Из малой гостиной мы вышли почти одновременно. Специально подстраиваться под шаг графа я не стремилась, но Хавершем поднялся, опираясь на набалдашник трости, ровно через пару секунд после меня. На пороге мы поравнялись и дальше пошли по коридору, шагая почти в ногу.

По длинной галерее первого этажа мы двигались молча. Глухой стук деревянной трости Хавершема мерно отдавался от дубовых панелей стен, скрадывая шорох моих юбок. Этот старик не задавал вопросов, не пытался нарушить тишину светской болтовней, и за одну эту сдержанность я была ему благодарна.

Лорд Ярмут появился в широком арочном проёме совершенно неожиданно. В его пальцах покачивался бокал с недопитым рейнвейном. Рядом с ним застыл лорд Хэмфриз. Как хозяин дома, он сохранял непроницаемое лицо, словно его давно перестали удивлять эксцентричные выходки гостей, но при виде нашей пары его брови едва заметно дрогнули.

Ярмут подобной деликатностью не отличался. Его цепкий взгляд скользнул по складкам моего платья, перекинулся на невозмутимого Хавершема, затем снова вернулся ко мне и замер. В этом секундном движении глаз угадывалось всё: мгновенная вспышка подозрительности, попытка угадать, что связывает столь странную пару, и глухое раздражение, которое всегда делает умного противника вдвойне опасным.

Хавершем прошествовал мимо него, даже не повернув головы, его ледяное высокомерие наглядно показывало, как старая и очень знатная аристократия игнорирует присутствие тех, кого считает ниже себя по рождению. Я же одарила Ярмута и Хэмфриза улыбкой — ровно той температуры, какая предписывалась этикетом для утреннего приветствия, — и направилась к лестнице.

Но не успела моя нога коснуться нижней ступени, как из-за мраморной колонны стремительно выдвинулся мистер Элсворт. Его круглое лицо сияло суетливым оживлением, обычным для провинциальных джентльменов, готовых сглаживать любые неловкие паузы.

— Граф! — Элсворт беспардонно перехватил старика за локоть, увлекая к окну. — Буквально два слова насчет судьбы нового канального законопроекта…

Хавершем остановился, медленно перевел взгляд на пальцы Элсворта, лежащие на его сукне, и тот отдернул руку так, словно обжегся.

— Мой дорогой Элсворт, — насмешливо произнес граф, и его голос разнесся по холлу. — Судьба каналов в это время года волнует исключительно уток. Оставьте ваши чертежи для заседаний Комитета, а мне позвольте откланяться, здешняя атмосфера пагубно влияет на мои старые суставы. Слишком уж душно стало в Холтон-парке со вчерашнего вечера.

Оставив оскорбленного в лучших чувствах Элсворта стоять у подоконника, старик повернулся к парадной лестнице. Я сделала несколько шагов вслед за ним, и в этот момент из глубины анфилады вышла хозяйка дома, окруженная лакеями.

— Погода сегодня на удивление сухая, господа, — звенел непреклонный голос леди Хэмфриз, не оставлявший присутствующим выбора. — Пряный эль уже ждет во дворе. Полагаю, всем нам пойдет на пользу немного свежего воздуха перед обедом.

Она действовала единственно верным способом. Несчастный случай на охоте — он и есть несчастный случай, господа. Сырость, туман, оступившийся конь. Бывает. Жизнь продолжается, и лучшее, что можно сделать с оцепенением — это вынести его на ноябрьский холод и развеять движением. Гости в холле зашевелились, потянувшись к вешалкам за пальто и плащами.

Пользуясь поднявшейся суетой, Хавершем чуть наклонился ко мне через резные дубовые перила.

— Полагаю, сегодня за обедом общество узнает о нашей помолвке, — едва слышно проговорил он, сжав пальцами набалдашник. — Любопытно будет посмотреть, у кого из этих столичных чистоплюев первым случится несварение от хороших новостей.

Мне стоило большого труда сдержать улыбку. Не меняя равнодушного выражения лица, я лишь едва заметно наклонила голову в знак согласия.

Старик удовлетворенно качнул подбородком: иди, мол, девочка, отдыхай. Он медленно пошел вверх по парадным ступеням, а я развернулась и направилась в обход холла, к малой лестнице в конце галереи. Оттуда было гораздо ближе до моих комнат, и меньше риска столкнуться с Дауманом.

Быстро миновав первый этаж, поднялась по нешироким ступеням и оказалась в коридоре западного крыла. Здесь не было парадного блеска, шаги тонули в ковровой дорожке, а из окон открывался вид на задний двор. Дойдя до конца перехода, я свернула к своим покоям.

Джейн открыла дверь спальни прежде, чем я успела протянуть руку к латунной ручке.

— Всё в порядке, миледи, — выдохнула она едва слышным, заговорщицким шепотом, делая шаг назад. — Ни одного звука за стеной. Почти сразу после вашего ухода лакей мистера Даумана заходил в его покои. Вышел злой, бормотал, что хозяин вчера так нализался портвейна, что даже до кровати не дополз. Будить его не стал, только сапоги с него стащил.

— Хорошо, — ответила я.

— Вам нужно что-нибудь особенное, миледи? — Джейн уже семенила к гардеробу. — Я слышала, леди Хэмфриз собирает всех во дворе на прогулку.

— Да. Подай редингот и теплые перчатки.

Джейн помогла мне накинуть подбитое мехом сукно. Я застегнула пуговицы и поспешила вниз.

Когда я спустилась на широкое каменное крыльцо, внутренний двор Холтон-парка уже заполнялся гостями. Пахло горьким торфяным дымом, прелой листвой и — из-под дощатого навеса у каретного сарая — густым, сладким ароматом подогретого вина с корицей и гвоздикой. Двое лакеев в ливреях черпали вино из большого медного котла, над которым поднимался густой пар. Третий слуга с явным трудом закреплял на брусчатке старинный деревянный кронштейн с натянутой веревочной сетью. Мелкие серебряные монеты уже лежали аккуратными столбиками вдоль каменного парапета.

Старинный куриный турнир.

В ноябре загородная Англия не баловала разнообразием развлечений, и хозяйка дома сделала ставку на проверенную забаву. Разумеется, живую птицу заменяла круглая деревянная мишень, в которую нужно было попадать тяжелыми кожаными шарами или бросать кольца на веревках. Эта старомодная, шумная игра отлично подходила, чтобы разрядить вчерашний кошмар, а азарт исключал любые неудобные расспросы.

Спускаясь по каменным ступеням, я заметила Дика, он стоял у дальней стены конюшни, возле коновязи. Рядом с ним замер Норт. Оба моих охранника выглядели мрачнее грозовой тучи. Для людей чья профессия молчать и не выдавать себя ни единым движением, это был скверный знак.

Я плавно изменила направление и пошла через двор, делая вид, будто меня заинтересовала старая каретная телега в углу. Они заметили моё приближение, но не сделали ни шагу навстречу, продолжая стоять в тени навеса. Стало ясно: новости паршивые, и свидетели нашей беседе не нужны.

— Дик.

— Миледи, — он сделал полшага вперед, разворачиваясь плечом так, чтобы его массивная фигура полностью закрыла меня от остального двора. — Вчера вечером я остался в конюшне с местным старшим грумом.

Я ждала, глядя на потемневшие от сырости доски навеса.

— Лошадь, с которой лорд Грэхем свалился… её осматривали, — едва слышно продолжил Дик. — Под самым крылом седла, там, где подкладка прилегает к живой коже, нашли шип. Маленький, с хвойную иглу. Из тонкого железа. При обычном осмотре не заметишь, если специально пальцами под попону не полезешь. При ходьбе он не мешал, но стоило всаднику плотно сесть в седло и пустить коня галопом…

— Хозяин велел конюхам держать язык за зубами, — тихо добавил Норт, не поворачивая головы и контролируя галерею первого этажа. — Но парень этот, признал во мне земляка и выболтал по секрету.

— Лошадь была не Грэхема, — закончил Дик. — Его собственный гнедой захромал накануне вечером. Ему вывели сменную из хэмфризовских денников. Ту, которую приготовили для вас, миледи. Каурую.

Всё внутри на секунду сжалось в тугой узел. Шип предназначался мне? Меня хотели убить? Или только припугнуть, заставив искать защиты у тех, кто сильнее? А может, графиня Уэстморленд рассчитывала на «удачное» падение, которое не лишило бы меня жизни, но сделало бы калекой, обеспечив Дауману идеальные обстоятельства стать моей добровольной и очень заботливой сиделкой, получив взамен сломленную женщину и доступ к её капиталу без лишнего шума?

От количества хлынувших мыслей в висках неприятно закололо, и я заставила себя сделать глубокий вдох, загоняя подступающую головную боль обратно.

— Хорошо. Спасибо, Дик, — мой голос прозвучал на удивление ровно. — Будьте осторожны и оружие держите при себе.

Я повернулась и пошла обратно через брусчатый двор к играющим гостям. Привычная светская маска легла на лицо сама собой — стоило леди Мортон обернуться в мою сторону, как мои губы сошлись в вежливой улыбке. Никто из тех, кто здесь находился: ни Ярмут, ни графиня Уэстморленд и прочие, — не должен был догадаться, что я только что узнала истинную цель этого «несчастного случая».

Турнир тем временем развернулся со всей подробной, граничащей с абсурдом серьезностью, с какой английские джентльмены берутся за любые глупые игры. Полковник Черч первым взвесил на ладони кожаный шар и, свирепо насупив седые брови, запустил его в деревянную мишень шагах в двадцати. Снаряд пролетел мимо, с глухим стуком отскочив от каменной кладки. Черч тут же объявил, что прицел намеренно испорчен, а правила придумывал сумасшедший. Братья Честер переглянулись, синхронно пригубили вино и подошли к черте. С молчаливой методичностью они оба уложили свои снаряды точно в кольцо, что произвело на дам куда большее впечатление, чем вся брань полковника.

Леди Джерси, кутаясь в соболью муфту, отошла чуть в сторону с бокалом вина и наблюдала за мужчинами — так опытный букмекер оценивает шансы лошадей перед финальным заездом. Мисс Прескотт неожиданно оказалась на удивление меткой; ее бросок пришелся точно в цель, отчего барышня тут же залилась румянцем под строгим взглядом своей тетушки.

— Какая досада, что мистер Дауман пропускает это зрелище, — леди Джерси лениво повернула голову к стоявшему рядом Элсворту. — Я была уверена, что он попытается превзойти полковника. Его слуга утром уверял, будто у хозяина мигрень, но право слово, в его возрасте ссылаться на головную боль после трех бокалов портвейна — это почти неприлично.

— О, полагаю, причина куда прозаичнее, дорогая леди Джерси, — подхватила Эстер, стоявшая чуть ближе к крыльцу. Она намеренно повернулась в мою сторону, ловя взгляды шепчущихся дам. — Наш мистер Дауман просто потерял всякий стимул к победе. Зачем джентльмену утруждать себя прыжками на холодном воздухе, если та, ради чьего взгляда он так старался в последние дни, демонстрирует ледяное равнодушие?

Несколько стоявших рядом дам согласно прикрыли рты муфтами. Я даже не повернула головы, продолжая разглядывать двор, хотя внутри шевельнулось ехидное удовлетворение, только я знала истинную причину его внезапного отсутствия.

Лорд Гренвиль, до этого стоявший поодаль у каменного выступа, медленно пошел вдоль галереи, лениво попыхивая своей глиняной трубкой. Он двигался так неторопливо, словно просто искал место, где вирджинский табак не будет мешать дамам, но остановился в двух шагах от меня.

— Вы не находите, миледи, что здешние забавы слишком… прямолинейны? — негромко произнес Гренвиль, не поворачивая головы, но чуть сместившись так, чтобы закрыть меня от ветра. — Никакой интриги. Каждый целится в одну и ту же утку.

— Возможно, джентльменов привлекает именно предсказуемость результата, милорд, — отозвалась я, глядя на Черча. — В наше время — это редкая роскошь.

Гренвиль мягко усмехнулся, выпустив колечко дыма.

— Предсказуемость скучна. Куда интереснее наблюдать за той редкой птицей, которая меняет траекторию полета в самый последний миг. И улетает невредимой, оставляя охотников ни с чем.

— Для этого птице нужно иметь очень хорошее зрение.

— О, я уверен, что у некоторых прекрасных птиц зрение острее, чем у королевских соколов, — он, наконец, повернулся ко мне, и в его глазах блеснул едва уловимый интерес. — Главное — не забывать смотреть вверх, леди Сандерс. Ветер на высоте бывает обманчив.

— Лорд Гренвиль! — раздался совсем рядом звонкий, намеренно оживленный голос Эстер.

Она отделилась от группы дам у крыльца и подошла так стремительно, словно давно караулила этот момент. Её лицо лучилось притворной беззаботностью, но взгляд, скользнувший по мне, был острым как бритва.

— Мистер Элсворт утверждает, будто вы обещали показать ему те новые чертежи паровых машин, что вам привезли из Манчестера, — Эстер быстро сократила дистанцию и коснулась пальцами сукна на рукаве Гренвиля. — Он ищет вас по всему двору. Идёмте же, без вашего мнения они там окончательно переругаются.

Гренвиль едва заметно нахмурился, но приличия требовали подчиниться. Он вынул изо рта трубку, коротко поклонился мне и позволил Эстер увлечь себя в сторону галереи. Напоследок она бросила на меня торжествующий взгляд, уверенная, что ловко прервала опасное уединение.

Я осталась одна у каменного выступа, глядя на тающий в холодном воздухе дымок вирджинского табака. Слегка повернувшись, я оглядела притихший после шпильки Эстер двор, мысленно фиксируя расстановку сил.

Хавершем вышел к самому разгару забавы, когда над двором уже стоял отчетливый дух подогретого вина и пряностей. Старик царственным жестом принял бокал из рук лакея, оперся на парапет и замер, созерцая прыгающих джентльменов, будто случайно заглянул в зверинец.

Чуть дальше у самых конюшен, Ярмут держался подле Хэмфриза. Они вели какую-то неспешную беседу о налогах на верфи, но я постоянно ловила на себе его холодный взгляд, который он бросал поверх плеча своего собеседника.

Когда сумерки начали сгущаться, кольца убрали, а промозглый норфолкский туман окончательно пробрался под подкладки тяжелых пальто, компания потянулась в дом.

Я намеренно задержалась у самого входа, делая вид, что поправляю завернувшуюся манжету перчатки, и наблюдала за входящими. Ярмут вежливо пропустил вперед леди Мортон, на секунду замешкался в дверях и мазнул по мне быстрым взглядом. Графиня Уэстморленд, шедшая следом, словно вспомнив что-то важное, тут же увлекла хозяйку дома в противоположную сторону.

Еще во дворе я отметила, что они с Ярмутом сегодня демонстративно избегали друг друга. За весь день они не обменялись ни единым словом, ни разу не взяли бокалы с одного подноса и даже стояли в разных концах площадки. Слишком идеальное, слишком отрепетированное равнодушие для людей, которые еще вчера шептались в кулуарах.

Обед накрыли в большой столовой. Вся первая перемена блюд уже была выставлена: в центре дымилась глубокая супница с густым каштановым супом, вокруг неё на плоском плато лежали куски запеченной оленины под брусничным соусом, тушеные фазаны и маринованная по-норфолкски сельдь. Гости неторопливо передавали друг другу соусники и наполняли тарелки.

— Ваша меткость сегодня поразила всех, мисс Прескотт, — Элсворт улыбнулся девушке через стол, разламывая теплую булочку. — Полковник Черч был уверен, что кольцо улетит в кусты, но вы заставили его признать поражение.

Барышня густо покраснела, уткнувшись в салатную тарелку, а её тетушка, горделиво выпрямила спину:

— У моей племянницы множество скрытых талантов, мистер Элсворт. В загородном доме её отца в Беркшире они с братьями часто предавались подобным забавам.

Мужчины согласно загудели, одобряя успехи девицы. Лакеи в это время бесшумно двигались за спинами гостей, наполняя бокалы темным портвейном. Полковник Черч, дождавшись, пока слуга отойдет, пригубил вино, задумчиво покачал его в хрустале и негромко заметил:

— Хороший порто. Грэхем всегда хвалил эту марку, говорил, у Хэмфриза лучший погреб в графстве.

Слова полковника упали в тишину столовой. Натянутая улыбка Элсворта замерла, леди Мортон осеклась на полуслове, а хозяин дома едва заметно дернул щекой, уставившись в собственную тарелку.

Разговор сразу же не заладился. Атмосфера мгновенно стала гнетущей. Хэмфриз и его супруга еще пытались держаться с безукоризненной ровностью, которая дается только людям с железным хребтом, но было поздно. Мистер Элсворт предпринял три отчаянные попытки исправить положение и завести речь о грядущей сессии в Палате общин, но его слова угасали, не находя отклика. Сам Черч после своего замечания окончательно замкнулся и ел молча, словно отбывал повинность. Леди переговаривались едва слышным шепотом, аккуратно выбирая выражения, точно ступали по тонкому льду.

Дауман, нашедший в себе силы спуститься к обеду, по обыкновению устроился напротив меня. Он сидел непривычно прямой, бледный до синевы, и за весь час едва прикоснулся к запеченной оленине. Слухи о его ночном «бесчувственном пьянстве» благодаря прислуге уже разошлись по Холтон-парку, поэтому соседи по столу его не донимали, изредка бросая сочувственные взгляды на человека, так жестоко пострадавшего от избытка портвейна.

Обед тянулся невыносимо долго. Когда лакеи, наконец, принялись разносить следующую перемену блюд, я потянулась к своему бокалу с водой. Перстень графа, сидевший на моем пальце слишком свободно, слегка скользнул и отчетливо ударился золотым боком о хрусталь.

Тонкий звук в вымученной тишине столовой прозвучал пугающе громко. Леди Мортон, сидевшая справа от меня, машинально опустила глаза на мою руку. Затем взгляд перевела ее соседка, за ней следующая, и едва начатые разговоры оборвались окончательно, а в комнате вновь повисла звенящая тишина.

Массивная золотая печатка с потемневшим гербом и глубокой гравировкой была видна слишком хорошо. В Норфолке этот перстень знали многие. Столичные гости могли не понять, что это за вещь, но здесь, за этим столом, достаточно было взгляда лорда Хэмфриза, чтобы остальные всё сообразили по его окаменевшему лицу.

Графиня Уэстморленд знала этот перстень прекрасно. Она смотрела на мою руку долгую секунду, затем ее взгляд медленно перетек на Хавершема, а после снова вернулся ко мне. Негласный вопрос, который никто не решался облечь в слова, буквально физически давил на присутствующих.

Нарушить это молчание никто не посмел бы, и тогда Хавершем неторопливо поставив свой бокал на скатерть, слегка подался вперед, забирая себе всё внимание стола.

— Кольцо сидит неудобно, Катрин? — с небрежной уверенностью, с какой произносят самые беспощадные вещи, осведомился Хавершем. — Что ж, боюсь, нам придется отдать его ювелиру, чтобы уменьшить ободок. Мои первые две супруги были куда дороднее и не отличались подобным изяществом, и прежде менять размер не требовалось. Но для вашей тонкой руки фамильное золото старых графов слишком велико.

Бомба взорвалась без единого звука. Именно так рушатся империи в приличном обществе — без криков и пальбы, просто через внезапную, оголенную паузу, после которой воздух в помещении становится густым и осязаемым.

Полковник Черч открыл было рот и тут же захлопнул его, точно выкинутая на берег рыба. Мистер Элсворт стремительно побагровел, а затем стал бледнее полотна. Маленькая, трогательная мисс Прескотт вдруг просияла такой искренней, незамутненной радостью, что тетушка наверняка с силой наступила ей на ногу под столом, заставив пискнуть.

Лорд Гренвиль застыл. Его лицо окаменело, и только резкое движение желваков да побелевшие костяшки пальцев, стиснувших ножку бокала, выдавали, каких усилий ему стоит сохранить это неподвижное выражение под прицелом чужих глаз.

Эстер, напротив, не сумела полностью справиться с собой. На её лице на миг промелькнуло искреннее изумление, которое тут же сменилось злорадным облегчением. Она поспешно опустила глаза к тарелке, пытаясь скрыть довольную улыбку.

Ярмут не изменился в лице. Лишь его взгляд на мгновение задержался на графине Уэстморленд, словно он пытался понять, что именно только что произошло.

Дауман судорожно повернул голову к графине Уэстморленд, смотрел на неё в упор, ища подсказки или приказа, словно напроказивший и напуганный слуга. Но графиня не удостоила его даже взглядом — она смотрела прямо на меня. Её лицо оставалось спокойным, являя собой шедевр светского самообладания. Ни один мускул не дрогнул, ни одна жилка на шее не выдала истинных чувств. Выдержав затяжную паузу, она медленно улыбнулась. Это была тонкая, идеально выверенная улыбка, предписанная правилами хорошего тона в подобных обстоятельствах.

— Дорогая, — произнесла графиня, и её голос прозвучал, как хорошо натянутая струна. — Хоть какое-то радостное известие в эти печальные дни. Позвольте от всего сердца поздравить вас обоих.

Это было исполнено гениально. Тон правильный, слова безупречные, ни одной фальшивой ноты. И всё же в этой улыбке крылось то, чего я никогда не видела у нее прежде — едва заметное усилие. Ей приходилось заставлять себя улыбаться там, где раньше это происходило само собой.

После слов графини словно прорвало плотину — стол немедленно зашумел, зашевелился, ожил. Поздравления посыпались наперебой, со смесью обязательного восторга и скрытого ошеломления, которую английский свет производит с механической исправностью. Дамы переглядывались, обмениваясь торопливыми, хищными взглядами, судорожно пытаясь сопоставить этот факт с тем, что им было известно, и сделать первые выводы.

— Ах, как это… неожиданно, — вымолвила одна из норфолкских соседок, и в этой короткой фразе читался весь будущий светский сезон.

— Поздравляю, Хавершем, — без тени улыбки бросил Черч, и это прозвучало скорее как скупое одобрение старого солдата, чем как комплимент.

— Что ж… — пробормотал Элсворт, так и не найдя в себе смелости встретиться со мной взглядом. — Это весьма… весьма оригинально.

— Вы повторяетесь, Элсворт, — негромко осадил его Хавершем и принялся за свое жаркое с умеренным удовольствием и абсолютно невозмутимым видом человека, которому никому ничего не нужно объяснять. Только в уголках его глаз, там, где залегли глубокие морщины, пряталось мальчишеское торжество. Он нанес удар именно тогда, когда нужно, и судя по едва заметному блеску в глазах, произведенный эффект его вполне устраивал.

Я же неторопливо взяла бокал и сделала глоток. Перстень снова едва заметно съехал по пальцу вниз, но я не стала его поправлять.

— Коллинз жалуется на уголь, — сообщила Мэри, не отрывая взгляда от своей тетради.

Она сидела у самого края стола, пристроив чернильницу на деревянной подставке, и кончик её гусиного пера мерно поскрипывал по плотной бумаге.

— Говорит, последняя партия сырая, жар неровный, и если так пойдёт дальше, говяжьи пласты будут выходить из печи не сушёными, а варёными. Я велела Хэнкоку разобраться, он проверил склад и выяснил, что в одном из углов крыша течет.

— Пусть сходит к кровельщику, — отозвалась я, намазывая масло на поджаренный хлеб. — Не хватало ещё, чтобы из-за дырявой кровли у нас печи встали.

— Вчера сходил, тот обещал сегодня выйти, — с улыбкой ответила Мэри. Она достала из-под тетради клочок серой промокательной бумаги, бережно прижала его ладонью к свежим строчкам, затем перевернула страницу. — Мисс Эббот просила передать, что новый поставщик овощей пока держит слово. Овощи везут чистые, гнилья нет. А вот новые женщины в разделочном цеху режут пласты слишком толсто. Она уже дважды делала им замечание, но безрезультатно.

— Пусть поставит их рядом с Барнсом. Он доходчивее объясняет.

— Хм, — хмыкнула Мэри. В цехе к повадкам старшего мастера все давно привыкли, и его громовой бас никого не удивлял. — Барнс объясняет доходчиво, но очень громко. После его вчерашних наставлений одна из женщин швырнула фартук и уволилась.

— Барнс орёт на всех одинаково, невзирая на пол и возраст. — Я отпила кофе из тонкой фарфоровой чашки. — Скажи мисс Эббот, что пусть выберет из новеньких одну самую понятливую, добавит ей шиллинг к недельной плате и поставит её в пример остальным. Пусть смотрят, как нужно работать ножом.

— Мешочки, — продолжала Мэри, листая свои записи дальше. — Мистер Хейс сообщил, что последняя партия холста пришла с браком. Нитки редкие, равенсдук совсем худой, и масло при пропитке сразу уходит насквозь. Он просит либо заменить поставщика, либо брать ткань вдвое плотнее.

— Я напишу Эдварду. Пусть разберётся сам со своими ткачами, он прекрасно знает, что нам нужно для флотских паёв. А Хейсу скажи, что пока не придёт новая партия, пусть складывает в двойной слой, счет за издержки выставим Эдварду.

— Хорошо. — Мэри прижала к свежей строчке клочок бумаги и закрыла тетрадь. — Миледи, я вам здесь нужна?

— Нет, и… Мэри, ты отлично справляешься. Как мама? Брат?

— Всё хорошо, — лицо Мэри заметно посветлело. — К вечеру на прилавке ни корочки не остается, выпечку разбирают охотно. И… кажется, мистер Портер, аптекарь, стал заходить к матушке слишком часто. Брат говорит, трижды на дню прибегает. Берет по четыре мясных пирога за раз, хотя живет один и лавка у него через два дома.

— Я очень рада, — ответила я, глядя, как полоска утреннего солнца слабо пробивается сквозь тяжелые портьеры.

Мэри поднялась, разгладила складки своего платья, поправила накидку и, уже у самой двери, взявшись за латунную ручку, обернулась:

— Она молится за вас, миледи. Каждый день.

Мэри вышла, мягко притворив за собой дверь.

Я ещё некоторое время сидела за завтраком одна, глядя в окно и слушая, как в холле внизу Дик забирает у Мэри дорожный саквояж. Глухие звуки большого дома разносились отчетливо: скрипнула тяжелая входная дверь, зашуршали по брусчатке колеса кареты, и Дик о чем-то негромко переговаривался с миссис Грант насчёт лошадей, которых нужно было снарядить к завтрашнему полудню.

Когда стук копыт за окном окончательно затих, я поднялась, оставив недопитый чай, и прошла по коридору вглубь дома.

В кабинете уже горел камин, а у высокой конторки ждала мисс Дэй. Она успела навести на моем столе порядок, разложив накопившуюся за время моего отсутствия почту по трём стопкам: срочные листы, не срочные и те, что не стоили потраченных чернил. Последняя стопка предсказуемо оказалась самой высокой.

Я опустилась в кресло и потянулась к первому письму, ломая сухую сургучную печать.

— Леди Ормонд, — произнесла я, пробегая глазами убористые строчки. — Приглашает на рождественский вечер. Пятнадцатое декабря.

— Вы уже приняли приглашение графини Уэстморленд на семнадцатое, миледи, — отозвалась мисс Дэй. Она стояла у конторки, сверяясь со своей маленькой памятной книжкой.

— Тем лучше. Напиши леди Ормонд, что я буду рада. Без подробностей.

— Слушаюсь.

Острое гусиное перо в её пальцах привычно зашуршало по плотной бумаге.

— Следующее от мистера Уотсона, — негромко продолжила она, макнув перо в чернильницу. — Он снова интересуется, не изменились ли ваши планы относительно инвестиций в его шерстяную мануфактуру в Лидсе.

— Мои планы не изменились. Пиши: леди Сандерс благодарит за проявленный интерес, однако в настоящее время вынуждена сосредоточить усилия на действующих предприятиях и не может принять нового участия.

— Это уже третье письмо от мистера Уотсона, — заметила мисс Дэй, аккуратно выводя буквы и не поднимая головы.

— Я знаю. Следующее можешь не передавать мне — сразу в камин.

Мисс Дей едва заметно кивнула, а я взяла следующий лист, скрепленный темным воском, затем ещё один. Следующую четверть часа мы работали в полном молчании, которое прерывалось лишь скрипом пера да редкими короткими репликами. Письма расходились по своим судьбам: кому-то отправлялся вежливый отказ, кому-то короткое согласие, а третьи ложились в ящик стола до лучших времён.

За окном немного посветлело. Настоящее солнце в это время года над Лондоном не поднималось, но серость сменилась молочной мутью. В таком тумане город всегда казался со стороны сонным, хотя на деле на улице уже вовсю кипела суетливая жизнь.

— Мисс Дэй, — я отложила в сторону очередной лист и потерла уставшие от чтения глаза. — На сегодня вы свободны, закончим с письмами уже завтра.

Она отложила перо и выжидательно посмотрела на меня.

— Поезжай с Нортом в Саутуорк, — я быстро набросала несколько строк на чистом листке, сложила его вчетверо и, капнув горячего воска, поставила клеймо. — Передашь это лично мисс Эббот. И заодно посмотришь, что там с новыми столами для разделочного цеха. Хэнкок обещал, что они будут готовы ещё на прошлой неделе.

Она кивнула, забрала записку и принялась убирать бумаги в папку с завязками. Затем тихо попрощалась и выскользнула из кабинета, оставив меня наедине с моими мыслями.

Из Норфолка я вернулась всего лишь вчера, хотя казалось, будто с того обеда в Холтон-парке прошла целая неделя. Мой экипаж двинулся в Лондон на следующее утро, на рассвете, — сразу после того, как графиня Уэстморленд поспешно покинула поместье, сославшись на неотложные дела в городе. Переговорив с Хавершемом перед моим отъездом, мы условились, что он задержится в Норфолке ещё на день решить пару вопросов с управляющим, а после отправится в Лондон, где нам предстояло детально обсудить пункты брачного соглашения.

Едва добравшись до Кинг-стрит, я первым же делом отправила записку Финчу: нужно было разузнать всё, что касается долгов и залогов графа. Следом я написала леди Уилкс — эта неуемная дама знала подноготную каждого семейства в королевстве и делилась сплетнями с величайшей охотой, если умело польстить её проницательности. Но прислуга вернулась ни с чем: леди Уилкс всё еще гостила у дочери и должна была приехать в город только завтра. Мне оставалось опираться лишь на то, что успеет собрать мой поверенный за этот короткий срок.

Мои воспоминания прервал тихий стук. Дверь приоткрылась, и вошедшая миссис Грант отступила в сторону, пропуская Финча. Поверенный пересек кабинет, и по его нахмуренным бровям было ясно: поиски не принесли желаемого результата.

— Миледи, — произнёс он, опускаясь в кресло напротив моего стола. — Я наводил справки везде, где это было возможно. В банке «Куттс» граф Хавершем не значится должником. В «Хоурс» со мной и вовсе отказались разговаривать, сославшись на тайну вкладов. Один из клерков в Сити обмолвился, что долговые расписки за подписью графа вроде бы ходят по рукам, но ни сумм, ни точных имён держателей он назвать не сумел.

— Это всё?

— К сожалению, — Финч развёл руками. — Да, лондонские дома граф действительно продал. Но это случилось три года назад, и по ценам, которые никак не назовёшь вынужденными. Скорее наоборот — сделка была весьма удачной. Торговые корабли исчезли, это правда, и андеррайтеры поначалу отказали в выплате. Была долгая судебная тяжба, но в итоге граф выиграл часть иска и получил компенсацию. Меньше, чем требовал, но вполне достаточно, чтобы не пойти по миру.

Финч замолчал, а я откинулась на спинку кресла, думая о том, как легко столичные слухи, которые с такой уверенностью пересказывали в Норфолке, рассыпались один за другим, оставляя после себя лишь новые вопросы.

Мои размышления снова прервал стук в дверь, на пороге возникла миссис Грант.

— Миледи. Прибыл граф Хавершем. Экипаж только что остановился у крыльца.

Я поднялась, на ходу оправляя складки утреннего платья, и спустилась в холл как раз в тот момент, когда граф вошел в дом. Старик оглядел холл оценивающим взглядом, скользнул по миссис Грант, задержался на мне и удовлетворенно хмыкнул.

— Леди Сандерс, — коротко бросил он вместо приветствия.

— Граф. — Я повернулась к экономке. — Чай в кабинет, пожалуйста. — И, сделав шаг в сторону, указала на лестницу: — Прошу вас.

Мы поднимались вдвоём, не торопясь. Старик опирался на трость, но, как я заметила еще в Холтон-парке, в его движениях не было немощной осторожности. Эта вещь служила ему скорее привычкой и признаком статуса, нежели необходимой опорой.

В конце коридора я обошла графа, чтобы открыть перед ним дверь, и первой переступила порог.

Финч при нашем появлении тут же поднялся со своего места и сдержанно поклонился. Хавершем окинул поверенного долгим взглядом и опустился в кресло у стола, небрежно пристроив трость на резном подлокотнике.

— Как доехали, граф? — осведомилась я, устраиваясь в своем кресле.

— Отвратительно, — отрезал старик. — Дороги от самого Норвича превратились в сплошную кашу. Карету три раза чуть не засосало в колею под Эттлборо. У меня отличный кучер, леди Сандерс, но даже самого благочестивого слугу грязь способна довести до богохульства. Кстати, у вас в этом доме найдётся чашка приличного кофе? Столичный чай годится разве что для полоскания горла.

— Найдётся, — я едва заметно кивнула миссис Грант, которая как раз бесшумно вносила серебряный поднос с чайными приборами. Экономка опустила поднос, забрала лишнюю чашку и тут же удалилась.

Пока миссис Грант ходила за кофе, я дала Хавершему время устроиться. Старик вел себя так, словно находился в собственном доме: неторопливо стянул плотные перчатки из потемневшей от сырости свиной кожи, бросил их на край стола, поправил манжеты и принял из рук вернувшейся миссис Грант фарфоровую чашку. В кабинете тотчас густо запахло крепким, горьким кофе — старик пил его без молока, но насыпал три ложки сахара.

Миссис Грант снова беззвучно скрылась за дверью. Финч тем временем обмакнул перо в чернильницу и замер, держа руку на весу над чистым листом.

— Лорд Хавершем, — произнесла я, слегка подавшись вперед. — Прежде чем мы приступим к обсуждению пунктов соглашения, мне нужно знать точную сумму ваших долгов.

Хавершем даже не поднял взгляд. Он продолжал размеренно, по кругу, водить серебряной ложечкой, и та мерно, с перестуком задевала фарфоровые края. Глядя на его лицо, можно было подумать, будто вопрос о банкротстве его вовсе не касается.

— Это необходимо для понимания, выполнимы ли обязательства, которые я беру на себя перед вами, — добавила я, и не дождавшись ответа, продолжила. — В свете упорно ходят самые разные слухи. Говорят, вы полностью распродали лондонское имущество, потеряли все корабли с грузом и практически разорены. Однако конкретных цифр моему поверенному установить не удалось.

Ложечка, наконец, замерла. Граф бережно опустил чашку на блюдце, так и не сделав ни одного глотка, и только тогда поднял на меня глаза. Он молчал, намеренно выдерживая паузу, заставляя Финча так и, сидеть с поднятым пером, с которого на бумагу вот-вот готова была сорваться чернильная капля.

— Умный всегда ищет истину, леди Сандерс, — со сквозящей в голосе насмешкой произнес он. — Глупый же верит всему, что болтают в гостиных. О вас, к слову, в Сент-Джеймсе тоже говорят много любопытного. Например, будто вы собственноручно убили вашего мужа, после чего подкупили половину судей, дабы избежать петли.

— Всё верно, — согласилась я, сохраняя серьезное выражение лица. — Однако вы забыли упомянуть, что прежде я его долго пытала, ведь мне нужно было узнать, где именно он спрятал свои несметные сокровища.

Старик коротко крякнул, на его тонких губах на мгновение проступила довольная улыбка. Он глубже откинулся на спинку кресла, и в его глазах зажегся тот самый острый интерес, который я уже видела в Норфолке.

— Свадьба будет человек на триста, — объявил он, словно речь шла о самой незначительной детали контракта. — Большего количества бездельников я в своем доме не потерплю — слишком стар для столичного шума. И насчет трат не беспокоиться, все расходы на торжество я беру на себя.

Я чуть приподняла бровь, не отрывая от него глаз.

— В таком случае, милорд, ответьте мне, зачем вы вообще согласились на эту сделку, если ваши долги не обременяют вас настолько, что вы готовы самостоятельно оплатить счета за венчание?

— Мне было любопытно, леди Сандерс, — произнес он, лукаво улыбнувшись. — Любопытно узнать, зачем преуспевающей вдове так понадобились мои норфолкские земли. Что именно вы задумали, раз согласились связать свое имя с сумасшедшим, как уверяют сплетники, стариком? Да, я прекрасно знаю, что обо мне шепчут эти столичные чистоплюи. Но, как я уже имел честь заметить вам в Холтон-парке… я слишком давно не участвовал в хорошей интриге. Скука — страшный грех в моем возрасте.

Я улыбнулась не той дежурной улыбкой, которой обычно пронимают светских визитеров, а как улыбаются равному противнику. Этот старик вел свою игру без привычного столичного лицемерия, и это, пожалуй, было самым честным, с чем мне приходилось сталкиваться за последнее время.

— Что ж, милорд. В таком случае нам придётся прямо сейчас пересмотреть некоторые пункты нашего соглашения.

— Пересматривайте, — легко согласился Хавершем. Он взял со стола чашку, сделал глоток и добавил, глядя в темный фарфор: — Внесите туда ещё одно условие. Если дому Хавершемов однажды посчастливится обрести наследника, я сочту справедливым передать вам в собственное распоряжение любые земли, которые выберете сами — из тех, что свободны от наследственных обязательств.

Перо Финча, до этого момента мерно скрипевшее по бумаге, резко вильнуло, оставив жирную кляксу, и замерло.

— Граф, — я откинулась на спинку кресла, подбирая слова. — Я предупредила вас ещё у Хэмфризов: выполнение супружеских обязанностей не предполагается. И мы внесём это в соглашение отдельной строкой.

— Выйди, — бросил Хавершем. Он даже не повернулся к Финчу, просто шевельнул пальцами, отсылая того прочь.

Поверенный не двинулся с места. Его взгляд, полный немого вопроса, был устремлен исключительно на меня.

— Идите, мистер Финч, — мягко подтвердила я. — Посидите пока в приемной. Я вас позову.

Финч поднялся и бесшумно покинул кабинет. Дверь закрылась, и в комнате сразу стало тише, лишь тихо щелкали остывающие угли в камине да за окнами глухо доносился грохот проезжающих по Кинг-стрит дилижансов.

Хавершем хмыкнул, задумчиво разглядывая остатки остывающего кофе на дне чашки.

— Преданность, — негромко произнес он, — ныне редкий товар на лондонских рынках. Её сложно завоевать.

— Да, — согласилась я. — И потому особенно ценна.

Старик промолчал. Несколько секунд мы сидели в полной тишине. Когда он снова заговорил, его голос лишился прежней светской колкости, он звучал буднично, как говорят люди, уставшие носить маски.

— Моя первая жена была умна, — он отставил чашку на стол. — На редкость умна. Правда, слаба здоровьем и так и не сумела подарить мне наследника. Вторая… вторая оказалась круглой дурой, раз ей приглянулся смазливый помощник конюха. Сын, признаться, уродился в неё — красив, но обделен умом. Несдержан и жаден до безумия. Я ни капли не удивился, когда узнал о тех кораблях. Он либо сам их продал вместе с грузом, подкупив капитанов, либо по собственной глупости пустил ко дну.

Хавершем, наконец, поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Вам не о чем беспокоиться, Катрин. Моё здоровье не располагает к тем излишествам, которыми молодые бездельники любят хвастаться в Сент-Джеймских клубах, — добавил он, и его губы тронула едва заметная, горькая усмешка. — Так что если однажды у дома Хавершемов всё же появится наследник… я не стану задавать лишних вопросов.

За окном пронзительно и сухо звякнула подкова о мостовую, промчался экипаж, и топот копыт быстро растаял вдали.

Я молчала, глядя на затухающий камин. Разрушать тайные чаяния графа было бы слишком жестоко, но заводить ребенка от случайного мужчины ради новых земель я, разумеется, не собиралась. Единственный мужчина, чьё присутствие рядом я могла бы допустить, был скован собственными обязательствами, и я запретила себе о нём думать.

В памяти мгновенно ожил день моего отъезда из Холтон-парка и брошенная у кареты фраза: «Так даже лучше… я вынужден вскоре покинуть страну, и к моему возвращению возможно вы снова станете вдовой, а я… не суеверен».

Тряхнув головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания. Я ни слова не сказав, поднялась, подошла к двери и потянула за ручку.

— Мистер Финч, — позвала я в коридор. — Будьте добры, вернитесь.

Поверенный вошел, сел на свое место и снова потянулся к перу. Лицо его было по-деловому сосредоточенным — он молча ждал, когда я продолжу диктовать, чтобы облечь новые условия в параграфы закона.

— Итак, — я опустилась обратно в кресло. — Начнем сначала. Пункт первый.

Джейн укладывала последние шпильки, когда я поймала себя на мысли, что уже несколько минут безотчётно перебираю в памяти подробности вчерашнего вечера.

Мы просидели с Финчем и Хавершемом допоздна. Камин успел прогореть дважды, миссис Грант трижды приносила свежий чай и однажды кофе, от которого старик не отказался, хотя был уже десятый час вечера. Финч писал, вычёркивал, переписывал и снова вычёркивал с таким самозабвенным упоением, какого я прежде за ним не замечала. Хавершем спорил без светской обходительности, коротко и по существу. Однажды мы оба расхохотались одновременно — по какому-то поводу, связанному с формулировкой про «право неограниченного управления собственным капиталом», которую Финч от растерянности записал трижды в разных параграфах подряд.

— За все мои годы, — пробурчал тогда Хавершем, откидываясь на спинку кресла и с удовольствием оглядывая исписанные листы, — я не встречал ни одного мужчины, кто был бы настолько предусмотрителен в своих намерениях. Но вы, леди Сандерс, умудрились превзойти и мужчин.

Подписывать в тот же вечер не стали, сговорились просмотреть соглашение на свежую голову и встретиться с утра.

— Готово, миледи, — прервала мои воспоминания Джейн, чуть отступив и критически оглядывая свою работу.

Я поднялась с кресла и мельком взглянула на своё отражение в зеркале — для утра, в которое предстоит подписывать документы, а не являться ко двору, вид был вполне подходящим. Поправив складки тёмно-синего платья, я спустилась в холл. Финч и Хавершем, прибывшие одновременно, уже стояли у входа, молча ожидая, пока миссис Грант примет их тяжелые, пахнущие сыростью плащи.

— Доброе утро, господа, — поприветствовала я гостей, подходя ближе.

— Утро добрым не бывает, леди Сандерс, если до вашего крыльца приходится плыть, а не ехать, — проворчал старик, стягивая влажные перчатки.

— Вы выехали столь рано, граф, что я смею заподозрить — вы пренебрегли собственным завтраком, — заметила я, глядя на его недовольный вид. — Не откажетесь разделить его со мной?

Хавершем хмыкнул, оценивающе взглянул на меня поверх очков и качнул головой.

— Не откажусь. Мой повар нынче увлёкся чтением каких-то новомодных французских рецептов, и его утренние кулинарные изыскания способны довести до полного изнеможения любого честного англичанина ещё до полудня.

Поверенный лишь сдержанно поклонился, поправляя воротник сюртука, но по его уставшему виду было ясно, что от горячего чая он тоже не откажется.

— В таком случае, прошу в столовую, — ответила я, жестом приглашая их следовать за мной.

Наш повар Бриггс сегодня превзошёл самого себя. На крахмальной скатерти среди начищенного серебра красовался обильный утренний стол: сочный холодный ростбиф, запечённый свиной окорок, нарезанный тонкими прозрачными ломтями, горячий белый хлеб с поджаристой, трескающейся коркой и свежее взбитое масло. Рядом в стеклянных вазочках подали густой крыжовенный джем, а лакеи как раз разливали крепкий чай и исходивший паром кофе, который сварили специально для графа.

Доктор Моррис, который спустился чуть раньше, поднялся навстречу вошедшим, приветствуя графа. Вскоре все расселись. Доктор и Финч быстро нашли общую тему и негромко переговаривались о чём-то медицинском. Мэри, явно смущенная присутствием столь высокого гостя, ела быстро, отвечала коротко и старательно игнорировала графа. Тот же вел себя неторопливо и молчал, с явным удовольствием отдавая должное холодному ростбифу и лишь изредка бросая на неё изучающие взгляды. Было очевидно, что пустой светской болтовне старик предпочитал сосредоточенное уединение за тарелкой.

Когда Мэри поднялась первой и, извинившись, отправилась по делам в Саутуорк, а Финч и доктор Моррис отошли к камину со своими чашками, за столом наконец повисла тишина. Хавершем не спеша встал, взял трость и, обойдя стол, остановился рядом со мной.

— Занятная у вас компания, леди Сандерс, — произнёс он вполголоса, не глядя на меня, а разглядывая оставшихся мужчин со своим привычным, едким прищуром. — Поверенный, врач и эта серьёзная молодая особа с тетрадью. Моя будущая супруга умудрилась окружить себя людьми будто заранее готовилась к любому повороту судьбы.

— Это не самая дурная привычка, милорд, — ответила я.

— Нет, — легко согласился он. — Весьма разумная. Идёмте.

Граф первым двинулся к выходу из столовой. Финч, поймав мой взгляд, тут же оставил свою чашку, распрощался с доктором Моррисом и последовал за нами.

Мы поднимались на второй этаж без лишней спешки. В кабинете всё уже было приготовлено к работе: на столе в безупречном порядке лежали те самые семь страниц соглашения, над которыми мы сидели накануне допоздна, а рядом ждала открытая чернильница.

Мы устроились в креслах друг напротив друга. Граф молча взял свой экземпляр, Финч подал мне мой и отступил к конторке, готовый вносить финальные правки. Я ещё раз перечитала весь документ целиком — медленно, въедливо, проверяя каждую формулировку. Хавершем листал свою копию параллельно, мерно постукивая пальцем по краю стола в тех местах, где параграфы требовали особого внимания.

Первым отдельным разделом шло управление капиталом: всё, что принадлежало мне до брака и будет заработано после, оставалось под моим единоличным началом. Граф не имел права ни запрашивать отчётности, ни оспаривать моих решений. Вмешательство в дела моих предприятий исключалось полностью: ни советы, ни проверки, ни право подписи под контрактами.

Следом шли обязательства сторон. Финансирование расчистки русла и модернизации шлюзов я брала на себя, но взамен получала угодья вдоль канала на правах долгосрочной аренды сроком на девяносто девять лет с исключительным правом выкупа. Оформить и подписать этот договор требовалось до венчания: по английским законам, как только я стану графиней Хавершем, любые мои новые права на землю автоматически перейдут под власть мужа.

Сам же граф не мог просто продать мне эти угодья — они были защищены майоратом и неотчуждаемы от его титула. Однако закон не запрещал ему сдать их в вековое пользование, полностью лишая своих преемников возможности вмешаться. Дополнительно Финч вписал туда пункт об исключительном праве выкупа земель в собственность, если ограничения майората когда-либо будут сняты.

С деньгами мы поступили ещё жестче, создав для них недосягаемое убежище. Все накопления от моих производств и будущую прибыль мы вывели в независимый целевой траст под управлением Финча. При этом сам Финч не получал права распоряжаться ими по своему усмотрению. Каждое вложение, каждый перевод, каждая крупная выплата требовали моего письменного согласия и должны были соответствовать заранее закреплённой цели. Я не настолько доверяла людям, чтобы отдавать им деньги. Но доверяла себе достаточно, чтобы заранее ограничить даже тех, кому доверяю.

Для постороннего наблюдателя будущая графиня Хавершем выглядела женщиной без свободного капитала. На деле деньги никуда не исчезали, просто теперь добраться до них стало значительно сложнее: юридически эти средства больше не принадлежали мне напрямую, а значит, ни возможные кредиторы графа, ни объявившийся наследник, ни любой иной заинтересованный господин не смог бы заявить на них права. У будущей супруги Хавершема попросту не было личных денег, которые можно было бы обратить в уплату чужих обязательств.

Любой другой аристократ с Сент-Джеймс счел бы подобный договор позором, ведь соглашение фактически связывало его по рукам и ногам, отдавая кусок родового имения под нужды промышленницы. Но Хавершем, перевернув страницу, лишь глухо усмехнулся. Старик прекрасно понял, как красиво мы заблокировали все лазейки к моим карманам, и в его прищуре читалось лишь уважение игрока, встретившего себе равного.

И последнее, зафиксированное в самом финале под видом невинного светского соглашения: пункт о раздельном ведении домашнего хозяйства. Финч сформулировал его безупречно: «с предоставлением будущей графине Хавершем права на независимое содержание личного штата прислуги и неприкосновенность её уединенных покоев в пределах любого из совместных владений». Случайный человек увидел бы здесь лишь заботу о покое дамы, но мы трое прекрасно знали, какую именно стену воздвигла эта строчка.

Финч, собравший в конце концов все листы в аккуратную стопку, опустил их на стол и помедлил, прежде чем передать мне перо.

— Миледи, — произнёс он наконец с осторожностью. — За двадцать лет практики это самое необычное соглашение, которое мне доводилось составлять.

— Это потому, — невозмутимо отозвался Хавершем, даже не взглянув на него, — что до сих пор ваши клиенты не имели обыкновения думать головой, мистер Финч.

Поверенный промолчал, поправил очки и вернулся к бумагам.

Подписывали поочерёдно. Хавершем расписался первым — крупно, размашисто, не перечитывая, как расписываются люди, которые давно не сомневаются в своих решениях. Затем он прижал к горячему воску личный перстень-печатку. Я поставила свою подпись и оттиск следом. Финч скрепил оба экземпляра своей подписью в качестве свидетеля.

Когда бумаги были убраны, я проводила Хавершема вниз. В холле он принял от миссис Грант плащ, неторопливо застегнулся на все пуговицы и уже у самого порога обернулся. Утренний свет падал ему сбоку, подчеркивая глубокие морщины у глаз, и по его лицу было видно, что старик доволен.

— Не затягивайте со свадьбой, леди Сандерс, — сказал он, криво усмехнувшись. — Я уже начал получать удовольствие.

Тяжелая дверь за ним закрылась. Я осталась в холле, слушая, как стучат по мостовой колеса его удаляющегося экипажа. Обернувшись, я застала Финча — он спускался по лестнице, бережно прижимая к груди портфель. Выглядел поверенный так, словно только что лично запер в сундук парочку голодных львов и умудрился сохранить все пальцы.

— Вы проделали превосходную работу, мистер Финч, — произнесла я, когда он ступил на каменные плиты пола.

— Благодарю, миледи, — юрист коротко поклонился, и на его бледном лице впервые за утро проступило подобие облегчения. — С вашего позволения, я откланяюсь, потребуется время, чтобы привести бумаги в надлежащий вид.

Попрощавшись с Финчем, я поднялась в свои покои. Утренний чай давно остыл, а на столике у зеркала лежала записка, доставленная чуть свет мальчишкой-рассыльным. Плотная бумага, размашистый, слегка летящий почерк леди Уилкс. «Катрин, немедленно будьте у меня. Нам нужно объясниться, и видит бог, лучше сделать это до того, как слухи из кофейни „Уайтс“ доползут до ушей епископа».

Заставлять её ждать сейчас могло быть опасным. Судя по резким росчеркам пера, леди Уилкс уже была уязвлена тем, что её оставили в неведении. Позволить её обиде укорениться означало своими руками отдать козыри светским сплетникам.

Кликнув Дика, я приказала немедленно закладывать выезд. Спустя четверть часа, накинув шерстяной редингот и натянув плотные кожаные перчатки, я уже усаживалась в карету. Дик привычно взлетел на козлы, и под тихий стук копыт по сырой мостовой мы покатили в сторону Мэйфэр.

Леди Уилкс приняла меня в малой гостиной. По тому, с каким видом она сидела в своём любимом кресле у окна, было ясно ещё с порога: разговор начнётся не с чая. Она даже не прикоснулась к фарфоровому чайнику, который мирно исходил паром на серебряном подносе.

— Я узнала о вашей помолвке последней, — произнесла она, едва я переступила порог, и в её голосе соединились оскорблённое достоинство и искреннее изумление. — После Лондона, Норфолка и, подозреваю, каждого лакея на Беркли-сквер. Катрин, дорогая, признаться, я не предполагала, что столь оглушительное известие получу из третьих рук.

— Я не хотела тревожить вас до окончательного решения, — ответила я, устраиваясь в кресле напротив.

— До окончательного решения, — повторила она с расстановкой. — Катрин, вы объявили о помолвке за обеденным столом у Хэмфриза. При дюжине свидетелей. Это и есть окончательное решение.

— Официального объявления не было, — возразила я.

Она на секунду замерла, смерив меня долгим, проницательным взглядом. Мой невозмутимый тон явно выбил её из колеи, требуя смены тактики. Демонстративно поправив кружевную манжету, она всё же взяла фарфоровый чайник и неторопливо, с подчёркнутым изяществом разлила чай по чашкам.

— Хорошо, — произнесла она наконец, глубоко вдохнув. — Но граф Хавершем… Катрин, ради всего святого. Ему под семьдесят. Он дважды вдовец, что вы, очевидно, знаете. У этого человека характер испанского инквизитора: он суров, нетерпим, мстителен в мелочах и абсолютно неуправляем в крупных делах. В Норфолке его боятся соседи, в Лондоне от его вежливого поклона у министров спины сводит.

Она сделала паузу, недовольно поджав губы.

— Однако справедлив, — добавила леди Уилкс нехотя, словно выплюнула горькую пилюлю. — И это самое невыносимое в людях с дурным характером.

Она вдруг посмотрела на меня в упор, и в её прищуре мелькнула тень любопытства.

— Катрин… не сочтите меня излишне сентиментальной… Но как же сердечные привязанности? Он не слишком стар для вас, дорогая?

Я сделала глоток, прежде чем ответить.

— В нашем обществе любовь — это роскошь. А граф — это то, что мне сейчас нужно.

Леди Уилкс долго молчала, пристально разглядывая моё лицо, словно пыталась прочесть то, что я оставила между строк. Затем напряжение в её плечах чуть спало, уступив место привычному холодному одобрению.

— Увы, вы правы. И, пожалуй, так оно и лучше. По крайней мере, этот старый лис достаточно брезглив, чтобы не промотать ваше состояние за карточным столом и не приводить в дом девиц из Друри-Лейн. Для нашего времени — это уже почти добродетель.

Она снова взяла чашку и сделала крошечный глоток.

— Но то, что вы не сообщили мне о свадьбе, Катрин, это всё равно возмутительно.

— Зато я хочу поручить вам её организовать, — сказала я.

Леди Уилкс замерла, затем медленно опустила чашку на блюдце. Звон фарфора отчетливо прозвучал в тишине гостиной. Мгновение и её взгляд стал цепким, расчётливым, а тон деловым:

— Список гостей. Сколько человек Хавершем согласен терпеть под одной крышей?

— Около трёхсот.

— Триста, — повторила она, задумчиво взирая перед собой. — Это значит, что половина Лондона будет оскорблена тем, что их не позвали. Составим списки так, чтобы обиженные принадлежали к разным лагерям, иначе они объединятся против вас прежде, чем вы доберётесь до венчания. Цветы — только белый и зелёный. Никаких жёлтых нарциссов, они хороши в апреле, а не на свадьбе в декабре. Лёд — понадобится много, особенно если подавать рыбные блюда. Музыканты — струнный квартет, не больше. Хавершем всё равно слышать их не захочет, а делать вид, что слушает, не станет. Священник — кто будет вести венчание? У вас есть предпочтения или доверите мне?

— Доверю вам.

— Разумно. — Она открыла небольшую шкатулку на столике рядом, извлекла листок бумаги и карандаш. — Свидетели. Со стороны Хавершема, полагаю, кто-то из старых знакомых, которых вы в глаза не видели. Со стороны невесты — мне нужно подумать.

Карандаш быстро заскрипел по бумаге.

— Теперь о тех, кто придёт с самыми сладкими поздравлениями и самыми кислыми лицами…

Минут двадцать она диктовала, писала, вычёркивала и переписывала, периодически обращаясь ко мне за уточнениями и изредка делая короткие отступления, когда в памяти всплывало что-нибудь важное.

— Кстати, — произнесла она, не отрываясь от списка, — Генри Сандерс, судя по всему, тоже определился с кандидатурой. Его стали часто видеть в обществе леди Форрест. Вдова, годом старше него, поместье в Суррее, трое детей от первого брака. Говорят, она умна и держится без лишних претензий. Для него, пожалуй, удачно.

— Возможно, — согласилась я.

— Хотя, — она прищурилась, — в последнее время вся эта история с американским наследством вдруг стала интересовать людей, которые обычно подобными делами не интересуются. Но это уже другой разговор. — Карандаш снова заскользил по листу. — А вот насчёт цветов на входе я ещё не решила. Зимой хризантемы хороши, но они слишком напоминают мне о похоронах. Нужно что-то другое.

Она замолчала, обдумывая цветочный вопрос с той же серьёзностью, с какой другие люди обдумывают государственные решения.

— Между прочим, о вашем союзе уже вовсю судачили на утреннем чае у графини Уэстморленд, — как бы между делом заметила леди Уилкс, вычеркивая какую-то фамилию из конца списка. — Графиня принимала у себя несколько дам всего пару часов назад. Когда заговорили о Хавершеме, Уэстморленд объявила присутствующим, что Норфолку давно не хватало твердой женской руки, а Катрин Сандерс — едва ли не единственная женщина в королевстве, способная укротить паршивый нрав старого графа ради блага графства. Полагаю, дорогая, это официальное благословение.

Я едва заметно улыбнулась. Графиня оставалась верна себе: Капкан в Холтон-парке с треском захлопнулся впустую, но Уэстморленд, вместо того чтобы признать поражение, мгновенно переиграла расклад сил и обернула мою неожиданную помолвку в свою пользу.

Леди Уилкс тем временем перевернула страницу, на мгновение занеся карандаш над чистой строкой, и вдруг, не меняя интонации, добавила:

— Вы слышали, что лорд Гренвиль скоро, вероятно, лишится права распоряжаться собственной жизнью?

Я подняла взгляд от чашки.

— Пока ничего официального, разумеется, — продолжала она, изучая свой список. — Но в Уайтхолле уже несколько недель ходят разговоры. Россия, Петербург — что-то в этом роде. — Леди Уилкс небрежно отмахнулась веером. — Для мужчины его положения это весьма предсказуемая партия от судьбы. Молодых людей вечно куда-нибудь отправляют. Сначала обещают Вену, потом оказывается Берлин, а потом внезапно выясняется, что полжизни предстоит провести среди снегов и жуткого холода.

— Понятно, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Так, про цветы, — кивнула она, возвращаясь к записям. — Я всё же думаю, белые розы. Дорого, зато безупречно.

Мы провели за обсуждением организации свадьбы ещё около часа. Леди Уилкс с упоением расписывала очерёдность подачи блюд, выговаривала мне за равнодушие к деталям подвенечного наряда и переставляла местами карточки с именами гостей, чтобы предотвратить как минимум три светских скандала.

В начале двенадцатого я всё же сослалась на неотложные дела и поднялась, чтобы попрощаться. Времени оставалось в обрез: сегодня я была приглашена в Буши-хаус.

Буши-хаус стоял на самом краю парка, в той части Хэмптон-Корта, которая особенно хороша тихими вечерами с закрытыми ставнями и горящими каминами. Герцог Кларенс встречал гостей у дверей сам, без привычного для членов королевской семьи ливрейного парада и избыточной торжественности. Он стоял в простом домашнем сюртуке, с бокалом в руке.

— А, леди Сандерс! — воскликнул он, расплывшись в своей широкой улыбке. — Наконец-то явились! Миссис Джордан говорит, что вы умнейшая женщина в Англии, а я говорю, что умнейшие женщины не заставляют себя ждать.

— Вы правы, Ваше Высочество, — ответила я, делая реверанс. — Но дорога из Лондона в ноябре требует ангельского терпения. Пришлось тащиться по сплошной глине.

— Дорога везде требует терпения! — загремел он, пропуская меня вперед. — Заходите, там уже все.

Я переступила порог и пошла по коридору, невольно оглядываясь. В доме герцога не было и следа выставочной безупречности столичных особняков Мэйфэр, где каждая подушка обязана лежать под строго заданным углом. Здесь все дышало уютной домашней небрежностью. У самого входа, на полированном дубовом сундуке, осталась лежать чья-то забытая деревянная лодка со следами неумелой мальчишеской строжки, а чуть пониже, у подставки для зонтов, жались друг к другу маленькие, забрызганные подсохшей грязью детские ботинки.

Где-то в глубине комнат приветливо тявкнул пес, но на него никто не прикрикнул. Из полуоткрытой двери малой гостиной, мимо которой я проходила, тянуло запахом хорошего вирджинского табака, дровяного дыма и подсыхающей лаванды. Заглянув туда, я заметила брошенную прямо на подлокотник кресла неоконченную вышивку с запутавшимися нитками, а на ломберном столике — неаккуратную, явно не раз перетасованную стопку игральных карт.

«Все», к кому в итоге меня вывел коридор, расположились в большой гостиной. Гостей оказалось немного, человек восемь, не больше. Миссис Джордан сидела у камина, увлеченно беседуя с леди Кавендиш. А у высокого окна два адмиралтейских офицера — капитаны Харди и Пейджет — негромко спорили с мистером Ванситартом из министерства финансов. До меня долетали лишь обрывки фраз: они обсуждали разорительные лондонские цены на уголь, из-за которых этой зимой беднота Клеркенвелла со дня на день могла устроить новые бунты, и дефицит балтийской пеньки, грозивший сорвать зимнее оснащение верфей в Чатеме.

Форд, стоявший чуть поодаль у ломберного стола с бокалом херуса, заметил меня первым. Он негромко извинился перед своим собеседником, пересек комнату и остановился в паре шагов от меня, вежливо наклонив голову.

— Леди Сандерс, рад видеть вас в Буши, — произнес он со сдержанной улыбкой.

— Взаимно, мистер Форд, — попривествовала я едва заметным кивком, испытывая молчаливое удовлетворение: присутствие Форда в этом доме в очередной раз доказывало его истинный вес в Уайтхолле.

— Признаться, я удивлен, что вы приняли приглашение Его Высочества, — Форд чуть понизил голос, и в его глазах промелькнула едва уловимая насмешка. — Светские сплетники Мэйфэр уверяли меня, что в эти дни вы заняты исключительно подготовкой к… весьма знаменательному событию.

Ответить ему я не успела. Заметив мое появление, миссис Джордан поднялась с кресла и направилась к нам. Форд тут же тактично отступил на полшага назад, уступая место хозяйке дома.

Эта невысокая женщина обладала редкой для светских дам прямотой. Дороти не стала разыгрывать церемонную радость, а просто искренне улыбнулась — так улыбаются людям, которых действительно рады видеть, не тратя сил на притворство.

— Леди Сандерс. — Она ласково взяла мои руки в свои. — Я так рада. Уильям столько о вас говорил, что я начала думать, не стоит ли мне самой заняться флотским провиантом.

— Вы замените меня за неделю.

— Ну уж нет, упаси бог! — Дороти всплеснула руками с чисто театральной экспрессией. — На мне семь душ в этом доме, не считая их отца, и поверьте я едва справляюсь с ними.

— И все же, если вы решите навестить Сауторк, я буду рада принять вас, — отозвалась я. — Парадного фарфора не обещаю, но приличный обед гарантирую.

— В Сауторк? К дымящим трубам и бондарным мастерским? — Кларенс, до этого момента громко распекавший Ванситарта у окна, мгновенно развернулся на мои слова и в два шага оказался рядом. Его обветренное лицо расплылось в широкой улыбке. — Идет, леди Сандерс! Ей-богу, Дороти, мы принимаем приглашение. Я готов променять всю уайтхолльскую стряпню на кусок хорошего мяса в Сауторке. Кстати, о мясе… Дороти, ради всего святого, вели подавать! Я пахну этим гусем из соседней комнаты последние полчаса и готов съесть его вместе с блюдом.

— Вы невыносимы, Уильям, — она качнула головой, но в ее глазах вспыхнули теплые смешинки. Дороти повернулась к замершим в ожидании гостям и махнула рукой, без лишних церемоний увлекая всех за собой: — Прошу в столовую, господа. Пока Его Высочество не растерзал моих лакеев.

Обед в соседней комнате был накрыт по-домашнему, без вычурного французского разделения на блюда, но обильно и добротно. На крахмальной скатерти, не затеняя друг друга, теснилась вся первая перемена. Из глубоких фаянсовых супниц поднимался густой пар ароматного супа из бараньих голяшек с перловой крупой и разваренным луком-пореем. Рядом, истекая янтарным жиром, покоился запеченный гусь, начиненный кислыми яблоками и шалфеем, а на оловянном блюде дымился огромный, поджаристый говяжий бок в окружении печеного пастернака и тушеной брюквы. Вместо дорогих тепличных изысков в небольших салатниках лакеи подали домашние заготовки: моченую бруснику и маринованные грецкие орехи. Вино — крепленый порто и легкий херус — подали в стеклянных графинах, которые гости без лишних церемоний передавали друг другу по ходу солнца.

За столом Кларенс балагурил, расспрашивал леди Кавендиш о скачках в Ньюмаркете, спорил с адмиралами о достоинствах новых каретных рессор и вообще вел себя как радушный, слегка шумный хозяин дома. Затем разговор от общих тем плавно перетек на экономику, и один из адмиралтейских офицеров, капитан Пейджет, угрюмо заметил, качая головой:

— Если к зиме снова вырастет цена на уголь, часть семей в портовых доках останется без отопления. Нам будет не из кого набирать матросов, господа. Парни начнут разбегаться вглубь страны, лишь бы не видеть, как их близкие замерзают в трущобах.

Я ожидала, что герцог отмахнется или отпустит какую-нибудь из своих обычных грубых шуток про британскую закалку, но Кларенс неожиданно посерьезнел. Его лицо утратило всякое веселье, он отставил бокал и принялся загибать пальцы:

— Жалование вдовы портового матроса с двумя детьми — от силы четыре шиллинга в неделю, если она умудряется подрабатывать шитьем парусины. Четверть угля в Лондоне сейчас стоит один шиллинг и два пенса. Плюс хлеб, аренда угла в Сауторке и налог на окна. На сколько дней, по-вашему, им хватит этой четверти угля в январские заморозки? На три? На четыре, если заколотить половину проемов досками и гасить огонь сразу после полудня?

В столовой воцарилась тишина. Я смотрела на принца, едва сдерживая изумление: он не просто знал проблему, он знал эти грошовые, страшные цифры наизусть, будто сам каждую неделю сводил баланс в каком-нибудь подвале у Темзы.

В эту паузу миссис Джордан спокойно опустила ложечку в свою тарелку и добавила, взглянув на меня:

— Простите Уильяму эти скучные подсчеты, леди Сандерс. Просто добрую половину прошений и жалоб от приютов и вдов присылают на мое имя. Нам приходится перепроверять каждый шиллинг, чтобы эти деньги доходили до тех, кто в них действительно нуждается, а не оседали в карманах приходских старост. Мой принц очень болезн…

Договорить миссис Джордан не успела. Тяжелая дубовая дверь столовой без всякого стука приоткрылась, и в комнату, громко шлепая домашними туфлями, вбежал мальчик лет семи в помятой полотняной рубашке. Его каштановые кудри были растрепаны, а в глазах стояли слезы обиды.

— Папа! — выпалил ребенок, подбегая прямо к стулу герцога и дергая его за рукав сюртука. — Папа, Генри опять отобрал мою лодку, которую мы вчера строгали у пруда! И спрятал на шкаф!

Кларенс даже не нахмурился. Он медленно повернулся к мальчику, положил свою огромную, выветренную морскими штормами ладонь на его хрупкое плечо и ответил — абсолютно серьезно, без сюсюканья, как разговаривают с равным офицером:

— Джордж. Если это была по-настоящему хорошая лодка, ты должен был защищать ее лучше. Или построить такую, которую Генри не сможет достать. Иди и забери ее сам. Капитан своего судна не бегает с жалобами в Адмиралтейство из-за каждого наглого капера.

Мальчик замер, обдумывая отцовские слова, затем шмыгнул носом, решительно развернулся и унесся обратно, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Кларенс как ни в чем не бывало взял нож и спокойно продолжил нарезать мясо на своей тарелке. Наступившую неловкую паузу поспешил сгладить мистер Ванситарт. Он тонко, по-чиновничьи улыбнулся и заметил:

— Ваше Высочество проявляет поистине ангельское терпение. Далеко не каждый джентльмен сохранил бы такое хладнокровие.

Герцог коротко хохотнул, даже не поднимая глаз от тарелки:

— У меня семь детей, Ванситарт. В таких обстоятельствах терпение приходит само, либо человек просто не выживает. Третьего пути природа не предусмотрела.

За столом дружно рассмеялись, напряжение спало, и офицеры снова потянулись к графинам с вином. Я же молча пригубила воду, отметив про себя, что в этом доме никто не делал вид, будто детей не существует, их не прятали в дальних покоях на верхних этажах до совершеннолетия и не стыдились их.

Когда обед подошел к концу, гости медленно потянулись в большую гостиную. Мужчины сгрудились у окна, где Харди уже расстилал какую-то новую карту береговой линии, а Кларенс на минуту задерживался у буфета, наливая себе порто. Улучив момент, когда миссис Джордан отвлеклась на леди Кавендиш, я отошла к высокому камину в углу столовой.

Герцог заметил мое уединение. Он не спеша пересек комнату, тяжело ступая по ковру, и остановился рядом, пристроив локоть на мраморную полку. Огонь бросал на его обветренное лицо резкие, колеблющиеся тени. Маска веселого выпивохи слетела с него мгновенно, уступив место хватке опытного дельца.

— Я подписал новый контракт с Адмиралтейством, леди Сандерс, — негромко произнес он, глядя на тлеющие угли. — Если потребуется моя помощь на производстве, сообщите. Миссис Хэнкок в прошлую нашу встречу обмолвилась, что поставщики овощей снова стали подсовывать в Сауторк какую-то гниль. Вам нужна моя поддержка, чтобы приструнить этих прохвостов?

— Пока нет, Ваше Высочество, спасибо, — я качнула головой. — Мы уже поменяли поставщика. Но если вы убедите Бейса увеличить нам процент по флотским паям, мы оба окажемся в весьма приятном плюсе.

Кларенс одобрительно хмыкнул, пригубив порто.

— С Бейсом я переговорю, это решаемо. Кстати, лорд Хейс предлагает отправить пробную партию наших сушеных наборов с ноябрьским конвоем на Мальту. Нашему гарнизону в Валлетте сейчас приходится несладко — с провиантом на острове туго, цинга косит парней быстрее, чем испанские пули. Я не против.

— Если вы не против, то я тоже, — ответила я. — Для нашего производства это будет лучшей рекламой перед весенней кампанией.

— Отлично. И еще кое-что, — Кларенс задумчиво постучал пальцами по бокалу. — На днях ко мне подходил граф Воронцов. Его дочь посещала наше производство в Сауторке и осталась под впечатлением. Теперь граф просил показать ему конечный продукт. Я не стал отказываться. Англии сейчас нужны союзники, особенно теперь, когда мы вот-вот подпишем мирное соглашение в Амьене. Нам нужно укрепить дружбу с Петербургом.

Слушая герцога, я внимательно смотрела на него и невольно подумала, что похоже, Мэйфэр совершал огромную ошибку, списывая этого принца со счетов как взбалмошного и недалекого матроса. За его шумной эксцентрикой и домашним сюртуком скрывался поразительно практичный, трезвый ум государственного мужа, который, по всей видимости, понимал цену союзов и взаимных обязательств, пожалуй, не хуже многих министерских чиновников. Он просто позволял свету обманываться, расплачиваясь шутовской ролью за право на свою тихую жизнь в Буши.

— Хавершем, значит, — прервал мои мысли герцог, неожиданно сменив тему.

— Вы тоже считаете это решение безумием, Ваше Высочество? Свет, судя по всему, уже вынес свой вердикт.

— Напротив, леди Сандерс. Безумцы обычно женятся по любви, растрачивая остатки состояний и ума на мимолетные вздохи. А то, что делаете вы — это политика. Люди почему-то упорно считают, будто высокий титул и положение дают человеку свободу. Глупцы. Обычно они дают лишь ворох тяжелых обязанностей и целую свору желающих этими обязанностями воспользоваться в своих интересах.

— В таком случае вы должны прекрасно понимать мой выбор, — ответила я, выдерживая его прямой взгляд. — Стать графиней Хавершем — это не прихоть.

— Прекрасно понимаю, — Кларенс сделал глоток из своего бокала. — Но будьте осторожны, Катрин. Подобные сделки имеют одну крайне неприятную привычку.

— Какую же?

— Со временем они становятся настоящей жизнью, — принц едва заметно, горько усмехнулся. — Вы строите стены, рассчитывая укрыться за ними от интриг Мэйфэр, но однажды просыпаетесь и понимаете, что эти стены — ваш единственный дом, а человек, с которым вы подписали контракт, теперь делит с вами и стол, и кров. Впрочем… старик Хавершем стоит сотни тех столичных бездельников, что вьются вокруг вашего капитала. По крайней мере, у него железный хребет.

Я промолчала, обдумывая его слова, а Кларенс уже снова надел свою привычную маску. Он шумно выдохнул, повернулся к вошедшему в столовую Харди и громогласно поинтересовался, какого черта Адмиралтейство опять тянет с выдачей патентов.

Разговор тем временем в гостиной тек по привычному кругу, переходя от флотских паев к норфолкской погоде и скачкам. Огонь в камине осел, подернувшись седой золой. К девяти часам я стала собираться — туман сгущался, и медлить с обратной дорогой было бы опасно.

Когда я уже стояла в дверях, накидывая на плечи подбитый мехом редингот, ко мне подошла миссис Джордан.

— Вам уже начали давать советы, леди Сандерс? — с лукавой усмешкой спросила Дороти.

— С утра до вечера, — со вздохом призналась я, вспомнив двухчасовой визит леди Уилкс и ее бесконечные свадебные списки. — Кажется, каждый в Сити точно знает, как мне следует обустроить мою будущую жизнь.

— В таком случае я вас искренне поздравляю, — Дороти сжала мои пальцы. — Вас наконец-то приняли в общество.

Я удивленно приподняла брови, глядя на нее:

— Вот как? А я, признаться, наивно полагала, что это произошло гораздо раньше. Скандал с разводом и флотские контракты, казалось, открыли эти двери.

— Нет, — Джордан покачала головой, и ее лицо на миг стало серьезным. — Раньше вас просто обсуждали. Смаковали подробности, выискивали слабости, ждали, когда вы оступитесь. А теперь, когда вы забираете себе имя Хавершема, они считают вас своей. Своих принято поучать, леди Сандерс, но своих же они будут защищать до последней возможности, пока речь не пойдет о цене их собственной безопасности. Помните об этом.

Я поблагодарила ее за эти слова, в них было куда больше подлинного понимания светской механики, чем во всех наставлениях графини Уэстморленд.

Попрощавшись с хозяевами, я вышла на крыльцо. Мой экипаж уже ждал у подъездного круга. Норт, стоявший у дверцы, замер с привычным каменным видом, готовый захлопнуть ее, как только я сяду. Но едва я успела устроиться на кожаном сиденье, кутаясь в редингот, как у самой дверцы бесшумно выросла темная фигура. Форд коротко кивнул Норту, легко поднялся по подножке и, скользнув внутрь, опустился на сиденье напротив.

За весь вечер в гостиной мы с Фордом обмолвились лишь парой незначительных, дежурных фраз, как и полагалось едва знакомым людям. И сейчас его внезапное появление встревожило меня, но я не выдала своего волнения ни единым жестом и перехватив инициативу, заговорила первой:

— Спасибо за подарок, мистер Форд. Но, боюсь, в Холтон-парке он бы мне не помог… стрелять в ни в чем не повинное животное я бы точно не стала.

— Тот шип предназначался не для вас, — ответил он и растянув губы в подобие улыбки, добавил. — Зачем кому-то избавляться от леди, о капитале которой так усердно заботятся?

— Вы уверены? Та каурая… на ней должна была ехать я.

— Лошадь всего лишь досадное совпадение, — Форд качнул головой, нахмурившись.

— Значит, мне просто повезло, — с сарказмом отозвалась я.

— Да… — Форд помолчал, разглядывая темное сукно своего рукава. — Должен признать, мне любопытно. Судя по тому, что в старом крыле так и не случилось скандала, мое предостережение вы поняли верно. Однако я до сих пор не представляю, каким образом вам удалось справиться с тем, что было для вас приготовлено в том доме.

— Вам еще не доложили? Я предполагала, у вас везде есть свои люди.

— Зачем везде? — с деланным удивлением возразил он. — Достаточно, чтобы свой человек был у некой особы, которую охотно приглашают во все гостиные Мэйфэр.

— Значит, вы отлично знаете, что ее якобы нетерпеливое отношение в адрес одного известного лорда всего лишь игра, — я прищурилась, вспомнив, как слаженно графиня Уэстморленд и Ярмут разыгрывали взаимное отчуждение. — Кажется, на самом деле они весьма дружны и преследуют общие цели.

— Я рад, что теперь у вас нет иллюзий на этот счет.

— Хм… иллюзий у меня и не было, — с улыбкой произнесла я и чуть помедлив, продолжила. — Зеркальце, мистер Форд… обычное женское зеркальце бывает весьма коварно. Серебряная оправа, тяжелая литая рукоять… Оно может случайно ранить. И о подобном конфузе ни один мужчина никогда не станет хвастаться в Сент-Джеймских клубах.

Форд коротко хмыкнул, а на его обычно бесстрастном лице всего лишь на секунду мелькнуло изумление. Откинувшись на спинку сиденья, он равнодушно протянул:

— Полагаю, ваш незваный гость очнулся в собственной кровати?

— Он был так пьян, что просто не смог до нее добраться и рухнул у ее изножья, — отозвалась я. — Ваш подарок вернуть?

— Нет, оставьте себе. Возможно, он вам еще пригодится. Хотя должен признать… к решению вопроса вы подошли весьма основательно.

Форд помолчал секунду. Когда он заговорил снова, его голос стал тише, но звучал поразительно внятно в замкнутом пространстве кареты:

— Вы становитесь еще более влиятельной, леди Сандерс. И далеко не всем в Уайтхолле это нравится.

— Моему будущему мужу есть чего опасаться? — прямо спросила я.

— Вам, — отрезал он, — не о чем беспокоиться. Граф Хавершем вовсе не так прост, как принято думать.

Лицо Форда в полумраке фонаря оставалось абсолютно непроницаемым.

— Просто многие, — добавил он совсем тихо, берясь за ручку дверцы, — слишком поздно это понимают.

— А вы, мистер Форд? — я подалась чуть вперед, заставив его встретиться со мной взглядом. — Зачем все это?

— Я все еще рассчитываю заслужить ваше доверие, леди Сандерс.

Я промолчала, переваривая этот ответ, а Форд уже толкнул дверцу. Сырая, холодная лондонская мгла тут же ворвалась в салон, вытесняя остатки тепла. Он быстро спустился на землю, обернулся и бросил Норту короткое: «Трогай».

Норт глухо прикрикнул на лошадей. Карета наконец качнулась и двинулась от крыльца Буши-хауса, увозя меня в темноту, а высокая фигура Форда мгновенно растворилась в молочной мути тумана.

— Если поставщики хлопка снова поднимут цену хотя бы на три пенса за дюжину фунтов, нам проще будет остановить часть станков в Кенте и распустить людей, — Эдвард с глухим стуком опустил на полированную поверхность стола папку с бумагами.

— На три пенса они цену не поднимут, Эдвард, — произнесла я, перелистывая страницу. — Перекупщики прижимисты, но не настолько глупы. Они знают: если начнут заламывать цену, я переведу закупки через других посредников, а контракты Адмиралтейства уйдут вместе с ними. Так что подписывай соглашение на прежних условиях. Уступят.

Брат коротко хмыкнул, покачал головой и размашисто вывел свою подпись внизу договора.

Эдвард заметно изменился за эти месяцы. Из провинциального кентского сквайра он превратился в крупного лондонского поставщика. Прежняя провинциальная нерешительность уступила место хватке, свойственной людям, которые изо дня в день имеют дело с Адмиралтейством и крупными суммами. В его движениях появилось больше жесткости, хотя взгляд оставался всё тем же — прямым и открытым.

Едва последняя ведомость была отложена в сторону, Эдвард откинулся на спинку кресла. Его лицо утратило деловую сосредоточенность, уступив место задумчивости и, до сих пор неулегшемуся недоумению.

— Значит графиня Хавершем… Когда Агнес прочитала об этом в «Морнинг Пост», она чуть чай не пролила на скатерть. Это правда? Свадьба действительно назначена на середину декабря?

— На двадцатое число, — ответила я.

До двадцатого декабря оставалось меньше трёх недель. Ноябрь уже подошёл к концу, и за эти две недели безумной подготовки к свадьбе я вымоталась больше, чем за всё время работы в Сауторке и все самые унылые приёмы Мэйфэр вместе взятые.

И это при том, что основную часть забот великодушно взяла на себя леди Уилкс! Она развила такую кипучую деятельность, что перед ней трепетали лучшие модистки и ювелиры Бонд-стрит. Каждое моё утро теперь начиналось не с просмотра отчетов производства, а с визитов портных. Меня часами заставляли стоять неподвижно, пока вокруг копошились две французские швеи, обкалывая булавками бесконечные ярды тяжёлого белого атласа, брюссельских кружев и лионского шёлка.

Подвенечное платье леди Сандерс, будущей графини Хавершем, должно было стать манифестом. Оно обязано было заявить всему Мэйфэр, что невеста не просто богата, но и обладает безупречным, недосягаемым для критики вкусом. Затем следовали бесконечные обсуждения меню, рассылки эмбарго на сплетни и, конечно, составление списков гостей — настоящая штабная игра, сравнимая по сложности с планированием осады крепости.

— Катрин, ты меня вообще слышишь? — голос Эдварда вернул меня из сонного оцепенения предсвадебной суеты обратно в кабинет.

— Да, прости. Задумалась, — я заставила себя сфокусировать взгляд на его лице. — Подготовка отнимает слишком много времени. Ты хотел рассказать про матушку?

Эдвард негромко кашлянул, и по его лицу скользнула тень явной неохоты — было видно, что возвращаться от понятных цифр к домашним неурядицам ему не хотелось.

— Да. Матушка всё-таки преуспела. Она уговорила мужа Лидии, отправить её из их северного гнезда на юг, к ней в Кент. Настаивала, что в её нынешнем нежном положении северные сквозняки и холод просто погубят дитя.

Я слегка приподняла бровь. Известие о том, что Лидия в положении, полученное от Эдварда ещё летом, до сих пор казалось мне лучшим залогом её невмешательства в лондонские дела. На севере ей было просто некогда строить козни, но теперь, когда она возвращалась под крыло матери…

— И в каком же они расположении духа? — осведомилась я.

— Они в ярости, Катрин. Мягко говоря, — Эдвард сокрушённо вздохнул. — Когда до нас докатились вести о том, что ты скоро станешь графиней, а официального приглашения на свадьбу они от тебя так и не получили, там случился настоящий скандал. Лидия извела всех своими капризами, а матушка шлёт мне письма чуть ли не с каждым почтовым дилижансом. Они обижены и оскорблены тем, что ты до сих пор не прислала приглашения.

— В таком случае, им придется примириться с этой обидой, Эдвард, — произнесла я. — Я не пришлю им приглашения. Ни Лидии, ни её мужу, ни матушке. Лорд Хавершем и леди Уилкс составляют список гостей с особой тщательностью, и я не допущу, чтобы на венчании присутствовали люди, способные скомпрометировать меня перед Мэйфэр своим поведением. Приглашения будут выписаны только на твоё имя и на имя Агнес. Больше никого из нашей семьи там не будет.

