ходила ставить свечки.

А когда я ее спросил, почему она не вступила в партию, она ответила, что верила в Бога. И вот тут, как я сейчас понимаю, надо было цепляться за ниточку и тянуть.

Но ни я, ни другие родственники не потянули. Почему? Ну потому, что действительно ее мать с отцом могли раскулачить. Мать вернулась, а отец так и остался в Сибири. Но Сибирь кажется таким собирательным образом. Потому что это могли быть и степи Казахстана, и Воркута, пока мне не удалось узнать.

А в 2003 году бабушка умерла. Умерла, так никому и не рассказав многого. Возможно, не смогла сформулировать, возможно, тяжелая жизнь, война и репрессии научили ее не доверять даже самым близким, а возможно, она боялась заставить переживать нас.

Уже позже люди, которые составляли списки жертв репрессий, сказали в ответ на мою историю про выращивание клубники, что в этом надо покопаться.

И вот они накопали…

Шишова Прасковья Ивановна, Шишов Александр Иванович, Шишова Мария Степановна… База данных «Жертвы политического террора в СССР».

То есть понятно, что арестовали и сослали, как говорила бабушка, в Сибирь не за клубнику.

Дальше искать было сложнее. Я нашел и запросил номер архивного дела, но начался ковид и режим самоизоляции, поэтому с поездкой пришлось повременить. Зато появилось время покопаться в интернете.

И вот совершенно случайно через название деревни Парфеньково я нашел житие новомученика дьякона Николая Цветкова. Тут я понял, что, к сожалению, в таких публикациях даже одна опечатка может помешать найти правду. Если бы не пандемия, я бы вряд ли углубился в поиски просто из-за отсутствия времени. А такой поиск правды может поменять в человеке многое.

В публикации на одном из сайтов РПЦ было сказано о семье Шишаевых, что, скорее всего, опечатка. Потому что все данные говорят о Марии Шишовой, невестке моей прабабушки Прасковьи Ивановны. Все они жили рядом, а бабушка иногда мимоходом говорила, что кто-то из ее родственников был старостой в храме, куда они ходили. И вот так я выяснил, что в житии святого речь идет о той самой родственнице, а именно жене бабушкиного брата.

Уже потом я узнал, что об этом факте не знали даже ее дети. Они пытались получить архивные документы, добиться реабилитации, но, как ни странно, удалось только второе. Настоящих причин ареста и ссылки они не знали. То есть мать с отцом не признались им, что пострадали не за клубнику, а за веру. И вот тут, как никогда, явно начинаешь понимать, что главной целью репрессий были даже не количественные планы, а желание посеять страх. Такой страх, чтобы даже дети не знали, через что пришлось пройти ссыльным.

Дьякон Николай Цветков первый раз был арестован в 1918 году, в 1923 году его арестовали вновь. Причем обвинили в подстрекательстве к убийству толстовца Семенова. На том основании, что его жена ездила к дьякону за советом. Убийцей оказался односельчанин Семенова, который отомстил толстовцу за домогательства к жене.

Цветков же, как сказано, в приговоре почитался в Волоколамском районе за святого и критически отзывался о толстовце. В итоге это сочли подстрекательством к убийству, дали 10 лет лишения свободы и написали статью в «Правде».

Отпустили дьякона по амнистии в 1929 году. Идти ему было некуда, и он пришел к церковному старосте в Парфеньково. Это прознал председатель сельсовета Василий Юдин, который и доложил куда следует.

Позже из весьма скудных архивных материалов я узнал, что семью Шишовых отбили односельчане, учинив буквально бунт. Потом это стало поводом приписать им агитацию против колхозов и религиозную пропаганду. Но в 1931 году арестовали только Цветкова и случайно оказавшуюся в Парфеньково насельницу уже закрытого в то время Бородинского монастыря Прасковью Булееву.

Тогда Цветкову и Булеевой дали всего три года за распространение слухов о пришествии антихриста. После освобождения он в Парфеньково уже не вернулся и поселился в Волоколамске. Там его арестовали еще раз в 1937 году, и 26 сентября его приговорили к расстрелу, а через день приговор привели в исполнение на Бутовском полигоне.

