Поезд выбрать можно, а попутчиков – нет. С этой глубокой философической мыслью покинул я гостеприимное чрево экспресса «Санкт-Петербург – Царицын».

Сначала всё складывалось хорошо. Двухместное купе комфортное, вагон-ресторан уютный, консоме из дичи так просто на удивление… Но почтенный сотоварищ по купе, Прокопий Савельевич, из купцов, утомил изрядно. Его рассказы о многочисленных болезнях навеяли уныние. А проникновенное живописание ощущений при почечных коликах внушило даже лёгкий страх. Потом, правда, достал бутылку шустовского коньяка и, выкушав с моим участием несколько стопок, забылся праведным сном.

Ну да бог с ним.

Одноэтажное кирпичное здание вокзала, выстроенное без затей, оживлялось роскошным боковым крылом с выступающими окошками-люкарнами и шпилями на куполообразной крыше. Неясно даже было, где основная часть, а где пристройка. Оригинально.

Выйдя на перрон, я огляделся. Привокзальная площадь, скорее, напоминала зелёный сквер в обрамлении скамеек и беседок для пассажиров. С некоторым удивлением я обнаружил, что к фонарному столбу привязан верблюд. Двугорбый скакун выглядел меланхолически и что-то вдумчиво жевал. Я вспомнил, что в южном Царицыне, окружённом степями, верблюды – весьма популярный тягловый скот, выносливый, неприхотливый, недорогой в содержании. В общем, не экзотика. Хотя после Санкт-Петербурга…

Носильщик вынес мои вещи из вагона и, получив гривенник, сбегал за извозчиком.

– Куда едем, барин? – поинтересовался тот, когда багаж был уложен в коляску.

– Вези в «Столичные номера».

Извозчик уважительно снял картуз. «Столичные номера» были наилучшей гостиницей Царицына. Плюс мой по-летнему светлый чесучовый костюм, дорогой чемодан и солидный кофр… В общем, небедный барин. С такого и содрать не грех.

– Далеко отсюда? – спросил я, усаживаясь в коляску.

– Дык ить как ехать… Если не второпях, то минуточек десять.

– Вот и не торопись. На город погляжу.

Поглядеть было на что. Не знаю, как на окраинах, а центр города мне понравился. Чистые улицы были застроены аккуратными двух– и трёхэтажными домами. Многочисленные деревья и скверы дарили горожанам прохладу, смягчавшую южную жару. Хватало магазинов, занимавших первые этажи зданий и украшенных разнокалиберными вывесками. «Бакалейная торговля», «Казённая винная лавка», «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары», «Торговый дом «Чекушкин и К°», «Аптекарский склад»…

По широкой брусчатой мостовой неторопливо ехали конные экипажи и коляски. По тротуарам фланировали мужчины в пиджачных тройках и шляпах, а при них женщины в лёгких платьях и кокетливых шляпках. Вихрастый, бедно одетый мальчонка с матерчатой сумкой через плечо предлагал публике свежий номер газеты. Заложив руки за спину, по краю мостовой прохаживался крепкий усатый городовой в темной полувоенной форме, с шашкой на боку… По первому впечатлению, Царицын мало чем отличался от бесчисленных уездных городов Российской империи. Ну, разве что верблюдами… И всё же кое чем отличался – иначе я бы сюда не приехал.

Проезжая улицу Елизаветинскую, заметил я массивное трёхэтажное здание красного кирпича. Здание как здание, только нёсся из его недр адский металлический шум на всю округу.

– Что ж это у вас, братец, самый центр города и такая какофония? – громко спросил я извозчика, перекрывая грохот.

Тот придержал лошадь и обернулся.

– А это, барин, наша городская примечательность, – охотно сообщил он, щербато скалясь.

– Как так?

– Да уж так… Есть у нас купец, знаменитый на весь уезд, – Серебров Григорий Нестерович. Устроил в этом доме завод гвоздильно-проволочный. Тот, стало быть, и шумит беспощадно день-деньской.

– А Серебров этот ваш, он что, для завода другого места не нашёл кроме центра?

– Дык в этом и фокус! Видите, рядом дом стоит?

Действительно, впритык к заводу расположился большой красивый особняк красного кирпича.

– Энтот дом другие знаменитые купцы, братья Репины, построили для своей сестры Юлии. Вот к ней-то Григорий Нестерович как-то посватался. А та возьми и откажи! Ну, понятное дело, конфуз на весь город… Серебров – он же, как порох, и денег куры не клюют. В отместку выкупил рядом с домом барышни гостиницу, перестроил и открыл завод. Вот с тех пор и гремит, покоя от него обчеству нет…

– Но тут же рядом жилые дома! Неужто никто не жаловался? Та же барышня Репина?

– Да всё время жалуются! И в управу, и в губернию, и в суд. Штрафуют купца за шум бесперечь, а толку нет. Штрафы платит и знай себе громыхает дальше. Большие деньги на гвоздях делает, чего ж не откупиться? С тех пор Репины с Серебровыми как где-нить столкнутся, так сразу начинают друг друга по матери полоскать. Бывает, и до драки доходит, ежели выпивши…

Да!.. «Нашему ндраву не перечь». История вполне в духе пьес купеческого бытописателя Островского. А ведь целая эпоха сменилась! И купцы успели цивилизоваться. Уже вместо кафтанов носят пиджаки, и университетским образованием щеголяют, и меценатствуют вплоть до открытия картинных галерей, но большие деньги бьют в голову, как и полвека назад… Интересно, как повёл бы себя Ромео, если бы Джульетта ему отказала?

За разговорами доехали до «Столичных номеров», где я перед отъездом из Санкт-Петербурга по телеграфу забронировал номер. Гостиница на Александровской площади выглядела монументально. К изящному главному зданию слева, справа и сзади были пристроены ещё три корпуса. В итоге «Столичные номера» обрели форму правильного зеленовато-серого четырёхугольника, сильно смахивающего конфигурацией на средневековый феодальный замок.

Записав моё имя в гостевую книгу, конторщик кликнул слугу. Тот взял мои вещи и повёл на второй этаж, где располагался снятый полулюкс.

Что ж, номер не разочаровал. Оклеенная обоями в розочках большая комната с пристойной мебелью, ванной и ватерклозетом. Есть телефонный аппарат. (Очень понадобится!) Жить можно, и даже не без комфорта. Видал я гостиницы и похуже. Выглянув в широкое окно, отметил приятный вид: фасадом «Столичные номера» выходили на зеленеющий общественный садик, а невдалеке высился мощный собор – Александровский, как мне успели сообщить.

Разложив вещи и умывшись с дороги, я с папиросой в зубах устроился на удобном плюшевом диване. Вытянул ноги. Задумался.

Итак, сегодня, в середине июня 1914 года, я высадился в городе Царицыне Саратовской губернии. Кое-какими сведениями о нём меня перед поездкой снабдили. Город, конечно, интересный. Во многих отношениях незаурядный и в чём-то даже уникальный.

Его называют «русским Чикаго» – настолько бурно Царицын развивается, настолько быстро здесь растут заводы и фабрики. Но есть и другая особенность. Протянувшийся вдоль могучей Волги на двадцать вёрст, город стал крупным перевалочным пунктом. Через него безостановочно льются потоки самых разных товаров – от знаменитых царицынских арбузов до азербайджанской нефти. Счёт полученных и отправленных грузов идёт на сотни миллионов пудов.

Кстати, о нефти. Именно здесь, в северной части Царицына, расположилась штаб-квартира нефтяного синдиката предприимчивых шведов – братьев Нобель. В сущности, целая вотчина! Выстроили они собственный городок, в котором нефть получают, хранят, перегоняют, отправляют полученные керосин и мазут во все концы бескрайней империи…

Отдельная тема – Сарепта. Так называется немецкий посёлок, устроившийся к югу от Царицына, где река Сарпа впадает в Волгу. Полтораста лет назад Екатерина Вторая издала указ, приглашающий иностранцев осваивать необжитые земли Российской империи. Сюда, к Царицыну, приехали саксонские немцы, которые основали свою колонию. Благодаря знаменитому немецкому трудолюбию и предприимчивости Сарепта быстро разрослась в целый городок с изрядно развитой промышленностью. И пяти тысяч населения не наберётся, а поди ж ты – заготавливают лес, выделывают кожи, ткут полотно, варят известное на всё Поволжье пиво. Сарептские пряники конкурируют с тульскими. Но главное, конечно, – это знаменитая горчица. В своё время, отведав сарептской приправы, Александр Первый пришёл в восторг и распорядился прекратить закупки английской…

Царицын при формальном статусе уездного города насчитывает сто тридцать пять тысяч душ. Далеко не всякий губернский центр может похвастаться таким народонаселением. Тем сложнее моя задача. Иголку в стоге сена искать трудно, а если стог большой, то и вовсе тяжело. Но искать надо. И начать следовало с визитов к местным властям – не только из соображений политеса, но и в надежде, что визиты эти для предстоящих поисков окажутся полезными.