Эдвард замер, растерянно глядя на меня. Он открыл было рот, явно собираясь напомнить о приличиях, о долге, о том, что свет станет шептаться из-за отсутствия матери невесты… Но, встретив мой непреклонный взгляд, лишь тяжело вздохнул.

— Понимаю, Катрин… — протянул он тихо. — Но матушка изведёт меня своими стенаниями, а Лидия не упустит ни единого шанса уколоть Агнес при встрече. В Кенте житья от них не будет.

Брат нахмурился, и в его голосе проступила жесткость хозяина дома:

— Впрочем, долго я это терпеть не стану. Лидии полезно посидеть в четырех стенах на своем севере, а если матушка не уймет свой нрав, мне придется на время отказать им обеим в гостеприимстве в Морган-холле. В конце концов, содержание матушке выплачиваю я, и если она не понимает намеков, я просто урежу ей годовые выплаты. Пора положить конец этим вечным капризам.

Высказавшись, он потянулся к карману своего сюртука, достал небольшую, потемневшую от времени глиняную трубку отца и кисет из козлиной кожи. Ловкими, привычными движениями набил табачную чашечку, достал из каминной коробки щепу, разжёг её от догорающего в топке полена и затянулся.

Я невольно улыбнулась, глядя, как над его головой закружились первые сизые струйки дыма. По кабинету мгновенно растёкся густой, немного сладковатый аромат с отчётливыми нотками сушёных фруктов и чернослива.

— Ты совсем как отец, — мягко произнесла я, а перед глазами невольно всплыла картинка из прошлого: отец сидит на нижней ступеньке веранды в Морган-холле с этой самой трубкой. В такие минуты он никого к себе не подпускал, кроме Катрин, — не из особой нежности, а просто потому, что она умела молчать и, в отличие от Лидии, не мешала ему думать своей пустой болтовнёй.

— Да, старая добрая вирджинская смесь, — брат выпустил изо рта плотное колечко дыма. — Отец всегда заказывал этот сорт у одного и того же торговца на Стрэнде. Сейчас многие перешли на эти новые крепкие смеси, будто чем сильнее дерёт горло, тем солиднее выглядит джентльмен.

Я рассеянно кивнула. Память мгновенно подкинула воспоминание двухнедельной давности: Буши-хаус, приём у Кларенса, и этот мягкий вирджинский аромат с отчётливой фруктовой нотой, тянувшийся из чуть приоткрытой двери малой гостиной. Уже позже, в парадных залах, мужчины дымили тяжёлыми смесями, от которых действительно першило в горле. Эдвард был прав, большинство джентльменов из моего окружения, и лорд Гренвиль в том числе, предпочитали горький табак. И только один из моих лондонских знакомых выбирал тот же сорт, что и брат. Лорд Ярмут.

Конечно, это ничего не значило. Вирджинский табак не был редкостью, и у Кларенса мог курить кто угодно. Но память почему-то зацепилась за это мимолётное несоответствие и теперь не желала отпускать. Что это было? Простое совпадение? Или чей-то визит прямо перед началом приёма, о котором посторонним знать не полагалось?

Я резко тряхнула головой, прогоняя наваждение. «Похоже, я слишком долго вращаюсь среди людей, которые ничего не делают без умысла, и начинаю видеть заговоры там, где их нет».

— Катрин? — голос брата заставил меня вздрогнуть. — Ты притихла. Задумалась о Лидии и матушке? Не бери в голову, я сам с ними разберусь.

— Мне жаль, что я поставила тебя в столь неудобное положение, но менять свое решение не буду, — я перевела взгляд на стол, возвращаясь к реальности. — Что ж… нам осталось подписать последние две накладные, и дела на сегодня будут улажены.

— Да, да, конечно, — брат поспешно отложил трубку, придвинул к себе чернильницу и размашисто поставил подпись.

Сложив свои экземпляры бумаг в дорожный несессер, он поднялся со стула и обнял меня за плечи.

— Береги себя, Катрин.

— Доброй дороги, Эдвард, — улыбнулась я.

Брат ободряюще кивнул и вышел. Однако едва за ним закрылась входная дверь, в приёмной послышался шорох, и на пороге кабинета появился Финч с кожаной папкой в руках.

— Миледи, — Финч отвесил поклон, закрывая за собой дверь. — У меня есть известия, которых вы ожидали. По поводу дела мисс Дэй… точнее, леди Шарлотты Фрейзер.

— Вам удалось отыскать Кеннета Фрейзера?

— К несчастью, кузен из Мадраса скончался от болотной лихорадки ещё в июне, — ответил Финч, раскрывая папку. — Известия не успели дойти до Шотландии. Однако, изучив архивные записи Ост-Индской компании, я наткнулся на след другого родственника по отцовской линии. Кузен Кит, которого мисс Фрейзер тщетно искала в Лондоне. Его полное имя — Кристофер Фрейзер.

— И где же этот господин скрывается?

— В Баварии, миледи. В Мюнхене. Он ведёт весьма успешные дела, управляя торговыми операциями и вексельными переводами между немецкими банкирскими домами и Сити. Я отправил ему подробное извещение о бедственном положении тётки и кузины, а также о действиях сэра Уолтера Крейна. Сегодня утром прибыл ответ. Мистер Кристофер Фрейзер глубоко возмущён. Он уже распорядился перевести необходимый капитал в лондонский банк для покрытия самых спешных долгов покойного барона Фрейзера. Более того, он спешно улаживает текущие дела в Германии и написал, что прибудет в Лондон в течение ближайших трёх недель, чтобы лично забрать Шарлотту и её матушку под свою опеку.

— Вы уверены в благонадежности этого мистера Фрейзера, мистер Финч? Насколько он джентльмен в своих обязательствах?

— Я навел справки через банкиров, миледи. Репутация мистера Фрейзера в Сити безупречна. Его слову верят на слово, а его векселя принимаются без промедления. В его порядочности сомневаться не приходится.

— Что ж, это прекрасные новости. Передайте письмо Шарлотте, пусть прочитает сама… Признаться, мне жаль терять столь отличного секретаря, но я искренне рада, что их невзгоды позади. И все же, Финч, приглядывайте за ними первое время.

— Будет исполнено, миледи, — стряпчий сделал пометку в своей книжке, но закрывать папку не спешил. Он выжидательно посмотрел на меня, словно безмолвно спрашивая, к какому из скопившихся дел мы перейдем теперь, когда судьба мисс Фрейзер устроена.

— А теперь перейдем к более масштабным задачам, мистер Финч, — объявила я. — Мы начинаем подготовку к строительству завода по переработке сахарной свеклы. Для этого мне нужен человек, который умеет строить большие производственные здания с расчетом нагрузок от тяжелых машин и паровой тягой. Ему предстоит спроектировать здание под огромные чаны, котлы и сложную систему вентиляции.

Я коротко постучала пальцами по папке:

— Найдите мне человека, который возводил текстильные фабрики или крупные пивоварни в Сити. Главное — подвижный ум и готовность работать по моим чертежам, какими бы безумными они ни казались.

— Я наведу справки в Обществе гражданских инженеров, миледи. Пару лет назад один из моих клиентов имел дело с толковыми строителями, которые ставили прядильные мануфактуры.

— Давайте начнём с них. Работа предстоит огромная, в идеале завершить строительство к следующей осени.

— Будет исполнено, миледи, — Финч поклонился, закрыл папку и бесшумно вышел.

Оставшись одна, я устало опустилась в кресло и выдвинула ящик стола. На свет появилась плотная папка с расчетами, схемами и рисунками — записями, которые любой здешний обыватель принял бы за бред сумасшедшего.

Я собирала их по крупицам, шаг за шагом, с тех самых пор, как Хэнкок, ругаясь, выбрасывал из мешка с овощами кормовую свеклу.

Сам технологический процесс я знала досконально. Последовательность операций, выверенная двумя веками промышленного опыта. Свеклу моют, режут в стружку, заливают горячей водой. Полученный сок — мутный, с резким привкусом земли — в таком виде никуда не годится. Его нужно очистить известковым молоком, отфильтровать через костяной уголь, а затем выпарить, сгустить в сироп и пустить в центрифугу.

На рисунке центрифуги я споткнулась и поморщилась.

Именно здесь всё и упиралось в тупик. Оборудование, которое я видела мысленно во всех деталях и размерах, в этом веке просто не существовало. Центробежные сепараторы, вакуумные выпарные аппараты, диффузоры непрерывной подачи — все это изобретут лишь через полвека.

Да, паровые машины «Уатта и Болтона» уже выпускались, их можно заказать. Но обычный привод и паровой котел с регулируемым давлением — две огромные разницы. Между ними лежала пропасть в уровне металлообработки, точности литья и понимании нагрузок.

Я взяла следующий лист со схемой завода: приёмный цех, моечная, линия резки, диффузионные батареи, очистные ёмкости, выпарная станция, кристаллизаторы, сушильня и склад. Всё следовало расположить так, чтобы сок шел самотёком — сверху вниз, от сырья к готовому продукту, без лишних перекачек насосами. Значит, здание нужно многоэтажное, с чугунными перекрытиями.

Впрочем, чугунный каркас в Англии строить уже научились — это я мимоходом выяснила на одном из светских раутов. Хоть какая-то польза от пустой болтовни в салонах.

Я придвинула чистый лист и набросала краткий баланс.

Что есть сейчас: Паровые машины — заказываем у Уатта. Чугунное литьё — Бирмингем и Шеффилд. Кристаллизация сахара из сиропа — технология давно отработана на плантациях Ямайки.

Что нужно создать: Диффузионную батарею — последовательные ёмкости с противоточной подачей стружки. По сути, те же солодовые чаны, только сложнее. Объяснить местным мастерам реально. Выпарной аппарат с закрытым паровым обогревом, чтобы сок не подгорал. Тут понадобится котельщик, умеющий держать герметичность под давлением.

И главное препятствие — центрифуга. Барабан с перфорацией, вращающийся на огромной скорости, чтобы отделить кристаллы от патоки. Ничего подобного в Англии нет. Придется объяснять принцип через механику шерстоотжимных машин на суконных фабриках, но требовать совершенно иной точности исполнения.

Отложив перо, я устало потерла переносицу.

Проблема была не в деньгах и не в земле. Мне нужен был человек, способный создать то, чего еще никто не делал. Строитель мануфактур справится со зданием. Котельщик с пивоварни сварит чаны. Но центрифугу придется изобретать с нуля. Тут нужен не просто инженер, а изобретатель с редким складом ума, который видит задачу раньше, чем препятствия к ней.

И я точно знаю, что такие люди есть, просто их нужно найти.

Сложив листы обратно в папку, я завязала бечёвку и убрала всё в ящик. Хватит на сегодня. Теперь, когда контуры будущей сахарной империи начали обретать реальные очертания, следовало возвращаться к реальности Мэйфэра. Часы неумолимо отсчитывали минуты до начала светского раута.

Сегодняшний вечер обещал быть непростым. Нам с графом Хавершемом предстояло официально предстать перед всем Мэйфэр на приёме у лорда Кавендиша как обручённая пара.

В покоях меня уже дожидалась Джейн. Для этого выхода было выбрано зеленое бархатное платье — его глубокий, почти малахитовый оттенок выгодно отличался от светлых девичьих муслинов и придавал облику нужную весомость. Горничная безупречно уложила мои волосы, и едва я бросила последний взгляд в зеркало, оценивая получившийся образ, как внизу у ворот послышался стук копыт.

Когда я спустилась, карета уже ждала у крыльца, а сам Хавершем стоял у открытой дверцы. Дик, шедший следом за мной, проигнорировал тяжелый взгляд графа и без тени сомнения направился прямиком к козлам. Проследив за этой дерзостью, Хавершем лишь коротко хмыкнул, но промолчал. Повернувшись ко мне, он протянул руку, помогая подняться внутрь экипажа. После чего граф устроился на сиденье напротив. Короткий стук его трости в стенку — и карета плавно покатилась по мокрой мостовой…

Залы особняка лорда Кавендиша на Гросвенор-сквер сияли удушливым великолепием, от которого в последние недели у меня всё чаще начинала болеть голова. Сотни восковых свечей в хрустальных люстрах изливали жар на открытые плечи, струящиеся муслиновые платья и мужские фраки. Воздух, пропитанный ароматами дорогой пудры, эссенции дикой розы и горьким табачным дымом, казался осязаемым и густым.

Я шла под руку с графом Хавершемом, чувствуя, как взгляды присутствующих скрещиваются на нас, точно шпаги на дуэли. Светский курятник Мэйфэр замер в изысканном поклоне, но в шорохе вееров угадывалось едва скрываемое шипение. Разведенная виконтесса Сандерс, женщина со сложной репутацией и Саутуоркскими заводами за плечами, не просто выплыла со дна — она связывала свою жизнь с одним из самых опасных и непредсказуемых людей королевства.

— Держитесь превосходно, Катрин, — едва шевеля губами, негромко произнес Хавершем.

Его лицо, покрытое сеткой глубоких морщин, оставалось абсолютно непроницаемым, но в глазах плясали ироничные искорки. Граф, как и прочие приглашенные, был в безупречном черном фраке, однако сама его осанка и то, как инстинктивно расступалась перед ним толпа, говорили о его исключительном положении.

Я не успела ответить. Чуть левее, у анфилады, леди Олдридж в окружении своей неизменной свиты замерла при нашем появлении. Она проводила меня долгим взглядом и что-то процедила сквозь зубы, заставив своих дам согласно поджать губы.

Однако развить атаку им не дали. Возникшая прямо перед ними леди Уилкс на ходу вскинула лорнет и громко, на несколько футов вокруг, поинтересовалась, отчего леди Олдридж так пристально разглядывает чужие брачные союзы — уж не потому ли, что её собственный племянник до сих пор не может подыскать невесту, готовую оплатить его карточные долги в Клубе Уайтс? Кружок Олдридж мгновенно стушевался, а сама она поспешно отвернулась.

— Леди Уилкс пошла на таран, — тихо заметила я, слегка повернув голову. — Если не вмешаемся, завтра «Морнинг Пост» выйдет с некрологом леди Олдридж.

Хавершем глухо рассмеялся, и этот короткий смех старого хищника заставил замолчать стайку девиц на выданье, стоявших неподалеку у колонны.

— Пусть развлекается. Леди Уилкс — единственная женщина в Лондоне, способная разгромить кавалерию принца-регента, вооружившись лишь лорнетом и парой колких замечаний о качестве французских кружев.

У самой балюстрады дорогу нам преградила баронесса Бейн в сопровождении своего сына, молодого человека с мутными глазами и лицом цвета недоваренного картофеля.

— Леди Сандерс, какая неожиданность! — пропела она, прижав пухлую ладонь к груди. — Мы все так… поражены. Смелое решение выбрать столь глубокий зеленый цвет. Впрочем, для женщины, которая так часто бывает в порту среди матросов и прочего рабочего люда, практичные оттенки — это истинное спасение, не правда ли?

Я почувствовала, как напряглась рука Хавершема, но моя улыбка осталась безупречно вежливой.

— Вы чрезвычайно проницательны, баронесса, — ответила я. — На Саутуоркских причалах действительно ценится плотное сукно. Там люди привыкли иметь дело с настоящими вещами, а не с фальшью, которую маскируют избытком белил. Уверена, вашему сыну этот подход близок — его последний вексель, который вчера видели мои приказчики в Сити, оформлен на удивительно плохой бумаге.

Молодой человек подавился глотком шампанского, а баронесса мгновенно пошла пятнами под слоем румян.

— Милая баронесса, — лениво обронил граф, поправляя обшлаг фрака. — Не смею задерживать вас. Наслаждайтесь ужином. Говорят, сегодня Кавендиш подает фазанов под соусом, который так же тонок, как и репутация его карточного стола. Вам должно понравиться.

Мы двинулись дальше, оставив их позади. Каждые несколько шагов мне приходилось приседать в безупречном реверансе, подставлять щеку для дежурных поцелуев старых матрон и слушать бесконечные поздравления, в которых медовой фальши было больше, чем сахара в свадебном пироге.

У галереи, ведущей к зимнему саду, нас настиг лорд Кингстон — один из тех тыловых полковников, чья храбрость проявлялась исключительно после третьей бутылки кларета.

— Милорд! — громыхнул он, бесцеремонно преграждая путь. — Поздравляю. Редкая удача. В наши дни встретить женщину, которая понимает в армейских поставках провианта больше, чем в бальных танцах, — это… практично. Казна вашего рода теперь в надежных руках. Хотя, признаться, мы в клубе Уайтс гадали, не пахнут ли брачные контракты в Саутуорке кислым элем и угольной копотью?

Вокруг нас образовался мгновенный вакуум — свет затаил дыхание в ожидании скандала. Я раскрыла веер, собираясь ответить, но Хавершем остановил меня, едва заметным движением руки плотнее прижав мою ладонь к своему боку.

— Кингстон, — произнес граф с мягкостью, от которой у знающих людей обычно холодеет внутри. — Ваши суждения о запахах всегда восхищали меня непосредственностью. Человек, который провел всю кампанию девяносто девятого года на интендантских складах Портсмута, безусловно, главный эксперт по портовой грязи в этом королевстве. Что же касается брачных контрактов и Саутуорка — не беспокойтесь. Каким бы элем там ни пахло, у моей будущей супруги достаточно золота, чтобы в день свадьбы выкупить у банкиров все ваши карточные долги.

Кингстон сглотнул, его багровое лицо вытянулось, и он поспешно отступил назад, едва не сбив поднос у лакея.

Губы сами собой тронула улыбка — этот тандем приносил мне искреннее удовольствие. Граф жестко и уверенно защищал свое, и способность понимать друг друга без слов определенно подкупала. Мэйфэр получил наглядный урок: подходить к нам близко опасно для кошелька и репутации.

Скользнув взглядом по зале, среди пестрой толпы я заметила Гренвиля. Он стоял у окна и рассеянно вертел в пальцах пустой бокал. Стоило моему взгляду пересечься с его, как Гренвиль приветливо улыбнулся и поспешил в нашу сторону. Это было неожиданно: последние две недели он либо вовсе не принимал приглашений на приёмы, где могла появиться я, либо наши встречи оказывались настолько коротки и сдержанны, что это приводило в истинный восторг леди Эстер.

— Леди Сандерс. Милорд, — Гренвиль наклонил голову, приветствуя нас обоих. — Примите мои искренние поздравления. Известие о вашем грядущем союзе стало самым обсуждаемым событием этого месяца.

— Благодарю, лорд Гренвиль, — ответила я, удерживая легкую улыбку и отвечая от имени нас обоих. — Признаться, мы с графом уж было решили, что вы совершенно позабыли дорогу в свет, столь редким гостем вы стали в последние недели.

Гренвиль едва заметно сузил глаза. Светский упрек в его долгом отсутствии был разделим на двоих, но он прекрасно понял, кто именно считал дни его отчуждения.

— Некоторые дела требуют уединения, миледи. Иной раз благоразумнее сознательно держаться на расстоянии от привычного круга, дабы не привлекать к добрым знакомым лишнего и порой обременительного внимания. Но удержаться от личных поздравлений сегодня я не мог.

Он перевел взгляд на моего спутника:

— Граф, вам досталась женщина редкой проницательности, чьи суждения порой заслуживают самого пристального внимания. Берегите её. Лондон — опасный город для тех, кто привык судить о вещах слишком прямо.

— Я осведомлен о талантах своей невесты, лорд Гренвиль. И уверяю вас, у меня достаточно сил, чтобы защитить ее от любых опасностей. С чьей бы стороны они ни исходили.

— Не сомневаюсь, граф, — ответил он. — Рад был видеть вас в добром здравии, леди Сандерс. Прошу меня извинить, дела не ждут. Доброго вечера.

Он коротко поклонился нам обоим и плавно повернулся, возвращаясь к толпе у карточных столов.

— Катрин? — Хавершем слегка прижал мою ладонь к своему рукаву и усмехнулся. — Что скажете? Пройдемся еще раз возле галереи? Предлагаю сполна насладиться ядом и завистью столичных чистоплюев, сегодня мало кто рад нашему союзу, так зачем отказывать себе в удовольствии посмотреть на их лица? А как только вам наскучит это развлечение, мы в любую минуту уедем.

— Прекрасный план, Артур, — я впервые назвала его по имени, и это вышло на удивление непринужденно и естественно. — Лишать себя такого зрелища было бы упущением.

— В таком случае, — граф довольно оскалился, увлекая меня в сторону графини Уэстморленд, — не будем медлить. Но как только вам наскучит это общество, я прикажу подать карету. В конце концов, будущей графине дозволено иметь свои маленькие капризы.

Дорогие читатели, прошу прощения за позднюю публикацию.

В доме временно открылось отделение лазарета, поэтому вместо интриг, сахара и светских приёмов последние дни пришлось заниматься лечением болезных, выдачей лекарств и моральной поддержкой страдальцев.

Спасибо за терпение и приятного чтения ❤️

С уважением, Юлия.

Я проснулась задолго до того, как Джейн должна была поскрестись в дверь и принести кувшин с горячей водой.

За окнами ещё держалась декабрьская темень. Угли в камине дотлевали, подёргиваясь седым пеплом, и в спальне стоял предрассветный холод, который умудряется пробраться даже под тёплое одеяло. Я лежала неподвижно, глядя в темный потолок и прислушиваясь к дому.

Внизу уже просыпалась жизнь: глухо стукнула печная заслонка, где-то на заднем дворе провизжала несмазанным колесом тележка угольщика, по коридору первого этажа торопливо простучали шаги. Эти привычные звуки отзывались в груди странным успокоением, они усыпляли лучше любых доводов, которыми я безуспешно пыталась заставить себя уснуть накануне.

Откинув одеяло, я ступила босыми ногами на прохладный пол, накинула теплый халат и, не зажигая свечи, подошла к зеркалу.

В сером сумраке из амальгамной глубины на меня взглянула женщина с распущенными волосами и бледным, почти чужим лицом. Только полгода назад я вырвалась из капкана. Вырвалась с боем, через церковный суд, Палату лордов, Ньюгейт и ядовитые газетные столбцы, заплатив за свободу такую цену, какую в этом веке женщины платят редко. И вот теперь, едва отдышавшись, я собственными ногами шла обратно под власть мужа, которую английский закон по-прежнему ставил выше любой женской воли.

Я отошла от зеркала к окну, коснувшись лбом холодного стекла. За ним угадывались смутные очертания лондонских крыш.

Да, на этот раз я обезопасила себя настолько, насколько это вообще было возможно. Семь страниц брачного соглашения, выверенных Финчем до последней запятой. Траст, до которого без моей личной подписи никому не дотянуться. Аренда норфолкских земель, оформленная еще до венчания. Раздельное хозяйство, неприкосновенность покоев, право на собственный штат прислуги… Бумажная крепость, выстроенная по всем правилам осадного искусства.

Но законы-то оставались всё теми же. Случись что, любой судья в этом королевстве сначала выслушает мужа и лишь затем, поморщившись, снизойдет до жены. Бумага защищает ровно до тех пор, пока обе стороны согласны её читать. А той единственной вещи, на которой в действительности держится всякий союз, ни в один параграф не впишешь… доверие не скрепляют печатью.

Я доверяла Хавершему ровно настолько, насколько разумно доверять умному, циничному и скучающему старику, нашедшему в моей сумасшедшей затее последнее в жизни развлечение. Но выбор я сделала сама, никем не понуждаемая, и этот риск принимала так же, как принимала его, подписывая первый контракт с Адмиралтейством: взвесив все «за» и «против» и не оглядываясь назад.

«Не трясись, внученька, — вдруг отчетливо вспомнился тихий голос, и мне показалось, будто бабушка снова поправляет на мне воротник куртки. — Глаза боятся, руки делают». Она ведь выходила замуж в восемнадцать, уезжала в чужую деревню, к незнакомой строгой свекрови, с маленьким чемоданом и ничего, выстояла. Да еще и деда, по ее собственному выражению, со временем выдрессировала так, что тот без нее дышать не мог.

Губы сами собой тронула улыбка. Уж с одним язвительным графом я как-нибудь совладаю…

Резкий щелчок дверной ручки заставил меня обернуться. Джейн вошла в комнату, толкая дверь бедром, — в руках она бережно несла тяжелый фаянсовый кувшин, от которого валил густой белый пар. Увидев меня, стоящую у окна в полумраке, горничная вздрогнула и едва не плеснула кипятком на ковёр.

— Миледи! Вы уже поднялись… а я думала… ох, простите. — Джейн поспешно пристроила кувшин на умывальный столик и присела в торопливом книксене. — Вода готова. И миссис Грант велела передать, что завтрак подадут в малую столовую через полчаса. Лёгкий, как вы просили.

— Спасибо, Джейн. Начнём.

Сборы затянулись на добрых два часа, превратившись в безмолвный ритуал. Теплая вода из кувшина, тонкий шелк чулок, едва ощутимо покалывающий кожу, и короткий корсет. Джейн затягивала шнуры с несвойственной ей суровой сосредоточенностью, прикусив губу и поминутно отступая на шаг, чтобы проверить, ровно ли легла линия.

Затем настал черёд платья. Тяжёлый атлас тёплого молочного цвета лёг на плечи прохладной, скользящей волной, зашуршав по нижним юбкам. Высокая талия, узкие рукава, перламутровый жемчуг и белоснежное брюссельское кружево по вырезу и подолу — четыре французские швеи мадам Лефевр колдовали над этим нарядом три недели.

Пока Джейн тихонько звякала шпильками, выкладывая локоны вокруг нитки жемчуга, я смотрела на свое отражение и думала, что мои настоящие гости сейчас далеко от Кинг-стрит. И будь моя воля, я позвала бы на венчание совсем других людей. Миссис Хэнкок с мужем и серьёзным маленьким Эдди. Барнса с его басом и верных его раздельщиков. Старика Коллинза, который наверняка явился бы в собор в своём любимом сюртуке, пропахшем печным жаром, и весь обряд ворчал бы под нос, что в храме тяга дурная и свечи чадят. Финча, Линча, Морриса… Людей, рядом с которыми мне не нужно было держать лицо и вымерять каждый вздох.

Но притащить их в Сент-Джордж, под безжалостные лорнеты и брезгливое перешёптывание, заставить весь день стоять навытяжку среди знати, взирающей на них как на грязь, — дурная вышла бы благодарность за преданность.

Но праздник у них все равно будет. Мэри с миссис Грант уже всё подготовили, и в большом цеху солодовни сегодня к полудню накроют столы. Там будут и запечённые окорока, исходящие соком под румяной коркой, и горячие мясные пироги — Бриггс с подручными пёк их со вчерашнего вечера; настоящий белый хлеб, какой в рабочих семьях режут только по большим праздникам. Тушёная капуста с луком в огромных чанах, яблочные пироги с корицей и подогретый эль с мускатом для мужчин. И, конечно, засахаренные яблоки для детворы, которая к вечеру слетится со всего квартала.

Воображение нарисовало, как Коллинз, отдуваясь, провозглашает тост за здоровье хозяйки, как Барнс ревёт песню, перекрывая гул Сауторка, а Лукас тайком таскает с блюда четвертый пряник. И этой картины я впервые за всё утро улыбнулась…

— Вот так и стойте, миледи, — пробормотала Джейн, осторожно закалывая последнюю шпильку на затылке. — С такой улыбкой хоть сейчас под венец.

В дверь трижды постучали. Этот стук я узнала прежде, чем из-за дубовой створки донёсся голос брата:

— Катрин! Кареты поданы. Леди Уилкс прислала уже третьего посыльного, и если мы не выедем через четверть часа, она, клянусь, явится сюда сама и повезёт тебя в церковь верхом на этом несчастном мальчишке-груме.

— Иду, Эдвард. — Бросив последний взгляд на свое отражение, я расправила кружево у выреза и решительно толкнула дверь.

Брат ждал в коридоре, расхаживая взад-вперед. Непривычно парадный, в новом тёмно-синем фраке и с так туго повязанным шейным платком, что тот явно мешал ему дышать. Увидев меня, Эдвард умолк на полуслове. Его лицо на миг разгладилось, в глазах промелькнуло что-то подкупающе тёплое, чего он, по привычке мужчин Морганов, тут же устыдился и скрыл за напускной строгостью.

— Ну… — он негромко кашлянул, церемонно предлагая мне локоть. — Отец бы сейчас точно раскурил трубку и сказал, что ты разоришь нас всех на одном только брюссельском кружеве.

Внизу, в полумраке холла, нас уже ждала Агнес. В шелковом платье цвета спелой сливы, раскрасневшаяся и взволнованная, кажется, в сто раз сильнее самой невесты, она всплеснула руками и восторженно ахнула:

— Прекраснейшая графиня во всей Англии!

Она окончательно запуталась в приготовленных поздравлениях и под конец просто крепко стиснула мои пальцы. Миссис Грант, выпрямившись у дверей со своей неизменной связкой ключей на поясе, оглядела мой наряд с головы до ног придирчивым взором. Найдя смотр удовлетворительным, она позволила себе исполненный глубокого достоинства кивок, хотя глаза у неё при этом подозрительно блестели.

Позавтракать толком так и не удалось. В малой столовой мы провели от силы минут десять: затянутый корсет не располагал к обильной трапезе, да и кусок в горло не лез. Я лишь пригубила горячий чай, пока Эдвард, то и дело сверяясь со своими карманными часами, наскоро управлялся с холодной говядиной и подгонял Агнес. Как только с этой торопливой передышкой было покончено, мы наконец двинулись к выходу.

Ночью ударил настоящий мороз, редкий для дождливого Лондона; белый иней посеребрил чугунные решётки ограды, лужи на мостовой схватились хрустальным льдом. Лошади у крыльца нетерпеливо переступали, выдыхая в сырость утра густые клубы пара.

На упряжи белели пышные свадебные банты, а кучера, по старому обычаю, повязали на кнуты атласные ленты. Дик, непривычно затянутый в новенькую ливрею, распахнул передо мной дверцу экипажа с такой каменной торжественностью, которая шла ему примерно так же, как старому Коллинзу придворный менуэт.

Пряча улыбку, я поднялась по откидной подножке и скользнула внутрь экипажа. Под ноги мне сразу подтолкнули меховую полость, под которой уже угадывалось приятное тепло скрытой там угольной грелки.

Через секунду колёса с хрустом заскрипели по подмёрзшей грязи. Стылый, заиндевелый Лондон медленно поплыл за стеклом кареты: кружевные наплывы измороси на перилах, сизые дымки над крышами, стоящие ровными столбами в неподвижном воздухе, торговка каштанами у жаровни на углу, кутающаяся в шаль… Прохожие на тротуарах оборачивались вслед нашему свадебному поезду и провожали его долгими взглядами.

У Ганновер-сквер кареты пошли плотной вереницей, движение замедлилось, и уже за квартал до церкви сквозь стук копыт донесся нарастающий гул. Стало ясно: тихим это венчание не будет.

У портика Сент-Джордж набились зеваки. Несмотря на мороз, у ступеней выстроилось десятка четыре человек: кухарки, выскочившие в одних чепцах, подмастерья в грязных фартуках, лоточники, пара укутанных в шали старух, которые, судя по их хищным и деловитым лицам, не пропускали в этом приходе ни одного венчания последние полвека. Мальчишки свистели, протискиваясь между колес, кто-то звонко выкрикнул: «Невеста!» — и десятки лиц разом повернулись к нашей карете.

Леди Уилкс обнаружилась на самом верху паперти. В лиловом бархате, со страусиным пером на шляпе и меховой муфтой, зажатой под мышкой наподобие маршальского жезла, она единолично командовала парадом. Наемные лакеи под её ледяным взглядом передвигались исключительно рысью; распорядитель с белым бантом на рукаве внимал ей, вытянувшись в струнку; даже церковный служитель, высунувшийся было из дверей, получил короткое указание и сгинул обратно с похвальной поспешностью.

Заметив нас, почтенная леди вскинула лорнет, металлическим маркером прошлась взглядом от моего жемчуга до самого подола и удовлетворенно опустила руку.

— Ни слова, — объявила она вместо приветствия, едва я, придерживая атласный шлейф, поднялась по каменным ступеням. — Вы безупречны, всё готово. Викарий благодушен, певчие трезвы — чего, увы, нельзя сказать о звонаре, но колокола, хвала небесам, пока звенят впопад. Хавершем прибыл двадцать минут назад и уже успел поинтересоваться у настоятеля, долго ли тот намерен мучить почтенное собрание заунывными псалмами. Идёмте, дорогая.

Гости съезжались сплошным потоком. Через высокие церковные окна я замечала знакомые гербы на лакированных дверцах: Уэстморленд, Мельбурн, Бентли, Джерси, Кавендиш; мелькнула скромная карета Хейса, а следом блеснул вычурным золотом экипаж Генри Сандерса. Кларенс, по своему обыкновению, прибыл с шумом, громогласно приветствуя знакомых лордов прямо с подножки. Вся эта пёстрая, надушенная, закутанная в соболя и лисицы толпа втягивалась под своды храма, наполняя прохладный воздух шорохом шёлка и гулом приглушённых голосов.

Внутри собора каменные стены дышали накопленным веками, застоявшимся холодом, который не могли разогнать ни жаровни в проходах, ни пламя тысяч восковых свечей. Наше дыхание мгновенно превращалось в белесый пар, тающий между темных колонн; дамы зябко прятали носы в муфты, а огни в канделябрах вздрагивали от каждого сквозняка. На этом суровом фоне белые розы, за которые леди Уилкс выдержала настоящую войну с оранжереями Ковент-Гардена, смотрелись неправдоподобно живыми для декабря охапками.

Хавершем ждал у ступеней. Чёрный фрак сидел на нем безукоризненно, седая голова была высоко поднята, обе ладони покоились на набалдашнике трости. Когда я, опираясь на руку Эдварда, двинулась к нему через неф под вибрирующий под сводами гул органа, граф следил за моим приближением, чуть прищурившись, а в его глазах пряталось знакомое мне веселье.

— Недурно, Катрин, — негромко бросил он, когда Эдвард с церемонным поклоном передал ему мою руку. — Пожалуй, эти столичные бездельники не зря мёрзли на паперти с самого утра.

Само венчание оказалось короче, чем я ожидала и за это, подозреваю, следовало благодарить внушение графа. Викарий читал текст службы внятно, обряд богослужения шел своим чередом. Я отвечала спокойно, слыша собственный голос будто со стороны. Хавершем произносил обеты с военной отчётливостью, с какой полвека назад, наверное, принимал присягу короне. Лишь, надевая на мой палец тяжелое золото, он задержал мою ладонь в своей руке на мгновение дольше положенного, словно проверяя, не дрожат ли пальцы.

В ризнице, в тесноте и внезапном тепле от каминной топки, мы поставили подписи в приходской книге. Граф расписался размашисто, почти не глядя; я вывела «Катрин Сандерс» рядом, и священник, посыпав темные чернила мелким песком, торжественно провозгласил то, о чем и так шептался весь Мэйфэр: граф и графиня Хавершем.

Когда мы вышли на паперть, колокола над нашими головами ударили в полный голос. Толпа внизу, подогретая элем, взревела и засвистела. В воздух полетели пригоршни пшеницы, и вслед нашей тронувшейся карете, по старинному обычаю, кто-то метнул стоптанный башмак — на счастье. Обувка с глухим стуком шлепнулась о заднюю стенку экипажа, уличные мальчишки восторженно заорали, и Хавершем, откинувшись на мягкие бархатные подушки напротив меня, искренне, с удовольствием рассмеялся.

— Башмаком по карете, — проворчал он, неторопливо стягивая перчатки. — Сорок лет не получал от этого города ничего более искреннего.

Лондонский особняк графа на Сент-Джеймс-сквер, который еще две недели назад стоял с половиной окон под серыми ставнями, теперь преобразился. Фасад сиял, у парадного подъезда горели масляные фонари, несмотря на ясный день, а в холле пахло свежим пчелиным воском, хвоей и неистребимым духом старого богатства, который складывается годами из кожи переплётов и дубовых панелей.

Прислуга уже выстроилась в две идеальные шеренги от дверей до самой парадной лестницы. Дворецкий, подтянутый и невероятно торжественный, склонился в глубоком поклоне первым:

— С прибытием, миледи. Дом счастлив приветствовать свою госпожу.

Госпожу… Я шла вдоль шеренги, мимо склоненных чепцов и ливрей, ловя на себе быстрые, полные жгучего любопытства взгляды горничных, и фиксировала эту перемену. Пару недель назад, когда мы с леди Уилкс приезжали сюда осматривать залы, меня встречали как важную, но гостью — со всем почтением, но и с неуловимым ледком, которым вышколенная прислуга окружает посторонних. Сегодня этот лед испарился. Дородная экономка доложила о готовности столов для званого ужина с такой обстоятельностью, будто сдавала крепость новому коменданту, а старый седой лакей, принимавший мою накидку, просипел: «Поздравляем, ваша милость», — с совершенно неподдельным чувством.

Мы не успели толком прийти в себя после ледяной тишины собора, как створки парадных дверей распахнулись, и время свернулось в один бесконечный, сверкающий час, повторённый подряд раз десять. Залы наполнились стремительно. Триста гостей, отобранных леди Уилкс с точностью аптекаря, растеклись по анфиладе. Над белыми скатертями, тяжелым серебром и хрусталем, над пирамидами зимних фруктов и громадой свадебного пирога, увитого сахарными розами, поднялся ровный гул, в котором поздравления мешались со сплетнями в привычной для Мэйфэра пропорции — одно к трём.

Графиня Уэстморленд подошла одной из первых. Облеченная в темный бархат, монументальная и величественная, она неторопливо, по-хозяйски оглядела меня сквозь лорнет и благосклонно наклонила голову:

— Дорогая графиня, — новый титул в её устах прозвучал так, словно она лично его мне даровала. — Признаюсь, когда вы появились в моей гостиной в первый раз, я и предположить не могла, что менее чем через год буду поздравлять вас в этом особняке. Надеюсь, вы понимаете, что теперь обязаны бывать у меня вдвое чаще? Провинция губительна для ума, если её регулярно не разбавлять Лондоном.

— Почту за честь, графиня, — я присела в реверансе ровно настолько, насколько требовал строгий этикет, удерживая вежливую маску.

— Буду ждать, — Уэстморленд удовлетворенно качнула перьями на шляпке и уплыла дальше.

Я проводила её взглядом, в который раз подумав, что эта женщина — гениальный игрок. Она умеет проигрывать партии так, что со стороны они выглядят её личным триумфом.

— Разрази меня гром, старик Хавершем провернул лучшую сделку века! — Кларенс налетел следом, как шквал на рейде, заставив вздрогнуть стоящих рядом дам. Герцог с размаху стиснул мою руку обеими ладонями и заревел на половину залы: — Он теперь обязан мне дюжину лучшей мадеры за сводничество! Кто, если не я, расхвалил ему ваше сушёное мясо, а, графиня?

Он оглушительно расхохотался собственной шутке, перехватил с подноса проносившегося мимо лакея бокал и выпил за наше здоровье, не дожидаясь общего тоста. Затем, наклонившись ко мне и понизив голос до громового шёпота, слышного шагов на пять вокруг, добавил:

— Миссис Джордан шлёт самые сердечные поздравления. И вот эту зелёную шаль, она сама выбирала. Передала, что в вашем Норфолке зимой мёрзнут даже мысли, так что кутайтесь теплее.

Хавершем, выслушавший этот напор с абсолютно каменным лицом, едва заметно качнул головой:

— Дюжину мадеры я вам, так и быть, пришлю, но исключительно из сострадания к опустевшим погребам Буши-хауса.

— Ловлю на слове! — герцог весело подмигнул нам и отгремел дальше в сторону буфета.

Едва Кларенс скрылся, рядом возникла леди Джерси. Она мимолетно расцеловала воздух у моих щёк, окинула залу цепким взглядом и заговорщически проворковала, прикрывшись веером:

— Свадьба удалась на славу! Кружево божественно, пирог чудовищно велик, а лица доброй трети ваших гостей обеспечат меня пикантными рассказами до самой Пасхи. Особенно рекомендую вам полюбоваться на леди Олдридж. Она третий час пытается решить, что оскорбляет её сильнее: то, что вас не удалось похоронить под сплетнями, или то, что её велели посадить за дальний стол. Зрелище, уверяю вас, возвышающее!

Ярмут подошел ближе к вечеру. Держа в пальцах бокал, он поклонился со своей неизменной ленивой грацией. Его поздравление было выверенным и совершенно непрозрачным:

— Союз двух столь незаурядных умов — редкая удача для королевства, миледи. Выражаю искреннюю надежду, что Норфолк не отнимет вас у столицы безвозвратно. Дела Сити без вашего присмотра могут прийти в уныние.

— Благодарю, лорд Ярмут. Полагаю, Сити устоит, но я тронута вашим вниманием, — ответила я.

Он улыбнулся и удалился прежде, чем я успела вернуть хоть одну из его колких любезностей. Взгляд его при этом дважды скользнул по Хавершему. Я мысленно зафиксировала этот момент и отложила наблюдение в общую копилку, прямиком к вирджинскому табаку в Буши-хаусе.

Эстер выждала своего часа с истинно стратегическим терпением. Она подплыла к нам ближе к финалу приема в сопровождении двух восторженных девиц на выданье. Осмотрев мое платье с нарочитым, приторным восхищением, она пропела:

— Молочный атлас изумителен! Хотя… для второго брака, да ещё в первый год вдовства, выбор отчаянно смелый. Впрочем, кому, как не вам, ломать чопорные приличия?

Девицы за её плечами синхронно затаили дыхание, предвкушая удар. Я раскрыла веер и улыбнулась ей максимально приязненно:

— Прошу вас, леди Эстер, не утруждайте себя заботами о моих приличиях. Напротив, у меня к вам просьба: не могли бы вы записать для меня все те правила хорошего тона, которыми столь блистательно владеете? Ведь в вашем возрасте и… хм, деликатном положении незамужней дамы подобная учёность — плод многолетнего и, увы, пока ничем не вознаграждённого прилежания.

Эстер вперилась в меня, мгновенно бледнея под слоем румян. Она открыла было рот, закрыла его, и не найдя слов, поспешно отступила под прикрытие своих притихших девиц. Стоявший неподалёку Хавершем издал короткий звук, подозрительно похожий на одобрительное хмыканье.

Генри Сандерс подошел под руку с леди Форрест — миловидной женщиной с умными серыми глазами. Поклон Генри был безупречен, а поздравление кратким и, к моему немалому удивлению, лишенным всякого инея. Семейный мир, заключённый когда-то, он, по-видимому, намеревался соблюдать честно.

— Я много наслышана о ваших саутуоркских предприятиях от Генри, миледи, — тихо сказала леди Форрест, и в её мягком тоне не было ни любопытства хищницы, ни заученной светской патоки. — Искренне восхищаюсь вашей смелостью.

— Благодарю вас, леди Форрест. Мне чрезвычайно приятно это слышать, — ответила я, чувствуя, как расслабляются плечи.

Пожалуй, подумала я, провожая их взглядом в толпе, леди Уилкс права: для Генри этот союз — огромная удача. Эта женщина способна его уравновесить.

Гренвиль подошел самым последним, когда свечи в люстрах уже сменили дважды, свадебный пирог был разрезан, официальные тосты отзвучали, а гул залы начал понемногу оседать. Он поклонился нам обоим, поздравил графа — сдержанно и сухо, а затем повернулся ко мне. На несколько секунд весь шум затихающего приёма будто отступил, увязнув где-то за тяжелыми портьерами.

— Будьте счастливы, миледи, — произнес он вполголоса, глядя мне прямо в глаза. Что-то в его взгляде заставило меня внутренне подобраться. — Я уезжаю сразу после Рождества. Петербург, как выяснилось, не терпит отлагательств.

— Вот как? — я удержала голос ровным, хотя пальцы чуть сильнее сжали пластины веера. — Россия — это далеко, милорд, но почта, говорят, ходит исправно.

— Говорят, — согласился он, и в углах его губ на мгновение дрогнула едва заметная, горькая тень улыбки. Он чуть тише добавил: — Берегите себя. Зимы в Норфолке, по слухам, ветреные, но полагаю, этот климат вам подойдёт.

— Доброй дороги, милорд.

Гренвиль коротко поклонился еще раз, плавно повернулся и растворился в толпе у выхода. Больше в этот вечер я его не видела.

К девяти часам вечера зала заметно поредела, к десяти опустела на две трети, и наконец дворецкий с глухим стуком затворил тяжелые двери за последними гостями. Слуги принялись неторопливо гасить лишние свечи. В наступающей, непривычной тишине стало отчетливо слышно, как уютно потрескивают дрова в каминах и как где-то в глубине дома, на цокольном этаже, звенят, перемываясь, горы фарфора.

Хавершем стоял у парадной лестницы, тяжело опираясь на трость обеими руками. Он все еще упрямо держал спину, но усталость все же проступала сквозь эту гвардейскую осанку. Я подошла ближе, и с минуту мы стояли молча посреди разорённой, догорающей праздничной залы — двое заговорщиков, успешно выдержавших светскую осаду.

— Что ж, графиня, — проговорил он наконец. — Триста лондонских снобов накормлены, напоены и отправлены восвояси сплетничать. Смею думать, наше представление удалось на славу.

— Вы были великолепны, граф, — искренне улыбнулась я. — Особенно с Кингстоном за десертом. Вы его уничтожили.

— Пустяки, — он небрежно отмахнулся. — Старость даёт джентльмену всего два преимущества: подагру и законное право говорить вслух то, что молодые из приличия лишь думают… Ступайте отдыхать, Катрин. Вы держались сегодня одиннадцать часов кряду, а для первого сражения это длинный марш. Мне и самому пора — завтра уезжаю обратно в Норфолк, этот город мне наскучил. Когда вы намерены выехать?

— Послезавтра, на рассвете, — ответила я, поправляя шлейф. — Завтра еще нужно закончить дела: дать последние распоряжения Финчу, подписать накладные, заехать в Саутуорк.

— Хавершем-холл вас дождётся, — старик помолчал, внимательно разглядывая меня из-под тяжёлых век, и добавил уже без всякой насмешки: — Доброй ночи, графиня.

— Доброй ночи.

Я присела в последнем на сегодня реверансе без светской избыточности, скорее как знак уважения союзнику, повернулась и пошла к лестнице.

Шаги тонули в плотном ворсе ковра. Я поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом наливаются свинцом ноги, а портреты чужих предков провожают меня строгими взглядами из тяжелых золочёных рам.

В моих покоях, просторных и жарко натопленных, царил сонный уют. Джейн тихонько хлопотала у постели, взбивая подушки, а вдоль стены, нарушая парадный порядок комнаты, теснились полусобранные дорожные сундуки. От одного вида их открытых недр сердце разом сжалось.

Уже послезавтра, на рассвете, карета увезёт меня из этого города. Джейн будет дремать напротив, кутаясь в дорожную шаль; Дик с Нортом, вооружённые и хмурые, займут свои места на козлах. За окном экипажа поплывут лондонские заставы, потом голые зимние поля, а затем — бескрайнее низкое небо, под которым лежит серая земля, ещё не знающая, что ей предстоит родить первую английскую сахарную свёклу. Лондон с его удушливыми гостиными, ядом, лорнетами и вечной игрой останется позади и от одной этой мысли дышалось невероятно легко.

И всё же, задувая свечу и погружая комнату в темноту, я поймала в себе зябкую нотку страха. Там, на севере, не будет ни леди Уилкс с её лорнетом наперевес, ни преданного Финча, ни привычного, баюкающего гула Кинг-стрит. Там встретит чужой огромный дом, незнакомые слуги, муж со шлейфом непростого прошлого и пустые зимние поля до самого горизонта. Всё придётся строить заново, с самого первого камня…

Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.

Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.

В этом доме жило не одно поколение Хавершемов. Это читалось во всем: в просевших ступенях, в потемневших солнечных часах посреди подъездного круга, в самом спокойствии, с каким громада встречала не одну новую хозяйку на своем веку.

Карета прошуршала по гравию и остановилась у парадного крыльца. Я слышала, как Дик спрыгнул с козел, как Норт переговаривается с подбежавшим конюхом, и не двигалась с места еще несколько секунд. Потом глубоко, медленно вздохнула, набирая воздуха, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверцу.

Слуги выстроились на крыльце в две шеренги, человек двадцать, от седого дворецкого до судомойки, у которой от холода покраснел нос. Я шла вдоль этого строя, кивая в ответ на поклоны, и с каждым шагом все отчетливее понимала: одного человека на крыльце недостает.

Дворецкий, высокий старик с лицом цвета пергамента и безупречной выправкой, склонился передо мной первым.

— Добро пожаловать в Хавершем-холл, миледи. Фентон, к вашим услугам. — Он выпрямился, и в его голосе проскользнула едва уловимая заминка. — Его сиятельство просит его извинить. Милорд занемог и не смог встретить вас лично. Доктор Грили при нем с самого утра.

— Что с графом?

— Простудная лихорадка, миледи. Кашель и жар. — Фентон помедлил, осторожно подбирая слова, привыкший докладывать дурное так, чтобы оно звучало сносно. — Доктор Грили принимает все надлежащие меры.

Надлежащие меры. Я знала, как выглядят надлежащие меры в тысяча восемьсот первом году, и от этого знания внутри сразу сделалось холоднее, чем снаружи.

— Проводите меня к мужу, Фентон. Немедленно.

Старик, к его чести, не моргнул и глазом. Поклонившись, он повел меня через гулкий холл, где две горничные, прервав работу, замерли с охапками остролиста в руках, потом вверх по широкой дубовой лестнице и дальше, анфиладой полутемных комнат, в западное крыло.

Покои графа я почувствовала раньше, чем увидела. Из приоткрытой двери тянуло таким жаром, словно за ней топили баню, и к жару примешивался тяжелый, многослойный дух: горелые перья, уксусные курения, пряный кларет, лекарственная горечь и поверх всего спертая духота помещения, которое не проветривали, похоже, с начала болезни.

Я вошла. В камине ревел огонь; ставни были затворены наглухо, шторы задернуты, и в комнате стоял багровый полумрак. Граф лежал на огромной кровати под балдахином, заваленный периной и двумя одеялами поверх нее, и при моем появлении повернул голову. Лицо его осунулось и посерело, глаза лихорадочно блестели, у изголовья на столике теснились склянки, а на сгибе его левого локтя, белела свежая повязка.

Кровь ему уже сегодня пускали.

У кровати, склонившись над раскрытым кожаным футляром, стоял человечек в черном сюртуке, лысоватый, с бакенбардами и брюзгливо поджатым ртом. На звук моих шагов он обернулся, и в футляре блеснул ланцет.

— А, — просипел граф с подушек, и даже сейчас, с разбитым лихорадкой голосом, он умудрился вложить в один звук целую язвительную тираду. — Графиня. Добрались. — Он зашелся коротким сухим кашлем, переждал его, прижав ладонь к груди, и закончил: — Знал бы заранее, что вы вот так явитесь… велел бы Финчу вписать в наше соглашение еще один пункт. О неприкосновенности и моих покоев. Чтобы жена не имела права видеть мужа, когда тот валяется тряпкой и хрипит, как дырявые мехи.

— Поздно, Артур. Бумаги подписаны. — Я подошла к кровати, без церемоний взяла его руку и нашла пульс. Частый; ладонь сухая и горячая. Лоб под моими пальцами полыхал. — Давно жар?

— Со вчерашнего вечера, миледи, — вмешался человечек, захлопывая футляр. — Доктор Грили, к вашим услугам, лечащий врач его сиятельства вот уже двадцать лет. Смею заверить, все необходимое исполнено. Нынче утром мы отворили кровь, на грудь поставлен нарывный пластырь, больной получает подогретый кларет с корицей каждые два часа, и я как раз готовился к повторному кровопусканию, ибо лихорадка, как изволите видеть…

— Повторного не будет.

Грили осекся. Несколько мгновений он смотрел на меня, моргая, словно не вполне расслышал, а затем вперился с откровенным, уже не скрываемым возмущением.

— Миледи. При всем почтении. Возбужденное состояние крови требует…

— Граф потерял сегодня достаточно крови, доктор, и лихорадке это, как видите, не помешало. — Я выпрямилась и обвела взглядом комнату. — Здесь нечем дышать. Натоплено, как в пекарне, окна заперты, и больной лежит в этом чаду. Фентон!

Дворецкий, замерший у дверей, шагнул вперед.

— Окно приоткрыть. На ладонь, не больше, и заслонить экраном, чтобы не тянуло на постель. Огонь в камине убавить вдвое. Лишнюю перину снять, довольно одного одеяла и пледа. Принести кувшин кипяченой остуженной воды, уксус, чистое полотно. И пусть на кухне поставят отвар: липовый цвет, если есть в кладовой, шиповник, мед. Моя горничная покажет, как заваривать.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит пламя в камине да хрипло, натужно дышит граф. Доктор Грили пошел красными пятнами, шумно набрал воздуха и развернулся к кровати, ища поддержки у своего пациента:

— Милорд! Я обязан возразить. Холодный воздух губителен, сие известно медицине со времен Галена. Холодные миазмы, проникнув в грудь, обернутся воспалением легких, и тогда я снимаю с себя всякую… — Он задохнулся от негодования и вперился в меня так, словно перед ним стояла отравительница, явившаяся овдоветь вторично, не сносив свадебных туфель. — Миледи, вы погубите его сиятельство!

Граф слушал эту тираду, прикрыв глаза, и на его сером лице медленно проступало знакомое мне веселье.

— Грили, — просипел он наконец, не открывая глаз. — Двадцать лет вы пускаете мне кровь, ставите мне пластыри и поите меня горячим кларетом. И двадцать лет после ваших трудов я выздоравливаю недели по три, проклиная весь свет… Сделаем, как велит моя жена. Хуже не будет. А станет хуже, — он приоткрыл один глаз и покосился на меня с откровенной издевкой, — прикажу повесить ее портрет в галерее с табличкой «отравительница» и завещаю потомкам остерегаться умных женщин.

— Договорились, — кивнула я.

Грили хватал ртом воздух еще с полминуты, потом оскорбленно поклонился, объявил, что слагает с себя ответственность, но останется в доме «дабы засвидетельствовать последствия», и удалился, унося свой футляр с ланцетами, как знамя разбитого полка.

Следующие часы прошли в хлопотах, знакомых мне до последнего движения. Окно приоткрыли, и в духоту потянуло тонкой струйкой ледяной свежести; огонь убавили, перину унесли, и граф задышал ровнее уже через час. Я обтирала ему лицо, шею и руки полотном, смоченным в воде с уксусом, раз за разом, терпеливо, как когда-то бабушка обтирала меня, девятилетнюю, сгоравшую в ангине; жар отступал нехотя, но отступал. Отвар, который Джейн заварила, граф сперва обнюхал с глубочайшим подозрением, обозвал «сеном для лошадей», однако выпил, морщась, целую кружку и через четверть часа потребовал вторую, сделав вид, что исключительно из жажды.

С бульоном вышло настоящее сражение, только гремело оно двумя этажами ниже. На кухню я спустилась сама, и явление новой графини кухарка, миссис Бакстон, дородная женщина с красными от плиты щеками, перенесла стоически. Но когда я распорядилась сварить для милорда чистый куриный бульон, прозрачный, на одной курице, моркови и луке, без мучной подболтки и мадеры, и вдобавок запретила носить наверх что-либо иное, миссис Бакстон опешила так, что выронила ложку.

— Одну лишь куриную воду, миледи?.. — пробормотала она, переводя ошеломленный взгляд с меня на Фентона и обратно. — Его сиятельству?.. Да ведь милорд без сытной пищи вовсе лишится сил! Ему бы сейчас крепкого говяжьего навара, пирога с почками, ну или добрый кусок запеченной баранины…

— Пирог с почками доконает его вернее лихорадки. Бульон, миссис Бакстон. Горячий, несоленый почти, и сухарик белого хлеба.

Варился этот бульон под двойным надзором: Джейн, преисполненная важности порученной миссии, караулила у самой плиты, заглядывая под крышку каждые пять минут, а Норт, которого я отрядила ей в подкрепление, подпирал косяк кухонной двери с непроницаемостью гвардейца у Сент-Джеймсского дворца. Местная прислуга косилась на эту оккупацию кто с обидой, кто с любопытством, и я прекрасно понимала, какие разговоры пойдут сегодня вечером в комнате слуг.

Понимала и другое, о чем думала, поднимаясь с подносом по лестнице. Я в этом доме без году один день, а уже отчитала старого доктора, перевернула вверх дном кухню и наводнила дом собственными людьми. Слуги, прослужившие Хавершемам по тридцать лет, такого не прощают; молва о новой госпоже, которая все переиначила с порога, доползет до Норвича раньше, чем граф встанет на ноги. Это не пойдет мне на пользу, и я это знала.

Но выбора у меня не было. Граф не имел права умереть от банальной простуды через четыре дня после нашей свадьбы. Я слишком ясно представляла себе заголовки и шепот в гостиных: молодая жена с темной репутацией, скоропостижный вдовий траур, завещание, земли… Уэстморленд получила бы подарок, о каком не смела и мечтать. Нет уж. Этот несносный старик будет жить, нравится это Грили или нет.

Бульон граф встретил воинственно. Он приподнялся на подушках, заглянул в чашку, поболтал в ней ложкой и объявил, что подобным пойлом в его полку отпаивали разве что новорожденных жеребят. После чего, ворча и кряхтя, выпил все до дна, съел сухарик и откинулся на подушки с видом мученика, принесшего себя в жертву супружескому согласию. Глаза его при этом смотрели уже не так лихорадочно, и сухой кашель за вечер ни разу не перешел в тот рвущий и глубокий, которого я боялась.

Свой ужин я велела принести туда же, к нему. Придвинув кресло к кровати, я ела суп и холодную дичь с маленького столика и рассказывала ему дорожные пустяки: разбитый тракт под Тетфордом, трактирщика, который принял Дика за переодетого судебного пристава и едва не сбежал через окно. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ядовитое словцо. Ворчал он исправно, по всякому поводу: и отвар трава травой, и сквозняк по ногам, и жена обращается с ним, как фельдфебель с рекрутом. Но когда я поднялась поправить ему подушки, он притих, замер под моими руками настороженно и неловко, как человек, давным-давно отвыкший от того, чтобы о нем кто-то хлопотал без жалованья и без задней мысли, и по всему было видно, что забота эта была ему приятна.

— Ступайте, — буркнул он, когда часы внизу глухо пробили десять. — Вы на ногах с рассвета, а вид у вас немногим лучше моего. Питерс посидит. И вот еще что, графиня… — Я обернулась от дверей. Старик смотрел на меня из полумрака, и в его голосе, утратившем вдруг всю колючесть, прозвучала усталость. — Спасибо.

До своих покоев я добралась уже в полудреме. Восточное крыло, отписанное мне соглашением, целая страна с собственной лестницей, гостиными, спальней и анфиладой комнат, уходящей в темноту, ждало осмотра, но сил не осталось ни на что. Джейн уже все приготовила: горела свеча, грелка согрела простыни, на кресле лежала ночная сорочка. Я кое-как привела себя в порядок, добрела до кровати и провалилась в сон раньше, чем голова доехала до подушки.

Утром граф выглядел почти человеком. Жар спал, остался лишь легкий, по моим прикидкам, не выше тридцати восьми; кашель сделался мягче, и встретил он меня сидя в подушках, выбритый стараниями камердинера и преисполненный утренней сварливости, что было самым верным признаком выздоровления. Я проверила пульс, заставила его открыть рот и сказать «а-а» — старик подчинился с таким видом, словно у него под пытками вымогали государственную тайну, но я осталась довольна.

Питерс, камердинер, сухонький старичок лет семидесяти, служивший графу, по его собственным словам, «с тех пор, как милорд еще лазал через ограду к дочкам приходского викария», выслушал мои распоряжения, склонив седую голову: отвар каждые два часа, проветривать комнату, пока милорд укрыт, при малейшем жаре обтирания уксусной водой, бульон в полдень и вечером, и никакого кларета до конца недели, что бы его сиятельство ни сулил и чем бы ни грозил.

— Слушаюсь, миледи, — степенно ответил Питерс и, помедлив, добавил вполголоса, доверительно: — Только вы уж не принимайте близко к сердцу, если милорд изволит гневаться. Его сиятельство года три не знали недомоганий, оттого он сейчас и зол на весь свет. Раз сердится — значит, идет на поправку.

Граф тем временем дожидался конца этого заговора с видимым нетерпением.

— Ну-с, графиня, — осведомился он, едва Питерс отошел к окну. — Чем намерены заняться, пока ваш супруг прозябает в постели на травяном пойле? Только не говорите, что станете сидеть подле меня с рукоделием. Этого зрелища я не переживу.

— Рукоделие отменяется. — Я села в кресло у кровати. — У меня к вам вопрос, Артур. Мое крыло… Могу я кое-что в нем перестроить? Не обои переклеить. Перестроить основательно: стены, трубы, печи. Понадобятся работы, мастеровые, шум.

Хавершем приподнял бровь.

— Крыло ваше по договору, перестраивайте хоть по камню, — он повел рукой с великодушием монарха, раздающего провинции. — Дом четыреста лет стоит, пережил Кромвеля, пожар при моем деде и трех моих теток разом. Переживет и вас… Любопытно только, что такое вы затеяли, что спрашиваете разрешения, которое вам не требуется?

— Узнаете за ужином. Если будете пить отвар.

— Шантаж, — констатировал граф с удовлетворением. — В собственном доме. Ступайте уже, мучительница.

И я отправилась осматривать свою вотчину.

Восточное крыло при дневном свете оказалось еще больше, чем мне помнилось со вчерашнего вечера. Два этажа да мансарда под высокой крышей; внизу анфилада парадных комнат с мебелью под чехлами, наверху спальни, гардеробные, малая гостиная и длинный коридор с окнами на заиндевелый парк. Я шла по этому коридору, и шаги гулко отдавались в нежилой тишине, а в голове, набирая обороты, уже крутилась мысль, которую я вынашивала не первый месяц и которая здесь наконец получала простор.

Мне до чертиков надоел ночной горшок.

Можно привыкнуть к свечам вместо электричества. К дороге в два дня вместо двух часов. К пиявкам, переперченным блюдам и письмам, которые идут месяц. Но всякий раз, придвигая к себе фарфоровую посудину с пастушками на боку, я давала себе клятву: однажды в моем доме будет нормальная ванная с горячей водой из крана и с унитазом.

Картина в моей голове сложилась давно, до последней заклепки. На мансарде, под самой крышей, встанет бак, большая дубовая бочка, осмоленная изнутри, а лучше клепаный железный чан. От него вниз, в угол моей будущей ванной комнаты, за дощатую перегородку, уйдут трубы: напрямую к раковине, к ванне и к смывному бачку над унитазом. Еще одна нырнет в титан.

Титан я помнила наизусть. У деда в бане стоял такой: высокая железная бочка на кирпичном основании, снизу топка, сверху кран, и пока в парной плескались, в нем, утробно погуживая, грелась вода. Дед растапливал его березовыми дровами, постукивал по боку костяшками, определяя по звуку уровень, и приговаривал, что вся хитрость в одном: вода должна стоять выше жаровой трубы, иначе прогоришь. Здесь топить придется углем, благо его в Англии вдоволь; от раскаленного железного бока пойдет тепло на всю ванную комнату, и зимой там будет не стылый каменный склеп, а единственное по-настоящему теплое помещение в этом доме. Из титана труба к ванне и раковине. Открыл кран — потекла горячая. Открыл другой — холодная.

Слив уйдет туда же, за перегородку: труба сквозь стену и вниз, под уклоном, в выложенную кирпичом яму поодаль от дома. Канализация, прости господи, образца тысяча восемьсот второго года.

С унитазом было проще всего, как ни смешно. Я знала, что в Лондоне уже лет двадцать как продаются патентованные ватерклозеты мистера Брама. Столичные щеголи вовсю ставили их в своих особняках, хотя большинство аристократов плевались и упорно держались за ночные горшки. Без центрального водопровода эту систему приходилось наполнять вручную, а первой же суровой зимой трубы в неотапливаемых стенах намертво перемерзали, лопались и заливали нечистотами парадные гостиные.

Все упиралось в одно. В то, о чем я думала, стоя посреди пустой комнаты на втором этаже, которую уже мысленно назначила ванной, и глядя в потолок, за которым лежала мансарда.

Как наполнять бак.

Вода в нем будет уходить быстро: ванна одна чего стоит. Таскать наверх ведрами, по черной лестнице, на третий этаж, сотню ведер в неделю, не выход; вся затея превратилась бы из удобства в каторгу для какого-нибудь несчастного парня. Ручная помпа? Поршневые насосы существуют, пожарные машины качают воду на высоту крыши, значит, и колодезную поднять можно; но потянет ли ее один человек, какого сечения нужна труба, не разорвет ли ее морозом в стене, я представляла смутно. В голове вертелось что-то про конный привод, как у пивоварен, про ветряное колесо, каких полно в здешних болотах на осушении… Нет. Тут кончались мои знания и начиналась работа для того самого инженера, которого Финч сейчас разыскивал по всей Англии. Мне оставалось одно: осмотреться, обмерить, продумать, что и куда, чтобы при встрече говорить с мастером не мечтами, а цифрами.

Этим я и занялась. Два с лишним часа я бродила по своему крылу с огарком свечи, листком бумаги и карандашом: считала шаги, простукивала стены, отыскивая дымоходы, лазала, подоткнув юбки, на мансарду, где гулял ветер и стояли вековые сундуки. Бак встанет здесь, над гардеробной, где балки потолще, и обязательно вплотную к главному дымоходу — тепло от каминов не даст воде превратиться в лед. Саму емкость придется зашить в двойной короб и забить опилками. Ванную устрою в угловой комнате этажом ниже, тут и трубы пускать ближе; перегородку поставим вот так, тут и дымоход рядом, слив выведем через северную стену, там склон подходящий…

Пальцы у меня перепачкались, подол посерел от пыли, и когда я наконец спустилась вниз, на листке теснился план, понятный пока одной мне.

Графа я застала спящим. Питерс, приложив палец к губам, доложил шепотом, что милорд откушал бульону, побранил отвар и уснул, и жара нет вовсе. Я тихо притворила дверь и отправилась осматривать остальной дом.

Хавершем-холл разворачивался передо мной неторопливо, зала за залой. Длинная галерея, где с потемневших портретов глядели три века Хавершемов, мужчины с одинаково упрямыми подбородками и женщины с одинаково усталыми глазами. Библиотека в два света, пахнущая кожей, с такими сокровищами на полках, что у меня зачесались руки. И всюду следы давнего, бережливого запустения: дом содержали честно, но жил он вполсилы, как живет человек, которому не для кого зажигать все свечи разом.

Со слугами я в этот день говорила трижды. Фентон, водивший меня по дому, докладывал обстоятельно: штат, запасы угля и свечей, состояние крыш, и по тому, как теплел его голос, когда речь заходила о доме, было ясно, что старик любит эти стены едва ли не больше хозяина. С миссис Бакстон пришлось повозиться: кухарка встретила меня в своих владениях с ледяной учтивостью оскорбленной артистки. Но я похвалила ее вчерашний пирог, не покривив душой, тесто у нее и впрямь было дивное, расспросила про кладовые и норфолкские травы, заказала легкий стол для графа на всю неделю и оставила ее оттаявшей и преисполненной планов. Питерс же сам нашел меня в галерее, принес кружку поссета и, потоптавшись, поведал вполголоса, что милорд нынче спрашивал, не уехала ли графиня обратно в Лондон, и, услыхав, что нет, изволили хмыкнуть. Довольно изволили хмыкнуть, уточнил старик со значением.

После обеда я накинула редингот, кликнула Дика, и мы вышли в парк.

Мороз к полудню отпустил, но земля под ногами стояла каменная, и иней так и не сошел с северной стороны живых изгородей. Мы обошли восточное крыло снаружи, и я показала Дику все: где в стене пойдет слив, куда лягут трубы, где копать яму. Дик слушал, прищурившись, по своему обыкновению не перебивая, потом прошелся по склону, потопал каблуком мерзлую землю, заглянул в старый колодец и высказался по-флотски кратко.

— Яму, миледи, надо вон туда, за грабовую изгородь. Ниже по склону, от колодца ярдов семьдесят, не меньше. Ветер тут преимущественно с запада, так что к дому запах не потянет. Грунт песчаный, копать легко, да только сейчас земля что гранит — фута на два намертво промерзла. Раньше марта ее не взять.

— До марта подождем, — я оглядела склон, серую изгородь и голые липы. — Зимой пусть каменщик заготовит кирпич, да и трубы нужно заказать заранее. А вот насчет подъема воды, Дик, думай. Нам нужно загонять колодезную воду под самую крышу, на третий этаж.

— Помпой, — уверенно отозвался он, поразмыслив и поскребя подбородок. — Видал я в Портсмуте на верфях, как с пожарных машин струю через грот-мачту перекидывали, а это повыше крыши будет. Качали, правда, в восемь здоровых рук… Тут голова нужна, миледи.

— Голову нам Финч обязательно найдет, — пообещала я.

Ужинали мы с графом вдвоем, в его малой гостиной у камина. Спуститься в столовую я ему запретила, и он, побурчав для порядка, подчинился с подозрительной легкостью; стол накрыли у огня, и миссис Бакстон, искупая вчерашнее, прислала бульон, нежнейшую отварную курицу и печеные яблоки с медом, при виде которых граф оживился, как мальчишка.

За яблоками я и рассказала ему все. Про бак под крышей и титан с угольной топкой. Про трубы в стенах, горячий и холодный краны, теплую ванную комнату посреди норфолкской зимы. Про ватерклозет с водяным затвором и про яму за грабовой изгородью.

Граф слушал, забыв про яблоко на вилке. По лицу его было видно, что половины он не понимает: на гидрозатворе он переспросил трижды, а мысль о том, что вода сама побежит по дому вверх и вниз, куда прикажут, явно не умещалась у него в голове рядом с законами привычного ему мироздания.

— Погодите, — он отложил вилку и вперился в мой чертеж, который я разложила между блюдами. — То есть вы повернете кран, и в комнату на втором этаже потечет горячая вода. Сама, без единого лакея с кувшином.

— Сама, Артур.

— И эта ваша… фарфоровая чаша с водой будет стоять в доме, и при этом в доме не будет пахнуть, простите великодушно, отхожим местом.

— Не будет. Запах запирает вода в колене трубы. Вот здесь. — Я постучала карандашом по рисунку.

Хавершем долго молчал, переводя взгляд с чертежа на меня и обратно. Потом откинулся в кресле и захохотал, хрипло, с кашлем, отмахиваясь от моих попыток его унять, и хохотал до слез, выступивших в уголках глаз.

— Сорок лет… — выговорил он наконец, утирая глаза. — Сорок лет Уолт с его курицей-женой ждут, когда я освобожу им этот дом. А я вместо этого женился на промышленнице, которая проведет мне в стены горячую реку и поставит фарфоровый трон с водяным замком… Катрин, да во всей Англии нет ничего подобного! Принц крови ходит на горшок, как я и даже мой конюх!

— Значит, Хавершем-холл будет первым, — сказала я. — Считайте это моим свадебным подарком, милорд.

Старик еще посмеивался, качая головой, а его глаза блестели в отсветах камина таким азартом, что я окончательно уверилась: эту зиму мы переживем оба. И зима эта обещала быть куда занятнее, чем рассчитывал Мэйфэр, провожавший меня в норфолкскую глушь со снисходительной жалостью.

Рождественским утром я застала графа в холле, уже одетым к выезду, и поняла, что сражение проиграно ещё до первого выстрела, но попыталась призвать к благоразумию.

Ещё вчера ближе к полуночи у него снова начался жар, и только к четырём часам утра благодаря усилиям верного Питерса лихорадку удалось сбить. И вот теперь этот несносный человек стоит здесь, опираясь на набалдашник трости, и собирается ехать в холодном экипаже.

— Артур, не прошло и нескольких часов с тех пор, как вы горели в лихорадке, — я на ходу застёгивала перчатки, быстро спускаясь по лестнице. — Вы не доедете до церкви.

— А сейчас не горю, — отрезал он, принимая из рук Питерса меховую полость. — Сорок лет подряд скамья Хавершемов в церкви не пустовала на Рождество, и я не намерен начинать новую традицию из-за насморка. Вся округа знает, что граф женился. Если в первое же Рождество прихожане увидят графиню одну, к Двенадцатой ночи весь Норфолк будет шептаться, что я при смерти, а к февральским туманам меня заочно похоронят и начнут делить мои земли.

Возразить на это было нечего, и я ограничилась условиями капитуляции: горячие кирпичи под ноги, теплая накидка до самого носа и возвращение домой сразу после службы, без долгих бесед на церковном дворе. Граф выторговал себе четверть часа на разговоры с викарием, пробурчал, что женился, судя по всему, на фельдмаршале, и первым пошёл к дверям.

Лакеи помогли нам устроиться в карете. Питерс проверил, плотно ли закрыты окна, и сунул Хавершему под ноги обернутые в сукно кирпичи. Дверца захлопнулась, кучер крикнул на лошадей, и экипаж, покачиваясь на рессорах, мягко тронулся с места.

Приземистая, норманнская церковь, с квадратной башней из дикого камня, стояла на пригорке за голыми липами. Народ стекался к ней со всех сторон: фермеры в воскресных сюртуках, их жёны в лучших чепцах, румяная детвора, степенные старики. При виде нашей кареты толпа у ворот пришла в движение, зашепталась, заволновалась, и пока граф помогал мне сойти, я кожей чувствовала десятки любопытных взглядов.

Внутри здания колонны были увиты остролистом и плющом, и тёмно-зелёные гирлянды с алыми ягодами тянулись вдоль галереи. Я смотрела на этот остролист, и память вдруг подкинула картинку из другой жизни: ёлка в бабушкиной комнате, запах хвои и мандаринов, стеклянные шары, в которых отражалась я, семилетняя, в колготках с пузырями на коленках. Здесь ёлок не ставили, до этой немецкой моды Англии оставалось ещё полвека, но хвойный дух был тот же самый, и от него на секунду защипало в носу.

Фамильная скамья Хавершемов, тёмного дуба, с высокими резными стенками, стояла у самого алтаря. Граф пропустил меня вперёд, уселся, расправил полость на коленях и обвёл прихожан взглядом владетельного государя, прибывшего с инспекцией. Прихожане сделали вид, что не смотрят на нас, и смотрели все до единого.

Служба шла своим чередом. Преподобный мистер Эймс, кругленький старичок с добрым растерянным лицом, читал рождественскую проповедь о свете во тьме; певчие, человек шесть, выводили гимны старательно и трогательно. Граф подпевал, к моему изумлению, зная слова, а на «Hark! the herald angels sing» так увлёкся, что закашлялся и получил от меня взгляд, от которого тут же присмирел.

После службы на церковном дворе состоялось то, ради чего, подозреваю, и затевался весь выезд. К нам потянулись представляться: сосед-сквайр мистер Дакр с супругой и тремя дочками на выданье, которые приседали с такой синхронностью, словно репетировали неделю; отставной майор Биркетт, глуховатый и оттого говоривший на весь двор; аптекарь, мельник, староста. Граф называл имена, я улыбалась, кивала и складывала лица в память, как складывают карты в новую колоду. Дамы оглядывали мою накидку и мех с особенным провинциальным вниманием, в котором любопытство мешалось пополам с почтением, а миссис Дакр набралась храбрости и пригласила нас на обед, прибавив со значением, что у них подают «решительно лондонский стол». Доктор Грили, явившийся к службе пешком, поклонился мне издали с кислой миной человека, чьи худшие прогнозы позорно не сбылись, и я поклонилась ему в ответ со всей сердечностью.

Выторгованная графом четверть часа истекла минута в минуту. Заметив, что Артур снова начинает сипеть, а нос у него опасно покраснел от морозца, я решительно взяла мужа под руку и увлекла обратно к карете, вежливо, но твердо раскланявшись с остальными прихожанами. Обратный путь прошел в тишине — Хавершем выглядел утомленным, но довольным: долг перед округой был выполнен.

Дома нас встретил жарко натопленный большой зал, суета прислуги и запахи, от которых сразу проснулся зверский аппетит.

Рождественский обед в Хавершем-холле накрыли по обычаю дома: жареный гусь с каштанами, ростбиф, пирог с дичью и огромный сливовый пудинг, который внесли облитым горящим бренди, под синими язычками пламени, и граф, разрезая его, торжественно сообщил мне, что в пудинге запечён серебряный шестипенсовик и что найти его означает счастье на весь год. Шестипенсовик достался мне. Подстроил он это или нет, я допытываться не стала, но монетку потом спрятала в шкатулку.

— Ну-с, — подытожил граф, когда подали орехи и портвейн, — округа вас увидела, обнюхала и, насколько я понимаю в этих лицах, одобрила. Дакр уже прикидывает, как залучить вас на обед, у него вечная тяжба с соседом из-за рыбной ловли, и он надеется на ваше влияние… Кстати, готовьтесь, графиня: завтра с утра нам предстоит работа потяжелее церковной скамьи.

Договорить ему не дал кашель. Я давно за ним приглядывала: к концу обеда щёки графа из бледных сделались нездорово-румяными, глаза заблестели, а руку, потянувшуюся за бокалом, выдала едва заметная дрожь. Утренний выезд на морозе даром не прошёл.

— В постель, Артур. Немедленно.

— Я желаю орехов, — попробовал он сопротивляться, но голос сел и предательски дрогнул.

— Орехи подадут вам наверх. Питерс!

На сей раз бунта не вышло. Граф позволил увести себя, и эта его покорность встревожила меня пуще всякого жара. Пока Питерс переодевал его ко сну, я распорядилась по заведённому в прошлый раз порядку: камин убавить, окно приоткрыть на палец, отвар из липы и шиповника и обтирания. Старик улёгся, и я устроилась в кресле подле кровати с чашкой остывающего отвара и твёрдым намерением просидеть так хоть до утра.

Жар поднимался медленно, не тот свирепый, что трепал графа в день моего приезда, а вязкий, какой накатывает к ночи и отпускает к рассвету. Я обтирала ему лоб и запястья, поила отваром и, чтобы он не проваливался в тяжёлую дрёму, развлекала разговором: рассказывала про Сауторк, про то, как Кларенс на приёме у леди Уилкс перепутал дам в одинаковых шляпках, про привычки миссис Грант и нежное отношение Коллинза к печам. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ехидное словцо, и мало-помалу румянец на скулах из лихорадочного делался просто тёплым.

— Болтайте, болтайте, — пробормотал он, не открывая глаз. — Голос у вас уверенный, под него славно не помирается… И раз уж вы всё равно стережёте меня, извольте расплатиться. Помните уговор?

— Какой именно? У нас их с вами семь страниц.

— Тот, что не в бумагах. — Он приоткрыл один глаз и поглядел на меня с лукавым любопытством, которое не оставляло его даже в горячке. — Перед венчанием я подписал вам аренду на девяносто девять лет: четыре фермы, мельничный участок и эту вашу заиленную канаву, по которой не пройдёт и утка. Взамен вы пообещали растолковать, зачем вам понадобились земли Норфолка. Мы обвенчаны пятые сутки, я привязан к постели вашей уксусной милостью, и более удобного случая для объяснений не представится. Зачем графине Хавершем мёртвый канал?

— Что ж, раз обещала, — с улыбкой проговорила я, отставляя чашку. — Тот сахар, что миссис Бакстон запирает в кладовой белоснежными головами, проделал путь, какому позавидует иной адмирал. Его вырастили на Ямайке, погрузили на корабли, протащили через шторма и каперов за тысячи миль, обложили королевской пошлиной в порту и переварили в Сити. Нелепый, длинный, кровавый путь, и каждая его миля заложена в стоимость фунта. Так вот… я построю здесь завод, который завалит сахаром всю Англию. Без единого корабля и без единого раба.

Граф замер. Несколько мгновений он только моргал, переваривая услышанное, а потом приподнялся на локте, и в его мутных от жара глазах, вспыхнул знакомый азарт.

— Вздор. Каким же это образом? — Голос его от изумления почти перестал сипеть. — Сахарный тростник не растёт в нашей болотной жиже. Ему нужно солнце Вест-Индии. Или вы решили тайно возить сюда сырец баржами через Норидж?

— Зачем возить, когда можно вырастить под боком. Я подниму сахар прямо в вашей болотной жиже… из свёклы.

— Из чего?

— Из белой свёклы.

Хавершем рывком сел в постели, напрочь позабыв и про одеяло, и про хворь. На лице его отразилась такая борьба чувств, словно я взялась добывать золото из дорожной грязи.

— Из свёклы, — выговорил он раздельно, будто пробуя каждое слово на зуб. — Из этой скотской кормёжки, которой фермеры по осени набивают кормушки для свиней? И вы намерены предлагать этот продукт джентльменам в клубах Сент-Джеймса?

— Именно. — Я не сдержала улыбки. — Когда сок выпарят, очистят и отольют в такие же конусы, ни один лорд в Вест-Энде не отличит его от ямайского ни на вкус, ни на глаз. С той лишь разницей, что тростниковый сахар идёт по шиллингу за фунт, а мой обойдётся в три пенса. И затея эта не вчера выдумана: учёный в немецких землях доказал, что сок свёклы и сок тростника суть одно и то же, и в Пруссии некий Ахард строит в Силезии первый завод. Семена белой силезской свеклы у меня есть и весной я засею пробное поле.

Старик продолжал молчать, изучая моё лицо с таким видом, словно заново перечитывал условия нашего брачного контракта.

— Мне недостаёт самой малости, чтобы увериться, что вы в здравом уме, — произнёс он наконец, и в его голосе проступила едва заметная, восхищённая усмешка. — Я-то полагал, что взял в дом расчетливую вдову, которая подновит обивку, обновит занавеси да распугает мышей в библиотеке. А вы притащили в мой тихий Норфолк войну. Тростник кормит половину Парламента. На вест-индском лобби, плантаторах и сахарных баронах Сити держатся министерские кресла. Весь этот флот, все эти вековые капиталы… И всему этому воинству графиня вздумала обрушить цену кормовой репой со своего огорода?

Он откинулся на подушки и хрипло рассмеялся, качая головой.

— Боже правый. То-то они вас «полюбят», Катрин.

— Я надеюсь, что к тому моменту, как они поймут, в чём дело, завод должен набрать силу и встать на ноги, — ответила я, ни на секунду не изменившись в лице. — Именно поэтому мне и нужна была земля как можно дальше от Лондона.

— Вы сумасшедшая, Катрин. Я женился на вас от скуки, желая поглядеть, что из этого выйдет, а подписался, выходит, на самое грандиозное предприятие в графстве.

— Я промышленница, Артур. А теперь спите. Тайну вам хранить ещё долго, а для этого надобно поскорее поправиться…

Назавтра был день подарков, и к этому дню, как выяснилось, Хавершем-холл готовился загодя и всерьёз. Ещё с осени миссис Бакстон с экономкой набивали кладовую; теперь в холле выстроились ряды корзин и коробок, и Фентон со списком в руках сверял каждую: слугам, по чину и выслуге, отрезы сукна, чай, сахарные головы и монеты в бумажных пакетиках; арендаторам окорока, пироги, эль и табак; вдовам и старикам деревни особо, с прибавкой. Граф самолично прошёлся вдоль строя корзин, ткнул тростью в одну, показавшуюся ему тощей, велел добавить вторую сахарную голову и остался доволен.

Слуг одаривали в холле, по старшинству, и я впервые увидела весь штат разом, от Фентона до конюха, который от волнения уронил шапку, поднял ее, уронил снова и залился свекольным румянцем под общий добродушный смех. Я прибавила к графским коробкам свои, лондонские: Питерсу табакерку, миссис Бакстон отрез на платье и книгу с французскими гравюрами кондитерских изделий, при виде которой кухарка ахнула и прижала ее к груди, как дитя, Фентону перчатки на меху. Старый дворецкий принял их с поклоном, надел тут же, подвигал пальцами и произнес с чувством, что в его годы теплые руки половина службы. Джейн получила свое еще с утра, шаль и сережки, и теперь сияла из-за спин старшей прислуги, как новенькая монета. А после полудня мы отправились по деревне: граф решил, что в этот год, первый год новой графини, коробки арендаторам он развезет сам.