Вся эта долгая история показала, что именно односельчане спасли от репрессий мою бабушку, ибо в 1931 году она была еще школьницей и могла оказаться либо в ссылке с семьей, либо в детском доме. Потому что за Шишовыми пришли уже в начале войны, несмотря на то, что Волоколамский район стал одним из главных мест, где Красная армия вступила в бой, чтобы не пустить немцев к Москве. Бабушка уже была на трудовом фронте и рыла окопы. Возможно, в Дубосеково, где бой приняли герои-панфиловцы.

И вот отстоять верующую семью, старосту храма односельчане уже не смогли, поэтому они отправились по этапу. Бабушка говорила, что в Сибирь, но ведь это такое общее наименование места для ссыльных.

Как бы там ни было, не вернулся только прадед Александр Владимирович. Прабабушка Прасковья Ивановна застала смерть Сталина в Москве, в бараке города Бабушкина, сейчас это московский район Свиблово, где жила с семьей моей бабушки.

Знал ли кто, откуда она пришла и за что туда попала? Наверняка нет, потому что говорить боялись. А те, кто знал, боялись найти и проведать. Как та самая баба Клава, с которой моя бабушка дружила в детстве. Уже после распада СССР она возобновила общение с подругой, чья семья была репрессирована. Надо сказать, что бабушка ее очень любила, а я ее совершенно не осуждаю. Никто не представляет сейчас, как повел бы себя в такой ситуации.

Мы ничего не знаем о том, как жили люди, которые пострадали за веру. Есть много свидетельств того, как жили диссиденты, которые были интересны зарубежным радио и газетам. Они выпускали мемуары, прозу, радиопрограммы, но до нас практически не дошли свидетельства тех, кто не отрекся от веры даже в лагере.

Единственные источники – житие святых, то есть новомучеников, но этого очень мало и касается тех, кто погиб за веру и был погребен в общих могилах в разных очень страшных до сих пор местах бывшего СССР.

Вся отечественная литература построена на описании судьбы маленького человека. Буквально от Федора Достоевского до Эдуарда Лимонова. Если себе представить такой сборник, то издать его надо с вырванными страницами. На них должны были бы быть рассказы и повести об обычных и часто даже неграмотных людях, которые, несмотря на все испытания тюрьмой, пронесли эту веру. И многие из них не могли пойти в церковь, потому что боялись потерять работу и зарплату, на которую кормили детей.

Интересный, но очень страшный феномен, требующий осмысления, заключается в страхе, который был у этих людей и тогда, когда бояться уже стало нечего. Почему бабушка прятала старенькую иконку даже тогда, когда могла без всякой конспирации ходить в церковь?

Я долго думал о том, как найти сведения о председателе сельсовета Василии Юдине, который сдал своих односельчан НКВД. Ничего я о нем не нашел, но, честно говоря, особо и не искал. Может, он сгинул в лагерях, может, построил успешную карьеру… Его поступок известен и нашел свое место даже в житии святого. Это и есть для него самое большое наказание.

Пытаться найти его родственников я передумал. И не только потому, что это требует сил и времени. Просто я не знаю, что сказать им при встрече. В конце концов, за своего отца, деда или прадеда они не отвечают. Правду же они могут и не хотеть знать. Тогда ведь это тоже своего рода наказание.

Простил ли я Василия Юдина? Это сложный вопрос, на который у меня нет ответа. И это как раз главный вывод из всего моего небольшого расследования в пандемию. Раньше, когда я читал, как дети жертв репрессий ищут палачей и доносчиков, я этим восхищался. Теперь – не восхищаюсь.

Дело в том, что дьякон Николай Цветков, когда его обвинили в распространении слухов об антихристе, сказал: «Разбирая настоящее положение в стране, можно отметить два признака пришествия антихриста на землю. Первый – это появление ненависти друг к другу. Часто можно слышать, когда человека осудили на восемь лет, не сожаление о нем, а такие, например, выражения: “Мало, надо бы осудить на десять лет”. И второй признак – совершенно пропала любовь друг к другу».