Через час была намечена моя встреча с царицынским городским головой. О ней я договорился, позвонив в канцелярию управы из Санкт-Петербурга. Дума располагалась совсем неподалёку, на Соборной площади, рядом с Успенским собором. Оставалось время, чтобы перекусить и немного прогуляться.

Посетив буфет на первом этаже (и найдя его вполне сносным), я съел салат, свиную котлету с картофельным гарниром и запил скромный обед чаем. На выходе поинтересовался у конторщика:

– А что, любезный, у вас тут в гостинице безопасно?

– В каком смысле изволите интересоваться?

– Завтра ко мне приедет помощник, а у него фотокамера. Аппарат дорогой. Можно ли оставлять в номере или лучше в камеру хранения сдать? У вас тут есть, я заметил.

– Это как вам угодно. А вообще у нас воровства в номерах отродясь не бывало. Репутацию, знаете ли, соблюдаем, – сообщил конторщик значительно.

Вот и славно. А то у меня среди вещей тоже есть кое-что, для посторонних глаз и уж тем более карманов не предназначенное.

На улице палило солнце, и лишь лёгкий ветер кое-как разгонял жару. Неторопливо идя к управе и помахивая папкой с бумагами, я думал, как там дела в столице. Оставил я дома беременную жену Лизу. Мы ждали первенца, и в этом смысле командировка в Царицын была совсем некстати. Конечно, рядом с Лизой были и тесть с тёщей, и мои родители, да и я надеялся вернуться до родов. Но всё же было как-то неспокойно.

Городская управа располагалась в приземистом двухэтажном Г-образном здании белого кирпича и делила его с городской же думой. Чиновник из канцелярии препроводил меня в приёмную головы. Спустя несколько минут я уже входил в просторный кабинет царицынского мэра, как сказали бы в Англии, или – на немецкий лад – бургомистра.

Мэр-бургомистр-голова Алексей Иосифович Остен-Сакен происходил из обрусевших остзейских немцев и носил гордый титул барона. Несмотря на дворянское звание, был он земским доктором и лечил людей в Саратове и Царицыне. Но вот несколько лет назад избрали его гласным[3] городской думы, а затем и руководителем города. И бывший врач кинулся в нескончаемый водоворот хозяйственных и бытовых проблем, которых не перечесть – хоть в Царицыне, хоть в Кинешме, хоть в Новочеркасске.

Встав из-за стола, Алексей Иосифович встретил меня энергичным рукопожатием. Благожелательно улыбнулся. Указал на стул и сел напротив. Был он невысок и крепок, кончики усов задорно торчали пиками, редеющие волосы зачёсывал назад, от чего высокий лоб казался ещё выше.

– В канцелярию звонили насчёт вас из редакции «Санкт-Петербургских ведомостей», – сказал он звучным баритоном. – Чем могу служить столичной прессе?

В голосе звучал искренний интерес, что и не удивительно – газеты уважают. В какой-то мере побаиваются. И втайне мечтают увидеть своё имя на газетной полосе – разумеется, по хорошему поводу.

Вместо ответа я достал из папки лист бумаги с грифом «Санкт-Петербургских ведомостей» и подал голове. Остен-Сакен прочитал вслух:

– «Многоуважаемый Алексей Иосифович! Предъявитель сего литератор и журналист Рязанцев Виктор Петрович направляется в Царицын Саратовской губернии для подготовки серии очерков на темы развития местной промышленности, торговли, городского хозяйства, культуры и повседневной жизни обывателей. Просим оказать господину Рязанцеву необходимую организационную поддержку и помощь в сборе материалов для будущих публикаций. С наилучшими пожеланиями, редактор Блинов…»

Отложив письмо, Остен-Сакен обласкал меня растроганным взглядом.

– Давно пора! – сказал с торжественной ноткой. – Царицын наш, Виктор Петрович, интересен и уникален. О нём писать и писать. Один трамвай чего стоит! Вот вы уже видели наш трамвай?

– Да, по пути в управу.

– А знаете ли вы, что Царицын – единственный уездный город во всей империи, в котором есть собственный трамвай?

– Впервые слышу.

– Вот то-то! Но это не всё.

Он стремительно достал из ящика стола объёмную книгу.

– Это путеводитель «Волга» за 1911 год, – пояснил он, открывая заложенную страницу. – Издан у вас в столице. Вот что пишут: «Царицын, недавно еще похожий на большую деревню, принял вид значительного города, его набережная укреплена и по своей солидности и виду одна из лучших на Волге». – Захлопнул книгу и победно посмотрел на меня. – Значительный город, каково? У нас сам Шаляпин гастролировал! Второе место в России держим по грузоперевозкам после Нижнего Новгорода! Недурно для уездного города, а? Дайте срок, мы ещё Саратов переплюнем!

С таким энтузиазмом – непременно… Судя по предоставленной справке, был Остен-Сакен человеком толковым, деятельным, рачительным и, что важно, в злоупотреблениях не замешанным. Стало быть, можно рассчитывать на его порядочность. И я этим намеревался воспользоваться.

– Так чем могу вам помочь в работе, Виктор Петрович? – продолжал голова. – Готов оказать всё возможное содействие. Обозначьте, какое именно… Если ку́рите, кури́те.

Гостеприимным жестом пододвинул пепельницу. Бьюсь об заклад, в этот миг в уме его проносились приятные картины. В высоких (а может, и в высших!) кабинетах читают очерки о достижениях «русского Чикаго» на Волге, опубликованные популярной газетой. И не просто читают, а одобрительно кивают головами. И не просто кивают, а берут талантливого градоначальника на особую заметку…

– Ваше содействие мне очень понадобится, – заверил я. – Но сначала прошу ознакомиться с моими полномочиями.

Голова удивился.

– Полномочия? Не совсем понял. – Он ещё раз пробежал глазами письмо редактора. – Какие полномочия могут быть у литератора, кроме редакционного задания?

Я достал из папки и подал Остен-Сакену ещё одну бумагу. На этот раз с грифом военного министерства.

Озадаченно сдвинув густые брови, Алексей Иосифович углубился в письмо.

– «Податель сего капитан военной контрразведки Рязанцев Виктор Петрович…» – прервавшись, недоумённо взглянул на меня. Я ответил кивком головы. – Гм!.. «…командирован в Царицын Саратовской губернии для проведения специальных действий и мероприятий негласного характера. Ввиду особой важности порученного задания должностным лицам города предлагается оказывать капитану Рязанцеву В.П. по его запросам всё необходимое содействие. Подпись: начальник особого делопроизводства при отделе генерал-квартирмейстера Генерального штаба министерства обороны генерал-майор Монкевиц…»

Закончив чтение, Остен-Сакен положил оба письма рядом. Усмехнулся. Разгладил усы.

– Получается, первое письмо липовое? – деловито осведомился он, закуривая длинную папиросу.

– Скажем так, это письмо для прикрытия моего приезда в город, – пояснил я. – Не могу же я нагрянуть и заняться своими делами с бухты-барахты. У обывателей сразу вопросы: кто, почему, зачем? А так – корреспондент столичной газеты готовит серию материалов, а для этого разъезжает, встречается, беседует…

– Да ясно, ясно, – отмахнулся Алексей Иосифович. – Очерков, значит, не будет…

Я лишь виновато развёл руками: мол, простите великодушно.

– А прибыли вы, должно быть, из-за Данилова? – сказал вдруг Остен-Сакен.

Я молча кивнул. Умён был градоначальник и соображал быстро. Да, я приехал из-за Данилова. Хотя и не только из-за него.

Тело майора Данилова нашли в одном из бесчисленных городских оврагов рядом с Волгой. Обнаружили его окрестные мальчишки, спозаранку собравшиеся на рыбалку.

Почти одновременно, однако в нескольких верстах (и тоже в овраге), нашли ещё один труп. Покойного опознали как Парфёна Сорокина, и был Парфён при жизни побирушкой. Сидел на папертях многочисленных царицынских соборов, ходил по дворам и просил подать Христа ради – тем и жил.

Царицын город немаленький, и случалось в нём всякое. Но два убийства подряд – это что-то из ряда вон. И хотя на первый взгляд преступления между собой были не связаны, связь между ними всё-таки существовала, хотя и не очевидная, практически никому не известная.

Майор Данилов был сотрудником контрразведки, моим коллегой и старым товарищем. Парфён Сорокин – его осведомителем. Считать одновременное убийство обоих простым совпадением моё начальство отказывалось, и в этом я был с ним полностью согласен. Не бывает таких совпадений. Да и убили одинаковым способом – ножом в сердце, ударом со спины. А учитывая характер долгосрочного задания, которое Данилов выполнял в Царицыне, я приблизительно догадывался о мотивах расправы. И от этого становилось ещё тревожнее.