Я смотрела, как он работает, и узнавала его с новой стороны. У каждого дома повторялось одно и то же: хозяин выходил к воротам, кланялся без подобострастия, граф осведомлялся о здоровье, о скотине, о крыше, и по вопросам было ясно, что он помнит все: у кого в том году пала корова, чей сын ушел во флот, у чьей жены была горячка. Ему отвечали обстоятельно, глядя в глаза. Эти люди не любили его той умильной любовью, о которой пишут в назидательных книжках; они его уважали, давно и заслуженно, и моя лондонская копилка сведений о собственном муже пополнилась еще одним немаловажным фактом.

На третьем дворе я уговорила его повернуть домой, остаток коробок взялась развезти сама, и граф, поломавшись для виду, согласился подозрительно легко: похоже, ему хотелось, чтобы деревня посмотрела на новую хозяйку без него.

Со мной поехали Дик и Фентон. Дальняя часть деревни лежала у самого канала, и туда-то мне и было нужно.

Канал я увидела с горбатого каменного мостика и долго стояла, глядя вниз. Когда-то здесь шла жизнь: широкое русло, обложенные камнем берега, бечевник для лошадей, тянувших баржи. Теперь воду затянуло бурым льдом, из-подо льда торчали камыши, целые острова камышей посреди фарватера, и было видно, что летом тут не пройдет и плоскодонка. Шлюз ниже моста стоял с перекошенными воротами, одна створка вмерзла в ил навечно.

— Лет двадцать как захирел, миледи, — степенно пояснил Фентон, проследив мой взгляд. — При покойном старом графе по нему ячмень возили в Линн, и обратно уголь, и лес. А потом тракт замостили, перевозчики сбили цену, и баржи стали невыгодны. Его сиятельству канал был без надобности, своего зерна на продажу мы почти не возим, вот и забросили. Смотрителю шлюза, старому Хоббсу, милорд, впрочем, жалованье по сей день платит. Говорит, не Хоббс виноват, что канал умер.

Сам Хоббс, кряжистый дед с лицом, как печеное яблоко, вышел к нам из сторожки у шлюза, принял свою коробку с достоинством отставного адмирала и на мои расспросы оживился так, что его было не остановить. Он помнил канал живым: и сколько барж проходило за день, и какая осадка была у самой большой, «Доброй Бетси» с четырьмя сотнями мешков ячменя, и где русло держит глубину по сей день, а где затянуло наносами. Затем он повел нас на шлюз, потыкал клюкой в обмерзшие ворота, объясняя, что нижняя пара сгнила вовсе, а верхнюю можно спасти, если перебрать до ледохода, и что камень в стенках добрый, дедовский, простоит еще сто лет. Дик лазал за ним по обледенелым ступеням, заглядывал, мерил шагами, и оба, старый и бывалый, спелись так, что под конец заспорили о плотницких скрепах, начисто позабыв обо мне.

Я не мешала. Стояла на мостике, смотрела на бурый лед, на камышовые острова, и в голове у меня сами собой щелкали костяшки счетов: вот по этой воде, если поднять шлюз и прочистить фарватер, пойдут весной баржи с кирпичом и трубами для моих строек, а осенью, бог даст, со свеклой к заводу. Сухим путем такие грузы озолотят возчиков и разорят меня. Аренда на девяносто девять лет, казавшаяся Финчу красивой юридической фигурой, стояла сейчас передо мной во льду и камышах, и работы тут было года на два.

— Оживет канал, миледи? — спросил под конец Хоббс, и в выцветших его глазах мелькнуло что-то совсем молодое.

— Оживет, мистер Хоббс.

Домой мы вернулись в ранних сумерках, и вечер я провела в кабинете, разбирая почту, которую привез из Норвича посыльный.

Письмо Финча я перечитала дважды. Поиски в Обществе гражданских инженеров принесли плоды: нашелся некий мистер Сэмюэл Радд, тридцати двух лет, механик-самоучка из Ланкашира, ставивший водяные колеса и насосные машины при прядильных мануфактурах, а после размолвки с хозяевами перебравшийся в Лондон. Люди отзывались о нем двояко: голова светлейшая, руки золотые, характер несносный, с заказчиками спорит, чертежи переделывает по-своему. «Осмелюсь заметить, миледи, — суховато прибавлял Финч, — что последнее обстоятельство, ставшее причиной отказа трех почтенных фирм, в Вашем случае может оказаться скорее достоинством». Радд был согласен приехать в Норфолк после двенадцатого. Я улыбнулась и отложила письмо в стопку срочных: насосные машины. Финч, сам того не зная, нашел мне человека ровно под мою бочку на мансарде.

Мэри отчитывалась о празднике в Саутуорке на трех страницах, и сквозь ее ровный почерк так и рвалось наружу удовольствие: столы ломились, окорока удались, Барнс перепел всех и охрип, старик Коллинз сказал тост за хозяйку и прослезился, а пряников не хватило, хотя пекли с запасом, и пришлось спешно посылать за второй порцией. Производство работало исправно, новые женщины в разделочном выровнялись, кровлю над угольным складом перестелили.

Третье письмо было от Шарлотты, и от него теплело в руках. Кузен Кристофер прибыл в Лондон двадцать третьего, оказался человеком прямым и добрым, долги покойного отца перед Крейном выкупил в первый же день, не торгуясь, и сэр Уолтер, по словам Финча, принял деньги с улыбкой висельника. Матушке Шарлотты он снял дом в Кенсингтоне; саму ее звал вести хозяйство и обещал вывозить. «Я знаю, миледи, кому обязана всем этим, — заканчивала она, — и не нахожу слов. Располагайте мною всегда».

Я сидела в тот вечер над письмами, над инженером, пряниками и устроенной судьбой Шарлотты и думала, что мой год, начавшийся в душной комнате в Роксбери-холле, заканчивается, пожалуй, неплохо. Зря думала. Сглазила.

Назавтра, едва пробило полдень, во двор Хавершем-холла вкатилась незнакомая дорожная карета, забрызганная грязью до самых окон, и Фентон, войдя в малую гостиную, доложил тоном, каким объявляют о наводнении:

— Мистер Уолтер Хавершем, милорд.

Граф, читавший у камина, медленно опустил газету.

— Та-ак, — протянул он, и в этом коротком звуке смешались скука и насмешка. — Недели не прошло. Раньше он не баловал меня визитами чаще раза в год… Просите, Фентон. И велите накрыть обед: дурные вести лучше выслушивать сытым.

Кузен Уолтер оказался господином лет пятидесяти пяти, грузным, с породистым хавершемовским подбородком, утонувшим, впрочем, во втором, и с особой багровостью лица, какую наживают портвейном и негодованием. Войдя, он направился к графу с распростертыми объятиями, был остановлен сухим кивком на расстоянии трех шагов, сбился и поздравления свои произнес уже скомкано, кланяясь мне и одновременно ощупывая меня взглядом, как ощупывают купленную за глаза лошадь.

— Кузина… графиня. Счастлив. Мы с миссис Хавершем были, признаться, поражены… то есть осчастливлены… Сюзанна рвалась ехать сама, но ее свалила простуда.

— Надо же, — любезно заметил граф. — Хоть раз ее насморк оказался кстати.

За обедом Уолтер держался: хвалил суп, рассказывал о дорогах, дважды заводил речь о погоде и один раз, издалека и с подходцами, о здоровье кузена, на что граф ответил, что чувствует себя лет на двадцать моложе и нынче по совету жены подумывает заняться верховой ездой. Уолтер поперхнулся кларетом. Затем он попробовал зайти с другого фланга и принялся расспрашивать меня о Лондоне, о свадьбе, о том, правда ли, что на венчании был сам герцог Кларенс, и в каждом втором его вопросе, как шило из мешка, торчало желание выведать, на каких условиях заключен наш брак. Я отвечала любезно, пространно и ровным счетом ничего не сообщая, и по тому, как наливались его щеки, было видно, что упражнение это дается ему тяжело. Но я видела и другое: как он крутит в пальцах вилку, как взгляд его убегает к графу и обратно, и ждала. Прорвало его на жарком.

— Кузен, — начал он, отложив приборы и набрав воздуху. — Не стану ходить кругами, мы родня. До меня дошли сведения… мой поверенный, мистер Поул, наводил справки, и в регистрах… Словом, мне ведомо про арендный договор. Девяносто девять лет, кузен! Все угодья вдоль канала, четыре фермы, мельничный участок, на девяносто девять лет, с правом выкупа! Это же… это земли майората! Достояние рода! Наш дед…

— Наш дед, — перебил граф, неторопливо разрезая мясо, — проиграл в карты дом в Бате и две тысячи акров в Саффолке, так что его тень оставь в покое, ей не до того… Дальше.

— Но как ты мог! — Уолтер побагровел гуще и повернулся ко мне всем корпусом, уже не считая нужным притворяться. — Миледи, я не имею чести знать ваших намерений, но позвольте напомнить: эти земли четыреста лет принадлежат Хавершемам! Им владели до вас и будут владеть после! Майорат для того и установлен предками, чтобы никакие… никакие посторонние лица…

— Майорат цел, мистер Хавершем, — сказала я.

Он осекся, моргнул и вперился в меня.

— То есть как…

— Совершенно цел. Ни один акр не продан и не заложен, титул и земли перейдут наследнику в полном составе. Закон запрещает владельцу майората отчуждать землю, и мы не отчуждали. Закон не запрещает сдавать ее внаем, и мы сдали. Договор составлен в Лондоне, заверен по всей форме и зарегистрирован, ваш мистер Поул, полагаю, изучил его внимательно. Если он добросовестный стряпчий, он объяснил вам и остальное: рента уплачивается исправно, а все улучшения, расчистка русла, новые шлюзы, дороги, постройки, по истечении срока отойдут владельцу земли безвозмездно. Через девяносто девять лет ваши правнуки получат вместо заиленной канавы и пустошей действующий канал и обустроенные угодья, не вложив ни шиллинга.

В столовой стало тихо. Уолтер открывал и закрывал рот; граф смотрел на него поверх бокала с наслаждением театрала, попавшего на лучшую премьеру сезона.

— Это… это казуистика, — выдавил наконец кузен. — Девяносто девять лет! Да за такой срок… И право выкупа! А если ограничения майората снимут, вы заберете землю вовсе! Я найду законников, я дойду до суда Королевской скамьи…

— Сделай милость, — благодушно отозвался граф, отставляя бокал. — Суд Королевской скамьи, Уолт, это прекрасное место. Тяжбы там живут дольше людей. Ты вложишь в нее тысячи две-три, твой Поул выстроит себе новый дом, а лет через двадцать твой сын получит решение, что договор законен, поскольку он законен, я подписывал его в здравом уме, при свидетелях, и мистер Финч, смею тебя уверить, дырявых бумаг не составляет… Но я вот чего не пойму, кузен. — Голос его вдруг утратил все благодушие разом, и в столовой словно похолодало. — Ты сидишь за моим столом, ешь мое жаркое и при этом считаешь мои земли своими. На каком, позволь спросить, основании? Я, благодарение богу и моей жене, жив. И помирать, огорчу тебя, в ближайшее время не собираюсь.

— Я… никто не говорит… разумеется, мы все молимся о твоем здравии…

— Молитесь усерднее. — Граф поднялся, давая понять, что обед окончен. — И вот еще что, Уолт. Запомни сам и передай Сюзанне, чтобы не трудилась пересказывать по гостиным: всем, что я делаю со своим имуществом при своей жизни, я распоряжаюсь сам. Так было, и так будет впредь. Наследник у меня появится, не появится, моя забота, не твоя. Доживи сперва.

Последние два слова он уронил негромко, почти ласково, и от этой ласковости кузена Уолтера передернуло.

Уезжал он через час, не оставшись ночевать, сухо откланявшись и спрятав глаза. Уже у кареты, натягивая перчатки, он обернулся ко мне, и в его взгляде, поверх обиды и бессилия, я прочла кое-что похуже: решимость человека недалекого, но упрямого.

— Миледи, — процедил он, — вы весьма умны, не спорю. Но Лондон велик и в нем найдутся люди, которым будет крайне любопытно узнать, как именно устроены дела новой графини Хавершем. Честь имею.

Дверца хлопнула, карета загремела по мерзлому гравию, и я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за дубами.

Вечером мы с графом сидели у камина в библиотеке. Он молчал долго, глядя в огонь, потом проговорил, не поворачивая головы:

— Сорок лет, Катрин. Сорок лет этот человек ждет моей смерти, и я бы соврал, сказав, что не понимаю его. Его отец, мой дядюшка, вбил Уолту в голову еще мальчишкой: учись носить титул, рано или поздно он твой. Чарльз был глуп с рождения, я женился поздно, все сходилось. А потом я взял и зажился. — Он усмехнулся без всякого веселья и пошевелил кочергой угли. — Уолт небогат, но и не беден: имение в Эссексе, жена с приданым, сыновья пристроены. Ему не деньги мои нужны, ему нужно стать графом Хавершемом, он этим словом дышит с десяти лет. И тут являетесь вы и на девяносто девять лет вперед расписываете земли, которые он в мечтах объезжает каждое воскресенье.

— Вы его жалеете, Артур?

— Я его знаю, Катрин. Это гораздо утомительнее, — граф отставил кочергу и повернулся ко мне. — Уолт — глупец, но глупец уязвлённый, а это самая опасная порода. Сам по себе он неспособен ни на один самостоятельный шаг, но станет превосходным орудием в чужих руках. Не пройдёт и месяца, как его с Сюзанной начнут зазывать на обеды в дома, куда прежде их не пустили бы дальше вестибюля.

— Да… желающих будет много, — задумчиво протянула я, сразу подумав о графине Уэстморленд.

— Но вам не о чем беспокоиться, графиня. В моём возрасте уязвимостей остаётся слишком мало, так что запугать меня — задача не из лёгких… — Граф усмехнулся углом рта и потянулся к кочерге. — Лучше скажите: когда приезжает этот ваш строптивый строитель? Хочу присутствовать, когда вы будете объяснять ему про бочку под крышей. Такие лица, как у Грили в то утро, продлевают мне жизнь вернее всяких отваров.

Я рассмеялась и пообещала ему место в первом ряду.

Ломать стены в восточном крыле, не зная, заработает ли сама затея, было бы чистым безумием. Прежде чем пилить перекрытия под трубы и городить бак на мансарде, требовалось убедиться, сумеют ли здешние мастера, со здешним железом и здешними руками, построить работающий титан. Поэтому первый, пробный, я решила ставить не в будущей ванной, а внизу, в прачечной, где каменный пол не боялся ни воды, ни огня, а вмурованный медный котёл для кипячения белья стоял там испокон веку, и сама мысль о греющейся воде никого не пугала.

Мастеров мне порекомендовал Фентон. Кузнеца Джема Тримбла, кряжистого, со сросшимися бровями, знала вся округа: ковал он на совесть, от петель до плугов. Медника же пришлось выписывать из Норвича; звали его мистер Пай, был он сух, желчен, носил очки на верёвочке и о деревенских кузнецах отзывался с тем же выражением, с каким леди Уилкс отзывалась о провинциальных модистках.

В первое же утро я собрала обоих в прачечной, повесила на стену гладкую доску и взялась за мел.

— Смотрите сюда. Цилиндр из листового железа, на заклепках. Высотой четыре фута, в поперечнике два. Стоит на кирпичном основании, внутри основания топка. А теперь главное. — Я провела мелом линию снизу вверх, через весь цилиндр. — Через бак, насквозь, от топки до крышки, идет труба. Дым из топки уходит не вбок, а вверх, через эту трубу, сквозь толщу воды, и дальше в дымоход. Вода греется и от днища, и от трубы, со всех сторон разом. Внизу сбоку кран. Сверху крышка, через нее заливаем воду.

Тримбл смотрел на доску, наморщив лоб так, что брови сошлись в одну линию. Пай поправил очки и осторожно заговорил:

— Осмелюсь спросить, миледи. К чему такие сложности? Котёл на огне греет воду со времён потопа. Зачем пропускать дым через воду… то есть через трубу в воде?

— Затем, мистер Пай, что у котла огонь греет одно днище, а здесь днище и всю трубу. Воды сорок ведер, а закипит она вдвое быстрее и на вдвое меньшем угле. И главное: из котла воду черпают, обжигаясь, а тут повернул кран, и она течет сама.

— Сама, — повторил Тримбл с глубоким сомнением и поскреб в затылке. — А ежели, прошу прощения, эта самая труба возьмет да прогорит? Железо в огне долго не живет.

— Не прогорит, пока её охватывает вода. Вода не даст железу раскалиться. Потому главное правило: воды в баке всегда должно стоять выше верха топки и жаровой трубы. Всегда. Оголится труба — прогорит за неделю.

Спорили мы три дня. Пай требовал делать весь бак из меди и заломил такую цену, что я предложила ему заодно позолотить кран; сошлись на железном корпусе с медной жаровой трубой, медь огня не боится и паяется. Кран я велела ставить бронзовый, пивоваренный, такие точились в Норвиче для солодовенных чанов десятками.

Следующую неделю прачечная превратилась в мастерскую, а я, к тихому ужасу миссис Бакстон, проводила в ней по полдня. Тримбл гнул листы на оправке у себя в кузне и привозил их на телеге, как огромные железные лепестки; в прачечной их стягивали струбцинами, размечали и клепали, и стук пошел по дому такой, что граф прислал Питерса узнать, не куют ли у нас, часом, осадную бомбарду.

Я проверяла каждый шов, заставила Тримбла перебить дюжину заклепок, поставленных вкось, и кузнец, поначалу глухо ворчавший себе в бороду, что женщина в кузнечном деле что лиса в курятнике, к концу недели уже сам подзывал меня смотреть и спрашивал, ладно ли. Пай паял свою трубу в углу, на жаровне, презрительно отворачиваясь от железного грохота, и его аккуратные медные швы блестели, как ювелирная работа. Крышку с заливной горловиной собрали последней, и спустя неделю посреди прачечной на свежесложенном кирпичном основании воздвиглось сооружение.

Испытание назначили на утро. Одного я не боялась вовсе и накануне растолковала это мастерам, чтобы не боялись и они: взорваться мой титан не мог. Верх у бака оставался открытым, под крышкой с горловиной, пару было куда уходить, и давления в нем не копилось. Закрытый котёл под паром в неумелых руках — бомба, об этом я помнила твёрдо и к паровым затеям зареклась подступаться без настоящего инженера. А открытый бак, худшее, что он умеет, это протечь… что он и проделал, с обидным усердием.

Наполнили бак, сорок два ведра, считал Норт, развели огонь, и первые полчаса всё шло до того хорошо, что я начала верить в легкую победу. Дым исправно гудел в жаровой трубе, бок теплел. Тримбл расхаживал вокруг победителем, Пай снисходительно кивал, Джейн держала наготове таз.

А потом из-под низа, там, где жаровая труба соединялась с днищем, выползла первая темная капля. За ней вторая. Через четверть часа на стыке уже посверкивала тонкая струйка; она стекала в топку, шипела на углях, плевалась паром, и чем горячее делалась вода, тем шире расходился проклятый шов. К полудню топка залилась, огонь заглох, и мой первый английский титан стоял посреди прачечной, окутанный паром и позором, как проигравший сражение линейный корабль.

Тримбл побагровел и предложил расклепать всё ко всем чертям и склепать заново, вдвое чаще. Пай снял очки, протер их, надел и объявил, что медь тут ни при чем, а виновато железо, дикарский материал. Я молчала, глядя на струйку и усиленно искала, где слабое место. И судя по всему оно было в одном-единственном месте, в стыке двух разных металлов: железо и медь, расширяясь от жара каждый по-своему, расшатывали шов, как два упрямца, тянущих дверь в разные стороны.

— Видал я такое, миледи, — подал вдруг голос Дик, всё утро молча подпиравший косяк. — На «Решительном» опреснительный куб точно так же слезился по стыку. Котельный старшина лечил его по корабельному: отбортовка пошире, под неё пенька, варенная в сурике, и поверх обжать.

Пай вскинулся было, что он медник, а не конопатчик, но я уже разворачивала доску. К вечеру мы втроем, Пай, Тримбл и я, начертили стык заново: широкий медный фланец, отбортованный по краю, просмоленная пенька в два жгута, поверх прижимное железное кольцо на болтах, чтобы шов можно было подтягивать, не разбирая бака. Дик стоял за плечом и одобрительно хмыкал. Переделка требовала еще недели, и я велела начинать завтра же, а сама третьего января с Диком и управляющим графа, мистером Эшби, отправилась объезжать канал.

Эшби служил Хавершемам четверть века, был немногословен, основателен и поначалу поглядывал на меня с вежливой выжидательностью человека, которому велено слушаться, но не объяснено зачем. Растаял он на втором часу, когда обнаружил, что новая графиня разбирается в обмерах и переносит холод без единой жалобы.

А мерить зимой, как выяснилось, было сплошное удовольствие. Лёд держал, и там, где летом пришлось бы возиться с лодкой, мы шли прямо по руслу: Норт топором прорубал лунки, Дик опускал в них размеченный шест, а я записывала замеры в тетрадь закоченевшими пальцами. День стоял редкостный, тихий и слепяще-белый; камыши торчали из-подо льда седыми от инея щётками, на снегу вдоль берега тянулись аккуратные строчки лисьих следов, и единственными звуками на мили вокруг были хруст наста под сапогами да гулкие, протяжные стоны льда, от которых Джейн, увязавшаяся с нами, всякий раз приседала и хваталась за рукав Норта.

Картина с замерами складывалась пёстрая. Местами канал держал добрых шесть футов глубины, старое каменное ложе не пускало ил; местами шест уходил в наносы по середину, и Дик, вытянув его, красноречиво показывал мне налипшую бурую жижу. Восемь с лишним миль от мельничного плёса до выхода в Узу, три шлюза: верхний, Хоббсов, средний у Стоук-милла и нижний, ближе к Денверу, где наш канал вливался в большую воду, по которой ходили баржи на Линн.

Средний шлюз оказался крепче, чем я смела надеяться: ворота менять, но камень цел, и даже подъемный механизм, расхоженный Диком с помощью лома и пары крепких слов, со скрежетом, но провернулся. Мельник со Стоук-милла, дородный мистер Гудвин, вышел к нам на плотину и, узнав, о чём речь, разволновался до красноты: возить зерно сушей в обход ему обходилось втрое против старой воды, и он тут же поклялся первым пустить по расчищенному каналу свою баржу и молоть для будущего завода всё, что миледи прикажет.

У нижнего шлюза собралась целая делегация: соседняя деревенька жила водой, и лодочники, прослышав, что новая графиня затевает расчистку, явились к шлюзу в полном составе, человек восемь степенных, в просаленных куртках и тёмных шерстяных шапках. Говорили дельно: где наносы, где ключи бьют и не дают льду встать, почём нынче берут за милю землечерпатели в Линне, у которых конные черпаки и плашкоуты ещё с осушения болот. Эшби записывал, прикидывал и к концу разговора вполголоса сообщил мне, что управимся, пожалуй, тысячи в три, если сговориться с линнским подрядчиком до Пасхи, пока у того нет работы. Я записала четыре: смета, не пережившая стройку, мне ещё не встречалась ни в одном из моих веков.

Разговор уже сворачивался, лодочники потянулись по домам, когда самый старый из них, дед Кобб, сухонький, с лицом из одних морщин, задержался у кареты и, разговорился о былых временах. Он помнил канал ещё мальчишкой, помнил «Добрую Бетси» и её шкипера, помнил, как при старом графе шлюзы смазывали дважды в год.

— А последние-то годы, как канал захирел, по нему уже не возили ничего, — поддакнула я, чтобы поддержать разговор.

— Днём не возили, миледи, — согласился дед и пожевал губами. — Днём что ж возить, коли шлюзы не подняты… А вот ночами, бывало, ходили. При молодом лорде ещё, упокой Господь его душу. Лодки лёгкие, плоскодонки, и без единого фонаря. От моря вверх и обратно к морю. Нам, известно, не было дела спрашивать, чьи да с чем: у кого спина дороже любопытства, тот в наших местах живет долго.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось от нехорошего предчувствия, и постаралась, чтобы голос прозвучал лениво, со скучающим светским любопытством:

— Контрабандисты, надо полагать? Говорят, на здешних берегах это давний промысел.

— Всякое говорят, — уклончиво отозвался Кобб, глядя мимо меня на лёд. — Джин голландский, кружево, чай… берег у нас удобный, а таможенных на сто миль полтора инвалида. Только те лодки, миледи, простите старика, на джин не походили. Джиновые ребята шумные, весёлые, их за милю слыхать. А эти шли, как по покойнику. И всегда в одни и те же ночи, безлунные… А опосля, как молодого лорда не стало, в одночасье и кончилось. Как отрезало. С тех пор по ночам на канале одни выдры.

— Занятные у вас тут предания, — улыбнулась я и перевела разговор на выдр.

Обратно ехали в синих сумерках, и всю дорогу, под скрип колес, у меня в голове крутилось одно и то же. Тихие лодки без фонарей, ходившие при Чарльзе и умершие вместе с Чарльзом. Пропавшие корабли с грузом, за которые страховщики поначалу отказались платить. Долгая тяжба, о которой обмолвился Финч. И ленивая фраза Форда в карете у Буши-хауса: Хавершем не так прост, многие слишком поздно это понимают. Что именно возили мимо спящих шлюзов? Знал ли об этом Артур? Я взвешивала, прикидывала, и подъезжая к поместью, решила, что графу пока ни слова. Бередить старую рану ради смутной обмолвки столетнего лодочника я не стану. Во всяком случае, не сейчас.

К тому моменту, как карета проехала ворота Хавершем-холла, уже окончательно стемнело, и в окнах дома один за другим загорались огни. Поднявшись к себе, я с огромным наслаждением избавилась от подбитых мехом сапог и тяжёлой накидки. С помощью Джейн переоделась к ужину и когда я спустилась в малую столовую, граф уже ждал меня. За эту недели от его недомогания не осталось и следа; он расслабленно сидел в кресле, и не спеша листал лондонские газеты.

— Итак, графиня, — он опустил листы на колени и окинул меня проницательным взглядом. — Эшби только что докладывал мне о вашей поездке, и, признаться, я впервые видел своего управляющего в таком смятении. Вы не просто измерили мою заиленную канаву, вы заставили этого сухаря поверить, будто по ней пойдут королевские фрегаты. Каков ваш приговор?

— Фрегаты, пожалуй, не пройдут, — ответила я, присаживаясь напротив и расправляя юбку. — Но большая грузовая баржа вполне протиснется, а мельник Гудвин со Стоук-милла обещал пустить свою первым. Так что к началу лета я планирую открыть навигацию.

— К началу лета? Смело, Катрин. Напомнить вам, что на дворе январь, а линнские подрядчики не славятся расторопностью? Впрочем, если вы умудрились растопить даже ледяную деловитость Эшби, я признаю, что мои земли попали в надёжные руки. Однако давайте отдадим должное фазану, пока он окончательно не остыл.

Мы пересели за стол. Фазан, поданный с густым соусом из красной смородины, оказался превосходным, а горячий картофельный пирог с пореем быстро заставил забыть о сырости норфолкских шлюзов. Лишь утолив первый голод и пригубив бордо, Хавершем продолжил:

— Гудвин — этот старый лис прекрасно помнит, сколько золота вытягивает из его кошелька сухопутный тракт в обход болот. С его стороны это не почтение к вашему титулу, Катрин, а норфолкский расчёт. А нижний шлюз? Лодочники у Денвера ещё не разучились держать в руках шесты?

— Явились в полном составе, — я улыбнулась, вспомнив их помятые шерстяные колпаки. — Пообещали показать инженеру, где бьют донные ключи и как лучше обойти наносы. Так что весной, как только мы закончим с восточным крылом, займёмся фарватером. К осени канал заработает в полную силу.

Хавершем удовлетворенно кивнул. О делах мы больше не говорили; в своей манере он развлекал меня историями о соседских тяжбах, и к одиннадцати часам, вполне довольные друг другом, мы разошлись по своим покоям.

На следующее утро, едва покончив с завтраком, я прошла в кабинет. Почта, скопившаяся за праздники, ждала меня на столе огромной стопкой, и за разбором писем под чашку горячего кофе я провела больше часа.

Леди Уилкс писала на десяти страницах, и из этих десяти страниц восемь занимал отчёт о лондонском сезоне, который без меня, по её уверению, «решительно осиротел». Зато девятая страница стоила всей почты разом. «Угадайте, дорогая, кого я застала в четверг на чаепитии у графини Уэстморленд, — летел её размашистый почерк. — Провинциального кузена Вашего супруга с супругою. Сия дама в платье цвета яичного желтка рассказывала всем желающим о четырехсотлетней славе рода Хавершемов, а графиня слушала её с участием, какого не выказывала и герцогиням».

Я отнесла письмо графу. Тот прочёл, хмыкнул и вернул мне со словами, что ошибся единственно в сроках: он отводил Уолту месяц, а тот управился за две недели, и это следует уважать.

Мэри отчитывалась коротко: производство шло ровно, мальтийская партия благополучно ушла с конвоем, Хейс получил новый холст от Эдварда и сменил гнев на милость, а аптекарь сделал её матушке предложение, и теперь она печёт пироги к помолвке.

Финч извещал, что мистер Радд выедет из Лондона дилижансом до Норвича и будет у нас числу к пятнадцатому; в постскриптуме поверенный прибавлял, что взял на себя смелость заказать у мастерской Брама два комплекта чаш с медными клапанами и сифонами, по чертежу, который я ему отправила.

Последний конверт я узнала по почерку раньше, чем перевернула его печатью кверху.

Гренвиль писал из Берлина, и письмо его было безупречно светское, что хоть зачитывай вслух за завтраком в любом обществе. Он поздравлял графа и графиню Хавершем с наступившим новым годом. Сообщал, что прусская зима оказалась куда менее гостеприимной, чем ожидалось, дороги до Одера занесены снегом, а сам он задержится в Берлине лишь на неделю, чтобы дождаться разрешения продолжить путь в Санкт-Петербург. Просил засвидетельствовать глубочайшее почтение лорду Хавершему. И лишь в самом конце, между дежурными учтивостями, стояла фраза, которую я перечитала трижды: «Здешние ночи, графиня, бесконечно холодны, и ни один приём у прусского короля не способен вернуть тёплый свет, что я оставил в Лондоне».

Я сложила листок по старым сгибам и долго сидела, глядя в окно на заиндевелый парк. Внутренне я всё ещё была там, в заснеженном Берлине, или в холодном дорожном дормезе, летящем к Санкт-Петербургу…

Однако Хавершем-холл требовал моего присутствия. Заперев письмо в ящик стола, я отправилась вниз. Первую половину утра заняли обязанности хозяйки дома: вместе с экономкой мы обходили кладовые, проверяя запасы свечей и мыла. После, я наскоро пообедала у себя в малой гостиной — днём мы с графом всегда ели порознь, у каждого хватало своих забот, — и до самых сумерек засела за стол, строча ответы на письма.

Час перед ужином принадлежал Джейн: ещё в Лондоне я начала учить её грамоте, и теперь мы продолжали при свече в моей малой гостиной. Читала она уже сносно, по складам одолевая молитвенник и обмирая от гордости, а вот перо её слушалось плохо, и, выводя кривые буквы, она смешно высовывала кончик языка от усердия. Зато счёт давался ей налету, и я уже прикидывала, что года через два из неё выйдет помощница экономки почище иной дочери зажиточного фермера.

Затем тетради убирались, и Джейн принималась за свои прямые обязанности — помогала мне сменить дневной наряд на вечернее платье. Затянув шнуровку у меня на спине и расправив складки, она отпускалась вниз, на кухню, ужинать и пересказывать слугам дневные чудеса со стройкой.

Мой же путь лежал в малую столовую. Под мерный стук приборов и молчаливое присутствие Фентона, следившего за переменой блюд, мы с графом проводили положенный час в степенной беседе: о погоде, видах на урожай и столичных новостях. Это была неизменная дань приличиям, но едва эта церемония завершалась, мы перебирались в библиотеку. Там, у камина, меня ждали карты и хозяин дома, игравший в пикет азартно, желчно и, к моему тайному удовольствию, не уступая мне ни единого пенса. За картами он разговаривался, и я узнавала о его предках больше, чем могла бы выудить из всех подписей к унылым парадным портретам в длинной галерее Хавершем-холла.

В один из таких вечеров, сдавая, он каким-то образом перешёл от ремонта оранжереи к покойной второй графине, и я застыла со своими картами, боясь спугнуть.

— Элинор была хороша собой до неприличия, — говорил он, разглядывая свой расклад. — В церкви на неё оборачивались во время проповеди, и викарий сбивался… Я в свои пятьдесят имел глупость решить, будто безупречная стать, как хорошая порода у лошади, что-нибудь да значит. Не значит ничего. Под этим прелестным лбом царило редкое, абсолютное безмыслие, в котором эхом отзывалось любое чужое слово. На исходе четвёртого года нашего брака она обнаружила, что провинциальная жизнь её утомляет. Это утомление любезно согласился развеять помощник конюха. Однако, ей нельзя отказать во вкусе: малый был хоть и безнадёжно пустоголов, но сложён как Аполлон. Я отослал её к матери в Девон, и она, по-моему, толком не поняла за что. Умерла она через два года от чахотки.

Я молча перебирала свои карты, складывая масть к масти, пока в голове выстраивался куда более важный расчёт. Чарльз родился в семьдесят четвёртом — эту дату я запомнила ещё с того дня, когда Фентон водил меня по галерее и называл годы под каждым портретом. Стало быть, к тому времени, когда вторая графиня позабыла о приличиях, мальчик уже не первый год бегал по анфиладам Хавершем-холла.

— А Чарльз? — спросила я негромко.

Граф взял прикуп, посмотрел в карты и не сразу ответил.

— Чарльз пошел в неё лицом и в неё же изнанкой, только пустота в нём была злая, с гонором. Я покупал ему чины, но плац он не выносил; покупал ему долю в торговом предприятии, и дело прогорало; наконец купил ему два корабля и сказал: вот море, вот фрахт, утони или научись.

Старик бросил на сукно валета и продолжил без всякого выражения, отчего слушать стало только тяжелее:

— Корабли пропали с грузом и людьми, в спокойную осень, при сносной погоде. Ллойдсовские андеррайтеры упёрлись насмерть: манифесты подложные, в портовых книгах заявлен один груз, на борт погружен другой, а где суда провели последние три недели до исчезновения, не знает ни одна живая душа. Мне прямо заявили, что это умышленный поджог ради страховой премии. Я судился четыре года и знаете, что я вам скажу?

Он поднял на меня глаза, и в них не было скорби, только выгоревшая дотла усталость.

— Половину этой тяжбы я бился уже не за деньги. Я хотел понять, на что пошёл мой сын, но так и не понял.

В камине стрельнуло полено. Я смотрела на свои карты, не видя мастей, и слова старого Кобба про тихие лодки в безлунные ночи жгли мне язык. Одно слово, и у графа была бы ниточка, которой ему не хватило за четыре года тяжбы. И одно же слово, я чувствовала это ясно, могло разворошить такое, к чему ни он, ни я пока не были готовы: канал, по которому я собиралась возить кирпич и свёклу, чьи-то спины, что дороже любопытства, и люди в Лондоне, которым уже сейчас слишком интересны дела графини Хавершем.

— Ваш ход, графиня, — напомнил граф.

— Терц от дамы, — ответила я и положила карты. Про лодки я не сказала ничего. Пока.

Мы доиграли партию в молчании, но мысли мои были далеко от Сити-кузенов и карточных мастей. Уходя к себе, я долго слушала, как за окнами шумит норфолкский ветер, гадая, во что ввязалась, подписав договор на аренду мёртвого канала.

Утро, впрочем, быстро вернуло меня к земным заботам. Едва я завершила утренний туалет и спустилась к завтраку, как снизу донёсся знакомый гул и глухой стук железной кочерги. Тримбл и Пай явились в прачечную с первыми лучами солнца. За пару часов они закончили сборку, затянули болты фланца и теперь готовились к реваншу.

Когда я вошла, там пахло гарью, мокрой пенькой и суриком. Тримбл косился на злополучный нижний стык так, словно тот нанёс ему личное оскорбление. Мистер Пай нервно протирал очки, а Дик, прислонившись к дверному косяку, спокойно жевал щепку, но взгляд его цепко следил за швом. Бак заправили выше жаровой трубы, дрова в топке уже занялись, и вся прачечная замерла в ожидании: проступит ли проклятая бурая влага на этот раз?

Прошло двадцать минут, затем полчаса. Металл прогрелся, по трубе пошла ощутимая дрожь, но перебранный стык держал намертво. Пенька, варенная в сурике, набрякла под медным фланцем, а прижимное кольцо обжало шов без единой щели. Наконец титан сыто загудел и это было лучшее пение, какое мне доводилось слышать за последнее время.

Через полтора часа Тримбл, не доверяя никому, сам повернул бронзовый кран, и в подставленный таз ударила струя кипятка, окутав кузнеца клубом пара. Прачечная ахнула в десять голосов. Старшая прачка, тётка Мод, женщина суровая и в чудеса не верящая, подошла, сунула в лохань красную руку, отдёрнула, подула на пальцы и произнесла с чувством, что тридцать лет черпала кипяток ковшом и таскала его по прачечной, стало быть, тридцать лет понапрасну ломала спину. Уголь сосчитали тут же: на сорок вёдер ушло вдвое меньше, чем брал старый котёл, и Фентон, явившийся с расходной книгой, занес цифру с таким благоговением, словно вписывал её в семейную Библию.

Прислуга ходила смотреть на чудо весь день, как на ярмарочного слона; миссис Бакстон попросила такой же на кухню, Пай с Тримблом, вчерашние спорщики, стояли рядом и сияли, как два новеньких пенса, и уже на моих глазах принялись вполголоса делить будущий заказ. А явившийся к полудню граф долго стучал тростью по гудящему железному боку, слушал, требовал открывать и закрывать кран, заглянул в топку, в горловину, снова в топку и наконец изрек приговор:

— Грили объявит, что такое количество горячей воды размягчает плоть, открывает поры для миазмов и непременно загонит меня в могилу. Непременно пригласим его на чай, пусть обомлеет… Ну, графиня. Когда мы начинаем крушить стены Хавершем-холла?

— Пятнадцатого приедет Радд. Вот с ним и начнем.

Мистер Сэмюэл Радд явился в Хавершем-холл пятнадцатого января, в оттепель, забрызганный дорожной грязью, и не успел стряхнуть снег с воротника, как уже нашёл в моих чертежах три ошибки.

— Бак на мансарде поставите, миледи, это верно, — заявил он, тыча обкусанным ногтем в мой рисунок и не трудясь поздороваться. — А вот сюда, — ноготь проехал по линии трубы, — воду чем гнать будете? Непрерывным давлением? Хотите, чтобы насос стучал у графа над ухом круглые сутки?

Он фыркнул так, что задрожало пламя свечи.

— Воду не тянут постоянно, миледи. Её поднимают один раз. Мы поставим подкачной насос внизу, у колодца. Раз в день слуги поднимут запас наверх, в резервуар под кровлей, а дальше пусть своё дело делает тяжесть. Она надёжнее и тише любой машины. Вниз, к вашей ванне и клозету, вода пойдёт самотёком под собственным весом.

— А если бак опустеет в самый неподходящий момент? — спросила я, испытывая его.

Радд поднял на меня глаза, и на его угрюмом лице впервые проступило подобие усмешки:

— Тогда слуги вспомнят, миледи, что воду в этом мире добывают не трубы, а люди. Пусть идут к рычагу и качают снова. Но про мороз вы верно набросали, редкая дама об этом помнит. Трубы от колодца пустим в короб и заглубим в землю фута на четыре, ниже промерзания. А в самом доме трубу поведём прямо за дымоходом, там вечное тепло. На ночь остаток из верхнего колена станем спускать через особый вентиль.

Это был некрасивый, дерзкий, вечно недовольный человек лет тридцати с небольшим, с руками в застарелых ожогах и въевшейся в кожу грязью, но он понимал в железе и воде больше, чем все, кого я здесь встречала. Я показала ему пробный титан в прачечной; он обошёл его кругом, постучал, открыл кран, хмыкнул и признал, что корабельная конопатка на стыке — решение грубое, но надёжное.

Графу же Радд понравился с первого спора. Уже к вечеру они сцепились из-за того, выдержат ли старые балки вес полного бака, перешли на крик, потребовали лестницу, полезли вдвоём на мансарду смотреть стропила.

Через три дня стройка в восточном крыле была размечена, Радд с артелью местных плотников и каменщиков взялся за дело, и я поняла, что без меня тут прекрасно обойдутся, а вот без меня в Саутуорке, пожалуй, нет. Дела на производстве копились с самого Рождества, Финч слал письма с пометкой «требует личного присутствия», и я решила ехать в Лондон.

Граф проводил меня до кареты, опираясь на трость, и был ворчлив сверх обыкновения.

— Поезжайте, леди Хавершем, поезжайте, — сухо обронил он, когда Дик закрепил последний сундук. — Стены этого дома простояли триста лет, и, смею надеяться, выдержат еще неделю натиска вашего мистера Радда, если он, конечно, не пустит все поместье на дно… Только вот что, графиня. — Он придержал дверцу кареты и поглядел на меня снизу вверх, прищурив свои тяжелые веки. — В прошлый раз вы покинули Лондон моей женой. Извольте вернуться в него в том же статусе и без двусмысленных столичных приключений. Я в своем возрасте слишком дорожу покоем, чтобы тратить время на бракоразводные процессы или привыкание к новой супруге.

— Можете быть спокойны, Артур. И постарайтесь не пренебрегать ячменным отваром.

— Невыносимая женщина, — с явным удовлетворением заключил он и собственноручно захлопнул дверцу.

Дорога заняла два дня, и на исходе второго, когда карета втянулась в лондонские предместья, я поймала себя на чувстве, которого никак не ждала. Чуть больше полгода назад я рвалась в этот город, как в спасение. Теперь же, глядя в окно на знакомую картину, на дымную пелену над крышами, на запруженные улицы, где кареты, тяжелые телеги и пешеходы сплелись в один ревущий клубок, на грязный снег вдоль канав, я ощутила не радость, а усталость. Лондон давил. Воздух его, после морозной норфолкской чистоты, оседал на языке угольной горечью, и шум, к которому я когда-то привыкла, теперь утомлял с непривычки. Я скучала, поняла я с изумлением. Скучала по тишине, по гудящему титану в прачечной, по ворчливому старику с его пикетом.

Подъезжая к дому на Кинг-стрит, я разглядывала знакомый фасад. Особняк всё еще оставался за мной: согласно договору, Адмиралтейство исправно покрывало аренду до конца мая, а после я всерьёз подумывала выкупить его у леди Уилкс — к моему удовольствию, она была совершенно не против расстаться с этой собственностью. Из окна кареты я успела заметить, как на втором этаже шевельнулась плотная штора. Это означало лишь одно: стоит мне ступить на мостовую, как парадная дверь отворится и на крыльцо выйдет миссис Грант, которая по-прежнему правила моим лондонским хозяйством железной рукой.

И действительно, едва Дик осадил лошадей, створка приоткрылась. На пороге возникла экономка — строгая, подтянутая, в неизменном тёмном платье и со связкой ключей у пояса.

— С возвращением, миледи, — произнесла она, сдержанно приседая в безупречном книксене. Её оценивающий взгляд мгновенно скользнул по моему дорожному платью, меху накидки и застыл на лице. Одобрительный кивок означал высшую степень похвалы. — Норфолкский воздух, пошёл вашему сиятельству на пользу.

— Благодарю, миссис Грант. Как вы здесь без меня?

— Благополучно, миледи. В доме всё в должном порядке. Сегодня утренней почтой доставили письмо от миссис Морган; я сочла излишним пересылать его в Хавершем-холл, зная, что вы прибываете сегодня. Мисс Мэри и доктор Моррис уехали в Саутуорк с раннего утра. Уезжая, мисс Мэри просила известить её, едва ваша карета покажется на улице. Мне отправить Томаса на производство?

— Да, миссис Грант. Но прежде пусть Томас поднимется в кабинет, я дам ему записку для леди Уилкс. И прикажите подать чай.

— Будет исполнено, миледи.

Проводив взглядом оживленную Джейн, которой явно не терпелось спуститься в людскую и поделиться с кухаркой новостями о норфолкских чудесах, я коротко кивнула экономке и поднялась в кабинет.

Там уже горел камин. Я с наслаждением сбросила на кушетку тяжелую накидку, оставшись в одном дорожном платье, села за секретер и набросала леди Уилкс три строки о своём благополучном прибытии в Лондон. Едва сургуч на конверте успел застыть, в дверь негромко постучал Томас. Забрав записку, малый исчез, на ходу застёгивая пуговицы ливрейного пальто.

Минутой позже миссис Грант внесла серебряный поднос. Фарфор тихо звякнул, когда она опустила его на низкий столик у камина. На подносе исходил паром высокий чайник, а рядом на тарелке лежали тонкие сэндвичи с холодной говядиной.

Я устроилась в кресле ближе к огню, сделала первый глоток и потянулась к стопке писем. На самом верху лежал плотный конверт от миссис Морган. Я сломала печать и приготовилась. Письма матушки обладали особым свойством: даже выражая радость, она находила случай для порицания, в обиде же своей неизменно превосходила саму себя.

«Дорогая моя Катрин, — писала она убористым почерком на двух с половиной страницах, — не знаю, застанут ли тебя эти строки в твоем великолепном Норфолке, ибо ныне ты заняла столь высокое положение в свете, что скромной матери едва ли прилично искать твоего внимания без предварительного извещения. Я, разумеется, ни единым словом не позволю себе упрекнуть тебя в том, что ты сочла возможным вступить в брак, не уведомив ни родную мать, ни единственную сестру, — да и к чему нам, далеким от столичного блеска, нарушать покой твоих знатных гостей. Я лишь молю Господа, дабы Он смягчил твое сердце, к коему столь быстро подступает холод равнодушия».

Я невольно усмехнулась. Ни одного открытого обвинения, и при этом каждая фраза колола, точно булавка, скрытая в складках бархата.

«Участь Лидии внушает мне особенную тревогу. Бедное дитя совершенно лишило меня покоя своими переменами в настроении; едва ли проходит день без слез и сетований, и силы мои на исходе. Однако рассуди сама, могу ли я отослать ее с младенцем в столь суровое время года на север, к супругу, к которому она не питает должной склонности? Материнское чувство не ведает эгоизма. К слову, дитя, ты ведь еще не извещена: Лидия разрешилась от бремени сыном. Мальчик на редкость крепок и хорош собой, обладает весьма сильным голосом и являет собою истинно ангельское создание».

Рассуждения матушки менялись с такой быстротой, что за ними трудно было уследить: только что Лидия испытывала ее терпение капризами, и тут же превратилась в предмет величайшего умиления.

«Однако более всего меня огорчает Эдвард. Вообрази, твой брат решительно отказал мне в посещении его поместья, ссылаясь на крайнюю занятость. Он утверждает, будто дела мануфактур поглощают все его время и не оставляют досуга для забот о матери. Таким образом, мне дали понять, что мое присутствие нежелательно в доме, который я привыкла считать семейным очагом. Когда же я сочла долгом высказать свое неудовольствие, он позволил себе непочтительный намек на то, что урежет мое содержание, если я проявлю излишнюю настойчивость».

Далее, без малейшего перехода, следовали две страницы кентских известий: дочь викария наконец-то устроила свою судьбу благодаря весьма выгодному замужеству, у мистера Баркли пала любимая верховая лошадь, а молодой сквайр Хоторн, по слухам, столь несчастливо играл в Танбридже, что принужден заложить фамильное серебро.

«Прощай, дитя мое, — заключала матушка, — прими уверения в любви, от твоей многострадальной матери, которая, невзирая на причиненные ей огорчения, непрестанно молится о спасении твоей души и надеется, что однажды чувство долга пробудится в тебе и ты вспомнишь, кому обязана своим земным существованием. Твоя преданная родительница».

Едва я закончила чтение, как с улицы донесся стук колес остановившегося экипажа, а мгновение спустя по лестнице зазвучали поспешные, легкие шаги. Дверь кабинета распахнулась без всякого предупреждения.

— Катрин! Дорогая моя леди Хавершем! — леди Уилкс влетела в комнату подобно январскому шквалу, принеся с собой облако морозного воздуха, шёлкового крепа и лавандовых духов. — Я испускала дух от скуки в Мэйфэйре! Вы только-только с заставы, а я бросила все дела и велела запрягать, едва ваш мальчишка переступил мой порог!

Она заключила меня в объятия, и страусиное перо на её огромной бархатной шляпе качнулось, едва не угодив мне в глаз. От моей приятельницы, как всегда, пахло дорогой пудрой и свежайшими сплетнями.

— Леди Уилкс, умоляю, присядьте, вы же совершенно замерзли, — улыбнулась я, мягко высвобождаясь из её хватки и указывая на соседнее кресло у огня. — Миссис Грант, ещё одну чашку, пожалуйста. И велите принести кексы.

Экономка, бесшумно возникшая на пороге, чинно наклонила голову, хотя взгляд, которым она проводила мокрую накидку леди Уилкс, небрежно брошенную прямо на светлый шёлк кушетки, обещал гостье долгую и холодную войну.

— Оставьте кексы, Катрин, у меня известия такого свойства, что если я не поделюсь ими сию же секунду, у меня случится апоплексический удар! — Леди Уилкс устроилась в кресле, поправила перчатки и подалась вперёд. — Во-первых, Стэнхоупы. Вы помните старого баронета Стэнхоупа? Накануне Рождества его младшая дочь, малютка Кларисса, совершила безумие — сбежала из дома с этим проходимцем, учителем итальянского! Ночью, через окно оранжереи, в одном лишь капоре! Настигли их только в Гретна-Грин, когда шотландский кузнец уже объявил их мужем и женой. Баронет в неистовстве, во всеуслышание лишил её наследства до последнего шиллинга, и теперь весь Сент-Джеймс бьется об заклад, вызовет ли он этого синьора на дуэль или отправит людей объяснить ему его заблуждение.

Она перевела дух, благодарно приняла из рук вошедшей миссис Грант фарфоровую чашку, сделала крошечный глоток и тут же продолжила, заново разжигаясь:

— Но это сущие пустяки по сравнению с тем, какую штуку выкинул маркиз Честерфилд. Три дня назад на закрытых торгах у Таттерсолла он умудрился спустить всю свою знаменитую псарню и четырех чистокровных жеребцов какому-то безродному суконщику из Лидса! Ньюмаркет в глубоком трауре, ставки на весенние скачки сорваны, а сам Честерфилд заперся в четырех стенах своего особняка и, как уверяют, третий день ищет утешения в портвейне, не принимая никого, кроме собственных лакеев.

Леди Уилкс заговорщически понизила голос, отчего страусиное перо на её шляпе качнулось в такт:

— И главное, Катрин… В Сити объявился новый хищник. Некий мистер Вэнс, бристольский банкир, сколотивший колоссальное состояние на вест-индском сахаре. Этот джентльмен скупает закладные на верфи в Саутуорке с такой быстротой, словно вознамерился заложить собственный военный флот. Его поверенные уже вовсю крутятся возле мелких фабрик, и я бы на вашем месте немедленно удвоила охрану у цехов. Столица только кажется сонной после Рождества, на деле же новые деньги уже вышли на охоту и готовы съесть старые титулы вместе с потрохами.

— Что ж, — протянула я, сохраняя полное внешнее спокойствие, хотя внутри уже выстраивались новые контуры защиты для нашего производства. — Посмотрим, у кого из бристольских дельцов окажутся крепче зубы. Ещё чаю, леди Уилкс?

— Непременно, дорогая! И расскажите мне наконец во всех подробностях, как поживает ваш ворчливый граф!

Мы проговорили около часа, пока за высокими окнами Кинг-стрит не сгустились сумерки. Напоследок обменявшись с леди Уилкс многозначительными улыбками и обещаниями свидеться на этой неделе, я проводила её вниз.

Едва тяжелая парадная дверь закрылась за гостьей и с улицы донёсся стук колёс её отъезжающего экипажа, ко мне в холле подошла миссис Грант.

— Миледи. Мисс Мэри прибыла около часа назад, она ожидает вас в малой гостиной.

Я благодарно кивнула и направилась в малую гостиную, где у догорающего камина, меня терпеливо дожидалась Мэри. Увидев меня, она порывисто сделала шаг навстречу, но вовремя вспомнила о правилах приличия: застыла в паре футов, плавно опустившись в глубоком реверансе.

— Графиня, счастлива видеть вас в добром здравии.

— И я рада, Мэри, — выдохнула я. В два шага преодолев разделявшую нас сословную дистанцию, я крепко, совсем не по-светски обняла девушку за плечи. — Оставь эти церемонии, мы же наедине. Как ты здесь одна?

Мэри отстранилась, мягко улыбаясь, и в её глазах мелькнуло прежнее, тёплое доверие.

— Всё благополучно, миледи. В Саутуорке все работает исправно. Мистер Хэнкок сумел договориться с мистером Хейсом и помог ему подыскать толковых рабочих для нового цеха. У мистера Хейса крупный заказ на сухой бульон, так что наши излишки уходят без остатка.

— А дома как? Как матушка?

— Готовится к венчанию, — Мэри зарделась, поправляя оборку манжета. — Брат съездил на Стрэнд, побеседовал с мистером Портером и рассудил, что аптекарь человек дела. Так что матушка в надёжных руках. А вы как, миледи? Джейн сказала, что в Норфолке холодно… будто там земля на три фута промёрзла.

— Ну, Джейн любит сгустить краски, — рассмеялась я. — Зима в Норфолке действительно суровая, но, как видишь, я вполне цела.

Мэри понимающе покачала головой и, заметив, что я в который раз прикрываю рот ладонью, тщетно борясь с зевком, с мягкой настойчивостью поднялась с места и настояла на том, чтобы я шла отдыхать. Спорить сил не было — двухдневная тряска в карете по разбитым зимним трактам давала о себе знать.

В спальне взбудораженная Джейн, расшнуровывая моё платье, без умолку трещала о том, как соскучилась по лондонским подругам, но я заснула едва ли не в тот момент, когда моя голова коснулась прохладной накрахмаленной подушки.

Следующее утро началось на удивление бодро. После недолгого совместного завтрака с Мэри и доктором Моррисом, где мы больше молчали, наслаждаясь тишиной и крепким чаем, я велела закладывать экипаж.

Дорога до Саутуорка в этот час всегда утомляла сутолокой, но сегодня движение колес и крики извозчиков за окном кареты лишь помогали окончательно проснуться. Город только оживал, пах свежим хлебом из лавок и сыростью мостовых, но стоило нам переехать мост, как лондонский лоск сменился шумной толкотнёй Южного берега — грохотом телег, окриками грузчиков и портовым чадом.

Производство встретило меня ровным гулом, который для моего уха был во сто крат приятнее любых итальянских арий в Друри-лейн. Весь этот огромный, слаженный шум означал лишь одно — всё крутилось и работало без заминки.

Едва я переступила порог, навстречу мне поспешила миссис Хэнкок. Прежняя мисс Эббот заметно раздобрела и теперь выглядела степенной замужней дамой, но её цепкий взгляд и зажатая под мышкой конторская книга выдавали прежнюю непреклонную управляющую, у которой на счету был каждый пенни.

— С возвращением, графиня, — миссис Хэнкок чинно склонила голову, следуя за мной по проходу между чанами. — Мы ожидали вас лишь к концу недели, однако дела наши в полном порядке. В сушильнях работают без устали, а разделочные столы перестроили в точности так, как вы изволили приказать перед отъездом. Новые разделочницы обучились, работают споро, а кости и жир отходят мистеру Хейсу без малейших задержек. И плата от интендантов поступает день в день.

— Рада это слышать, миссис Хэнкок, — я остановилась у котлов, глядя на бурлящую воду. — Вижу, вы и без моего присутствия справляетесь отменно.

У огромного чана с рассолом нас встретил старший мастер Барнс. По локоть закатав рукава рубахи, он только что проверял плотность укладки мясных ломтиков. Завидев меня, Барнс обтёр широкие, покрытые солью ладони о грубый кожаный фартук и гулко пробасил на весь цех:

— Доброго утра, миледи! Без вашего пригляда тут, конечно, не то, но порядок мы держим строго. Не сомневайтесь, ни одного дурного куска интендантам не упустили, всё пошло по первому сорту.

— Спасибо, Барнс. Я в твоих людях и не сомневалась, — я улыбнулась мастеру и повернулась к управляющей. — Ну хорошо, а теперь выкладывайте, миссис Хэнкок, в чём у вас затруднение. По вашему лицу вижу, что не всё обстоит так гладко.

Лицо управляющей мгновенно сделалось суровым. Она с силой захлопнула ведомость.

— Подрядчик наш, миледи. Мистер Клейтон, что поставляет соль с лондонских складов, поднял цену вдвое! Ссылается на возросшую соляную пошлину. Я не посмела расторгнуть прежнее соглашение без вашего личного приказа.

— Сборы, говорите? — я протянула руку. — Дайте сюда конторские книги.

Мне хватило четверти часа, проведённых прямо здесь, за конторкой, чтобы разгадать корыстный расчет господина Клейтона. Цифры не лгали: пошлины действительно выросли, но лишь на малую долю. Поставщик попросту проведал, что без его соли наше производство встанет посреди зимы, и решился на дерзость, полагая, что припёр меня к стене. Он рассудил, что деваться графине Хавершем некуда.

Однако он заблуждался. Науку укрощать подобное корыстолюбие и сбивать спесь с излишне самонадеянных торговцев я твердо усвоила ещё в прежние времена. Если кто-то пытается навязать вам свои условия, полагаясь на крайнюю нужду, лучшее средство против такого плутовства — найти другого, более благоразумного человека.

— Миссис Хэнкок, — сухо произнесла я, возвращая ведомости. — Мистер Клейтон упомянул пошлины лишь для того, чтобы оправдать собственную алчность. С сегодняшнего дня мы прекращаем всякие дела с его конторой. Вы немедленно отправите письмо на чеширские солеварни напрямую, минуя лондонских посредников. Мы доставим пробную партию морем, прямо к нашему причалу. И попутно позаботьтесь, чтобы его клерки прослышали, будто мы ведем переговоры с ливерпульскими торговцами.

Миссис Хэнкок удивленно приоткрыла рот, но мгновение спустя её лицо озарилось пониманием.

— Я поняла вашу мысль, миледи. Едва до него дойдут известия, что соль идет морем из Чешира…

— Именно так. Не пройдет и недели, как джентльмен явится к нашим воротам с прежними условиями и заверениями в почтении. Действуйте.

Оставив управляющую, я направилась к сушильному цеху. На повороте меня встретил старик Коллинз — наш бессменный истопник. Опершись на тяжелую кочергу, он переминался с ноги на ногу в своих грубых башмаках, щуря слезящиеся от угольного дыма глаза.

— Наконец-то вы вернулись, миледи, — проворчал он, поправляя засаленный картуз. — В Норфолке хорошо, а у нас здесь уголь на исходе. Ноябрь выдался скверным, а январские холода окончательно опустошат склады.

— Добрый день, Коллинз. Что случилось с запасами? Мы ведь обеспечили склады ещё с осени.

— Так ведь печи работают круглые сутки, миледи! Из-за непрерывной работы в сушильнях котлы требуют топлива беспрестанно. Если сейчас не удвоить заказ у мистера Коутса, к февралю мы испортим всю партию мяса. Нам нужен уголь, миледи, и как можно скорее.

— Не беспокойся, Коллинз, — успокаивающе произнесла я, коснувшись его плеча. — Миссис Хэнкок сегодня же направит распоряжение в банк, чтобы оплатить новую партию ньюкаслского угля. Твои печи не останутся без дела, обещаю.

Старик недоверчиво хмыкнул, однако по его взгляду было видно, что ответом он удовлетворен. Подхватив кочергу, он побрел обратно к топкам, бормоча что-то одобрительное.

Я обошла все отделения предприятия до того часа, пока рабочие не начали расходиться. И нигде более — ни на заготовительных столах, ни на складе упаковки — порядок, мною заведенный, не дал сбою. Всё двигалось и управлялось само, подчиненное лишь стуку телег, крикам лодочников у реки и надзору мастеров. Это было высшей наградой за все мои прежние труды, и одновременно, признаюсь, в груди чуть кольнуло тщеславие: я здесь больше не была необходима ежечасно. Мое производство прекрасно обходилось без моего присутствия.

Второй день моего пребывания в Лондоне начался под знаком бумажного наводнения. Столица каким-то непостижимым образом мгновенно узнала о моём возвращении, и теперь стол в кабинете едва удерживал горы писем и визитных карточек.

Я сидела у окна и, недовольно бормоча себе под нос, разбирала эту лавину. До визита Финча оставался час, и мне хотелось покончить с пустяками до его прихода. Я раскладывала корреспонденцию на три стопки, как раскладывают карты: те, на которые можно не отвечать без ущерба для репутации; те, от которых уклониться не выйдет; и те немногие, которыми пренебречь нельзя.

Записка от безобидной миссис Фицпатрик полетела влево: «…будем несказанно счастливы видеть дорогую графиню к чаю в ближайший четверг…» Туда же отправлялось послание от леди Эндерсон, зазывавшей на «интимный музыкальный вечер» — слово «интимный» в её устах означало не менее сорока персон и духоту, в которой тают свечи.

Иные записки заставляли усмехнуться. «Миледи, — выводила незнакомая мне дама размашистым почерком, — мы не представлены, но я льщу себя надеждой, что общие наши друзья извинят мою смелость…» Эта легла в левую стопку, недочитанная: дама, набивающаяся в знакомые к новому титулу, могла подождать до второго пришествия.

Справа росла стопка визитов обязательных. А плотный конверт с гербом леди Мельбурн я задержала в пальцах дольше прочих: приглашение было составлено безупречно и оттого требовало ответа обдуманного.

На самые важные я отвечала тотчас. «Графиня Хавершем свидетельствует своё почтение графине… и с удовольствием принимает её приглашение…».

Рука уже слегка затекала от этих заученных оборотов, когда один из конвертов заставил меня отложить перо. Почерк я узнала прежде, чем успела разобрать имя: ровный, изящный такой, какой дается не наставлениями в пансионе, а врожденной породой. Письмо было от Шарлотты. Первым моим чувством была тревога: посреди зимы лишь крайняя необходимость могла побудить ее взяться за перо, и я вскрыла печать со всей поспешностью, едва ли приличной.

'Миледи, надеюсь, что это письмо застанет Вас в добром здравии. Я не имею к Вам спешного дела и не терплю никакой нужды, а потому прошу простить мне как самую вольность моего обращения, так и предмет, ради которого я решилась Вас беспокоить.

Кузен Кристофер выказал себя джентльменом столь редких достоинств, какими обыкновенно наделяют лишь в надгробных речах. Обязательства покойного отца удовлетворены до последнего шиллинга; матушка ныне обосновалась в премилом доме в Кенсингтоне и вполне счастлива — столь благополучной я не видела ее уже многие годы. Что же до меня, то меня усердно возят по гостиным, представляют почтенным семействам и, насколько я могу судить, прочат мне весьма выгодную партию. Я совершаю визиты, музицирую по вечерам, рассуждаю о фасонах рукавов и переменах в погоде. Словом, я устроена, обеспечена, окружена заботой и скучаю самым непозволительным образом.

Уповаю на Ваше снисхождение к моей откровенности, но я слишком многим обязана Вашему сиятельству, чтобы позволить себе лукавство. В Вашем доме я узнала, что значит иметь истинное поприще, и более не нахожу в праздной жизни ни малейшего вкуса. Я вспоминаю Ваш кабинет, груды корреспонденции и наши поездки в Саутуорк гораздо чаще, чем то приличествует благовоспитанной девице. Под Вашим кровом женщины ведут счета и распоряжаются делами: миссис Хэнкок управляет цехом и работниками, а мисс Мэри ведёт счётные книги и расчёты не хуже любого приказчика, и эти труды приносят достойный плод. В сравнении с этим светская гостиная кажется мне комнатой, где навсегда остановили часы.

А потому я осмеливаюсь просить Вас о том, о чем девице моего круга просить едва ли дозволено: верните мне прежнее место. Я прошу об этом не из милости и не ради положения компаньонки — я желала бы вернуться к обязанностям Вашего секретаря. Я готова прибыть в Лондон в любое угодное Вам время. Если место мое уже занято или просьба покажется Вам неуместной, я пойму Ваш отказ и более не стану тревожить Вас. Если же нет — мне довольно будет одной Вашей строки в ответ.

Остаюсь, при любом Вашем решении, преданная Вам, Шарлотта Фрейзер'.

Я опустила листок на стол и взглянула на карточки, громоздившиеся на моем бюро. За все эти суматошные месяцы я ни разу не призналась себе, до какой степени мне недостает Шарлотты: ее ровного почерка, ее ясного ума и редкого умения с первого взгляда отличать письмо, достойное ответа, от бумаги, достойной камина. Мне ее очень недоставало.

Я придвинула к себе чистый лист бумаги, а светские записки отодвинула в сторону. Им предстояло подождать. Этот ответ я намерена была написать прежде всех прочих.

Стоило мне закончить писать ответ Шарлотте, в дверь негромко постучали. Вошла миссис Грант, неся серебряный поднос, на котором стояли фарфоровый чайник и две чашки.

— Миледи, — произнесла экономка, аккуратно пристраивая поднос на свободный край стола. — Прибыл мистер Финч, он уже поднимается по лестнице.

Я благодарно кивнула, откладывая перо. И едва миссис Грант покинула кабинет, на пороге показался Финч. Его строгое, сухощавое лицо, обыкновенно столь непроницаемое, на этот раз хранило тень непритворной радости.

— Рад видеть вас в добром здравии, графиня, — произнёс он, проходя к креслу и отвечая на мой кивок учтивым поклоном. — Норфолк, судя по всему, пошёл вам впрок.

— И я рада вам, Финч. Садитесь, прошу. Нам обоим не помешает чашка крепкого чая, прежде чем мы погрузимся в дела.

Первые полчаса прошли в быстром и слаженном труде. После разлуки всегда приятно вернуться к работе с человеком, что понимает тебя с полуслова. Мы проверили ведомости по расходам, обсудили отчёт по мальтийской партии, и я уверенным росчерком пера подписала стопку накопившихся счетов и распоряжений для банка. Покончив с рутиной, Финч промокнул чернила, сложил бумаги в кожаный портфель и лишь после этого переменился в лице, сделавшись подчёркнуто официальным.

— Миледи, — произнёс он, и в его голосе проступила вкрадчивая осторожность, что всегда предвещала юридические бури. — Поверенный мистера Уолтера Хавершема, мистер Поул, подал прошение об оспаривании арендного договора на земли у канала. Он утверждает, будто аренда на девяносто девять лет с правом выкупа представляет собой скрытое отчуждение майоратных угодий и на этом основании ничтожна.

Я ждала чего-то подобного, и всё же поморщилась.

— И каковы его шансы, мистер Финч?

— Никаких, миледи. — Поверенный позволил себе тончайшую из своих улыбок. — Я составлял договор именно в расчёте на подобную попытку. Наём не является отчуждением, право выкупа строго обусловлено будущим возможным снятием ограничений майората, которое может вовсе не состояться. Обязательства выполняются, форма безупречна. Мистер Поул знает это не хуже меня. Его демарш обречён, и предпринят он, смею предположить, исключительно ради шума в прессе и гостиных — чтобы имя графини Хавершем лишний раз упомянули в связи с прискорбной тяжбой о родовых землях. Я намерен затягивать процесс в Канцлерском суде, вести дело медленно и благопристойно, как и подобает. К лету интерес публики угаснет.

— Затягивайте, мистер Финч. А счёт мистеру Уолтеру за беспокойство я оплачу с особым удовольствием.

Покончив с делами, мы с Финчем отправились в интендантство, к Бейтсу: там на этот час была назначена встреча с герцогом Кларенсом и Хейсом — следовало уладить несколько вопросов по действующим контрактам.

Финч проводил меня до кабинета, передал Бейтсу папку с выписками и откланялся, сославшись на срочные дела, впрочем, здесь он мне был уже не нужен, дальше говорить предстояло мне.

Герцог Кларенс был уже там. Он поднялся навстречу, и тесный кабинет, заставленный шкафами и заваленный ведомостями, словно сделался ещё теснее: принц заполнял собою любое помещение, в которое входил.

— Графиня. Рад вашему приходу. — Рукопожатие его было крепким, а радость неподдельной. — Мистер Бейтс как раз раскладывал передо мною контракты, а я в подобных материях полагаюсь только на вас.

Он как всегда напускал на себя простоту, разыгрывая бесхитростного моряка, которому цифры не по силам. Однако цену этой повадке я уже знала, мне случилось разглядеть, что под нею прячется быстрый и расчётливый ум и что простака Кларенс изображает ровно до той минуты, пока собеседник не утратит осторожности.

— Полагаю, мистер Бейтс этому был не рад, — с улыбкой отозвалась я, кивком приветствуя хмурого чиновника.

— Леди Хавершем. — Хейс поднялся следом и шагнул мне навстречу.

— Граф, — поприветствовала я в ответ, снова переводя взгляд на мистера Бейтса. — Приступим?

— Кхм… положение, ваше сиятельство, следующее. С октября, как вам известно, объявлено о прекращении военных действий, и в Сити уже предвкушают, что казна сократит расходы, распустит часть флота и понизит цену на всё, от пеньки до солонины. — Он поднял на меня бесцветные глаза. — Адмиралтейство держится иного взгляда.

— Из чего я заключаю, что поставки не сократят.

— Поставки надлежит увеличить. — Он произнёс это с мрачным удовлетворением. — Его величеству, как мне дали понять, угодно не доверять прочности нынешнего замирения. Бумаги подписаны, орудия молчат, однако в Адмиралтействе не найдётся человека, готового положиться на слово первого консула. Корабли должны оставаться в готовности, склады — полны, команды — накормлены. Мир способен прерваться столь же внезапно, сколь и наступил, и быть застигнутыми с пустыми бочками мы не желаем.

— Время и впрямь примечательное, — заметил Кларенс. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и в голосе его не осталось и тени недавней беспечности. — Война как будто завершена, а провианта требуется более, чем в ее разгар. Прежде, мистер Бейтс, если графиня согласится удвоить поставки, потрудитесь изложить ей, по какой цене казна намерена это удвоение оплачивать. Ибо я вас знаю: заказ вы утроите, а ставку оставите прежней.

Бейтс поморщился, как от внезапной боли. Принц же поймал мой взгляд и едва уловимо повёл бровью: ваша игра, графиня.

Я приняла приглашение.

— Чего же именно Адмиралтейство ожидает от нас, мистер Бейтс?

— Прибавления против нынешнего. Сушёное мясо — вдвое. Сушёные овощи — в том количестве, какое вы сможете приготовить. И, сверх того, вот это. — Он коснулся пальцем тёмного брикета, лежавшего среди образцов. — Сухой бульон мистера Хейса показал себя в южных водах превосходно; лекари им довольны, капитаны просят ещё. Заказ удваивается, а возможно, и утраивается.

— И мы его обеспечим, — вставил Хейс. — Лишь бы графиня не оставила меня без костей и жил, а за остальное я ручаюсь.

— Мы справимся, — сказала я. — Мясо есть; за овощи возьмёмся, как только расширим сушильни. Но если Адмиралтейство удваивает заказ, мистер Бейтс, то и условия платежа надлежит пересмотреть. Снабжать флот в мирное время по военным расценкам — статья, по которой казне приличнее доплатить.

— Вот видите, — обронил Кларенс. — Я ведь предупреждал вас, Бейтс.

Бейтс взялся за перо. Торг продолжался около часа, и принц вёл себя безупречно: вступал там, где требовался вес его имени, и умолкал там, где счёт держала я, ни разу не перебив и не испортив дела опрометчивым словом. К исходу, когда чернила присыпали песком, заказ был удвоен, а ставка поднята.

Из здания интендантства мы вышли вместе с герцогом. На улице уже синели ранние сумерки, и подмерзшая брусчатка тускло блестела в свете первых фонарей. Кларенс помедлил у ступеней, бросил короткий, внимательный взгляд по сторонам и тихо заговорил:

— Миледи… времена наступают весьма деликатные. Здоровье его величества, сейчас не внушает опасений докторам, однако… Вы помните прошлую весну. Помните, какую растерянность вызвало в Сент-Джеймсе недомогание короля. Подобные кризисы не проходят бесследно для государства. В Уайтхолле и в клубах Мэйфэра вновь возобновились определённые разговоры. Кое-кто в Парламенте уже задаётся вопросом: что, если кризис повторится? Что, если короне потребуется регентство? И, главное — чьё влияние окажется решающим при формировании нового кабинета?

Он повернулся ко мне. На его лице сейчас читалась мрачная сосредоточенность наблюдателя, который следит за тем, как вокруг трона сгущаются политические тени.

— Я видел отца во время обострения, графиня. Отец смотрел сквозь меня и обращался к министрам, ушедшим в мир иной тридцать лет назад. — Голос принца на мгновение дрогнул, но тут же обрёл прежнюю жесткость. — Доктора уверяют, что недуг отступил. Но довольно одного серьёзного известия с полей сражений, одной недели государственного напряжения, и ситуация может стать критической. И тогда государству потребуются твёрдые руки у штурвала. Вопрос лишь в том, будут ли это руки людей, преданных короне, или же тех, кто движим исключительно личными амбициями.

Он подошёл ближе и понизил голос:

— Некоторые влиятельные семейства уже сейчас тайно сколачивают альянсы, подыскивая фигуру, под чьим именем они смогли бы сосредоточить власть в своих руках. Прежде ко мне подсылали джентльменов только с осторожными намеками: устроить нужное знакомство, замолвить где следует слово. Я отмахивался. Но последние три месяца тон переменился. Теперь они приходят с кошельками. Вполне почтенные люди, иные с весьма громкими именами. Уверяют, что человеку моего рождения не пристало обременять себя долгами, что мое будущее достойно поддержки и они почли бы за честь ее обеспечить.

— И вы принимаете их услуги? — спросила я как можно спокойнее.

— Я провел в море довольно много лет, графиня, чтобы не путать подарок с бескорыстием, — он смотрел на меня без улыбки. — Когда тридцать лет тебя не замечают, а потом вдруг наперебой предлагают оплатить твои долги, поневоле спросишь себя: к чему бы? Из привязанности ко мне? Сомневаюсь. Люди этого разбора чужих долгов из одной лишь привязанности не оплачивают. — Голос его опустился еще ниже. — Я не беру у них ни шиллинга. И вам советую быть осмотрительной: кто ищет дороги ко мне, может однажды вспомнить и о вас.

Герцог Кларенс замолчал и бросил быстрый взгляд в сторону Норта. Поймав его едва заметный кивок, Норт тотчас шагнул вперед и бесшумно распахнул передо мной дверцу кареты. Принц отступил на полшага, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться на высокую подножку.

И стоило мне устроиться на сиденье, его высочество коротко поклонился, повернулся к собственному экипажу и скрылся за лакированной дверцей. Почти тотчас колеса его кареты застучали по подмерзшей мостовой, унося его прочь.

— Домой, Норт, — проговорила я, откидываясь на спинку сиденья.

— Да, миледи, — Норт закрыл дверцу, поднялся на козлы, и мы тоже тронулись.

На протяжении всей дороги до Кинг-стрит я смотрела в окно на тусклые фонари, расплывающиеся в сыром лондонском тумане и пыталась нащупать логику в том, что только что услышала. Почему три последних месяца? Что изменилось?

Как сказал Кларенс — тридцать лет он никому не был нужен: долги, сомнительная связь с актрисой Дороти Джордан, многочисленные внебрачные дети и репутация неотесанного моряка, чьи манеры заставляли светских дам бледнеть. Расклад сил среди сыновей короля был давно предельно ясен. Принц Уэльский — старший, но его долги и скандалы делали его ходячей катастрофой для короны. Герцог Йоркский прочно держал в руках армию и в политику не лез. Младших братьев вроде Кента в расчет и вовсе не брали — король был к нему холоден и годами отсылал служить подальше от Англии. Кларенс же в этой цепочке наследников всегда считался фигурой комичной: нищий, непредсказуемый моряк, от которого не ждали ничего, кроме пьяных демаршей в Палате лордов.

Я прикрыла глаза, и меня тотчас обдало холодным потом. Картинка сложилась. К нему пошли тогда, когда наше интендантское предприятие в Саутуорке принесло первые плоды. Еще полгода назад принц Уильям был нищим и неопасным. Теперь за его спиной стояли мои сушильни и огромные деньги от Адмиралтейства, Кларенс стал силой, способной спутать карты любой из существующих фракций. Из комичного чудака он превращался в популярную фигуру, в лидера, за которым готовы пойти промышленники Сити и Адмиралтейство. И теперь его пытались перекупить, накинуть на него золотую узду, пока он не осознал собственный вес…

Карету ощутимо тряхнуло на выбоине, прервав мои тягостные мысли. За окном уже тянулись знакомые очертания Кинг-стрит, и сквозь туман приветливо проступал теплый свет окон моего дома. Мысль о том, что в столовой меня ждут Мэри и доктор Моррис, тотчас подействовала умиротворяюще. Лошади замедлили ход и остановились. Норт распахнул дверцу, и стоило мне ступить на крыльцо как все тревоги отступили, оставив лишь глубокую усталость.

В холле меня встретила миссис Грант. Приняв из моих рук тяжелый, отсыревший от лондонской измороси редингот, она учтиво осведомилась, когда прикажете подать ужин.

— Через десять минут, миссис Грант, — ответила я, оправляя перчатки. — Мне нужно лишь освежиться с дороги.

Поднявшись к себе, я быстро, с помощью Джейн, сменила дорожное платье на домашнее и спустилась в столовую. Мэри и доктор Моррис уже ждали меня за столом. В комнате горели свечи в серебряных канделябрах, в камине тихо потрескивали угли, в воздухе стоял аппетитный аромат запеченной рыбы и пряных трав, а миссис Грант как раз разливала по бокалам легкое белое вино.

— Вы бледны, миледи, — заметила Мэри, когда я опустилась в свое кресло. — День выдался тяжелым?

— Набережные Темзы в такую погоду никого не красят, — слабо улыбнулась я. — Но дела в интендантстве наконец улажены.

— Всем нам сейчас стоит поберечься, — отозвался доктор Моррис, аккуратно разворачивая крахмальную салфетку. — Вечерняя сырость у реки сейчас вредна для легких, миледи. В это время года половина Мэйфэра слегла с лихорадкой. На вашем месте я бы распорядился приготовить крепкий мясной бульон перед сном.

Я поблагодарила его за заботу, и далее беседа за столом потекла так же лениво и мирно. Доктор Моррис с аппетитом отдавал должное бараньим отбивным с ягодным соусом, Мэри неторопливо рассказывала о столичной дороговизне и последних парижских новостях, напечатанных в «Морнинг Пост». Я рассеянно кивала, и когда миссис Грант подала легкие пудинги, а после оставила нас одних, я решила направить разговор в нужное мне русло.

— Доктор Моррис, — промолвила я, неторопливо поправляя салфетку. — Недавно в одном медицинском трактате мне встретилось описание случая, схожего с тем недугом, что обременяет суставы графа Хавершема. Там утверждалось, будто судорожные боли и подагрические кризисы возможно облегчить, если полностью исключить из рациона тяжелые мясные соусы и крепленый порто, заменив их легким ячменным отваром и строгим покоем в теплом месте.

Доктор Моррис, до того увлеченно занимавшийся своей тарелкой, замер, насупив седые брови.

— Хм, графиня… Насчет порто доля истины в этом есть, — протянул он, задумчиво постукивая пальцами по скатерти. — Но покой… Позвольте, если мы обратимся к природе самого недуга, то ограничение тяжелой пищи и избытка вина действительно снизит прилив дурной крови к сочленениям! Клянусь честью, это превосходная мысль. Если бы мы добавили к этому еще и сухие обертывания… Да-да, именно так. Это верный путь, к которому я, признаться, и сам уже подбирался в своих размышлениях.

Мне стоило некоторых усилий сохранить самое серьезное выражение лица. Позволив доктору несколько минут развивать эту идею, пока он окончательно не уверился в собственном авторстве нового метода, я мягко кивнула:

— Ваш опыт делает вам честь, доктор Моррис. Мне бы хотелось, чтобы именно вы донесли эти рекомендации до моего супруга. Граф, как вам известно, человек весьма упрямый в своих привычках, но перед авторитетом вашего мнения он едва ли устоит. Полагаю, если мы станем действовать сообща, нам непременно удастся его убедить.

Моррис, польщенный столь тонким признанием его заслуг, с готовностью согласился взять этот труд на себя.

— Положитесь на меня, миледи, — с воодушевлением отозвался он. — Его сиятельству придется выслушать голос разума, даже если ради этого мне придется отнять у него любимый порто с боем.

Вскоре с десертом было покончено. Миссис Грант, убирая со стола фарфор, наклонилась ко мне и тихо сообщила, что мистер Дорс только что вернулся и ждет распоряжений.

— Попросите его пройти ко мне в кабинет, миссис Грант, — вполголоса ответила я, поднимаясь из-за стола.

Мэри и доктор Моррис тоже встали. Мы обменялись традиционными пожеланиями доброй ночи, и они вместе направились к лестнице. Проводив их взглядом, я вышла в полумрак коридора и направилась в кабинет. Едва я успела зажечь свечу на письменном столе, как в дверь негромко постучали.

— Миледи… — Дик вошел, плотно затворил за собой дверь и, шагнув к свету, выложил на стол несколько листков, исписанных неровным почерком.

— Твои люди были осторожны? — спросила я, взяв со стола первый лист.

Его люди, нанятые ещё в прошлом году для надзора за Генри Сандерсом, продолжали собирать сведения, и за минувшие месяцы эта сеть разрослась: уличные мальчишки, кучера и даже лакеи из почтенных домов Мэйфэра, готовые продать секреты своих хозяев за пару шиллингов.

— Хвостов за собой никто не привел, — отозвался Дик и чуть помедлив, прибавил без выражения: — Хотя кое-кто из них кормится и из кошелька Форда.

Я кивнула. В то, что мои ищейки приторговывают сведениями на сторону, меня не удивляло; удивилась бы я обратному.

— Миледи. За последний месяц лорд Ярмут и графиня Уэстморленд виделись семь раз, и ни разу в свете, — продолжал он. — Они использовали наемный дом на Хаф-Мун-стрит, закрытые комнаты в клубах и особняк банкира Голдсмида в Сити — из тех дельцов, у кого в кармане сидит половина знати. В те же дни туда же съезжались и прочие джентльмены: двое членов Палаты общин, заложившие свои поместья, гвардейский полковник, обремененный долгами, и стряпчий, из тех, что кормятся тяжбами о наследовании титулов.

— А Генри Сандерс? — спросила я, не поднимая глаз от исписанных листков. — Он тоже среди них?

— На трех встречах из семи, миледи. Ходил тенью за лордом Ярмутом. Но был там и ещё один, миледи, и вот до него мы не добрались. В закрытые дома Мэйфэра с улицы не заглянешь, чужого кучера от ворот гонят сразу. На Хаф-Мун-стрит дважды приезжала закрытая карета без гербов. Шторки задёрнуты, седок не выходил, пока с крыльца не уберут лишних.

— И вы не видели, кто внутри.

— В лицо нет. Но карету проводили до конца. Она всякий раз возвращалась в Илинг, к уединенному поместью. — Дик постучал пальцем по строчке. — Слуг там держат немного, и все они не из болтливых. Одно лишь выведали: кучер Ярмута за кружкой эля обмолвился, что хозяин того дома строг сверх меры и держит своих людей в военной строгости.