И вот эти слова оказались для меня не менее важными, чем восстановление истории семьи. Тем более что они были сказаны не на проповеди, а на допросе. И именно так Николай Цветков боролся с тем страхом, который сеяла советская власть среди верующих, поэтому он ее и не боялся. Как верующий человек, считавшийся святым среди прихожан, он не боялся и смерти.

Вряд ли можно говорить именно о прощении председателя сельсовета, написавшего донос на своих односельчан. Тем более история в принципе уже все рассудила. Но желание отомстить или спрятанное внутрь зло будут выращивать ненависть, а не любовь к ближнему.

Так что, если вдруг мне случайно встретятся потомки Василия Юдина, я процитирую им слова Николая Цветкова. А то, что вера и любовь победили ненависть и страх, они и так знают, потому что антихрист, несмотря на упоминания на допросах в НКВД, так и не пришел.

Прозаик, критик, редактор. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького, семинар Олега Павлова, позднее – Андрея Волоса.

Организатор Форума молодых писателей «Липки» (2019–2021), мастерских для писателей в АСПИР (2022–2024). Публиковалась в журнале «Знамя» и сетевом издании «Прочтение».

К роману, который не пытается понравиться, но все равно залезает под кожу, претензии формулировать особенно трудно. «Археологи» Вячеслава Ставецкого – как раз из таких книг. С одной стороны, в нем вроде бы есть все, что способно отпугнуть нетерпеливого читателя: замедленный темп, скрупулезно описанная узкопрофессиональная среда и герой, который большую часть времени всматривается, сомневается и спотыкается о собственные умозаключения. С другой – отложить роман, дочитав до середины, оказывается почти невозможно, хотя сюжетных крючков автор, кажется, и не расставлял.

Ставецкий – археолог и альпинист, и это чувствуется по тексту, но не так, как обычно бывает с так называемой профессиональной прозой. Он не пытается щеголять знанием материала. Археология здесь – не экзотика и не декорация, потому что сам текст устроен как раскоп, причем не только исторический: одновременно исследуется и прошлое, и человек позднего времени, живущий среди культурных отложений, идейных обломков и чужих, часто уже мертвых смыслов. Ставецкий снова – после романа «Жизнь А. Г.» 2019 года – демонстрирует склонность к антропологическому, почти экспериментальному взгляду на судьбы и социальные роли.

Есть одна сцена, которая невольно прокручивается в голове во время чтения: когда в «Сталкере» Андрея Тарковского камера плывет над водой, а мы слышим женский голос, читающий фрагмент Апокалипсиса. Ничего не происходит, но напряжение нарастает. И мы понимаем, что пространство само по себе что-то знает. Степь в «Археологах» устроена схожим образом. Она наводнена тенями прошлых империй и кочевых цивилизаций: в ней история просвечивает сквозь настоящее.

В романе есть эпизод противостояния демонстрантов и ОМОНа, которое главный герой Герман видит в окно, и настоящее вдруг превращается в античность: тут и «подобие македонской фаланги», и «батальная сцена из фильма про античные времена». Историческая перспектива сразу смещается, создавая обобщение: так уже было, и, в общем, ничего не поменялось. Если и поменялось – то совсем чуть-чуть.

Именно поэтому роман так часто возвращается к мотиву звездного света: «многие звезды уже умерли, но посылают нам свой свет сквозь время и расстояние». Эта фраза – центральная метафора текста: прошлое как свет мертвого источника, который по-прежнему влияет на живых. А история – это повторы и ошибки. История не учит и не воспитывает, она лишь накапливается, как культурный слой, в котором современный человек копается, не вполне понимая, что именно ищет.

Но если во временных отрезках наслоений много, то сюжет на первый взгляд кажется простым: экспедиция, раскопки, совместный быт в полевых условиях. Но книга строится не вокруг находок, а вокруг пребывания людей – друг рядом с другом и рядом с прошлым. И у этого пребывания есть свой неспешный ритм: копать, фиксировать, спорить по вечерам у костра или отмалчиваться, скучать и веселиться, пьянствовать, конфликтовать и мириться и при этом находиться в постоянном движении. И постепенно становится ясно, что главный конфликт разворачивается в самих героях, которые работают с прошлым профессионально, но не умеют с ним жить.