Само собой, соображениями насчёт убийства я с Остен-Сакеном делиться не стал. Ни к чему. Сказал о другом:

– Как вы догадываетесь, Алексей Иосифович, задача мне поставлена секретная. (Голова даже замахал руками: мол, всё понимаю.) Я – человек государев и дело у меня соответствующее. Излишне говорить, что ни малейшей огласки оно не терпит. Представляюсь вам в истинном качестве лишь по необходимости и всецело полагаюсь на вашу порядочность…

– Это вы насчёт того, чтобы я не болтал лишнего? – перебил Остен-Сакен. – Обещаю, даже не думайте. – Потёр кончик носа. – Так чем я могу помочь? Вы же не просто так себя рассекретили.

– Для начала отдайте зарегистрировать в канцелярии письмо из редакции, – попросил я. – Пусть все знают, мол, в город прибыл столичный журналист из влиятельной газеты, чтобы воспеть Царицын. Так сказать, укрепим легенду прикрытия. Хорошо бы и вам между делом в том или ином обществе похвастаться, что, дескать, целые «Санкт-Петербургские ведомости» обратили на нас внимание. По городу такие вести быстро разойдутся.

– Это несложно. Дальше?

– Прошу с завтрашнего дня выделить мне для разъездов по городу и окрестностям экипаж. Лучше закрытый. Мотив простой: создать журналисту все условия для работы, лишь бы потом написал, как надо. Может, недели на две-три, а то и на три-четыре, – как пойдёт.

– Решим. Дальше?

– Завтра в первой половине дня прошу пригласить к себе полицмейстера, а во второй – командира Аварского пехотного полка, который у вас расквартирован. Предлог любой. На встречах буду я. Представите меня им как есть, а я уж переговорю с обоими по своим делам.

– Снова рассекретитесь?

– А куда деваться? Их помощь наверняка понадобится. Возьму слово, что не разгласят…

– С редактора газеты, который вам дал письмо, тоже взяли слово?

– Взяли, взяли. Хотя из патриотических соображений он не возражал. Знает, что не в бирюльки играем.

– Ну, и молодец! – подытожил Остен-Сакен. – А я так и вовсе лицо должностное.

– В дальнейшем могут возникнуть и другие просьбы, – предупредил я.

– Возникнут – не стесняйтесь…

С этими словами он вызвал секретаря и вручил ему редакционное письмо для регистрации. А заодно велел пригласить на десять часов завтрашнего утра полицмейстера Подшибякина и на два часа пополудни командира пехотного полка полковника Буймистрова.

На первом этаже «Столичных номеров» располагались магазины, ресторан и даже товарная биржа. Ну, биржа меня не интересовала, а в ресторан я вечером спустился, чтобы поужинать и обдумать дальнейшие действия.

Расторопный официант принёс мне соленья, расстегаи, осетрину с хреном и предупредил, что бифштекс надо будет обождать минут двадцать. А чтобы не скучалось, щедро украсил стол графинчиком с коньяком. Однако, несмотря на соблазнительные запахи и вид закусок, мысли мои от гастрономии были далеки.

Данилов проработал в Царицыне около восьми месяцев. Его задачей было негласно надзирать за строительством артиллерийского завода на северной окраине города. Подчеркну: негласно. Официальная охрана объекта, разумеется, существовала и работала. Но в её ведении находилось лишь поддержание порядка и недопуск на стройку посторонних. Главным она не занималась – не её компетенция.

Дело в том, что по сведениям нашей службы, к строительству завода проявляла большой интерес разведка Германии – вот главное. Данилов должен был обеспечить секретность и безопасность объекта в целом. С учётом масштабов стройки задача выглядела неподъёмной. Около трёх тысяч рабочих, почти пятьсот конторщиков, тридцать инженеров, – под неформальный присмотр надо было взять целую армию. А то, что в рядах этой армии затаились вражеские лазутчики, сомнений не вызывало.

В помощь Данилову в Царицын направили ещё одного нашего сотрудника – поручика Бабушкина. Оба они формально были прикомандированы к штабу Аварского пехотного полка, расквартированного в Царицыне, но при этом работали совершенно автономно. Тем не менее завтра, на встрече с командиром полка полковником Буймистровым, я рассчитывал получить кое-какие сведения касательно своего погибшего товарища. И, само собой, планировал встретиться с Бабушкиным.

Завтра же я ожидал приезда своего помощника. Рассудив, что одна голова хорошо, а вторая не помешает, Монкевиц распорядился придать мне в помощь прапорщика Афонина из оперативного подразделения. Я только обрадовался. Надёжный мужик Алексей Афонин отличался пудовыми кулаками, быстро соображал и умел фотографировать. Роль фотографа при столичном журналисте по нему прямо-таки плакала. И, ко всему, был превосходным шифровальщиком.

Неожиданно мои размышления были прерваны довольно-таки шумным образом.

Ресторан «Столичных номеров» наверняка пользовался в городе популярностью. Просторный зал был почти полон. Публика, судя по виду, собралась состоятельная. Хорошо одетые мужчины с приятными дамами (или без них) основательно ели и пили, чинно беседовали, слушали вполне приличный оркестр, состоявший из скрипки, виолончели и рояля. Время от времени на подиум выходила нестарая миловидная певица в платье с блёстками и бархатным голосом пела про любовь и разлуку. Что ещё надо человеку, желающему отдохнуть и приятно провести время?

Но, как выяснилось, кое-кому душевной обстановки было недостаточно.

За пару столиков от меня ужинали двое солидных мужчин (судя по сходной внешности, – братья), а вместе с ними дама в белом платье. Все трое о чём-то вполголоса беседовали, не забывая отдавать должное обильным закускам и напиткам, а также прислушиваясь к музыке. Подозвав официанта, один из мужчин вручил парню купюру и жестом показал на подиум. Официант метнулся к певице. Пошептавшись, женщина кивнула, что-то сказала музыкантам, и трио заиграло знаменитый романс «Белой акации гроздья душистые». Говорят, сам Николай Второй не мог слушать его без слёз.

Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролёт нас сводили с ума…

Певица исполняла песню хорошо, с душой и трепетом. Отставив рюмку, заказчик подпёр голову ладонью и слушал с полузакрытыми глазами. Время от времени он смахивал набежавшую слезу – должно быть, с белой акацией его связывали какие-то воспоминания. Второй мужчина сочувственным жестом положил ему руку на плечо. Дама в белом платье растроганно кивала.

Сад был умыт весь весенними ливнями.

В тёмных оврагах стояла вода.

Боже, какими мы были наивными!

Как же мы счастливы были тогда!

Неожиданно в переливы бархатного голоса врезался чей-то грубый бас.

– Кончай это декадентское нытьё наяривать! Давай чё-нить повеселее! «Ухарь-купец» давай! Плачу вдвое!

Встав из-за столика, кричал высокий бородатый мужчина в светло-сером костюме-тройке дорогого сукна, судя по голосу, уже основательно разогретый выпитым и съеденным. Ему поддакивал сидевший рядом человек помоложе, также одетый хорошо и недёшево.

Грубо прерванная певица замолчала. Вслед за ней умолк и оркестр. Публика тоже примолкла, с интересом (а кое-кто и с опаской) поглядывая на буяна. В наступившей тишине человек, заказавший «Белую акацию», поднялся и, бледный от гнева, неторопливо направился к столику обидчика. Следом за ним пошёл и предположительный брат.

– Саша! Вася! Я вас умоляю!.. – испуганно сказала им в спины дама в белом.

Обидчик и обиженный встретились лицом к лицу.

– Ты что же это, Григорий Нестерович, мою песню нарушил? – спросил обиженный, и голос его не предвещал ничего хорошего.

– А не нравятся мне твои душевные сопли-вопли, Александр Васильевич, – сказал бородач с ухмылкой. – Моей натуре чё-нить повеселее надобно! – И, повернувшись к музыкантам, гаркнул: – Ну, чего молчим? «Купца» давай! Втрое плачу́!

Оркестранты нерешительно переглянулись. Один даже нервно облизнулся. Певица пожала плечами.

– Попробуйте только! – пригрозил музыкантам любитель «Акации», не повышая голоса, но все услышали. – А ты, Григорий, не буйствуй, добром прошу. Сначала пусть мою песню сыграют, а потом уж твою, коли так приспичило.

Буян свинтил кукиш, блеснув при этом массивным алмазным перстнем на среднем пальце.

– А вот хрен тебе, Сашка! – заявил нагло. – Моя песня всегда первее будет!.. А коли хочешь свой сироп слушать, найми собственный оркестр и пусть наяривает до полного твоего посинения!

Он явно нарывался на скандал. Сидевший рядом мужчина помоложе засмеялся.

Терпение обиженного лопнуло. С невнятным возгласом он схватил обидчика за грудки. Сидевший рядом человек вскочил и тут же попал в руки второго брата. Назревала серьёзная потасовка.

– Ну вот, снова-здорово! Опять Репины с Серебровыми стенка на стенку! – сказал кто-то под ухом.

То был официант с подносом, на котором благоухал заказанный бифштекс.