— Хорошо. Продолжайте следить за ними, но не рискуйте понапрасну, — произнесла я, поднимая на него взгляд. — И вот еще что, Дик. Мне нужно, чтобы твои люди присмотрели за неким мистером Вэнсом. По моим сведениям, этот джентльмен скупает закладные на верфи в Саутуорке. Выясни, с кем он связан в Лондоне.

Дик коротко кивнул, принимая задачу.

— Будет исполнено, миледи.

— На сегодня всё. Ты отлично поработал, ступай отдыхать.

Он поклонился и бесшумно, как и всегда, исчез за дверью. Оставшись одна, я дождалась, пока его шаги затихнут в коридоре, собрала разложенные на столе листки и спрятала их в ящик стола. Затем, задув свечу, вышла из кабинета.

Дом спал, погруженный в обманчивую тишину. Поднимаясь по лестнице к своей спальне, я думала о том, что вся эта подпольная возня и тайные встречи — особенно после недавних слов Кларенса — начинают казаться куда более подозрительными и опасными, чем виделось поначалу. Меньше всего на свете мне хотелось бы оказаться втянутой в чужие игры. Однако я сознавала, что нужно быть готовой ко всему, и любые сведения могли бы пригодиться.

Запирая дверь своей комнаты и оглядывая знакомую обстановку, освещенную пламенем камина, я поймала себя на мысли, что здешний покой теперь кажется мне зыбким и призрачным. Необходимо как можно скорее заканчивать дела здесь, в Лондоне, возвращаться в Норфолк и держаться как можно дальше от политических интриг столицы.

— Мистер Брама изволит находиться в литейной, — пробормотал старший подмастерье, с замешательством взирая на мой дорожный редингот. — Я сию минуту… я извещу его, миледи, — добавил он после секундного колебания и поспешно скрылся за дверью.

Я положила папку с чертежами на край длинного верстака, заваленного латунными стружками, обрезками кованой меди и рулонами плотной плотничьей бумаги, и огляделась. Цех был обширным, сумрачным и наполненным железным гулом. Работники у горнов и токарных станков усердно делали вид, будто поглощены своим ремеслом, однако я замечала их косые, полные изумления взгляды. Оно и неудивительно: благовоспитанные дамы обыкновенно не посещают мастерские в Саутуорке.

— Леди Хавершем, — раздался за моей спиной низкий голос.

Мистер Брама появился совершенно бесшумно, несмотря на свою грузную фигуру. Это был джентльмен лет пятидесяти с небольшим, в фартуке из толстой воловьей кожи поверх костюма из добротного сукна. Его широкие ладони хранили следы въевшейся окалины, а цепкий, проницательный взгляд сразу же, безо всяких церемоний, обратился к моей папке.

— Та самая почтенная заказчица, что потребовала клапаны двойной толщины против наших обычных патентов. Признаться, я полагал, что в присланных мне предписаниях крылась ошибка переписчика.

— Ошибки не было, мистер Брама.

— И что же угодно вашему сиятельству? — спросил он со сдержанной прямотой, в которой не было ни капли светского заискивания.

— Пресс, мистер Брама. Мне необходимо извлекать сок из растительной массы — волокнистой, плотной и уложенной пластами. Извлекать в больших объемах и без промедления.

Мастер слегка прищурился.

— Хм… и вы прибыли без сопровождения вашего супруга или поверенного?

— Как видите, — ответила я с улыбкой и, предупреждая его дальнейшие сомнения, раскрыла папку. — Здесь содержатся первоначальные наброски. Если у вас возникнут вопросы, я готова дать по ним объяснения.

Брама молча, с легким пренебрежением мастера к дилетантским художествам, принял листы и принялся неторопливо перелистывать их; его густые брови то взлетали вверх, то сурово сходились к переносице. Дважды он подносил бумагу к самому лицу, точно не доверяя собственным глазам. Наконец он поднял на меня взгляд:

— Принцип действия этой машины вам понятен, графиня?

— Вполне, мистер Брама. Жидкость практически не поддается сжатию. Малый поршень оказывает давление на воду, и это усилие передается на большой цилиндр, возрастая пропорционально разнице в площади их сечения. Вы прикладываете к рычагу силу человеческой руки, а на выходе получаете мощь, способную расплющить пушечное ядро.

Брама посмотрел на меня совершенно иначе. С его лица исчезло снисходительное удивление, с каким мужчины его круга обычно слушают дам, рассуждающих о вещах умозрительных. Теперь он глядел на меня как на человека, с которым имеет смысл вести дела.

— Немногие из моих заказчиков в Сити способны изложить это столь ясно, миледи, и уж подавно — ни одна из знакомых мне леди. Кто обучил вас?

— Я много читаю, мистер Брама. К тому же мой управляющий в Норфолке не терпит невежества в делах.

— Передайте вашему управляющему, что ему редкостно повезло с хозяйкой, — мастер сделал шаг вдоль верстака. — Что ж… сама по себе подъемная сила меня не заботит. Я дам вам такое давление, какое пожелаете, — оно раздавит наковальню, если потребуется. Меня беспокоит ваш материал. Влажный, волокнистый, уложенный пластами… Куда должен уходить сок? Намерены ли вы собирать его самотеком или удерживать под давлением?

— Самотеком. Поддон с глубоким желобом, откуда сок стекает в приемный чан, а сухой жмых остается в коробе.

— В таком случае короб должен быть в мелких отверстиях, из листовой меди и со съемным дном, — заговорил он быстрее, уже размышляя вслух и чертя пальцем в воздухе линии. — Нажимная плита сверху, поршень снизу. Но если масса излишне влажная, она станет вылезать по краям прежде, чем отдаст всю жидкость. Вам пригодится не одна цельная плита, а стопа решетчатых рам с суконными салфетками между слоями — по сходству с тем, как жмут масло из льняного семени. Тогда сок пойдет со всех сторон разом.

Я с трудом удержала торжествующую улыбку. Он сам, силой собственного гения, пришел к тому устройству, к которому я намеревалась подвести его осторожными намеками.

— Именно так, мистер Брама. Сколько слоев вы беретесь исполнить для первого опыта?

— Десять. Станину я изготовлю из лучшего шропширского чугуна, цилиндр и поршень выточу на своем станке, а кожаные манжеты поставлю собственной выделки. Иных не признаю: покупные начинают пропускать воду на третий день службы. — Он остановился и посмотрел на меня в упор. — Скажите, графиня, какое именно растение вы собираетесь давить десятком слоев? Масло бьют из конопли, сусло из винограда, но для виноделия мои машины не покупают.

— Свекловичную ботву и корни, — ответила я с безупречным спокойствием. — На корм скоту и для заготовки удобрений. У меня обширные угодья в Норфолке, мистер Брама, и я не люблю, когда сочные корма гниют в зимних ямах.

Он созерцал меня еще несколько секунд — достаточно долго, чтобы я поняла: он не поверил ни единому моему слову. Однако Джозеф Брама был великим механиком, а не светским сплетником, и тайны чужих доходов занимали его куда меньше, чем совершенство собственных механизмов.

— На корм скоту, — сухо повторил он. — Что ж, пусть будет так. Цена вас не смутит, миледи? Моя работа стоит дорого.

Когда он назвал сумму, она оказалась поистине огромной — за эти деньги можно было приобрести отличный городской выезд с парой породистых лошадей, но я даже не переменилась в лице.

— Половину суммы мой поверенный выплатит вам в качестве задатка, остаток — по принятии работы. В какой срок машина будет готова?

— Раньше Пасхи не ждите, графиня. Чугун прибудет из Шропшира, на отливку уйдет месяц, на мою доводку, манжеты и испытания — еще столько же. Спешки я не терплю. Поспешность в нашем деле приводит к тому, что сорванной плитой кому-нибудь сносит голову.

— Пасха меня вполне устроит, — я помедлила, решаясь подойти к самому главному. — Мистер Брама, положим, со временем мне понадобится машина совершенно иного рода. Не похожая на всё, что сейчас принято заказывать. Возьметесь ли вы за труд, который не описан ни в одном патенте, при условии, что я попрошу вас о полнейшем молчании?

Изобретатель лучшего замка в Англии ничуть не удивился. Он лишь обтер пальцы масляной ветошью и взглянул на меня с новым любопытством.

— Графиня, я сконструировал замок, который опытные взломщики Лондона не могут отпереть вот уже несколько лет. Я всю жизнь создаю то, чего не существовало до меня. Это мое ремесло. — Он отбросил ветошь в сторону.

— Прекрасно. Бумаги и соглашение о неразглашении подготовит мой поверенный, мистер Финч.

— Как вам будет угодно, леди Хавершем, — отозвался Брама, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение. — Присылайте вашего мистера Финча.

Мы договорились, что подробные чертежи секретной машины я представлю позже, под юридическое обязательство о тайне, а пока мастер займется прессом. И мистер Брама проводил меня до кареты сам — честь, которой, как мне было известно, он редко удостаивал даже лордов.

Уличная сырость после душного тепла мастерской показалась особенно резкой. Я быстро нырнула в карету и велела Норту ехать к Блэкфрайерс, на стекольный склад.

Доусон ждал меня у самых ворот, окруженный заваленными соломой ящиками. Здесь я заказывала банки для консервации, и их требовалось великое множество. Однако стеклодувное дело в Сити все еще оставалось ремеслом капризным и грубым. Большая часть тары уходила в брак еще у горна из-за воздушных пузырей и неровных доньев, а еще треть безжалостно лопалась при обязательном испытании кипятком. Эту проверку я вменила мистеру Доусону в строжайшую обязанность. Старый торговец при каждом моем визите принимался сокрушенно стенать над грудами стеклянных осколков и подсчитывать убытки, но спорить со мной не смел — мои заказы окупали любой его разор с лихвой.

— Мистер Доусон, — проговорила я и, взяв со стола первую банку, поднесла ее к тусклому свету окна. Внутри толстого зеленоватого бока снова были воздушные пузыри, крупные, как горошины, а венчик горла оказался столь кривым, точно его лепил подмастерье в полной темноте. — Что это такое?

— Доброе бутылочное стекло, ваше сиятельство, первейшего сорта…

— Это стекло в пузырях, мистер Доусон, и горло у него совершенно косое. Ни одна крышка не ляжет на него с должной плотностью.

Я поставила банку на стол со стуком и одну за другой перебрала еще несколько штук. По дну пятой тянулась едва заметная волосяная трещина.

— А эта лопнет от первого же кипятка. Я заказывала тару для дела, а не зеленые склянки для ярмарки.

— Времена тяжелые, миледи! Нынешняя пошлина на стекло такова, что душит честного мастера в колыбели. За чистое флинтовое стекло со свинцом казна берет сейчас втрое против обыкновенного, и весь Лондон, от Сити до Мэйфэра, довольствуется зеленым…

— Меня не занимает пошлина, мистер Доусон. Меня занимает мой заказ.

Я говорила без тени гнева, ровным тоном, и оттого, как я знала по опыту, слова мои ложились куда тяжелее. Старый лавочник тотчас поубавил благородного сокрушения.

— Из шести присланных гроссов я приму лишь те банки, что отлиты без изъянов и имеют ровный венчик. Остальное заберете назад. И вот еще что: следующую партию вы отольете из стекла светлого и чистого, строго под притертую крышку.

— Светлое стекло обойдется дороже, ваше сиятельство, много дороже… — Доусон пробовал нащупать предел моей щедрости, опасливо заглядывая мне в глаза.

— Я прекрасно осведомлена, во что обходится свинцовое стекло, мистер Доусон, и готова платить за товар, который действительно годится в дело. Но выкупать зеленый бой по цене флинта я не стану. Назовите честную цену за гросс хорошего товара, и мы поладим. Назовете несуразную — я найду стекольщика в Бристоле, благо их заводы сейчас процветают.

Упоминание Бристоля подействовало вернее любых упреков в недобросовестности. Доусон, мгновенно сообразивший, что леди смыслит в торговых делах не хуже любого стряпчего из Сити, прекратил бесполезный торг. Из привезенного товара он сам, с поспешностью, отобрал годные банки — их набралось едва ли половина.

Прямо там, у заваленного соломой прилавка, мы сговорились о новой партии: чистое стекло, идеальное горло и бережная доставка на Кинг-стрит к концу месяца. Цену я утвердила твердую, собственноручно записав ее на обороте счета. Задаток я выдала весьма скромный, особо оговорив, что окончательный расчет произведу лишь после полного осмотра всей партии.

Когда мы закончили, стрелка моих карманных часов уже опасно приблизилась к полудню. Помня о назначенной встрече, я поспешила к карете. Дорога от Блэкфрайерс до Мэйфэра в этот час тянулась томительно долго, и у своего крыльца на Кинг-стрит я оказалась лишь в начале первого.

Времени оставалось совсем немного, а приглашение графини Уэстморленд было из тех, какими в свете не пренебрегают. Тем более она звала меня не на многолюдный раут, а в самый тесный круг, и строки её утренней записки до сих пор стояли у меня перед глазами: «Миледи, столица в ваше отсутствие решительно лишилась очарования; меж тем у меня есть к вам предмет для разговора, едва ли пригодный для ушей обыкновенных посетителей гостиных. Приезжайте без церемоний, к четырем часам».

Выказать пренебрежение леди Уэстморленд сейчас было бы неосмотрительно, а до назначенного часа оставалось немного, и я отдалась в распоряжение Джейн. Дорожное платье, пропахшее угольным дымом мастерской и сыростью стекольного склада, было снято. Я смыла с лица городскую копоть, и Джейн затянула меня в темно-зеленый шелк — достаточно богатый, чтобы отвечать обществу, в которое меня звали, и достаточно строгий, чтобы не походить на просительницу. Без четверти четыре карета уже несла меня на Гросвенор-сквер.

Дом графини издалека приветствовал меня сиянием парадных окон, а у подъезда уже замерло несколько незнакомых мне карет. Мой экипаж пристроился следом; лакей поспешил распахнуть дверцу, и я поднялась по каменным ступеням.

Мое новое положение дало о себе знать едва ли не с порога: дворецкий, принимая манто, склонился с почтением куда более глубоким, чем обыкновенно. Сама хозяйка дома сочла возможным встретить меня в холле — знак внимания, прежде ею никогда мне не оказываемый, — и тотчас увлекла в гостиную.

— Графиня Хавершем, — произнесла она, и в ее интонации угадывалось удовлетворение знатока, любующегося плодами собственных трудов. — Наконец-то. Позвольте мне представить вас нашему кругу.

Гостей действительно было немного, едва ли более десяти особ, и одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в исключительности этого собрания. Здесь не было ни склонных к хихиканью девиц, ни почтенных матрон, приглашаемых лишь ради счета. Двое сухощавых джентльменов, чья безупречная осанка выдавала долгие годы, посвященные государственным департаментам, вполголоса беседовали у окна; пожилой джентльмен в темном платье с лиловыми отворотами, несомненно принадлежащий к высшему духовенству, грел руки у огня. Леди Уэстморленд вела меня по зале без малейшей поспешности, роняя имена с изящной небрежностью, которая служит верным признаком истинного достоинства: чем более весомо имя в Сент-Джеймсе, тем с большим хладнокровием его называют.

— Мистер Перегрин Тэлбот, из министерства финансов… доктор Прайс, декан… сэр Уильям Ноллис…

Имена следовали одно за другим, и я отвечала на поклоны, стараясь запечатлеть в памяти каждое лицо.

— А это, — графиня мягким движением увлекла меня в сторону, — его королевское высочество герцог Кентский.

Передо мной стоял джентльмен лет тридцати с небольшим, рослый, в безупречном темном фраке, с правильными, приятными чертами лица и строгой военной выправкой, которую не способен скрыть никакой костюм. Он поклонился с отменной учтивостью, в которой не было и тени королевского снисхождения.

— Графиня. До меня доходили известия о ваших саутуоркских трудах, и, признаться, я давно искал случая засвидетельствовать вам свое почтение, — голос его отличался редкой ровностью, свойственной особам, привыкшим к беспрекословному вниманию. — В наш век, когда столь многие почитают за благо лишь получение ренты, леди, которая собственными усилиями учреждает полезное заведение и дает содержание десяткам семей, — явление слишком редкое, чтобы я мог обойти его вниманием.

— Боюсь, ваше высочество, благосклонность света преувеличивает мои скромные заслуги, — возразила я. — Мои попечения касаются лишь заготовки припасов для флота Его Величества; согласитесь, в столь прозаическом занятии едва ли возможно отыскать пищу для воображения.

— Напротив. Снабжение армии и флота есть то самое основание, на котором держатся куда более громкие триумфы, чем те, что прославляются поэтами. Я провел достаточно времени в гарнизонах, чтобы усвоить: дурная провизия способна погубить больше полков, чем французская артиллерия.

Беседа наша завязалась весьма живо, и я к удивлению своему нашла ее приятной. Его высочество говорил со знанием дела и расспрашивал со всей серьезностью, чуждой пустому светскому суесловию: его занимали способы сбережения припасов, стоимость фунта и неизбежные потери при доставке. Когда же я упомянула о необходимости школ для детей бедных, он отозвался с горячим одобрением, заметив, что просвещение низших классов есть священный долг, а не праздная милость.

Слушая суждения герцога — столь здравые и исполненные сострадания, — я едва не оставила прежнюю настороженность. И все же за этой безупречной картиной крылось нечто, заставившее меня помедлить с выводами. При всем своем обаянии, выучке и снисходительности этот джентльмен таил в себе жесткость и затаенную обиду. Так выглядит человек, который привык, что его обходят вниманием, и научился нести это бремя с высоко поднятой головой…

Вскоре был предложен легкий ужин, лишенный церемонности большого обеда: холодные блюда, желе, оранжерейные фрукты и вина. Гости вели себя с непринужденностью, какая отличает общество равных, и общая беседа вскоре разделилась. Джентльмены из министерств увлекли за собой декана, заняв его вполголоса разговором, в котором то и дело угадывались упоминания Уайтхолла и Его Величества; его высочество переходил от одной группы к другой, и всюду, как я успела заметить, к его словам прислушивались с почтением чуть более глубоким, чем то, что принято оказывать обычному гостю. Постепенно общество рассредоточилось по зале, и получилось так, что мы с графиней остались одни у камина, возле двух кресел, расположенных столь удачно, чтобы беседующие были скрыты от чужого внимания.

Леди Уэстморленд первой опустилась в кресло, поправила лорнет на золотой цепочке и с минуту хранила молчание, устремив взор на пламя, словно обдумывая свои слова. Я безмолвствовала. Опыт подсказывал мне: истинную причину моего приглашения графиня откроет именно сейчас, у этого камина.

— Как удачно, что вы устроили наконец свои норфолкские дела, — произнесла она, не отводя взгляд от огня. — Положение замужней дамы дает женщине вес, какого она лишена во вдовстве. Теперь с вами станут считаться, Катрин. А это обязывает к разборчивости. Гораздо большей, чем вы могли позволить себе ранее.

— Я всегда почитала разборчивость добродетелью, графиня, — отозвалась я.

— Прежде обстоятельства не оставляли вам выбора, — она улыбнулась самым краешком губ. — Вы искали союза там, где видели опору, и были правы. Но сейчас всё переменилось. Те лица, что еще вчера казались надежным убежищем, теперь сами ищут, на кого бы опереться. Держитесь от них подальше, если не хотите упасть вместе с ними.

Я хранила молчание, и она, удовлетворенная моим вниманием, продолжала:

— Возьмите хотя бы некоторых из… августейших знакомых. В море они, возможно, и хороши, но на суше совершенно теряют разум и вечно затевают игры не по средствам. Поговаривают, в одной известной резиденции сейчас в величайшей ярости, и старший брат более не намерен терпеть подобные безрассудства. Но это, разумеется, лежит вне круга наших забот. Я веду лишь к тому, графиня, что даме вашего положения надлежит тщательно взвешивать, чье имя поминается возле ее собственного. Иное соседство возвышает, иное пятнает. А отмыть репутацию в Лондоне куда труднее, чем заработать состояние.

Ни одного открытого имени. Ни единого слова, какое можно было бы повторить, не прослыв при этом вульгарной сплетницей. И при всем том сказано было все: герцог Кларенс — фигура опасная, держитесь от него подальше; союз, что вы с ним заключили, простителен был отчаянному положению вдовы, но ныне вы графиня и более не вправе рисковать репутацией. Я склонила голову с прилежанием понятливой ученицы.

— Вы куда лучше меня знаете светские течения, графиня. Я непременно обдумаю ваше предостережение об излишней опрометчивости.

— Я была уверена, что вы поймете мое беспокойство, — графиня отставила чашку, переходя к существу дела так же сухо и деловито. — К слову о достойных соседствах. Я передала ваш проект по обустройству приходских школ для бедноты.

— Надеюсь, его рассмотрят в ближайшее время? — спросила я.

— Проект встречен с одобрением. Но пока идет война, правительство не даст на это ни шиллинга. Впрочем, ваше имя уже упомянуто при дворе, а это имеет куда большую цену, чем золото. Мне бы хотелось видеть вас среди попечительниц нашего Благотворительного Общества. Графиня Хавершем во главе совета… Согласитесь, это звучит солидно. На будущей неделе у нас заседание комитета. Будут джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо. Вам необходимо там быть. Вы ведь понимаете, Катрин, что ваш новый статус требует подобающего веса в свете, а не только умелого распоряжения мануфактурами?

Вот оно. Меня снова опутывали невидимыми обязательствами — мягко, неспешно, по всем правилам светского искусства, выставляя вперед доводы столь здравые, что возразить им значило бы выказать неблагодарность. Но я знала, что благотворительность служила лишь благопристойным фасадом, истинное же намерение скрывалось за «джентльменами из Уайтхолла» и «почтенным лицом». А предостережение относительно герцога Кларенса теперь открылось мне со всей ясностью: меня не оберегали от опасности, меня лишь уводили прочь от чужого влияния к собственному. Однако ответить решительным отказом в эту минуту было бы непростительной грубостью и безумием.

— Я тронута вашим доверием, графиня, — произнесла я, взвешивая каждое слово. — Однако позвольте мне просить у вас некоторого времени на размышление, чтобы я могла сообразовать это намерение с моими обязанностями в Норфолке.

Мой ответ ее вполне удовлетворил, и остаток вечера прошел в приятных светских пустяках. Однако я покидала Гросвенор-сквер с неотвязным чувством, какое испытываешь, ступив на роскошный ковер парадной гостиной, под которым скрываются глубокие расщелины, и вся эта светская благопристойность — лишь искусный фасад чужой игры.

Хавершем-холл показался из-за поворота в начале второго дня пути, в морозный послеполуденный час, когда блеклое зимнее солнце зависло над самым горизонтом, окрасив снег по кромке полей в холодное золото. Я узнала бы эти крученые трубы и побуревший от двух столетий кирпич издалека, но в этот раз над домом стояло нечто, чего там не должно быть.

Дым.

Не тонкие, ровные струйки из каминных труб, поднимавшиеся в неподвижном морозном воздухе прямыми седыми столбами, а бурый, стелющийся дым, валивший откуда-то снизу, от восточного крыла, и расползавшийся по парку грязной пеленой. Сердце у меня оборвалось и ухнуло куда-то вниз, к промерзшим половицам кареты.

— Норт! — Я ударила ладонью в переднюю стенку экипажа. — Гони! Что-то горит!

Карету тут же бросило вперед так, что Джейн, дремавшая в углу, кубарем повалилась на дорожную корзину и испуганно вскрикнула. Лошади перешли на рваный галоп; колеса загремели по подмерзшей колее, и весь экипаж заходил ходуном, как лодка на волне. Я вцепилась одной рукой в кожаную петлю, другой придерживая шляпу, и не отрывала взгляда от бурого облака, силясь разобрать, дом ли это полыхает, или службы, или, упаси боже, мое восточное крыло со всеми трубами, балками и недостроенным баком на мансарде.

Дик, ехавший верхом возле кареты, пригнулся к шее коня и вырвался вперед; я видела сквозь мутное стекло, как он, не дожидаясь нас, пустил жеребца прямо через подъездной круг к источнику дыма, на ходу распахивая полу пальто, под которой, я знала, у него всегда был пистолет.

Карета влетела в ворота, проскрежетала по гравию и встала так резко, что меня едва не сбросило с сиденья. Я рванула дверцу прежде, чем Норт успел спрыгнуть с козел, и, путаясь в подоле редингота, выбралась наружу, в стылый воздух, насквозь пропитанный угольной гарью и резко остановилась.

Дом стоял целехонек. Ни единого язычка пламени в окнах, ни паники, ни беготни с ведрами. Бурый дым шел не из стен, а из длинной траншеи, прорытой вдоль всей северной стороны восточного крыла, от угла дома вниз по склону, к той самой грабовой изгороди, за которой Дик назначил место для сливной ямы. Вдоль траншеи, через равные промежутки, тлели и чадили десятка полтора низких угольных куч, прикрытых сверху листами старого кровельного железа и обложенных дерном. Над ними-то и стояло марево, которое я издали приняла за пожар.

Возле ближайшей кучи, с лопатой в руках, стоял мистер Сэмюэл Радд и взирал на мою стремительно подъехавшую кавалькаду с выражением кислейшего недоумения.

— Мистер Радд, — выговорила я, переводя дух и чувствуя, как колотится сердце где-то под самым горлом. — Что. Здесь. Происходит.

— Землю грею, миледи, — отозвался он так буднично, словно я застала его за чашкой утреннего чая, а не посреди дымящегося поля. Он воткнул лопату в мерзлый отвал и обтер запястьем лоб, отчего на нем осталась широкая черная полоса. — Дик верно сказал: грунт на два фута промерз намертво, кайло от него отскакивает, что от наковальни. Раньше марта не взять, а мне траншея нужна сейчас, потому как трубы я хочу укладывать, пока в крыле плотники возятся с перегородками, чтоб два дела разом шли, а не одно за другим.

Он повел черной ладонью вдоль дымящейся канавы.

— Вот я и подумал: если разложить малые угольные костры по линии будущей траншеи, накрыть железом и дерном, чтоб жар шел вниз, в землю, а не на ветер. За ночь да за день прогревает на полтора-два фута. Прокопали отрезок, перенесли костры дальше, и снова. Медленно, миледи, и уголь жрет без совести, зато дело движется.

Я молчала, переводя дух и глядя на эту вереницу чадящих куч, на темную ленту уже отрытой траншеи, на лоснящиеся от пота, перемазанные сажей лица слуг, которые при моем появлении побросали лопаты и теперь топтались поодаль, не зная, гневаться будет хозяйка или хвалить. Облегчение схлынуло так же стремительно, как накатило, оставив после себя противную слабость в коленях и злость — не на Радда, на собственный испуг.

— Мистер Радд, — произнесла я, заставив голос звучать ровно, — в следующий раз, когда вы вздумаете развести пятнадцать костров вдоль стены моего дома, будьте так любезны послать мне в Лондон записку из двух строк. Иначе я буду въезжать в собственные ворота с твердым убеждением, что Хавершем-холл горит дотла, а это, уверяю вас, дурно сказывается и на лошадях, и на моем сердце.

Радд хмыкнул, ничуть не смутившись, и снова взялся за лопату.

— Дому ничего не делается, миледи. Я кучи от стены на десять ярдов отнес, ветер с запада, искру к крылу не потянет, я за этим слежу. — Он воткнул лопату, помолчал и прибавил уже мягче, будто извиняясь не за дым, а за самую дерзость затеи: — А идея-то добрая вышла. К весне у нас траншея будет готова, сэкономим месяц, не меньше.

Спорить с этим было невозможно, да я и не собиралась. Идея и впрямь была хороша; меня подвело только то, что человек, измеряющий время чугуном и углем, начисто не задумывался, как его дымы выглядят с дороги для возвращающейся издалека хозяйки.

— Хорошо, — сказала я. — Грейте вашу землю. Но записку впредь непременно.

— Будет вам записка, — буркнул он, и я поняла, что для мистера Радда это равносильно клятве на Библии.

Я еще раз оглядела дымное хозяйство, кивнула молча наблюдавшему за всем этим Дику, чтобы распряг лошадей, и пошла к крыльцу, на ходу стягивая отсыревшие перчатки. Джейн, оправившаяся от падения на корзину, семенила за мной, прижимая к груди мой несессер и бормоча себе под нос что-то о кострах, которые пугают честных людей до полусмерти.

В холле меня встретил Фентон — невозмутимый, как всегда, словно облако бурого дыма за окнами было самым обыкновенным украшением зимнего парка.

— С возвращением, миледи. Надеюсь, дорога была сносной.

— Дорога была сносной, Фентон, пока я не вообразила, что въезжаю на пепелище. Отчего вы не предупредили меня запиской об упражнениях мистера Радда?

— Мистер Радд, миледи, — отозвался дворецкий с тончайшим оттенком неодобрения, — затеял свои костры третьего дня, когда вы уже выехали из Лондона. Записка не успела бы вас догнать. Я взял на себя смелость лишь проследить, чтобы вблизи дома держали наготове бочки с песком и водой. — Он принял у меня перчатки и накидку. — Его сиятельство, к слову, провел возле этих костров полдня и пребывал в превосходном расположении духа.

— Не сомневаюсь, — пробормотала я. Граф и Радд, две стихии, нашедшие друг друга; страшно было даже представить, до чего эти двое договорятся в мое отсутствие. — Где граф сейчас?

— Ожидают вас к обеду, миледи. Велели передать, что без вас за стол не сядут, как бы ни бранились на вашу медлительность.

Я невольно улыбнулась. В этой ворчливой формуле было больше тепла, чем в ином пространном изъявлении радости.

Поднявшись к себе, в восточное крыло, где из-за стен доносился глухой стук плотницких молотков, я с наслаждением сбросила пропыленное дорожное платье. Джейн уже хлопотала с кувшином горячей воды; я смыла с лица и рук угольную копоть и въевшуюся за два дня пути дорожную пыль, и одно это вернуло мне половину утраченного душевного равновесия. Затем Джейн затянула на мне домашнее платье теплого винного цвета, заколола наскоро волосы, и я спустилась в малую столовую, чувствуя себя наконец человеком, а не загнанной почтовой клячей.

Граф уже сидел во главе небольшого стола, накрытого у жарко горящего камина, и при моем появлении опустил газету, оглядев меня поверх нее с прищуром, который у него заменял улыбку.

— А, графиня. Вернулись. И, насколько я могу судить по топоту, с каким ваша карета влетела во двор, успели вообразить себе пожар, потоп и нашествие французов разом. — Он отложил газету и кивнул на кресло напротив. — Садитесь, садитесь. Бакстон извелась, держа ваш суп горячим.

— Я вообразила пожар, Артур, и только. На потоп и французов меня уже не хватило, — отозвалась я, опускаясь в кресло. — Мистер Радд развел вдоль дома костров, как перед осадой.

— Чудесный человек, — с искренним удовольствием объявил граф, пока Фентон бесшумно разливал суп. — Я провел с ним у этих костров полдня и узнал о свойствах мерзлой земли больше, чем за все семьдесят лет, что по ней хожу. Знаете ли вы, что грунт держит тепло, как печной кирпич, и если прогреть его сверху, он оттаивает вглубь на несколько футов? Я не знал. И, признаться, дожил бы до могилы в блаженном неведении, не явись в мой дом ваш ланкаширский медведь.

— Я начинаю опасаться, — заметила я, принимаясь за суп, — что, вернувшись однажды из Лондона, застану вас обоих за рытьем подкопа под библиотеку.

— Превосходная мысль. Непременно ему передам. — Граф пригубил вино и поглядел на меня уже внимательнее. — Но довольно о земле. Рассказывайте про Лондон. Сити по-прежнему стоит, надеюсь, и не утонул в собственном тумане?

Я рассказывала за супом и за жарким, придерживаясь того, что предназначалось для застольной беседы, и оставляя на потом то, что предназначалось для кабинета. Лондон стоял. Сезон без меня осиротел, по уверению леди Уилкс. Я пересказала графу безопасные сплетни, те, что ходят по гостиным открыто и не стоят дороже бумаги, на которой их пишут: про дочь баронета Стэнхоупа, сбежавшую в Гретна-Грин с учителем итальянского, про маркиза Честерфилда, спустившего свою знаменитую псарню безродному суконщику из Лидса, про миссис Лесли, которую якобы видели на пакетботе во Францию.

Граф слушал, ел и комментировал с желчной меткостью, ради которой, подозреваю, и затевал расспросы.

— Учитель итальянского, — фыркнул он, отставляя вилку. — В мое время дочери баронетов бежали хотя бы с гвардейскими офицерами. Измельчал товар, графиня. Скоро станут бегать с лакеями, и притом почитать это за романтическое приключение… А Честерфилд получил по заслугам. Человек, который любит лошадей больше людей, рано или поздно проиграет и тех и других.

— Вы суровы, Артур.

— Я стар. Это привилегия, я вам уже объяснял. — Он отломил кусочек хлеба. — Что еще? По вашему лицу, графиня, я вижу, что главное вы приберегли. Вы всегда придерживаете лучшую карту, пока не выйдут все мелкие.

Я улыбнулась. От этого старика мало что укрывалось.

— Главное — в кабинете, — ответила я негромко, кивнув на застывшего у буфета Фентона. — Я заказала пресс, Артур. У мистера Брамы. Того самого, что делает несокрушимые замки. Гидравлическую машину, которая выжмет сок из свеклы быстрее и чище, чем сотня работников с прессом винодела.

Граф приподнял бровь.

— Брама… это не его ли замок выставили в витрине с обещанием двухсот гиней тому, кто его отопрет, и он стоит там запертый по сей день, на посмеяние всем взломщикам королевства?

— Тот самый.

— И этот господин взялся давить вам свеклу. — Граф покачал головой с непритворным восхищением. — Графиня, вы запрягаете лучших механиков Англии в самую прозаическую телегу, какую только можно вообразить. Это, признаться, доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Что вы ему сказали — для чего вам пресс?

— Что давлю ботву на корм скоту.

— И он поверил?

— Ни на пенни. Но мистера Брама, кажется, чужие тайны занимают меньше, чем его собственные манжеты.

— Достойный человек, — заключил граф, поднимаясь из-за стола. — Перейдем в кабинет, Катрин. Вы должны мне несколько партий в пикет.

Мы перешли в его кабинет в глубине дома. Граф устроился в своем привычном кресле у камина, я присела напротив за ломберный столик и чуть помедлив, заговорила:

— Есть еще одно дело, Артур, и оно касается вас более, чем меня, — взяв со стола приготовленную лакеем колоду, я привычным движением сняла карты и принялась сдавать их, по две за раз. — Графиня Уэстморленд настоятельно зовет меня возглавить совет Благотворительного Общества. Школы для бедноты, попечительство, заседания комитета, на которых, как она дала понять, будут присутствовать некие джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо, чье имя она не назвала.

— Ах вот как, — протянул граф, и в его голосе пропала вся прежняя легкость. — И что же вы намерены ответить достопочтенной графине?

— Я намерена отказаться.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, и я не могла понять, что за расчеты ходят за его тяжелыми веками.

— Под ее благотворительностью, — продолжила я, — лежит не милосердие, а партия. Школы — фасад. Ей нужны мой титул, мои деньги и моя репутация, чтобы подпереть ими собственную игру, в которую я не желаю быть втянутой. Но титул, которым она желает подпереть свою игру, — ваш, Артур. И прежде чем я напишу ей отказ, я должна знать: не повредит ли вам, если графиня Хавершем публично откажет графине Уэстморленд? Эта дама злопамятна, а вы живете в свете дольше моего.

Граф долго молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, в котором насмешка мешалась с чем-то, чему я не сразу подобрала имя.

— Я верно вас понял, графиня, — произнес он наконец, медленно, отставляя свой бокал. — Вы спрашиваете у меня дозволения. Вы, выторговавшая у меня семь страниц соглашения, по которым я не смею и носа сунуть в ваши дела, сидите тут и осведомляетесь, не повредит ли мне ваш отказ светской интриганке.

— Я спрашиваю не дозволения, — поправила я. — Я спрашиваю, не заденет ли это вас. Это разные вещи.

— Разные, — согласился он, и губы его дрогнули. — И, признаться, вторая мне куда приятнее первой. — Он откинулся в кресле и махнул рукой с поистине монаршим пренебрежением. — Отказывайте, Катрин. Отказывайте на здоровье, и притом так, чтоб у достопочтенной леди Уэстморленд кусок в горле застрял. Мне, видите ли, глубочайшим образом все равно, что обо мне думают в ее гостиной. Я пережил трех премьер-министров, две войны и собственную дурную славу, переживу и обиду этой дамы. А что до моего имени, — он усмехнулся, — так оно за четыреста лет повидало столько, что одним отказом его не запятнать. Скорее уж вы окажете старику услугу: он сможет до конца своих дней рассказывать, как его жена осадила саму Уэстморленд.

Я почувствовала, как с плеч сходит тяжесть, которую я и не сознавала, пока несла.

— Благодарю, Артур.

— Не за что. Это самое приятное поручение, какое вы мне давали с самой нашей свадьбы. — Он потянулся было к бокалу, но я успела раньше: накрыла ладонью и отодвинула вино к краю стола, подальше от его руки.

— А вот это, — сказала я, — днем вам ни к чему.

Граф уставился на меня так, будто я отняла у ребенка любимую игрушку.

— Это, графиня, кларет. Превосходный кларет урожая, который вы по молодости лет не застали.

— Это кларет, который к вечеру отзовется в ваших суставах, и вы будете полночи ворочаться и бранить весь свет, а наутро во всем обвините Грилли. Днем вино вам ни к чему, Артур. Доктор Моррис сказал, что при вашем недуге крепкое вино прибавляет жару крови и тянет дурную влагу к сочленениям.

В этот момент дверь тихо отворилась, и в кабинет вошел Фентон. Он бесшумно приблизился к ломберному столику, собираясь установить серебряный поднос с декантером кларета, чистыми бокалами и коробкой свечей.

— Овсяной воды его сиятельству, — распорядилась я, кивнув застывшему дворецкому, — а это унесите обратно.

— Овсяной воды, — повторил граф таким тоном, каким приговоренный повторяет приговор. — Я уже тебе говорил Фентон, что женился на фельдмаршале. Под видом кроткой вдовы в дом проник интендант, который теперь сажает меня на солдатский паек.

— Сию минуту, ваше сиятельство, — невозмутимо отозвался Фентон, и я могла бы поклясться, что в уголках его рта дрогнуло нечто похожее на одобрение.

— Вечером, — смилостивилась я, — за ужином, вам будет позволен один бокал. Один, Артур.

— Один бокал, — проворчал он. — Знаете, чем кончают мужья, которых жены поят овсяным отваром и считают им бокалы? Они доживают до глубокой, бессмысленно долгой старости, всем на досаду.

— Я на это искренне рассчитываю, — ответила я, на что старик довольно фыркнул.

Спустя час, оставив графа дремать в кресле над газетой, я разыскала мистера Радда. Он успел отмыть руки, хотя сажа из-под ногтей, подозреваю, не сходила у него никогда, и теперь сидел в малой нижней комнате восточного крыла, отведенной ему под чертежную, склонившись над листом бумаги при свете двух свечей. Перед ним стояла грубая глиняная модель — я не сразу узнала в ней наш прачечный титан в миниатюре.

— Миледи, — он поднялся, отодвинув табурет. — Хорошо, что вы зашли. У меня к вам разговор про бак.

— Слушаю, мистер Радд.

— Тот, что в прачечной, хорош, — начал он, тыча карандашом в глиняную модель, — да только верх у него открытый, под крышкой с горловиной. Это для пробы годилось: пар уходит вверх, в потолок, давления не копится, взорваться нечему. Но в вашем крыле, миледи, бак встанет на мансарде, в жилой части, под самой кровлей. Если он будет пыхать паром, балки за зиму сгниют.

— Это я понимаю, — кивнула я. — И что вы предлагаете?

— А вот что. — Он развернул ко мне свой лист, и я наклонилась над чертежом. — Бак я закрою. Крышку посажу на болты, с просмоленной прокладкой, как стык лечили. Но если запереть его совсем, без отдушины, он мне рано или поздно рванет, стало быть, ему нужен выход, но выход с умом.

Карандаш его заскользил по бумаге.

— Поверх бака я выведу трубу. Не прямо вверх, в комнату, а вбок и в дымоход, в тот самый, что от каминов идет. Пар по этой трубе будет уходить туда же, куда и печной дым, на улицу, через крышу. А чтоб пар шел только наружу, а не задувало обратным сквозняком из дымохода в бак, я на трубу поставлю вот эту штуку.

Он постучал карандашом по странному рисунку: что-то вроде маленькой откидной заслонки на оси, прикрывающей устье трубы изнутри.

— Лепесток на петельке. Пар изнутри давит — лепесток откидывается, пар выходит. Снаружи задувает — лепесток сам прижимается и запирает трубу. В одну сторону пускает, в другую держит. Я такие видал на рудничных насосах, что воду из шахт качают, там их на всосе ставят, чтоб вода назад не уходила. Только там он для воды, а я приспособлю для пара.

Я смотрела на этот рисунок — на простую откидную пластинку, которая впускала в одну сторону и запирала в другую, — и внутри у меня все пело. Передо мной был обратный клапан. Самый обыкновенный обратный клапан, без которого в мое время не работала ни одна водопроводная система. Этот ланкаширский самоучка просто взял грубый железный механизм из глубоких шахт и изящно приспособил его для обычного домашнего быта, где до такого совмещения технологий еще никто не додумался.

— Мистер Радд, — медленно проговорила я, — а если поставить такой же лепесток не только на пар, но и на воду? На трубу, что от бака идет вниз, к ванне. Чтобы вода шла только вниз и никогда не поднималась обратно по трубе, что бы там ни случилось в баке?

Радд замер. Карандаш повис над бумагой. Он поглядел на меня сначала с подозрением, потом с ревнивым изумлением мастера, который услышал дельную мысль из неожиданных уст и злится, что не додумался сам.

— А ведь верно, — пробормотал он. — Черт меня раздери, миледи, верно. Поставить по такому лепестку на каждом колене, и вода у вас потечет, куда велено. — Он схватил карандаш и принялся черкать, бормоча себе под нос. — На холодную линию, на горячую, на слив… И тогда мне без надобности тот вентиль, что я хотел на ночь вручную закрывать от мороза, оно само…

Он оборвал себя на полуслове, поднял на меня глаза, и в них впервые за все наше знакомство не было ни тени всегдашнего недовольства.

— Откуда вы это знаете, миледи? — спросил он прямо, без обиняков. — Это не дамское знание и не книжное.

— Я много думала о воде, мистер Радд. Больше, чем вы можете вообразить. И видела достаточно, чтобы знать: ваша заслонка — это великая вещь. Гораздо большая, чем кажется. Запатентуйте ее, как закончим с домом. И титан, и заслонку.

— Кто ж даст патент на лепесток для купальни, — буркнул он, но я видела, что мысль уже засела в нем, как заноза, и не отпустит.

— Дадут, — сказала я твердо. — Поверьте мне, мистер Радд, дадут, и еще спасибо скажут.

Из-за двери раздался знакомый стук трости.

— Что у вас тут за заговор? — Граф, проснувшийся и заскучавший, стоял на пороге, опираясь на набалдашник. — Я слышу слова «бак», «пар» и «рванет». Извольте посвятить меня, иначе я воображу худшее.

— Мистер Радд нашел способ усмирить пар, Артур, — сказала я. — Он догадался поставить на вытяжку рудничный клапан, который выпускает пар наружу и не пускает холодный воздух обратно. И, кажется, сам не вполне понимает, какую важную деталь он только что перенес в быт.

— Лепесток на петельке, и только, — проворчал Радд.

— Покажите, — велел граф и, к моему изумлению, уселся возле инженера и склонился над чертежом с живейшим любопытством.

Ужинали мы втроем. Я нарушила обычай, по которому мистеру Радду полагалось столоваться отдельно: после клапана отсылать его на кухню было бы преступлением против здравого смысла. Граф, против ожидания, ничуть не воспротивился — напротив, посадил инженера по правую руку от себя и весь ужин вытягивал из него истории про ланкаширские мануфактуры, про водяные колеса, про хозяев, с которыми Радд переругался, и про машины, которые он им оставил.

Радд, отмякший от хорошего вина и невиданного внимания графа, рассказывал неожиданно складно, и я узнала о нем больше за один ужин, чем за все дни стройки: что вырос он возле прядильной фабрики, что мать его была ткачихой, а грамоте и счету он выучился сам, по украденным у мастера чертежам и запискам, что трех хозяев он бросил оттого, что те жалели денег на доброе железо и ставили дешевое, а он не желал, чтоб его машины калечили людей.

— Дешевый металл, — говорил он, постукивая вилкой по столу, — Лопнет вал на полном ходу и нет человека. Я лучше уйду без жалованья, чем поставлю заведомую дрянь.

— Достойно, — кивал граф, подливая ему вина. — В армии за дрянной порох вешали интендантов. Жаль, на мануфактурах нет такого правила.

После ужина мы, не сговариваясь, перебрались в библиотеку, к камину и картам. Радд в пикет не играл и поначалу отнекивался, но граф усадил его и за полчаса обучил азам, после чего инженер с угрюмой методичностью принялся нас обыгрывать, считая карты так же безошибочно, как считал заклепки. Граф пришел в полный восторг.

— Вот это противник! — гремел он, бросая карты. — Не то что вы, графиня, с вашей снисходительностью к старику. Мистер Радд, оставайтесь в Норфолке. Я буду платить вам сверх жалованья за одни лишь вечера пикета.

— Мне дом достроить надо, ваше сиятельство, — степенно отвечал Радд, забирая очередную взятку. — А там видно будет.

Разошлись мы поздно. Я поднялась к себе, быстро привела себя в порядок и засыпая, успела подумать, что завтра воскресенье и снова придется ехать в холодную церковь, и что надо будет проследить, чтоб граф надел теплое, и на этой хозяйственной мысли уснула.

Утро выдалось ясное и морозное. Стоял конец января — кажется, последнее воскресенье месяца, день памяти какого-то местного святого, особо чтимого в норфолкских приходах, по случаю чего в церкви ждали проповедь подлиннее обыкновенного и сбор пожертвований в пользу приходских вдов. Граф не бунтовал и покорно дал укутать себя в меха и обложить горячими кирпичами, лишь ворчал, что из него делают рождественский пудинг, который несут к столу под колпаком.

Норманнская церковь на пригорке встретила нас перезвоном и стылым полумраком, в котором дыхание прихожан поднималось белесыми облачками. Преподобный мистер Эймс читал долго и проникновенно, певчие старались, граф подпевал вполголоса, изредка косясь на меня с видом узника, отбывающего повинность. После службы, на церковном дворе, повторился знакомый обряд представлений и поклонов, но в этот раз меня уже встречали не как диковину, а почти как свою.

Миссис Дакр, супруга соседа-сквайра, с тремя дочками наперевес, немедленно завладела мною и принялась с настойчивостью, какую дают лишь матримониальные заботы, выспрашивать о лондонских модах и о том, правда ли, что рукава нынче носят короче.

— Так и есть, миссис Дакр, — отвечала я серьезно. — И настолько коротки, что почтенные матроны в Мэйфэре уже ропщут о падении нравов.

— Слышали, девочки? — торжествующе обернулась миссис Дакр к дочерям. — Я же говорила!

Глуховатый майор Биркетт, оттеснив дам, осведомился на весь двор, правда ли, что в Лондоне опять болтают о мире с французом, и, не дожидаясь ответа, объявил, что миру этому он не верит. Граф, к которому был, в сущности, обращен этот монолог, согласно покивал и заметил, что в кои-то веки совершенно солидарен с майором.

Сквайр Дакр улучил минуту и, отведя графа в сторонку, завел с ним вполголоса какой-то разговор, в котором я уловила слова «канал», «баржи» и «к лету». Слух о том, что новая графиня затевает оживить мертвую воду, уже расползся по округе, и местные землевладельцы, прикинув собственную выгоду от дешевого водного пути, смотрели на меня теперь с интересом куда более живым, чем диктовало бы простое любопытство.

Выторгованные приличиями полчаса я отмерила графу с точностью аптекаря и, заметив, что нос его опасно покраснел, а сам он начал чаще обыкновенного опираться на трость, решительно увлекла его к карете, раскланявшись с прихожанами. Обратной дорогой Артур дремал, привалившись к меховой полости, и я с нежностью, какой сама от себя не ждала, смотрела на этого несносного, упрямого старика и думала, что, пожалуй, привязалась к нему сильнее, чем входило в мои планы.

Карета прошуршала по гравию и встала у крыльца Хавершем-холла. Дым над восточным крылом, я отметила с облегчением, стал реже — должно быть, Радд перенес часть костров дальше по траншее. Лакей откинул подножку, помог графу сойти, и мы поднялись по стертым ступеням в теплый холл.

Фентон ждал нас внутри. И уже по тому, как он стоял — слишком прямо, с лицом более непроницаемым, чем обыкновенно, словно ему стоило труда удерживать на нем свою всегдашнюю невозмутимость, — я поняла, что в наше отсутствие что-то случилось.

— Милорд, — произнес дворецкий, и в его голосе мне почудилась едва уловимая запинка, та крохотная трещина, какую дает даже самый вышколенный слуга, когда не знает, как доложить о небывалом. — Миледи. В ваше отсутствие прибыли… посетители. Я взял на себя смелость проводить их в малую гостиную и распорядился подать чаю.

Граф, разматывавший шарф, замер.

— Посетители? — переспросил он. — Какие еще посетители в воскресенье, Фентон? Я никого не жду.

Дворецкий помедлил долю секунды, и эта доля секунды сказала мне больше, чем сказали бы любые слова.

— Полагаю, милорд, — выговорил он наконец, отводя глаза, чего за много лет безупречной службы, как я подозревала, с ним не случалось ни разу, — будет лучше, если вы увидите сами.

В малую гостиную граф вошел первым; я проследовала за ним и едва не натолкнулась на его спину — Артур остановился неожиданно резко. Шагнув в сторону, я увидела молодую женщину, сидевшую на самом краю дивана. Ей было около тридцати; в иное время ее, должно быть, сочли бы миловидной, но теперь лицо ее хранило пугающую, восковую бледность, а у висков и под глазами кожа отливала синевой, какая бывает на снятом молоке. Темное дорожное платье висело на ее исхудавшем теле слишком свободно. Она держала на коленях руки в потертых перчатках и при нашем появлении медленно, с видимым трудом поднялась.

Рядом с ней, прижавшись к ее боку и вцепившись обеими ручонками в складки юбки, стоял мальчик. Ребенку было года четыре или пять. Темные, чуть вьющиеся волосы, квадратный подбородок, высокий лоб и эти глаза — светлые, прозрачные, глядящие на чужих людей в упор, без тени детского страха или заискивания. Этот самый подбородок, этот разрез глаз я каждый день видела в длинной галерее, на потемневших полотнах трех столетий, и в особенности на одном — на портрете покойного старого графа, отца Артура. Передо мной стоял Хавершем. Хавершем до последней черточки, до того фамильного упрямства в линии рта, какое невозможно подделать.

Граф не произнес ни слова. Он стоял, тяжело опершись на набалдашник трости, и смотрел на ребенка так, словно на его глазах оживал писаный маслом призрак.

Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Поняв, что ни хозяин дома, застывший точно изваяние, ни его незваная гостья не в силах прервать эту паузу, я сделала шаг вперед.

— Я графиня Хавершем, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее. — А это граф Хавершем. С кем имею честь говорить?

Женщина выпрямилась, держась рукой за резную спинку дивана, и я заметила, какого огромного усилия стоило ей это простое движение. Мальчик тут же переместился, не выпуская материнской юбки, и спрятался за ее спиной, настороженно выглядывая оттуда.

— Меня зовут Берит, миледи, — отозвалась она. Голос ее был тих, с легкой, едва уловимой певучестью, изобличавшей чужестранку. — Берит Хавершем, в девичестве Ольсен. Я… я была супругой Чарльза Хавершема. — Она перевела дыхание, и добавила, глядя теперь прямо на графа: — Его законной, венчанной женой, милорд. По всем правилам и законам. А это Эдмунд. Ваш внук.

Трость в руке Артура едва заметно дрогнула.

— Чарльз мертв, — выговорил он наконец, и его голос прозвучал сухо. — Мой сын погиб пять лет назад. Вместе со всем грузом и командой.

— Чарльз скончался прошлой зимой, милорд, — ответила Берит, не отводя прямого взгляда. — В Филадельфии. От воспаления легких, в неоплаченных комнатах. Я схоронила его… у меня есть бумаги, подтверждающие мои слова.

Она наклонилась к стоявшему у ее ног дорожному баулу, потертому и покрытому дорожной пылью, и извлекла плоский кожаный футляр, перевязанный шнуром. Руки ее заметно дрожали, пока она развязывала узел. Достав несколько сложенных листов, она протянула их — не графу, а мне, с поразительным чутьем угадав, кто в этой комнате сейчас способен на трезвое суждение.

Я приняла документы. Граф не шелохнулся, все так же неотрывно глядя на мальчика, и я принялась разбирать записи сама.

Брачное свидетельство, выданное в церкви Святого Петра в Филадельфии, в девяносто шестом году: Чарльз Эдвард Хавершем, джентльмен, и Берит Ольсен, девица. Свидетельство о крещении мальчика, заверенное там же, год девяносто седьмой: Эдмунд Артур Хавершем. Свидетельство о погребении, датированное прошлой зимой, и несколько писем. Я бегло проглядела верхнее из них: «Милорд и дражайший отец…», «прискорбное недоразумение с векселями…», «как только дела мои в Америке поправятся…». Чернила выцвели, плотная бумага обтрепалась на сгибах от частого перечитывания.

Я подняла глаза. Граф наконец оторвался от созерцания мальчика и посмотрел на меня — и в этом единственном коротком взгляде было столько растерянности и немого вопроса, что у меня сжалось сердце. Он спрашивал. Он, переживший три войны, смену кабинетов министров и собственную дурную славу, человек, перед чьим ледяным поклоном трепетали лондонские гостиные, — он безмолвно просил у меня решения.

— Артур, — сказала я негромко, ободряюще ему улыбнувшись, — наши гости с дороги и, должно быть, совершенно лишены сил. Мальчику необходим покой.

Я повернулась к дверям, где в ту же секунду бесшумно возник дворецкий.

— Фентон. Прикажите приготовить комнаты для миссис Хавершем и для юного мистера Эдмунда. Теплые покои в южном крыле, непременно смежные, чтобы мать и сын были рядом. И подыщите среди прислуги толкового, надежного человека, которого можно приставить к молодому господину.

— Сию минуту, миледи.

Я снова повернулась к Берит и встретила ее взгляд. Она смотрела на меня так, как смотрят на внезапное спасение, в которое еще боятся поверить.

— Благодарю вас, миледи, — проговорила она тихо. — Чарльз всегда говорил, что милорд никогда нас не примет. Я бы и сама не осмелилась явиться в Норфолк, но… мистера Сандерса не оказалось в Лондоне. Они с моим мужем вели общие дела в Филадельфии, их связывала тесная дружба, и Чарльз во всем ему доверял. Он наказывал мне в случае беды идти только к нему. Я поехала в Роксбери-холл — этот адрес значился на конвертах писем к мужу, — но дворецкий объявил, что господин Сандерс в отъезде. Мои средства подошли к концу, идти мне было больше не к кому, и я решилась… я надеялась, что…

— Сядьте уже, вы едва стоите, — прервал ее граф.

Берит благодарно кивнула и опустилась обратно на диван, и я заметила, с каким облегчением ее тело приняло опору. Эдмунд тотчас вскарабкался к ней под бок. Граф медленно прошел к креслу напротив, опустился в него и, не сводя с мальчика тяжелого взгляда, заговорил — не сразу, словно слова давались ему с трудом.

— Расскажите мне о моем сыне, миссис Хавершем. Пять лет я пребывал в уверенности, что он нашел упокоение на дне океана. Теперь выясняется, что все это время он был жив, но не счел нужным известить меня хотя бы строкой. Расскажите все.

Берит помолчала, собираясь с силами. Затем мягко коснулась плеча сына.

— Эдмунд, посмотри, в окно. Полагаю, там как раз закладывают лошадей.

Мальчик послушно соскользнул с подушек, подошел к высокому переплету окна и прижался лбом к стеклу. Берит проводила его долгим взглядом и заговорила бесцветным, выгоревшим голосом, каким люди рассказывают о несчастьях, которые давно сделались их привычным бременем.

— Чарльз неизменно находился в плену больших надежд, милорд, — произнесла она. — Его ум вечно занимали новые предприятия, от которых мы со дня на день должны были составить состояние. То были подряды, то крупные торговые сделки в портах, то земли. Не думайте, прошу вас, что он был праздным человеком — Чарльз вел обширную переписку, постоянно искал связи, говорил чрезвычайно убедительно и сам до последнего слова верил в собственный успех. Но удача оставляла его. Стоило одному делу потерпеть крах, как он с прежним жаром брался за другое, еще более грандиозное, и снова нес убытки. Под конец мы были вынуждены постоянно менять жилье, скрываясь от кредиторов.

Она сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание.

— Мой отец к тому времени скончался, его контора ушла за долги, и помощи нам ждать было не от кого. Прошлой зимой Чарльз занемог, началась лихорадка, и через три недели его не стало. Я похоронила мужа на то последнее, что у меня оставалось. Нам с Эдмундом достались лишь его обязательства. Распродав остатки нашего имущества, я выручила сумму, которой едва хватило на два места на торговом судне и на дилижанс до Лондона, Роксбери-холла и… Норфолка. У меня более ничего нет, милорд. Только мальчик и эти документы.

У окна Эдмунд, не дождавшись кареты, потерял интерес и, повернувшись, неспешно побрел обратно к матери, на ходу зевая и кулачками протирая глаза.

Граф хранил молчание. Наконец он медленно, с видимым усилием поднялся, опираясь на набалдашник трости, тоже подошел к окну и застыл к нам спиной, устремив взор на парк.

Когда он обернулся, лицо его вновь обрело выражение ледяной непроницаемости, и лишь морщины у рта прорезались глубже обыкновенного.

— Эти бумаги будут подвергнуты надлежащей проверке, миссис… — произнес он, глядя на мальчика, который уже снова устраивался на диване возле матери. — И если подлинность их подтвердится… мальчик займет в этом доме то место, какое принадлежит ему по праву рождения.

— Я… я не смею просить, милорд.

Я видела, что силы окончательно оставляют ее, а ребенок едва держится от усталости, и проговорила, прерывая затянувшийся допрос:

— Миссис Хавершем, покои в южном крыле просторны, но их только начали протапливать, и потребуется время, чтобы выгнать оттуда сырость. Я прошу вас и вашего сына спуститься с нами к обеду.

Берит растерянно взглянула на меня, а затем на сонного Эдмунда:

— Благодарю вас, миледи, но… Эдмунд еще слишком мал для общего стола. Я бы не хотела нарушать приличия вашего дома.

— В Хавершем-холле приличия не пострадают от проявления простого гостеприимства, — мягко, но не допускающим возражений тоном отозвалась я. — И сегодня они требуют лишь одного: чтобы утомленный дорогой ребенок был сыт и согрет. Отложим строгости до завтрашнего дня.

Я распорядилась подать обед в малую столовую раньше обыкновенного и накрыть стол на пятерых. Когда четверть часа спустя мы перешли в столовую, Фентон уже разливал суп. Мистер Радд, спустившийся из своей чертежной с пальцами, потемневшими от графита, замер на пороге при виде незнакомцев, но граф коротким кивком указал ему на его привычное место, и инженер, сдержанно поклонившись, сел за стол.

Обед вышел тягостный. Граф молчал, почти не притрагиваясь к перепелкам, и все смотрел на внука — украдкой, исподлобья, словно боялся неосторожным движением разрушить это наваждение. Берит сидела безупречно прямо, но ела мало и через силу. К перемене блюд она и вовсе перестала есть, лишь бесцельно ломала тонкими пальцами хлеб. На бледных скулах ее проступил нездоровый, лихорадочный румянец, дыхание было частым и поверхностным, словно глубокий вдох причинял ей физическое страдание.

Бремя беседы пришлось взять на себя нам с Раддом. Инженер, чуткий к механизмам и совершенно глухой к тонкостям светских драм, инстинктивно почувствовал неловкость общего молчания и со свойственной ему прямотой поспешил заполнить пустоту разговором о делах.

— А мы решили, миледи, на вытяжной трубе ставить тот самый лепесток, — объявил он, принимаясь за говядину. — Я еще раз все пересчитал перед обедом. Выйдет надежно.

— Прекрасно, мистер Радд, — отозвалась я с живостью большей, чем заслуживал разговор о водопроводе. — А остаток грунта под линии уже прогрелся?

— Еще дня два, и можно пускать людей с лопатами. — Он повернулся к графу с простотой, которую Артур прощал ему одному в этом графстве. — Ваше сиятельство, я тут придумал еще одну штуку для слива. Если тот же лепесток закрепить иначе…

Он принялся объяснять, чертя в воздухе пальцем траекторию течения воды, и граф, к моему облегчению, ухватился за эту нить. Он стал переспрашивать, заворчал, принялся спорить, и за привычной перебранкой о чугуне и давлении тягостное оцепенение рассеялось.

Мальчик меж тем совсем ослабел от усталости. Разморенный теплом столовой и сытостью после многих дней пути, он склонял голову все ниже; ложка выскользнула из его пальцев и со звоном упала на фарфор. Эдмунд встрепенулся, обвел нас туманным со сна взором и вдруг, не разобрав спросонья, к кому идти, сполз со стула и, доверчиво прижавшись лбом к моему локтю, замер.

Берит порывисто приподнялась, побледнев еще сильнее:

— Эдмунд, вернись, ты мешаешь ее сиятельству…

— Оставьте его, миссис Хавершем, — мягко проговорила я и, отложив приборы, придержала засыпающего ребенка за плечо, не давая ему упасть. Спустя минуту мальчик окончательно обмяк под моей рукой, уткнувшись носом в сукно моего рукава. Мне пришлось сделать знак лакею, чтобы тот принял спящего ребенка и унес его наверх, в приготовленные покои.

Берит поднялась вслед за слугой. Она едва держалась на ногах, ее покачивало от усталости, но она нашла в себе силы отвесить нам с графом исполненный достоинства поклон.

— Простите нам это беспокойство, милорд, миледи, — едва слышно произнесла она. — И благодарю вас за вашу милость. С вашего позволения, я поднимусь вместе с сыном.

— Ступайте, миссис Хавершем, — отозвался граф, и в его голосе впервые за весь обед прозвучало нечто похожее на заботу. — Отдыхайте. Фентон проследит, чтобы вам принесли все необходимое.

Когда за миссис Хавершем закрылась дверь, в малой столовой сделалось так тихо, что стал слышен ровный гул пламени в камине. Мистер Радд, переведя взгляд с графа на меня, молча вернулся к своей тарелке; его присутствие более не тяготило нас, ибо каждый понимал, что общая трапеза окончена.

Вскоре мы с Артуром перешли в кабинет. Там граф не занял своего привычного кресла. Он долго стоял у камина, опершись рукой о мраморную полку и устремив тяжелый взор на угли. Я ждала, не нарушая его уединения. Наконец, не оборачиваясь, он произнес:

— Полагаю, Катрин, я оказался в весьма затруднительном положении перед вами. Наш уговор…

— Наш уговор, Артур, не предполагал вмешательства провидения, — мягко перебила я. — Вы ни в чем не виноваты.

— Не лукавьте, Катрин. — Он повернулся, и в его прищуре снова блеснула прежняя холодная искра. — Вы прекрасно понимаете, о чем я. В нашем соглашении, был один весьма недвусмысленный пункт касательно наследника и тех свободных от майората земель, что должны отойти вам после рождения ребенка. Но сегодня в мою гостиную входит дитя… дитя, чье лицо спорит с портретами в галерее… — Он посмотрел на меня в упор. — Вы вправе пересмотреть любые условия. Если ваш поверенный мистер Финч сочтет наши соглашения ущемленными, мой поверенный примет его завтра же. Я не привык отступаться от обязательств лишь оттого, что переменился ветер.

Я выдержала его взгляд, позволив себе легкую улыбку.

— Артур, у меня нет причин для недовольства. Тех земель, что уже перешли под мое начало, более чем достаточно для моих скромных дел.

Граф приподнял бровь:

— Вы поразительно великодушны, графиня.

— Я просто предпочитаю смотреть на вещи трезво. А что до наследника… Пока у вас не было этого мальчика, ваш любезный кузен Уолт примерял в мыслях графскую корону. А теперь? Теперь между ним и Хавершем-холлом встал четырехлетний ребенок. Столько лет упований и все пошло прахом из-за одного визита.

Граф медленно опустился в свое кресло. Напряжение, сковывавшее его с самого приезда мальчика, наконец отпустило, и он довольно фыркнул, качнув головой:

— Чудовищная женщина. Я говорю с ней о крахе фамильных планов, а она первым делом думает о том, как уязвлен мой кузен. Я ждал от вас упреков, а вы уже выстраиваете оборону.

— Одно другому не мешает, — ответила я, взяв в руки колоду карт. — Я искренне рада за вас, Артур. У вас есть внук. А то, что я при этом не падаю в обморок и пытаюсь заглянуть на шаг вперед… Что ж, жизнь — суровый учитель, а я прилежная ученица.

Он усмехнулся, и в этой усмешке появился прежний язвительный граф:

— Сходства, признаться, довольно, чтобы напугать Уолта до колик. Я знаю, что бы сказал мистер Финч: бумаги из Филадельфии могут быть фальшивкой, на богатый майорат всегда слетаются стервятники. Запрос за океан я пошлю, я еще не выжил из ума. Но я… я смотрел на этого мальчишку, Катрин, и видел покойного отца.

— И все же запрос необходим, — сказала я твердо. — И не ради ваших сомнений, Артур, а ради самого мальчика. Если ваш кузен Уолт вздумает поставить под сомнение его происхождение, у нас на руках было бы нечто более весомое, чем фамильный разрез глаз. Бумаги, Артур. Нам нужны безупречные свидетельства.

— Будь по-вашему, фельдмаршал, — вздохнул он. — Я отправлю в Филадельфию надежного человека — пусть на месте проверит церковные книги, поднимет записи и расспросит тех, кто знал Чарльза.

— Да, так будет разумнее всего, — согласилась я.

Имя Сандерса не шло у меня из головы. Чарльз искал счастья за океаном и надо же было ему сойтись именно с Генри Сандерсом, человеком, к которому я и без того присматривалась с крайним предубеждением. То, что Сандерс делил дела и дружбу с покойным Хавершемом, заставляло взглянуть на его американскую деятельность под совершенно иным углом. Если его коммерция была лишь ширмой для вещей куда более опасных, мне необходимо было знать об этом. Я приняла решение: вслед за человеком графа в Америку отправится и мой собственный.

Мы помолчали. Огонь оседал в камине, подергиваясь седым пеплом, и кабинет медленно погружался в полумрак. Не желая нарушать воцарившееся спокойствие, я тихо покинула комнату, оставив графа наедине с его мыслями.

В коридоре меня ожидал Фентон.

— Фентон, — обратилась я к нему вполголоса, — присмотрите за его сиятельством.

— Будет исполнено, миледи.

— Как устроились наши гости?

— Миссис Хавершем и молодой джентльмен заснули, — так же тихо отозвался дворецкий.

— Хорошо. Благодарю вас, Фентон.

Я поднялась к себе, в малый кабинет восточного крыла, и немедленно взялась за перо, чтобы написать доктору Моррису.

Мне было необходимо узнать истинное положение дел касательно Берит. Приметы, замеченные мною: болезненная бледность, синева губ, лихорадочный румянец, складывались в весьма тревожную картину. Я сочла за благо как можно скорее доверить свои опасения человеку сведущему и написала доктору без обиняков: «В Хавершем-холл прибыла молодая дама, чье здоровье внушает мне серьезные опасения, а потому я прошу его приехать в поместье при первой же возможности и осмотреть ее».

Поставив последнюю точку, я отложила перо и запечатала письмо к доктору, чтобы отправить его с утренней почтой. В ту же минуту вошел Фентон с подносом.

— Его сиятельство уснул в кресле у камина, миледи, — доложил он, наливая чай. — Я счел нужным укрыть его пледом и не стал тревожить.

— Благодарю вас, Фентон, — кивнула я с облегчением. Сон сейчас был для Артура куда полезнее любого общества.

Оставшись одна, я не торопясь выпила чай и занялась разбором бесконечных писем, скопившихся на краю стола: хозяйственные счета, запросы от управляющего и светские записки требовали ответов. Эта рутина помогла немного отвлечься от дневных потрясений.

Покончив наконец с почтой, я решила взглянуть, как продвигаются дела в восточном крыле. Там мистер Радд как раз трудился над обустройством будущей купальни. Мы провели больше часа за чертежами, рассчитывая, как именно лягут трубы и как наладить подачу горячей воды из бойлера. За этими спорами и вычислениями время до ужина пролетело незаметно, и когда слуги начали зажигать свечи в коридорах, я отправилась переодеться к столу.

Берит и мальчик к ужину не спустились, передав через Фентона скромную просьбу позволить им остаться в своих покоях. Это было к лучшему — Артуру требовалось время, чтобы прийти в себя. В итоге в столовой мы были втроем — граф, мистер Радд и я.

К вечеру Артур, успевший отдохнуть в кабинете, заметно ободрился. Привычный порядок вещей и домашняя обстановка постепенно вернули ему обычное расположение духа. За ужином он был почти прежним — ворчал на жесткую говядину, спорил с инженером о чугунном литье и то и дело пускал в ход свои привычные шпильки. Когда со стола убрали, мы, следуя нашей традиции, сели за пикет. Я вела игру с величайшим вниманием, намерено занимая его ум, чтобы не позволить мыслям Артура вновь вернуться к южному крылу, где теперь спал маленький мальчик.

Карты ложились одна за другой, свечи оплывали, и за игрой Артур немного оживился. Он сосредоточенно хмурился над сбросом, досадовал, когда не шла масть, и торжествовал, объявляя очередную старшую комбинацию. Я нарочно играла чуть хуже, чем могла, чтобы уступить ему это маленькое торжество.

— А ведь я снова обыграл вас, графиня, — объявил он наконец, бросая карты на стол с усталым удовлетворением. — Право, не пойму, зачем вы вообще садитесь со мной за стол.

— Затем, Артур, что больше вам не на ком оттачивать ваше остроумие, — отозвалась я, собирая колоду.

Он коротко рассмеялся — впервые за весь этот долгий день, — и этот смех был для меня лучше любого выигрыша.

Дорогие читатели!

Спасибо всем, кто подхватил этот веселый флешмоб. Признаюсь, читала с улыбкой и с большим удовольствием.

Ну а теперь отпуск закончился. Пора возвращать Катрин в Англию 1802 года, пока она окончательно не улетела на Сириус ;)

Всем приятного чтения!

— С благополучным прибытием, миледи. — Фентон принял мой редингот и, не дожидаясь расспросов, доложил: — Обязан сообщить: три дня назад с миссис Хавершем случилось несчастье. Спускаясь с сыном по парадной лестнице, она лишилась чувств и упала. По счастью, всё обошлось: до подножия оставалось не более двух ступеней. Мастер Эдмунд не пострадал вовсе, миссис Хавершем отделалась легкими ушибами. Доктор Моррис осмотрел обоих незамедлительно.

У меня перехватило дыхание за те несколько секунд, что длился этот доклад. Она решилась выйти, и у неё не достало сил даже на лестницу.

— Как граф?

— Его сиятельство в добром здравии, миледи. Поднялся рано и уехал к сквайру Дакру — какие-то дела касательно весенних работ. К ужину обещал вернуться.

— А где доктор Моррис?

— На кухне, миледи. Младшая помощница кухарки обожгла руку о противень, и доктор пожелал заняться ею сам. — В голосе Фентона проскользнуло сдержанное одобрение: врач, который лечит судомоек, изрядно вырос в его глазах.

— Хорошо. Я приведу себя в порядок с дороги. Велите подать лёгкий обед в малую столовую для меня и для доктора, если он ещё не обедал. И передайте ему, что я жду его там.

У себя в комнате, пока Джейн помогала мне сменить дорожное платье и приводила в порядок волосы, я выслушала остальные новости — те, что не входят в доклад дворецкого, но без которых не понять, чем жил дом.

— Мальчик всё такой же дикий, миледи, — рассказывала Джейн, орудуя щёткой. — Милорд его третьего дня звал на конюшню, а тот спрятался от него и молчит. Так и не пошёл. Милорд после того был мрачнее тучи, за обедом отчитал лакея ни за что.

— А падение? Расскажи, как это случилось.

— Да как, миледи… Миссис Хавершем, видать, надумала пройтись — мальчик извёлся сидеть при ней взаперти, скучно ему, дитя ведь. Вот она и решилась, повела его вниз, погулять по галерее. А на лестнице ноги и подвели. Хорошо, она за перила успела схватиться, а то бы… — Джейн прижала руку к груди. — Она, когда падала, мальчика за собой потянула — за руку ведь держала. Обошлось, миледи, честное слово, обошлось: две ступеньки всего оставалось. Он даже не заплакал сперва, а вот как мать поднять не смогли сразу, тут уж в голос.

— Кто их нашёл?

— Джем услыхал, он в холле был. Позвал людей, доктор тут же прибежал. Миссис Хавершем в постель отнесли, доктор при ней до ночи сидел.

Я поблагодарила её, велела подать мне теплую накидку и спустилась в малую столовую, где меня уже ждал Моррис.

За обедом он рассказал мне всё без утайки, как повелось между нами.

— Падение само по себе обошлось, миледи, — ушибы, ничего худого. Тревогу внушает то, что оно случилось. Она поднялась и пошла, поскольку почувствовала прилив сил, — наперстянка подарила ей несколько хороших дней, и она приняла их за выздоровление. Но её сердце больше не прощает подобных усилий. Лестница в два пролета, и оно отказало ей прямо на ступенях. — Он покачал головой. — Я виню себя: следовало предупредить её строже. Пациенты её склада всегда переоценивают временное облегчение.

— Что теперь?

— Теперь — строжайший постельный режим, и надолго. После этого случая ей заметно хуже: приступы участились, по ночам она почти не спит, полусидя в подушках — лежать она не может вовсе. Я увеличил дозу капель до предела, за который не перешагну: наперстянка — средство, которое лечит каплей, а убивает ложкой. — Он посмотрел на меня прямо. — Буду откровенен, миледи, поскольку вы не из тех, кого нужно щадить. Запас её сил куда меньше, чем я полагал до вашего отъезда. Речь идет уже не о месяцах.

Я отставила чашку. Аппетит, и без того слабый после дороги, пропал вовсе.

— Она знает?

— Она умная женщина, миледи…

После обеда я поднялась в южное крыло. Берит полулежала на высоко взбитых подушках, и при виде её я поняла, что имел в виду Моррис: за десять дней она истаяла так, будто прошёл год.

— Миледи. Вы вернулись. — Она попыталась приподняться; я жестом остановила её и села рядом.

— Лежите. Я слышала, вы тут без меня танцевали на лестницах.

Тень улыбки тронула её губы.

— Один раз. И, боюсь, последний: доктор Моррис прочёл мне проповедь, какой я не слышала и в церкви… Простите меня. Я перепугала весь дом… и Эдмунда.

— Эдмунд, насколько мне докладывали, выказал похвальную твердость духа.

Мальчик был тут же — он сидел в глубоком кресле у окна, подобрав ноги и обхватив колени. Он поглядывал на меня исподлобья, сердито сощурившись, — и до того походил в эту минуту на Артура, что я едва не рассмеялась: та же складка у бровей, тот же взгляд, каким граф обычно встречал неугодных ему гостей.

Я не стала заговаривать с ним — слишком рано. Вместо этого я повернулась к Берит и завела разговор о самых простых вещах: каково ей спится, хорош ли бульон, не дует ли от окна. Затем, незаметно, мы перешли к воспоминаниям о Филадельфии.

— Расскажите мне про ваш прежний дом. Я слышала, за океаном строят из дерева и красят стены в белый — это правда?

— Так и есть, миледи. — Она заметно оживилась. — Наш дом стоял на Второй улице: белый, с зелеными ставнями и тяжелым медным молотком у двери. Чарльз нарочно выписал этот молоток из Англии — утверждал, что без хорошей английской меди дом не выглядит респектабельным… Первые годы мы жили на широкую ногу. Он снимал целый этаж, держал собственный выезд, по четвергам у нас обедали его знакомые из порта и торговой конторы. У меня служили две девушки-ирландки, Кэти и Мойра, и приходящая кухарка.

— И вы, полагаю, прекрасно справились бы и без их помощи.

— Справлялась бы. — Она чуть усмехнулась. — Я выросла в доме, где хозяйка сама считала бельё, миледи, у нас в Дании иначе не водится. Чарльза это сердило. Он говорил: ты жена джентльмена, должна держать стол, как держат жёны компаньонов. Я держала. Только серебро всё равно пересчитывала сама, тайком от него, — Кэти была добрая девушка, но считала, что у богатых не убудет.

— А после?

— После девушек стало не на что содержать. — Она произнесла это ровно, без жалобы, как говорят о перемене погоды. — Сперва пришлось рассчитать Мойру, затем кухарку, а под конец и Кэти. Последние два года я вела все хозяйство одна. Впрочем, оно и к лучшему вышло: когда руки постоянно заняты делом, остается меньше времени на невеселые мысли. — Она перевела дыхание; долгие речи давались ей с видимым трудом, но она упрямо договорила: — Знаете, что странно, миледи? По дому на Второй улице я не тоскую. А вот по рынку скучаю. У нас на Маркет-стрит был крытый рынок, длинный, на целый квартал, — зимой туда свозили устриц бочками, и мясник по фамилии Хоб всегда придерживал для меня мозговые кости на бульон… Глупо, верно?

— Ничуть не глупо, — возразила я. — Мясник, который проявляет к вам подобное внимание, стоит десятка графских замков. Я владею мясным делом в Саутуорке и цену хорошему мастеру знаю.

Во время беседы я достала из кармана платья записную книжку и вырвала чистый листок. Пальцы вспомнили прежние движения сами: точный сгиб вдоль, углы к середине, еще раз углы, и длинные крылья. Где-то бесконечно далеко отсюда, в прошлой жизни, меня учил этому дед — на кухне, складывая тетрадные листочки. Наши бумажные самолетики летали через всю комнату и неизменно опускались то на высокий буфет, то на кухонный стол, то в корзину с пряжей, а бабушка ворчала, что от нас двоих одно разорение и перевод бумаги.

Я разгладила последний шов ногтем, примерилась и пустила самолетик через комнату. Он прочертил плавную дугу, качнулся в воздухе и мягко задел подлокотник кресла, в котором сидел Эдмунд, после чего упал на ковер у самых его ног. Мальчик вздрогнул и уставился на него во все глаза. Я же, как ни в чем не бывало, вернулась к прерванному разговору.

— Кстати, чуть было не забыла, — обратилась я к Берит. — На псарне на прошлой неделе родились щенки. Пятеро, и один из них с приметной белой звездочкой на лбу. Граф Хавершем, насколько мне известно, намеревался подарить его юному Эдмунду. Но после рассудил, что щенок со звездочкой может мальчику и не приглянуться, а в столь серьезном деле выбор должен делать джентльмен. Так что пусть последнее слово остается за Эдмундом — как только он пожелает лично посетить псарню.

Краем глаза я видела, как мальчик медленно, бочком, сполз с кресла. Поднял самолётик. Повертел в руках, заглянул под крылья — искал, должно быть, чем оно летает, — и покосился на меня с новым выражением: настороженность в нём боролась с интересом, и интерес одолевал.

Берит же смотрела на меня с такой глубокой благодарностью, что мне сделалось неловко.

— Миледи, — начала она тихо. — Я давно хотела сказать вам… о Чарльзе. О его делах. Есть вещи, которые вам следовало бы узнать…

Дверь отворилась. На пороге стоял Фентон.

— Прошу простить, миледи. Его сиятельство вернулись от сквайра Дакра и осведомляются о вас.

Берит умолкла и бессильно опустила голову на подушки, словно этот долгий разговор отнял у неё последние силы. Я поднялась и коснулась её руки.

— Отдыхайте. Мы непременно продолжим позже…

Граф ждал меня в кабинете — он всё ещё был в дорожном сюртуке, продрогший, но в отменном расположении духа; визит к Дакру, судя по легкому румянцу, не обошелся без бокала хорошего портвейна.

— А, наш фельдмаршал. Наконец-то. — Он указал мне на кресло напротив. — Дакр шлет вам свой нижайший поклон и горит желанием обсудить перевозки. Прослышал, что вы намерены доставлять кирпич по каналу, и теперь подсчитывает, во что ему обойдется транспортировка зерна. Я заверил его, что вы проявите великодушие и не станете обременять соседа чрезмерными расходами.

— Разумеется, я буду к нему снисходительна, — согласилась я, занимая место. — Как прошла ваша поездка, Артур?

— Куда приятнее, чем мои домашние дела, — проворчал он, и по тому, как стремительно померкло его довольство, я поняла, что мы вернулись к заботе, которая тяготила его все эти дни. — Мальчик так и не пожелал пойти со мной на конюшню, Катрин. Я поднялся к нему в южное крыло, а он забился за кресло и смотрел на меня оттуда, точно дикий зверек. Я стоял посреди комнаты в самом нелепом положении, со шляпой в руках, и уговаривал четырехлетнего ребенка, словно упрямого кредитора. Неслыханная вещь.

— И вы уступили.

— А что мне оставалось — уводить его силой? — Он сердито ударил тростью в ковер. — Должно быть, это выглядело бы на редкость достойно.

— Пригласите его снова, Артур.

— Чтобы он опять спрятался от меня?

— Не спрячется. — Я выдержала его недоверчивый взгляд. — Этого не случится, поверьте моему слову. И вот ещё что: когда вы отправитесь на конюшню, непременно зайдите вместе с ним на псарню. Ребенку в чужом доме необходим привязанный к нему друг, Артур. Взрослые для него пока слишком велики и внушают лишь страх.

Граф долго и пристально смотрел на меня, сощурив глаза, после чего коротко хмыкнул.

— Вы задумали какую-то хитрость, я вижу это по вашему лицу.

— Я всегда руководствуюсь расчетом, Артур.

— Псарня, — повторил он, взвешивая это предложение. — Что ж… Том как раз упоминал, что у старой суки отличный выводок. — Он вдруг отвел взгляд и усмехнулся с мимолетным, почти смущенным видом. — Забавно. Мне и самому пришла в голову эта мысль еще на прошлой неделе. Но я побоялся, что выйдет не лучше, чем с теми оловянными солдатиками.

— И вы были совершенно правы, — ответила я. — Навязанный друг не принесет радости. Но если вы позволите ему выбрать самому… Для джентльмена четырех лет чрезвычайно важно, чтобы его воля уважалась.

— Для джентльмена четырех лет, — с видимым удовольствием повторил граф. — Хорошо. Пусть будет так, завтра же. — Он откинулся на спинку кресла, и суровые складки на его лице разгладились. — Ну а теперь поведайте мне о вашем Бирмингеме. Что сказали жрецы паровой машины? Приняли вас в свой храм или потребовали жертвоприношений?

Я подробно описала нашу поездку — мануфактуру Сохо, непрекращающийся гул, от которого содрогаются стены, молодых Болтона и Уатта и их полуторагодовую очередь. Граф слушал с явным наслаждением, время от времени отпуская язвительные замечания, а при упоминании водяного колеса одобрительно закивал:

— Вот это по-норфолкски. Пар требует затрат, а вода по-прежнему не стоит нам ни единого шиллинга. Дакр, к слову, придерживается тех же старинных взглядов: его дед молол зерно водой, его отец поступал так же, да и сам он… — граф слегка зевнул. — Впрочем, он непременно изложит вам свои соображения лично, и это займет не менее полутора часов. Ступайте, Катрин, вам необходимо отдохнуть после дороги. Увидимся за ужином.

До назначенного часа оставалось еще около двух оборотов стрелки, и я провела это время в своем кабинете, разбирая накопившуюся почту. Десять дней моего отсутствия привели к появлению весьма внушительной стопки корреспонденции. По давней привычке я сортировала письма на три части: дела, счета и частные известия. Последняя папка в этот раз обещала быть наиболее занимательной.