Каждый из них показывает свой способ отношения ко времени, телесности, идеологии и смыслу жизни. Например, шофер и повар Юра кажется самым незаметным и спокойным участником экспедиции, но его сдержанность оказывается формой внутренней дисциплины: мы узнаем, что, будучи в плену на Кавказе, он принял ислам. Он – единственный, в ком есть жесткая внутренняя вертикаль.

Жеребилов – недоучившийся агроном, по описанию хмурый и тяжелый. Он познал мир исключительно через физическое существование. Именно к нему обращается студент Герман с одним из важных для него вопросов, а Жеребилову остается только ответить: «Старики только притворяются, что много знают. А на самом деле никто и ничего. Ну, или почти никто. А большинство так и умрет детьми, притворяясь». Он прожил большую часть жизни, но так и не понял, напрасной она была или нет.

Володя – человек, который легко подстраивается под любые условия и сам порой задает тон этим изменениям. Он был философом, буддистом, жил во Франции, но в нем ничего не оставило значительного следа: в его личном культурном слое не нашлось места артефактам.

Табунщиков – один из ключевых персонажей, коммунист с глазами «мудрой стареющей ящерицы» и душа всей команды – несет в себе много находок прошлого, многие из которых он не способен по-настоящему понять.

Бобышев – руководитель экспедиции, но его власть скорее функциональная. Он отвечает за дисциплину, безопасность, быт, распределение обязанностей и понимает, что коллектив держится на компромиссах. Но только благодаря ему экспедиция вообще возможна.

Со всеми ними в одном «Археобусе» едет Герман, центральная фигура книги. Он не бунтарь и не конформист, а человек, который все время оказывается «между»: между городом и степью, родителями и возлюбленной Машей (с которой он знакомится по ходу романа), университетом и физическим трудом в экспедиции. Его счастье в хуторе Чекалин, где герои застревают надолго, описывается как герметичное. Герману важно не развитие, а остановка времени, фиксация мгновения, в котором история наконец перестает требовать ответа. В этом смысле он – антигерой исторического романа. Он не продолжает линию отца-историка, высказывающего парадоксы о новом Чингисхане, а как будто уходит в сторону, в телесную, частную, «малую» жизнь. Но именно эта попытка бегства и делает его трагическим персонажем.

Образ его возлюбленной Маши вводится в текст демонстративным авторским жестом. Автор не столько описывает ее, сколько проговаривает сам механизм восприятия: мужской сговор, совместное созерцание, коллективный взгляд. Таким образом, роман не маскирует объектность героини, а делает ее осознанным приемом. Однако Маша не сводится к функции «видимой». Ее биография – особенно рассказ о сбежавшем с молодой полячкой отце-археологе, горах и несбывшемся маршруте к обсерватории – вводит в роман тему унаследованной утраты. Маша живет не только с любовью Германа, но и с чужой, не прожитой до конца жизнью отца – с его невоплотившимися мечтами, которым уже вряд ли суждено воплотиться. В этом она близка к археологам: она несет в себе прошлое как травму, а не как часть профессии.

Сам автор в «Археологах» не растворяется в тексте, но и не доминирует над ним. Это фигура присутствующего сознания, близкая толстовской традиции: он допускает субъективность, но не навязывает выводов. Его ирония мягка, его дистанция – больше этическая, а не эстетская. Примечательно, что он позволяет себе даже условное отступление: «если бы автор не был так увлечен романом об археологах…». Это не игра, а признание границ, ведь мир больше текста.

Отдельно можно говорить о названиях глав. От «Степного волка» с очевидной отсылкой к Герману Гессе до deus ex machina – с отсылкой к античной трагедии. Но если у Гессе – кризис европейского интеллектуала, то у Ставецкого – русский вариант разорванной идентичности, где интеллигентность, сила, варварство и рефлексия сосуществуют одновременно, а не диалектически.

Итого. «Археологи» – роман о невозможности выйти из истории, о жизни в постоянном сосуществовании с мертвыми голосами, идеями и формами. Археология – не историческая наука, а судьба: мы все вынуждены жить среди обломков, иногда не различая, что из них – фундамент, а что – руина. И в этом смысле роман не предлагает утешения, но дает редкое сегодня ощущение глубины времени, в котором человек – всего лишь временный свидетель.