– И часто у вас так? – спросил я, кивая в сторону поединщиков.

– Ни боже мой! – заверил официант. – Заведение у нас благопристойное, лучшее в городе. Но вот как Репины и Серебровы столкнутся в одном ресторане, так тут и содом с гоморрой. Это они после заседания биржевого комитета пришли поужинать, не иначе. У них, изволите ли видеть, старая вражда…

– Знаю, знаю, – перебил я, вспомнив рассказа словоохотливого извозчика насчёт неудачного сватовства и гвоздильного завода. – Так надо за полицией послать, они же друг другу морды набьют…

– Непременно набьют, это уж будьте благонадёжны. Опять же выпивши, разгорячившись… В первый раз, что ли? И полицию, небось, метрдотель уже вызвал. Только она в таких случаях не очень-то спешит. Миллионщики между собой бьются – ну как встревать? Себе дороже.

Между прочим, публика в ресторане на стычку никак не реагировала и разнимать драчунов не собиралась. То ли привыкли, то ли вслед за полицией не спешили вмешиваться в купеческую баталию. Вот тебе и цивилизация! Чистый Островский!..

Раздался глухой звук удара и треск разрываемой ткани. Дама в белом испуганно вскочила.

– Они же искалечат друг друга! – умоляюще закричала она, ломая руки. – Остановите их, господа!

Господа за столиками вмешиваться не спешили, ограничиваясь осуждающими репликами. Не было у них настроения лезть в чужую ссору. «Я ужинать пришёл, а не драку разнимать», – проворчал кто-то у меня за спиной. Один было поднялся, но тут же был решительно усажен своей дамой. «Без тебя разберутся», – прошипела она кавалеру ласково. Пара официантов нерешительно попытались разнять потасовщиков, апеллируя к Господу нашему Иисусу Христу и Божьей Матери, но без успеха, если не считать успехом удар по уху одному и в глаз другому.

Умоляющий взгляд дамы в белом остановился на мне. Я невольно расправил плечи. Но что я мог? То есть, конечно, мог, однако начинать посещение незнакомого города с участия в потасовке было бы неправильно. Или, наоборот, правильно?.. Молва о смелом журналисте, кинувшемся разнимать драку царицынских нотаблей[4], мигом разнесётся по городу и укрепит легенду. А глаза у дамы в белом были бирюзовые и такие красивые!..

Поклонник «Белой акации» пропустил удар в челюсть и болезненно вскрикнул. Пошатнулся. С криком «Саша! Саша!» – дама в белом простёрла руки и шагнула по направлению к месту битвы. Я вздохнул – выбора не было. Встав, деликатно придержал женщину за локоть.

– Присядьте, мадам, сейчас я всё улажу.

И решительно вклинился в драку.

Многих обманывает моя внешность: среднего роста, худощав. Правда, плечи широкие. Со стороны не угадаешь, что руки у меня весьма сильные, да и на остальные части туловища не жалуюсь. Многие годы посещал я столичный «Кружок любителей атлетики» доктора Краевского, и был у него любимым учеником. Добавлю, что в контрразведке натренировал я специальные приёмы боя, особенно японские, которые стали популярны в России после войны, – служба… В общем, аргументы для поединщиков у меня были.

Первым делом растолкал я в разные стороны Александра Васильевича с Григорием Нестеровичем, а потом и вторую пару. Громко сказал:

– Довольно, господа! Уймитесь! Имейте совесть! Вы в публичном месте и мешаете другим отдыхать! Если уж так припекло, выясняйте отношения на безлюдной территории!

Красноречие моё пропало даром. Бородатый Гришка, совершенно рассвирепев, схватил со стола бутылку и вознамерился огреть меня по голове. Ну, на войне, как на войне. Перехватив руку с бутылкой, я мигом вывернул её и ткнул согнувшегося буяна носом в блюдо с бужениной. Каюсь – жестоко ткнул. Не люблю, понимаете ли, когда мне пытаются проломить голову. А чтобы Григорий не дёргался, твёрдо придерживал свободной рукой затылок, схватив за густые тёмные волосы.

Купец Серебров (а это, конечно, был он) придушенно взвыл. Купец Репин (второй поединщик) обидно захохотал и даже закашлялся от смеха.

– Так его! – рявкнул, переводя дыхание.

Сотоварищ Сереброва кинулся на выручку. Напрасно. Отняв руку от темноволосого затылка, я несильно ударил его в горло. Даже не то, что ударил – чиркнул ребром ладони, как учил сэнсей[5] на тренировках. Но этого оказалось достаточно, чтобы тот сел на пол, хватаясь за кадык и трагически пуча глаза.

– Отпусти, паскуда! – прохрипел Григорий.

– Охотно! – хладнокровно сказал я, ослабляя хватку. – Но при условии, что вы успокоитесь и не будете распускать руки и язык. Здесь дамы.

С этими словами я его отпустил. Выпрямившись, Серебров люто огляделся вокруг. Со щёк и бороды свисали прилипшие куски жирной буженины. Грянул общий смех – публика от души веселилась, наблюдая знатного купца в столь непрезентабельном виде.

При звуках смеха лицо Сереброва перекосилось, и я понял, что миллионщик совершенно озверел. Ну, так и есть. Схватив со стола нож, купец с нечленораздельным воем кинулся на меня. Кто-то истерически вскрикнул. Репин инстинктивно отпрянул.

Вот тут я окончательно рассердился. Можно было бы вышибить из Гришки дух, нашлись бы у меня для этого два-три приёма, тем более что драться тот не умел – брал силой и нахрапом. Но калечить или, тем более, убивать дурака я не собирался. Поэтому я просто увернулся от занесённого ножа и крепко сжатым кулаком ударил в солнечное сплетение.

Подавившись криком, Серебров скорчился. Рухнул на колени. Завалился на бок и стих, суча ногами. Боже, какой идиот! Хуже того – дикарь. Островский до такой сцены не додумался бы. А если бы я не прошёл специальную тренировку? Мог бы и зарезать, скотина!

Дама в белом послала мне воздушный поцелуй и крикнула:

– Браво!

К моему смущению, публика разразилась аплодисментами. До чего же, видно, Серебров достал окружающих своими необузданными выходками. Наверняка боялись связываться с богатеем, и тот от безнаказанности осатанел.

Тут наконец-то в зале появились городовые, вызванные метрдотелем. Бьюсь об заклад: убедившись, что часть работы я за них уже сделал, все трое вздохнули с нескрываемым облегчением.

Когда протокол был составлен, пришедшего в себя Сереброва увели в экипаж. Очухавшийся купец оглядывался и дарил мне яростные взгляды. Подошёл Репин.

– Эк вы его отделали! – сказал одобрительно. Пожал руку. – Теперь будет знать, как себя вести в приличном месте.

– Надеюсь, – сказал я коротко. – Должен же был кто-то привести его в чувство.

– Да я бы и сам привёл, но годы уже не те. В молодости-то подрался, подрался… А Гришка всегда был здоровый, как бык! – Купец наклонил голову. – Репин Александр Васильевич, купец первой гильдии, из местных! А это – брат мой Василий Васильевич. (Не ошибся я, стало быть.) А это сестра наша Юлия Васильевна!

Дама в белом протянула изящную руку в ажурной перчатке.

– Вы храбрец! – сказала она чарующим сопрано. – Мы вам, право, обязаны.

– Рязанцев Виктор Петрович, – представился я в свою очередь, поцеловав тёплую, пряно пахнущую духами руку. – Литератор и журналист. По заказу «Санкт-Петербургских ведомостей» буду готовить очерки о Царицыне. Специально приехал сегодня в ваш город.

– Да ну? – вскричал Репин. – Чертовски интересно! А знаете что? Завтра ждём вас на ужин. Вот мой адрес. – Извлёк из нагрудного кармана и вручил мне визитку. – Тут, кстати, недалеко, на Пушкинской. Должен же я отблагодарить вас за помощь и отвагу!

– Помилуйте, Александр Васильевич, вы мне ничего не должны…

Юлия Васильевна одарила меня ласковой улыбкой.

– Брат неточно выразился, – сказала она. – Разумеется, никто никому не должен. Мы просто хотим познакомиться поближе. Возможно, будем чем-то полезны в вашей будущей работе. Ждём к семи!

– Заодно объясним, из-за чего сыр-бор возник, – добавил Василий. – А то вы, небось, решили, что в провинции народ совсем дикий, из-за песни побоище устроили. А тут, Виктор Петрович, всё не так просто!

Да знал я уже, знал, из-за чего побоище возникло. Но промолчал. Ограничился полупоклоном.

Репины ушли.

Вернувшись к своему столику, я нашёл бифштекс совершенно остывшим. Впрочем, есть уже расхотелось. Я подозвал официанта.

– Принеси счёт, любезный.

– Никакого счёта! – внушительно сказал подошедший метрдотель. – Сегодняшний ужин за счёт заведения. В знак уважения и признательности за ликвидацию скандала!