Первым лежало письмо от Шарлотты. Она тепло благодарила за приглашение и извещала, что выедет из Лондона первого марта, если позволят дороги. «Я везу с собой два ящика книг и намерение быть Вам полезной; надеюсь, ни то ни другое не обременит Ваш дом». Я улыбнулась: через неделю в Хавершем-холле прибавится ума и порядка.

Дальше шло послание леди Уилкс. Я налила себе чаю и приступила к чтению с тем чувством, с каким разворачивают свежий номер «Морнинг Пост»: известия у леди Уилкс всегда были составлены по надежному рецепту — одна доля правды на три доли преувеличения.

'…спешу уведомить Вас, дорогая графиня, что светский сезон нынче скуден на скандалы, и мы вынуждены довольствоваться самыми жалкими крохами. Мисс Эмили Стэнхоуп, о чьём итальянском учителе я писала Вам осенью, выдана наконец за старого лорда Стоукли — партия, которую её матушка именует блестящей, а весь остальной Лондон — утешительной. Молодая леди Стоукли на первом же балу имела неосторожность уронить веер подле своего итальянца, но мы в гостиных условились считать это чистой случайностью.

Лорд Честерфилд, лишившийся, как Вы помните, своей знаменитой псарни, ныне расстался и с оранжереей; говорят, его ананасы отошли к зажиточному суконщику вместе с главным садовником, и этот выскочка подаёт их теперь на своих обедах с таким видом, будто сам вырастил плоды.

Банкир Голдсмид давал музыкальный вечер, где собралась половина светского Лондона, а вторая половина теперь сокрушается о своем отсутствии. Из достоверного: барон Хартли распродаёт свои медеплавильные бумаги, и распродаёт спешно, поскольку крайне стеснен в средствах, — об этом шепчутся в Сити куда громче, чем пели у Голдсмида. Если Вам, при Ваших норфолкских начинаниях, надобна медь или закладные на неё, теперь самое время проявить твердость характера и заключить выгодную сделку.

Примите же, дорогая графиня, уверения в моей неизменной привязанности. Остаюсь Вашим преданным другом и искренне скучаю без Вашего общества…'

Я сделала мысленную заметку касательно Хартли — стеснённые продавцы бывают чрезвычайно полезны, а медь мне вскоре понадобится в количествах, о которых леди Уилкс лучше не знать, — и взялась за следующее письмо, узнав на сургуче оттиск кентской конторы брата.

Эдвард писал так же, как и жил, — ровными, аккуратными строками делового человека, у которого любые чувства проходят по ведомости отдельной статьей, скромной, но неизменно точной.

'Дорогая сестра, — писал он. — Пользуюсь случаем уведомить тебя о домашних новостях нашего семейства, полагая, что и в твоем высоком положении ты не сочтешь за труд узнать, как поживает твоя родня.

Лидия с младенцем вернулась наконец к мужу. Она гостила у матушки без малого три месяца, каковой срок для визита после разрешения от бремени представляется мне чрезмерным, о чём я имел неосторожность заявить вслух и немедленно был объявлен человеком бесчувственным. Полагаю, впрочем, что мистер Хейвуд в своем Рочестере успел за эти месяцы отдохнуть душою, ибо принял жену с сыном с радостью, для столь долгой разлуки почти необычайной. Мальчик здоров и весьма криклив.

Матушка пребывает в добром здравии и расположении духа, которое омрачается лишь размышлениями о неблагодарности детей, — впрочем, сии думы ей скорее приятны, поскольку дают обильную пищу её уму. О тебе она говорит теперь не иначе как «моя дочь графиня», и в Мейдстоне об этом осведомлены абсолютно все, включая почтмейстера.

Что до дел: флотское ведомство продлило со мной контракт на поставку холста, в чём, подозреваю, есть немалая доля влияния твоего имени, а потому считаю справедливым уведомить тебя и принести свою благодарность. Если твоим норфолкским предприятиям потребен добрый холст, парусина или упаковочный товар — ты знаешь, что мои цены для тебя всегда будут куда выгоднее рыночных.

Остаюсь твой любящий брат Эдвард'.

Третье письмо было от графини Уэстморленд, и его я прочла дважды — вовсе не из удовольствия.

Внешне оно являло собой само доброжелательство: благосклонные справки о здоровье графа, изысканные комплименты моей энергии, обязательные строки о переменах погоды. Но между строк, как всегда у этой дамы, скрывалось самое важное. Она «почитала долгом истинной дружбы» уведомить меня, что в некоторых лондонских гостиных «повторяют суждения самого дурного тона» касательно моего замужества и моего влияния на графа; что источник этих сплетен «нетрудно угадать среди разочарованной родни Хавершемов»; что моё молчание и долгое отсутствие «дают злым языкам простор, коего они не заслуживают», — и что мне решительно необходимо показаться в свете, дабы «одним лишь появлением развеять то, что только присутствием и уничтожается».

В постскриптуме же — точно вспомнив об этом между делом — графиня выражала надежду, что я «не оставила размышлений» о председательстве в её благотворительном комитете, ибо «место всё ещё ждет ту, чьему характеру оно соразмерно».

Я отложила письмо и некоторое время задумчиво смотрела на угли в камине.

Каждое её слово было правдой и одновременно выверенным ходом в игре. Уолтер, стало быть, перенес войну из Канцлерского суда, где его притязания увязли, в светские гостиные, где так легко увязнуть его противникам. А Уэстморленд одновременно предупреждала меня и вербовала в союзники: приезжайте, покажитесь в свете, а заодно возглавьте мой комитет, и тогда мои гостиные станут вашей крепостью. Любезность и петля в одном послании — ее излюбленный стиль.

Четвёртым лежало письмо Финча, подтверждавшее первую половину моих догадок. Поверенный докладывал: иск мистера Уолтера продвигается со всей возможной медлительностью, его стряпчий испрашивает отсрочку за отсрочкой, из чего следует, что противная сторона намеренно тянет время и копит судебные издержки, «которые её доверитель в скором времени будет не в состоянии оплатить».

«Осмелюсь предположить, миледи, — заключал Финч, — что к Пасхе пыл мистера Хавершема поостынет согласно счетам от его поверенного. Некоторая же словоохотливость мистера Хавершема в лондонских домах, о которой Вы, вероятно, уже осведомлены из иных источников, я склонен рассматривать как признак слабости его позиции».

Пока за окнами окончательно не сгустились сумерки, я успела набросать ответы на те из писем, что требовали немедленного решения. Брату Эдварду я подтвердила готовность обсудить поставку парусины для нужд канала, а Финчу отправила краткое, но предельно ясное предписание: использовать любую законную уловку, дабы затянуть тяжбу и сделать каждый шаг Уолтера в суде как можно более разорительным. Едва я успела поставить печать на последнее послание, как явился Фентон, чтобы объявить, что всё готово к подаче блюд.

За ужином мы с графом оказались вдвоем: Моррис поднялся к Берит, а Радд предпочел остаться у себя над чертежами.

— Дакр приглашал нас обоих отобедать, — сообщил граф, с придирчивым видом изучая содержимое своей тарелки. — В четверг. Ожидаются Биркетты и, если не ошибаюсь, новый викарий из Тетфорда. Я обещал дать ответ после того, как, выражаясь деликатно, узнаю намерения моей супруги.

— Нам стоит поехать, — отозвалась я. — Мне в любом случае необходим его берег под бечевник для канала, а подобные уступки куда легче выторговать за хорошим столом.

— Вот за это я и ценю наш союз, Катрин: вы, должно быть, единственная леди в Англии, которая принимает приглашения ради бечевника. — Он поддел вилкой кусок и нахмурился. — Соус. Опять. Бакстон умудрилась передержать его ровно настолько, чтобы сделать совершенно несъедобным, но не оставить повода для выговора. Это редкий талант, я имею несчастье наблюдать его без малого тридцать лет.

— По-моему, соус вполне сносен.

— На ваш вкус. Вы десять дней питались в придорожных гостиницах… — Он отодвинул соусник. — К слову о Дакрах: старшая мисс Дакр, поговаривают, помолвлена. С тем самым офицером из Норича, из-за которого разгорелся скандал с письмами. Сквайр отправлялся туда с намерением проучить наглеца хлыстом, а вернулся с будущим зятем.

— Миссис Дакр, полагаю, счастлива.

— Миссис Дакр безутешна из-за того, что венчание состоится лишь летом, а приданое заказывают в Нориче, а не в Лондоне. Впрочем, она найдет утешение со второй дочерью. — Граф отхлебнул овсяного отвара — при посторонних он непременно держал бы бокал вина, но наедине со мной давно оставил церемонии — и посмотрел на меня поверх стакана. — Ну а как ваши дела? Фентон доложил мне, будто вы сегодня штурмовали южное крыло.

— Это был не штурм, Артур, а планомерная осада. Крепость пока не думает сдаваться, но гарнизон, кажется, проявил интерес к переговорам.

— Гарнизон, — фыркнул граф. — Гарнизону едва исполнилось четыре года. Что ж, фельдмаршал, посмотрим завтра, чего стоят ваши осадные уловки против моей псарни.

После ужина мы перешли в его кабинет. Фентон расставил свечи, подал колоду и бесшумно удалился. Граф опустился в свое кресло, принялся было тасовать карты и замер, пристально глядя на меня. Он слишком хорошо меня знал, чтобы не заметить, что я пришла с важным известием.

Вместо объяснений я выложила перед ним оба письма — графини Уэстморленд и мистера Финча.

Артур прочел их в полном молчании, очень внимательно; к записке поверенного он вернулся дважды, едва заметно шевеля губами на витиеватых юридических оборотах. Наконец он бросил бумаги на стол и принялся сдавать карты.

— Стало быть, мой любезный кузен принялся разносить сплетни по лондонским домам, — произнес он. — Весьма предсказуемо. Дурная порода: когда не могут укусить в открытую, действуют исподтишка.

— Уэстморленд настаивает, чтобы я вернулась в Лондон и показалась в свете.

— Уэстморленд всегда советует то, что выгодно ей самой. — Граф разобрал свои карты и хмуро взглянул на них. — Хотя в одном с ней нельзя не согласиться: слухам нельзя давать укорениться. Сплетня, оставленная без ответа, через месяц принимается за истину, а через год становится неоспоримым фактом. Мне это слишком хорошо знакомо, Катрин. — Он сбросил карту. — Вопрос лишь в том, когда именно ехать и с чем. Возвращаться, чтобы оправдываться, — недопустимо. Тот, кто оправдывается, уже признает себя виновным. В столицу следует въезжать с победой.

— Значит, мы подождем подходящего момента, — ответила я, забирая взятку. — Тем более что веские доводы уже на подходе: человек, отправленный в Филадельфию, рано или поздно вернется со всеми необходимыми бумагами. Вот тогда мы и нанесем визит.

Граф посмотрел на меня, и в его глазах зажегся недобрый, азартный огонек, который я так хорошо изучила.

— С бумагами, — повторил он. — И с законным наследником Хавершемов. О, я дорого бы дал, чтобы увидеть их лица. — Он удовлетворенно усмехнулся и выложил козырь. — А кузену тем временем пусть Финч продолжает пускать кровь, выставляя счета по гинее за каждое судебное предписание — единственное кровопускание, которое я одобряю.

Мы завершили партию; граф выиграл, приписал этот успех исключительно ясности своего ума и отправился на покой в самом воинственном расположении духа. Я же поднялась к себе, но еще долго стояла у окна, всматриваясь в ночную темноту Норфолка.

— Миссис Хавершем еще не спит, миледи, — тихо проговорила Джейн, возвращаясь в мои покои. — А мальчик уже у себя. Пегги сказала, что он совершенно лишился сил — весь день напролет бегал по комнате за бумажной птицей.

— Хорошо, — кивнула я и, набросив на плечи шаль — в коридорах Хавершем-холла по вечерам было довольно прохладно, — направилась в южное крыло.

Берит действительно бодрствовала. Она полулежала, опираясь на высоко взбитые подушки; на столике у изголовья горела свеча, рядом лежала раскрытая Библия, но по тому, как давно не переворачивалась страница, я заключила, что чтение едва ли занимало ее мысли.

— Миледи? — Она встрепенулась при моем появлении. — Что-нибудь с Эдмундом?

— Все благополучно, мальчик давно спит. Я пришла поговорить о вас — и с вами, если у вас достанет сил выслушать меня.

Я заняла кресло у постели и изложила ей то, что обдумала за ужином.

— Завтра для вас приготовят другие покои, если вы не станете возражать. Малую гостиную в восточном крыле: ее окна выходят на южную сторону, в парк, и там имеется дверь, ведущая прямо на террасу. Правила приличия не велят занимать спальни на первом этаже, — но нам с вами, полагаю, простительно поставить удобство выше условностей света. Оттуда вам не придется одолевать лестницы: всего несколько шагов, и вы в саду. Доктор Моррис не имеет ничего против неспешных прогулок, как только потеплеет, но он решительно возражает против ступеней.

Берит молчала так долго, что я испугалась, не дурно ли ей. Однако она лишь пристально смотрела на меня, и в колеблющемся пламени свечи ее глаза лихорадочно блестели.

— Комната с выходом в парк, — повторила она наконец едва слышно. — Миледи, я не смела и надеяться на подобное…

— Вот и прекрасно. — Я положила на край одеяла стопку книг, принесенных с собой. — И вот еще, чтобы вам было чем занять долгие часы. «Белинда» мисс Эджуорт — ее сейчас читает весь Лондон. «Робинзон Крузо» с прекрасными гравюрами — этот том, пожалуй, предназначается не столько вам, сколько для чтения вслух одному юному джентльмену. И «Векфильдский священник» — на случай, если первые две истории вам наскучат.

Берит бережно коснулась верхнего тома, проведя ладонью по кожаному переплету так, словно гладила живое существо.

— «Векфильдского священника» отец читал нам по-датски, — тихо произнесла она. — По воскресеньям, после вечерней службы. Он говорил: «Вот книга, где несчастья обрушиваются на людей столь же несправедливо, как и в жизни, но завершается все куда счастливее, нежели в земной юдоли, — потому ее и должно читать…» — Она подняла на меня глаза. — Благодарю вас, миледи.

Я выждала, пока она уложит книги возле себя, и заговорила вновь, не придавая своему голосу излишней значимости:

— Днем вы упомянули о делах вашего покойного мужа. Если у вас найдутся силы — я готова слушать.

Она глубже откинулась на подушки и некоторое время дышала — медленно и сосредоточенно, как дышат люди, привыкшие беречь каждый вздох. Затем она заговорила:

— Однажды я проходила мимо кабинета Чарльза и услышала спор. Гость его говорил тихо, я не смогла разобрать ни слова, но Чарльз кричал. Он кричал, что он не мальчишка, чтобы его обкрадывали, что он отлично знает размер своей доли и что без него, — она запнулась, подбирая точные слова, — что без его участия все это предприятие не стоило бы и фартинга… И если плата не будет увеличена, он… он вернется в Англию и потянет за собой на дно всех остальных.

— Вы видели этого человека?

— Лишь со спины, когда он уходил. Дорожный плащ из очень дорогого сукна. — Она перевела дух. — А когда Чарльза не стало и в дом явились кредиторы, я разбирала его бумаги. На самом дне его конторки, под потайной доской, я обнаружила пачку писем.

— От кого они?

— В том и дело, миледи, что подписи там нет. Ни на одном из них. Почерк везде один и тот же, а даты разнятся — я насчитала одиннадцать писем за шесть лет. Но обращение во всех одинаково: «любезный кузен».

Я сидела не шевелясь. В камине с тихим шорохом осел уголь, и этот звук показался мне неестественно громким в безмолвии ночи.

— В письмах обсуждаются корабли, пошлины, доли в прибыли, — продолжала Берит. — Груз везде именуется «товаром известного вам свойства», и там приведено множество цифр. Я не слишком сильна в коммерции, миледи, но домашние книги вела исправно и считать умею. Доля Чарльза с каждым годом становилась все меньше. Корабли приходили регулярно, объемы торговли не падали, но его доход таял с каждым новым письмом. В последних посланиях сам тон становится иным: там, где прежде высказывали просьбы, теперь отдавали прямые приказы.

— Почему вы не уничтожили эти бумаги?

— Я порывалась сделать это. Дважды подносила их к свече. — Она посмотрела на свои тонкие, полупрозрачные руки, покоившиеся на одеяле. — Но там… в Филадельфии, у меня не оставалось никого, кроме сына, и я рассудила так: эти письма могут стать либо плахой, либо щитом, но какое из двух — мне определить не под силу. Подобные вещи не предают огню, не спросив совета у человека более проницательного, чем ты сам. — Тень слабой улыбки скользнула по ее лицу. — Письма здесь, в моем дорожном сундуке, на самом дне, в шкатулке розового дерева. Ключ лежит у меня под подушкой. Возьмите их, миледи, и распорядитесь ими так, как сочтете разумным. Я прошу лишь об одном: пусть это прошлое не бросит тени на Эдмунда. Долги отца и без того слишком тяжелое бремя для ребенка.

Я достала шкатулку — небольшую, со стертыми углами и гладкой медной пластиной на крышке — и приняла маленький ключ из ее руки.

— Можете быть совершенно покойны: я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить Эдмунда от любых невзгод, — ответила я. — Но на сегодня пожалуй хватит. Вам необходим сон, ведь завтрашнее переселение потребует немало сил — а это испытание, способное истощить стойкость даже вполне здорового человека.

— Добрых снов, миледи, — пожелала Берит, откидываясь на подушки.

— Добрых, — ответила я, прежде чем выйти из комнаты.

У себя в кабинете я просидела над письмами до второго часа ночи. Почерк был ровным, беглым, но это не была рука наемного писца — слишком свободным казался слог; так пишет человек, привыкший повелевать, а не исполнять чужую волю. Ни подписи, ни оттиска личного герба на сургуче — печати были самыми обыкновенными. «Любезный кузен» — и далее бесконечные отчеты: бочонки, тюки, фрахт, расчет долей. Товар «известного свойства» благополучно пересекал океан во все военные годы, когда любое французское сукно или вино находилось под строжайшим запретом, — и на этой контрабанде, судя по ведомостям, наживали целые состояния. Однако доля Чарльза Хавершема неумолимо сокращалась от письма к письму, и последние послания походили уже не на переписку партнеров, а на сухие инструкции управляющему.

Вывод напрашивался сам собой: компаньоны Чарльза принадлежали к числу тех, кто делит прибыль исключительно по праву сильного, и они бессовестно обирали человека, который скрывался за океаном и был лишен всякой возможности искать защиты у закона. А обращение «кузен»… У покойного Чарльза, насколько мне было известно, имелся лишь один кузен — тот самый джентльмен, что ныне столь усердно чернит мое имя в лондонских гостиных и требует бесконечных отсрочек в суде.

Я убрала письма в конторку, заперла её на два оборота ключа и легла в постель. Однако тяжесть того, что теперь лежало под замком, не отпускала меня: я ещё долго лежала в темноте, глядя на гаснущие угли в камине и мысленно возвращаясь к прочитанному.

Утренний свет, впрочем, заставил меня спрятать тревоги поглубже и взяться за дела. Едва поднявшись, я призвала к себе Фентона и экономку. Дворецкий, к его чести, встретил с полным пониманием важности дела, а миссис Гербакл — с безмолвным неодобрением, которое, впрочем, ничуть не помешало нашей работе. К вечеру малую гостиную в восточном крыле надлежало превратить в жилые покои: перенести кровати и поставить их изголовьем к простенку, подальше от дверей; у выхода на террасу установить ширму от сквозняков; постелить ковер поплотнее, а у постели повесить колокольчик, чтобы больная могла позвать служанку, не напрягая голоса.

Доктор Моррис, узнав о готовящемся переезде, одобрил его без единого колебания.

— Больному, который день за днем видит из окна лишь одну и ту же унылую стену, каждое утро кажется продолжением вчерашнего, — заметил он. — А внизу ее ждут парк, свет и весеннее оживление птиц. Сердца это, увы, не исцелит, но поддержит ее дух, а дух у этой бедной женщины теперь трудится за двоих.

Фентону же я поручила дело, требовавшее большей деликатности.

— Мастеру Эдмунду необходим наставник. Если не сейчас, то к лету, однако поиски следует начать теперь же: те, кто нам подойдет, вряд ли сидят без дела. Наведите справки — напишите викарию в Тетфорд, отправьте запрос в Норидж. Мне нужен молодой человек скромного звания, сведущий в чтении и счислении, но прежде всего — наделенный редким терпением. Четырехлетний мальчик, недавно потерявший отца и выросший вдали от Англии, — не тот ученик, чей характер следует ломать розгой. Тот, кто явится к нам с подобными намерениями, немедленно покинет этот дом.

— Осмелюсь заметить, миледи, — произнес Фентон со свойственной ему мягкой почтительностью, — у прежнего викария в Тетфорде есть младший сын. Молодой человек надеялся поступить в Кембридж, однако недостаток средств в семействе заставил его отказаться от этих планов. Он кроткого нрава и искренне привязан к детям; мне самому доводилось видеть, с каким терпением он занимался с учениками воскресной школы.

— Вот с него и начните. Мы предложим ему достойное содержание с условием месячного испытания, и судить о его успехах станем не по знанию латыни, а по тому, сумеет ли он завоевать привязанность мальчика.

За обедом я обратилась к мистеру Радду.

— Мне требуется кресло на колесах, мистер Радд. Для миссис Хавершем, чтобы мы могли вывозить ее на террасу и в парк, как только установится тепло. В Бате подобные экипажи возят вдоль галерей: три колеса, переднее — малое и поворотное, снабженное рукоятью для сидящего, а сзади ручка для слуги. Доводилось ли вам видеть нечто подобное?

— Видеть не доводилось, миледи, но устройство мне вполне ясно, — отозвался Радд, уже чертя вилкой по скатерти. Я поспешила придвинуть к нему грифельную доску, которую с некоторых пор держали в малой столовой именно для этих нужд. — Кузов надобно сделать плетеным, из ивовых прутьев: он выйдет и легким, и податливым. Колеса мы закажем каретнику в Тетфорде, а вот переднюю вилку я бы выковал сам у нашего кузнеца…

— Окончить работу нужно к первому теплу, мистер Радд. К апрелю.

— К апрелю экипаж будет готов, — ответил Радд со спокойной уверенностью.

Осталось уладить дела на кухне. Миссис Бакстон выслушала мои наставления, чинно сложив руки на переднике: отныне для миссис Хавершем требовался особый стол — крепкие бульоны, тщательно очищенные от жира, отварная рыба, птица, овсяная каша с ложкой меда и печеные фрукты; ничего жареного, тяжелого или приправленного пряностями. После памятной болезни графа кухарка относилась к моим предписаниям со всем возможным почтением; она присела в реверансе и заверила, что все будет исполнено в точности, добавив от себя:

— У меня есть славная малая жаровня, миледи. Мы станем держать бульон теплым прямо в покоях больной, чтобы не остудить его, пока несут через весь дом.

Я похвалила и эту предусмотрительность, и саму Бакстон, мысленно отметив, что список моих забот растет куда быстрее, чем я успеваю давать распоряжения…

После обеда мы с графом поднялись в южное крыло. Я сообщила Берит, что новые покои готовы и к вечеру слуги перенесут ее вниз. Граф же, выждав приличествующее случаю молчание, повернулся к креслу у окна, где, как обычно, примостился Эдмунд.

— Итак, сэр, — произнес он внушительным тоном. — Мне доложили, что на псарне подрастают пятеро джентльменов еще моложе вас. Один из них, говорят, отмечен белой звездой во лбу, точно великий полководец. Не угодно ли вам взглянуть на них и решить, который из этих малых достоин вашей дружбы?

Наступило молчание. Эдмунд посмотрел на мать; Берит едва заметно кивнула. Тогда он перевел взгляд на меня, но я разглядывала узор ковра с самым безучастным видом. Наконец он уставился на графа — исподлобья, как делал всегда, — и после долгой, не по годам серьезной паузы спросил:

— А мне позволят взять его на руки?

— Не только позволят, но и вменяют в обязанность, — ответил граф. — Щенок, лишенный общества человека, вырастает трусливым и глупым. Это, сэр, известно каждому Хавершему с колыбели.

Когда Эдмунда одели для прогулки, подтвердилось то, что я подозревала уже давно: его платье было чистым, но крайне бедным — коричневый сюртучок, перешитый из взрослого платья, уже едва прикрывал запястья, а башмаки были чинены не единожды. Граф оглядел внука, и его брови сошлись знакомой мне суровой складкой. Он промолчал — в присутствии мальчика он не позволил бы себе выказать досаду ни при каких обстоятельствах, — однако, проходя мимо меня к дверям, обронил вполголоса:

— Катрин. Это совершенно непозволительно.

— Согласна, — так же тихо отозвалась я. — Им обоим необходим новый гардероб. Я сегодня же напишу Мэри, чтобы она прислала сукно, тонкое полотно и искусную портниху из Лондона.

Они ушли — граф впереди, а Эдмунд в трех шагах позади него, на безопасном, по его расчетам, расстоянии. Я же села за письма: Мэри — касательно сукна и швеи, Финчу — по поводу векселя барона Хартли, и короткую записку миссис Хэнкок. Примерно через полтора часа дверь кабинета отворилась без предупреждения, что в нашем доме позволял себе лишь один человек.

— Докладываю, мой фельдмаршал. — Граф опустился в кресло; он старался казаться хмурым, но это плохо ему удавалось. — Крепость сдалась на милость победителя. До самой псарни ваш упрямый гарнизон хранил молчание и следовал за мною с таким видом, точно его вели на плаху. Но у клеток… — он тепло усмехнулся, — у клеток его поведение переменилось. Мальчик опустился прямо на солому, немало не заботясь о своем сюртуке, и провел там не меньше часа.

— И который же удостоился его выбора? Тот, что со звездочкой?

— Нет, на звездочку он даже не взглянул. — Граф явно наслаждался собственным рассказом. — Выбрал самого невзрачного: рыжего увальня, который последним выполз из-под матери, доковылял до его башмака и принялся теребить пряжку. Этим все и решилось. Я было указал ему на его собрата, но маленький джентльмен посмотрел на меня с таким укором, словно я ничего не смыслю в собаках, и заявил: «Этот сам пришел». — Граф развел руками. — Том говорит, забирать его от суки еще рано, следует выждать недели три или четыре, — следовательно, нашему юному другу придется наведываться на псарню ежедневно. Я предложил сопровождать его в этих прогулках и не встретил возражений. Между нами: меня терпят там лишь ради собаки, но у меня бывали союзы, которые начинались с куда меньшего согласия.

— Поздравляю вас, Артур. Вы провели превосходную кампанию.

— Кампания была вашей, я лишь исполнял обязанности офицера на месте. — С улыбкой парировал граф и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. — За вами, Катрин, положительно невозможно угнаться: за одно утро вы переселили больную, подыскали учителя и заказали экипаж.

— Я лишь сделала необходимые распоряжения касательно наставника, а вместо экипажа заказала кресло. Однако… — я не успела договорить, поскольку в дверях возник Фентон. По одному его лицу — торжественному сверх всякой меры и словно бы слегка потрясенному — я поняла, что стряслось нечто, не предусмотренное никаким распорядком.

— Прошу простить, миледи. Прибыла миссис Морган, ваша матушка. С двумя сундуками и дорожной корзиной.

Два сундука… с одним сундуком приезжают нанести краткий визит; с двумя — намереваются остаться надолго.

Граф перевел взгляд с Фентона на меня, и его брови поднялись с выражением живейшего и любопытствующего участия.

— Ваша матушка, — повторил он. — Что ж, похоже, подкрепление прибыло без предупреждения. — Он поднялся, опираясь на трость. — Ступайте, Катрин, встречайте ее: первый час по праву принадлежит дочери. Я же буду иметь честь приветствовать миссис Морган перед ужином, как и приличествует хозяину дома. — Он двинулся к дверям и уже на пороге прибавил, не оборачиваясь: — Распоряжусь, чтобы к столу подали хорошего кларета. Полагаю, овсяным отваром сегодняшний вечер не обойдется.

Я же тяжело вздохнув, спустилась к незваной гостьи. Матушка стояла посреди холла, не сняв еще дорожной накидки; она озиралась по сторонам, точно оценщик, который наконец-то допущен к описи давно интересовавшего его имущества. Завидев меня, она всплеснула руками:

— Катрин! Дитя мое! — Объятие было крепким, но ее взгляд поверх моего плеча продолжал неутомимую работу: лестница, портреты, люстра. — Боже, какая лестница! У леди Фарлоу в Мейдстоне она вполовину меньше, а разговоров о ней было столько, что у всех голова шла кругом… А это, стало быть, предки его сиятельства? Какие строгие лица.

— Матушка, какими судьбами? Отчего же вы не известили меня, я непременно выслала бы экипаж к Нориджу…

— Не известила! — Она поджала губы — этого вопроса она, очевидно, только и ждала. — Я, дитя мое, писала. И, помнится, выражала в том письме надежду, что чувство долга однажды в тебе пробудится. Не дождавшись ответа, я рассудила, что надежда — удел терпеливых, а мать — создание подневольное, и решилась ехать сама.

Оправдываться или спорить было бы делом совершенно бесплодным, и я сочла за благо промолчать. Вместо этого я поспешила занять матушку мыслями о ее собственном удобстве: распорядилась приготовить для нее покои, подать чай и повела ее наверх. Едва мы остались одни, матушка сняла накидку, опустилась в кресло и приступила к тому, ради чего, собственно, трое суток терпела неудобства в почтовой карете.

— Я все понимаю, Катрин, — начала она тоном, которым обычно сообщают о полном отсутствии понимания. — И ни единым словом не упрекну тебя ни за венчание, о котором родная мать узнала из письма в четыре строки, ни за то, что за всю зиму ты не нашла случая осведомиться, жива ли я. У тебя граф, поместья, заботы — где уж тут помнить о матери. Я молчала и безропотно сносила все тяготы в собственном доме: Лидия после родов не знала ни сна, ни покоя, а с нею и я. Однако я уже не в том возрасте… маленькие дети совершенно лишают сил, уж мне ли не знать: я троих вырастила одна, без чьей-либо помощи. Слава Богу, мистер Хейвуд вспомнил наконец, что он муж и отец, — и Лидия с младенцем отбыла к нему в Рочестер, в собственный дом, где жене и надлежит быть. Я проводила их, вернулась в опустевшие комнаты и рассудила, что пора подумать и о себе. Я написала Эдварду, что намерена погостить у него, — так вообрази: твой брат мне отказал. Дела мануфактур, видите ли, не оставляют ему досуга. А когда я высказала свое материнское огорчение, он позволил себе намекнуть — намекнуть, Катрин! — что урежет мое содержание, если я стану настаивать.

— Уверена, вы неверно его поняли, матушка.

— Я поняла его превосходно, — отрезала она и тут же смягчилась, обводя глазами комнату. — А у тебя здесь мило, весьма мило. Шелк на стенах. Я говорила леди Фарлоу: у моей дочери, у графини, стены шелковые, — а она мне: «полно вам, откуда вы знаете». Теперь буду знать доподлинно. — Матушка удовлетворенно расправила юбку, как расправляют знамя на завоеванной твердыне. — Вот я и приехала, дитя мое, — убедиться собственными глазами, что хоть у тебя все благополучно. Мать имеет на это право. Или в Норфолке уже и этого не признают?

— Признают, — ответила я, и чтобы прекратить этот поток сетований, добавила. — Я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть и переодеться к ужину.

Едва закрыв за собой дверь, я велела лакею присматривать за гостьей и немедленно известить меня, если та покинет свои покои. Сама же я поспешила в южное крыло, чтобы лично проследить за переездом Берит и ее сына. Лишь убедившись, что больная устроена со всем возможным удобством, я отправилась к себе, чтобы переодеться к ужину.

Когда я зашла за матушкой, та, судя по ее нетерпению, была готова уже давно; едва я вошла, она поднялась с кресла и устремилась мне навстречу. По пути к лестнице она шепотом, с придыханием восхищалась убранством галереи и богатством дома, но, к моему облегчению, у нее достало такта умолкнуть, едва мы начали спускаться: внизу, в холле, нас уже ожидал граф.

— Миссис Морган. — Поклон его был выверен до дюйма. — Рад приветствовать в Хавершем-холле мать моей супруги. Этот дом в вашем распоряжении.

Матушка присела в реверансе — куда глубже, чем требовалось, отчего поднялась с легким скрипом, — и залилась румянцем удовольствия.

— Ваше сиятельство… такая честь… Я всегда говорила: моя Катрин… то есть я хотела сказать — ее сиятельство…

— Ваша Катрин, — радушно подтвердил граф. — Это обстоятельство никакой титул отменить не в силах, и упоминать о нем вы имеете больше прав, чем кто-либо в Англии. Прошу к столу.

Матушка бросила на меня торжествующий взгляд, безмолвно поучая, как именно нужно ценить мать, и приняла предложенную руку. Граф повел ее в столовую с таким видом, словно исполнял важный государственный долг, и только по тому, как подчеркнуто прямо он держал спину, я угадывала, чего ему стоило это усилие.

За ужином матушка превзошла себя. Она была оживлена, любезна и обращалась к графу со смесью подобострастия и фамильярности, от которой у меня начинало сводить скулы.

— Ваше сиятельство и вообразить не может, — говорила она, отдавая должное куропатке, — как я счастлива видеть мою Катрин столь блистательно устроенной. Я ведь всегда твердила покойному мужу: эта девочка рождена для большего. Еще когда она была совсем малюткой…

— Не сомневаюсь, — сказал граф и уткнулся в тарелку. — В самом деле. Соус сегодня удался.

Соус, к слову, был точно таким же, как всегда, и я поняла это «в самом деле» без перевода; матушка же просияла. Граф между тем отложил вилку и принялся расспрашивать гостью с учтивостью столь безукоризненной, что опасную черту за ней различала одна я.

— Полагаю, вы проделали весь путь из Кента в одиночестве? Какая отвага. Дороги в это время года чрезвычайно скверны.

— Ах, ваше сиятельство, чего не сделает мать ради детей! Трое суток в почтовой карете, бок о бок бог знает с кем…

— Бог знает с кем, — сочувственно повторил граф. — И это после нескольких месяцев при внуке. Вы, я вижу, не щадите себя вовсе. Скажите, а мистер Хейвуд — он, надо полагать, был безутешен, лишаясь такой помощницы?

— Он… — матушка на мгновение запнулась, — он был весьма признателен, ваше сиятельство.

— Не сомневаюсь, что весьма. — Граф покивал с полнейшей серьезностью. — А ваш сын? Мануфактуры, парусина, флотский контракт — и ни минуты для матери. Нынешние негоцианты, черствы, как их же сухари. Вам, следовательно, остается искать утешения у дочерей.

— Увы, это так, ваше сиятельство, чистая правда! — Матушка приложила салфетку к совершенно сухим глазам. — Дочь — вот единственная опора материнской старости. Я и приехала только затем, чтобы побыть подле моей Катрин. Мне ведь многого не надо: видеть ее, слышать ее голос…

— Как же мне жаль, матушка, что вы не известили меня о приезде, — сказала я с искренним сокрушением. — Завтра рано утром я уезжаю в Лондон: дела не терпят отлагательств, и перенести поездку невозможно. Подумать только — вы проделали такой путь, чтобы провести время со мной, и застали меня лишь на один вечер… — Я выдержала паузу ровно той длины, какая требовалась. — Впрочем, все поправимо. Раз вы соскучились — поедемте вместе. Три дня пути в моем обществе, в удобном экипаже, а из Лондона я отправлю вас прямо в Кент, и вам не придется снова трястись в почтовой карете бог знает с кем.

Наступила тишина, в которой было слышно лишь тихое потрескивание свечей. На лице матушки явственно отразилось каждое мгновение внутренней борьбы. Она ехала пожить в богатом доме с шелковыми обоями на стенах, а ей предлагали дорогу, пусть и в графском экипаже, и Лондон, который она увидит разве что из окна кареты по пути обратно. Но отступать было некуда: она сама минуту назад при его сиятельстве объявила, что приехала исключительно ради дочери, а дочь завтра будет в пути.

— Что ж… — Она выпрямилась с достоинством жертвы, восходящей на эшафот. — Разумеется, дитя мое. Мать всегда там, где ее дети.

— Какое счастливое единодушие, — граф поднял бокал, так и не пригубив его. — Не смею удерживать вас: лишать дочь материнского общества было бы с моей стороны непростительно.

Матушка приняла и это за изысканный комплимент. Я же, встретив поверх бокала смеющийся взгляд графа, увидела, что мой маневр разобран до последнего хода и оценен по достоинству, — и что сам он проявил завидное благородство, не сделав в мою пользу ни единого хода, а лишь любезно расчистив для меня доску.

Дорогие читатели!

В комментариях неожиданно развернулась целая дискуссия о кошках в Англии начала 19 века. А потом вы предположили, что Катрин вполне способна раньше времени ввести моду на домашних любимцев.

Признаюсь честно, эта идея так увлекла меня, что я не устояла ;)

С уважением, Юлия.

Мэри вернулась из Саутуорка уже затемно, когда я спала, — миссис Грант доложила об этом утром, прибавив, что мисс Мэри поднялась чуть свет и уже ожидает меня к завтраку.

Я прошла в малую столовую и застала Мэри за накрытым столом, где она как всегда разложила свои записи возле чайного прибора. При моем появлении она порывисто поднялась навстречу, позабыв о чинных реверансах, а ее лицо так и просияло.

— С возвращением, миледи! Я приехала вчера так поздно, что мне оставалось лишь выслушать миссис Грант: она сказала, что вы неожиданно прибыли в Лондон, но уже удалились к себе…

Кивком велев ей оставить церемонии, я заняла свое место за столом, и жестом пригласила ее сесть обратно. Едва Мэри устроилась на прежнем месте, а миссис Грант принялась разливать нам чай, она продолжила, понизив голос:

— … а я, признаться, думала, что вы не покинете Норфолк до самого лета. В Саутуорке как раз…

Недоговорила Мэри, в дверях столовой возникла матушка. Болезнь ее, как я и предполагала, оказалась весьма чувствительна к запаху горячих булочек и к утреннему часу отступила настолько, что позволила больной сойти к завтраку в полном параде. На пороге матушка остановилась, увидела Мэри, и на ее лице последовательно сменились недоумение, узнавание и ужас.

Мэри она помнила еще горничной, и вот теперь эта бывшая служанка сидела за тем же столом, и миссис Грант наливала ей чай с тем же почтением, что и прочим.

— Доброе утро, — произнесла матушка тоном королевы в изгнании и заняла место как можно дальше от Мэри, всем видом показывая, что делает это единственно из христианского смирения.

Некоторое время завтрак шел мирно. Матушка воздавала должное булочкам, я расспрашивала о доме, а затем Мэри придвинула свои записи, и мы, не сговариваясь, перешли к делу.

— Сушильня работает в три смены, — докладывала она, водя пальцем по строчкам. — За февраль сдали в Адмиралтейство четыреста девяносто ящиков сушеных овощей и сухого супа сверх того, что требовалось по контракту, — приемщик принял все без единого возражения и спрашивал, будет ли еще. Миссис Хэнкок наняла двух вдов с Тули-стрит на резку, и теперь капуста идет вдвое быстрее. Сушеное мясо…

— Кхм, — сказала матушка.

Мы не обратили внимания.

— … мясо закупаем по прежним ценам, но поставщик угля требует надбавки из-за зимних задержек судов. Я бы уступила ему, миледи: уголь у него жаркий и чистый, без сора и породы, а печи в сушильне сейчас гасить нельзя. Дальше, по складу…

— Я, разумеется, ничего не смыслю в подобных материях, — произнесла матушка в пространство, обращаясь к серебряному кофейнику, — и не мне судить. Хотя Эдвард кое-что рассказывал мне… о твоих занятиях. Признаться, я не всему верила. Я полагала, это лишь девичьи причуды, и с замужеством им придет конец, как оно и заведено в приличном обществе: дела мужа — мужу, дом — жене. Однако же я вижу… — она обвела оскорбленным взглядом Мэри, бумаги и меня, — я вижу, что заблуждалась. Интересно только, как смотрит на все это его сиятельство. Впрочем, в его лета, вероятно, уже смотрят сквозь пальцы на многое…

— Его сиятельство, матушка, — отозвалась я, — смотрит на это как на доход, который прибавил его имени гораздо больше чести, чем убавил. А смыслите вы в этих материях или нет — заботить вас не должно вовсе: в этом доме в них смыслю я. Мэри, что по складу?

Матушка вспыхнула, открыла было рот, но взглянула на замершую у стола миссис Грант и промолчала. Скандал был отложен вторично, теперь уже, судя по всему, до Мейдстона, где ему предстояло развернуться в назидательную повесть для леди Фарлоу.

— По складу все в порядке, миледи, учет сходится до последнего пенни, — продолжала Мэри как ни в чем не бывало; за годы службы горничной она отлично выучилась не слышать того, чего слышать не стоило. — Однако случилось и то, о чем мне стоит упомянуть особо. Три дня назад к нам приходил один человек. Одет прилично, повадка конторская, назвался от мистера Вэнса. Расспрашивал сперва будто между делом, у грузчиков на пристани, потом уже и в конторе — кому принадлежит это здание. Я имею в виду солодовню, двор и весь наш участок. Намекал, что его доверитель — джентльмен с большими деньгами и за ценой не постоит, если собственник окажется сговорчив. Мы с миссис Хэнкок сказали, что мы люди наемные, о владельцах ничего не знаем, а все бумажные дела ведет поверенный, мистер Финч, — к нему и следует обращаться. Он ушел и больше не появлялся.

— Вы все правильно сделали, — сказала я медленно.

Мистер Вэнс. Имя, которое еще месяц назад заставило меня насторожиться после предупреждения леди Уилкс, теперь всплыло в самом неподходящем месте. Бристольский хищник, который и без того активно скупал закладные на верфи в Саутуорке, обратил внимание на мою солодовню.

Донесения, которые Дик регулярно доставлял мне все это время, были скупы. Его люди не нашли за Вэнсом ровным счетом ничего особенного: тот вел дела только в Сити, мало общался с кем-то в свете, обедал в компании таких же, как он сам, дельцов и банкиров, да исправно посещал свои клубы. Ни одной нити не тянулось от него ни к лорду Ярмуту, ни к Генри Сандерсу, ни уж тем более к графине Уэстморленд. Вэнс казался одиночкой, действующим исключительно в собственных интересах, и нацеленным на портовую недвижимость.

— Наймите дополнительную охрану, — произнесла я, возвращаясь к реальности и поднимая взгляд на Мэри. — И пусть они смотрят в оба: кто ходит вокруг фабрики, кто расспрашивает грузчиков в кабаках.

— Будет сделано, миледи, — Мэри понимающе кивнула, допила чай и, собрав свои записи, вскоре отбыла на другой берег.

К этому времени матушка тоже закончила завтракать. Появившаяся в столовой миссис Грант доложила, что мистер Финч уже ожидает внизу. Матушка тут же объявила, что чувствует возвращение вчерашней слабости, и удалилась к себе с достоинством, но поспешно, ибо оставаться там, куда шел поверенный с деловыми бумагами, значило подвергнуться новым сословным испытаниям.

Я распорядилась проводить Финча в кабинет, и через минуту присоединилась к нему.

— Начнем с дела в Канцлерском суде, миледи, — произнес он, разложив на столе бумаги. — Иск мистера Уолтера касательно аренды продвигается крайне медленно, как то и свойственно этому ведомству. Что же до предосудительных слухов, касающихся душевного состояния его сиятельства и порочащих ваше доброе имя, то я фиксирую каждый случай, как вы и велели. Поул чрезвычайно осторожен и едва ли переступает черту дозволенного законом. — Он выдержал паузу. — Но вот что странно, миледи… на какие именно средства ведется это дорогостоящее разбирательство.

— Продолжайте.

— Мистер Уолтер Хавершем, миледи, человек весьма стесненных обстоятельств. Я навел деликатные справки через моих знакомых. Он ведет образ жизни более чем скромный. Судопроизводство же в Канцлерском суде — предприятие разорительное: один лишь гонорар Поула составляет сумму, обременительную для дворянского кошелька, не говоря о пошлинах и канцелярии. — Финч понизил голос. — Так вот, миледи: мистер Уолтер платит Поулу не из собственных средств. Мне удалось отследить движение этих сумм. Издержки покрываются сторонним лицом через лондонский банкирский дом, и этот след, если следовать по нему с должным терпением, указывает на лорда Ярмута.

— Лорда Ярмута, — задумчиво протянула я.

И снова Ярмут, чья тень возникала всякий раз, стоило мне коснуться самых мрачных тайн. Ярмут, явно причастный к гибели Колина. Ярмут, деливший замыслы с леди Уэстморленд. Ярмут, чья карета без гербов возила его к уединенному дому в Илинге. И теперь этот человек тайно снабжает деньгами кузена моего мужа.

Зачем влиятельному лорду, близкому к кругу принца Уэльского в Карлтон-хаусе, покровительствовать жалкому иску Уолтера Хавершема? Ответ мог быть только один: Ярмут защищал не Уолтера, он защищал себя. И стоило мне взглянуть на этот спор как на попытку связать мне руки, как детали старой мозаики, наконец, сошлись.

В памяти сами собой всплыли письма, что хранились под замком в Норфолке: «любезный кузен», сбыт краденого груза, тающие от письма к письму доли… Контрабанда такого размаха была не под силу ни покойному Чарльзу, ни нищему Уолтеру. Им изначально требовался покровитель — человек с положением в свете и связями, способный направлять дело из Лондона, пока Чарльз был в море, а Уолтер распоряжался на берегу.

Человек вроде лорда Ярмута.

— Мистер Финч, то, о чем вы мне сейчас сообщили, не должно быть известно ни единой живой душе. Вы меня понимаете?

— Мои уста сомкнуты, миледи, — ответил поверенный. По его лицу было заметно: он и сам осознал, что это дело вышло далеко за пределы земельного спора и затрагивает вещи, от которых простому стряпчему лучше держаться в стороне. — Однако позвольте заметить: если мистеру Уолтеру протежирует столь высокая особа, то в этом деле едва ли достаточно одного лишь законника, будь он хоть самым ревностным защитником в Лондоне. Здесь требуется иное влияние, миледи, и иные средства.

— Я знаю, — ответила я.

Против Уолтера у меня были и законные основания, и силы. Уолтера я могла легко раздавить, но он оказался лишь послушным орудием. Рука же принадлежала человеку, чье положение в свете делало его почти неуязвимым. Поэтому мне был нужен Форд.

Я отпустила Финча, велев ему и впредь затягивать ход дела, фиксировать любые порочащие слухи и ничем не выдавать нашей осведомленности. Оставшись одна, я придвинула бумагу и написала короткую записку — без имени и подписи, лишь несколько строк о том, что некая дама просит о встрече по делу, не терпящему отлагательств, и ожидает ответа касательно места и часа.

Ответ Форда пришел быстрее, чем я ожидала; его доставили Дику. Сегодня, в третьем часу пополудни, у гробниц в Темпльской церкви; явиться без сопровождения.

Темпльская церковь стояла в стороне от шумных улиц, в тихом лабиринте дворов, где квартировали стряпчие и барристеры. Древняя, круглая, выстроенная еще тамплиерами, она пустовала в будний послеполуденный час; редкий клерк, спешащий через двор, не дал бы себе труда заглянуть внутрь. Я отпустила карету за два квартала, как было написано, и вошла одна, плотно закутавшись в темный плащ без всяких примет.

Форд уже ждал. Он стоял в круглой части здания, заложив руки за спину, и разглядывал лежащие на полу каменные изваяния крестоносцев — древних рыцарей, вытянувшихся в полный рост, со скрещенными на груди руками и стертыми временем лицами. При звуке моих шагов он не обернулся сразу, дал мне подойти.

— Любопытные господа, не правда ли, — произнес он негромко, кивая на каменных рыцарей. — Лежат тут много лет. В свое время они тоже полагали, что вершат большую игру. Тамплиеры. Богатейший орден христианского мира, банкиры королей. А кончили тем, что король, которому они одолжили слишком много, нашел способ с ними не расплачиваться. Их главу сожгли, имущество забрали, орден упразднили. — Он наконец повернулся ко мне, и на тонких губах его играла сдержанная полуулыбка, что никогда не доходила до глаз. — Мораль, графиня, в том, что опасно одалживать сильным мира сего и опасно знать о них лишнее. И то и другое сокращает жизнь.

— Я учту это, мистер Форд, — отвечала я, останавливаясь напротив, по другую сторону каменного рыцаря. — Хотя, признаться, выбор места заставляет думать, что предостережение запоздало.

— Напротив. Оно как нельзя более своевременно. — Он указал мне на каменную скамью у стены, но я осталась стоять, а он не настаивал. — Ваша записка, графиня, была кратка до изящества. «Дело, не терпящее отлагательств». Я заинтригован. Вы не из тех, кто тревожит меня по пустякам, — за все месяцы нашего знакомства вы не обратились ко мне ни разу, чем, не скрою, заслужили мое уважение. Те, кто бежит ко мне по всякой надобности, скоро делаются мне в тягость. Те, кто молчит до последнего, обычно приходят с чем-то стоящим. Итак?

— Я пришла к вам, мистер Форд, потому что забрела в воду глубже, чем умею плавать, и потому что вы, сколько я могу судить, в этой воде у себя дома. — Я положила затянутую в перчатку руку на холодную грудь каменного рыцаря. — Против меня начато судебное преследование. Кузен моего мужа, Уолтер Хавершем, оспаривает права на мои земли и сверх того распространяет обо мне порочащие слухи — будто я воспользовалась немощью старика ради титула, свожу его в могилу и намерена представить роду подложного наследника. Сам иск — пустая видимость, мой поверенный без труда остановит его ход. Однако он задался вопросом, который не пришел бы в голову мне самой: из каких источников черпаются средства на этот спор? Уолтер Хавершем едва ли не нищ, а ведение дел в Канцлерском суде требует огромных расходов.

— И? — Форд слушал, не меняя выражения лица, но я заметила, каким сосредоточенным и внимательным стал его взгляд.

— И деньги, оплачивающие эту травлю, идут не из кармана Уолтера. Платит некто третий через банкирский дом, не передавая Уолтеру ни гинеи в руки. Мой поверенный распутал этот след до конца. — Я выдержала паузу, наблюдая за моим собеседником. — Он ведет к лорду Ярмуту.

Лицо Форда не дрогнуло и именно это совершенное, отрепетированное спокойствие открыло мне все, что я желала знать: имя Ярмута не явилось для него новостью. Тот, кто застигнут врасплох, выдает себя хоть на миг — движением брови, едва заметной заминкой. Форд же принял это известие так, словно ему открыли давно знакомую карту, и я поняла: он знал обо всем задолго до меня.

— Вы не удивлены, — произнесла я.

— Я редко удивляюсь, графиня. Это издержки моего ремесла. — Он чуть склонил голову. — Однако вы правы: имя лорда Ярмута мне хорошо известно. Продолжайте. Полагаю, вы прибыли сюда не только для того, чтобы уведомить меня, что богатый пэр оплачивает чужие счета в суде. Это любопытно, но едва ли стоит свидания под этими сводами. У вас есть нечто большее.

— Есть, — подтвердила я. — Зачем влиятельному лорду, близкому к кругу Карлтон-хауса, покровительствовать жалкому иску обнищавшего провинциального дворянина? Я искала ответ на этот вопрос, мистер Форд, и нашла его. Дело не в том, против кого этот иск, а в том, о чем он. Иск — об аренде берега, мистер Форд. Берега вдоль канала.

И я изложила ему кратко суть. Рассказала о сыне графа, Чарльзе, который пять лет назад якобы погиб вместе с судами и их грузом. О лодках без фонарей, что ходили по каналу безлунными ночами «при молодом лорде». И что подобный промысел был не под силу ни Чарльзу, ни Уолтеру. И теперь, когда выяснилось, что именно Ярмут тайно снабжает Уолтера деньгами, картина обрела цельность.

— Чарльз, Уолтер и Ярмут, — заключила я, — несколько лет занимались контрабандой. Вдова Чарльза сейчас в Англии, под моей крышей, — и, полагаю, лорду Ярмуту об этом уже донесли. К слову, Чарльз, как выяснилось, водил дружбу с Генри Сандерсом — думаю, это имя вам скажет больше, чем мне.

— И вы полагаете…

— Я полагаю, что судебный спор Уолтера — не месть обойденного родственника, а попытка вернуть себе доступ к каналу.

Я умолкла, мысленно отметив, что вот теперь Форд изменился в лице. Однако он тотчас отвернулся к окну, к узкому витражному проему, сквозь который падал цветной луч света, и постоял так, заложив руки за спину. По напряжению его плеч я видела, насколько сосредоточенно он размышляет.

— Контрабанда, — проговорил он наконец. — … в военное время. Если удастся доказать, что товар поступал с французского берега и оплачивался английским золотом, это уже не спор о пошлинах. Это торговля с неприятелем — обвинение, которое поймут и суд, и толпа. — Он повернулся ко мне, и впервые за все время нашего знакомства в его глазах появилось подлинное внимание, лишенное привычной вкрадчивости. — Графиня, вы понимаете, какие сведения вы мне сейчас открыли?

— Полагаю, весьма ценные, судя по вашей перемене.

— Ценные, — повторил он. — Я скажу вам больше, чем намеревался, ибо вы заслужили мое доверие, и отныне наши интересы, как выясняется, совпадают. — Он подошел ближе, понизив голос, хотя в пустом помещении не было ни души. — Лорд Ярмут давно занимает мои мысли. Он и те лица, что составляют его окружение. Из соображений вашей безопасности я не стану называть имен, но скажу следующее: при сегодняшнем положении дел, когда болезнь короля внушает серьезные опасения и вопрос о том, в чьих руках окажутся бразды правления в случае несчастья, становится первостепенным, в Лондоне образовались тайные союзы. Один из них действует под началом лорда Ярмута и графини Уэстморленд. И они избрали для своей игры фигуру — особу королевской крови, честолюбивую, обойденную вниманием при дворе и затаившую обиду на старших сородичей. Через эту особу они рассчитывают получить власть над страной. И игры такого рода, графиня, стоят дорого. Их не оплатишь из средств, за которыми следит всякий банкирский клерк. Им нужны деньги, которых нет ни в одной книге, и дороги, которых нет ни на одной карте. Вы только что рассказали мне, где у этих людей и то и другое.

Илинг. Карета без гербов. Человек с офицерской выправкой и скрываемым гневом, которого привыкли обходить при назначениях. Герцог Кентский. Я не произнесла этого имени вслух, не назвал его и Форд, но мы поняли друг друга без слов, и он едва заметно кивнул, подтверждая то, что осталось невысказанным.

— Я наблюдаю за этой партией, — продолжал он. — По долгу службы и по убеждению, ибо полагаю ее опасной для короны. Но беда в том, графиня, что лорд Ярмут неуязвим. Он богат, родовит, вхож, где пожелает. Тронуть его за политические интриги нельзя — интриги не преступление, пока они остаются в тени, а доказать заговор так, чтобы вышло наружу, почти невозможно. Я давно искал, чем его взять. За что-нибудь низкое и осязаемое, за что вешают невзирая на родовитость. — Он посмотрел на меня в упор. — И вот вы приходите и кладете мне в руки золото, ушедшее неприятелю в военные годы. Вы принесли мне зацепку, какую я не мог найти годами.

Я слушала, и мне делалось одновременно и легче, и тревожнее. Легче оттого, что Форд, оказывается, был мне союзником, и что у нас и вправду оказался общий враг. Тревожнее, что я яснее прежнего понимала, в какую игру я оказалась втянута. Не тяжба о земле. Не свара с уязвленным кузеном. Заговор вокруг трона, фигура королевской крови, партии, играющие на корону, — и я, со своим сухим супом и свекловичным сахаром, очутилась поперек дороги людей, которые сметали с этой дороги и не таких.

— Но этого мало. Догадки, сложенные умно, но всего лишь догадки. Где доказательства? Слова вдовы, рассказы старого лодочника, денежный след, который всякий ловкий стряпчий распутает и объявит совпадением. Этого мало, чтобы вешать лорда, — продолжил Форд, и взгляд его сделался испытующим. — Но я полагаю, что у вас есть нечто больше чем догадки. Что-то, что вы не торопитесь мне показывать.

Он был проницателен, дьявольски проницателен, и я порадовалась, что решила придержать письма. Они были единственной материальной нитью, что связывало эту аферу. Отдать их Форду сейчас, не зная до конца его игры и его хозяев, значило остаться безоружной и целиком в его власти.

— Возможно, — ответила я, выдерживая его взгляд. — Но оно останется там, где лежит, до тех пор, пока я не буду убеждена, что отдаю его в верные руки. Я однажды уже оказалась вашим орудием, толком не понимая, в чьей игре участвую. Если мы союзники, то мы союзники, которые делятся по мере доверия. Доверие же зарабатывают, мистер Форд. Кажется, эти слова я слышала от вас не раз.

Что-то похожее на искреннее, не наигранное удовольствие мелькнуло в его лице — удовольствие игрока, нашедшего достойного партнера.

— Туше, графиня, мои слова, обращенные против меня. Что ж, справедливо. — Он отступил на шаг, снова заложил руки за спину. — Хорошо, я не стану выманивать у вас то, что вы держите при себе; разумная предосторожность, я бы и сам поступил так же. — И чуть помедлив, с улыбкой добавил, — миледи, вы ведете дела, лучше иного министра. Жаль, что вы родились женщиной, из вас вышел бы превосходный человек моего ремесла. — Он отвесил мне легкий поклон. — Ступайте первой. Я выйду четвертью часа позже. И… берегите себя, графиня. Вы теперь слишком ценны, чтобы погибнуть от глупой неосторожности.

Мэри уехала в Саутуорк до рассвета, и завтракать мне пришлось вдвоем с матушкой. Ночь, проведенная в размышлениях, пошла ей на пользу: к столу она вышла окрепшей, посвежевшей и вооружившись новым планом наступления, который и развернула, едва миссис Грант разлила чай.

— Я вот все думаю, Катрин, — начала она со вздохом, глядя куда-то поверх моей головы, в сторону невидимых бальных залов, — как несправедливо устроен свет. Ты графиня, перед тобой открыты все двери, приглашения сыплются непрестанно… А ведь ни я, ни бедная Лидия ни разу не были на лондонском приеме. Родная мать и родная сестра! Лидия молода, хороша собой — ей бы один только сезон, одно представление при дворе, и она… Ты могла бы, Катрин. Тебе это ничего не стоит. Одно твое слово…

— Хорошо… поговорим об этом один раз и более к теме не вернемся, — спокойно произнесла я, отложив приборы. — Лидия не была представлена при дворе — это правда. Однако о ее репутации свет осведомлен превосходно и без представлений. Подобные истории достигают Лондона быстрее почтовых карет, а помнятся дольше, чем надписи на надгробиях. Дверь, которую я могла бы перед ней открыть, ведет лишь в один круг гостиных — туда, где собираются дамы сомнительного поведения и где репутацией не дорожат. Ни один приличный дом ее не примет: хозяйки не допустят к своим дочерям ту, о ком ходит дурная слава. Таково положение дел, и никакое мое слово его не изменит.

— Катрин!..

— Я не закончила. — Я не повысила голоса ни на йоту, и, быть может, именно поэтому она смолкла. — Теперь о том, чего вы не приняли в расчет. Предположим невозможное: я вывожу Лидию в свет, и разражается скандал — а он разразится в первый же вечер. Кто пострадает? Лидия — нисколько: терять ей нечего. Пострадает Эдвард. Флотские подряды дают людям безупречной осмотрительности, а конкуренты вашего сына не упустят случая напомнить ведомству, из какого он семейства — в Сити для этого достаточно одной фразы за обедом. Доходы мануфактур упадут. А ведь именно из этих доходов выплачивается ваше содержание — то самое, которое Эдвард обещал урезать за куда меньшие проступки.

Вот тут матушкино лицо впервые дрогнуло: слово «содержание» проникло туда, куда не достигали никакие доводы о чести.

— И последнее, — продолжала я, — Ваше собственное положение в свете, матушка. Сейчас общество о вас ничего не знает, и это — лучшее из возможного. Но появитесь вы в гостиных под руку со мной, и первый же вопрос, который шепотом зададут за вашей спиной, будет: «Это которая миссис Морган? Не та ли, что воспитала…» — я опустила конец фразы, и пауза подействовала лучше слов. — Свет беспощаден к дочерям, но к матерям он беспощаден вдвойне, ибо с матери спрос за воспитание. Вам сейчас выгодна только тишина. Пройдет время, история загладится, Лидия остепенится при муже, и тогда вы сможете появляться в обществе, не опасаясь косых взглядов.

За столом воцарилась тишина. Матушка сидела выпрямившись, и на ее лице шла видимая борьба между оскорбленным материнским чувством и двумя понятиями, которые я расставила в своей речи, точно ловушки: «содержание» и «ваше доброе имя». Я почти физически ощущала, как она взвешивает возможные издержки.

— Я решительно не понимаю, о чем ты говоришь, — произнесла она наконец с величайшим достоинством. — О Лидии судачат одни лишь завистники, и я никогда… — она осеклась, махнула рукой и поднялась. — Впрочем, что с тобой говорить. У тебя вместо сердца счетная книга — вылитый покойный дед… Я дурно себя чувствую. Пойду прилягу.

Она удалилась, со всем достоинством непонятой добродетели поправляя шаль. Однако я заметила, что о приемах она больше не обмолвилась ни словом, и сочла эту партию выигранной. Любовь к Лидии была у матушки искренней, тут я не обманывалась; но собственное содержание и собственное спокойствие занимали в ее сердце куда более важное место.

Перед выходом я подозвала Норта.

— Я вернусь к обеду. Миссис Морган останется дома. Если она намерена выйти в лавки, с визитом, куда бы то ни было, — останови ее. Даже если тебе придется встать в дверях.

Я опасалась, что матушка, выпущенная в Лондон без присмотра, за одно утро успеет наговорить в лавках такого, что к вечеру станет предметом обсуждения во всех клубах. А у меня в этом городе и без того хватало людей, пристально следивших за каждым моим шагом.

— Слушаюсь, миледи.

— Хорошо, — кивнула я и, накинув редингот, направилась к выходу.

Дик еще с утра доложил, что герцог Кларенс прибыл в город. Став участником нашего дела, его высочество смог позволить себе снять небольшой, но вполне пристойный особняк в хорошем квартале, и, со слов ребят Дика, герцог часто там задерживался.

Дом и впрямь оказался хорош: классический георгианский особняк, без барочной пышности, но с чистыми стеклами, свежевыкрашенной дверью и чинной тишиной улицы, за которую в Лондоне платят щедро.

Кларенс принял меня без задержки, лично выйдя встречать.

— Графиня! А я как раз гадал, когда вы объявитесь: весь свет только и твердит о вашем возвращении. Садитесь, рассказывайте! Как наши дела? Впрочем, о делах я знаю и сам — цифры восхитительные, я изучил отчеты. Расскажите лучше то, о чем в отчетах не пишут.

Мы поговорили о мануфактуре — о том, что приемщик в Дептфорде сделался покладист, как ягненок, что флотские конторы запрашивают образцы для гарнизонов в Вест-Индии и что Мэри торгуется с ними от моего имени с упрямством, которое сделало бы честь любому дельцу из Сити. Кларенс слушал, не скрывая удовольствия, и время от времени вставлял дельные замечания. Но главную новость он приберег напоследок.

— К слову, у меня побывал весьма занятный визитер, — проговорил он, откидываясь в кресле. — Некто от мистера Вэнса — доводилось слышать о таком? Бристольские деньги, вест-индские, и притом немалые. Так вот, его поверенный явился ко мне с предложением уступить ему права на нашу солодовню — со всей учтивостью и с намеком на сумму, от которой у иного закружилась бы голова. Я ответил ему, что земля и здания принадлежат не мне, а продавать чужое имущество я не приучен даже за королевский выкуп. И что эта мануфактура снабжает провиантом флот его величества, и всякий, кто вздумает чинить препятствия ее работе, столкнется не с торговой лавкой, а с интересами короны. — Он хохотнул. — Кажется, второе заставило его призадуматься куда сильнее, чем первое.

— Значит, мистеру Вэнсу нужна не просто солодовня. Ему нужен весь этот участок берега, — задумчиво протянула я, про себя же отметив, что слишком гладко шли у этого бристольца дела: закладные на верфи, склады, теперь солодовня — береговую линию в Саутуорке уступали ему с легкостью, которая не покупается одними лишь деньгами. За подобным успехом обыкновенно стоит либо бездонный кошелек, либо чье-то высокопоставленное плечо. Ребята Дика в один голос твердили, что от Вэнса не тянется нитей ни к Ярмуту, ни к его окружению, — и все же одинокий делец, скупающий подряд весь берег Темзы, не внушал мне доверия. Одиночек такого размаха не бывает; бывают лишь те, чьих покровителей еще не успели разглядеть.

— И что вы намерены предпринимать? — спросил Кларенс. — Уступите?

— Уступлю, — ответила я, и он удивленно приподнял брови. — Но на моих условиях. Солодовня — всего лишь стены, а не само дело. Сушить провиант можно где угодно, были бы под боком вода, уголь и надежная крыша. Если мистеру Вэнсу так нужен мой участок берега, пусть платит не золотом, а строительством. Прежде чем я освобожу прежнее здание, он возведет для меня новое — там, где укажу я, размером не меньше нынешнего, с печами и дымоходами по моему чертежу. Возведет, полностью оборудует, и лишь когда моя мануфактура переедет, а он получит старое. Продать строение и самой возиться с переездом я не могу: остановка печей хотя бы на месяц — это сорванная поставка Адмиралтейству, а этого я не допущу ни за какие бристольские богатства.

Кларенс откинул голову и громко расхохотался.

— Узнаю хватку! Он хочет купить у вас стены, а вы перекладываете на него заботы. — Он покачал головой. — Что ж, ход точный, и, полагаю, он согласится. Вэнс богат, а страна истощена войной, и деньги нужны казначейству как воздух. Он вкладывается сразу в несколько предприятий, дает ссуды правительству, и в Уайтхолле на него смотрят с величайшим благоволением. С таким человеком не стоит враждовать без нужды, но и отдавать ему свое даром тоже глупо. Вы выбрали самый верный фарватер.

Я выждала мгновение — разговор сам подошел к той черте, ради которой я и приехала, — и спросила, понизив голос ровно настолько, насколько того требовали приличия:

— А как здоровье его величества, сэр? В городе говорят разное, и я не знаю, чему верить.

Веселость с лица Кларенса мгновенно сошла. На миг сквозь флотскую прямоту проглянуло иное: усталость сына, о котором в отцовском доме вспоминают редкой порою.

— Говорят больше, чем есть, и меньше, чем будет, — ответил он после паузы. — У отца… у короля бывают хорошие дни и дурные. В хорошие он ясен умом, тверд и помнит по именам всех садовников в Кью. В дурные… — он недоговорил. — Врачи бодрятся, а мои венценосные братья строят расчеты — каждый свои. Скажу вам одно, графиня, и лишь потому, что вы умеете держать язык за зубами: всякий, кто сегодня строит расчеты на недуге моего отца, совершает большую глупость. Король куда крепче, чем принято думать в некоторых гостиных. — Он взглянул на меня с пристальным вниманием, выходившим за рамки светской беседы. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что поставляю провизию флоту его величества, — ответила я ровно, — и здоровье короля для меня не городская сплетня, а условие моих контрактов.

— Ответ, достойный министра, — хмыкнул Кларенс, и напряжение ушло из его глаз. — Ну а сами вы как? Как его сиятельство? Не скучно вам там? Хотя о чем я спрашиваю. — Он лукаво прищурился. — До Лондона доходят слухи, будто вы замышляете новое предприятие. Говорят — масло. И вы намерены давить масло, притом чуть ли не машинами.

— В Лондоне всегда говорят больше, чем есть, — ответила я с улыбкой, поднимаясь с кресла, — вы сами только что это заметили.

— И меньше, чем будет! — отозвался он с искренним удовольствием. — Вы забыли вторую половину, графиня.

Попрощавшись с его высочеством, я села в карету и направилась к реке. Путь через мост в Саутуорк занял полчаса, и этого времени мне достало, чтобы оставить придворные интриги позади и вернуться мыслями к цифрам.

Саутуорк встретил меня привычным запахом: угольным дымом, теплым паром сушилен и сладковатым духом разогретых кореньев. Работа шла слаженным ходом. В сушильнях держалось ровное тепло; Колинз, неизменно следивший за печами, доложил, что новый уголь горит жарко и почти не дает копоти, и я велела передать поставщику наше согласие на надбавку. Миссис Хэнкок провела меня вдоль длинных столов, где вдовы с Тули-стрит резали капусту с проворством, заслуживавшим отдельного поощрения. Мэри же перехватила меня у весов и коротко сообщила: охрана нанята и отныне дежурит при складе ночами.

Во дворе меня ждала встреча, которой я не искала, но которой обрадовалась. У ворот, разглядывая штабеля ящиков, стоял граф Хейс.

— Миледи, — произнес он, слегка наклонив голову в своем привычном сдержанном приветствии. — А я, признаться, искал вас — и по делу. На днях ко мне явился человек с предложением приобрести здание бывшей пивоварни. Цена предложена весьма щедрая, миледи. Я взял время на размышление и решил узнать: к вам подобные господа не заглядывали?

— Заглядывали, милорд. От того же лица, полагаю — от мистера Вэнса.

Я изложила ему свой замысел: новое здание взамен прежнего, переезд полностью за счет покупателя и ни дня простоя для производства. Хейс слушал молча, не перебивая и только чуть приподнятая бровь выдала его интерес, когда он оценил весь расчет.

— Превосходный ход, миледи, — проговорил он, когда я закончила. — Покупатель берет на себя расходы, вы получаете новые стены, а дело не останавливается ни на час. Пожалуй, я поступлю со складами точно так же. Но где же строить? Участок следует выбрать со всей осмотрительностью: укрепленный берег, хорошая вода, удобный подъезд для подвод и мост поблизости.

— Именно об этом я и хотела вас просить, милорд. Вы знаете эти места лучше меня. Присмотрите участок для наших нужд. Нам нужен глубокий подход к стене, чтобы баржа с углем становилась вплотную. Найдете такое место, и мы продиктуем мистеру Вэнсу наши общие условия.

— Осмотрю берег лично, — ответил Хейс после краткого раздумья. — К концу недели у вас будет три участка на выбор, за каждый из которых я смогу поручиться.

Домой я вернулась к обеду. Матушка к столу не сошла — Норт сообщил, что миссис Морган изволила провести день у себя, сославшись на дурной лондонский воздух.

Я пообедала одна, в тишине, которая после всех трудов дня казалась лучшим утешением и распорядилась, чтобы назавтра поутру заложили карету. Два обещанных матушке дня истекали, и в Кент ей предстояло отправиться со всеми удобствами: с грелкой, корзиной гостинцев и запасом впечатлений, которых леди Фарлоу должно было хватить до самого лета.

Затем меня ждали кабинет и почта. Леди Уилкс оказалась права: приглашения шли непрерывным потоком: обеды, вечера, музыкальные приемы. Свет, несколько недель обходившийся без графини Хавершем, теперь стремился вознаградить себя за мое длительное отсутствие. Большую часть карточек я отложила без малейшего сожаления, но остановилась на письме, пренебречь которым было нельзя. Графиня Уэстморленд, в выражениях самых изысканных радуясь моему возвращению, звала меня к себе этим же вечером — «без лишних церемоний, в кругу нескольких близких друзей».

«Без церемоний» у графини Уэстморленд никогда не бывало. Однако уклониться от визита означало объявить о разрыве раньше времени, и я написала, что буду польщена принять приглашение, и отослала записку с Томасом.

Одеваться мне помогала Джейн. За работой она, по своему обыкновению, делилась домашними новостями, первейшей из которых были придорожные найденыши.

— Одно загляденье, миледи, — вещала Джейн, укладывая мне волосы. — Я привяжу им ленточку на нитке, а они пускаются в погоню всей гурьбой: темный катится кувырком через тихоню, а серебристая кошечка устраивает засаду из-под кресла, точно настоящий разбойник… Миссис Грант, впрочем, изрядно гневалась. — Джейн понизила голос до шепота. — Они в углу за портьерой… испортили ковер, прошу прощения, миледи. И не единожды.

— Это дело поправимое. — Я выждала мгновение. — Скажи плотнику, пусть сколотит небольшой деревянный ящик с низкими стенками, чтобы котята могли легко забираться внутрь. Насыпь туда сухого речного песка и поставь в тот самый угол, который они облюбовали. Кошки по природе своей опрятны, им нужно лишь указать надлежащее место. А песок надо менять почаще.

Джейн посмотрела на меня с изумлением, с каким взирала всякий раз, когда я роняла житейские сведения, неизвестные ни ее матушке, ни ее бабушке, — точно пытаясь угадать, в каких именно сферах приобретаются подобные познания, — но расспрашивать, разумеется, не посмела.

Закончив приготовления и накинув бархатную накидку, я спустилась к экипажу. Путь к особняку Уэстморленд занял не более двадцати минут, которые я потратила на то, чтобы восстановить в памяти расстановку фигур в этой гостиной.

У графини Уэстморленд все было устроено именно так, как бывало всегда: чай — безупречен, гостиная — тепла и пахнет горячим воском и бергамотом, улыбки — исполнены прохлады. Под «несколькими близкими друзьями» подразумевались пять дам, и каждую из них я прекрасно помнила по благотворительному комитету. Беседа текла по руслу, проложенному еще предками: погода, предстоящие помолвки, чья-то неудачная шляпка и чья-то удачная партия.

В какую-то минуту разговор свернул в неожиданную сторону. Одна из дам, наклонившись к соседке, сообщила громким шепотом, предназначавшимся для всей комнаты, будто у леди Уилкс явилась невиданная редкость — дымчато-серый кот из России, привезенный моряками из Архангельска. По ее словам, зверь обладал дивным голосом и целебным свойством успокаивать нервы при одном лишь прикосновении. Дамы оживились; выяснилось, что половина присутствующих уже слышала об этом чуде, а вторая половина стыдилась признаться в неведении. Я же пила чай с самым безразличным видом, сохраняя полное молчание.

Затем беседа вернулась в привычную колею, и я выжидала, когда хозяйка перейдет к той единственной причине, ради которой меня звали. Графиня сделала этот ход с подачей свежего чая.

— Леди Хавершем, я намерена выразить вам свое неудовольствие, — произнесла Уэстморленд, улыбнувшись тонкой улыбкой, которой одинаково удобно и награждать, и карать. — Кресло все еще пустует. Комитет с осени ожидает председательницу, дамы изнемогают без твердой руки, а вы скрываетесь в норфолкской глуши. Когда же вы наконец порадуете меня своим согласием?

Пять пар глаз обратились ко мне с самым любезным вниманием.

— Вы оказываете мне честь, которой я не заслужила, — ответила я, откладывая ложечку. — И тем тяжелее мне отвечать отказом. Но я вынуждена ответить именно так, и вы первой оправдаете мое решение, узнав его причину: все мои мысли и все мое время принадлежат ныне заботам о здоровье моего мужа. Его сиятельство в тех годах, когда попечение супруги — не просто дань приличиям, а священный долг, и я не вправе брать на себя обязанность, которой не смогу отдаться без остатка. Комитет заслуживает настоящего председателя, а не его тени.

Это был отказ, не подлежащий обсуждению: против супружеского долга в английских гостиных возражать не принято. Уэстморленд чуть заметно дрогнула уголком губ — движение не дольше одного удара сердца — и наклонила голову.

— Что ж. Преданность мужу — добродетель, перед которой приходится отступить даже благотворительности. — Она выдержала паузу, после чего добавила с уверенностью, которая не допускала возражений: — Но от одного визита вы не уклонитесь. В субботу в Друри-Лейн дают спектакль, где будет весь Лондон. Вы приглашены ко мне в ложу.

Дамы отозвались сдержанным, одобрительным гулом. Я улыбнулась в ответ и мысленно взвесила то, что мне доводилось взвешивать в этом доме уже не единожды. Ложа Уэстморленд в вечер, когда соберется весь свет, — это выставка. Ей требовалось либо представить меня кому-то, либо показать всему Лондону, что я нахожусь в ее свите. И то и другое было мне глубоко чуждо. Однако отказать во второй раз за вечер было бы с моей стороны весьма неблагоразумно.

— Благодарю за приглашение, графиня. В субботу я буду у вас.

— Прекрасно, — проронила Уэстморленд.

И по тому, как немедленно она перевела разговор на обсуждение гастролей итальянской певицы, я поняла: главное, ради чего накрывался этот чай, уже произошло.

Отъезд матушки начался задолго до того, как во двор подали карету.

С самого рассвета дом жил сборами. Два сундука снаряжались так, словно им предстояло путешествие не в Кент, а по меньшей мере за океан: в первый укладывалось все привезенное, во второй — все приобретенное в столичных лавках, и второй оказался куда тяжелее первого.

Накануне, чтобы занять ее мысли чем-нибудь кроме лондонских приемов, я провела матушку по ближайшим лавкам. Задумка оправдала себя полностью: возможность выбрать отрезы тонкого сукна, ленточки, модные в этом сезоне шляпки, пару фунтов лучшего чая и кружевную косынку — с тем чтобы по приезде в Кент небрежно выложить их перед леди Фарлоу — совершенно примирила ее с судьбой.

Однако матушка, стоя на крыльце в дорожной накидке и лично надзирая за погрузкой, не упускала случая и оделяла каждого, кто попадался ей на глаза, прощальным наставлением — щедро, не считая, точно мелкую медь у церковных дверей после воскресной службы.

Миссис Грант досталось про перины: что проветривать их надобно не по погоде, а по совести, и что в ее время прислуга поднималась с жаворонками, а не к полудню, как сейчас принято в столицах. Миссис Грант выслушала это с беззвучным терпением, и ответила лишь: «Непременно приму к сведению, мэм», — вложив в это «мэм» ровно столько льда, сколько допускали приличия.

Джейн повезло меньше. Ее настигли у самой лестницы и целую четверть часа посвящали в то, как перекладывать меха лавандой и табачным листом, чтобы моль не поела хозяйкино добро, и что уксусное полосканье дает волосам блеск лучше всяких лондонских помад — «уж я-то знаю, милочка, а вы, столичные, только деньги переводите». Джейн приседала, благодарила и смотрела на меня поверх матушкиного чепца с молчаливой мольбой. Я не спешила ее спасать: за три дня дороги Джейн вынесла и не такое, и лишние пятнадцать минут ничего уже не меняли.

Мне был зачитан целый катехизис, и преподносился он в несколько приемов — за завтраком, после завтрака и на крыльце, дабы ни одно слово не затерялось. Беречь графа: «Мужчины в его летах, Катрин, как старые часы — тронешь лишний раз, и все, стали. Корми его получше и не спорь по пустякам, спорить будешь о важном». Писать не реже раза в месяц: «Я ведь не прошу многого. Четыре строки. Жива ли ты, здорова ли, — неужели графиня пожалеет четырех строк для родной матери». И, разумеется, Лидия: «Подумай все-таки о сестре. Сердце-то у тебя не камень, я знаю. Это все дед, его порода, он тоже сперва считал, а потом уже чувствовал… если оставалось время».

— Непременно, матушка, — отвечала я на все разом, и она, кажется, была довольна: ответ подходил к любому пункту.

У кареты состоялось прощание со всеми полагающимися церемониями. Матушка прижала ладонь ко лбу, покашляла — сухо, с расстановкой, дважды — и объявила, что чувствует: видимся мы в последний раз. Произнесено это было тем же тоном, каким объявляют о переносе обеда на час позже, и я, выразив надлежащее огорчение, помогла ей подняться в экипаж. Там ее уже ждали грелка, меховой полог и корзина с гостинцами: горшочек засахаренного вест-индского имбиря, флакон лавандовой воды с Пикадилли, головка сахара в синей бумаге и сверток лент для внука, который в своем младенческом возрасте едва ли оценил бы и брюссельское кружево.

Норт затворил дверцу. Кучер взял вожжи.

И вдруг, когда церемония окончилась и зрителей не осталось, матушка опустила оконную раму и посмотрела на меня просто, без всякого спектакля. Так, как не смотрела ни разу за все эти дни.

— Ты хоть ешь там… в Норфолке, — сказала она. — Худая совсем. Смотреть страшно.

Карета тронулась прежде, чем я нашлась с ответом. Я стояла на крыльце, глядя, как экипаж сворачивает за угол, и думала о том, что за всеми сундуками, наставлениями и мнимыми болезнями прячется обыкновенная стареющая женщина, которая любит своих детей так, как умеет, — неудобно, шумно и не тех сильнее, кого следовало бы. Изменить в этом ничего было нельзя. Можно было только отправить ее домой в теплой карете и с корзиной гостинцев — что я и сделала.

Вернувшись в дом, я поднялась к себе в кабинет: до приема у леди Уилкс оставалось еще несколько часов. Это время я потратила на чертежи. Около трех часов я набрасывала и перечеркивала план нового здания мануфактуры, закладывая в него запас под будущие мощности — на тот случай, если мистер Вэнс примет мои условия.

За работой время пролетело незаметно, и когда миссис Грант, предупрежденная о моем выезде, постучала в дверь, чтобы напомнить о времени, я поблагодарив ее, поднялась в свои покои. Там с помощью Джейн я сменила домашний наряд на визитное платье, и вскоре устраивалась в экипаже.

Гостиная на Гросвенор-стрит встретила меня гулом двух десятков голосов и смешанным духом свечного воска, свежесваренного кофе и тяжелых эссенций, собранных в одной натопленной комнате. Гостей оказалось заметно больше обыкновенного, и очень скоро я поняла причину.

Причина восседала на бархатной подушке на небольшом диване, к которому никто не смел приблизиться без боязни помешать. Дымчато-серый, отъевшийся за неделю до круглости, кот принимал гостей с невозмутимостью восточного паши: полуприкрыв глаза, обернув лапы хвостом и снисходя до подданных не чаще, чем того требовало его достоинство. Дамы подходили к нему едва ли не с реверансами. Одна из них, наклонившись, осторожно протянула руку; кот обнюхал перчатку, немного подумал и потерся о ее пальцы и по гостиной прошел такой вздох, словно совершилось явление святыни.

— … из самой России, — вела рассказ хозяйка с упоением заядлого искателя редкостей. — Их держат при дворе русских царей, и вывоз, представьте, строго воспрещен. Моряки из Архангельска рискуют жизнью, доставляя их в Англию… Нет-нет, и не просите, где я его добыла! У меня свои пути, и я не выдам их даже под пыткой. А голос! Когда он мурлычет у меня на коленях, я забываю про мигрень прежде, чем допью чай. Доктор Эмброуз осматривал его третьего дня и заявил, что наука еще скажет свое слово об этих созданиях.

Доктор Эмброуз, насколько мне было известно, пытался избавить леди Уилкс от мигреней восьмой год без малейшего успеха, так что слово науки в его устах стоило недорого, но гостиная внимала. Я пила чай в стороне и с наслаждением слушала собственную выдумку, которая за несколько дней успела обрасти царским двором, запретами на вывоз и ученым доктором — подробностями, о которых я леди Уилкс даже не заикалась. Пущенный мною слух уже жил своей жизнью, с каждым пересказом приобретая все более пышные и нелепые подробности.

Разговоры тем временем в гостиной текли своим чередом, и я слушала их вполуха, выуживая полезное из светского потока. Говорили о мире: подписан ли будет договор в Амьене и отчего лорд Корнуоллис задерживается во Франции четвертый месяц, точно его там держат за пуговицу. Пожилой джентльмен у камина уверял, будто Бонапарту мир нужен как воздух и все решится до Пасхальной недели; его сосед возражал, что корсиканцу верить — себя не жалеть, и что мир этот станет не миром, а лишь передышкой перед новым ударом. Дамы находили политику скучной и неизменно возвращались к коту.

Прощаясь, леди Уилкс задержала мою руку в своих.

— В субботу вы у Уэстморленд, в ложе? — И, не дожидаясь ответа, понизила голос до того доверительного шепота, который у нее бывал слышен через две комнаты: — Разумеется, у нее. Весь свет только об этом и говорит. Так вот, дорогая: поговаривают, она собирает на субботу совершенно особенное общество. И будто бы там ожидает быть одно… важное лицо. Лицо, которое в театрах вообще не увидишь. Кто именно молчат, а когда в Лондоне молчат, это всегда куда серьезнее, чем когда болтают.

— Важное лицо? — повторила я. — Что ж, тем любопытнее окажется вечер.

— Пьеса разыграется прямо в ложе, поверьте моему слову, — она посмотрела на меня со значением, которого и не думала скрывать. — Будьте осторожнее там, дорогая.

Я лишь слегка наклонила голову, принимая ее предостережение. Но, уже сидя в карете по дороге домой, поймала себя на том, что раз за разом возвращаюсь к ее словам. Как я и предполагала, Уэстморленд вела тонкую игру, и субботний спектакль явно обещал стать чем-то большим, чем просто выходом в свет…

Пятница, как всегда прошла в делах. Хейс сдержал слово и с утренней почтой прибыло его письмо: он отыскал три подходящих участка взамен того, что мы уступали Вэнсу в Саутуорке, и предлагал осмотреть их без промедления.

Мы провели в поездке весь день. Хейс подводил меня к берегу и давал пояснения так обстоятельно, точно готовил доклад для Адмиралтейства. У первого участка оказался глубокий подход и свежая каменная стенка, но слишком тесный подъезд для тяжелых возов; у второго — простор и мост в четверти мили, но сам берег требовал укрепления. Третий участок Хейс называл лучшим и за него ручался особо — глубина у самой стены, крепкий подъезд и старый добротный пакгауз, который можно было не сносить, а лишь перестроить под наши нужды.

Вернувшись домой в глубоких сумерках, я первым делом набросала записку Финчу с поручением разузнать о правах на землю и владельцах выбранного участка. Если мистеру Вэнсу так жаждалось получить наш Саутуорк, следовало уступить его лишь тогда, когда новая земля окажется в наших руках, а условия сделки будут продиктованы нами с точностью до фута.

Оставив письмо на секретере — с тем чтобы миссис Грант отослала его с посыльным, — я наконец легла спать.

Субботнее утро началось рано. Сразу после завтрака я провела первую половину дня в кабинете: ответы на письма и просмотр счетов занимали ум куда более стоящими вещами, чем пустые светские сплетни. И лишь к четырем часам пришла пора заняться приготовлением к вечеру в Друри-Лейн.

К выезду я готовилась дольше обыкновенного и со строгим умыслом: в ложе, где мне предстояло оказаться под прицелом десятков лорнетов, следовало выглядеть не ее украшением, а владелицей.

Джейн затянула меня в серебристо-серый шелк с черной отделкой и уложила волосы строго и гладко. Из зеркала на меня взглянула женщина, чьим видом я осталась вполне довольна: ни единого лишнего камня, ни единого избыточного банта — лишь сдержанный блеск дорогой ткани, выражающий достоинство куда убедительнее бриллиантов.

— Вам чрезвычайно идет, миледи, — заметила Джейн, отступив на шаг. — Только вид у вас… точно перед грозой.

— Это вполне уместно, Джейн. Сегодня дают трагедию.

Подъезд к Друри-Лейн в этот час напоминал небольшое сражение. Экипажи с трудом разъезжались в три ряда, кучера и лакеи оспаривали друг у друга каждый фут у театрального портала, зазывалы выкрикивали названия пьесы, и весь этот шум вращался вокруг одного имени — миссис Сиддонс. Давали трагедию; впрочем, название ее мало кого занимало: лондонский свет съезжался не на пьесу, а на актрису и ради одной лишь сцены безумия готов был с полным почтением высидеть четыре акта чужих страданий.

Внутри царил душный свечной жар. Пахло воском, пудрой, эссенциями и апельсинами, которыми торговки с лотками промышляли в партере. Свет сотен огней дробился в подвесках люстр и стеклах лорнетов, и парадная лестница несла наверх шелка, мундиры и гул голосов. Я поднималась к ложе графини Уэстморленд с чувством, которое не имело ничего общего с любовью к искусству: так поднимаются не на представление, а на смотр.

Начиналось все вполне благопристойно. В ложе, кроме самой хозяйки, оказались лишь две дамы из числа ее близких приятельниц. Мне отвели место в первом ряду, у самого барьера, — лучшее место, как сказали бы в любом другом доме. Здесь же оно было еще и самым освещенным. Ложа Уэстморленд выходила прямо на партер и подкову лож напротив, и я, усаживаясь, ощущала, как по мне скользят первые лорнеты — пока лениво, лишь отмечая и запоминая.

— Я рада, что вы приехали, леди Хавершем, — встретила меня графиня, и ее тонкая улыбка ясно давала понять: иного исхода она и не допускала.

— Приглашение графини Уэстморленд — это привилегия, от которой не отказываются, — ответила с выверенной полуулыбкой. — Моей заслуги тут немного.

Первый акт я честно отдала миссис Сиддонс. Она того стоила. Высокая, с движениями, лишенными малейшей картинности, с голосом, от которого зал замирал, она делала со зрителями что хотела. Партер, за минуту до того отвлекавшийся на апельсины и переклички через ряды, затих, как один человек, и даже в верхних ложах перестали шелестеть веера. На несколько сцен я вовсе забыла, где нахожусь и с какой целью здесь присутствую, — и была искренне благодарна за эту короткую передышку.

Первым вошел лорд Ярмут — в темном бархате, со своей привычной ленивой грацией, за которой у него всегда скрывался точный расчет. Следом — и это меня ничуть не удивило — появился Генри Сандерс, безупречный от кончиков перчаток до последней складки шейного платка. Ложа наполнилась поклонами, светскими любезностями и тонким ароматом одеколона.

— Леди Хавершем, — Генри склонился к моей руке. — Рад видеть вас в добром здравии. Как его сиятельство?

— Благодарю, милорд. Его сиятельство тверд, как норфолкский кремень, и почти столь же любезен.

— Узнаю по описанию, — Генри улыбнулся легко, ровно в меру. — Передайте ему мое почтение. Я все собираюсь взглянуть на восточные графства; говорят, ваш канал к лету оживет, и тогда туда потянутся не одни только баржи.

— К лету, милорд, туда потянется прежде всего кирпич. Зрелище, увы, совсем лишенное живописности.

Ярмут выждал, пока Генри уступит ему место возле меня, сел и повел беседу. Он поздравлял меня с возвращением в свет; он восхищался — «весь Уайтхолл, поверьте, восхищается» — моими норфолкскими начинаниями; он расспрашивал о канале с осведомленностью, которая сама по себе была сообщением: он знал про шлюзы, знал про бечевник и знал, сколько я плачу землекопам. Он коснулся и Амьена — легко, как касаются решенного: подпишут, миледи, и подпишут скоро; Корнуоллис устал, а первый консул умеет быть любезным с усталыми людьми.

Во втором антракте дверь снова отворилась, и вся ложа разом поднялась навстречу вошедшему, точно по команде.

Вошел герцог Кентский. Он приветствовал графиню — та присела в таком глубоком реверансе, какого я от нее не ожидала; кивнул мужчинам — Ярмут склонился чуть ниже, чем требовал обычный этикет, и на долю мгновения в этом поклоне мелькнула не столько почтительность, сколько сдержанное торжество компаньона, показывающего монарху удачное вложение. Затем Его Королевское Высочество обратил все свое внимание на меня.

— Леди Хавершем. Я рассчитывал, что мы встретимся вновь, — произнес он, чуть наклонив голову. — Я помню нашу прошлую беседу. И то, с какой точностью вы судите о делах снабжения.

— Благодарю, Ваше Высочество. Мой подход прост: точность в счетах всегда обходится дешевле, чем хаос.

— Именно так, — герцог чуть приподнял подбородок, принимая ответ со скупым одобрением. — Мне нравится эта ясность. Знаете, чего недостает нашей стране, миледи? Порядка. Слишком долго все предавалось попустительству: война, казенные долги, флотские поставки, за которые должно быть стыдно каждому министру… Мне докладывали о том, что происходит с провиантом в гарнизонах. И мне известно, какой порядок у вас в мануфактуре. Люди, умеющие считать и устраивать дела, — вот кто потребуется Англии и очень скоро.

— Вы слишком добры ко мне, Ваше Высочество, — произнесла я. — Боюсь только, мое большое дело пахнет углем и сушеным мясом. Светские гостиные переносят такой запах с трудом.

— Настоящее дело всегда чем-нибудь пахнет, миледи, — сказал Кент, и в углах его рта обозначилась подобие улыбки. — Порохом, к примеру…

Договорить ему не пришлось. Дверь ложи распахнулась без доклада — так, что качнулось пламя свечей в бра, — и на пороге, заполнив собой весь проем, возник герцог Кларенс.

— А, вот вы где! — прогремел он на всю ложу, на весь коридор и, подозреваю, на добрую половину яруса. — Я обшарил три ложи, и в каждой мне наглым образом лгали!

Наступила тишина, какая бывает, когда в комнате сходятся двое людей одной крови, не переносящих друг друга. Братья обменялись поклонами — безукоризненными, выверенными до дюйма и совершенно ледяными; ни один мускул не дрогнул ни на одном лице, и именно поэтому смотреть на них было почти страшно.

— Эдуард.

— Уильям. — Кент выпрямился первым. — Какая неожиданность. Ты в театре.

— Я бываю в театрах реже, чем миссис Сиддонс на шканцах, — жизнерадостно отозвался Кларенс, — тем ценнее мои визиты. Сегодня, видишь ли, меня уверили, что дают нечто выдающееся. Пока что выдающимся я нахожу только общество. — Он обвел ложу взглядом, в котором простодушия было ровно столько, сколько его бывает у адмирала, и повернулся ко мне, разом отсекая всех остальных широкой спиной. — Графиня! У меня к вам дело на два слова, и оно не терпит отлагательств. Да и, признаться… — он оглянулся через плечо без малейшего стеснения, — у графини Уэстморленд слишком шумно. Вы отсюда не услышите ни строки до самого финала. А у меня, представьте, слышно пьесу, — прибавил он, ни к кому в отдельности не обращаясь, и подал мне руку.

Отказаться было невозможно, да я и не собиралась. Я поблагодарила хозяйку за прелестный вечер — графиня ответила кивком с улыбкой, застывшей, точно сахарная глазурь на остывшем бисквите, — простилась с общим поклоном, в котором Ярмуту, Генри и герцогу Кентскому досталось по равной доле, и вышла из ложи под руку с герцогом Кларенсом.

В ложе Кларенса — маленькой, теплой, пахнущей табаком и почему-то яблоками — было и вправду слышно пьесу. Он усадил меня в лучшее кресло, сел рядом, с наслаждением вытянул ноги и с полминуты молчал, глядя на сцену, где миссис Сиддонс как раз готовилась лишиться рассудка.

— Дела у меня к вам, разумеется, никакого нет, — сообщил он наконец самым будничным тоном. — Соврал. С принцами это случается чаще, чем принято думать.

— Я догадалась, Ваше Высочество.

— Не сомневаюсь. Вы всегда догадываетесь — это ваше самое ценное качество и самое неудобное. — Он еще помолчал. Внизу зал затихал: великая Сиддонс подняла руку, и по партеру прошла волна движения, предвещавшая развязку. Шумная веселость Кларенса мгновенно испарилась; голос его стал тихим и ровным: — Держитесь подальше от общества моего брата, графиня. Это не совет и не просьба.

Я не ответила, и он не ждал ответа. Предостережение не требовало ни подтверждений, ни благодарностей — его просто положили между нами, как обнаженный клинок.

Мгновение спустя принц уже вернулся к прежней манере: развалился в кресле, наставил на сцену лорнет и принялся вполголоса комментировать представление с меткостью, от которой мне дважды пришлось прятать улыбку за веером. Герой пьесы, по его мнению, погиб бы еще во втором акте, если бы держал шпагу как оружие, а не как удочку; злодей заслуживал не кинжала, а трибунала за измену; и только о Сиддонс он не сказал ни одного насмешливого слова. Когда она вела свою сцену, принц опустил лорнет и смотрел молча, как смотрят на шторм: не отрываясь. Зал плакал. Признаться, и я досмотрела эту сцену сквозь слезы, которые предпочла списать на душный свечной чад.

Перед последним актом я все же не удержалась и посмотрела через зал — туда, на освещенную ложу напротив.

Графиня Уэстморленд смотрела прямо на меня. Она не отвела глаз, поймав мой взгляд, — напротив, слегка наклонила голову и улыбнулась: любезно и безукоризненно, как кланяются давним знакомым. Но в этой улыбке впервые за все наше время не было ее всегдашней прохлады. В ней вообще ничего не было — ни тепла, ни яда, ни разочарования. Лишь расчет игрока, переместившего фигуру на противоположную сторону доски. В категорию противников.

— С благополучным возвращением, миледи.

— Благодарю, Фентон. — Я стянула перчатки и слегка повернула голову к Джейн, поднимавшейся следом за мной. В ее руках качалась корзина, из которой доносился нетерпеливый, весьма требовательный писк. — Со мной прибыли еще трое гостей. Разместите их в малой гостиной моего крыла; Джейн знает, что им потребуется.

Фентон выслушал это с тем же глубоким почтением, с каким принимал распоряжения о визитах герцогов.

— Малая гостиная будет готова тотчас, миледи. — Он перевел взгляд на корзину, из которой в эту минуту высунулась дымчатая лапа, попытавшись зацепить кисть его шнура. — Прикажете подать ужин господам туда же?

— Теплого молока и мелко рубленой курятины, — самым серьёзным тоном заметила я, и Фентон принял заказ с таким лицом, словно речь шла о меню для дипломатического приема.

— Все будет исполнено.

— Как граф?

— В полном здравии и наилучшем расположении духа, миледи. Его сиятельство поужинал с отличным аппетитом, а сейчас у себя в кабинете — играет в карты с мисс Фрейзер.

Я едва сдержала улыбку. Шарлотта прибыла, как и обещала, и если граф уже сидит с нею за столом, значит, знакомство состоялось и прошло успешно. Артур не садился играть с кем попало; партия в карты у него служила знаком особого расположения — вроде ордена, только жалел он его куда сильнее, чем иные правители — свои награды.

— А миссис Хавершем? И мастер Эдмунд?

— Без перемен, миледи. Доктор Моррис делает все возможное, и, смею судить, миссис Хавершем стало легче. Мастер Эдмунд здоров, весел и за ужином просил вторую порцию пудинга.

— Это лучшая новость за три дня. Распорядитесь приготовить мне ванну, Фентон, и подать легкий ужин в мои покои. Я лишь на минуту зайду к его сиятельству.

— Прошу простить, миледи. Ванна будет готова… однако я обязан доложить. Купальная комната в вашем крыле — та, что строил мистер Радд, — завершена три дня назад. Вода поступает исправно, мистер Радд все испытал лично. И… — короткая пауза, — его сиятельство также пожелал ее опробовать. Дважды, миледи. И нашел устройство столь удобным, что уже поручил мистеру Радду сделать точно такое же в собственном крыле.

— Стало быть, граф решил первым проверить устройство мистера Радда, — с улыбкой произнесла я, передавая лакею накидку. — Что ж, если его сиятельство остался доволен, мне не о чем беспокоиться. Подайте ужин наверх, Фентон, а с купальней я разберусь позднее.

Как ни тянуло меня немедленно взглянуть на новшество, в первую очередь следовало показаться графу. Однако у кабинета я на мгновение замерла, услышав из-за дверей выкрики. Азартные, во весь голос, совершенно немыслимые в пикете, где вся страсть обычно ограничивается сжатыми губами и тихим шорохом сбрасываемых карт. А тут гремело:

— Два шиллинга за валета! Два, и ни пенни больше!

— Три, ваше сиятельство. Валет козырной, а козырей вышло всего четыре.

— Грабеж! Чистейший грабеж среди бела дня… Три так три, разбойница, но туз останется за мной!

Я отворила дверь. Они сидели за ломберным столом у камина: граф — в домашнем сюртуке, с растрепанным над ушами седым пухом, раскрасневшийся, точно мальчишка после снежной баталии; Шарлотта с безупречно прямой спиной, сдержанная, с аккуратными столбиками мелкой монеты по правую руку. Столбики эти, как я отметила с первого взгляда, были у нее заметно выше графских.

— Миледи! — Шарлотта быстро поднялась и присела, без придворной глубины: ровно настолько, насколько требовало уважение, и ни дюймом ниже.

— А, фельдмаршал! — Граф отсалютовал мне картами, и не думая подниматься. — Вернулись. Наконец-то. Ваш дом без вас был непозволительно тих… до сегодняшнего вечера. — Он взглянул на Шарлотту. — Мисс Фрейзер обучила меня игре под названием «спекуляция». Название вульгарное, биржевое, я противился, как мог, — примерно четверть часа. Теперь я торгую козырями, как перекупщик на ярмарке, и, признаться, начинаю понимать, отчего Сити не спит по ночам. К слову, ваш секретарь — весьма толковая девица. Впрочем, я и не сомневался: это же ваш секретарь.

Комплимент был выстроен по всем правилам графской архитектуры: половина — Шарлотте, половина — себе, и все вместе — мне. Я приняла его с легкой полуулыбкой.

— Не стану прерывать сражение…

— Сражение окончено, миледи. — Шарлотта уже собрала карты в колоду. — Его сиятельство разорил меня на два шиллинга и девять пенсов, и я признаю себя побежденной.

Это была неправда — ее столбики говорили об обратном, — но из благородной ложной учтивости, за которую умный проигравший бывает благодарен куда больше, чем за честный выигрыш. Граф с видимым удовольствием принял эту жертву. И Шарлотта, пожелав нам доброй ночи, направилась к выходу; у дверей я ей тихо сказала, что зайду завтра — узнать, как она устроилась.

Вскоре мы остались вдвоем. Граф жестом указал мне на освободившееся кресло, налил себе овсяного отвара — сам, без напоминаний, что означало высшую степень душевного равновесия, — и потребовал:

— Рассказывайте. Все по порядку. Как Лондон?

И я кратко рассказала о поездке в Лондон, разумеется в той ее части, какая годилась для позднего часа. Про театр: миссис Сиддонс, от игры которой плакал партер; ложа графини Уэстморленд, где было слишком шумно; герцог Кларенс, за громким голосом которого едва ли удавалось расслышать пьесу. Граф слушал, щурился и в нужных местах хмыкал — он умел читать мои умолчания так же бегло, как Финч читал договоры и закладные. Про новых питомцев я тоже не забыла упомянуть, красочно описав сцену у леди Уилкс, — зная, что Артур оценит историю по достоинству.

— Позвольте… — Граф даже отставил чашку. — Вы хотите сказать, что весь Мэйфэр теперь желает заполучить себе «голубых кошек русских царей» и выстраивается в очереди?

— Очереди пока нет, Артур. Но у леди Уилкс уже осведомлялись, не ожидается ли… потомства.

— И что леди Уилкс?

— Леди Уилкс отвечала, что с подобными расспросами прилично обращаться разве что парвеню.

Граф громко расхохотался, откинувшись в кресле.

— Великолепная женщина! Продать свету трактирного кота по цене породистого жеребца — для этого нужен талант, а чтобы после этого еще и упрекать покупателей в невоспитанности — нужен настоящий гений. Зовите ее в Норфолк. Я абсолютно серьезен. Женщина, которая с таким изяществом потешается над снобами, заслуживает моего лучшего кларета. Я желаю лично послушать, как она расписывает Архангельск. — Он отсмеялся, вытер глаза и поглядел на меня уже иначе — взглядом поверх несуществующих очков, каким смотрел, когда переставал шутить. — А теперь ступайте, графиня. У вас лицо человека, который трое суток спал в почтовых гостиницах и о чем-то думал всю дорогу. Первое лечится периной, второе подождет до завтрака. Ступайте, ступайте.

По дороге к себе я решила заглянуть к миссис Хавершем.

В спальне Берит горела одна свеча. Сама она полулежала в подушках с раскрытой «Белиндой» мисс Эджворт на коленях и не спала. При виде меня ее бледное лицо заметно оживилось.

— Миледи… Вы вернулись.

— Вернулась и зашла лишь на минуту — убедиться, что мне не солгали, будто вы ведете себя со всем возможным благоразумием.

— Благоразумнее некуда, — слабая улыбка тронула ее губы. — К лестнице не подхожу, микстуру принимаю исправно, а мисс Фрейзер уже второй вечер подряд составляет мне компанию и читает вслух.

Мы поговорили немного о тех безделушках, которые для человека, запертого в четырех стенах, куда важнее новостей из Парламента: о том, что сегодняшний крепкий бульон был хорош, что синица облюбовала подоконник и что Эдмунд выучился считать до двадцати. Голос у Берит был ровным, дыхание куда спокойнее, чем две недели назад; Моррис отменно знал свое дело.

Из смежной комнаты донеслась возня, затем с тихим скрипом отворилась дверь, и в щели показался Эдмунд — босой, в длинной ночной рубашке.

— Вы привезли из Лондона кошек, — произнес он прямо от дверей, совершенно забыв о правилах вежливости. — Пегги сказала Саре, а Сара — мне. Настоящих?

— Самых настоящих, — подтвердила я. — Целых трех. Завтра, если твоя мама позволит, я вас познакомлю.

Эдмунд просиял и тут же, спохватившись, поспешил выдать главное — то, что переполняло его, судя по всему, не первый день:

— А у меня скоро будет собака. Мы ходим к ней каждый день с его сиятельством, и Том сказал, что через неделю ее отдадут мне насовсем. Она меня уже признала, — прибавил он с трудом скрываемой гордостью. — Вчера она изжевала мой башмак.

— Это верный знак глубокого собачьего почтения, — со всей серьезностью заметила я. — Береги свои башмаки, сэр: их ждут нелегкие времена.

Эдмунд глубокомысленно кивнул, принимая предупреждение со всей ответственностью будущего хозяина, и взглянул на свои босые ноги, словно уже примерял к ним предстоящие испытания.

Берит смотрела на сына поверх книги с такой тихой нежностью, что я решила не затягивать визит.

— А теперь — спать, мистер Хавершем, — мягко, но не допускающим возражений тоном напутствовала я маленького визитера. — Утром у вас с его сиятельством строгий осмотр щенка, а настоящие собаководы не спасают королевство в невыспавшемся виде.

Мальчик еще раз серьезно кивнул и отправился в соседнюю комнату и, уже от дверей, обернувшись, шепнул: «Доброй ночи, миледи».

Я пожелала обоим доброго сна и наконец поднялась к себе, где Джейн нетерпеливо металась по комнате, и по ее с трудом сдерживаемому торжеству я поняла, что она успела все осмотреть.

— Миледи… — едва слышно произнесла она, распахнув дверь в бывшую гардеробную. — Вы только взгляните.

Комната была невелика, но мистер Радд распорядился каждым ее футом с чисто инженерной бережливостью. Вдоль стены, на массивных кованых лапах стояла ванна — медная, луженая изнутри, отполированная до глубокого, темного блеска, в котором дрожали отблески свечного пламени. Пол был выложен каменной плиткой с едва заметным уклоном к сливу; стены до половины обшиты навощенным дубом, еще сохранявшим слабый запах смолы и свежей стружки. Над изголовьем из стены выходили две медные трубы с вентилями, а, рядом отдавая жар, стоял титан.

— Мне сказали, что мистер Радд лично топил его с самого полудня, миледи, — доложила Джейн с невольным трепетом.

— Что ж, давай испытаем. Открывай.

Джейн обеими руками взялась за вентиль с буквой «H» и повернула его. В глубине титана тотчас прошелестело, за трубой четко щелкнул клапан, и из медного рожка в ванну с гулом ударила горячая струя.

Затем мы опробовали второй вентиль, отмеченный «C», и из бака под крышей, побежала холодная вода. Вращая краны, можно было добиваться любой температуры — роскошь, недоступная в этом веке даже коронованным особам, привыкшим к остывающим бадьям и бесконечным ведрам.

Пока вода наполняла ванну, Джейн привычными движениями помогала мне раздеться. Завязки легкого шмиза, ленты и тяжелый шелк дорожного платья один за другим оставляли меня, и с каждой снятой вещью с плеч будто оседала часть брони. Повинуясь молчаливому знаку, Джейн заколола мои волосы на затылке и тихо выскользнула за дверь, оставив меня наедине с паром и успокаивающим журчанием воды.

Я с наслаждением опустилась в ванну, откинула голову на гладкий, прогревшийся медный край и зажмурилась, чувствуя, как постепенно расслабляются напряженные мышцы.

Однако теплая вода вымывала лишь телесную усталость, но не могла дотянуться до другой, куда более въедливой — той, что накопилась от необходимости бесконечно держать лицо. Быть собранной, взвешивать каждое слово, считывать недосказанности, удерживать в голове десятки чужих интересов и просчитывать комбинации на три хода вперед. В такие минуты, когда гасли свечи и не требовалось быть сильной, до боли хотелось бросить все. Уехать в глухую провинцию, на край Корнуолла или в Озерный край, снять неприметный коттедж и жить тихо, чтобы никто не знал твоей фамилии и ничего от тебя не требовал.

Я горько усмехнулась собственной слабости. Кого я пыталась обмануть? Не прошло бы и двух недель, как эта воображаемая тихая жизнь наскучила бы мне до смерти. Я бы непременно обнаружила, что крыша протекает, дымоход сложен не под тем углом, а местный бакалейщик обвешивает покупателей. И тут же принялась бы перестраивать, улучшать, стремиться устроить быт, хоть немного похожий на тот, к которому я привыкла и снова оказалась бы в центре внимания, окруженная слухами и недоумением.

Нет, простая жизнь хороша лишь на страницах пасторальных романов. Во все времена деньги, титул и положение решают все. Они не гарантируют счастья, но дают единственное, что имеет значение: право распоряжаться собственной жизнью. И, в конце концов, жить в огромном замке с надежной кровлей и слугами, готовыми полдня топить для тебя титан, — неизмеримо легче, чем выживать в холодной провинциальной глуши.

Вода немного остыла, став идеальной. Я зачерпнула воды в ладони, смывая последние остатки лондонской пыли, и глубоко вздохнула. Пока все благополучно, свои позиции я удержала. Остальное… Артур прав… действительно подождет до завтрака.

За завтраком Шарлотта коротко отчиталась о своем обустройстве: библиотека Хавершем-холла привела ее в состояние, близкое к сдержанному восторгу — то есть мисс Фрейзер позволила себе назвать собрание книг «весьма недурным», — а оба ее ящика были разобраны еще накануне. Также за дни моего отсутствия она успела разобрать всю скопившуюся почту, аккуратно разложив ее на три стопки: «требует ответа», «требует денег» и «требует лишь терпения». Я с радостью передала ей переписку и счета канала, которые Шарлотта приняла с таким видом, будто ей вручили ключи от Королевского арсенала.

Сразу после завтрака я заглянула в малую гостиную своего крыла, где трое разбойников осваивали новые территории с основательностью настоящих завоевателей. Темный за одно только утро успел взять приступом каминную полку и сбросить оттуда фарфоровую пастушку — та, к счастью, упала прямо в кресло и отделалась легким испугом. Серебристая кошечка избрала своей крепостью корзину с рукоделием Джейн и оттуда упорно защищала добытые клубки от любых посягательств.

Подхватив Тихоню, я направилась к миссис Хавершем. Котенок смирился с путешествием сразу за поворотом коридора и ехал на моей руке с философическим спокойствием, отличавшим его от буйных братьев еще на трактирном дворе.

В спальне Берит я усадила его прямо ей на кровать. Он немного повертелся вокруг себя, тщательно обнюхал бахрому, примерился и вскоре свернулся аккуратным дымчатым калачом.

— Он… останется? — спросила Берит, боясь шевельнуться и вспугнуть котенка.

— Останется, если вы не против. Из всей троицы это самый кроткий. Ему не нужно ничего, кроме теплого угла и хорошего общества, — а его собственной компании в Лондоне приписывают прямо-таки целебные свойства. Леди Уилкс уверяет, что он снимает мигрень вернее любого доктора.

— У меня не бывает мигреней, — тихо ответила Берит, осторожно опуская ладонь на дымчатую шерсть. Котенок тотчас затянул мурлыканье, и ее худые пальцы замерли, прислушиваясь к этому тихому, ровному гулу. — Но, кажется, я начинаю понимать леди Уилкс.

Эдмунду достался сверток. Он разматывал бечевку с глубокой сосредоточенностью и вытащил на свет деревянный кораблик — ладный бриг с полосатым корпусом, парусами из тонкого льна и крошечной шлюпкой на палубе, — а следом и волчок, расписанный яркими красными и синими кругами. Мальчик внимательно осмотрел модель от киля до клотика, снял шлюпку, установил ее обратно на шлюпбалки, после чего деловито осведомился:

— А где ему плавать?

— Пока в умывальной чаше или в любой глубокой луже у крыльца. А к лету, если все пойдет как задумано, совсем недалеко отсюда будет настоящий канал с огромными баржами. Там найдется место и для брига.

Эдмунд посмотрел на меня с таким искренним уважением, которого не купишь никакой коробкой оловянных солдатиков, и тут же устроился на ковре с волчком. Волчок загудел; Тихоня приоткрыл один глаз, оценил суету и тут же смежил веки обратно: суета этого мира его больше не касалась.

Оставив Берит и ребенка, я направилась в западное крыло. Однако искать Артура долго не пришлось — звуки его спора с Раддом доносились через всю анфиладу еще от лестницы.

Они двигались по нежилым комнатам: инженер простукивал стены костяшками пальцев и заглядывал в дымоходы, а граф следовал за ним с тростью и с величавым видом отвергал одно помещение за другим по соображениям, ведомым ему одному.

— Гардеробная тесна, — донесся до меня глубокий голос Артура. — Синяя комната слишком велика, а лепнина на потолке вызовет меланхолию у любого. В этой же умерла моя двоюродная бабка, и я не намерен принимать ванну под ее надзором… А, фельдмаршал! Мы с мистером Раддом выбираем место для моей купальни.

— Вот здесь бы в самый раз, ваше сиятельство, — Радд хлопнул ладонью по простенку, слегка наклонив голову в приветствии. — Дымоход рядом, лучше места для котла не найти, и до вашей спальни двадцать шагов.

Я прошлась по комнате, прикоснулась пальцами к ледяной штукатурке и мысль, которая появилась у меня еще вчера, когда я лежала в теплой воде, сформировалась окончательно.

— Мистер Радд, а каков зимний расход угля на камины этого дома?

Радд поглядел на меня с откровенным недоумением, но ответил с обычной своей инженерной обстоятельностью:

— Подробных расчетов не скажу, миледи, но, судя по числу обозов, количество разорительное. К тому же половина тепла уходит прямиком в трубу: камин греет, пока в нем горит уголь, да и то лишь тех, кто сидит у самого очага.

— Вот об этом я и думаю. У нас будет котел здесь и котел в моем крыле — две топки, греющие воду. А что, если пустить эту воду не только в ванны? — Я говорила медленно, вытягивая из памяти то немногое, что в ней сохранилось. — Проложить по комнатам трубы. Пустить по ним горячую воду от котла и возвращать ее обратно, замкнутым протоком. Труба будет отдавать тепло комнате, как грелка греет постель — ровно, весь день, без дыма и без надобности держать камин в каждом покое. Я не знаю всей механики, — честно добавила я, — знаю лишь, что горячая вода поднимается вверх. Если бак установить выше… а трубам дать уклон…

Я не договорила, потому что с Раддом произошло то, что мне приходилось видеть лишь дважды: он застыл, точно пойнтер на стойке, так и не донеся руку до стены. С полминуты он смотрел куда-то сквозь меня, и губы его непрестанно шевелились, проговаривая беззвучные расчеты.

— Вверх, — заговорил он наконец. — Горячая вода легче холодной, это любой котельщик знает: в котле она поднимается… Стало быть, если котел поставить внизу, а бак наверху, горячая пойдет вверх сама, без всякого насоса. Отдаст тепло в трубах, остынет, отяжелеет и сама же спустится по обратной трубе вниз, к котлу. Замкнутое кольцо, миледи! Вода будет идти по кругу сама непрерывным протоком, пока горит топка! — Он рванул из кармана огрызок карандаша, огляделся, не нашел бумаги и принялся чертить прямо на пыльном простенке — котел, стояк, верхний бак, обратную трубу. — Уклоны выдержать… на верхней точке отдушину, чтоб воздух не запер ход… трубы взять шире купальных, вода пойдет ленивая… Я слышал, один французский механик выводит цыплят при помощи горячей воды, пущенной по трубам… да то цыплята! — Он обернулся к нам, и лицо у него было такое, какого не бывало даже в Сохо. — Миледи… это же можно провести по всему крылу. По всему дому!

— Подождите. — Граф, слушавший все это с растущим вниманием, пристукнул тростью. — Верно ли я понимаю, что вы двое намерены сделать так, чтобы в Хавершем-холле было тепло? Везде? Зимой?

— Именно так, Артур. — ответила я, с трудом сдерживая улыбку.

— В доме, где четыреста лет самым теплым местом было нутро камина, а мои предки позировали для портретов в мехах? — Он обвел взглядом промерзшую анфиладу, и в глазах его зажегся знакомый огонек. — Я благословляю это безумие. Желаю дожить до зимы, когда в этой галерее не будут мерзнуть даже предки на портретах. Мистер Радд, считайте трубы, считайте уголь, считайте что угодно, а я иду распорядиться о втором завтраке, ибо великие замыслы не терпят пустого желудка.

Радд уже не слышал ни его, ни меня: он стоял у простенка, чертил и бормотал, и я знала по опыту, что в ближайшие часы обращаться к нему бесполезно.

Мы вышли в галерею вдвоем. Артур шагал бодро, постукивая тростью, и на ходу прикидывал вслух, где трубы провести проще; я шла рядом и молчала, подбирая слова для предстоящего неприятного разговора. И это молчание, должно быть, было красноречивее любых слов, потому что через дюжину шагов он сбавил шаг, взглянул на меня искоса и остановился.

— Так, — сказал он тихо. — Полагаю, пришло время для приватной беседы, и она будет непростой.

— Речь пойдет о вашем сыне.

— Хм… что ж, идемте, — кивнул граф и первым пошел к кабинету.

В кабинете Фентон уже развел огонь и, повинуясь моему взгляду, вышел, плотно закрыв за собой дверь. Граф опустился в кресло у камина; я села напротив, за письменный стол, и выложила на зеленое сукно принесенную с собой шкатулку из розового дерева, со стертыми углами.

— Прошлой осенью, когда я осматривала канал, — сразу заговорила я, желая покончить с этой неприятной темой побыстрее, — один старик, что присматривал за шлюзом, обмолвился, что прежде по этой воде ходили лодки. Безлунными ночами, без фонарей — «при молодом лорде», как он выразился. Я не стала передавать вам его слова, мало ли что болтают; к тому же все осталось в прошлом, а тревожить его без нужды я не видела причин. — Я сделала паузу, сделав глоток ячменной воды. — Теперь эта нужда есть. Открылись обстоятельства, не позволяющие мне таить ни старых слухов, ни того, во что они сложились. Артур… ваш сын занимался контрабандой. Возил запретный товар через океан в годы войны — французский, по всей видимости. И действовал он не один. Здесь, на берегу, всеми делами распоряжался ваш кузен Уолтер. Колин Сандерс, мой покойный муж, — я уверена — тоже состоял в этой цепочке, и его гибель на лестнице случилась удивительно вовремя. Его брат Генри, заметьте, прибыл из Филадельфии за считанные дни до этой трагедии и, как выяснилось, был дружен с вашим сыном. Сейчас же Генри не отходит от лорда Ярмута. А Ярмут, если судить по движению денег, стоит во главе всей этой компании.

Граф не шевельнулся. Лишь пальцы его медленно сомкнулись на набалдашнике трости, а лицо застыло неподвижной маской.

— Продолжайте.

— Один мой знакомый — человек, которому по роду занятий известны подобные вещи, — дал мне понять, для чего Ярмуту эти деньги. Его интересует политика, и он крайне недоволен действующим кабинетом. Полагаю, графиня Уэстморленд разделяет эти чувства. И я склонна верить этим сведениям: все прочее лишь подтверждает их. Лорд Ярмут и графиня на людях делают вид, будто едва терпят друг друга, однако стоит ей собрать у себя общество — Ярмут оказывается там всякий раз, словно бы случайно. В ее гостиной время от времени появляются люди, далекие от Уайтхолла, но имеющие вес в Сити. И оба с редким упорством добивались моего расположения: комитет, ложа, любезности, посулы. Но я не столь наивна и понимаю: им нужна не я. Им нужно, чтобы я разорвала союз с герцогом Кларенсом.

— Вот как, — медленно проговорил граф.

— Сделав его своим компаньоном, я подняла ставки, сама того не желая. Я невольно вывела на доску фигуру против их принца, и они разглядели это раньше меня.

— Их принца, — повторил граф без выражения. Он не стал спрашивать имя. Он тоже умел считать.

— Все это — лишь мои выводы, — добавила я. — Сложенные из полунамеков, обрывков разговоров, бумаг, что разобрал Финч… и вот из этого.

Я развязала ленту и открыла крышку.

— Здесь одиннадцать писем к вашему сыну от человека, который избегал подписи и называл его «любезным кузеном». Бочонки, фрахт, доли, товар «известного вам свойства» — шесть лет переписки, в которой доля Чарльза таяла от письма к письму, а просьбы превращались в приказы. По отдельности эти бумаги не расскажут почти ничего: мало ли у кого найдется кузен и бочонки. — Я положила рядом вторую пачку. — А здесь письма Чарльза к вам. Те, что он написал, но так и не решился отправить, — Берит привезла их вместе с прочими бумагами. И если читать обе пачки возле друга, сводя по датам, — становится ясно почти все. Когда «кузен» урезает долю — Чарльз пишет вам о «прискорбном недоразумении с векселями». Когда «кузен» переходит на приказы — Чарльз пишет, что «попал в общество, из которого не выйти, не замарав имени». А в последнем письме, самом позднем, он называет своих компаньонов. Кузена Уолтера — по имени, а вот покровителя — лишь «сиятельным лордом Я.».

Я подвинула обе пачки через стол, но граф не притронулся к ним, он смотрел на потертые сгибы так, как смотрят на почерк покойника, — и молчал так долго, что прогоревший уголь в камине успел осыпаться дважды.

— Он слишком поздно понял, в какую паутину его заманили, — проговорила я тише. — Искал выход, но так и не решился сделать шаг. Одного я не понимаю до сих пор. Зачем он разыграл собственную гибель? Будь он жив для света, находись он в Англии, под вашей защитой и вашим именем, его было бы куда труднее обманывать и разорять. А за океаном он остался с ними один на один — без имени, без средств и без вас.

Граф молчал.

Потом он поднялся — тяжело, обеими руками опершись на набалдашник трости, — отошел к окну и долго стоял спиной ко мне, глядя на промокший парк. Когда он заговорил, голос его прозвучал с пугающим спокойствием.

— Боюсь, Катрин, эту мысль подал ему я.

Я не произнесла ни слова. Есть признания, перебивать которые было бы преступлением.

— За полгода до того я узнал, что мой сын промышляет контрабандой. Не все — не про Уолтера, не про сиятельных покровителей, — но достаточно, чтобы понять главное. И я сказал ему… — Он коротко, невесело усмехнулся своему отражению в стекле. — В роду Хавершемов за четыреста лет скопилось предостаточно грязи, Катрин. Мы интриговали, стрелялись, разоряли соседей, покупали судей и проигрывали в карты то, что не имели права проигрывать. Но торговать с врагом, пока Англия воюет, — такого в нашем роду не бывало прежде. Я сказал ему это и добавил, что подобный позор… — он выговаривал слова медленно, одно за другим, точно зачитывал приговор, — … что подобный позор смывается только смертью. Через несколько месяцев мне доложили, что судно моего сына пропало со всей командой и грузом.

В кабинете стало очень тихо. Было слышно лишь, как за окном с карниза мерно капает вода.

— Вы винили себя в его гибели?

— Вот еще. — Граф обернулся; подбородок его был вздернут на привычную высоту, но глаза выдавали остальное. — Чарльз был слаб, а судя по тому, что вы рассказали, — еще и неимоверно глуп. Умный человек, получив такое послание, порвал бы с сообщниками. Глупец разыграл собственную смерть и остался в их руках — только без имени и без прав. — Он вернулся к креслу и сел; трость поставил между колен и сложил на ней обе руки, как делал всегда в самые тяжелые минуты. — Пять лет я жил с мыслью, будто отправил сына на дно собственной рукой. Теперь выясняется, что я отправил его всего лишь в Филадельфию, где его добили другие. Не знаю, Катрин, какая из этих вин тяжелее. Полагаю, взвешивать их — занятие для моих бессонниц, а не для нашего разговора. — Он посмотрел на письма, потом на меня. — Ваши выводы логичны. Я пришел бы к тем же, будь у меня ваши бумаги и ваша голова. Вопрос в другом: что вы намерены теперь с этим делать?

— Занять умы лорда Ярмута и графини Уэстморленд делами поважнее заботы обо мне, — ответила я.

Граф приподнял бровь.

— И у вас есть возможность это устроить?

— Полагаю, да, — сказала я, думая о человеке, который вместе со мной разглядывал каменных тамплиеров и говорил, как опасно знать лишнее о сильных мира сего.

— Что ж, я не возражаю. — Граф произнес это спокойно, точно визировал бумагу. Затем он взглянул на шкатулку, и что-то в его лице изменилось. — Один вопрос, Катрин. Вдова знает? Что в этих письмах и куда они пойдут?

— Берит сама передала их мне, Артур. Она рассудила, что такие бумаги способны стать плахой или щитом, но ей самой не под силу определить, чем именно. И просила меня лишь об одном: чтобы прошлое отца не бросило тени на Эдмунда.

— Не бросит. — произнес граф твердо. — Позор отцов не переходит на детей, пока жив хоть кто-то, способный встать между этой грязью и мальчиком. В Хавершем-холле таких людей теперь двое. — Он побарабанил пальцами по трости и, чуть помедлив, добавил: — Умная женщина эта Берит… мой сын не заслуживал такой жены. Впрочем, подозреваю, она разглядела это раньше меня.

— Вы понимаете, чем это может обернуться, Артур. Если делу дадут ход — заговорят о Хавершемах. Контрабанда, мнимая смерть, все эти письма… И еще одно: вам ведь была выплачена страховка за погибшие корабли.

— Пусть говорят. — Он пренебрежительно пожал плечами. — Нашему имени скандал не повредит: оно пережило измену Тюдорам, две опалы и моего деда, о котором я не рассказываю дамам. А страховые выплаты я верну до последнего шиллинга — невелика потеря, зато эти деньги перестанут жечь мне руки. — Он помолчал и прибавил будничным тоном: — Уберите бумаги, Катрин и достаньте карты. Я, представьте, соскучился по пикету: ваша мисс Фрейзер хороша, но она играет, чтобы выиграть, а вы чтобы поговорить. В мои годы это ценишь куда больше.

Мы сыграли три партии. Говорили мало и о пустяках — о трубах Радда, о щенке, о том, что миссис Бакстон опять пересолила ветчину, — и в этой намеренной обыденности было больше истинной заботы, чем в любых словах утешения. Граф выиграл дважды; на третьей партии я перестала поддаваться, и он одержал верх снова, на сей раз честно, чем остался особенно доволен.

К обеду мы спустились оба спокойные, оставив тяжесть этого разговора за дверями кабинета.

В малой столовой пахло жареным мясом, яблоками и выпечкой; за окнами серело мартовское небо, и оттого огонь в камине и белизна скатерти казались вдвое уютнее. Сегодня за столом нас было четверо: граф, доктор Моррис, Шарлотта и я. Мистер Радд отсутствовал — с утра уехал в Тетфорд к кузнецу и каретнику, повез ковать переднюю вилку для кресла, которое мастерил для Берит, и, по словам Фентона, отбыл с таким запасом чертежей, словно намеревался строить не кресло, а линейный корабль.

— Заметьте, доктор, — сказал граф, разворачивая салфетку, — сегодня за столом редкая роскошь: нам не грозят разговоры о чертежах и механике. Мистер Радд человек блестящего ума, но его инженерный пыл порой изнурителен. И раз уж наш изобретатель уехал в Тетфорд, отдадим должное баранине и простой беседе.

Обед был хорош: суп, отварная рыба, седло барашка с зимними овощами и печеные яблоки со сливками. Граф придирался к блюдам ровно настолько, насколько требовала привычка; Моррис с завидным аппетитом воздавал честь каждому блюду, а разговор шел о вещах самых невинных: о погоде, распутице и вскрывшемся ручье в парке.

— К слову, о здоровье, — заметил Моррис, откладывая приборы после рыбы. — Сегодня утром я перевязывал руку младшей судомойке, и миссис Бакстон попутно посвятила меня в новости из городка. Весьма нерадостные, к сожалению. Там множество заболевших — обычная весенняя лихорадка; ничего опасного для крепкого человека, но болезнь валит с ног целыми семьями. А лекарь на всю округу лишь один — мистер Пиви. По словам кухарки, он уже неделю не ночует в собственной постели: объезжает дальние фермы с утра до ночи, но все равно не справляется. Пока он на выездах, в самом городе успевают слечь новые больные.

— Город исправно платит ренту, — заметил граф, — и так же исправно болеет каждую весну, сколько я себя помню. Прежний лекарь, помнится, справлялся.

— Прежний лекарь, милорд, застал город вдвое меньшим, — возразил Моррис. — Население растет, а врачи — нет. К тому же лихорадка лишь половина беды. Есть еще порезы, ожоги, переломы, застарелые язвы — все то, что не ждет, пока мистер Пиви вернется с дальних ферм. Половину дня он тратит не на лечение, а на дорогу.

— А почему, собственно, лекарь ездит к больным, а не они к нему?

За столом стало тихо. Моррис поднял на меня глаза.

— Можно было бы устроить в городке дом, — продолжала я. — Добротный каменный дом: на первом этаже — приемные комнаты, где лекарь осматривает тех, кто в силах дойти сам, без потери времени на дорогу. А наверху несколько комнат с постелями для тех, кому требуется постоянный уход: с тяжелыми переломами, после сложных родов, с опасной горячкой. Чтобы не врач метался между домами, а больные находились под одной крышей, где он видит их всех разом и днем, и ночью. К тем же, кто сам добраться не в силах — к старикам, к лежачим на дальних фермах — направить выездного помощника. Нанять второго человека и положить ему жалование, чтобы дорога стала его обязанностью, а не помехой.

— Больные под одной крышей… — задумчиво протянул Моррис. — Миледи, в Лондоне есть лечебницы для бедных — там принимают приходящих, и это приносит пользу. Но комнаты с постелями… присмотр днем и ночью… — Он задумчиво прикоснулся к подбородку. — Знаете, что я вам скажу? За ночь у постели больного решается больше чем за три дневных визита. Если бы я мог видеть больных в четыре часа утра… — Он осекся и посмотрел на меня почти с изумлением. — Миледи, ведь это меняет само устройство врачебного дела.

— Если позволите, — вступила Шарлотта. — Для больных необходимы не только врачи. Кто-то должен кормить, подавать воду, менять белье, сидеть при них ночами. Работа, не требующая ученых познаний, но требующая сноровки и терпения. Врач, занятый подачей бульона и простынями, — это непозволительная роскошь: его время стоит слишком дорого. Значит, лечебнице нужны две или три сиделки на жалованье — вдовы из тех, что выхаживали больных и не боятся ни бессонных ночей, ни вида страданий. Врач лечит — они ухаживают. И тогда один доктор справится с десятком постелей вместо трех.

— Сиделки при лечебнице, — кивнула я. — Именно так, мисс Фрейзер. Постоянные, обученные врачом под его руку, а не случайные соседки за пенни.

— И реестр, — невозмутимо прибавила Шарлотта. — Кто поступил, с каким недугом, что назначено и когда больной выписан. Без записей через год никто не докажет, что дом приносит пользу. А доказывать придется прежде всего тем, кто берет на себя его содержание.

Граф переводил взгляд с меня на Шарлотту и обратно, и на его лице проступало искреннее удовольствие с каким он обычно следил за удачной картой.

— Взгляните на них, Моррис, — произнес он наконец с тенью улыбки. — Одна за обедом перекраивает врачебный порядок, вторая тут же подводит под него строгий учет. — Он слегка постучал пальцами по столу. — Дому быть. Земля моя, лес мой, а в городке как раз пустует старый склад у рынка — каменный, сухой, с закрытым двором. Осмотрите его, доктор, годится ли. И назовем без лишней пышности: Хавершемский лечебный дом. — Он лукаво взглянул на меня. — Что скажете, фельдмаршал? Кажется, впервые за наше знакомство я поддержал ваше намерение прежде, чем вы успели о нем попросить.

— Я это запомню, милорд, и занесу в реестр, — ответила я, и Шарлотта, кажется, впервые за весь обед позволила себе легкую улыбку.

После обеда обитатели дома разошлись по своим делам. Граф, верный заведенному порядку, отправился с Эдмундом на псарню — со стороны двора донеслось его строгое: «Не бегом, сэр. Джентльмен не бегает к собакам, он к ним шествует». Моррис ушел к себе, пообещав написать «одному лондонскому коллеге о престранной беседе», а мы с Шарлоттой уединились в кабинете.

Первым делом я составила записку Форду. Три строки, без имен и подписи: дама, которой он однажды показывал каменных рыцарей, готова передать то, о чем тогда умолчала. Запечатав ее простым сургучом без оттиска, я вызвала Дика и вручила ему записку вместе с плоским свертком. Внутри, увязанные в вощёную ткань, лежали обе пачки — письма «любезного кузена» и письма Чарльза… время полумер прошло.

— В Лондон, Дик. Записку доставишь по известному тебе адресу, из рук в руки. Сверток не отдавай никому и ни при каких обстоятельствах — привезешь его на место встречи, о котором тебе сообщат. Ночуй в дороге где хочешь, но сверток пусть спит у тебя под головой.

— Понял, миледи. — Дик взвесил сверток на ладони, определяя его на глаз не в гинеях, а в опасности, и, судя по лицу, оценил верно. — Выеду затемно.

Когда за ним закрылась дверь, я на минуту задержалась у окна. Снег в парке сошел почти весь — держался лишь в тени северной стены грязными языками, — и это означало, что тянуть больше нельзя. Завтрашний день я намеревалась провести в поездке: пора было еще раз осмотреть мельницу Гудвина и склад у шлюза, которым предстояло стать заводом, — оценить, что перезимовало, а что просело, простукать стены, проверить, как взялась земля на пробном поле и не стоит ли там вода.

Затем я вернулась к столу, придвинула подготовленную Шарлоттой стопку писем, требующих ответа, и мы принялись за работу.

Финч уведомлял, что иск мистера Уолтера благополучно вязнет: очередная отсрочка запрошена и получена, издержки противной стороны растут, «и я позволю себе усомниться, миледи, что источник, питающий это разбирательство, останется щедрым навечно». Я усмехнулась: источник, если все пойдет как задумано, в скором времени будет занят собственным спасением. Мэри писала из Саутуорка — коротко, столбиком, по-деловому: поставка сдана, охрана исправна, человек от Вэнса больше не появлялся, зато появились двое других, приценивались к соседнему складу. Я отписала обоим и потянулась за следующим конвертом.

Он оказался от Гренвиля. Тот не писал с самого Рождества, и его молчание я замечала чаще, чем мне хотелось бы себе признаваться.

Писал он из Петербурга — обстоятельно, изящно, в своей неизменной манере. Про русскую зиму, которая «делает норфолкскую распутицу воспоминанием почти нежным». Про двор и политические сквозняки: молодой император очарователен, говорит по-французски лучше парижан и приблизил к себе нескольких молодых друзей, мечтающих перестроить империю за чашкой чая с энергией, которая весьма настораживает вельмож старшего поколения. Острые темы Гренвиль обходил с изяществом опытного дипломата, но между строк ясно читалось: весна здесь всегда наступает туго, а воспоминания о прошлом марте все еще заставляют царедворцев вздрагивать от каждого стука в дверь. Впрочем, к британским посланникам во дворце снова благоволят, словно пытаясь загладить прежнюю самодурскую опалу.

Про близкий мир в Амьене он отзывался с тонким ядом: договор подпишут со дня на день, «в чем не сомневается никто, кроме тех, кто его сочиняет», а в Петербурге об этом осведомлены едва ли не лучше, чем в Париже. И прибавлял, что когда Европа готовится сложиться в обманчивый покой, для людей его службы наступает самое бессонное время. И в самом конце, после поклона графу:

«Петербургские версты, миледи, научили меня ценить то, чего я прежде не умел измерить. Здешние разговоры полны пылких прожектов, но им не хватает главного — мысли. Мне недостает наших бесед, и никакой здешний двор — со всем его блеском — этого не возместит».

Я перечитала эту строку и отложила письмо в сторону: отвечу вечером, наедине и без спешки.

Следующий конверт привлекал внимание плотной бумагой, бирмингемским штемпелем и аккуратным конторским почерком. Сохо. Я вскрывала его с полным спокойствием, ожидая лишь подтверждения заказа или запроса о фундаменте. Однако по мере чтения мое спокойствие быстро уступало место тревоге.

Господа Болтон и Уатт свидетельствовали мне свое почтение и с глубочайшим сожалением уведомляли, что вынуждены отложить исполнение моего заказа на год. На их завод поступил заказ чрезвычайной важности и объема — от мистера Вэнса. Заказ этот пользовался покровительством казначейства и Уайтхолла, и отказаться от него фирма, при всем уважении к прочим обязательствам, возможности не имела. Мне приносились искренние извинения, выражалась надежда на понимание и предлагалось, если условия кажутся мне неприемлемыми, вернуть мой задаток — полностью и незамедлительно.

Я опустила письмо и некоторое время смотрела на огонь.

Вэнс. Снова Вэнс. Бристолец с бездонным кошельком, скупающий берег Темзы, подряды, а теперь и очередь у лучших мастеров Англии. А ведь сам Уатт уверял меня, будто деньги не властны над железом, и очередь не переставит даже казначей королевства.

Выходит, переставили.

— Дурные вести, миледи? — тихо спросила Шарлотта.

— Пока не знаю, — ответила я, не отрывая глаз от огня. — Но мне бы очень хотелось знать, что именно мистер Вэнс заказал у Болтона и Уатта в таком количестве, что ради этого двигают очередь всей Англии. И зачем человеку, скупающему верфи и склады, столько паровых машин.

— Работа окончена, миледи. — объявил мистер Радд и отступил в сторону, а я увидела кресло.

Первым моим чувством было замешательство. Посреди каретного сарая, на расчищенной от соломы площадке, стояло сооружение футов семи в длину: лакированный плетеный кузов на манер лодки, два задних колеса в половину человеческого роста, малое переднее на кованой вилке, длинная рулевая рукоять для седока и ручки для слуги сзади. Все было исполнено с отменным мастерством и отполировано до блеска. Но это было не кресло, а настоящий экипаж, которому место на батской эспланаде, среди портшезов и фаэтонов, но никак не в жилых комнатах.

— Что-то не по нраву, миледи? — Радд, следивший за моим лицом, нахмурился. — Все точь-в-точь по вашему указанию. Три колеса, переднее — поворотное, с рукоятью. Я специально разузнавал у каретника: в Бате их именно такими и делают, ему самому случалось их чинить. Кузов я сделал куда легче батских, да и ход у него мягче…

— Все верно, мистер Радд. — Я обошла сооружение, прикидывая размеры. — Ошибка не ваша, а моя. Я описала вам то, что помнила, а помнила я, как выяснилось, совершенно не то. Скажите, в какую дверь нашего дома оно пройдет?

Радд посмотрел на кресло, потом на ворота сарая и снова на кресло. Было видно, как в его голове сопоставляется то, что он и сам прекрасно знал, но о чем не задумывался.

— В парадные двери войдет, — ответил он честно. — Если боком, а в комнатные нет. И в галерее ему не развернуться.

— Вот именно. А миссис Хавершем живет в комнатах. Ей нужно выехать из спальни в гостиную, из гостиной на террасу, объехать стол, подойти к окну. — Я положила руку на плетеный борт. — Забудьте про Бат. Думайте о маленьком кресле, в каком сидят у камина, только на колесах. Два больших колеса по бокам, вровень с подлокотниками, чтобы сильный человек мог при желании вращать их сам, руками. Сзади или спереди пара малых, поворотных, чтобы оно разворачивалось на месте, точно волчок. Никаких рулевых рычагов лишь ручки для слуги сзади. И ширина такая, чтобы оно проходило в любую дверь с запасом в ладонь.

— Колеса вровень с подлокотниками… — Радд прищурился, разглядывая кресло насквозь. — Значит, ободья нужны гладкие, точеные, чтобы браться голой рукой… Спицы легкие… А если малые колеса пустить на вертлюгах, как у орудийных лафетов… — Он вдруг осекся и взглянул на меня. — Миледи. Ведь такое кресло сгодится не одной лишь миссис Хавершем. В вашем лечебном доме, в узких коридорах…

— Именно так, мистер Радд.

— А с этим как быть? — Он кивнул на батского исполина с невольной симпатией.

— Это пригодится для парка, когда просохнут дорожки. Для дальних прогулок оно подойдет как нельзя лучше. Но в дом, — я направилась к выходу, — требуется небольшое и маневренное кресло.

— Кресло, не фрегат, — проворчал Радд мне вслед, и по его тону я поняла: через неделю кресло будет готово.

Уже у ворот сарая меня догнала последняя подробность этой истории. Конюх Джем, помогавший при постройке, сознался, что три дня назад, для проверки хода, его в этом кресле прокатили по всему заднему двору, и что ход у него превосходный, мягкий, словно в колыбели. Судя по тому, как старательно Джем прятал улыбку, эти испытания были не единственными и проводились со всей ревностью. Я велела считать двор пробным выгоном и впредь, но к возвращению его сиятельства с псарни кресло убирать с глаз: если граф узнает, что по его двору устраивают гонки в батском экипаже, он либо разгневается, либо — что вернее и куда хуже — потребует прокатить и его.

В дом я возвращалась через двор, щурясь от яркого света. Утро стояло ясное, с еще холодным солнцем середины марта, когда зима уже отступила, а весна еще не смеет заявить о себе. Прошло две недели с того вечера, как Дик увез в Лондон письма Форду, которые я провела в разъездах, среди расчетов и на стройке. Работы на канале начались, едва сошел снег: артель из Тетфорда углубляла русло у шлюза, плотники перебирали затворы, у мельницы Гудвина стучали топоры.

Сам Гудвин оказался человеком под стать своей мельнице — старым, упрямым и на диво крепким в основании. Первую нашу встречу он простоял, заложив руки за спину, и на все предложения отвечал одно: «Мельница молола при моем деде и при мне домелет». Сдвинул его не фунт и не лесть, а Радд: они два часа пролазили вдвоем по мельничным механизмам, после чего Гудвин вышел, отряхнул мучную пыль и объявил, что «этот смыслит», а с теми, кто смыслит, он дела ведет. Теперь его колесо чинилось за мой счет, за что мельнице предстояло отдавать нам часть силы на приводной вал, — и оба, Гудвин и Радд, пребывали в полной уверенности, будто каждый обвел другого вокруг пальца. Я не разубеждала ни того ни другого: довольный компаньон стоит дороже выторгованного шиллинга.

Склад, которому предстояло стать заводом — пока лишь пробным, на один пресс, — стоял в лесах, и я бывала там через день.

Шарлотта оказалась незаменима: она вела переписку, счета и артельные ведомости такой хваткой, что подрядчики скоро начали побаиваться ее больше, чем меня. Один из них, попробовав было вписать в ведомость лишние поставки теса, имел с мисс Фрейзер беседу, после которой пересчитал не только тес, но и, уже без напоминаний, прошлогоднюю известь.

Однако многих вещей Шарлотта знать не могла: где встанет пресс, какой ширины нужны желоба, почему сушильню нельзя ставить стеной к северу. Это знала только я и потому с утра до вечера была нужна повсюду.

Заботы на стройке и бесконечные расчеты ненадолго отвлекали, но к вечеру тревога возвращалась — из Лондона не было ни строчки.

Финч молчал, а ведь еще в тот вечер, отложив письмо из Сохо, я отписала ему: разузнать все возможное о заказе мистера Вэнса, тихо, через клерков и поставщиков, не называя моего имени. Молчал и Форд. Дик вернулся на исходе первой недели и доложил: записка передана из рук в руки, сверток принят, ответа ждать не велено. И — тишина.

Я понимала, что для серьезного хода моих писем мало: они не доказательства, а лишь указание, в какой стороне копать. У Форда свои методы и свои сроки, и торопить такого человека — все равно что дергать за леску, когда рыба кружит у наживки. И все же это молчание тяготило.

Утешало другое: с теплом Берит заметно ожила. Моррис говорил, что наперстянка, покой и весна сделали больше, чем он смел обещать, — и всякий раз прибавлял, глядя мне в глаза: надеяться на чудо не стоит, сердце свое отработало, и все это — лишь время взаймы. Я и не надеялась. Но когда в ясный день дверь на террасу отворяли и Берит, закутанная в шали, полулежа слушала, как в парке шумят грачи, — в доме становилось спокойнее…

— Куда вы идете? — прервал мои мысли, раздавшийся голос снизу.

В холле у подножия лестницы, стоял Эдмунд в новом сюртучке, сшитом присланной Мэри портнихой, прижимая к боку деревянный бриг, и смотрел на меня с серьезным интересом, с каким смотрел теперь на всех в доме. За прошедшие недели мальчик освоился: из материнских комнат он выбирался все дальше, знал по именам всех лакеев, стал своим человеком на кухне и однажды был обнаружен Фентоном в парадной галерее, где вел с фамильными портретами какую-то собственную беседу.

— В кабинет работать, — ответила я. — А вы, сэр, почему не за уроками? Где мистер Эймс?

— Утром были чтение и счет. — С важным видом вздохнул Эдмунд. — До двенадцати. А теперь мистер Эймс читает матушке вслух «Робинзона Крузо», а мне велено гулять или играть. — Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на свой бриг, затем на меня, и вся его важность разом улетучилась: — А можно мне с вами? Я буду сидеть тихо. Я умею тихо, можете спросить Пегги.

Поручительство Пегги не потребовалось, и мы вместе поднялись в кабинет.

Там я усадила Эдмунда за малый стол у окна, выдала ему лист бумаги и карандаш — к которому он отнесся с куда большим почтением, чем к букварю. Прежде чем сесть за собственные дела, я показала ему нехитрую забаву: как из двух кружков, большого и малого, получается кот. Кружок — туловище, кружок — голова, треугольники ушей, усы в стороны, колечко хвоста. Котенок вышел кривобоким, с разными глазами, но вполне узнаваемым. Тем же манером — из двух кружков, только с ушами-лоскутами, — появился щенок.

— Похож! — восхитился Эдмунд, разглядывая рисунок. — Такой же толстый. А можно я теперь сам? Я нарисую Рыжего и вашего серого, как они дерутся.

— Рисуй, — сказала я. — Только пусть дерутся тихо.

Следующий час мы оба были заняты делами. Я разбирала артельные ведомости, письма и счета; Эдмунд, высунув от усердия язык, покрывал лист кружками, из которых появлялось целое звериное войско. Тишина, впрочем, оказалась понятием относительным.

— А почему чернила черные?

— Потому что их варят из дубовых орешков и железного купороса, а вместе они дают черноту.

— А почему вы все время пишете?

— Потому что слово, не доверенное бумаге, не весит ничего. А записанное — весит как камень. Запомните это, сэр: в делах верят исключительно бумаге.

— Карандашом писать легче, чем пером, — заметил Эдмунд, с удовольствием разглядывая свое войско. — Почему тогда все пишут пером?

Я посмотрела на него поверх ведомости. Мальчик, сам того не ведая, затронул вопрос, до решения которого взрослому миру оставалось еще полстолетия.

— Потому что перо выглядит внушительнее, — ответила я совершенно серьезно. — А люди, сэр, часто предпочитают внушительное удобному. Когда вырастете, выбирайте удобное.

Помолчав, он подступил с новым вопросом:

— А лошадь вы нарисовать сумеете?

— Нет, — призналась я. — Лошадь не сумею. Лошадь куда сложнее кота: у нее длинные ноги.

Эдмунд посмотрел на меня с искренним сочувствием и утешил с великодушием, с каким обычно утешают младших:

— Ничего. Я тоже пока не умею. Я нарисую, будто она лежит в траве, — тогда ног не видно.

Решение было настолько изящным в своей простоте, что я пообещала себе вспоминать о нем всякий раз, когда очередная задача покажется неразрешимой: если не даются ноги лошади — просто уложите ее в траву.

К полудню бумаги были разобраны, и подошло время, назначенное мною для поездки: сегодня я собиралась к шлюзу — принять у артели расчищенный участок русла и посмотреть, как перезимовала кладка мельничного лотка. Эдмунд следил за моими сборами с таким красноречивым молчанием, что вопрос можно было и не задавать, — но он все-таки задал, выпалив разом, пока не передумал:

— Возьмите меня с собой! Я никогда не видел шлюз. Мистер Эймс говорит, там ворота, которые держат целую реку, а я не верю. Так не бывает.

— Бывает, сэр. И ты увидишь это своими глазами, если твоя матушка позволит.

Матушка позволила. Берит выслушала наш план полулежа, с Тихоней под боком; тревога в ее глазах, как всегда, схватилась с радостью за сына — и, как все чаще теперь, проиграла.

— Только застегнись, Эдмунд. До самого верха, — сказала она вместо всех предостережений. И мне, тише, когда мальчик уже летел к дверям: — Он неделю говорил про эти ворота, миледи. Мистер Эймс нарисовал ему шлюз на грифельной доске, так он не позволил стирать до самого вечера.

— К ужину мы вернемся, — пообещала я.

Я велела Джейн собрать малую корзину — хлеб, сыр, холодная телятина, яблоки и бутыль с молоком: раз уж выезд превращался в приключение, следовало устроить его по всем правилам, с привалом. Джейн укладывала припасы с материнской основательностью и сверх заказанного тайком сунула под салфетку имбирных пряников — я сделала вид, что не заметила, она сделала вид, что не клала. Эдмунд умчался одеваться так, что Фентон в холле проводил его укоризненным «сэр!..» и через четверть часа мы выехали: карета, и Дик с Нортом верхом.

День разгулялся. Солнце грело уже почти по-весеннему; дорога, еще вязкая в низинах, поверху подсохла, и колеса шли ровно. По обочинам, в бурой прошлогодней траве, желтыми брызгами сидели примулы — целыми семьями по канавным откосам; на ивах у ручья серебрились сережки, а живые изгороди из терна стояли в тугих белых бутонах, готовые вот-вот распуститься. Эдмунд смотрел в окно, прижав нос к стеклу, и требовал названий всему: примулам, сережкам, грачам на пашне, — а получив ответ, повторял его вполголоса, запоминая.

Деревню мы прошли краем, шагом. У колодца кланялись женщины; седой старик на скамье у дверей трактира снял шляпу, и Эдмунд, поколебавшись, кивнул в ответ. Из кузницы у дороги пахнуло углем и каленым железом; кузнец вышел на порог, вытирая руки, и проводил нас долгим взглядом, каким провожали меня по всей округе. Слух о канале, о заводе и о лечебном доме давно обошел деревушки, и смотрели на меня теперь так же, как смотрят на перемену погоды: с надеждой и опаской разом — что-то она принесет.

Шлюз произвел на Эдмунда огромное впечатление. Он стоял на краю камеры, вцепившись в мою руку, и смотрел вниз — на темную воду между склизких каменных стен, на тяжелые дубовые ворота в потеках и зеленой бороде тины, — и молчал так, как молчат дети перед чем-то, что много больше их привычного мира.

— Держат, — выговорил он наконец с глубоким почтением. — Целую реку.

— А почему вода черная? — последовало тут же. — Она грязная?

— Вода не грязная, она глубокая, — сказала я. — Чем глубже вода, тем меньше в ней света. Запомните, сэр: темное — не всегда грязное. Иногда оно просто глубокое.

У камеры нас уже ждал артельный старшина Кобб. Мы пошли вдоль расчищенного русла, Кобб докладывал, я смотрела и спрашивала, Эдмунд шагал рядом, стараясь не отставать.

— Выбрали на глубину сверх договора, миледи, — на фут с лишком, — гудел Кобб, указывая черенком лопаты на откос. — Откосы фашинами одели — вон, как сами видите, — чтобы паводком не смыло. С затворами хуже: нижний брус у левой створы гнилой, менять надо целиком. Плотник говорит — дуб нужен мореный, а где его взять к сроку…

— У Гудвина за мельницей лежат старые сваи, он хвалился — сорок лет в воде. Сторгуйте у него две. Скажете, я велела предложить честную цену, — и напомните, что колесо ему чиню я.

Кобб одобрительно хмыкнул в бороду, ценив верный ход.

— А это что за плетение? — Эдмунд присел на корточки у откоса, разглядывая уложенные фашины. — Похоже на корзину.

— Это и есть корзина, сэр, — неожиданно отозвался Кобб, и его суровое лицо смягчилось. — Корзина для берега. Прутья держат землю, земля держит прутья, а вместе они держат воду. Поодиночке любого из них вода подмоет, а вместе не под силу.

Эдмунд потрогал прутья пальцем, проверяя, и кивнул с такой важностью, что двое молодых артельщиков поодаль заулыбались в кулаки.

Дальше осмотрели мельничный лоток. Кладка перезимовала лучше, чем я смела надеяться: менять предстояло десятка два камней, не больше, и Кобб брался окончить все до больших вод. Я приняла работу, договорилась о сроках по затворам и отметила себе сказать Шарлотте о прибавке артели — заработали. Эдмунду тем временем дозволили подержать лопату, что окончательно уронило его в глазах светских приличий, но высоко подняло в глазах артели.

От мельницы, тяжело ступая, подошел и сам Гудвин; с полминуты он вглядывался в Эдмунда, потом изрек: «Хавершемской породы. Их за милю видать» — и повел мальчика показывать, где к лету встанет новое колесо, объясняя все с такой деловитостью, словно сдавал дела наследнику. Эдмунд слушал, задрав голову, и кивал в самых неожиданных местах.

— А почему вы обо всем спрашиваете? — поинтересовался Эдмунд, когда мы поднимались к выбранному для привала пригорку. — Вы ведь хозяйка. Разве хозяйка не должна сама отдавать приказания?

— Чтобы приказывать разумно, сэр, нужно сначала понять, как устроено дело. Я знаю, чего хочу добиться, а они знают, как уложена земля и где пойдет вода. Если слушать только себя, построишь глупость, а не канал.

Эдмунд принял это к сведению молча, задумчиво кивнув.

Для привала мы выбрали сухой пригорок над самой рекой, где земля уже успела прогреться под солнцем. Норт расстелил плотную попону, и мы устроились прямо на ней, среди бурой прошлогодней травы. Хлеб, холодная телятина и кусок сыра, завораживающе пахнувшие из корзины, на весеннем свежем воздухе казались вкуснее любого обеда, а молоко из кружки Эдмунд пил медленно, поглядывая на реку поверх края.

Закончив с едой, мальчик отыскал в сухарях пряник, тайком подложенный Джейн, и поглядел на меня с торжествующим видом будто совершил маленькую победу.

— А теперь — бриг? — спросил он, бережно вынимая из кармана деревянную игрушку.

Разрешение было получено, и Эдмунд немедленно отправился к воде. На мелководье, у самого берега, где течение почти замирало, он опустил суденышко на воду. Бриг давал легкий крен на правый борт, цеплялся мачтой за прибрежные стебли, но все же уверенно держался на плаву. Эдмунд опустился на колени прямо в сухую траву, подпирал щеку кулачком и долго смотрел, как его корабль колышется на мелкой зыби, время от времени подправляя курс сухой веточкой.

Собраться обратно оказалось не так-то просто. Мальчик выторговал себе еще пять минут, потом еще три, и усадить его в карету удалось лишь после того, как я дала обещание: летом, когда встанет большая вода, мы обязательно прокатим его на настоящей барже.

Когда мы наконец тронулись в обратный путь, солнце уже заметно склонилось к западу — было около четырех часов, а нам требовалось успеть домой засветло. Эдмунд, утомленный впечатлениями и полным приключений днем, теперь тихо сидел рядом, прижавшись к моему боку. Глаза его слипались, но он все еще пытался бороться со сном и полусонно перечислял все, о чем расскажет матушке: про дубовые ворота, про темную глубину у шлюза, про пряник и про то, как его бриг так и не утонул…

— Держи! — вдруг раздался короткий окрик Дика, карету рвануло так, что меня бросило на дверцу и мы понеслись. Понеслись вразнос, со страшным грохотом, когда копыта и колеса теряют общий лад и каждое бьется само по себе. Корзина слетела с сиденья, яблоки запрыгали по полу; деревянный бриг ударился о стенку и загремел под лавкой. В окне косо мелькнула изгородь, потом небо, потом канава — совсем рядом, под самым колесом, с темной водой на дне, — карету мотало и кренило, а наверху, сквозь общий рев, гремел голос кучера — одна протяжная, властная нота, осаживающая, тянущая вожжи, забирающая вправо, на подъем, прочь от обрыва.

Я сделала единственное, что имело смысл: сгребла Эдмунда с сиденья вниз, на пол кареты, спиной к передней стенке, и накрыла собой, упершись ногой в противоположную лавку. Мальчик не закричал — он вцепился в мой редингот обеими руками и смотрел на меня снизу огромными глазами, в которых уже готов был закипеть ужас.

— Все хорошо. Лошади просто торопятся домой. Держись за меня и считай за мной. Один, два…

— О… один, — выдохнул Эдмунд, сжимая пальцы изо всех сил. — Два… три…

Карету швырнуло, ударило колесом о что-то твердое; треснуло дерево, меня приложило плечом о стенку так, что искры пошли из глаз. За окном проскочили тени верховых — Норт и Дик уже прижали лошадей к упряжке, помогая кучеру срезать угол. Канава из окна ушла назад. Голос на козлах уже не кричал, а говорил — низко, на одной ноте, как говорят с лошадьми, когда те начинают слушать, — и рваный грохот понемногу собирался обратно в ритм: реже, реже, тяжелый сбивчивый галоп, затем рысь…

— … шесть… семь…

Карета встала. Тишина навалилась такая, что я услышала все разом: хриплое дыхание лошадей, скрип осевшего кузова, жаворонка высоко над полем и голос Эдмунда, который продолжал считать мне в грудь:

— … шесть… двадцать семь…

— Ну вот и все, — я разжала руки, которыми все еще прижимала его к себе и ободряюще улыбнулась. — Вы досчитали…

Дверца распахнулась. Норт — соскочивший с коня, без шляпы, с серым лицом и ссадиной на скуле — оглядел нас одним быстрым взглядом, от которого ничего не укрылось: целы.

— Миледи. Мастер Эдмунд. — Голос у него сорвался. — Живы… Старик на козлах едва удержал, если бы не прижали с боков…

— Спасибо, Норт, — ответила я, выбираясь наружу на дрожащих ногах и принимая Эдмунда. Мальчик тут же схватил меня за руку и больше ее не выпускал. — Что произошло?

— Не знаю, миледи… но лошади так себя не ведут без причины. — ответил Норт, подходя к упряжки вместе с кучером. Левая лошадь — рослая гнедая, ходившая в паре шестой год, — вся была в пене и крупно дрожала. Норт огладил ее, что-то шепнул, повел ладонью по крупу и замер.

— Вот, миледи. Взгляните сами.

На лоснящейся от пота коже, у самого бедра, наливался темный подтек — свежая ссадина с рассеченной посередине кожей.

— На повороте она разом мотнула головой и рванула, будто ее ожгло, — проворчал кучер, вытирая пот со лба. — Я еще подумал: слепень, да откуда в марте слепни. А это вот что. Бросили чем-то, миледи. Камнем из пращи — с руки так не достать, мы шли посередине дороги.

Норт медленно обошел экипаж, ощупывая ремни, вальки и каждое кольцо, — поправил съехавшую шлею, осмотрел треснувшую боковину кузова и вынес решение: ехать можно, шагом, до дома дотянем. Подручная лошадь была цела — только косила глазом и прядала ушами, не веря наступившей тишине. Эдмунд, не выпуская моей руки, потянулся другой ладошкой к ее морде; лошадь шумно обнюхала его пальцы, и мальчик в первый раз с самого поворота вздохнул полной грудью.

— А где Дик? — спросил он.

— Дик, мастер Эдмунд, поехал осмотреть рощу, — ответил Норт. — Едва увидел, что упряжка выровнялась и карете ничто не угрожает, — так и пошел галопом, вон туда, к орешнику. — Он глянул на меня поверх головы мальчика и прибавил совсем тихо, одними губами: — Кто бы там ни был, Дик его найдет.

Дика мы прождали, пожалуй, около четверти часа, хотя по моим ощущениям прошла целая вечность. Кучер успел собрать разбросанное по полу: корзину, яблоки, укатившийся под лавку бриг, а Норт ещё раз обошёл упряжку и остался возле лошадей. Он гладил гнедую по морде и тихо шептал ей что-то не то успокаивая, не то извиняясь за весь человеческий род.

Эдмунд, всё так же крепко держась за мою руку, изо всех сил старался не смотреть в сторону рощи, но взгляд его всё равно то и дело возвращался к деревьям.

— А если там разбойники? — спросил он наконец шепотом. — Как в книгах?

— В книгах разбойники нападают на почтовые кареты с золотом, сэр. А в нашей карете только холодная телятина да пряники. — Мой голос звучал ровно, и эта спокойная уверенность подействовала на мальчика лучше любых долгих заверений. — Дик просто поехал проверить, что напугало лошадей. Он сейчас вернётся.

— А если…

— Он вернётся, сэр.

Когда между стволами, наконец, мелькнуло движение, мы заметили его одновременно.

Дик возвращался шагом, не торопясь. В седле перед ним, прижатый сильной рукой поперёк живота, сидел ребёнок.

Это был мальчишка лет семи — в куцых шерстяных штанах и драной суконной жилетке поверх холщовой рубахи, перехваченной бечёвкой. Он не вырывался. Сидел перед Диком, втянув голову в плечи, и смотрел исподлобья, ожидая худшего.

Остановив коня у кареты, Дик спешился и опустил мальчишку на землю, не выпуская, впрочем, ворота его рубашки.

— Вот, миледи. — В голосе Дика слышалась виноватая досада. — Больше в роще никого. Есть следы от мужских сапог, уходят к почтовому тракту. Там его, верно, ждал конь: отпечатки глубокие, но уже не свежие. А этот сидел на дубу у самой опушки. Я бы не заметил, да ветка треснула. — Он встряхнул мальчишку за плечи — без злобы, просто проверяя улов. — Только толку с него, миледи, будет немного.

Мальчишка молчал, уткнув взгляд в землю.

— А это нашлось при нём. — Дик вытащил из-за пазухи и подал мне ремённую пращу — самодельную, из двух кожаных шнуров и потемневшего от пота ложа. Самая обычная вещь, какая найдётся у каждого второго пастушонка в нашей округе. — И вот ещё.

На его широкой ладони лежала монета. Шестипенсовик. Совершенно новый, ещё не потертый в обращениях.

Я посмотрела на блестящую монету, затем на мальчишку. Ребёнок, у которого бечёвка вместо пояса и руки в ссадинах и грязи, не подбирает такие деньги на дороге.

— Говори, — сказал Дик и слегка подтолкнул его в спину. — Её милость спрашивает.

Её милость ещё ни о чём не спрашивала, но перечить Дику мальчишка не решился. Он шмыгнул носом, метнул на меня быстрый, испытывающий взгляд из-под спутанных волос — так смотрят дети, привыкшие к побоям куда больше, чем к разговорам, — и выговорил, снова уставившись в землю:

— Дядька дал шесть пенсов. Чтобы я камнем в лошадь запустил. Не в вас, — прибавил он поспешно и, кажется, вполне искренне. — Только в лошадь. Сказал, когда гнедая поравняется со старой ивой, бей в круп. Сказал, проказа такая. Мол, миледи — ведьма, ей ничего не сделается, а лошадь лишь почешется.

— Ведьма? — повторила я.

— Ну да. — Мальчишка снова шмыгнул носом. — Вы же мертвую воду в канале оживлять взялись. У нас в деревне все так говорят.

— Что за дядька? Как он выглядел?

Мальчишка наморщил лоб с видимым усердием:

— Обыкновенный. Не старый и не молодой. Не толстый. Сюртук на нём был тёмный, шляпа. Борода… нет, бороды не было. — Он ненадолго задумался и добавил единственное, в чём казался уверен твердо: — Не из наших он. Я всех знаю — и наших, и мельничных, и тех, что за рекой живут. Всех в лицо помню, а этого сроду не видал. И говорил он не по-нашему. Слова-то наши, да ломал их не по-здешнему. У нас так не говорят.

Не старый, не молодой, не толстый, без бороды, в тёмном сюртуке. Под такое описание подходила едва ли не половина мужчин во всей Англии. Человек, дававший инструкции мальчишке, явно знал, что именно запоминают дети и о чём они не смогут рассказать при всём желании. Ни лица, ни коня, ни имени. Шестипенсовик, старая ива и слово «ведьма» — вот и весь след.

— Где ты живёшь? — спросила я.

Мальчишка вскинулся, и впервые за весь разговор в его глазах появился застарелый страх.

— А что же… — Голос у него сел. — Жаловаться дядьке моему будете, да?

Он сказал это так, что стало ясно: из всех бед этого дня — погоня, чужой всадник, пойманная рука, её милость в графской карете — самой страшной ему представлялась именно эта.

— Показывай дорогу, — сказала я и повернулась к Норту: — Мальчика в карету.

Двор его дядьки ютился на краю деревни, возле самого пастбища: покосившийся дом под старой соломой, хлев, куча навоза у дверей и тощая собака на цепи, которая облаяла нас без всякого усердия, лишь по обязанности. Хозяин вышел на стук копыт — плотный фермер лет сорока, в кожаном жилете поверх суконной рубахи, с лицом, на котором подозрительность боролась с подобострастием и обе побеждали попеременно. Увидев карету с гербом, он сдёрнул шляпу; увидав мальчишку, спускавшегося с подножки под рукой Норта, — побагровел.

— Ах ты… — Он шагнул вперёд, и рука его поднялась раньше всякой мысли, привычно, как поднимают кнут. — Что натворил, паршивец⁈ Простите, ваша милость, простите великодушно — что он натворил-то⁈ Я ведь говорил, я ведь чуял!..

Мальчишка привычно втянул голову в плечи. Он даже не попытался закрыться или отступить — только замер, уткнувшись взглядом в землю, и вздрагивал при каждом взмахе дядькиной руки, даже когда та указывала в сторону.

— Ничего он не натворил такого, за что отвечал бы перед вами, — сказала я, и фермер осёкся на полуслове. — Я желаю знать, кто он вам.

— Племянник, ваша милость. Сестры покойной сын. — Мужик замял шляпу в кулаке, и слова из него посыпались скороговоркой, заученной, видно, на случай любых расспросов: — Сестра моя прошлым летом померла, в самую жатву, а муж её и того раньше — от горячки, третий год пошёл. Ну я и взял сироту, по доброте душевной взял, ваша милость, кто же ещё возьмёт. А управы на него никакой: со двора бегает, при овцах засыпает, на днях вот кувшин расколотил. Один убыток от него да лишний рот. Свои-то вон — утешение для родителей, а этот… — он махнул рукой в сторону мальчишки, и тот снова вздрогнул, — этот весь в отца, бродяжья кровь.

Я слушала, смотрела на вздрагивающего при каждом движении ребёнка, на его куртку с чужого плеча, на бечёвку вместо пояса, на сбитые, давно малые ему башмаки — рядом с добротными кожаными сапогами дядьки, — и приняла решение.