Ну, что ж, будем считать – сэкономил командировочные…

Спать я лёг пораньше и думал, что Сереброва, сватавшегося к Юлии Репиной, понять можно – девушка очаровательна. Лицо с тонкими, правильными чертами и большие глаза цвета бирюзы. Однако на чистый лоб уже легли первые морщинки, а уголки рта грустно опустились вниз, что говорило о пережитых невзгодах. Возможно, эта красивая молодая женщина успела столкнуться с потерями и разочарованиями.

Как там сейчас Лиза?.. Беременность она переносила хорошо, а всё же сердце моё было не на месте. Днём из гостиницы я телеграфировал, что добрался, что всё нормально, что люблю и скучаю. В ответ получил телеграфный отчёт о самочувствии, настроении, ожидании скорейшего возвращения. Хорошо бы, конечно…

Завтрашний день обещал стать насыщенным. Встречи с полицмейстером и командиром полка, сообщение Монкевицу о первых шагах в Царицыне, приезд Алексея Афонина, ужин у Репиных… Наверняка случится что-то ещё. И некогда будет скучать. Хотя когда в служебных разъездах бывало скучно?

Засыпая, думал о Данилове. Андрей был опытным офицером, сполна хлебнувшим трудных ситуаций и опасных передряг. Как же могло получиться, что он не заметил у себя за спиной убийцу? Почему потерял осторожность? Что с ним происходило в последний вечер? Это и многое другое предстояло выяснить в Царицыне.

«Русский Чикаго», как и его американский тёзка, таил множество криминальных загадок. И не только криминальных – иначе я здесь не появился бы. Хотя, по практике, криминал и разведка порой ходят совсем рядом, рука об руку…

Царицынский полицмейстер Николай Трифонович Подшибякин производил впечатление человека энергичного и неглупого. Мне рассказали, что в начальники он выбился из полицейских дознавателей (считай, бывший сыщик), преступный мир города знал досконально и ситуацию в Царицыне контролировал неплохо. Массивный, высокий, крупнолицый, косая сажень в плечах – ни дать ни взять, шериф «русского Чикаго».

Познакомив нас, Остен-Сакен предложил для беседы свою комнату отдыха, примыкавшую к кабинету. Там и сели, после чего я представился и показал письмо Монкевица. Нельзя сказать, что полицмейстер уж так сильно удивился. Как и голова, он тут же связал мой приезд с убийством Данилова.

– Понятное дело, – сказал он, покусывая длинный ус. – Не кого-нибудь упокоили – старшего офицера, государева человека. Самое дело для контрразведки: кто да что, да почему… – Вздохнул. – Только зря вы приехали, Виктор Петрович. Это не по вашей части. Тут в чистом виде уголовщина.

– Вы так думаете?

– Конечно. Убийство есть, а крамолы нет. Разбираемся.

Уверенность полицмейстера производила впечатление, однако меня не убеждала.

– Прошу обосновать, – сказал я коротко.

– Можно и обосновать. Убили майора Данилова, царство небесное, явно с целью ограбления. В карманах пусто. Ни бумажника, ни часов, ни даже носового платка. Одет был чисто, прилично, а это, считайте, для душегуба прямая наводка – можно поживиться. Покойник был телом крепок, сам карманы не вывернул бы. Что остаётся? Подкрался убивец сзади и ножом в спину. А тело спихнул в ближайший овраг, чтобы глаза не мозолило. Вот и вся песня, – заключил он. – Ничего антигосударственного. И поважнее людей убивают.

Замолчал, выжидательно глядя на меня. Логика в словах Подшибякина, подкреплённая большим полицейским опытом, была. Однако согласиться с ним я не мог.

– Если рассматривать убийство Данилова само по себе, то ваша версия насчёт грабежа вполне правдоподобна, – сказал я. – Но тут не всё так просто. Имя побирушки Парфёна Сорокина вам что-нибудь говорит?

Подшибякин прищурился.

– Говорит, отчего же, – обронил он. – Был убит практически одновременно с Даниловым, и найден вскорости же… А откуда вы знаете?

– Сообщили, – ответил коротко.

Ну, знал-то я из донесения поручика Бабушкина, отбитого Монкевицу после двойного убийства по горячим следам. Предстояло раскрыть полицмейстеру кое-какие детали, которые в обычной ситуации знать ему не полагалось. Но теперь деваться было некуда.

– Не вижу связи между Сорокиным и Даниловым, – сказал Подшибякин хмуро. – Где офицер и где побирушка? По времени совпало, так мало ли что бывает…

– Ой ли? Как я понимаю, для уездного города убийство – событие нечастое, а двойное убийство и вовсе из ряда вон, верно? – Подшибякин кивнул. – Стало быть, считать его делом случая было бы неправильно. Это, во-первых. А во-вторых, связь между Сорокиным и Даниловым есть… была.

– Это какая же? – изумился полицмейстер.

– Данилов, как и я, был офицером контрразведки, – сообщил я с глубоким вздохом. – В Царицыне он выполнял специальное долгосрочное задание, о котором говорить мы не будем. Я и его службу не упоминал бы, но, не зная подоплёки, дело не раскрыть.

Полицмейстер уставился на меня в полном недоумении.

– Удивили, однако, – произнёс после паузы. – И тут контрразведка…

– Так точно! А Сорокин был его осведомителем. Прикажете считать одновременное убийство секретного офицера вместе с помощником простым совпадением? Да ещё одинаковым способом?

Вопрос был риторический. Подшибякин сильно потёр лоб.

– Сдаётся мне, у вас есть свои соображения по этому делу, – проворчал он. – Так поделитесь, вместе будем думать.

– Есть, есть… Мотив ограбления, думаю, можно забыть. Карманы у Данилова очистили для отвода глаз. Картина представляется иной. Сорокин выяснил что-то важное и назначил встречу. Данилов на эту встречу пошёл. Но некто неизвестный настолько опасался сведений Сорокина, что встречу не допустил. Осведомителя убрали, а следом и Данилова.

– А его-то зачем? – перебил полицмейстер, слушавший с большим интересом. – Достаточно было прихлопнуть одного Парфёна. Унёс бы сведения на тот свет, и точка.

Я покачал головой.

– Данилов, лишившись осведомителя, легко догадался бы о мотиве преступления и начал свой сыск – не столько из-за убийства Сорокина, сколько ради выяснения, что за сведения тот не успел передать. А сведения наверняка были важные, коли из-за них убили человека! В общем, Данилов для злоумышленника мог стать очень опасен.

– А сведения эти, надо полагать, по вашей части, по шпионской, – остро сказал Подшибякин, с хитринкой, взглянув из-под густых бровей.

– Разумеется. Иные Данилова не интересовали.

– И выходит, что с помощью этих сведений майор какого-то шпиона мог вывести на чистую воду. Ну, или шпионов.

– Полагаю, что да.

– Не сходится, Виктор Петрович! – заключил Подшибякин задумчиво, откидываясь на спинку стула.

Я насторожился.

– Что не сходится, Николай Трифонович?

– Да ведь оба убийства чисто уголовные! Не пуля, не яд – нож в спину! Да и нож не простой. Судя по ранам, клинок длинный, прямой, чуть ли не насквозь пробил покойников. Не могу я представить шпиона, который с таким ножом разгуливает по городу. И пуще того, умеет этак бить. Он же по другой части! У него работа тонкая, умственная.

Я с трудом удержался от смеха.

– В точку, Николай Трифонович, – сказал я, стараясь говорить серьёзно. – Сами шпионы ножами работают редко. Но что мешает тому же шпиону нанять уголовника и за хорошие деньги заказать убийство опасного человека?

– Возможная версия, – согласился полицмейстер. – Но для этого надо, чтобы у шпиона были с преступниками надёжные связи. К ним ведь просто так, с улицы, не зайдёшь. Замкнутая, знаете ли, корпорация, похлеще британского джентльменского клуба. Нужно время и целенаправленные усилия. Стало быть, шпион либо местный, либо долго здесь прожил…

– …либо завербовал местного человека, у которого такие связи есть, – закончил я. – Возможны все три варианта. И в любом случае мы должны найти убийцу. А потом как следует с ним поработать, чтобы назвал заказчика.

Я замолчал, пытливо глядя на Подшибякина. Как ни крути, искать убийцу предстояло именно ему. А Подшибякин между тем поднялся, неторопливо прошёлся по комнате и полез в карман за портсигаром. Я терпеливо ждал.

– Вообще-то, есть у меня кое-какие мысли, – сказал наконец полицмейстер.

– Слушаю с чудовищным интересом!

Полицмейстер пыхнул папиросой и посмотрел чуть лукаво.

– У меня, Виктор Петрович, на весь город и семидесяти полицейских не наберётся, – сказал неожиданно. – Есть, правда, ещё дознаватели, есть канцелярские чиновники, но и тех шиш да маленько. На всё про всё меньше ста человек. Есть, конечно, ещё филёры, но то разговор отдельный… А порядок – неплохой, заметим, – я исправно поддерживаю и преступления раскрываю. Как, по-вашему, это удаётся?