— Мне в замке нужен мальчик в услужение, — сказала я. — Расторопный, глазастый и привычный к работе. Я заберу вашего племянника.

Дядька замер с открытым ртом. По его лицу, как тени по воде, прошли одно за другим изумление, недоверие и — быстрее всего прочего — расчёт.

— В замок… — выдохнул он. И вдруг просиял: — Ваша милость! Так это… зачем же этого-то? Этот ведь непутёвый, говорю же — бродяжья кровь! У меня свои двое, вот уж парни — крепкие, справные! Джон! Питер! А ну сюда, живо!

Из дома, толкаясь в дверях, выскочили двое — лет девяти и одиннадцати, оба в добротных куртках, чулках и башмаках, упитанные, румяные, со следами обеда на щеках. Их выстроили передо мной, как жеребят на ярмарке; старший поклонился с намуштрованной ловкостью, младший уставился на карету.

— Вот, взгляните, ваша милость! Старший грамоте обучен, отец Дуглас хвалит! Крепкие, послушные, к любой работе приучены…

Служба в господском доме — я это прекрасно понимала — была для такой семьи редкой удачей, счастливым билетом: сытость, содержание, верное будущее. И своих сыновей он подсовывал под эту удачу с той же простодушной жадностью, с какой отталкивал от неё чужого.

— Нет, — сказала я. — Мне нужен этот.

— Да на что же он вам сдался⁈ — вырвалось у фермера от чистого сердца.

— Это мое решение. — Я повернулась к мальчишке, который стоял между нами, затаившись, и, кажется, не дышал с той минуты, как прозвучало слово «заберу». — Собери свои вещи.

— Да какие у него вещи, — буркнул мужчина, уже смирившийся и злой от упущенной выгоды. — Что на нём, то и его.

Что на нём. Куртка с чужого плеча, бечёвка да сбитые башмаки. Я кивнула Норту, чтобы вёл мальчика к карете, и уже поворачивалась, когда родственник мальчишки, поколебавшись, догнал меня заискивающим шёпотом:

— Ваша милость… а за содержание-то? Год ведь кормил, поил, обувал…

Обувал. Я посмотрела на его сапоги, потом на ноги ребёнка у подножки кареты — он проследил мой взгляд и умолк сам, прежде чем я успела ответить.

— Норт. Дай ему шиллинг.

Шиллинг лёг в широкую ладонь, и пальцы закрылись мгновенно, как капкан. За шесть пенсов этого ребёнка наняли на дурное дело; шиллинг оказался достаточной ценой, чтобы дядька без сожаления расстался с племянником, и, судя по довольной физиономии, искренне считал, что я переплатила.

В карете мальчишка забился в дальний угол и сидел там, подобрав под себя грязные ноги, — старался занять как можно меньше места, словно надеялся, что о нём забудут. Эдмунд разглядывал его во все глаза с прямотой, простительной пятилетнему; потом, что-то для себя решив, полез в корзину, добыл оттуда хлеб, свёрток с телятиной и молча, деловито принялся сооружать на салфетке нечто вроде обеда. Соорудив, подвинул через сиденье:

— Ешь. Это можно.

Мальчишка стрельнул глазами на меня, на Эдмунда, снова на меня — я ободряюще улыбнулась Эдмунду, и этого, по-видимому, оказалось довольно для обоих. Хлеб с телятиной исчезали с такой скоростью, что стало ясно: ел он сегодня давно, а досыта может быть ни разу. Половину, впрочем, он, воровато оглянувшись, попытался спрятать за пазуху — про запас, по науке своей прежней жизни, — и Эдмунд, открывший было рот, закрыл его под моим взглядом.

— Как тебя зовут? — спросила я, когда с видимой частью обеда было покончено.

Мальчишка сглотнул.

— Билли, — сказал он. И, помолчав, добавил, будто предъявляя единственное своё имущество: — Уильям. Матушка Уильямом звала.

— Хорошо, Уильям. — Я кивнула. — В моём доме никто не поднимет на тебя руку. Работать будешь, но бить тебя не станут.

Он не поверил — я видела, к таким словам в его мире относились с недоверием, — но послушно кивнул: соглашаться со взрослыми всегда было безопаснее всего.

Дома я сразу передала мальчика Фентону. Дворецкий выслушал распоряжения: накормить, отмыть в теплой воде, переодеть и определить на службу к Дику и Норту — без единой эмоции на лице, будто ему каждый день привозили оборвышей с дороги. Лишь выдержав безупречную паузу, он уточняющим тоном спросил:

— Осмелюсь спросить, миледи: мальчика вносить в книгу слуг как постоянную прислугу… или как временно состоящего при доме?

— Как постоянную, Фентон.

— Слушаюсь, миледи. В таком случае я распоряжусь поставить его на полное содержание и выдать рабочее платье.

Проводив взглядом удалявшегося дворецкого и с опаской озиравшегося Уильяма, я поспешила к Берит.

И успела как раз вовремя: Эдмунд, переполненный впечатлениями, уже восседал на краю её постели и как раз набирал в грудь воздуха для великого рассказа. Я мягко перехватила инициативу и изложила собственную версию событий: лошадь испугалась на повороте, кучер выправил упряжку, а всё происшествие обошлось одним ушибленным яблоком да пролитым молоком; по дороге же мы решили взять в дом деревенского мальчишку — Эдмунду не помешает компаньон.

Эдмунд слушал эту историю, слегка приоткрыв рот, и при упоминании яблока посмотрел на меня с невольным почтением. Берит переводила взгляд с меня на сына. Тревога скользнула по её лицу — она была женщиной проницательной и умела слушать между строк, — но расспросов учинять не стала.

— Компаньон — это хорошо, — сказала она и лишь погладила сына по волосам. — Только не задирай перед ним нос, Эдмунд. Это некрасиво.

Убедившись, что Берит от моих новостей не стало хуже, я решила подняться к себе. Предстоял долгий и непростой разговор с графом, и перед ним стоило привести себя в порядок — сменить дорожное платье, сырое по подолу и перемазанное пылью после того, как меня бросило на пол кареты.

В моих покоях Джейн уже ждала меня с чистым полотенцем и кувшином горячей воды. Не успела я переступить порог, как она принялась с заговорщицким видом расстёгивать мелкие пуговицы на моем платье, пересказывая свежие новости с кухни: кухарка откармливает приведённого мальчишку, причитая и ругая деревенских родичей, заморивших ребёнка голодом.

Я слушала её вполуха, пока Джейн аккуратно опускала ткань с моих плеч — и вдруг сбилась на полуслове и ахнула. Плечо, пришедшееся на деревянную стенку экипажа, зацвело над ключицей темно-лиловым синяком.

— Миледи!.. Нужно позвать мистера Морриса, принести примочку, нужно…

— Нужно молчать, Джейн. — Я осторожно повела плечом: кость была цела, хоть сустав и отзывался тупой болью. — Под тканью ничего не видно, а остальное заживёт. Достань платье с высоким воротником. И запомни: я не удержалась на сиденье. Оступилась, Джейн. Именно это ты расскажешь на кухне, в людской и каждому, кто станет расспрашивать.

Джейн смерила меня долгим взглядом — она знала меня слишком хорошо, чтобы поверить в эту историю, — но спорить не стала. Молча присев у сундука, она достала нужный наряд. О том же, что она обо всём этом думала, куда красноречивее слов говорило то, с каким яростным усердием она застёгивала крючки.

Поправив высокое шитьё воротника и бросив беглый взгляд в зеркало, я вышла из покоев и направлялась в кабинет.

Артур ждал меня у окна. По его выправке и тяжелому взгляду я поняла, что Фентон уже успел доложить обо всём. Я изложила случившееся без приукрашиваний: поворот у старой ивы, испуг лошадей, канава, ссадина на крупе у коренной, шестипенсовик в кулаке у мальчишки, слова про «ведьму» и суконный сюртук человека, чьего лица никто не разглядел.

— Дальше, — только лишь это произнёс граф.

— Дальше — мои соображения, Артур, и они вам едва ли понравятся. Я езжу этой дорогой почти каждый день и в одно и то же время. Изучить мой маршрут — дело недели. Засаду у ивы могли готовить заранее. Если метили в меня, то благодарить следует лорда Ярмута или графиню Уэстморленд: я отказала им при всём свете, а подобные люди не прощают публичных обид. Но есть и иной расклад. — Я сделала паузу. — О том, что со мной поедет Эдмунд, ещё утром не знали даже мы с вами. Решение приняли за час до выезда, и знать о нём могли только под этой крышей. Если удар готовили под эту поездку, Артур, то метили не в меня. Перевёрнутая карета для взрослого — синяки и ушибы. Для маленького ребёнка… И тогда искать заказчика стоит ближе, скорее всего, в лице вашего кузена Уолтера. А заодно выяснять, кто отсюда докладывает ему о каждом нашем шаге.

Граф выслушал меня до конца. Затем развернулся и пошёл к окну — я знала эту его привычку уходить в тень, когда нельзя показывать лица, — но на полпути замер и с силой вогнал трость в ковёр.

— Уолтер. — Имя он произнёс с ледяной брезгливостью. — Много лет я знаю этого человека, Катрин. Он скверно держится в седле, жульничает в вист по мелочи и прячется от портных. Я считал его ничтожеством, но ничтожеством неопасным — из тех, что годами судятся из-за пустяков да перезакладывают векселя у кредиторов. А выходит… — Он перевёл дыхание. — Выходит, пока его иск вязнет у Финча, он считает быстрее нас: бумаги Эдмунда плывут из Филадельфии, и если мальчик доживёт до их прибытия — Уолтер разорён. Перевёрнутая карета решила бы его дело вернее любого судьи. В моём доме… — Голос его упал до опасного полушёпота. — Под моей крышей сидит предатель, наводящий наёмников на ребёнка. Фентон соберёт мне всех слуг. Сегодня же. Я лично переговорю с каждым и по глазам…

— Артур.

— … Катрин, меня не обманет ни один…

— Артур. — Я произнесла это спокойно, и лишь поэтому он умолк. — Если вы устроите допрос прислуге — доносчик к утру поймёт, что его раскрыли. Он либо затаится так, что мы не найдем его, либо пойдёт на отчаянный шаг. А за чужую отчаянность мы заплатим жизнями. Пусть считает, что мы приняли всё за случайность: испуганная лошадь, деревенские озорники. Дик и Норт присмотрят за людьми, проверят, кто часто отлучается в деревню, кто получает письма, у кого завелись лишние деньги. Доносчика всегда выдаёт не выражение лица, Артур, а его расходы. Дайте нам месяц.

Граф стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Ярость остывала в нём медленно, но верх брала привычка: он был прежде всего офицером, а офицер знает, что значит не спугнуть противника раньше времени.

— Месяц, — выговорил он наконец. — Хорошо. Месяц ваш. Но если ваша разведка никого не найдёт — я произведу смотр по-своему. — Он опустился в кресло и спросил уже со сдержанным любопытством: — А мальчишку-то зачем привели? Стрелка этого.

Стрелка я видела четвертью часа ранее по пути в кабинет. Отмытый, коротко остриженный, в чистой рубахе с чужого плеча, Уильям сидел на кухне над второй миской похлёбки. Напротив, скрестив руки, восседал Дик и строго следил, чтобы тот ел, а не прятал еду. При моём появлении мальчишка вскочил так, что едва не опрокинул скамью, а Дик лишь заметил с сухим одобрением: «Ест за двоих, миледи. Справный малый».

— Затем, что стрелок из него, как из горсти гальки пушечное ядро: чем зарядили, тем и выстрелил. Затем, что он единственный видел лицо нанимателя. Пусть лучше эти глаза будут у нас на виду, чем в деревне, где до него легко дотянуться. И затем, — я улыбнулась, — что парень смышлён не по годам: в округе знает каждого, чужака определил с первого слова. А Эдмунду нужен приятель. Ровесник, с которым можно бегать и состязаться. В учении тоже: ничто так не подстёгивает молодого джентльмена за буквами, как приятель, читающий быстрее него.

— Состязание… — хмыкнул граф, и напряжение окончательно оставило его. — Породистый азарт. Что ж, в моём полку однажды сын капрала обошёл в стрельбе троих лейтенантов — те потом месяц со стрельбища не вылезали. Метод проверенный. — Он поднялся. — Идёмте ужинать, мой фельдмаршал.

Мы покинули кабинет и направились через холл в малую столовую, но по дороге нас перехватила Шарлотта. По тому, как она держала спину и какое письмо лежало перед ней на подносе, я сразу поняла: новости деловые и скверные.

— Прошу простить, миледи, милорд. Дело не терпит до утра. — Она подала мне лист. — Кирпич, миледи. Вся партия к пуску баржи. Поставщик уведомляет, что доставить её не сможет: при обжиге якобы побилось слишком много сырья, а заново изготовить к сроку он не успеет. Приносит извинения и возвращает задаток.

Я пробежала письмо глазами. Составлено оно было безупречно — сухо, учтиво и абсолютно непроницаемо: брак при обжиге, форс-мажор, глубочайшие сожаления. Поставщик, ещё месяц назад заискивавший ради этого заказа, теперь возвращал деньги с поспешностью, с какой избавляются от вещей из чумного барака.

Побилось. Именно та партия, без которой встанут строительные печи, и аккурат к той неделе, когда канал будет готов к сдаче.

Я подняла глаза. Граф смотрел на меня поверх бумаги с холодным узнаванием — так смотрят на почерк старого врага.

— Полагаю, графиня, — произнёс он неторопливо, — ваш отказ в известном обществе пришёлся кое-кому не по вкусу. Паровые машины, кирпичи… — Он слегка наклонил голову и повернул трость в руках. — Что ж. Думаю, к тем бумагам, что уже отправлены вашему знакомому, стоит приложить ещё кое-что. Пара старых соглашений, которые я приберегал до случая. Я тоже умею придерживать козыри.

Он выпрямился во весь рост, и его голос разнёсся по дому:

— Фентон! Распорядитесь насчёт завтрашнего выезда. Дорожную карету, вещи на неделю и предупредите моего камердинера.

В дверях бесшумно появился дворецкий, и даже на его невозмутимом лице отразилось изумление:

— Милорд… осмелюсь уточнить — куда прикажете готовить экипаж?

— В Лондон, Фентон.

Карету подали к восьми, однако Хавершем-холл поднялся задолго до рассвета.

Питерс укладывал дорожный сундук с таким рвением, будто снаряжал господина не в Лондон, а по меньшей мере в Вест-Индию: три суконных сюртука, теплый дорожный редингот, четыре смены батистового белья, полированная шкатулка из красного дерева с золингеновскими бритвами, барсучьим помазком и притирками, сафьяновый футляр с очками и фланелевый пояс от подагры и сырости, при виде которого граф пришел в негодование.

— Убери, — велел он, поведя тростью. — Я не намерен въезжать в столицу обмотанным во фланель, точно окорок.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — невозмутимо отозвался Питерс и уложил пояс на самое дно, под сорочки.

Завтракали мы вдвоем, в малой столовой, при свечах: рассвет еще только серел за стеклами, а на серебряной бульотке закипала вода. Артур пил свой крепкий, почти черный чай, с тремя ложками сахара, и был на удивление молчалив, что у него всегда означало не дурное расположение духа, а работу мысли.

Кожаный портфель, туго набитый, с потемневшим гербовым замком, лежал рядом с его серебряным прибором. Он не выпускал его из виду со вчерашнего вечера.

— Артур, — не выдержала я, наконец, разливая чай из фарфорового чайника. — Что вы везете?

— Бумаги, Катрин.

— Это я слышала вчера.

— И услышите сегодня. — Он отставил чашку и постучал пальцем по кожаному боку портфеля. — Два старых соглашения, о которых я не вспоминал двадцать лет и не имел ни малейшего желания вспоминать. Одно я передам вашему мистеру Финчу, второе… не ему. Прочее расскажу, когда вернусь.

— Почему не сейчас?

— Потому что вам незачем знать мои давние прегрешения.

Спорить было бесполезно. Я только придвинула к нему блюдо с холодной ветчиной и запеченным паштетом, и он, поворчав для порядка, отдал им должное.

Потом настал черед наставлений, которые он именовал распоряжениями и отдавал в том порядке, в каком они его тревожили.

— Эдмунда без меня на псарню не пускать одного. Собака хороша, но мать ее приучилась рычать на чужих, а мальчишка обязательно полезет. Пусть ходит с Томом… Мистеру Радду скажите: если он вздумает в мое отсутствие разобрать несущую стену, я по возвращении разберу его самого… Миссис Бакстон дайте волю в отношении пирогов, но не в отношении соусов, иначе она зайдет слишком далеко… И, Катрин, — он поднялся, опираясь на набалдашник трости, — будьте осторожны.

— Непременно, Артур.

— Полагаю, ячменный отвар вы для меня собрали? — Он направился было к дверям, но остановился.

— Собрали. Фентон уложил в дорожную корзину, Питерс станет заваривать на почтовых станциях. И… Артур, вас будет сопровождать Норт. Так мне будет спокойнее.

— Я так и знал, — с мрачным удовлетворением заключил граф. — Женился на фельдмаршале, а он выставил мне конвой до самого Лондона.

Покачав головой, я пошла следом за ним, и разговор плавно перетек в холл, где уже все было готово к отъезду, а слуги выстроились для проводов.

У дверей застыл Фентон со связкой ключей у пояса, чинно поджидала миссис Гербакл в крахмальном чепце, суетилась Джейн с теплым шарфом в руках, рядом стоял Эдмунд в наспех застегнутом суконном сюртучке, а чуть поодаль — сонная Шарлотта с аккуратной пачкой писем, перевязанных шнуром и скрепленных сургучом. Их следовало передать в Сити.

Артур принял бумаги, небрежно опустив их в карман дорожного редингота, коротко кивнул прислуге, потрепал внука по макушке — словно отряхивал с него пыль, — и вышел на крыльцо.

Утро стояло сырое и стылое; над парком висел белесый норфолкский туман, мелкий гравий подъездного круга потемнел от ночного дождя. Лошади нетерпеливо переступали, оглашая тишину звоном упряжи и выдыхая густые клубы пара.

— Дом оставляю на вас, — сказал граф, застыв у припущенной дверцы экипажа. — Впрочем, он и без того ваш. Вы перестроили его изнутри с таким размахом, что я в собственном крыле чувствую себя гостем… Неделя, Катрин. Самое большее десять дней. Постарайтесь за этот срок не перевернуть графство.

— Постараюсь ограничиться приходом, милорд.

Он хмыкнул, поднялся по откидной подножке кареты без посторонней помощи, и Питерс с глухим стуком затворил дверцу. Вскоре колеса заскрипели по мокрому гравию, экипаж двинулся вниз по дубовой аллее и растворился в молочной мути прежде, чем достиг ворот.

Я подождала на крыльце, пока стук копыт окончательно не затих в тумане, и вернулась в холл. Прислуга уже расходилась по своим делам. И распорядившись на ходу, чтобы Фентон немедленно отыскал и прислал ко мне Дика, я поднялась в кабинет. Но едва успела придвинуть к себе бумаги за рабочим столом, как в дверь тихо постучали.

Вошел Дик, беззвучно притворил створку и остановился у порога — по своему обыкновению, ближе к тени стены, чем к середине комнаты.

— Дик, — начала я, не тратя времени. — Кто-то в этом доме, возможно, служит Уолтеру Хавершему. О том, что Эдмунд поедет со мной к шлюзу, знали только здесь и успели донести об этом.

— Я так и думал, миледи. Всех к допросу?

— Ни в коем случае. Ни допросов, ни обысков. Пусть все идет своим чередом. Я не желаю, чтобы предатель затаился или бросился делать глупости от страха. — Я встала, подошла к окну, разглядывая туманный парк. — Осторожно присмотрись к людям: узнай, кто отлучается в деревню чаще, чем требует служба. Кто получает письма и от кого, а также у кого завелось лишнее.

— Хм… верно, миледи. На здешнее жалованье новых башмаков чаще раза в полгода не купишь. И в трактире за свой счет кружку эля не берут.

— Месяц, Дик, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Больше нам его сиятельство не даст.

Едва за Диком закрылась дверь, я вернулась к привычной рутине и несколько часов проработала с Шарлоттой над счетами, письмами и расчетами.

Впрочем, перечисление цифр не могло заглушить тревожных мыслей о вчерашнем происшествии. Запереться в доме и ждать новостей из столицы я не намеревалась — страх едва ли способствовал устроению дел. К тому же поездка давала удобную возможность проверить мое предположение: искали ли нападавшие развязки со мной или же их целью был Эдмунд.

Поэтому сразу после обеда, не давая себе времени на сомнения, я отправилась на стройку.

Работы на канале двигались споро. Артель Кобба выбрала русло ниже среднего шлюза чище, чем я смела рассчитывать: черная жижа лежала по откосам ровными валами, дно шло гладко, и шест уходил на добрых пять футов там, где еще осенью упирался в наносы. Фашины надежно держали берег. Плотники перебирали нижние затворы, и над влажным воздухом разносился размеренный стук деревянных молотов.

— Стенки камеры одевать нужно, миледи, — проговорил Кобб, черенком лопаты тыча в сырой откос. — И под котлы на складе основания класть. Камень тут не годится, кирпич нужен, да не какой-нибудь, а добрый, звонкий. Плотники свое к маю кончат, а дальше что? Встанем и будем сидеть, глядеть, как прибывает вода.

— С кирпичом задержка вышла, Кобб. Поставщик отписался, что партия побилась и к нашему сроку они новую обжечь не успеют.

— Оно, конечно, дело известное, — согласился он, и, помолчав, прибавил: — А что ж вы, миледи, у Маршей не закажете?

— У каких Маршей?

— Хоуэндских. Миль восемь отсюда, по старой дороге, за буковой рощей. Они там кирпич жгут — дед жег, отец жег, теперь старик со своими сыновьями. Понемногу жгут, для себя да для округи: кому амбар поставить, кому трубу переложить, кому стенку подпорную. Больших заказов не берут. — Кобб задумчиво пожевал губами. — Я слыхал, у них прошлогодний обжиг непроданный лежит. Год-то был скудный, фермеры не строились. Может, и сгодится вам.

Я подняла взгляд на низкое, налившееся свинцом серое небо и прикинула, сколько часов остается до темноты. До Хоу-Энда было миль восемь — часа два пути по такой дороге, если не медлить.

— Поедем сейчас, — сказала я кучеру и благодарно улыбнувшись Коббу, добавила. — Надеюсь, завтра я приеду с добрыми вестями.

Вскоре карета развернулась на узкой насыпи и, покатилась прочь от шлюза.

Дорога шла по краю холмов, огибала старую буковую рощу и быстро терялась в сырых низинах. Колеса глубоко вязли в глинистых колеях, лошади фыркали и с трудом вытягивали экипаж на подъемах. День угасал, над полями поднимался холодный туман, когда дорога, наконец, сделала последний поворот и привела нас к Хоу-Энду.

Он лежал в неглубокой ложбине, у самого края глиняного карьера — рыжей вымоины с отвесными боками, в которых слоями читалась вся здешняя земля: дерн, суглинок и ниже плотная глина. У карьера, под навесами, тянулись длинные сушила — соломенные крыши на столбах, а под ними, ряд за рядом, на стеллажах стояли на ребре сырые кирпичи. Поодаль дымил кламп: сложенный из самого же кирпича костер в человеческий рост, обмазанный глиной, с продухами понизу, из которых сочился сизый дым.

Работа шла в дальнем углу двора. Шлепок, что я слышала с дороги: молодой парень с силой вбивал ком глины в деревянную форму, обмахивал излишек скребком и опрокидывал готовый кирпич на доску, а мальчишка лет десяти уносил доску под навес.

Едва карета остановилась у двора, мерный гул работы тотчас смолк. Женщина с ребенком на руках мгновенно исчезла в дверях дома. А пока Дик помогал мне выбраться из экипажа, от клампа, вытирая ладони о кожаный фартук, навстречу нам уже шагал старик.

— Марш, — представился он, сдернув шапку и оглядев мою карету. — Ваша милость.

— Графиня Хавершем. Мне сказали, у вас лежит прошлогодний обжиг.

— Лежит. — Он помолчал, соображая. — Только вы, ваша милость, простите старика… у нас ведь товар грубый. Если вам для беседки в парке или для оранжереи какой, так вам нужно в Норидж, там жгут гладкий, лицевой…

— Мне не для беседки. Покажите штабель.

Штабель стоял за сушилами, укрытый соломой и старым парусом. Марш стянул край, и я увидела кирпич рядами, до плеча высотой, тускло-красный, шершавый.

Я стянула перчатку и взяла верхний. Он был тяжелый и холодный, с плотными боками. Я взяла второй и ударила один о другой — звук вышел сухой и высокий, будто щелкнули по фарфору.

— Этот хорош, — сказала я и отложила его в сторону. — А вот это что?

Из соседнего ряда я вытянула другой — темный, оплывший по углам, с черной стекловидной коркой на одном боку.

— Так это из середины клампа, — Марш насупился. — Там жар лютый, ваша милость. Оно всегда так: середина перекаляется, а с краю недожог идет.

— Знаю. Такой в кладку не годится: раствор его не возьмет, он гладкий, как стекло. Их надо на подсыпку под дорогу. — Я взяла третий, из крайнего ряда: розоватый, легкий, и когда потерла его большим пальцем, край осыпался красной пылью. — А этот недожжен, потянет в себя воду, а зимой его разорвет морозом…

— А вы, ваша милость, — выговорил наконец Марш совершенно другим голосом, — никак кирпич прежде пробовали?

— Я сушу мясо для флота его величества, мистер Марш, а прежде мне случалось иметь дело с солодовней… — Я отряхнула ладони. — Сколько у вас в штабеле?

— Тысяч сорок наберется. Если с разбором… так тысяч тридцать доброго.

Тридцать тысяч. Мне требовалось не менее двухсот тысяч.

— Беру всю первую партию, — сказала я. — По цене, о которой мы сейчас договоримся. И сверх того, беру у вас весь летний обжиг — все, что вы сумеете сделать до сентября.

Старик Марш в изумлении разинул рот, судорожно глотнул воздух и, круто обернувшись, зазывающе гаркнул в сторону навесов:

— Сэм! Сэм, иди сюда! И доску неси, доску!

Сэм оказался старшим сыном — тем самым, что вбивал глину в форму, — и, как выяснилось, единственным в семье, кто уверенно писал и считал. Он принес аспидную доску, и следующий час мы провели во дворе, у самого штабеля, считая.

Считать было что. Кламп у Маршей вмещал сорок пять тысяч в одну закладку; на обжиг уходило три недели, но прежде глину нужно было накопать, дать ей вылежаться, размочить, промять, отформовать и высушить под навесом две недели, а в дождь и все три. Работали втроем, считая мальчишку.

— Не успеем, ваша милость, — угрюмо сказал Сэм, отложив грифель. — В три пары рук к сентябрю тысяч восемьдесят от силы. Если без отдыха и, если дожди не зарядят.

— А если в шесть пар рук?

Отец с сыном переглянулись.

— Нанять можно, — осторожно проговорил Марш. — Народ по весне ищет работу. Только им платить нужно да кормить, а денег у нас нет, ваша милость. Мы ведь как живем: обожгли, продали, на выручку глину копаем. И пошлина еще…

— Какая пошлина?

— Так на кирпич же! — Он даже руками развел, изумившись моему невежеству. — Пять шиллингов с тысячи, ваша милость, короне за то, что мы землю жжем. Прежде два с половиной было, а как война началась, так вдвое подняли. Оттого малые печи по всей округе и позакрывались: большому заводу оно ничего, а нам всякая тысяча в горле стоит.

— Я выдам вам задаток: на глину, на дрова, на наем людей и на пошлину вперед, треть общей суммы, — сказала я. — Вы нанимаете столько рук, сколько нужно, и жжете только для меня — ни одного кирпича на сторону до сентября.

— Ваша милость, — прерывающимся голосом выговорил Марш. — Мы столько кирпича… мы за всю жизнь столько разом не продавали. Отец не продавал, и дед не продавал.

— Полагаю, на этом наше сотрудничество не закончится, — ответила я, с трудом сдерживая улыбку. — Я планирую строить завод у канала, так что советую подбирать людей с расчетом на будущее.

— Это ж… — старик едва не поперхнулся, но вдруг помрачнел и добавил: — А везти-то как, ваша милость?

Мы обернулись все разом и посмотрели на дорогу. Она сползала от двора в ложбину и там превращалась в бурую кашу, в которой стояли две глубокие колеи с водой. Три мили такой дороги и это только до старого тракта, а дальше еще пять до основного шлюза.

— Телега у нас одна, — продолжал Марш. — И та по весне много не отвезет. Нагрузишь тысячу — ось хрустнет, а возить по пятьсот — мы до самой осени на дороге пропадать будем.

— Мистер Марш, сколько хозяйств в Хоу-Энде и в округе имеют подводы? — задумчиво протянула я, глядя на эти колеи. В апреле сев закончится, а уборка сена начнется не раньше июня. Месяцы между ними у каждого фермера стоят без дела и лошадь, и подвода, и работник. Время идет, люди проедают запасы, не принося себе ни пенни.

Старик наморщил лоб.

— Дворов двадцать… нет, пожалуй, больше, если считать хутор Темпла. У Уэйтов две подводы.

— Значит, будем возить малыми возами и многими подводами. По триста кирпичей на воз, не более, чтобы не ломать оси и не разбивать дорогу вконец. Плата за каждый доставленный воз, а не за день работы, — подчеркнула я. — И записывать каждую ходку в книгу. Управляющий его сиятельства приедет к вам на неделе и заключит договор с каждым хозяином отдельно.

— Ваша милость, да они за такую работу с радостью возьмутся, — выдохнул Марш, поглядывая на не менее потрясенного сына. — До сенокоса у всех одна забота — как дотянуть на прежних долгах.

— Вот и отлично. — Подытожила я, — И еще, мистер Марш. К августу, если все пойдет по плану, вода в канале поднимется, и от нижнего шлюза до самого склада баржа дойдет за один день. Тогда все, что вы обожжете после августа, мы отправим водой. Вашим подводам останется ходить только до шлюза. Три мили вместо восьми.

Задаток я отсчитала прямо во дворе, разложив монеты на дубовой крышке дорожного ларца, пока Сэм выводил размашистую подпись на расписке.

Обратно мы плелись в глубоких сумерках. Дорога, изрытая глубокими колеями, не позволяла пустить лошадей рысью, и экипаж то и дело заваливался набок. За окном в унылом оцепенении тянулись отмокшие весенние поля, облепленные грачами. Слегка покачиваясь на мягких подушках, я размышляла о том, что ближайшие пять месяцев мне предстоит гонять тяжелые телеги с кирпичом по этой распутице ради единственной цели — выстроить судоходный канал, который навсегда избавит округ от подобной мороки.

Вспомнился и тетфордский поставщик, вернувший аванс с пышными, чрезмерно изысканными извинениями. Сам того не ведая, этот делец сослужил мне бесценную службу. Его товар пришлось бы везти из дальних земель, и золото утекло бы в чужой карман. Мое же серебро к вечеру уже осядет в Хоу-Энде, к концу недели разойдется по двум десяткам крестьянских дворов, а к июню перекочует в кошели поденщиков, которых наймут Марши. Ничто так надежно не примиряет деревню с господскими затеями, как звонкая монета в собственном кармане.

Домой мы вернулись уже в начале девятого. Отпустив карету у парадного крыльца, я направилась в обход, через задний двор, желая размять затекшие ноги после трехчасовой пляски на ухабах.

Но услышав голоса за углом каретного сарая, я скользнула в тень под аркой и замерла, осторожно выглянув во двор.

Там собрались трое. У кирпичной стены стоял чурбак с установленным на нем сучковатым поленом. Шагах в пяти от него чернела линия, прочерченная каблуком прямо по сырой земле. Возле этой метки замер Том, а по бокам от него расположились Эдмунд и Уильям.

Тома я знала мало и до сегодняшнего дня видела его только при собаках. Псарь в Хавершем-холле, немолодой, с изуродованной кистью левой руки, он служил в пехоте под началом графа, вышел в отставку по увечью и с тех пор жил при поместье. Артур доверял ему безоговорочно и лишь его одного подпускал к внуку без оговорок.

— Не крути с плеча, — проговорил Том, поправляя стойку мальчика. — С плеча запустишь, и клинок улетит куда заблагорассудится. Ты его мягко отпускай. Понял, мастер Эдмунд? Не бросай, а высвобождай из пальцев.

— Да отпускаю я! — сердито буркнул Эдмунд.

Он размахнулся, но нож, описывая в воздухе нелепые восьмерки, ударился о чурбак деревянной рукоятью и отскочил в мокрую траву.

— Еще раз, — бросил Том.

— Я же говорю, отпустил!

— А я повторяю, заряжай снова, — Том подобрал оружие, обтер лезвие о рукав и подал мальчику рукоятью вперед. — И уйми злобу. Злой руки сталь не слушается.

Эдмунд метнул клинок снова, затем еще раз. Лишь с четвертой попытки лезвие чиркнуло по дереву вскользь.

— За черту не заступать, — напомнил о порядке Том, не повышая голоса. — Уильям, твой черед.

Уильям подхватил нож, на мгновение застыв перед поленом. Затем он качнулся вперед и отпустил нож. Лезвие вошло в сухую плоть дерева с коротким, сочным стуком всего в пальце от темного сучка.

— Хм, — протянул Том, едва заметно поведя бровью.

Эдмунд опешил и открыл рот. Уильям же даже не улыбнулся и не взглянул на Тома. Он смотрел себе под ноги, словно точный бросок мог обернуться неприятностями.

— Как это у тебя вышло? — требовательно спросил Эдмунд.

Уильям стрельнул глазами на Тома, затем перевел настороженный взгляд на молодого мастера. Выждав паузу и шагнув ближе, он протянул руку ладонью вверх, показывая хват.

— Вы держите вот этак, — вполголоса пояснил он, — а требуется вот так, за самый край. И про клинок забудьте, смотрите прямо на полено. До самого конца на полено глядите.

— Все время?

— Ага. Пока железо не засядет в дереве.

Эдмунд подхватил нож, неловко перехватил рукоять и, гипнотизируя взглядом древесину, сделал сильный выпад.

Нож вошел в дерево. Криво, у самого края чурбака, и тут же со звоном вывалился в грязь, но все-таки зацепился.

— Видел⁈ — не помня себя от восторга, воскликнул Эдмунд на весь двор. — Том, ты видел⁈

— Видел, видел, — отозвался Том, усмехнувшись в усы. — Обоим еще по три попытки, и довольно. Сумерки сгущаются, а в темноте железом не бросаются.

Будто почуяв чужое присутствие, Том вскинул голову и безошибочно нашел меня взглядом в тени арки. Мы переглянулись через засыпающий двор. Я едва заметно кивнула, на что он ответил таким же коротким движением головы и спокойно вернулся к обучению мальчишек.

Дорогие читатели!

Хочу пригласить вас в свою новую историю — «Окна на Луару» https://author.today/reader/631784

На этот раз действие перенесется во Францию XVIII века — в старый Орлеан, на берег Луары. Вас ждут уютный дом у реки, блюда по старинным и не только рецептам, неспешная жизнь, немного тайн, немного романтики и героиня, которой предстоит начать все сначала.

Если после шумного Лондона вам захочется прогуляться по тихим улочкам Орлеана, заглянуть в дом мадам Фанетты и провести вечер за ее столом — буду очень рада встрече.

С уважением, Юлия

Радда я застала в его чертежной. Судя по нагоревшим свечам и остывшей золе в жаровне, он спустился сюда задолго до рассвета. Инженер сидел над бумагой, прижатой по углам четырьмя обломками кирпича. Лист был густо покрыт линиями — настолько сложными, что разобраться в них мог только сам автор.

— Кирпич будет, — сказала я, опускаясь на свободный табурет. — Тридцать тысяч на следующей неделе, остальные к сентябрю.

— К сентябрю, — повторил он, не поднимая головы. — В таком случае стенки камеры мы облицуем в мае, а печи поставим в июле.

— Мистер Радд, оставьте на минуту ваш чертеж. У меня к вам разговор иного свойства.

Он отложил карандаш и повернулся ко мне, взъерошенный, с темным пятном на скуле.

— Слушаю вас, миледи.

— Завод в Сохо отложил нашу машину на год. А если через полгода они отсрочат заказ еще на один?

Радд помрачнел.

— Нам следует понимать, зачем им это, — проговорил он. — В письме они ссылаются на срочный заказ от Казначейства. Подобное случается, но если это лишь предлог… — Он почесал щеку, оставив на ней второе пятно. — Если это предлог, миледи, то вы можете трижды становиться к ним в очередь, и машины вы все равно не увидите.

— Вот и я о том же. Значит, не стоит ограничиваться Бирмингемом.

— А кем же?

— Об этом я и хочу вас спросить. Мистер Радд, неужели во всей Англии паровые машины строят только Болтон и Уатт?

— Вовсе нет, миледи. Строят многие. Другое дело, что все прочие действуют с известной осторожностью. — Поднявшись, он прошелся по комнате и заговорил, загибая пальцы: — В Салфорде есть Бейтман и Шеррат. Я бывал у них и видел их работы. Они исполняют заказы быстро, берут дешевле бирмингемцев и от клиентов носа не воротит. Правда, их отделка груба: то, что в Сохо доводят месяц, они завершают за неделю, и механизмы со временем начинают протекать.

— Кто еще?

— В Лидсе есть Мэттью Мюррей. — В голосе Радда проскользнуло уважение. — Вот это, миледи, редкий ум. Человек из простых мастеров, начинал подмастерьем, а ныне владеет собственным заведением. Поговаривают, его станки дают такую точность, что детали сходятся без малейшей подгонки. И он берется за что угодно, лишь бы было интересно. — Радд иронично улыбнулся. — В Сохо его, говорят, ненавидят. Настолько, что выкупили все земли вокруг его завода, лишь бы лишить его возможности расширяться.

— Почему вы прежде о нем не говорили?

— Откровенно говоря, миледи, из опасения, — ответил Радд, остановившись посреди комнаты. — На машину мистера Уатта выправлен патент. И он защищает свои права с беспощадной суровостью — я слышал об этом не раз. Стоит кому-то построить двигатель с отдельным конденсатором, как Уатт тут же преследует его судом и разоряет тяжбой. Мастера боятся его больше, чем банкротства. Иные оттого и строят по старинке, гораздо хуже, чем способны, лишь бы не навлечь на себя его гнев.

— Мистер Радд, — проговорила я неспешно. — А до какого года действителен его патент?

Радд изумленно приоткрыл рот, затем лишь развел руками:

— Этого я не знаю, миледи. Нам, мастеровым, не до юридических тонкостей. Патент кажется нам чем-то неизбежным, вроде погоды. Знаю только, что выправлен он давно, и мистер Уатт продлевал его через Парламент.

— Продлевал, — повторила я. — Стало быть, и у этого решения есть свой срок.

Я поднялась и подошла к окну. За стеклом разгорался блеклый утренний свет, парк утопал в тумане, и с ветвей вязов срывались тяжелые капли вчерашнего дождя.

— Сегодня же напишу Финчу, — сказала я. — Пусть поднимет в Патентном бюро все бумаги, касающиеся машин мистера Уатта: когда выправлен патент, на какой срок продлен и когда истекает.

— А если срок уже истек? — тихо спросил Радд за моей спиной.

— Тогда, мистер Радд, вся Англия который год трепещет перед призраком. И тогда мы немедленно отправляемся в Лидс.

Он ничего не ответил. Обернувшись, я увидела, что инженер уже снова склонился над столом, а его карандаш летал по бумаге с такой страстью, что крошился грифель.

Письма я написала тем же утром, сразу по возвращении к себе в кабинет.

Первое адресовалось Финчу: с поручением поднять в Патентном бюро все документы, касающиеся привилегий мистера Уатта, с исчерпывающими датами и сроками. В постскриптуме я деликатно напомнила ему о просьбе наведаться в Сохо и выяснить, какой именно предмет заказывал там мистер Вэнс.

Второе письмо — в Лидс — далось с ощутимым трудом. Я переписала его дважды, вымарывая любые подробности, способные выдать мое имя или положение: ни упоминания графа, ни Норфолка, ни возводимого канала. На бумаге осталась лишь просьба сообщить, в какой именно срок заведение мистера Мюррея берется исполнить приводную и подъемную машину средней мощности и в какую сумму обойдется подобная работа.

Я как раз прижимала печать к остывающему воску, когда в дверь постучали: трижды с оттяжкой. Этот стук я узнала прежде, чем повернулась дверная ручка.

Дик вошел, бесшумно притворил за собой створку и застыл у порога.

— Миледи. Есть кое-какие сведения.

Я отложила письмо и жестом указала ему на кресло. Он присел на самый край, сложив на коленях ладони.

— У нас на конюшне служит Джон Тарнер, — начал он вполголоса. — Молодой человек лет двадцати двух. Приняли его в ноябре, на место старого Хиггинса, когда того свалила болезнь. По воскресеньям парень отпрашивается к родным, а живут они в Уэст-Райтоне.

Название мне ничего не говорило, и я вопросительно вздернула бровь.

— Три мили от эссекской дороги, миледи, — пояснил Дик, — и всего в полутора милях от поместья мистера Уолтера Хавершема.

Я медленно опустила перо на подставку.

— Продолжай.

— Сестра его обретается там же. Прежде она мыла посуду на кухне, а пару месяцев назад ее внезапно перевели наверх, в горничные. Случай для их дома небывалый: из судомоек в горничные так быстро не поднимают, туда обычно принимают девиц со стороны, обученных грамоте. — Дик помедлил, задумчиво разглядывая что-то в окне. — А на прошлой неделе Тарнер имел неосторожность хвастать этим на кухне. Говорил, будто сестрица теперь состоит при госпоже, носит чепец и получает жалованье втрое против прежнего.

— И ты полагаешь…

— Я полагаю, миледи, что девушку повысили не за расторопность, а ради ее брата. — Он перевел взгляд на меня. — Хотя прямой улики у нас нет. Быть может, девица и впрямь оказалась способной, а хозяйка — редкой доброты женщиной. Подобные вещи случаются, хоть и чрезвычайно редко.

За окном с шумным клекотом перекликались грачи, разоряя прошлогодние гнезда. Я взвешивала услышанное, сознавая, как мало у нас доказательств и как легко принять случайное совпадение за выверенный умысел.

— Что ты намереваешься предпринять?

— Распоряжения уже сделал, миледи. Я отписал в Лондон своим людям, чтобы прислали троих. Народ неприметный, умеет посидеть у огня и послушать. Одного я пристрою на конюшню поденщиком, будто на весенние работы. Двое отдохнут в деревне. Пусть понаблюдают за Тарнером, за его воскресными отлучками и за тем, не передает ли он кому-либо писем. — Дик спокойно пожал плечами. — Недели через две мы будем знать наверняка.

— Хорошо. Но предупреди их: никаких допросов и угроз. Если Тарнер заподозрит слежку и известит об этом Уэст-Райтон, мы потеряем все преимущества.

— Они действуют тихо, миледи. Умели бы они шуметь — давно бы окончили дни на виселице.

Я не сдержала улыбки. Дик обладал редким даром подводить черту под разговором так, что любые расспросы становились излишними.

— Что пишут из столицы?

Запустив руку за пазуху, он извлек сложенный вчетверо лист, покрытый крупным, неровным почерком.

— Лорд Сандерс три дня назад отбыл во Францию.

Я вскинула на него изумленный взгляд.

— Генри?

— С одним лишь камердинером, без прочего выезда. Сборы были спешными, за сутки, и никому о своих намерениях он не распространялся. Моим людям не удалось выведать, какая крайность заставила его спешить. — Дик хмыкнул. — Хотя добрая половина Мэйфэра нынче пакует сундуки, но все дожидаются официального подписания мира, а его лордство ждать не стал.

Не стал ждать. Человек, у которого в Лондоне остались невеста, имения и неулаженные дела, сорвался в Париж до подписания договора, по раскисшим весенним дорогам…

— Что еще?

— Графиня Уэстморленд по-прежнему принимает свет и выезжает. На той неделе нанесла визиты леди Джерси и Кавендишам. Лорд Ярмут безвыездно коротает дни в клубах, играет много и, по слухам, на весьма крупные суммы. Словом, никаких перемен, миледи: оба ведут привычный образ жизни.

Никаких перемен. Форд получил мои письма несколько недель назад и с тех пор хранил полное молчание, пока лица, о которых в них шла речь, беспечно раскланивались в гостиных Мэйфэра. Я отгоняла от себя тревожную мысль о том, что доверила свое единственное оружие человеку, давшему делу ход под сукно.

— А в целом, миледи, в Лондоне сейчас обсуждают лишь одно, — продолжал Дик, сверяясь с запиской. — Предстоящий мир. В клубах держат пари, успеют ли подписать договор до Пасхи. Мои люди доносят, что на Бирже второй день царит суматоха: бумаги колеблются в цене, одни наживают состояния, другие разоряются и будто бы в Дувре все места на пакетботы разобраны на месяц вперед.

— Все слишком устали от войны…

— Еще вести от Мэри, — он подал мне второй листок, меньшего формата. — Двое рабочих из разделочного цеха слегли с лихорадкой. Доктор Моррис сейчас в наших краях, но мисс Мэри предпочла послать за его приятелем, доктором Смитом. Тот явился в тот же вечер и за неделю поставил обоих на ноги. Заплатила она ему из собственных средств.

— Из собственных?

— Именно так, миледи. Пишет, что не решилась внести эту сумму в расходы мануфактуры без вашего разрешения.

Я развернула письмо Мэри. Ровные строчки, старательный, еще немного ученический почерк, аккуратный столбик цифр внизу и приписка о том, что оба мастера вернулись к работе, а в цехе она велела топить усерднее.

— Напишу ей сегодня же. Впредь подобные издержки пусть относят на счет мануфактуры. — Я отложила бумагу. — И скажи мне, Дик… Впрочем, это меня не касается.

— Вы о том банковском клерке? — Дик неожиданно открыто усмехнулся. — Она и мне про него пишет, миледи, вот уже третье письмо подряд. Некий мистер Флетчер из дома, где мы держим счета. То он подал ей руку на лестнице, то услужливо разъяснил тонкости вексельного дисконта, то случайно попался навстречу у книжной лавки.

— И каково твое мнение на этот счет?

— Наведу о нем справки, — просто ответил Дик. — Если господин честен в намерениях, я за нее порадуюсь. Если же нет — поговорю с ним по-своему, и у него мгновенно найдутся неотложные дела где-нибудь в Бристоле.

Я тихо рассмеялась, а он, удовлетворенный произведенным впечатлением, поднялся и покинул мой кабинет.

Оставшись в одиночестве, я еще некоторое время задумчиво сидела над бумагами, размышляя об этой паре. В Лондоне мне казалось, будто между Диком и Мэри возникнет иное чувство. Однако судьба распорядилась иначе. Мэри взялась обучать его грамоте, они начали обмениваться записками ради упражнения в слоге, и эта переписка незаметно переросла в глубокую родственную привязанность. Теперь она выговаривала ему в письмах, точно старшая сестра, сокрушаясь о небрежном почерке и неосторожности, а он — человек, способный одним лишь взглядом усмирить буйного портового грузчика, — выслушивал эти наставления с кротким видом.

Обедать я, как и договорились, отправилась в покои Берит. Сегодня у нее собралось изысканное общество. Шарлотта расположилась за обеденным столом, отложив к прибору сложенную газету; Эдмунд, умытый и причёсанный, сидел за ломберным столиком, склонившись над листом бумаги, и усердно водил по нему карандашом; а Тихоня, разжиревший до неприличия, дремал на кушетке, изредка приоткрывая один глаз, дабы удостовериться в незыблемости мироздания.

Берит выглядела заметно лучше. Синева под глазами исчезла, а на скулах проступал румянец, которого я давно у неё не замечала.

— Миледи, — произнесла она, приподнимаясь на подушках, но я остановила её жестом. — Мы вас заждались. Эдмунд уже в третий раз осведомлялся о вашем приходе.

— Не в третий, — поправил Эдмунд, не отрываясь от рисунка. — Лишь дважды.

— Прошу прощения, сэр. Дважды.

Когда лакеи внесли супницу, Берит все же спустила ноги с кровати и, опираясь на подставленную руку горничной, перешла к столу. Дождавшись, когда она устроится в кресле, я заняла место во главе стола, и мы отдали должное обеду.

В этот день нам подали густой, согревающий суп из перловки с пастернаком, запеченную ногу баранины под перечным соусом, тушеную капусту с мускатным орехом и соленую корюшку из Кингс-Линна. Для Берит, все еще соблюдавшей строгий режим после болезни, принесли отдельно отварную цыплячью грудку с разваренным рисом — до того бледную и постную, что от одного ее вида делалось тоскливо.

Лишь когда подали чай и сливовый кекс с вымоченным в бренди изюмом и баночку осеннего джема из поздних слив, за столом завязалась беседа.

Сперва отдали дань обсуждению погоды. Эдмунд с превеликим воодушевлением доложил, что в парке стаял последний снег и под северной стеной он обнаружил целую россыпь примул. Он намеревался сорвать их для матушки, однако вовремя рассудил, что срезанные цветы увянут к вечеру, тогда как нетронутые будут радовать взор до самого июня.

— Весьма разумно, — заметила Шарлотта. — Вы, сэр, рассуждаете как настоящий землевладелец.

Эдмунд зарделся от похвалы и с чувством собственного достоинства потянулся за вторым куском кекса.

Затем разговор перешел к новостям моды, где безраздельно господствовала Берит. Она едва ли могла осведомить нас о последних парижских или лондонских фасонах, зато хранила живописные воспоминания о филадельфийских туалетах. Мы с Шарлоттой слушали ее с искренним удовольствием. Берит описывала, как в Америке следовали английским фасонам неизменно с годовым опозданием и как супруги негоциантов выписывали из Лондона выкройки, дабы тут же перекроить их на свой лад — ведь чопорный английский фасон абсолютно не годился для знойного пенсильванского лета.

— У нас шутили, — с улыбкой вспомнила она, — что дама, прибывшая из Лондона, первый год шествует по Второй улице словно королева, а на второй ее перестают замечать, ибо вся округа успевает сшить нечто подобное, но куда более практичное.

— Полагаю, это наблюдение справедливо для всякого общества, где преобладают здравомыслящие люди, — отозвалась Шарлотта, разворачивая газету.

Нориджский листок трехдневной давности, доставленный со вчерашней почтой, пользовался здесь неизменным успехом: Берит зачитывала его от первой строки до последней, не обойдя вниманием даже объявления о продаже лошадей и извещения о пропавших собаках.

— Итак, — Шарлотта расправила лист. — Из столицы доносят, что переговоры в Амьене завершились и подписания договора ждут со дня на день. Сообщают, что курьеры сменяются непрестанно, а лорд Корнуоллис намеревается возвратиться в Англию тотчас по завершении дел.

— Значит, война окончена, — тихо проговорила Берит.

— Значит, война окончена, — согласилась Шарлотта, — по крайней мере до тех пор, пока ее не начнут снова.

Она огласила еще несколько известий: о том, что мистер Кок в Холкеме назначил свою овечью стрижку на июнь и ждет хозяев со всего королевства, о ценах на пшеницу в Норидже, впервые за три года пошедших на спад, и о курьезной судебной тяжбе, в которой фермер отсудил у соседа право прогона скота через чужой луг, израсходовав на процесс сумму, превышающую стоимость всего его стада.

— Вот вам, сэр, наглядный урок, — обратилась я к Эдмунду. — Прежде чем вступать в тяжбу, тщательно посчитайте издержки.

— А если сосед плохой? — с детской непосредственностью возразил Эдмунд.

— В таком случае посчитайте дважды.

Вскоре Эдмунда увлекли на занятия: настал час чтения с мистером Эймсом. Задержавшись в дверях, мальчик вспомнил важное:

— Миледи, а Уильям сегодня попал в цель два раза подряд. Я же один раз, зато бросил с трех шагов, а он с пяти.

— Всякий успех имеет собственную ценность, сэр, — ответила я, и дверь за ним затворилась.

Когда со стола убрали, я, устроившись в кресле напротив Берид, которая взялась за вышивку, обратилась к Шарлотте:

— Шарлотта, мне необходим ваш совет. Вернее, мне нужно построить дорогу.

— Путь от Хоу-Энда?

— От Хоу-Энда до среднего шлюза. Восемь миль, из которых три пребывают в совершенно отвратительном состоянии. Я договорилась с местными фермерами перевозить кирпич небольшими партиями, по триста штук на воз, однако и это станет испытанием. В апреле грунт там превращается в жидкое месиво, колеса разобьют колею до самой оси, и к маю мы получим не дорогу, а непроходимую канаву.

— А починить?

— Чинить нечего, там нечему держаться. — Я потянулась за карандашом и набросала на обороте газеты две линии. — Во-первых, она должна быть выше окрестной земли, чтобы вода стекала с нее, а не в нее. Во-вторых, под ней должно лежать твердое основание, иначе все утонет в глине после первого дождя. В-третьих, у нее должны быть края, иначе она расползется вширь, как масло по хлебу.

Шарлотта разглядывала мой чертеж, чуть склонив голову.

— Основание можно взять у Маршей, — продолжала я. — У них за сушилами лежат горы битого кирпича, пережженного, недожженного и колотого, скопившиеся за три поколения. Продать его некому, свезти некуда. В кладку он не годится, а под дорогу лучше не придумаешь: набить его в корыто, утрамбовать, и получится основание, какого не всякий тракт имеет.

— А края?

— Горбыль. Доски из-под пилы, которые идут на растопку, у нас их довольно. Уложить по обе стороны, закрепить кольями, и они не дадут щебню расползтись.

— И все же по битому кирпичу вы не поедете, — заметила Шарлотта. — Возы разобьют его в пыль, а пыль в первый же дождь станет грязью.

— Вот тут я и не знаю, как быть, — призналась я. — Доставка камня слишком разорительна. Мостить булыжником все восемь миль — безумие, проще возить кирпич в объезд, по старому тракту.

Шарлотта помолчала, глядя куда-то поверх моего чертежа, и вдруг оживилась.

— Миледи, а ведь у моего отца была такая дорога.

— Какая?

— В Драмфрейзере, в парке. — Она чуть подалась вперед. — Мне было лет девять или десять. Матушка жаловалась, что от дома до озера нельзя дойти, не увязнув по щиколотку, а гравий там не держался, его размывало каждой весной. И отец велел управляющему сделать иначе. Я хорошо это запомнила, потому что нам с сестрой запретили подходить, а мы, разумеется, подошли.

— Что же они делали?

— Насыпали корыто щебнем и битым камнем, а сверху уложили глину, смешанную с негашеной известью. Помню бочки с этой известью, ее привезли из-под Данди, и работникам велели повязать лица платками. Потом все это разровняли, а после залили водой. — Шарлотта повела ладонью. — Миледи, она закипела. Прямо на глазах: пошел пар, вся дорожка задымилась, и от нее несло таким жаром, что близко было не встать. Матушка решила, что управляющий спятил и поджег парк. А через три дня по ней уже ходили, и она сделалась твердая как камень. Отец говорил, что она переживет его самого, и, кажется, не ошибся: когда я уезжала оттуда, она была цела.

— И сколько извести ушло на такую дорогу?

— Этого я не знаю, миледи, мне было десять лет. Помню только, как управляющий ругался с работником, который сыпал, не считая…

К шлюзу я выехала сразу после обеда, взяв с собой чертеж. Кобб встретил меня на бечевнике, отряхивая с колен налипшую глину. Работа шла быстро: артельные ставили новые нижние затворы, и свежий дуб светился среди почерневшей старой кладки, как заплата на прогоревшем сюртуке.

Я изложила ему свою мысль: корыто, битый кирпич из Хоу-Энда, горбыль по краям. Он слушал внимательно, кивая, и раз или два одобрительно хмыкнул.

— Дельно, миледи. Только сверху-то, что положите? По голому бою не поедешь, он за три недели в кашу перемелется.

— Глину с известью залить водой и дать схватиться.

Кобб замер. Потом медленно снял шапку и уставился на меня так, будто я на его глазах вытащила из кармана живого зайца.

— Так это же наше, — выговорил он наконец. — Миледи, это же наше дело, канальное! Мы известью швы в шлюзах бьем, чтобы вода не сочилась. И на плотинах так делают, и под мельничным лотком у Гудвина, я сам ее мешал в позапрошлом году. Известь с глиной, если верно взять, воду не пропускает вовсе и мороза не боится. — Он вдруг оживился и заговорил быстрее, размахивая шапкой: — У нас же и мел свой, тут его копать не перекопать. У Темпла на хуторе яма старая, дед его оттуда мел брал, и в приходе за церковью тоже яма. Мел пережечь, известь получить, а глины у Маршей полон карьер.

— Где пережечь? Печь надо ставить.

— Так поставим! — Кобб уже расхаживал взад-вперед, топча первую траву. — Печь под известь простая, не то что кирпичная: яма в откосе, обкладываем камнем, слоями кладем мел и уголь, и жги себе. У Маршей место есть, у них и глина, и уголь на подвозе. Одним заездом и кирпич возьмем, и известь.

— Только предупредите людей, — сказала я. — Негашеная известь опасна. От сырости она загорается сама, без всякого огня, а рукам и глазам от нее плохо. Возить в закрытых бочках, беречь от дождя, и всякому, кто с ней работает, велеть повязать лицо и надеть рукавицы.

— Знаю, миледи, — Кобб посерьезнел. — У нас в Тетфорде мальчонке лет пять назад глаза выжгло, полез в бочку смотреть. Слепой теперь, милостыню просит у церкви… Ничего. Приставлю к ней Хоббса, он старик обстоятельный, лишнего не подпустит.

Мы прошли по бечевнику до поворота, прикидывая, где дорога сойдет к шлюзу и как ее развернуть, чтобы возы не разбивали откос. Кобб мерил шагами, я записывала. Небо к вечеру расчистилось, и вода в расчищенном русле впервые за всю зиму стояла светлая, отражая голые ветви ольхи.

— К июлю управимся, — заключил Кобб, надевая шапку. — Если дожди не зарядят. А если зарядят, так тем более управимся: под дождем эта дорога только крепче станет.

Домой я возвращалась в сумерках, перебирая в уме все, что предстояло: договориться с Темплом о меловой яме, сговориться с приходом о второй, поставить печь, купить бочки, нанять людей на трамбовку. Дюжина новых забот, и каждая тянула за собой еще три.

И все же я ехала довольная. Кирпич у меня был. Дорога теперь тоже намечалась. Оставалось дождаться двух ответов: одного из патентной конторы, второго из Лидса, и тогда у меня появился бы и пар.

Следующие дни сложились в один долгий, ровно тикающий механизм.

Утро начиналось с завтрака, за которым следовала работа с бумагами в кабинете вдвоем с Шарлоттой: артельные ведомости, счета от Маршей, деловые письма подрядчикам и десяток мелких расписок. Около часу пополудни мы обедали у Берит в неизменной компании Шарлотты и Эдмунда. А сразу после трапезы я выезжала из Хавершем-холла и до самых сумерек моталась между шлюзами, меловыми ямами и Хоу-Эндом.

Берит с каждым днем становилось лучше. Она вставала уже дважды в день, делая неверные шаги от постели к окну, а по утрам, едва скудное мартовское солнце пробивалось сквозь облака, велела распахивать дверь на террасу и подолгу сидела в подушках, слушая, как в парке шумят грачи.

Мальчишки же с утра корпели над буквами и счетом у мистера Эймса, а после обеда переходили в полное распоряжение Дика. Он выписал из деревни две телеги песка, велел ссыпать его за каретным сараем и объявил, что человек, не умеющий падать, сломает себе шею в первой же драке.

Однажды, проходя мимо сарая, я услышала натужное пыхтение и свернула за угол. Эдмунд и Уильям катались по песку, вцепившись друг в друга, точно щенки. Каждый раз верх брал Уильям: он был старше и куда жилистее. Эдмунд багровел от досады, но упрямо лез снова.

— Не силой, сэр, — гудел Дик, возвышаясь над ними. — Силой вы его не возьмете, он вас переупрямит.

— А чем же тогда? — возмутился Эдмунд.

И я, отбросив осторожность, подошла к самой кромке песка.

— Уильям, возьми меня за руку. Крепко, как ты держишь его.

Мальчишка ошалело воззрился на меня, но все же осторожно обхватил мое запястье обеими ладонями.

— Крепче. Не бойся, я не рассыплюсь.

Он сжал пальцы сильнее, а я плавно повернула кисть в ту сторону, где смыкались его большие пальцы, и вывела руку через это слабое место прежде, чем он успел моргнуть.

— Вот чем, — сказала я, отряхивая песок с рукава. — У каждого захвата есть изъян — там, где пальцы сходятся. Тянуть на себя бесполезно, следует поворачивать поперек. Так же и с локтем или плечом: сустав гнется лишь в одну сторону.

— Еще раз! — закричал Эдмунд, подскакивая на месте. — Миледи, прошу вас, еще раз, я не успел разглядеть!

Я повторила движение дважды, затем заставила их проделать это друг на друге, лишь однажды поправив Уильяму хват. И вскоре, мальчишки, совершенно забыв обо мне, с самозабвением принялись выкручивать друг другу запястья.

Повернув к своему экипажу, я увидела, что Дик и подошедший Том с немым изумлением меня разглядывают. Впрочем, расспросов не последовало. Зато с того дня оба мальчика здоровались со мной с искренним почтением, которого не купишь никакими лакомствами…

На десятый день после отъезда графа, наконец, пришло письмо от Финча. Поверенный сообщал, что все его старания разузнать о заказе мистера Вэнса не увенчались успехом. В Сохо о деле хранят полное молчание; человек, к которому он обратился через третьи руки, отказался говорить даже за деньги. Клерки в конторе отвечают заученными фразами, а мастеровые приведены к особому обязательству о неразглашении, чего прежде на этой мануфактуре не водилось.

«Осмелюсь заметить, миледи, — заканчивал Финч, — что тайна, охраняемая столь ревностно, сама по себе есть весьма красноречивое сведение».

Я перечитала эти строки несколько раз и отложила письмо. Финч рассуждал здраво, но практической пользы от его правоты было немного. Да, стряпчий способен нанести визит в контору и расположить к себе клерка, но он не станет коротать вечера в трактире у заводских ворот, угощая пивом литейщиков. А вот люди Дика с подобной задачей справятся шутя. Формовщики и котельщики едва ли дают клятвы верности на крови. Они устают, пьют по субботам, и всякий ремесленник — чем значительнее его труд — не удержится от похвальбы перед приятелем. Не скажут прямо, что именно делают, так проговорятся, сколько металла льют и какой толщины листы приказано гнуть. Нам с Раддом этого хватило бы с избытком. Я записала себе переговорить с Диком и снова ушла с головой в расчеты…

А следующим утром, едва мы успели подняться из-за завтрака, дом огласился небывалым оживлением. Из холла донеслись громкие, возбужденные голоса, и, выйдя на этот шум, я замерла на площадке лестницы.

Внизу гордо шествовал Радд, подталкивая пред собой новое кресло.

Оно вышло безупречным. Невысокое, изящно сплетенное из ивового прута и покрытое лаком, с мягкой подушкой и подлокотниками, обтянутыми тонкой кожей. Два больших колеса располагались по бокам вровень с локтями, а ободья их были гладко отточены, чтобы удобно было браться голой рукой. Спереди на кованых вертлюгах вращались два малых колесика, и от одного прикосновения вся конструкция разворачивалась на месте, точно волчок. Сзади имелись удобные ручки для слуги.

— В любую дверь этого дома проходит, миледи, — объявил Радд, сияя от удовольствия. — С запасом в две ладони. Я лично промерил все проемы, вплоть до кладовой.

— Вышло замечательно, мистер Радд.

— Здесь бы я, впрочем, кое-что переделал… — буркнул он, но кончики его ушей заметно порозовели.

Берит мы усаживали всем миром. Горничная поддерживала ее под локоть, Шарлотта заботливо расправляла шерстяной плед, Эдмунд путался под ногами, а Радд стоял чуть в стороне, ревниво следя за своим детищем, словно отец за дочерью на ее первом балу.

Когда кресло выкатили на террасу и колеса мягко зашуршали по гравию, Берит на некоторое время замерла, не произнося ни слова.

День выдался удивительно теплым для марта. Солнце просвечивало сквозь обнаженные кроны вязов, у южной стены дома на клумбах проклевывались первые ростки, из парка доносилось звонкое пение дрозда, а в воздухе мешались запахи влажной земли, печного дыма и весенней свежести.

— Два месяца, — проговорила наконец Берит, и ее голос дрогнул. — Два месяца я видела все это лишь через стекло.

Она подставила лицо солнцу и закрыла глаза. По ее щеке медленно скользнула слеза, но никто из нас не отреагировал, сберегая ее гордость.

— Матушка, взгляни! — Эдмунд, слишком юный и увлеченный, чтобы распознать природу этих слез, уже азартно приплясывал по гравию. — Взгляни, я покажу! Я научился метать нож! Том разрешает! Пойдем к сараю, это совсем близко!

— Пойдем, — отозвалась Берит, оглядываясь вокруг с почти детским изумлением.

У сарая Том, ничуть не изумившись нашему появлению, отмерил Эдмунду три шага вместо обычных пяти и подал нож рукоятью вперед.

Мальчик сделал четыре попытки. Первые три раза клинок со звоном отскакивал от мишени, но на четвертый со стуком вошел в дубовую колоду и застыл, слегка дрожа.

— Видела⁈ — закричал Эдмунд, оборачиваясь к ней с сияющим лицом. — Матушка, ты видела⁈

— Видела, — отозвалась Берит, похвалив сына.

Спустя полчаса, возвращаясь в дом, я еще из вестибюля услышала хруст гравия под колесами тяжелого экипажа. В холле навстречу мне уже спешил Фентон, и на его обычно непроницаемом лице, проступало сдержанное удовлетворение.

— Миледи. Прибыл его сиятельство.

— Граф? — воскликнула я и поспешила на крыльцо, забыв о том, что графиням Хавершем полагается спускаться по парадным ступеням с величавой неспешностью.

Дорожный дормез уже замер у подъездного круга, заляпанный подсохшей грязью по самые оконные рамки. Питерс откинул подножку, и Артур выбирался из недр экипажа с видимым трудом, тяжело опираясь на трость с набалдашником и на руку камердинера. Я успела заметить, насколько он утомлен и изнурен длинной дорогой по разбитым весенним трактам, прежде чем он выпрямился и встретился со мной взглядом.

— Артур!

— Фельдмаршал, — ворчливым тоном произнес он, но суровые морщины у его глаз мгновенно разгладились. — Вы вышли на сквозняк без накидки. Что вообразит Питерс?

— Питерс решит, что я искренне рада вашему возвращению.

— Питерс решит, будто в этом доме окончательно пренебрегают устоями, и будет вполне убедителен в своих выводах.

Он сохранял привычный ироничный тон, однако так и не отнял руки, которую я сжала обеими ладонями, и по тому, как чуть приподнялся его подбородок, я видела, как растрогал старика этот прием.

— Одиннадцать дней, — с легким упреком заметила я. — Вы дали слово вернуться через десять.

— Дороги, Катрин. Весенние дороги в нашем королевстве устроены с единственной целью — превратить любого джентльмена, сдерживающего обещание, в невольного лжеца. — Он окинул коротким взором фасады дома, парк и стоящий поодаль экипаж. — Впрочем, я нахожу, что графство все еще на своем месте. Признаться, я готовился к худшим известиям… Ну да полно. Я не столь наивен, чтобы полагать, будто фельдмаршал потерпит неопределенность до ужина. Пройдемте в кабинет и покончим с этим.

— Вам следует отдохнуть после столь изнурительной поездки.

— Я обрету отдых лишь тогда, когда выложу все. Иначе весь вечер эта осведомленность будет тяготить меня и испортит аппетит.

Я попросила Фентона подать в кабинет горячий чай, холодное мясо и что-нибудь из легких закусок, после чего мы поднялись наверх.

Артур опустился в свое кресло у камина, с облегчением вытянул ноги, и полминуты сидел неподвижно, прикрыв веки. Лишь теперь в мягком свете свечей я разглядела цену этой поездки: серые тени, осунувшееся лицо и едва заметную дрожь в пальцах, вцепившихся в набалдашник.

— Итак, — произнес он наконец, открыв глаза. — Ваш человек, кто бы он ни был, проявил тонкость, каковой я от него не ожидал. Я вез с собой бумаги, полагая, что вручу ему решающий козырь. Оказалось, партию играют без моего участия, и она уже близка к финалу.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, Катрин, что за эти недели в весьма влиятельных домах все успело измениться. — Он приоткрыл один глаз. — Я имел приватную беседу с джентльменами, с которыми дружен сорок лет и которые вхожи во многие дома. Они подтвердили, что король недоволен герцогом Кентским. Крайне недоволен.

— Насколько крайне?

— Настолько, что при дворе уже говорят о назначении.

— Куда?

— Один назвал Гибралтар, другой Канаду, третий выразился в том смысле, что подойдёт всякое место, откуда до Лондона три недели пути. — Артур холодно усмехнулся. — И назовут это, разумеется, знаком высочайшего доверия.

— А что же Ярмут?

— С лордом Ярмутом история выходит куда более любопытной. — Граф подался вперед, чуть понизив голос. — Наследник престола отозвался о нем при свидетелях в выражениях, передавать которые перед дамой я не стану. И это после стольких лет неразлучной дружбы. Те, кому эта близость была поперек горла, ныне не скрывают удовлетворения, а в трех домах, где Ярмута прежде принимали без церемоний, на прошлой неделе для него не нашлось свободного времени.

Я сидела, глядя на пляшущие языки огня в камине, и внутри у меня все ликовало. Значит, Форд не положил мои письма под сукно. Он сработал с безупречным профессионализмом своего ремесла: не подавая знаков, без лишних ответов и без привлечения внимания до срока. Там, где я ожидала громкого суда, публичных обвинений и скандала на весь Лондон, все решилось сдержанным шепотом в двух или трех закрытых гостиных.

— Мои бумаги, — с легкой иронией продолжал Артур, — оказались излишними. Финч подшил один документ к делу, а второй я привез обратно. — Он слегка развел руками. — Признаться, я ощущаю некоторое разочарование. Я мчал через всю Англию, воображая себя вершителем справедливости, а был встречен вежливым: «Благодарим вас, милорд, мы исчерпывающе осведомлены».

— Зато у графини Уэстморленд теперь появится масса свободного времени.

— И надолго, — согласился граф. — Женщина, поставившая на человека, которого столь бездарно удаляют за море, обычно после этого претерпевает долгие и затяжные недомогания. Полагаю, к концу месяца мы услышим официальное извещение, что она вынуждена отказаться от визитеров по причине расстроенного здоровья.

Я улыбнулась в ответ, но развить тему мы не успели. Тихо скрипнула дверь, и в кабинет вошел Фентон с подносом.

Артур с видимым удовольствием взялся за чай и холодную говядину, и я не тревожила его пятнадцать минут, давая прийти в себя после дороги. Лишь отставив тарелку, он вспомнил о главном.

— Да! Едва не забыл. Бумаги из Филадельфии.

— Уже?

— Не сам человек, он остался за океаном — я велел ему продолжать поиски. Но копии он отослал с первым же судном. — Артур кивнул на потертый портфель у ножки стола. — Заверенные выписки из книг прихода Святого Петра. Венчание, крещение, погребение. Все сходится с тем, что рассказала вдова. Мальчик — мой внук, и отныне это не просто фамильный подбородок, а заверенная выписка с приходской печатью.

Он на мгновение умолк, устремив взгляд на огонь в камине.

— Выходит, — проговорил он без единой эмоции, — мой сын хотя бы однажды в жизни сделал что-то путное.

— Боюсь, я тоже не сдержала слова и не ограничилась одним лишь приходом. Мы начали строительство дорог, — перевела я разговор, видя, что Артуру больно вспоминать о сыне. И подробно изложила ему свои дела: о тридцати тысячах кирпича, укрытых соломой в Хоу-Энде, о летнем обжиге, о договоре с местными фермерами, о битом камне, горбыле и смеси глины с известью. Артур слушал молча, и суровое лицо его понемногу оживало.

— Известь, — повторил он, и в уголках его губ шевельнулась знакомая насмешка. — Вы вздумали варить дорогу, точно суп.

— Не я, милорд. Мисс Фрейзер вспомнила отцовский парк, а Кобб, как выяснилось, практикует это уже двадцать лет.

— Значит, пока я в Лондоне выслушивал шепотки про августейших особ, моя жена изобрела способ строить дороги из мусора. — Он покачал головой, и в его взгляде мелькнуло одобрение. — Что ж… думаю на сегодня достаточно… я, признаться, устал и готов сознаться в этом лишь потому, что кроме вас меня никто не слышит. Но прежде спустимся вниз, я хочу поприветствовать миссис Берит…

Опираясь на трость, Артур поднялся из кресла. Мы вышли из кабинета и неспешно пошли по галерее к центральному пролету.

Еще с верхнего марша лестницы я увидела, что внизу нас ждут. Берит расположилась у самых ступеней в своем новом кресле, аккуратно укрытая пледом, а рядом с ней замер Эдмунд.

— Милорд, — Берит сдержанно улыбнулась. — С возвращением.

Артур остановился на нижней ступени и с внимательным прищуром оглядел кресло, колеса, точеные ободья и кожу подлокотников.

— Достойный экипаж для матери наследника Хавершемов, — заметил он. — Вам к лицу, Берит.

Берит едва успела наклонить голову в ответ, как Эдмунд сорвался с места. Он пролетел половину холла бегом, забыв про науку мистера Эймса, и в шаге от деда встал как вкопанный, стиснув кулаки и глядя на него снизу вверх.

Наступила тишина, в которой слышалось лишь мерное тиканье напольных часов. Затем Артур шагнул навстречу сам и обнял мальчика одной рукой, неловко, прижав его голову к своему боку. Эдмунд же вцепился в его сюртук обеими руками.

Это длилось две или три секунды. Потом граф разжал руку, резко отвернулся и пошел к лестнице, глядя прямо перед собой.

— Через час, сэр, — бросил он на ходу, не оборачиваясь, и голос его прозвучал непривычно сипло, — извольте быть на псарне. Проверим, во что вы превратили собаку за эти одиннадцать дней.

— Есть, сэр! — с восторгом завопил Эдмунд.

Артур поднимался по ступеням, так ни разу не повернув головы. Я проводила его взглядом и подумала, что впервые за все наше знакомство видела, как этот несносный старик спасается бегством от собственного смущения.

Когда Берит в сопровождении сына направилась в свои покои, я прежде чем подняться к себе, обратилась к Фентону и распорядилась насчет ужина: накрыть в малой столовой на семерых, и достать из погреба того кларета, который граф берег для особого случая.

— Осмелюсь спросить, миледи, случай подходящий?

— Более чем, Фентон. Хозяин дома вернулся, миссис Хавершем сегодня выезжала в парк, а из Филадельфии пришли бумаги. Три повода на один вечер.

— Будет сделано, миледи.

— И прикажите подать в мой кабинет чай, — велела я и, чуть помедлив, добавила: — Карету закладывать не нужно.

Поездку на стройку я сегодня решила отложить: шлюзы простоят и до завтра, Марши обожгут свой кирпич без моего надзора, так что можно спокойно поработать над схемой поставок сахара и подумать о новом производстве.

В кабинете было прохладно: камин едва теплился, и, пока служанка ровняла угли и расставляла на столе поднос с чайником и чашкой, я успела разобрать утренние письма. Вскоре в коридоре раздались шаги, и после короткого стука в дверь вошел Дик. В руках он держал плотный пакет, обшитый холстиной и запечатанный темно-красным корабельным сургучом.

— С «Верным», миледи, — произнес он. — Из Ливерпуля.

Я надрезала холстину ножом для писем. Внутри лежали копии, и первых же строк хватило, чтобы распутать загадку, занимавшую меня со времени прошлого донесения.

Генри Сандерс вел в Филадельфии дела не только с покойным Чарльзом. За полтора года до отъезда в Англию он взял изрядную сумму у двух местных негоциантов, братьев Уэзерби, под предприятие, сулившее верную прибыль — закупку корабельного леса для отправки в Европу. Обязательство Сандерс выдал за собственной подписью, при свидетелях, и в бумагах имелась заверенная копия.

Никакого леса он не закупал. Деньги братьев Уэзерби Генри увез в Англию и с великодушием, не стоившим ему ни шиллинга, пустил на долги Колина: на векселя, на закладные, на возмещение лорду Бентли. Я вспомнила, как он явился в Лондон с состоянием, которого хватило, чтобы одним махом закрыть все прорехи моего покойного мужа, и с каким упоением весь Мэйфэр восхищался его благородством. Он платил чужими деньгами и покупал на них вес в лондонском свете.

К бумагам прилагалось донесение. Братья Уэзерби ждали полгода, писали, обратились к стряпчим, а зимой, потеряв терпение, отправили в Англию своих людей известного ремесла.

Вот и причина спешного отъезда с одним лишь камердинером. Генри бежал в Париж не в поисках развлечений. Он бежал из Лондона, потому что через океан за ним явились кредиторы.

Я отложила эти бумаги в сторону, полагая, что дело решено, и взялась за последний лист. Он был совсем иного свойства, и над ним я просидела дольше всего.

Копии портовых записей из филадельфийской таможни. Груз: сахар в бочках, кофе, индиго — все то, что американцы под своим нейтральным флагом свозили с французских островов. А в графе английского получателя значилось имя.

Уолтер Хавершем.

— Дик, — произнесла я, складывая листы. — Ты сделал больше, чем я просила. Напиши своим благодарность и прибавь им от меня по гинее.

— Напишу, миледи.

— И вот еще что, — я подняла на него взгляд. — Финч не сумел ничего разузнать о заказе мистера Вэнса в Сохо. Мануфактура заперта: клерки молчат, мастеровых связали подпиской. Стряпчий там бессилен, но твои люди умеют то, чего не умеют законники.

— Литейщики, миледи, народ жаждущий. В субботу вечером у ворот любой крупной мануфактуры открыт трактир, и за кружкой эля там выведаешь то, чего не выпытает и судья.

Когда Дик ушел, я заперла филадельфийские бумаги в тайник секретера, к этому времени ко мне присоединилась Шарлотта, и до самого ужина мы просидели над бумагами…

К ужину, когда прозвенел колокол, все собрались без задержек. Малая столовая, натопленная и залитая свечным светом, впервые за долгие недели показалась мне тесной от людей.

Артур занял свое место во главе стола — отдохнувший, переодетый, с боевым блеском в глазах, какой у него появлялся перед хорошей партией в пикет. Я села напротив него, в противоположном торце.

По правую руку от графа усадили Берит, чье кресло Радд самолично подкатил к столу, отрегулировав что-то в вертлюгах. Рядом с ней расположился Эдмунд, небывало торжественный. По левую сторону, напротив них, разместились Шарлотта, доктор Моррис и сам Радд.

Миссис Бакстон за пять часов сотворила невозможное: подали суп из телячьих голяшек, запеченного гуся с яблоками, пирог с дичью, тушеного зайца и целое блюдо ранней спаржи из парников, которую я считала загубленной мартовскими заморозками. Фентон разлил тот самый кларет, а Берит подали в бокале ячменный отвар.

Мы едва успели взяться за суп, когда дверь отворилась и на пороге возник Фентон. Лицо у него было такое, что разговор за столом мгновенно пресекся.

— Милорд. Миледи. Прибыл гость, — дворецкий попытался было продолжить, но договорить ему не дали.

— Разрази меня гром, они ужинают! — загрохотало из коридора, и в малую столовую, бесцеремонно отодвинув Фентона плечом, ввалился герцог Кларенс — в дорожном сюртуке, забрызганном грязью по самые полы, румяный от ветра и совершенно счастливый. — И это в тот час, когда я трясусь по вашим норфолкским колдобинам, отбив себе все, что еще оставалось отбить!

— Ваше… — начала я, поднимаясь.

— Молчите, графиня, молчите! Я на вас в обиде, — он ткнул пальцем в мою сторону. — Вы забыли Лондон! Вы забыли Адмиралтейство! Вы забыли меня, а ведь я вам компаньон, а не приходский нищий! Мне о вашем канале докладывает Бейтс — Бейтс, вообразите себе! — Он развернулся к графу. — А вы, милорд, того хуже. Вы пробыли в столице несколько дней и не сочли нужным меня уведомить. Я узнал об этом от Кавендиша, и лишь тогда, когда вы уже выехали!

— Я полагал, — невозмутимо отозвался Артур, — что вы в Буши.

— Я был в двух днях пути отсюда и рассудил, что раз уж я в Норфолке, то доеду и до Хавершем-холла.

Он оглядел стол, сразу заметил незанятый стул возле Эдмунда и опустился на него без лишних церемоний.

— Приборы! — загремел он в сторону двери. — И гуся сюда, будьте так добры: я с полудня не преломил ни куска, а пахнет он соблазнительно.

Фентон исчез и явился с прибором прежде, чем кто-либо успел опомниться.

— Мы рады вам, ваше высочество, — произнесла я, и за столом тотчас сделалось очень тихо.

Доктор Моррис замер, не донеся ложку до рта. Радд, у которого на вилке висела не дожёванная спаржа, медленно ее опустил. Шарлотта, единственная из всех сохранившая внешнюю невозмутимость, слегка побледнела и выпрямила и без того безупречную спину. Берит перевела растерянный взгляд с меня на графа и обратно.

А Эдмунд, сидевший к гостю ближе всех, поднял голову, вгляделся в обветренное лицо и осведомился со всей серьезностью:

— Вы правда высочество?

— Правда, сэр, — охотно подтвердил Кларенс, разворачивая салфетку. — И это, доложу вам, куда менее весело, чем принято думать. Передайте-ка мне соль.

Первые полчаса за столом царило оцепенение. Доктор Моррис ел, глядя исключительно в свою тарелку. Радд почти не притрагивался к еде. Шарлотта держалась безупречно, однако я заметила, что она дважды взялась не за тот прибор. Берит продолжала растерянно смотреть то на меня, то на графа, и только Эдмунд разглядывал гостя открыто, с таким неподдельным интересом, что я едва удержалась от улыбки.

Кларенса общее смущение ничуть не беспокоило. Он воздал должное гусю, налил себе кларета, не дожидаясь Фентона, а добравшись до тушеного зайца, оживился.

— Заяц, — объявил он, разглядывая кусок на вилке. — Милорд, доводилось ли вам обедать на корабле, который слишком долго простоял на рейде?

Артур приподнял бровь.

— К счастью, ваше высочество, нет.

— Тогда вы многого лишились. Однажды у Санди-Хука у нас подошла к концу свежая провизия, и наш повар объявил, что к обеду будет рагу. Никто не осмелился спросить, из чего именно. Есть вопросы, которые благоразумный человек на корабле предпочитает не задавать. Я съел две порции и, насколько помню, попросил третью.

— И что же все-таки было в рагу? — не выдержал Моррис.

— Не имею ни малейшего представления! Но подозреваю, что оно бегало по трюму, а вовсе не по лугу.

Он первым расхохотался собственной шутке. Эдмунд фыркнул, поспешно уткнувшись в тарелку, Берит улыбнулась, и напряжение за столом, наконец, начало отпускать.

Артур же невозмутимо отпил вина и задумчиво проговорил:

— В моем полку, ваше высочество, подавали нечто весьма похожее. Правда, повар не утруждал себя названием «рагу». Это именовалось похлебкой и, насколько я мог судить, готовилось из всего, что не успело убежать.

— Вот! — Кларенс хлопнул ладонью по столу. — Наконец-то человек, который меня понимает. Армия и флот могут спорить обо всем на свете, но в одном между ними царит полное согласие: солдату и матросу следует подавать то, что они не станут рассматривать слишком внимательно. Потому-то, милорд, я и называю вашу супругу благодетельницей флота.

Он поднес бокал к губам, но пить не стал.

— Знаете, скольких людей я потерял не от французского огня, а от дрянной провизии? От солонины, которую следовало выбросить за борт еще за год до того, как ее погрузили на корабль?

Сказано это было все тем же легким тоном, каким минуту назад он рассуждал о содержимом корабельного рагу. Только теперь никто не улыбнулся.

— В Вест-Индии, — продолжил Кларенс уже спокойнее, — я однажды потерял едва ли не половину команды от цинги. И знаете, что было самое скверное? Трюмы были полны. Только лежало в них такое, чем порядочный хозяин побрезговал бы кормить свиней. А поставщик к тому времени уже получил свои деньги в Портсмуте и, полагаю, превосходно спал по ночам.

— Вы служили в Вест-Индии, ваше высочество? — тихо спросила Берит.

— Три года. Одно время командовал «Пегасом».

Он повернулся к ней, и голос его сделался мягче.

— Прескверное место для англичанина. Жара, лихорадка и плантаторы. Впрочем, одного доброго друга я там все же приобрел. Капитана Нельсона. Отвратительный нрав, отвратительное здоровье и удивительная способность ссориться с начальством.

— Нельсона? — Радд впервые за весь ужин заговорил. — Того самого, ваше высочество?

— Теперь уже того самого. Тогда он был всего лишь капитаном, который ухитрялся нажить себе неприятности быстрее, чем остальные чин. Я даже присутствовал при его свадьбе на Невисе. Невесту некому было вести к алтарю, и эта честь досталась мне.

— Вы выдавали замуж леди Нельсон?

— Совершенно верно. — Кларенс усмехнулся, отправляя в рот кусок запеченной спаржи. — И, между нами, к выбору жены Нельсон подошел с той же решительностью, с какой шел на неприятеля. Увидел цель и уже не сворачивал.

После этого разговор пошел веселее.

Кларенс вспомнил Нью-Йорк и историю о том, как американцы намеревались его похитить. По его словам, заговорщики несколько недель ожидали случая схватить королевского сына на берегу, а он именно в те дни не покидал корабля.

— И знаете почему? — спросил он, обводя нас торжествующим взглядом и звеня графином, подливая себе кларета. — Я провинился и был оставлен на борту.

— Чем же вы провинились, ваше высочество? — осторожно спросил Моррис.

Кларенс выдержал паузу, поправляя сбившийся шейный платок.

— В этой части рассказа я предпочитаю ссылаться на несовершенство собственной памяти, — с улыбкой продолжил герцог. — Но, по словам моих сослуживцев, причиной было вино. Несколько лишних бокалов и мне запретили покидать корабль. Так что своей свободой я, возможно, обязан вовсе не предусмотрительности командования, а собственной невоздержанности. С тех пор я не спешу осуждать человеческие слабости. Никогда не знаешь, какая из них однажды спасет тебе жизнь.

Радд уже смеялся в голос, окончательно забыв, кто сидит напротив. Даже Шарлотта позволила себе улыбнуться. Эдмунд смотрел на Кларенса, приоткрыв рот и забыв про остывающий пирог.

За столом еще какое-то время допивали вино и лакомились десертом, а когда ужин кончился и все начали подниматься, Берит кивнула лакею. Тот взялся за ручки и выкатил ее из-за стола.

— Что это? — тотчас требовательно проговорил Кларенс, удивленно уставившись на Берит, чем явно ее смутил.

— Кресло миссис Хавершем, ваше высочество, — объяснила я. — Ей трудно ходить, а лестницы и вовсе стали почти непреодолимы. Мистер Радд сделал его, чтобы она могла передвигаться по дому и выезжать в парк.

Герцог обошел кресло, затем, не обращая внимания на присутствующих, присел на корточки рядом. Потрогал бронзовую втулку переднего колеса. Повернул его в одну сторону, потом в другую. Заглянул под сиденье.

— Оно поворачивает на месте? Без разворота всей рамы?

— Да, ваше высочество, — ответил Радд.

— А эти внешние ободья?

— Чтобы можно было вращать колеса ладонями. Если хватит сил в руках.

— Самому… без слуг.

Он поднялся, отряхнув колени.

— Радд?

— Ваше высочество?

Кларенс протянул ему широкую, обветренную ладонь, на которую Радд уставился так, словно ему предложили схватиться за раскаленный прут. Он машинально вытер ладонь о полу сюртука, тут же сообразил, что сделал, покраснел до ушей, но руку все-таки пожал.

— Вы понимаете, что сделали, сэр?

Радд растерянно моргнул.

— Кресло, ваше высочество.

— Это я вижу. — Кларенс качнул головой. — В Гринвиче полно моряков, потерявших ноги. Их возят, переносят, усаживают у окна, точно тюки, и без чужой помощи они и комнаты покинуть не могут. А здесь человек управляет собой сам.

Кларенс отпустил его руку и снова коснулся обода.

— Мне нужны такие кресла.

— Ваше высочество…

— Десять для начала. Нет, двадцать. Если окажутся хороши, затребую еще для госпиталя. Сколько стоит одно?

Радд открыл рот.

— Я… не считал, ваше высочество. Это первое.

— Так посчитайте. Деньги я найду. В крайнем случае продам анкер собственной мадеры.

Радд явно не понял, шутит герцог или говорит всерьез.

— Но я всего лишь механик, ваше высочество.

— Именно поэтому я и разговариваю с вами, мистер Радд. Будь вы членом парламента, от вас было бы куда меньше пользы.

Заявив это, Кларенс отвернулся к графу, а Радд так и остался посреди столовой, растерянно разглядывая ладонь, которую только что пожал сын короля…

В кабинет мы поднялись втроем. Артур велел подать карты и тотчас занял свое обычное место у ломберного столика. Пикет, как известно, игра для двоих, поэтому я устроилась у камина с чашкой чая, предоставив мужчинам сражаться без моего участия. Кларенс играл скверно, азартно и с полным пренебрежением к счету, чем приводил графа в состояние, близкое к блаженству.

— Терц от короля, — объявил Артур.

— Хорош.

— И квинта.

Кларенс замер с картой в руке и подозрительно прищурился.

— Милорд, я начинаю подозревать вас в нечестной игре.

— Я всего лишь помню сброс, ваше высочество. — Артур невозмутимо собрал взятку. — В моем возрасте это одно из немногих удовольствий, еще не запрещенных врачами.

Герцог фыркнул и потребовал следующую раздачу. Партии через две он проиграл еще несколько шиллингов, допил оставшийся в бокале кларет и вдруг отложил карты рубашкой вверх.

— Что ж, графиня. Теперь о деле, ради которого я, собственно, и проделал весь этот путь.

Я поставила чашку на блюдце. Артур поднял глаза от карт.

— Мир вот-вот будет подписан, — продолжил Кларенс. — Вы понимаете, что это означает для нас с вами?

— Полагаю, казна немедленно вспомнит о бережливости.

— Она уже вспомнила. — Кларенс подался вперед, опершись локтями о ломберный стол, и сдвинул в сторону недоигранную партию. — В Адмиралтействе принялись пересматривать сметы. Часть кораблей планируют вывести в резерв, команды сократят, расходы урежут. Я слышал цифры, которыми не стану портить вам вечер.

— Наши контракты?

— Заключены на год и будут исполнены до последнего пенни. За этим я прослежу. — Он взял карту со стола и повертел ее между пальцами. — Но новых на следующий год обещать не могу. Флот в резерве требует куда меньше провизии, чем флот в море. То, что сегодня считается необходимостью, через полгода непременно объявят расточительством.

— Стало быть, сушильни придется остановить, — задумчиво протянул Артур, постучав пальцами по краю столика.

— Нет, не вижу в этом никакой необходимости, — ответила я. — Ваше высочество, позвольте спросить: Королевский флот — единственный флот, которому приходится кормить людей в море?

Кларенс уже открыл рот, но так и не ответил.

— Торговые суда, — продолжила я, загибая пальцы. — Ост-Индская компания. Вест-индские суда. Суда с переселенцами в Америку. Все они везут провизию на долгие месяцы и сталкиваются с теми же трудностями, о которых вы рассказывали сегодня за ужином. Только Адмиралтейство покупает за казенный счет, а в торговле считают каждый пенни. И если я покажу судовладельцу, что мое мясо занимает меньше места в трюме, весит меньше солонины и не отправится за борт после нескольких месяцев плавания, он, по крайней мере, согласится меня выслушать.

— Продолжайте, графиня, — произнес Кларенс, и в глазах у него появился знакомый мне блеск.

— И это только Англия. Мир снова открывает европейские порты. Гамбург. Дания. Швеция… Россия.

— Россия?

— Большая страна. Расстояния там совершенно иные, чем здесь. Люди неделями, а порой и месяцами находятся в пути, и все это время их нужно кормить. Наш продукт весит в несколько раз меньше, хранится дольше, а приготовить его можно у любого костра. Возможно, русские уже делают нечто подобное сами. Но в промышленных масштабах нужны не несколько фунтов сушеного мяса, а производство, а оно у нас уже есть.

В кабинете повисла тишина, так что стало слышно, как в камине с треском осел уголек. Артур несколько секунд смотрел на меня поверх карт, слегка приподняв бровь. Что именно означал этот взгляд — одобрение, тревогу или уже привычное смирение перед очередной моей затеей, — я не разобрала.

— Позвольте мне понять вас правильно, графиня, — заговорил Кларенс, откидываясь на спинку кресла. — Адмиралтейство еще не успело отказаться от ваших поставок, а вы уже намерены кормить русских?

— Если они согласятся платить, ваше высочество.

Несколько мгновений он смотрел на меня, затем повернулся к Артуру.

— Милорд, не уверен, следует ли мне вам завидовать или выражать соболезнования.

— Я еще сам не решил, — невозмутимо ответил Артур, на что Кларенс расхохотался и потребовал реванш.

Около десяти я оставила их за очередной партией. Кларенс к тому времени выиграл одну из пяти, лишился нескольких шиллингов и объявил себя вполне удовлетворенным: садясь играть с Хавершемом, он ожидал полного разорения.

Я вышла распорядиться насчет комнат для его высочества и сопровождавших его людей. И хотя Фентон еще во время ужина поднял на ноги половину дома, следовало проверить, все ли готово. Это заняло у меня добрых четверть часа. Когда я вернулась, партия уже закончилась. Карты лежали собранными на ломберном столике, бокалы опустели, а мужчины стояли у дверей кабинета. Артур опирался на трость, и на его лице было такое предвкушение, какого я не видела с самого Рождества.

— Катрин, — начал он с преувеличенной учтивостью. — Я вынужден просить вашего позволения.

— На что, милорд?

— Его высочеству не помешало бы освежиться с дороги. Моя купальня, как вам известно, еще не закончена. Мистер Радд клянется, что завершит ее к маю, чему я из уважения к нему притворяюсь, будто верю.

Кларенс хмыкнул. Артур же выдержал паузу, явно наслаждаясь каждой секундой.

— Поэтому я хотел бы предложить нашему гостю купальню в восточном крыле.

— Разумеется, Артур, — теперь я поняла, отчего он так сиял, и не стала лишать графа этого удовольствия.

Пятнадцать минут спустя я поднялась в восточное крыло и застала следующую картину. Кларенс стоял в дверях купальни в одной рубахе, без сюртука, мокрый до локтей и совершенно счастливый. Радд стоял перед ним, вжав голову в плечи. Артур сидел на банкетке, опершись обеими руками на трость, и откровенно наслаждался происходящим.

— Из крана! — гремел герцог. — Я повернул его, и пошла горячая вода! Милорд, у моего отца в Виндзоре воду для ванны носят ведрами по лестницам, как при королеве Анне!

— Полагаю, ваше высочество, при королеве Анне слуги делали это несколько проворнее, — заметил Артур.

— Мистер Радд! — Кларенс развернулся к инженеру. — Мне нужна такая же купальня в Буши.

— Ваше высочество, я… — Радд затравленно взглянул на меня. — У меня канал. Завод. И здесь еще не все закончено.

— Тогда осенью.

— Ваше высочество, — вмешалась я, сжалившись над Раддом, — мистер Радд связан обязательствами передо мной до конца года. Но следующей весной, если он согласится, думаю, я смогу обойтись без него несколько недель.

— Решено! — Кларенс хлопнул в ладоши. — Слышите, мистер Радд? Весной я жду вас в Буши. Но чертежи кресла, вышлите мне раньше, я хочу показать их в Гринвиче.

Только ближе к полуночи, когда гость наконец ушел в свои покои, а граф, велев Фентону следить за высочеством, чтобы тот не вздумал шататься по дому в поисках портвейна, ушел в западное крыло. Я поднялась к себе, где Джейн ждала меня с новостями, которые явно распирали ее изнутри. Она успела побывать и в коридоре, и на кухне, собрала все свидетельства и теперь излагала их с обстоятельностью судебного клерка.

— Миледи, он сперва не поверил, что оттуда пойдет горячая вода! Потрогал пальцем, отдернул руку, а потом сунул под струю обе ладони и стоял так, пока ванна до половины не набралась. А после велел камердинеру снять с него сапоги прямо там и заявил, что из ванны до утра не выйдет. Камердинер его высочества чуть не плакал, миледи: вещи остались в карете, а карету еще не разгрузили.

— А титан?

— И до титана добрался! В одной рубахе, миледи, при мистере Радде и его сиятельстве. Стучал по нему костяшками и все спрашивал, отчего тот не взрывается. Мистер Радд объяснял про клапан и про открытый верх, а его высочество слушал и все повторял: «Умно. Чрезвычайно умно».

— Бедный мистер Радд, — рассмеялась я. — Еще утром он собирался спокойно заниматься строительством завода, а к вечеру уже должен построить двадцать кресел для Гринвича и купальню для королевского сына.

— Он так и сказал, миледи, — с готовностью подхватила Джейн. — Что завтра же уедет к каналу и до Рождества оттуда не покажется.

— Не поможет. Его высочество теперь знает, где его искать.

Джейн прыснула, но тут я вспомнила еще об одном важном деле.

— Завтра напомни мне написать мистеру Финчу. Пора заняться патентом на усовершенствованное кресло, пока о нем не заговорили. И надо поговорить с самим Раддом. Одному ему со всем этим уже не справиться. Пусть присмотрит двух-трех толковых механиков, возьмет в помощники и начинает учить. После сегодняшнего ужина боюсь, заказов у него станет гораздо больше.

— Думаете, о кресле узнают, миледи?

— После того как им заинтересовался сын короля? Джейн, я удивлюсь, если через месяц о мистере Радде не будет знать половина Лондона.

Она задумалась на мгновение, потом согласно кивнула и принялась вынимать шпильки.

Пока Джейн помогала мне раздеться и приводила в порядок волосы, я еще несколько раз поймала себя на улыбке. День начался с документов о Чарльзе, продолжился приездом Артура, а закончился сыном короля за нашим столом, двадцатью креслами для Гринвича и едва не разобранным титаном. Для одного дня, пожалуй, было достаточно.

Когда Джейн, наконец, ушла, я забралась в постель, натянула одеяло до подбородка и заснула прежде, чем успела подумать, что принесет утро.

Утром меня разбудил стук копыт на каретном дворе. Я еще лежала в полусне, пытаясь понять, кому понадобилось гонять лошадей в такую рань, когда в спальню бесшумно вошла Джейн с кувшином горячей воды, над которым клубился пар.

— Его высочество на конюшне, миледи, — шепнула она, ставя кувшин возле умывального таза. — С половины седьмого там.

Я повернула голову к окну. За плотными занавесями едва серел промозглый мартовский рассвет.

— Что он там делает?

— Не могу знать, миледи. Фентон сказал, сперва его высочество осматривал стойла, потом велел показать овес. А теперь вовсю спорит с Симмсом.

Это было настолько в духе Кларенса, что я лишь вздохнула и откинула одеяло.

— И давно?

— Минут двадцать, миледи. Фентон хотел вмешаться, да передумал. Сказал, Симмс сам виноват, нечего было утверждать, будто в Кенте лошадей кормить не умеют.

Я невольно улыбнулась. Кажется, его высочество нашел себе достойного противника еще до завтрака.

К столу Кларенс явился первым. Высокие ездовые сапоги успели собрать на себя добрую половину норфолкской грязи, на щеках от холодного воздуха горел румянец, а волосы, несмотря на все старания камердинера, снова выбились у висков.

— Ваш кучер смеет утверждать, будто норфолкский овес превосходит кентский, — объявил он вместо приветствия, усаживаясь за стол и разворачивая салфетку. — Я потребовал доказательств, но пока не получил.

— Боюсь, ваше высочество, Симмс теперь не успокоится, пока не отправит вам в Буши мешок нашего лучшего овса.

— Прекрасно! Пусть отправляет. Скормлю его своим лошадям и сообщу Симмсу результат.

— Только непременно в письменном виде. Иначе он потребует свидетелей.

Его высочество на секунду замер, уставившись на меня, затем уголок его рта дернулся, и он от души расхохотался. Артур же опустил газету и взглянул на гостя поверх очков.

— Кларенс, вы приехали в Хавершем-холл заключать мир или развязывать новую войну?

— Одно другому никогда не мешало, милорд!

Он придвинул к себе тарелку, и следующие десять минут всякую беседу пришлось отложить. Кларенс с флотским аппетитом расправился с толстым ломтем ветчины, яйцами и двумя кусками поджаренного хлеба, потребовал еще горячего кофе, отвесил комплимент искусству миссис Бакстон и потянулся было за ветчиной снова, но передумал. Вместо этого извлек из кармана золотые часы, щелкнул крышкой и нахмурился.

— Мне придется выехать не позднее девяти.

— Так скоро?

— Дела, графиня. Скучнейшие дела, о которых решительно не стоит говорить за столь приятным завтраком.

К тому времени дождь припустил сильнее. Крупные капли застучали по стеклу, и я подумала о предстоящей Кларенсу дороге.

— В таком случае я провожу вас, ваше высочество.

Артур медленно сложил газету. Посмотрел сначала на меня, потом на герцога, затем перевел взгляд на оконное стекло, по которому уже текли целые дорожки воды.

— Прошу меня простить, ваше высочество, — произнес он с самым серьезным видом. — Эта сырость совершенно не подходит моим суставам. Боюсь, французы в Амьене будут куда сговорчивее моей левой ноги.

Я взглянула на мужа с нескрываемым подозрением. Еще пять минут назад левая нога ничуть не мешала ему встать за второй чашкой кофе, хотя Фентон находился в двух шагах.

Кларенс тоже оценил эту маленькую хитрость, но проявил достаточно благородства, чтобы не уличать хозяина дома.

— Разумеется, милорд. Не смею требовать от вас жертв, которых не потребовали даже французы. — Он поднялся из-за стола, простился с Артуром и с легким поклоном предложил мне руку. — Графиня?

В холле уже оживленно. У подножия лестницы стояли дорожные сундуки его высочества, Фентон о чем-то вполголоса спорил с его камердинером, а через распахнутую наружную дверь доносились голоса кучеров и позвякивание сбруи. Кажется, внезапный отъезд королевского сына беспокоил дом ничуть не меньше, чем вчерашний приезд.

Мне подали редингот. Пока я застегивала его, Кларенс успел дважды напомнить, что чертежи кресла мистера Радда должны быть отправлены в Буши.

— Ваше высочество, — не выдержала я, натягивая перчатки, — если вы продолжите в таком духе, к вечеру мистер Радд сбежит из Норфолка.

— Не сбежит. Я заказал ему двадцать кресел.

Судя по тону, одно совершенно исключало другое.

Наконец Фентон распахнул перед нами дверь, и в холл сразу потянуло холодом и сыростью. Карета уже стояла у крыльца, лакей закреплял последний сундук, кучер разбирал вожжи, а лошади переступали по мокрому гравию, позвякивая удилами.

Кларенс подал мне руку на ступенях, но к карете почему-то не направился. Вместо этого свернул вдоль подъездного круга, и я пошла рядом.

Несколько шагов мы прошли молча, и это уже было странно. После вчерашнего вечера я успела убедиться, что его высочество способен одновременно есть, спорить, рассказывать морские истории и задавать вопросы мистеру Радду. Молчание явно не принадлежало к числу его обычных занятий.

— Эдуарду, полагаю, вскоре придется привыкать к несколько иному климату, — обронил Кларенс наконец. — Впрочем, вы, вероятно, уже знаете. Хавершем бывает в домах, куда новости приходят прежде, чем становятся новостями. Жалеть его я не намерен. Я предупреждал дважды.

— И он вас не послушал.

— Эдуард вообще редко слушает то, чего не желает слышать.

В голосе Кларенса прозвучало раздражение, но тревоги я не услышала. Значит, не ради Эдуарда он увел меня от крыльца.

— Но дело не в нем, — сказала я.

— Нет.

Кларенс бросил взгляд через плечо. До кареты было уже достаточно далеко, и голоса лакеев доносились до нас неразборчиво.

— С Эдуардом я хотя бы понимаю, чего ожидать. С Джорджем уже не уверен.

— Принц Уэльский?

— Знаете, о чем теперь говорят возле него? Будто Амьен — не передышка, а начало долгого мира. Будто с Бонапартом можно договориться. Он навел порядок во Франции, покончил с безумием революции, и теперь некоторые готовы видеть в нем едва ли не союзника Англии. Фокс уже говорит о поездке в Париж. Полагаю, первый консул примет его весьма любезно.

— А принц разделяет эти надежды?

— Джордж очарован.

Он произнес это совершенно спокойно, и оттого слова прозвучали неприятнее брани.

— Мой брат вообще имеет несчастную склонность очаровываться. Но меня тревожит не это. Стоит людям убедить себя, что Франция перестала быть нашим противником, как они непременно начинают искать другого.

— И полагаю нашли?

— Россию.

— Но отношения с Россией только восстановлены. Конвенция подписана прошлым летом, послы снова обмениваются любезностями…

— Именно так. Но еще совсем недавно Павел собирался вместе с Бонапартом идти на Индию, и казаки выступили. В Лондоне этого не забыли. Теперь все чаще рассуждают о том, что Россия растет к югу, что однажды она столкнется с Портой, а за турецкими владениями лежит дорога к Индии. Александр молод, сговорчив и, кажется, желает мира. Но государей сменяют другие государи, графиня…

Он повернулся ко мне, и впервые на его обветренном лице я увидела тревогу.

— Не поймите меня превратно. Я не утверждаю, будто Джордж собирается воевать с Россией. Он и не располагает такой властью. Но он охотно слушает тех, кто уже рассуждает о подобной возможности. А люди, которых сегодня слушает наследник, завтра могут получить места в правительстве.

— Вы пытались его переубедить?

— Я, графиня, всего лишь моряк. — Кларенс невесело усмехнулся. — Но моряков все-таки учат считать. Девять лет войны. Государственный долг, о котором министры предпочитают говорить шепотом. Налог на доход, введенный ради войны. Два неурожайных года и беспорядки из-за хлеба. Теперь флот предстоит сократить, потому что содержать его в прежнем составе казна больше не желает.

Он пнул лежащий на его пути камешек и с горечью продолжил.

— Еще одной войны Англии сейчас не нужно. Мы, быть может, и выиграем ее. Вопрос в том, какую цену после этого придется заплатить.

— Вы говорили с королем?

— Говорил.

— И?

Кларенс долго молчал.

— Мне показалось, что отец меня услышал, — сказал он наконец. — Мне часто так кажется, графиня. Должно быть, семейная слабость.

Он встряхнулся, и через мгновение передо мной снова стоял прежний Кларенс.

— Довольно. Еще немного и вы решите, что я приехал в Норфолк исключительно для того, чтобы испортить вам настроение. У меня к вам поручение, графиня, и на этот раз возражений я не приму. В Лондоне будет большой прием по случаю мира. Вы с Хавершемом приглашены.

— В таком случае мы непременно будем, ваше высочество.

— Вот и славно.

На этом он, кажется, счел свой долг исполненным. Мы вернулись к подъездному кругу. Кларенс с неожиданной для его фигуры ловкостью взбежал по подножке в экипаж, устроился на мягком сиденье и тут же высунулся из окна, подавив попытку лакея затворить дверцу.

— И напомните мистеру Радду о креслах! Если его штука годится для миссис Хавершем, я намерен испытать ее в Гринвиче!

Дверца наконец со стуком захлопнулась. Экипаж тронулся, разбрызгивая лужи, прошуршал колесами по мокрому гравию и вскоре скрылся за обнаженными кронами дубовой аллеи. Я провожала его взглядом, пока в сыром воздухе окончательно не стих стук копыт, и только тогда поднялась по ступеням обратно в дом.

В холле Фентон ждал меня у дверей, он помог мне снять намокший редингот и передал его лакею.

— Где его сиятельство, Фентон?

— В кабинете, миледи.

Артура я застала за письменным столом среди распечатанных конвертов, но, едва я переступила порог, он отложил письмо и поднял голову.

— Артур… Вы полагаете, нам действительно следует ехать на этот прием?

— Последние пять лет я с величайшим удовольствием отказывал себе в подобных развлечениях. — Он снял очки. — Но на этот раз Кларенс прав. Вам следует там показаться.

— А вы?

— Не могу же я отпустить вас одну в общество людей, которые улыбаются лишь затем, чтобы удобнее было укусить. К тому же я нисколько не сомневаюсь, что принц Уэльский желает видеть на этом приеме именно вас.

— Его нужно показать свету, Берит. В Лондоне должны увидеть наследника Хавершемов и узнать о нем не из пересудов. Вам не о чем тревожиться: Дик и Норт не отойдут от Эдмунда ни на шаг.

— Ему только пятый год пошел, — с трудом выговорила Берит. — Он еще ни разу никуда не уезжал без меня, миледи.

Я это знала и, если бы дело заключалось только в предстоящем представлении, возможно, согласилась бы подождать еще несколько месяцев. Но оставить Эдмунда в Хавершем-холле ни я, ни граф не могли. Еще недавно этот четырехлетний мальчик был никому не известным сыном Чарльза, а теперь стал наследником графского титула и всего, что к нему прилагалось.

Объяснить это Берит я тоже не могла. Ей и без того стоило немалых сил отпустить сына впервые в жизни, а перечислять перед больной женщиной опасности, от которых я собиралась его увезти, было бы жестокостью.

— Поверьте, я охотно взяла бы и вас, — сказала я. — И Эдмунду было бы спокойнее. Но три дня дороги до Лондона… Моррис никогда этого не позволит.

Берит слабо улыбнулась.

— Доктор уже сказал мне то же самое.

— И я с ним совершенно согласна. Я буду с Эдмундом. И граф тоже. Питерс, Джейн, мистер Эймс… В дороге он будет спать в моей комнате. А Дик и Норт не оставят его одного даже в доме.

Берит отвернулась к окну, и я увидела, как дрогнул ее подбородок.

— Только возвращайтесь скорее, — тихо сказала она. — Больше я ни о чем не прошу.

— Обещаю. Я останусь в Лондоне лишь столько, сколько потребуют дела.

Сборы заняли пять дней, и почти все это время я провела в поездках. Мистер Радд сопровождал меня неотлучно: мы часами тряслись в карете, разбирали чертежи, спорили о сроках и останавливались на каждой стройке, где без меня могли принять решение, которое потом пришлось бы переделывать.

С Коббом мы объехали весь участок от среднего шлюза до нижнего. Радд то и дело просил остановить карету, выбирался в грязь, мерил что-то шагами, тыкал тростью в откосы и возвращался с очередным замечанием к собственным чертежам. Я оставила распоряжения по меньшей мере на месяц вперед: нижние затворы закончить к концу апреля, откосы у поворота укрепить фашинами, а едва установится теплая погода — приниматься за основание дороги от старого тракта.

— Без вас, миледи, управимся, — заверил Кобб. — Вы главное к июню возвращайтесь. До июня тут все ясно.

У Маршей мы осмотрели новый кламп, который уже вовсю дымил. Во дворе стучали деревянные формы, и прежнее почти заброшенное производство за считаные дни изменилось до неузнаваемости. Марш нанял четверых поденщиков из Хоу-Энда и еще двоих со стороны; под навесами теснились доски с сырым кирпичом, рабочие сновали между ними, а у ворот одна подвода едва успевала разминуться с другой.

Радд сразу исчез среди сушильных навесов и через несколько минут уже спорил с Сэмом о том, где лучше сложить новую партию кирпича, чтобы ее не залило первым же сильным дождем.

Сэм показал мне книгу, куда записывал каждую ходку. Вел он ее старательно, хотя в нескольких местах ошибся при сложении. Я поправила цифры карандашом и вернула ему журнал.

— Возчики ходят исправно, ваша милость, — доложил старик Марш. — Уэйты обе подводы гоняют, да с хутора Темпла еще двое взялись. Только дорога скверная. У Кларка на прошлой неделе ось треснула.

— Если ось сломана на нашей дороге, я ее оплачу. Пусть представит счет.

Потом мы добрались до меловых ям. Их было две: старая, за приходской церковью, и вторая, на земле Темпла — глубокая, давно заброшенная, с осыпавшимся краем. С приходом я договорилась о доле с добычи в пользу церкви, с Темплом — о плате за землю.

Радд тем временем спустился почти к самому дну второй ямы, долго рассматривал обнажившийся пласт и вернулся с белыми от мела сапогами и совершенно довольным видом.

— Этого нам хватит надолго, миледи.

— Надеюсь. Потому что третью яму искать будет накладно.

На обратном пути мы заехали к Хоббсу. Он как раз ставил печь для обжига извести. Яму в откосе уже обложили камнем, рядом громоздились корзины с мелом, а возле сложенных поленьев двое работников рубили хворост.

Радд немедленно полез осматривать кладку, а я расспросила Хоббса, хватит ли ему людей и топлива.

— Хватит, миледи. К майским дождям задуем. Мел уже возят.

— Только не торопитесь с первым обжигом.

— Я и не тороплюсь, — с достоинством ответил старик. — Это мистер Радд торопится.

Из-за печи донеслось возмущенное:

— Я все слышу, Хоббс!

А последние два дня я уже почти не выезжала: предстояло оставить на месяц не только стройки, но дом.

Шарлотте я доверила самостоятельно распоряжаться текущими мелкими расходами, особо предупредив насчет подрядчика из Тетфорда. Если тот явится с новыми расценками, ничего без меня не решать и постараться оттянуть ответ до мая.

— Значит оттянуть, — кивнула Шарлотта, аккуратно занося распоряжение в свою книжку. — Это я умею, миледи. У моего отца для подобных случаев имелась превосходная фраза: «Предмет представляется мне достойным самого внимательного рассмотрения».

— И долго он мог его рассматривать?

— Однажды — три месяца, миледи.

Я не удержалась от улыбки.

С Моррисом я говорила отдельно, поднявшись к нему в комнату. Он был со мной откровенен, как и всегда, и эта прямота нравилась мне куда больше туманных утешений, которыми врачи обыкновенно стараются успокоить родственников больного.

— Она держится, миледи, — произнес он, глядя на меня поверх очков. — И гораздо лучше, чем я смел надеяться. Но вы уезжаете почти на месяц, а я не возьмусь предсказать, что будет хотя бы через неделю.

Он снял очки и устало потер переносицу.

— Если произойдет что-либо дурное, я пошлю за вами нарочного в тот же час. И еще одно, миледи… не оставайтесь в Лондоне дольше, чем потребуют дела.

— Не останусь, доктор.

Выехали мы в понедельник, на самом рассвете, тремя экипажами.

В первом разместились мы с Артуром и Эдмундом; во втором следовали Джейн, Питерс, мистер Эймс и лакей, приставленный к мальчику; третий был целиком отдан сундукам и дорожной поклаже. Дик и Норт сопровождали нас верхом: один ехал впереди, другой держался позади последнего экипажа.

Берит вывезли на крыльцо в ее кресле, несмотря на промозглую утреннюю сырость. Она долго обнимала сына, потом наклонилась и что-то шепнула ему на ухо. Эдмунд кивнул с такой недетской серьезностью, что в новом дорожном сюртучке вдруг показался мне гораздо старше своих четырех лет.

Он крепился до самого поворота аллеи. Потом обернулся, увидел, что дом скрылся за дубами, и заплакал. Не всхлипнул, не попросился назад — просто отвернулся к окну, и по щекам одна за другой покатились крупные слезы. Я сделала вид, что ничего не заметила, и лишь крепче сжала его ладонь.

К вечеру мы добрались до Бери-Сент-Эдмундса и остановились на постоялом дворе в большом каменном здании с широким двором и вывеской, на которой был намалеван ангел, потерявший от времени половину крыла. Нам отвели три комнаты на втором этаже, а ужин подали отдельно, в небольшой гостиной: бараньи котлеты, холодный пирог с телятиной, свежий хлеб и на удивление хороший сыр.

Эдмунд ел мало и все поглядывал на дверь, точно ждал, что она вот-вот отворится.

Артур некоторое время наблюдал за ним, а затем отложил вилку.

— Сэр, я вижу, вас что-то тревожит. Что именно?

Мальчик поднял на него глаза, но ничего не ответил.

— В моем полку была одна любопытная особенность, — продолжил граф, наливая себе ячменного отвара. — В первую ночь на новых квартирах ни один новобранец не спал как следует. При этом каждый был уверен, что лишь он один лежит с открытыми глазами, пока остальные видят десятый сон.

— Почему?

— Потому что все вокруг чужое. Потолок, стены, звуки за дверью, даже постель. Первая ночь на новом месте редко бывает легкой, сэр. Даже для солдата.

— А потом?

— Потом наступает вторая, и она дается куда легче. Третью же вы, вероятнее всего, и вовсе не заметите.

Я поднялась из-за стола и ласково коснулась плеча мальчика.

— Идемте, сэр. Вы будете спать в моей комнате, за ширмой. Джейн уже положила вам грелку.

Он ничего не ответил, но на лестнице сам взял меня за руку и не выпускал до самых дверей.

Комната оказалась чистой, с широкой кроватью под пологом и небольшой низкой кроватью за ширмой, которую хозяйка приготовила по нашей просьбе. Джейн уложила мальчика, заботливо подоткнула одеяло и вышла. А спустя полчаса за ширмой раздался шорох, затем вздох, и Эдмунд едва слышно прошептал:

— Миледи?

— Да, сэр?

— А что делать, если не спится?

— Считать.

— Овец?

— Только не овец. Это скучно и, насколько мне известно, еще никому не помогало. Считайте все, что видели сегодня. С самого начала. Что было первым, что вторым, что встретилось потом. Если доберетесь до вечера и все еще не уснете — начинайте сначала.

— Первым был дуб, — донеслось из-за ширмы. — Тот, что у самых ворот… с обломанной веткой.

— Прекрасное начало. Что было потом?

— Потом мост. Потом мельница… Только не наша, чужая. Потом собака у калитки, черная…

На семнадцатом предмете голос оборвался. Я подождала немного, но продолжения не последовало, Эдмунд уснул.

Второй день дороги действительно оказался легче, а к третьему жизнь в карете и вовсе стала почти веселой. После завтрака, когда экипаж снова мерно застучал колесами по тракту, Артур с невозмутимым видом извлек из кармана сюртука колоду карт.

— Артур.

— Что такое, Катрин?

— Ему всего четыре года.

— Мне было шесть, когда отец впервые посадил меня за вист, — отозвался он, уже ловко тасуя колоду. — И, как видите, последствия оказались не столь пагубны, как можно было ожидать. На деньги мы, разумеется, играть не станем. Сэр, вы умеете считать хотя бы до десяти?

Эдмунд оскорбленно выпрямился на подушках.

— Я умею до ста!

— В таком случае, сэр, вы вполне подготовлены к большому свету.

Следующие полчаса они с увлечением играли в какую-то игру собственного изобретения Артура, где выигрывал тот, чья карта оказывалась старше. Эдмунд с азартом объявлял свои очки на всю карету, но проигрывать совершенно не умел: багровел, сопел и немедленно требовал реванша. Артур же побеждал с таким величественным достоинством, что мальчишка приходил от этого в еще большее негодование.

— Опять! — вскричал он. — Милорд, вы опять выиграли!

— Разумеется, — спокойно ответил граф. — Я старше вас на шестьдесят пять лет и почти все это время имел дело с картами, тогда как вы играете меньше часа. Было бы довольно обидно для меня, если бы результат оказался иным.

Он аккуратно собрал карты в стопку и посмотрел на мальчика поверх колоды.

— Но запомните одну вещь, сэр: проигрывать следует достойно. Человек, который сердится за карточным столом, сообщает противнику куда больше, чем намеревался.

— А если очень обидно?

— Тогда особенно.

Эдмунд глубоко задумался над этим наставлением, насупился и потребовал еще одну партию. Ее он тоже проиграл, но на сей раз промолчал — только засопел так громко и выразительно, что его было слышно даже сквозь грохот колес и поскрипывание рессор.

После полудня карты, наконец, наскучили, и настал мой черед развлекать нашего маленького путешественника.

— Я вижу нечто, — объявила я, глядя в окно, — чего не видите вы. И начинается оно на «мэ».

— Мельница! — тут же выпалил Эдмунд.

— Нет.

— Мост! Мужик! Мешок!

— Ничего подобного.

Он перебрал все, что успевал заметить за окном кареты, извелся окончательно и, не выдержав, воззвал к деду. Артур лениво посмотрел наружу, на серую пелену дождя, затем перевел взгляд на меня.

— Морось, графиня.

Эдмунд возмущенно повернулся ко мне.

— Милорд жульничает!

— Милорд, вы наверняка играли в это прежде!

— Я играл в это, графиня, еще при короле Георге Втором, — с невозмутимым хладнокровием отозвался Артур, — и уверяю вас: уже тогда все жульничали совершенно одинаково.

Он удобнее устроился на подушках и прикрыл глаза.

— Ваш ход, сэр. Загадывайте.

Эдмунд задумчиво надул губы, загадал нечто на «ка» и через десять минут был уличен в том, что имел в виду карету, в которой мы сами сидели. Последовал долгий и жаркий спор о том, позволено ли загадывать предмет, внутри которого находишься. Артур с самым серьезным видом утверждал, что правила этого прямо не запрещают; я требовала признать подобный прием чистейшим мошенничеством; а Эдмунд, почувствовав неожиданную поддержку деда, защищал свою позицию с пылом начинающего барристера.

В конце концов решение вынесли в его пользу, но со строгой оговоркой: впредь подобные хитрости должны объявляться заранее.

Потом мы принялись за другую игру: один загадывал предмет, а остальные пытались добраться до ответа вопросами, на которые разрешалось отвечать только «да» или «нет». Затем отгадывали загадки, которые мистер Эймс задавал Эдмунду на уроках, а когда надоело и это, Артур принялся рассказывать о предках, чьи портреты украшали галерею Хавершем-холла.

Он привирал без всякого стыда: один из его прадедов к концу рассказа едва не спас Карла Второго, другой каким-то чудом оказался при Бленхейме сразу в трех местах, а третьему Артур приписал любовницу-француженку, существование которой, судя по блеску в его глазах, придумал только что.

Эдмунд все это слушал, приоткрыв рот от изумления.

К вечеру третьего дня за окнами кареты потянулись первые лондонские предместья. Эдмунд к тому времени уже крепко спал, привалившись к моему боку, и все еще сжимал в кулачке карту — валета, с боем выигранного у деда в последней партии.

Артур долго и молча смотрел на него, а затем произнес негромко:

— Знаете, Катрин, в чем главная беда с детьми? Они приучают к себе куда быстрее собак, а живут, как правило, гораздо дольше нас. В моем возрасте следовало бы быть осмотрительнее с привязанностями, но, как выяснилось, должной твердостью я не обладаю.

Я ничего не ответила, лишь поправила сползшее с плеча Эдмунда одеяло и крепче прижала его к себе.

За окнами тем временем редкие дома сменились сплошной застройкой, дорога заполнилась экипажами, телегами и всадниками. Чем ближе мы подъезжали к центру, тем гуще становился угольный чад и громче городской шум. После норфолкской тишины особенно резали слух крики уличных торговцев, скрежет окованных железом колес по мостовой, звон колоколов и брань возниц, застрявших на перекрестке у Холборна.

Эдмунд проснулся от шума, тут же прилип носом к прохладному стеклу и уже не отрывался от него до самой Кинг-стрит.

Вопросы посыпались один за другим.

Почему дым такой черный? Почему та женщина несет корзину прямо на голове? Куда едет столько карет? И почему у мальчика на углу совсем нет башмаков?

На последний вопрос я так и не сумела найти подходящего ответа.

Дом на Кинг-стрит встретил нас светом во всех окнах. Миссис Грант ждала на крыльце в своем неизменном темном платье, и по ее невозмутимому лицу невозможно было догадаться, что известие о нашем приезде она получила лишь накануне вечером.

— С благополучным прибытием, миледи. Милорд.

— Миссис Грант, я перед вами виновата, — проговорила я, переступая порог. — Оставить вам всего один день на приготовления было настоящим варварством.

— Полагаю, миледи, в следующий раз вы известите меня хотя бы за два дня, — ровным тоном отозвалась экономка. — Тогда дом будет готов совершенно, а не почти.

Она приняла у меня накидку, передала ее лакею и лишь после этого, выдержав свою обычную безукоризненную паузу, продолжила:

— Комнаты протоплены со вчерашнего вечера. Для его сиятельства приготовлена южная спальня. Для молодого джентльмена — комната рядом с вашей.

Артур оглядел холл, изогнутую лестницу, узкий проход к гостиной и лакея, принимавшего у него редингот.

— Тесновато, — заключил граф. — И превосходно. В моем доме на Сент-Джеймс-сквер сейчас впору хранить мясо, а чтобы привести его в состояние, пригодное для обитания, потребовалась бы по меньшей мере неделя. Здесь же тепло, уютно и до Сити куда ближе.

Следующие два часа ушли на обычные хлопоты. После трех дней в карете хотелось горячей воды, чистого белья и возможности, наконец, вытянуть ноги. Джейн разобрала мои сундуки, Питерс занялся Артуром, а Эдмунда, утомленного дорогой и лондонскими впечатлениями, вскоре уложили спать.

К столу мы с Артуром спустились вдвоем. Миссис Грант подала поздний обед в малой столовой, и впервые за несколько дней мне никуда не хотелось торопиться. Можно было спокойно допить кофе, не думая о том, сколько миль осталось до следующей остановки и успеем ли добраться туда засветло.

Впрочем, отдых оказался недолгим. Я едва поставила чашку на блюдце, когда из холла донеслись женские голоса и шелест юбок. Мадам Лефевр явилась точно в назначенный час и привезла с собой двух помощниц: одна несла папку с образцами, другая — коробки и свертки.

Выслушав меня, портниха сразу посерьезнела.

— Для представления ко двору, миледи?

— Да. Прием через неделю.

— Тогда я обязана вас предупредить, что для представления потребуется придворное платье, миледи. То, в чем сейчас появляются на балах и больших вечерах, решительно не годится. Придворные правила меняются куда медленнее моды.

— Насколько медленнее? — осторожно спросила я.

— Обручи обязательны, миледи.

Я решила, что ослышалась, и даже отставила чашку.

— Обручи?

— Именно. Боковые. Юбка должна иметь положенную ширину.

Она развела руками, показывая нечто настолько необъятное, что одна из помощниц поспешно отступила на шаг, едва не задев сложенные рядом коробки.

— И шлейф, разумеется. А для представления — перья.

— Какие еще перья?

— Страусовые, миледи. В прическу.

Несколько мгновений я молча смотрела на нее, пытаясь соединить все перечисленное в одном платье.

— Мадам, но талию теперь носят под самой грудью.

— Совершенно верно, миледи.

— И к этой талии полагаются боковые обручи?

— При дворе — да.

— Но как это вообще выглядит?

Впервые за весь разговор невозмутимое лицо мадам Лефевр дрогнуло.

— Не лучшим образом, миледи.

Я моргнула.

— Простите?

— Это выглядит дурно почти на всех, — с достоинством пояснила она. — Включая принцесс и герцогинь. Модные листки над этим смеются, французы — еще громче, и, полагаю, наши внуки однажды присоединятся к ним. Но лорд-камергер не станет справляться о том, что нынче принято носить на балах. Если вы желаете быть представленной, придется соблюдать установленную форму.

В дверях отчетливо хмыкнули. Артур стоял в проеме, опираясь на трость, и даже не пытался скрыть удовольствия от услышанного.

— Милорд, вам смешно? — спросила я, оборачиваясь к нему.

— Напротив, графиня. Мне чрезвычайно отрадно.

Он неспешно прошел к креслу, сел и положил обе руки на набалдашник трости.

— Двадцать лет я наблюдал, как английские дамы вынуждены входить в двери боком, и все надеялся дожить до конца этого безобразия. Не дожил и теперь, признаться, даже рад.

— Не понимаю, что именно вас так радует.

— Справедливость, дорогая. Женщина, которая перестроила мой дом, прокладывает канал и едва не свела с ума герцога Кларенса, теперь сама будет вынуждена входить в королевскую приемную боком, как все прочие смертные.

— Вы вполне могли бы промолчать.

— Безусловно, — невозмутимо согласился Артур. — Но тогда я лишился бы значительной части удовольствия от этого дня.

Мадам Лефевр, к ее чести, не улыбнулась ни разу. Только одна из помощниц поспешно опустила голову над раскрытой коробкой.

В конце концов мы остановились на плотном белом атласе для платья и тяжелом шлейфе цвета старого золота. Мерки с меня сняли заново — придворный наряд требовал совсем иной посадки, — и мадам Лефевр пообещала первую примерку уже через три дня.

— За такую срочность, разумеется, придется заплатить особо, миледи.

— Я ожидала этого.

— И еще одно.

Уже у дверей портниха остановилась и оправила манжету.

— Обручи мы вам предоставим. У меня имеется несколько подходящих каркасов. Большинство дам, которым они нужны лишь для появления при дворе, предпочитают брать их напрокат. Заказывать новые ради нескольких часов было бы совершенно излишне.

— Не стану спорить хотя бы с этим, — вздохнула я.

Вечером, незадолго до ужина, прибыла леди Уилкс. Записку я отправила ей сразу по приезде, и ответ последовал без промедления.

— Дорогая! Милорд! Какое счастье. Едва получив вашу записку, я отправилась к вам. Хотя, должна заметить, известие о вашем приезде меня нисколько не удивило. Миссис Фицпатрик уже знала, что вам шьют придворное платье. От кого узнала миссис Фицпатрик, я не спрашивала, но подозреваю, что к завтрашнему утру весь Мэйфэр будет осведомлен о цвете вашего шлейфа.

— Боюсь, к завтрашнему утру Мэйфэр будет знать о нем больше меня.

— Несомненно. И половина уже требует объяснить, отчего вас представляют только теперь.

— Полагаю, прежде это было несколько затруднительно, — с улыбкой заметила я.

— Совершенно верно, дорогая. Но вслух этого никто не скажет, следовательно, ничего подобного никогда не происходило.

Она устроилась в кресле и тут же повернулась к Артуру:

— Милорд, вы превосходно выглядите. Норфолк вам решительно к лицу, что я нахожу крайне возмутительным. Вам полагалось там зачахнуть от скуки, и мы все были к этому совершенно готовы.

— Я искренне стараюсь не разочаровывать знакомых, леди Уилкс, — отозвался Артур, — но с годами это удается все хуже.

— Ах, не кокетничайте, граф! — Она раскрыла веер. — Впрочем, я привезла вам новости. И признаюсь сразу: главным образом потому, что не могла допустить, чтобы вы услышали их от кого-нибудь прежде меня.

Леди Уилкс выдержала паузу, которой позавидовала бы актриса из Друри-Лейн.

— Мир, разумеется, подписан. Двадцать пятого, в Амьене. Известие достигло Лондона двадцать восьмого, и с тех пор столица, насколько я могу судить, пребывает в состоянии непрерывного праздника.

— Мы слышали, — сказал Артур.

— Слышали! Но вы не видели Лондон. Иллюминации продолжались три ночи. У Мэншн-хауса выставили транспарант «Мир и изобилие», который толпа умудрилась повалить в первую же ночь. На следующий день поставили новый и приставили к нему констеблей. Лорд Корнуоллис возвращается, и теперь в салонах спорят, чем его наградят, словно на нем осталось свободное место для еще одного ордена.

— Что еще? — спросил Артур, явно понимая, что ради одной иллюминации леди Уилкс к нам не примчалась бы.

Она немедленно понизила голос.

— Герцог Кентский назначен губернатором Гибралтара.

— Вот как, — произнес Артур, чуть приподняв бровь.

— Именно. И объявили об этом, представьте себе, еще до подписания мира. Теперь все толкуют о величайшем королевском доверии. Гибралтар! Ключ к Средиземному морю, гарнизон, который, если верить слухам, давно забыл, что такое дисциплина. Кому же еще поручить приводить его в чувство, как не его высочеству Эдуарду с его знаменитой любовью к муштре? Леди Мортон уверяет, будто король лично настоял на назначении, желая тем самым показать…

— Я нисколько не сомневаюсь, что король настоял на нем лично, — сухо перебил Артур.

— Вот видите! — просияла леди Уилкс. — Вы совершенно того же мнения. Говорят, его высочество отправится к месту службы уже в мае. Проводы, разумеется, будут весьма пышными.

Она отпила чаю, вполне довольная произведенным впечатлением, и, кажется, не заметила, что в гостиной на несколько мгновений стало тихо.

— А Мэйфэр тем временем пустеет буквально на глазах. Вы не поверите, дорогая: едва стало ясно, что мир заключен, все бросились во Францию. Все, кто способен достать место на пакетботе. В Дувре не протолкнуться, каюты разобраны на недели вперед. Лорд Ярмут тоже уехал.

— Ярмут? — переспросила я.

— На прошлой неделе. И, говорят, в спешке, хотя теперь все уезжают так, словно Париж исчезнет, если они не увидят его до мая. Впрочем, Ярмуту давно следовало переменить воздух. Последние недели о нем говорили такое, чего я решительно не стану повторять в присутствии его сиятельства. Скажу лишь, что в двух домах, куда прежде он мог явиться без приглашения, теперь не отвечают даже на его записки.

— Прискорбная перемена, — заметил Артур.

— И совершенно заслуженная. Я всегда говорила, что этот человек дурно кончит, и начинаю опасаться, что оказалась права.

Она отпила еще глоток, затем словно вспомнила нечто гораздо более занимательное и подняла палец.

— Ах да! Графиня Уэстморленд больна.

Я поставила чашку на блюдце.

— Серьезно?

— Мигрени! — Леди Уилкс произнесла это слово так, словно диагноз объяснял решительно все. — Ужаснейшие мигрени, дорогая. Она не принимает уже вторую неделю, отменила три вечера и, говорят, велела держать шторы задернутыми во всем доме. Я послала записку и получила ответ от ее компаньонки: графиня искренне благодарит и просит ее извинить.

Веер приблизился к губам.

— Но между нами, дорогая, эти мигрени начались еще в середине марта. А на прошлой неделе я встретила доктора Бейли у Кавендишей и спросила о ее здоровье. Он отвечал с такой осторожностью, что я немедленно заподозрила худшее.

— И что же вы считаете худшим?

Леди Уилкс с тихим щелчком сложила веер.

— Что она совершенно здорова.

Артур издал неопределенный звук, который я предпочла не заметить, а сама леди Уилкс, сделав глоток уже остывшего чая, легко перешла к следующим новостям.

Она пробыла у нас до самого ужина, успев пересказать еще с дюжину городских сплетен, искренне восхититься Эдмундом — «Господи, дорогая, да это же старый граф в миниатюре! Я прекрасно помню тот портрет в галерее!» — выпить три чашки чая и взять с меня обещание не принимать ни одного приглашения, прежде чем я посоветуюсь с ней. Уже прощаясь, она задержалась у дверей.

— И еще одно, Катрин. В четверг у Голдсмида музыкальный вечер. На вашем месте я непременно поехала бы.

— Почему?

— Потому что там будет весь Сити и добрая половина людей, с которыми вам теперь придется иметь дело в Уайтхолле. А после заключения мира эти два общества, уверяю вас, стали гораздо ближе друг к другу, чем им хотелось бы признавать.

Дик вошел в кабинет сразу после завтрака и остановился у порога, притворив за собой дверь плотнее обычного.

— Есть вести из Бирмингема, миледи.

— Рассказывай.

— Мои люди вторую неделю возле Сохо. Ходили кругом, присматривались, только там все заперто крепче тюрьмы. У ворот сторожа, рабочим велено держать язык за зубами, а кто хоть слово обронит — того выставят в тот же час и без рекомендации. После такого его ни один порядочный хозяин не наймет. Молчат крепко, и я уж думал, напрасно людей там держу.

— Но?

— Но на прошлой неделе одного все-таки выставили. — Дик усмехнулся. — За пьянство. Формовщик из литейной второй раз явился на работу хмельным, хозяева терпеть не стали. А вечером он уже сидел в трактире возле ворот и рассказывал всякому, кто соглашался слушать, какие мерзавцы его прежние хозяева. Мой человек слушать согласился и поставил ему две пинты.

— Что он рассказал?

— Много чего, миледи. — Дик подался вперед и понизил голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. — Заказ у них на паровые машины. Только ставить их будут не на мануфактуре, не в шахте и не на мельнице, а на кораблях.

— На кораблях?

— Так он сказал. Машина, дескать, будет крутить колеса по бортам, а судно само пойдет без парусов, хоть против ветра. — Дик пожал плечами, явно давая понять, что за чужие россказни отвечать не намерен. — Я, признаться, решил, что малый заврался спьяну. Мыслимое ли дело.

— Мыслимое.

— Стало быть, правда?

— Правда.

Я поднялась и подошла к окну. По Кинг-стрит тащилась тележка угольщика. Мальчишка в подвязанном поверх рубахи мешке шел рядом и на каждой выбоине подпихивал колесо плечом. Обыкновенное лондонское утро: серое, ветреное, пахнущее сажей, лошадьми и мокрым камнем.

А в трехстах милях отсюда, в Бирмингеме, на мануфактуре, где мне отказали в одной-единственной машине, отливали чугун для того, что в моей прежней жизни называлось паровым флотом. Я знала, как это будет. Сначала неуклюжие речные посудины с колесами по бортам, потом буксиры, пассажирские суда, а затем и военные корабли.

— Что еще он говорил?

— Что заказ большой, миледи. И делают их не по обычному образцу, а особо: короче, ниже и куда тяжелее, будто машину надо куда-то втиснуть, а места там немного. — Дик поскреб подбородок. — И работу принимают не казенные господа, а приезжают свои люди, от заказчика. Каждый раз одни и те же.

— Имена?

— Пока нет.

— Узнайте.

Дик кивнул.

— Своим людям передай благодарность и по гинее сверх положенного. И пусть из Бирмингема не уезжают.

Когда за ним закрылась дверь, я вернулась к столу, но еще с четверть часа просидела над счетами, не видя в них ни единой цифры…

Финч явился к одиннадцати, с портфелем и с такой сосредоточенностью на лице, которая у него означала смесь хороших вестей с дурными.

Начал он с хороших. Участок у реки, третий из тех, за которые ручался Хейс, был куплен: бумаги подписаны, пошлина уплачена, старый пакгауз переходил ко мне вместе с причальной стенкой и правом прохода к воде.

— Владелец оказался сговорчивее, чем я ожидал, миледи. По его словам, соседние участки в последнее время переходят из рук в руки один за другим, и он предпочел продать, пока цены держатся.

— Соседние участки?

— Именно это и показалось мне примечательным. — Финч раскрыл портфель и вынул сложенный лист. — За последние полгода на том берегу сменили владельцев девять участков, два дока и три склада. И почти все оказалось в одних руках.

— Мистера Вэнса.

— Его, миледи. — Он помолчал, поправил очки и заговорил суше, как обычно сообщал о собственном промахе. — Здесь, боюсь, я должен принести вам извинения. Вашего поручения относительно заказа в Сохо я не исполнил.

— Об этом позаботились другие люди.

Финч моргнул. Однако расспрашивать не стал. За время службы у меня он превосходно выучился не проявлять любопытства к тому, чего ему знать не полагалось.

— В таком случае позвольте изложить то, что мне все же удалось узнать. Хотя получил я эти сведения совсем не тем путем, на который рассчитывал. — Он перевернул лист. — Три дня назад я был в интендантстве по поводу наших накладных и встретил там мистера Бейтса. Он пребывал в дурном расположении духа и оттого сделался разговорчив сверх обыкновения.

— Что же его расстроило?

— Распродажа, миледи. После заключения мира Адмиралтейство избавляется от старых корпусов и выставляет их на торги. Одни идут на слом, другие покупают для переделки в торговые суда. Дело обычное, после войны так поступают всегда. Мистер Бейтс жаловался, что торги идут скверно: цены низкие, покупателей мало.

— Однако один покупатель все же нашелся.

— Совершенно верно. — Финч заглянул в заметки. — За одну только неделю он приобрел одиннадцать корпусов. Все крепкие, все одного разряда. И покупал, по словам мистера Бейтса, без бережливости: сразу называл такую цену, что прочие отступались.

— Мистер Финч, повторите мне слова Бейтса как можно точнее.

Поверенный посмотрел на меня с некоторым недоумением, но послушно уткнулся в записи.

— Он сказал: «Что за нужда покупать одиннадцать старых посудин, если каждую после того приходится ломать наполовину?» Я переспросил, и он объяснил, что переделка идет престранная. На торговом судне, говорит, прежде всего нужен вместительный трюм: каждый лишний фут грузового места приносит деньги. А здесь делают ровно обратное. Трюм режут, ставят поперечные переборки и добавляют железа в набор. Палубу тоже перебирают почти всю, подводя под нее лишние бимсы.

— Дальше.

— Дальше он говорил об орудийных портах. — Финч потер переносицу. — Когда старый военный корабль переделывают для торговли, лишние порты всегда закладывают. Здесь же их не трогают.

Он поднял голову и виновато развел руками.

— Простите, миледи. Я в морском деле не смыслю ровно ничего и передаю как слышал. Полагаю, всему этому имеется простое объяснение, известное каждому корабельщику.

— Объяснение есть.

В кабинете было тепло, в камине потрескивало, и за окном все так же скрипела тележка угольщика. Я сидела очень прямо и разглядывала чернильницу, а перед глазами у меня стояли чертежи, которые Радд раскладывал по всему полу чертежной, объясняя, почему под машину Уатта надо класть отдельный каменный фундамент.

Она весит десятки тонн. Она не лежит смирно, как тюки в трюме, а бьется днем и ночью, и каждый, кто ставил ее на мануфактуре, знает: слабое основание она разнесет за месяц. Переборки поперек трюма и железо в набор — это укрепление корпуса под тяжесть, которой он прежде не носил. Лишние бимсы под палубой — под груз, который стоит на месте и трясется.

Торговец берет с собой шесть или восемь орудий для острастки корсаров и не режет ради этого корпус. Одиннадцать перестроенных военных корпусов с укрепленным набором и новым нижним рядом портов — это не караван.

Оставшись одна, я долго сидела, не притрагиваясь к бумагам, вспоминая мокрый гравий, морось и герцога Кларенса, загибавшего пальцы: девять лет войны, долг, о котором министры говорят шепотом, налог на доход, два неурожайных года, флот, который нечем кормить. И его же слова про людей возле наследника, которые уже назначили следующего врага.

Люди, которых сегодня слушает принц, завтра садятся в министерские кресла. А тот, кто строит для них флот, садится туда вместе с ними…

Остаток дня я провела в кабинете, разбирая бумаги, которые с тем же успехом могла бы не разбирать вовсе. К пяти пришла Джейн напомнить, что пора одеваться: этим вечером нас ждали у Голдсмида, и леди Уилкс настоятельно советовала этим приглашением не пренебрегать…

Дом Голдсмида на Спринг-Гарденс сиял всеми окнами. У подъезда тянулась вереница экипажей; лакеи с факелами перекрикивались с кучерами, освобождая место для вновь прибывающих, а внутри оказалось столько народу, что первые полчаса мы продвигались по анфиладе едва ли быстрее, чем на прогулке по Сент-Джеймсскому парку в воскресенье.

Это не был бал и не был прием в старом смысле слова. Банкирский дом собрал под своей крышей тех, кто десять лет назад не сел бы за один стол: пэров и дельцов из Сити, министерских чиновников и корабельных страховщиков, вдовствующую герцогиню и господина, чье состояние было нажито на индиго. Мир перемешал их всех, и Голдсмид, умевший считать лучше многих, первым догадался, что теперь это одно общество.

В большой зале играл квартет, во второй гостиной стояли карточные столы, а между ними плыл гул, из которого то и дело выступали слова: Амьен, Париж, консоли, страховые премии, Ост-Индия.

Артур вел меня под руку, и перед нами расступались.

— Слышите? — заметил он вполголоса. — Ни одного слова о войне. Все говорят о деньгах. Так бывает ровно дважды: когда война кончилась и когда она вот-вот начнется, а знают об этом пока немногие.

Лорда Бентли я увидела у второго окна. Он мало переменился за эту зиму: то же холодное лицо, тот же безупречный черный сюртук, та же манера смотреть на человека, взвешивая, чего тот стоит. Но, заметив меня, он оставил собеседника и пошел навстречу сам, чем оказал мне честь, которой в этой зале не удостоился бы и министр.

— Леди Хавершем.

— Милорд.

— Признаться, я о вас справлялся. — Он поклонился Артуру. — Милорд, мое почтение. Я имел удовольствие вести дела с вашей супругой при обстоятельствах, в которых люди обыкновенно выказывают худшее, что в них есть. Она выказала лучшее.

— Мне это известно, — отозвался Артур. — Но благодарю.

Договорить нам не дали. Из толпы вынырнул плотный краснолицый господин с бокалом в руке.

— Бентли! Рассудите нас с Марчмонтом. Он уверяет, будто вест-индские бумаги сейчас в цене, а я говорю, что после мира сахар подешевеет и все это рухнет.

— Рухнет, — согласился Бентли равнодушно. — Только не оттого, что подешевеет сахар.

— Почему?

— Потому, Уилтон, что деньги оттуда уходят. Люди, державшие вест-индские бумаги, потихоньку их сбрасывают и перекладываются в иное. И, заметьте, не в консоли и не в землю.

— Во что же?

— В верфи и в железо. Причем охотнее всего берут то, что стоит на воде либо возле. Двое моих знакомых поручились по чужим обязательствам на суммы, которых я от них никак не ждал, и оба отвечали одинаково: дело верное, вложение оправдается года через два.

— Через два года! — фыркнул Уилтон. — За два года что угодно оправдается.

— Не что угодно. — Бентли поставил бокал на подоконник. — Верфь оправдывается либо когда растет торговля, либо когда начинается война. Торговля после мира вырастет, спору нет, только не настолько, чтобы окупить то, что они туда вложили.

Уилтон расхохотался, объявил, что Бентли, как всегда, мрачен сверх меры, и уволок Марчмонта к карточным столам.

— Прошу простить, миледи. Дурная привычка говорить вслух то, что следовало бы держать при себе.

— Напротив, милорд. Вы сказали мне нечто чрезвычайно полезное.

Он чуть склонил голову, не спросив, что именно, и отошел.

— Занятный человек, — заметил Артур, глядя ему вслед. — Из тех, кто говорит вслух вещи, за которые в этой зале принято брать деньги.

— Он ничего с этого не имеет.

— Поэтому и говорит. — Артур повернулся ко мне. — Впрочем, вы бледны. Что он вам сказал такого, чего я не расслышал?

— То, что подтвердило мои собственные подсчеты. Артур, я расскажу вам дома, — задумчиво проговорила, заметив леди Джерси у входа в гостиную.

Она тоже увидела меня и тотчас отделилась от своего кружка и двинулась навстречу сама, и я отдала бы многое за то, чтобы этого не произошло.

— Графиня Хавершем. — Черные глаза обежали меня от прически до подола за то время, которое понадобилось ей на приветствие. — Как вам идет замужество, дорогая. Право, я готова простить вам ваш Норфолк, если он производит такое действие.

— Леди Джерси.

— Вас не было в Лондоне целую вечность, и Лондон это заметил, что случается нечасто. Обыкновенно он замечает лишь тех, кто в нем остался. — Веер раскрылся. — Я, признаться, ожидала вас на своем мартовском вечере и была уязвлена.

— Я была в Норфолке, а в марте туда не вся почта доходит.

— Прелестная отговорка. Я непременно ею воспользуюсь. — Она улыбнулась своей ослепительной улыбкой, а потом чуть подалась вперед, и голос ее сделался тише на полтона. — Кстати, о тех, кто остался. Вы, полагаю, осведомлены о болезни моей матушки.

— Мне сказали, что графиня нездорова. Я огорчена.

— Вы огорчены, — повторила леди Джерси с наслаждением. — Как это мило сказано, дорогая. Я непременно запомню… Матушка нездорова с середины марта и, судя по всему, пробудет нездоровой еще долго. Мигрени, знаете ли, вещь упрямая. В особенности те, что начинаются не в голове.

Я промолчала.

— Не подумайте, что я злорадствую. Я ее дочь и питаю к ней ровно столько нежных чувств, сколько прилично выказывать матерям ее склада. Просто, видите ли, я знаю ее несколько дольше вашего. Всю жизнь она вела игру без единого промаха, чужие фигуры смахивала с доски одним движением веера и никогда не знала поражений… до этой зимы.

— Леди Джерси, я не вполне понимаю, о чем вы.

— Разумеется, не понимаете. И это весьма разумно с вашей стороны. — Веер сложился с сухим щелчком. — Я, надо заметить, наблюдала за этим всю зиму и не вмешивалась.

— Почему?

— Это было любопытно. — Улыбка сделалась шире. — А еще я никогда не вмешиваюсь в чужую партию прежде, чем пойму, кто выигрывает.

Она поглядела на меня еще мгновение, вполне удовлетворенная произведенным действием.

— Приезжайте ко мне, графиня. Я буду ужасно рада.

И отвернулась к подошедшей даме, не дожидаясь ответа, — в точности, как отворачивалась всегда.

Я проводила ее взглядом, пытаясь решить, что именно мне сейчас сообщили и почему после разговора осталось неприятное ощущение, будто леди Джерси знает значительно больше, чем пожелала сказать.

— Не трудитесь, дорогая.

Артур подошел сбоку и встал рядом со мной. В руке он держал бокал, к которому, судя по всему, почти не притрагивался.

— Вы слышали?

— Последнюю часть. Этого вполне достаточно. — Он посмотрел вслед леди Джерси, уже склонившейся к уху своей новой собеседницы. — Если Салли решила сообщить вам нечто полезное, она непременно завернет это в три загадки, две сплетни и одну угрозу, а потом будет искренне удивлена, почему вы не поблагодарили ее за ясность.

Я невольно улыбнулась.

— Она утверждает, что всю зиму за чем-то наблюдала.

— В таком случае можете быть уверены лишь в одном: она действительно наблюдала. Салли редко лжет о том, что видела. Она просто обладает удивительным даром оставить собеседнику самое неприятное занятие — самостоятельно догадаться, что именно он должен был понять.

— Вы меня успокоили.

— Я и не пытался. — Артур отпил из бокала и снова посмотрел в сторону Джерси. — Но если она пригласила вас к себе, значит, продолжение последует. До тех пор я бы не доставлял ей удовольствия ломать над этим голову.

— Легко сказать.

— Разумеется. Именно поэтому советы так приятно давать другим.

Он уже собирался что-то добавить, но вдруг прищурился, глядя поверх моего плеча в сторону карточной комнаты.

— Катрин, какое редкое везение. Там Мортлейк.

— И чем же вам так повезло?

— Я задолжал ему четыре гинеи в семьдесят девятом году.

— Двадцать три года назад?

— Именно. Еще немного и долг приобретет историческое значение. Я намерен наконец с ним рассчитаться, пока один из нас не умер.

Я рассмеялась.

— Ступайте, Артур.

Он слегка коснулся пальцами моей руки и направился к карточным столам, ловко прокладывая себе дорогу тростью. Я еще видела, как Мортлейк поднял голову, узнал его и расплылся в улыбке, а потом между нами прошла компания дам и оба исчезли из виду.

Оставшись у окна, я все еще невольно возвращаясь мыслями к странным словам леди Джерси. В зале становилось теснее, музыка из соседней комнаты почти тонула в голосах, лакеи с подносами пробирались между гостями, а возле дверей образовалась небольшая пробка из тех, кто одновременно пытался войти и выйти.

Я как раз решила последовать совету Артура и хотя бы до завтра выбросить Джерси из головы, когда совсем рядом, у меня за плечом, раздался мужской голос:

— Леди Хавершем? Прошу простить мою дерзость, но, полагаю, мы с вами уже знакомы. Правда, при обстоятельствах, которые вы предпочли бы забыть.

Я обернулась. Передо мной стоял тот самый джентльмен с постоялого двора у Тетфорда.

— Лорд Эшворт.

— Вы помните! — Он обрадовался так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ. — Признаться, я приготовил целую речь для напоминания. «Миледи, мы с вами ловили котят в трех милях от Тетфорда» — фраза, после которой в приличном обществе обыкновенно отступают на два шага и оглядываются, нет ли поблизости лакея.

— Я запомнила вас как единственного человека, который не спросил, зачем мне это понадобилось.

— Я и теперь не спрашиваю. — Он чуть посторонился, пропуская даму с огромным веером, и снял с подноса проходившего лакея бокал. — Хотя, сознаюсь, вот уже несколько месяцев мучаюсь любопытством. Вы их вывезли?

— Всех четверых.

— И что с ними сталось?

— Один живет у леди Уилкс и почитается в Мэйфэре величайшей редкостью.

— Редкостью?

— Голубая кошка русских царей. Вывоз из России строжайше воспрещен, и моряки, которые доставляют их из Архангельска, рискуют головой.

Эшворт как раз поднес бокал ко рту и поперхнулся вином. Мне пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.

— Простите, — выговорил он наконец, откашлявшись и промокнув губы платком. — Мне следовало догадаться, что эта история не могла закончиться обыкновенно. А прочие трое?

— Прочие трое сидят в Норфолке, разоряют мои корзины с рукоделием и не подозревают о своем высоком происхождении.

Он расхохотался так, что на нас обернулись от ближайшего окна. Пожилая дама с лорнетом даже задержала на Эшворте взгляд, затем перевела его на меня, и уголок ее рта неодобрительно поджался. Эшворт тоже это заметил.

— Боюсь, теперь я окончательно испортил вашу репутацию, миледи.

— Мою?

— Несомненно. Вы уже четверть часа беседуете с человеком, который смеется слишком громко и едва не подавился вином. Завтра мне останется лишь надеяться, что свидетели окажутся милосердны.

Я проводила глазами удаляющийся лорнет.

— Не думаю, что моя репутация настолько хрупка.

— Вот это я как раз заметил еще при нашей первой встрече.

Сказано было легко, почти шутливо, однако взгляд его на мгновение задержался на моем лице, и я не сразу нашлась с ответом. Вокруг нас по-прежнему шумела гостиная, у дальней стены кто-то смеялся, из музыкальной залы доносились скрипки, мимо протискивались люди, задевая друг друга рукавами, но почему-то именно в эту минуту все это немного отступило.

— Неужели охота за четырьмя котятами позволила вам составить обо мне столь определенное мнение?

— Не охота, а то, как вы ею занимались. — Эшворт чуть улыбнулся. — Большинство дам, оказавшись на постоялом дворе в дождливую ночь, сочли бы достаточным пожалеть несчастных животных и поручить дальнейшее кому-нибудь другому. Вы, насколько я помню, предпочли сами полезть за ними.

— Это звучит скорее как упрек в недостатке благоразумия.

— Я слишком благоразумен, миледи, чтобы упрекать даму в качестве, которого самому мне временами недостает.

Я рассмеялась.

— Ловко.

— Благодарю. Я надеялся, что вы не заметите.

— Тогда вам следовало сказать что-нибудь менее ловкое.

— Боюсь, с вами это затруднительно.

— Почему же?

Он сделал глоток и на мгновение задумался, будто вопрос действительно требовал ответа. За его плечом лакей распахнул двери в соседнюю гостиную, выпуская сразу нескольких человек, и поток гостей заставил нас отойти ближе к окну. Здесь было чуть свободнее, да и музыка звучала тише.

— Вы слушаете.

— Какое редкое достоинство.

— В этой гостиной — почти неприличное.

Я снова рассмеялась и невольно огляделась. В нескольких шагах от нас дородный господин в сливовом фраке уже добрых пять минут что-то внушал двум собеседникам, поочередно хватая их за пуговицы, словно опасался, что иначе оба немедленно сбегут. Один терпеливо улыбался, второй уже откровенно косился в сторону дверей.

— Пожалуй, вы правы.

— Разумеется, прав. Половина присутствующих здесь не беседует, а терпеливо ждет, когда другой, наконец, замолчит.

— А вы?

— Я сегодня оказался в более счастливом положении.

Вот теперь комплимент был совершенно очевиден, но произнес он его с таким спокойствием, что оставалось либо принять, либо сделать вид, будто я ничего не заметила. Я выбрала второе, хотя, судя по едва заметной улыбке Эшворта, обмануть его мне не удалось.

— Вы весьма искусно обходите опасные места, лорд Эшворт.

— Приходится. Ваш супруг находится где-то в двух комнатах отсюда, а я дорожу и хорошими манерами, и жизнью.

— Граф не настолько кровожаден.

— Тем хуже. С кровожадным человеком по крайней мере сразу знаешь, чего опасаться.

Он сказал это с таким серьезным видом, что я опять улыбнулась. Подбирать следующую тему или заполнять неизбежные светские паузы не приходилось: одна фраза цеплялась за другую сама собой. От сегодняшней музыки мы каким-то образом перешли к театру, от театра — к книгам, а потом к Лондону, где, по мнению Эшворта, невозможно пройти десяти шагов, не встретив человека, которого совершенно не желал видеть.

— Особенно на Бонд-стрит между двумя и четырьмя, — добавил он. — В этот час там, по-моему, собираются исключительно затем, чтобы удостовериться, кто еще не покинул столицу.

— А потом весь вечер обсуждать встреченных.

— И тех, кого не встретили. Последние даже интереснее: отсутствие человека всегда допускает гораздо больше толкований, чем его присутствие.

— Вы говорите так, словно сами этим занимаетесь.

— Я достаточно давно живу в Лондоне, чтобы знать правила, и достаточно плохо воспитан, чтобы временами ими пренебрегать.

— Второе мне пока заметить не удалось.

— Дайте мне время, миледи.

Я посмотрела на него поверх бокала.

— Это предупреждение?

— Просьба не составлять обо мне слишком хорошего мнения прежде срока. Мне будет трудно ему соответствовать.

— Весьма предусмотрительно.

— У человека моего возраста, должно быть, хоть одно достоинство.

От Лондона мы добрались до Норфолка, обладавшего, по мнению Эшворта, прямо противоположным достоинством.

— Там можно проехать десять миль и не встретить никого вообще, — заметил он. — В юности я считал это страшнейшим недостатком графства. Теперь начинаю подозревать, что был к нему несправедлив.

— Значит, вы хорошо знаете Норфолк?

— Не настолько хорошо, как следовало бы. Бывал несколько раз: охота, гости, один совершенно несчастный рождественский визит, во время которого дождь шел девять дней из десяти. Потом как-то не случалось. — Он сделал глоток и добавил с едва заметной улыбкой: — До остановки в Тетфорде.

Я тоже улыбнулась.

— И последнее путешествие, полагаю, окончательно примирило вас с графством?

— Она значительно улучшила мое мнение о постоялых дворах близ Тетфорда.

— Не могу разделить вашего восторга.

— У меня сохранились более приятные воспоминания.

Проговорив это, он тут же поднес бокал к губам, оставив мне самой решать, относились ли эти воспоминания к трактиру или к нашей встрече. Я предпочла не уточнять.

— А вам там нравится? — спросил он.

— Очень.

— Я почему-то так и думал.

— Почему?

Эшворт слегка повел бокалом, глядя, как вино скользнуло по стеклу.

— Потому что вы производите впечатление женщины, которой не слишком требуется толпа, чтобы не скучать.

— Это комплимент?

— Я очень надеялся выдать его за наблюдение.

— Опять не удалось.

— Сегодня мне решительно не везет.

— И все же вы продолжаете.

— Некоторые неудачи располагают к упорству.

Я встретила его взгляд, но лицо Эшворта оставалось совершенно невинным. Только в глазах мелькало веселье, и я начинала подозревать, что именно эта безупречно серьезная манера произносить вещи, которые серьезными не были, и делала его общество таким приятным.

— После нескольких месяцев в Хавершем-холле Лондон и впрямь кажется слишком шумным, — призналась я. — Здесь все происходит одновременно. Экипажи, визиты, музыка, разговоры… И каждый непременно желает быть услышанным.

— Желательно через всю гостиную.

Словно в подтверждение его слов, возле карточной комнаты раздался особенно громкий взрыв смеха, и несколько человек одновременно повернули головы.

— Именно.

— Не советую просить их говорить тише. Они решат, что вы их не слышите, и удвоят старания.

— Значит, спасения нет?

— Есть Норфолк.

— Вы удивительно быстро переменили мнение о графстве.

— У меня появились новые основания судить о нем благосклонно.

Я посмотрела на него.

— Какие же?

На этот раз он не ответил сразу. Улыбка осталась, но сделалась едва заметной, а взгляд, до сих пор то и дело уходивший к зале, задержался на мне.

— Вы, кажется, там счастливы.

Шутливость исчезла из его голоса так неожиданно, что я на мгновение растерялась.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. — Эшворт улыбнулся уже совсем иначе, без прежнего озорства. — Именно поэтому сказал «кажется». Я собирался спросить вас прямо, но вовремя вспомнил, что подобные вопросы не задают замужней даме, с которой виделись лишь однажды.

— И решили вместо этого сами ответить за меня?

— Это показалось мне несколько менее невежливым.

— Ненамного.

— Тогда мне остается надеяться на ваше снисхождение.

Я помолчала. Можно было отшутиться, перевести разговор на погоду или на ту же музыку, и он, я не сомневалась, позволил бы мне это сделать. Именно поэтому отвечать оказалось легче.

— Мне там хорошо.

Эшворт посмотрел на меня и слегка склонил голову.

— Я рад.

И больше ничего не добавил. Почему-то именно это короткое «я рад», сказанное без улыбки и без привычной светской любезности, прозвучало искреннее всего, что он говорил мне до сих пор.

Из соседней комнаты донесся мужской голос, назвавший его по имени. Эшворт едва заметно повел бровью, но не отозвался. Через несколько мгновений позвали снова, уже настойчивее, и на этот раз он со вздохом поставил бокал на поднос проходившего лакея.

— Боюсь, теперь притворяться, будто я не слышал, будет невежливо даже по моим меркам. Миледи, я искренне рад был вас встретить.

— Даже несмотря на понесенный вашей репутацией ущерб?

— О своей я как-нибудь позабочусь. — Он улыбнулся. — За вашу, как мы уже установили, тревожиться совершенно незачем.

Он поклонился без лишней задержки, совершенно так, как и полагалось, и растворился среди гостей. Я еще несколько мгновений смотрела ему вслед, пока темный фрак не скрылся за плечами двух мужчин у дверей, а потом опустила глаза и обнаружила, что все это время так и держала в руке бокал, в котором не убыло и на треть. Я сделала глоток, машинально поискала глазами Артура у карточных столов и вместо него встретилась взглядом с леди Уилкс.

Она стояла у противоположной стены рядом с какой-то пожилой дамой и смотрела прямо на меня. Судя по выражению ее лица, уже довольно давно.

Я едва успела это понять, как леди Уилкс закончила разговор, сложила веер и решительно двинулась через гостиную, и через минуту лавандовый шелк оказался рядом.

— Дорогая, — произнесла она, подхватывая меня под локоть. — Я проявила совершенно несвойственную мне сдержанность и целых полчаса не подходила к вам. Теперь вы обязаны удовлетворить мое любопытство.

— Боюсь даже спрашивать.

— И совершенно напрасно. Я хочу знать только одно: когда вы успели познакомиться с мистером Вэнсом?

Я не сразу поняла вопрос.

— С кем?

— С мистером Вэнсом. — Веер леди Уилкс едва заметно качнулся в сторону дверей, где между двумя черными фраками еще мелькало знакомое плечо. — Тем самым Вэнсом, о котором я говорила вам еще в январе. Бристольский банкир, скупивший половину Саутуорка. Вы только что беседовали с ним не меньше получаса.

Я посмотрела туда, куда указывал веер.

Эшворт как раз остановился у дверей, отвечая кому-то на приветствие. Я видела его профиль и ту же легкую улыбку, с которой он несколько минут назад просил не составлять о нем слишком хорошего мнения прежде срока.

— Леди Уилкс, — произнесла я. — Этот джентльмен представился мне как лорд Эшворт.

— Ну разумеется, Эшворт! — Она всплеснула веером. — Он и есть Эшворт. Вэнс-Эшворт, дорогая. Родился Вэнсом, сыном весьма состоятельного бристольского банкира, а фамилию Эшворт вместе с гербом получил от бездетного дядюшки по матери, у которого к тому времени от прежнего состояния оставалось, кажется, немногим больше самого имени.

Веер ее задумчиво качнулся.

— В Сити его иначе как Вэнсом не зовут, а в свете он Эшворт. И, надо признать, обе половины своего имени он носит с одинаковым успехом…

Скрипки из соседней комнаты сделались вдруг оглушительно громкими. Я слышала, как за спиной кто-то втолковывает соседу, что консоли непременно поднимутся к июлю, слышала стук фишек, звон бокала о поднос, чей-то смех у карточных дверей. Слышала все сразу и не понимала ни единого слова.

«Скупает закладные на верфи с такой быстротой, словно вознамерился заложить собственный военный флот».

Леди Уилкс сказала мне это в январе, у камина на Кинг-стрит, между историей о сбежавшей дочери баронета и рассказом о проданной псарне. Сказала в шутку, а я ответила что-то про бристольские зубы и налила ей еще чаю.

«Одиннадцать корпусов. Переборки поперек трюма, лишние бимсы, новые порты ниже прежних. Машины особого образца, короткие и тяжелые, которые надо во что-то втиснуть».

— Вы бледны, дорогая.

— Здесь душно.

— Здесь невыносимо душно! — с готовностью подхватила леди Уилкс. — Я говорила Голдсмиду, что в апреле нельзя топить как в феврале, но эти банкирские дома топят по календарю, а не по погоде… Впрочем, о чем же вы с ним беседовали? Дорогая, весь Мэйфэр отдал бы годовой доход за эти полчаса.

Я поглядела в ту сторону, где его уже не было.

— О кошках, — растерянно ответила я.

Леди Уилкс подождала продолжения, не дождалась, посмотрела на меня с укоризной и удалилась к дамам у окна, совершенно уверенная, что я над ней потешаюсь и что она непременно выяснит правду сама.

Домой мы вернулись около полуночи. Артур, рассчитавшийся наконец с Мортлейком за долг двадцатитрехлетней давности, пребывал в отличнейшем расположении духа и говорил за двоих: кто как играет, кто разорился, кто женится, и почему Голдсмид при всех своих деньгах никогда не научится подавать портвейн. Я отвечала в нужных местах и смотрела в окно, где по мокрой мостовой ползли желтые пятна фонарей.

В холле нас встретила миссис Грант, доложила, что мастер Эдмунд спит с восьми часов и что из Норфолка пришло письмо от доктора Морриса, в котором нет ничего дурного.

Я поднялась к себе, отпустила Джейн, постояла у окна, глядя на пустую улицу, и, так и не переодевшись, пошла к мужу. Артур еще не ложился. Он сидел в кресле у камина, в халате поверх рубашки, и Питерс как раз выходил, унося снятый сюртук.

— Катрин? — Он поднял брови. — Час ночи.

Я прошла к столику, где стоял графин, налила себе вина и залпом выпила.

— Так… это уже любопытно. За все месяцы нашего знакомства вы проделывали подобное однажды, и в тот раз в моем доме объявился внук.

Я налила еще, на треть бокала, и села в кресло напротив.

— Артур, — сказала я. — Как вы полагаете, из герцога Кларенса вышел бы достойный правитель Англии?

Конец четвертой книги

Дорогие читатели, четвертая книга цикла «Сахарная империя» подошла к концу,

Приглашаю вас в продолжении истории «Право сильного» https://author.today/reader/637598

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.