Я лишь пожал плечами, хотя догадывался.

– Осведомители! – многозначительно изрёк полицмейстер. – У меня в каждой шайке, в каждой «малине» свои человечки. Само собой, в трактирах и банях – там, знаете ли, много чего можно услышать. Стучат исправно, и я их привечаю. Кому денег дам, кому послабление за дела неправедные или помогу в чём. Считайте, вольнонаёмные сотрудники! – Довольно хохотнул. – И вот рассказывали мне, что есть у нас в Царицыне любопытный субъект…

Как и в каждом крупном городе, территорию Царицына делили между собой банды. Были тут «бутырские», «сенные», «яндовища», «балаганы». Михаил Рыбаков по кличке Мишка Рыбак был из «таганов», верховодивших между рекой Царицей и улицей Ростовской.

В банде своей Мишка работал наособицу. Воровать, грабить, мошенничать – это всё не про него. Был Рыбак убивцем и убивал виртуозно. Родом из крестьян, проживал он в деревне Липовка Царицынского уезда и слыл знаменитым на всю Липовскую волость забойщиком свиней. Любого хряка мог завалить с одного удара, сунув нож под лопатку в самое сердце. Дело хорошее – всегда и сыт, и пьян, и нос в табаке. Но чего-то вольной душе не хватало.

Заскучав в своей Липовке, Мишка однажды рванул в Царицын. А почему нет? Семьёй не обзавёлся, никто за ноги не держал. А поскольку работать не любил и никакого дела не знал, быстро прибился к «таганам». Пахан, оценив мастерское владение ножом, назначил Рыбака главным по «мокрым» делам. Время от времени требовалось убирать недругов или опасных свидетелей, а то и хозяев толстых бумажников. Трупы при этом «потрошили» другие «таганцы» – Мишка своё мастерство на такие мелочи не разменивал. А долю свою и без того имел. Подкрадывался незаметно, бил стремительно и только в сердце, исчезал молнией. И был неуловим.

– Про Мишку этого я вспомнил, когда мне докладывали результаты вскрытия Данилова и Сорокина, – говорил Подшибякин, закуривая новую папиросу. – Судя по характеру нанесённых ран, оружие в обоих случаях явно одно и то же, и сила удара сопоставимая. Человека убить ножом, знаете ли, только в полицейских романах пустяк. В жизни для этого нужен хороший навык, набитая рука нужна – опять же сильная. Рыбак подходит по всем статьям.

Замолчав, вздохнул.

– А известно, где этот персонаж обитает? – задал я очевидный вопрос.

– Известно, отчего же, – ответил полицмейстер без энтузиазма. – Я, как о нём вспомнил, так сразу уточнил – на всякий случай. Живёт в доме Кругликова на улице Заовражной, комнату снимает. Это сразу за Царицей… А толку?

– То есть как это? Что мешает задержать?

– Ничего не мешает.

– Задержать и тряхнуть как следует!

Полицмейстер скривился.

– На основании чего задержать, я уж не говорю – тряхнуть? Далеки вы от наших дел, Виктор Петрович, уж не взыщите. Формально он чист. За руку его не ловили, обвинений никаких не предъявляли. – Помолчав, Подшибякин добавил с оттенком насмешки. – Ну, конечно, если плюнуть на закон, арестовать просто так и зажать в тиски мужское достоинство… Вы это предлагаете?

Я не обиделся. В моей работе обидчивость вообще противопоказана. А вот располагать к себе людей необходимо. Поэтому я обаятельно улыбнулся и сказал:

– Каюсь, Николай Трифонович, служу по другому ведомству, сморозил по неопытности. Но вот скажите… – Я выдержал интригующую паузу. – Предположим, взяли вы Рыбака с поличным, прямо на месте преступления с ножом в руке. Что тогда? Можем мы с ним, оттолкнувшись от задержания, поработать по интересующему нас делу? Плотно поработать?

Подшибякин потёр большие ладони. Хищно оскалился.

– Да об этом только мечтать! Расколол бы до селезёнки с печенью. Для такого случая и тиски нашлись бы… Да шучу, шучу! – добавил он быстро, заметив, что я нахмурился. – Он у меня и без тисков заговорил бы, душегуб. Но как?..

Я многозначительно поднял указательный палец.

– Есть у меня одна идея, может, и завиральная. Я вам сейчас её изложу, а вы уж оцените как специалист. И если годится, то давайте сразу и диспозицию сочиним…

Внимательно слушая меня, Подшибякин задумчиво хмурил брови, и я не мог понять, что он думает по поводу моего предложения. А когда закончил, полицмейстер энергично раздавил папиросу в пепельнице и протянул руку.

– Очень интересно, – оценил он. – Риск, понятное дело, есть, но разумный. И в принципе реально. Давайте-ка поедем ко мне и планчик прикинем – так сказать, в деталях. Кто, что, где… А я бы, с вашего позволения, пригласил своего дознавателя Соколова. Гроссмейстерская голова, будет полезен.

Особняк купца Репина располагался на улице Пушкинской – в самом центре города. Сидя с братьями и сестрой за столом в просторном обеденном зале, я с любопытством оглядывался. Богатство дома ощущалось во всём – в солидной тяжеловесной мебели тёмного дерева, в изысканном паркете, в картинах на стенах, обрамлённых золочёными багетами, в тонком фарфоре посуды.

Стол был хорош, хозяева гостеприимны, а их сестра в тёмно-синем платье с кружевной отделкой очаровательна. Лебединую шею обнимала нитка жемчуга, тонкое запястье правой руки было схвачено жемчужным же браслетом, на левом безымянном пальце мерцал изумрудный перстень, гармонировавший с большими бирюзовыми глазами Юлии. Вот только были те глаза невеселы, да и выглядела она осунувшейся.

Для полноты картины следует упомянуть, что, кроме братьев и сестры, за столом присутствовала престарелая тётушка Мария Прокофьевна. Впрочем, в разговоре она почти не участвовала (хотя в поглощении блюд с неожиданным для её возраста аппетитом очень даже участвовала) и периодически задрёмывала. Идеальная дуэнья[6].

На белоснежной скатерти теснились многочисленные закуски из мяса, птицы, рыбы, овощей. Про ви́на, водки, коньяки и наливки я уже молчу. Всего через полчаса я пожалел, что человеческий желудок не безграничен, а ещё через полчаса со страхом вспомнил, что впереди горячее и десерт.

Хозяева сочли необходимым рассказать о подоплёке происшествия в ресторане. Историю появления гвоздильного завода в центре Царицына я уже знал, однако пришлось выслушать снова с самым сочувственным видом.

– Хоть взрывай этот завод! – закончил со вздохом Репин-старший, цепляя вилкой кусок осетрины. – Юлия Васильевна, почитайте, у себя в доме и не живёт. Какая может быть жизнь, когда под ухом такой шум? Вот, приютил у себя. – Похлопал сестру по руке. – И не та беда, что приютил, чай, не объест, а до́ма жаль. С любовью строили, только вышел чистый убыток. – Сестра нахмурилась. – Думали, Юлия Васильевна мужа со временем туда приведёт, семейно обоснуются… – Хозяин усмехнулся. – Вот с тех пор мы с братцами Серебровыми и на ножах, особенно с Гришкой, старшим.

– Да-а… – протянул я участливо. – И что же, нет на них управы?

Махнув рукой, Репин налил нам с братом и себе шустовского, а сестре и тётушке «Шпетбургундера».

– Вроде есть, а вроде и нет… Штука в том, Виктор Петрович, что равновеликие мы. Капиталы, влияние, общественный вес – всё ноздря в ноздрю. Опять же, благотворим соразмерно и много. Насчёт завода правота наша, но и Серебровых в городе обидеть не хотят. Вот суды и выносят решения в нашу пользу, однако смотрят сквозь пальцы, что Гришка их не исполняет. Штрафы, конечно, платит, да что ему штрафы! Хоть государю-императору жалуйся. Другого давно в кутузку упекли бы…

– Власти, к тому же, завод этот трогать остерегаются, – добавил Репин-младший. – Город строится, растёт, как на дрожжах, гвозди на вес золота!

– А вы ещё один такой же поставьте, – посоветовал я. – И дело прибыльное, и Григорию нос утрёте.

Александр Васильевич одолел рюмку одним глотком. Усмехнулся.

– А что, мысль! – оценил, вытирая губы салфеткой. – Слышь, Василий? Надо подумать. Учиним Гришке конкуренцию, а?

Василий Васильевич вдруг захохотал.

– Эк вы его давеча мордой в буженину ткнули-то! – сказал сквозь смех. – Теперь Серебров позору в городе не оберётся!

– Поделом ему, – холодно заметила девушка, сжав кулачок.

Ну, как девушка… Незамужний статус – да, но лет ей было уже под тридцать. А то и больше. Похоже, следила за собой (средства позволяли) и вполне могла выглядеть моложе настоящего возраста. Удивительно, что не замужем. Между прочим, с характером. Вон как глаза-то сузились, когда о Гришке-обидчике заговорила.

Беседа свернула на меня.

– Какие планы в нашем городе? – осведомился Репин-старший благодушно.

– Буду писать очерки о Царицыне, – сообщил я, отодвигая пустую тарелку и жестом показывая служанке, что вторую порцию жаркого из свинины с грибами в соусе бешамель не осилю, хоть пристрели. – Проедусь по вашим заводам, коммерческим фирмам, ресторанам, театрам. Присмотрюсь к архитектуре, быту, нравам. Само собой буду встречаться и беседовать с людьми. Собирать материал, одним словом… Думаю, с месяц тут у вас поживу.

Братья переглянулись.

– В части коммерческих фирм можем оказать консультацию, – сказал старший, значительно кашлянув.

– Не премину обратиться, – заверил я с благодарным наклоном головы. – Впрочем, в канцелярии градоначальника уже составляют список наиболее интересных и важных для посещения объектов.

Ездить по объектам я, конечно, собирался. Этого требовала журналистская легенда. Но, главное, этого требовало моё задание.

Оставив Юлию, перешли в курительную комнату. Репины зажгли сигары, я ограничился папиросой. Кроме кресел и столика, комнату украшала просторная кушетка, на которую так и тянуло прилечь после мучительно-роскошного ужина.

– А где это вы так ловко драться научились? – спросил уже малость захмелевший Александр Васильевич, развалясь в кресле и пуская клубы ароматного дыма. – Гришка тот ещё бугай, его одолеть тяжело.

Я рассказал о многолетних занятиях в атлетическом и борцовском кружках.

– Молодцом! – оценил старший. Привстав, по-свойски хлопнул меня по плечу. – Люблю боевых! Эх, Василий, нам бы такого шурина, а? Так бы и окрутил их с Юлей! Да вижу по кольцу – женаты вы уже.

– Женат, женат… Но отчего ж именно я? Простите, не поверю, что у Юлии Васильевны нет поклонников. Такая видная барышня из хорошей семьи и, надо полагать, приданым не обижена.

Братья переглянулись.

– Всё так, Виктор Петрович, – проворчал Репин-старший. – И семья хорошая, и приданым не обижена, и собой краса писаная. А вот не везёт ей в жизни, хоть убей.

– Что ж так? Впрочем, с моей стороны было бы неделикатно вторгаться в семейные темы.

– Пустое! Весь город знает. Не мы, так другие расскажут… – Александр Васильевич взял со стола графинчик и разлил коньяк. – Был у Юлии жених, поручик-пехотинец. Уже и свадьбу готовили, да грянула русско-японская. Ушёл он туда со своим полком и не вернулся. Многие тогда не вернулись, и он тоже, упокой господи храбрую душу! – Пригорюнившись, перекрестился и хлебнул из хрустальной рюмки. – Уж как Юлия Васильевна убивалась, не передать. Боялись мы, что руки на себя наложит. Но ничего, со временем успокоилась. Только стала как ледяная – на мужчин с тех пор смотреть не может. Кто к ней только ни сватался, и всем от ворот поворот. Гришке Сереброву тоже…

Я с интересом слушал историю Юлии, и становились понятны ранние морщинки на лбу, грустно опущенные уголки губ, выражение печали в глазах.

– Лет уже чуть ли не десять прошло, и стала сестрица оттаивать, – продолжал Репин. – Жизнь, известное дело, своё берёт! На балу полгода назад познакомилась с достойным человеком, заинтересовалась, а там и влюбилась. Мы со своей стороны его тоже приветили – в гости стали приглашать. На природу едем, в загородный дом или там в театр – опять же с собой зовём. А они, стало быть, у нас на глазах милуются. Человек не бедный, родители почтенные, имение своё. Да бог с ним, с имением! Что ж мы, сестру без куска хлеба оставим? – Василий энергично кивнул. – Уже и помолвились… Да вот не судьба.

Мучительно закряхтел. Кулаком, по-простому, вытер нежданную слезу. Я деликатно отвёл глаза.

– Убили жениха-то нашего, – продолжил Василий вместо брата. – Ночью шёл по улице, и сволочь какая-то сунула нож в спину. Как, что, почему – непонятно. Только нет больше человека. И снова Юля наша одна…

Я чуть не подскочил.

– Беда-то какая! – произнёс медленно, внутренне подобравшись. – А знаете, что-то в этом роде мне рассказал коридорный в гостинице. Я его спросил, спокойно ли тут у вас в Царицыне. Тот ответил, что, мол, вообще спокойно, да вот недавно человека на улице ночью зарезали. Офицера какого-то. И даже фамилию назвал, только не припомню…

– Данилов была его фамилия, – сказал Репин-старший мрачно. – Андрей Евгеньевич. Офицер, да, в майорском звании.

– За сестру боимся, – добавил Василий. – Так-то, по видимости, держится, и не плачет почти. А в душе небось одни головёшки. Всегда была такая романтическая натура – и стихи любила, и на рояле играла. А теперь как отрезало. Ведь уже второго жениха похоронила. Что за напасть такая? За что ей?..

– А женское сердце, что ни говори – оно вещее, – добавил Репин-старший. – Незадолго до убийства пригорюнилась вдруг, да так и ходила недели две. А накануне даже обронила, что не судьба ей быть с Даниловым. Мы уж и так, и этак – успокойся, мол, с чего такие мысли? Молчит. Гордая она у нас, вся в мать…

Я только вздохнул. Так, значит, Данилов был женихом Юлии? Неожиданный нюанс. Имеет ли он какое-то отношение к моему расследованию – вот вопрос.

В курительную комнату заглянула Юлия и позвала пить чай. Мы вернулись за стол. Был торт с шоколадной шапкой, цукатами и прочими кандибоберами, было всевозможное варенье, были фрукты, конфеты, мороженое и ещё что-то было – сдобное, вкусное, благоухающее. Тётушка Мария Прокофьевна даже встрепенулась. Глаза разбегались, челюсти устали жевать, желудок просил пощады. А Юлия с усталой улыбкой всё потчевала, потчевала…

Прощались тепло. Репины просили заезжать попросту, без затей. Пожимая руку, старший брат вдруг сказал негромко:

– А давайте-ка, Виктор Петрович, я к вам своего человечка приставлю, пока вы здесь, в городе.

– Что за человечек? – спросил я с удивлением.

– Человечек хороший, надёжный, зовут Прошка. Ну, как Прошка… Весит шесть пудов, а бьёт на все десять.

– Помилуйте, да зачем?

– За надом! Вы думаете, Гришка Серебров забудет, как вы его перед публикой опозорили? Над ним сейчас весь город хихикает! А ну как захочет сквитаться?

Я хмыкнул.

– Ну, пусть на дуэль вызовет.

– Дуэль… Да он такого слова не знает! А послать пару-тройку своих оглоедов поздоровее, чтобы вам бока в тёмном переулке намяли – это запросто. Уж такой человек. И что вы после этого о Царицыне сочините?

Я с благодарностью отклонил предложение, заверив, что защитить себя вполне могу и сам. Забота Репина-старшего тронула, однако передвигаться по городу в сопровождении шестипудового Прошки не улыбалось. Лишние глаза и уши в моём деле ни к чему.

Покинув особняк Репина, я окунулся в темноту южного вечера, пронизанную мягким теплом и неповторимым ароматом свежей зелени скверов и цветников. Центр Царицына был приятный. Правда, за его освещёнными пределами начинались районы убогих домов и домишек, несчётных оврагов и грязных улочек, бедности и уголовщины. По крайней мере, так мне рассказывали. Да и Остен-Сакен честно говорил, что состояние царицынских окраин оставляет желать много лучшего. На благоустройство и развитие городской территории вечно нет денег.

От Репина до моей гостиницы было недалеко, с версту. Шагая неторопливо, я вспоминал сегодняшний разговор с помощником покойного Данилова поручиком Бабушкиным. Невразумительный вышел разговор, а в чём-то и странный.

Познакомившись у Остен-Сакена с командиром Аварского пехотного полка полковником Буймистровым, проехал я с ним в расположение части. Полк занимал большую огороженную территорию недалеко от центра города, на стыке улиц Воронежской и Нижегородской. Кабинет Данилова с Бабушкиным располагался на втором этаже двухэтажного штабного корпуса. Штабные с интересом и удивлением косились на человека в штатском – меня, то есть, который в сопровождении начальника шёл по служебным коридорам. Выяснилось, что о деятельности прикомандированных к нему офицеров Буймистров почти ничего не знал, но это и понятно – майор и поручик были подотчётны лишь управлению Монкевица. Подробности работы я рассчитывал узнать у Бабушкина.

Уж не знаю, как у них складывалась общая служба, но только внешностью они были полной противоположностью друг другу. Данилов напоминал Печорина, каким его описал в «Герое нашего времени» Лермонтов. Лет тридцати с небольшим, среднего роста, стройный, крепкий, был Андрей черноус и чернобров. Фигура отличалась изяществом, лицо – тонкими аристократическими чертами. От пристального взгляда полуприщуренных карих глаз женщины млели. На свою беду, не устояла и несчастная Юлия Репина…

Что касается Бабушкина, то был он коренаст и приземист, а лицом прост, стрижен коротко. Нос картошкой, скулы широкие, глаза под густыми бровями маленькие и глубоко посаженные. Словом, не Аполлон. Да и бог с ним – в нашем деле внешность чем зауряднее, тем лучше.

Для начала я предъявил Бабушкину свои полномочия. Вообще-то были мы вприглядку знакомы – иногда сталкивались на оперативных совещаниях и в служебных кулуарах. Но формальность есть формальность. Пока Бабушкин изучал письмо Монкевица, я огляделся. Комната как комната – небольшая. Два рабочих стола, стулья, несгораемый шкаф для хранения документов. Телефонный аппарат с длинным шнуром. Для городской квартиры – роскошь, а для служебных надобностей контрразведчика – незаменимый инструмент.

Начались вопросы-ответы о работе Данилова. Какие меры предпринимал для обеспечения безопасности вверенного объекта – артиллерийского завода? Часто ли бывал на стройке? С кем поддерживал отношения? И так далее, и тому подобное. Бабушкин отвечал скупо, глядя в сторону. Похоже, чего-то не договаривал. При внешнем спокойствии чувствовалась в нём внутренняя напряжённость. Ощущение было такое, что говорить он не хочет. Не то чтобы именно со мной, а вообще на эту тему. Через четверть часа невнятной беседы я уже был готов спросить в лоб – в чём причина его сдержанности? Однако не стал – не хотелось с ходу обострять отношения. Да и пора было ехать на вокзал, чтобы встретить Алёшу Афонина.

– Ну, вот что, Павел – извините, отчество запамятовал…

– Просто Павел, господин капитан.

– Просто Виктор Петрович. Напишите мне подробно о работе вашей и Данилова за восемь месяцев пребывания в Царицыне. Отдельно – список осведомителей. Охарактеризуйте каждого. При каких обстоятельствах завербован, что собой представляет, насколько полезен, много ли платите. Отдельно – справка по Данилову. Образ жизни, контакты, увлечения, мера интереса к женщинам и к спиртному. Полагаю, за восемь месяцев вы его должны были неплохо изучить. Излишне говорить, что излагать надо совершенно объективно, как есть… было.

Бабушкин бросил на меня хмурый взгляд.

– Целое служебное расследование, – сказал как бы сам себе с бледной улыбкой.

– Даже не сомневайтесь, – отрезал я, поднимаясь. – И не забудьте приложить ваше мнение по поводу возможных мотивов убийства. На все сочинения даю два дня. Теперь… Текущую деятельность продолжайте, но из расположения полка надолго не отлучайтесь, можете понадобиться. Я остановился в «Столичных номерах», комната четырнадцать. В номере есть телефон, если что-то срочное – звоните. Пока всё…

И вот теперь, припоминая разговор, я вдруг подумал: рассказывая о Данилове, Бабушкин и словом не обмолвился, что тот собирался жениться. Сам не знал? Это вряд ли. Женитьба дело серьёзное, от ближайшего помощника такое вряд ли скроешь. Не хотел говорить? А почему? Опять же непонятно… Посмотрим, что напишет в справке.

К югу за рекой Царицей, рассекавшей город надвое и впадавшей в Волгу, располагался нищий квартал, именуемый Кавказом. Бог весть, почему его так назвали. Кавказ считался в Царицыне дном города. Узкие кривые улочки заросли грязью. По ночам из бедных домишек с крохотными подслеповатыми оконцами выходили на промысел лихие люди-«таганы». Чистая публика сюда не совалась вообще, а в поздний час и подавно.

Однако человек, неторопливо шагавший по центральной улице Кавказа (единственной прямой во всём квартале), выглядел вполне прилично. В наступающей темноте светлел солидный серый пиджак, обтягивавший крутые плечи и корпулентное туловище. На ходу человек помахивал небольшим кожаным портфелем. Следом шли два крепких молодца, одетых попроще – по виду охрана.

– Третий день ходим, а толку нет, – сказал один другому. Сплюнул. Споткнулся о какой-то камень и выматерился.

– Велено, вот и ходим, – заметил второй глубокомысленно. – Не зуди. Чай, ноги не отвалятся.

Первый хотел было огрызнуться, но не успел.

Из переулка наперерез маленькой группе рванулись три тени. Первые две, мигом очутившись возле охранников, занесли над их головами дубинки. Послышался звук ударов и надсадное хаканье. Третья тень метнулась к человеку в сером пиджаке и молниеносно всадила нож в спину.

Но тут произошло нечто странное. От такого удара человек должен был свалиться замертво. Однако он устоял. Больше того, отбросив портфель, обернулся и схватил руку с ножом. Резко выкрутил. Швырнул убивца носом в пыль и для верности придавил коленом. После этого, сунув свободную руку в карман, выхватил свисток и засвистел на всю округу.

Из домишка с перекошенной крышей, как черти из табакерки, посыпались люди во главе с широкоплечим верзилой. Доставая на ходу оружие, они кинулись к месту схватки, но там уже всё было кончено. Убивец, придавленный тяжёлым коленом к земле, стонал от боли в безжалостно вывернутой конечности. Длинный прямой нож валялся рядом. Двое сотоварищей пребывали примерно в том же состоянии. Их дубинки на головы охранников так и не опустились. Ловкие молодцы от ударов сумели уклониться и быстро отбили нападавшим всё, до чего смогли дотянуться.

– Как вы, Алексей? – крикнул я, задыхаясь от бега и волнения.

Человек в сером пиджаке поднял голову и расплылся в улыбке – надо признать, несколько напряжённой.

– Да всё нормально, Виктор Петрович, не переживайте, – откликнулся он, поднимаясь.

Верзила, он же полицмейстер Подшибякин, присел на корточки возле закованного в наручники убивца и осветил лицо фонарём. Рядом присел дознаватель Соколов.

– Ну вот, Миша, и попался ты на горячем! – рыкнул полицмейстер удовлетворённо.

– Говоря по науке, взят с поличным при покушении на убийство, – добавил Соколов. – Свидетели есть.

– Теперь не взыщи, ответишь на всю катушку, – продолжал Подшибякин. – Это Мишка Рыбак, из «таганов», тот самый, – добавил специально для меня. – А эти двое – так, мелочь. Ну, своё тоже получат.

Рыбак молча сопел, щурился от света фонаря. Я с интересом разглядывал убийцу. Так с виду и не скажешь. Ростом невелик, сложением щупл, вывалянной в пыли физиономией благообразен. Только в глазах бился лютый огонёк. Никак он не мог сообразить, почему так вышло. Ведь не промахнулся же он, никогда не промахивался!

Поднявшись, Подшибякин приобнял за плечи стоявшего рядом Алексея.

– Орёл он у вас, как есть орёл! – сказал уважительно. – Не знаю, как в вашем ведомстве принято, а я бы наградные выписал от души!

– Это даже не сомневайтесь, – заверил я, в свою очередь обнимая скромно молчавшего Алексея. Дознаватель Соколов от души стиснул его руку.

Да, без Афонина операция не состоялась бы. Орёл и есть!

План, предложенный мной Подшибякину и доработанный вместе с ним и Соколовым, можно было назвать ловлей на живца.

Через своих людей полицмейстер распустил слух, что некий столичный фабрикант-миллионщик надумал ставить в Царицыне текстильную мануфактуру. Для этого заслал в город своего доверенного человека. Тот выбрал место в южной части города и теперь ходит по окрестным домам с предложением продать их вместе с участками. Потом все купленные домовладения будут снесены, а на освободившемся месте построят предприятие. Доверенный человек цену даёт хорошую, а подписав договор с хозяином жилья, платит сразу и наличными. Деньгами набит по самое некуда, потому и ходит с охраной.

Версия была правдоподобная. Скупка домов якобы предполагалась в квартале Кавказ, который контролировали «таганы». Мог ли пахан банды пропустить мимо ушей слух о человеке с большими деньгами, разгуливающем по его территории? Организация вооружённого налёта была вполне предсказуема – ограбления с убийством толстосумов в истории «таганов» случались не раз. А коли так, без Мишки Рыбака никак не обошлось бы.

Приехавший в Царицын Афонин без колебаний согласился сыграть роль доверенного человека. Физическая сила, оперативный опыт, боевые навыки – всё было при нём. Но как обеспечить безопасность его и двух переодетых городовых в роли охранников? На этот случай Подшибякин выдал из арсенала городской полиции специальные жилеты, спереди и сзади обшитые металлическими бляхами. От пули уберегли бы вряд ли, а вот от удара ножом – вполне. С чем Мишка Рыбак и столкнулся. Удар-то у него был выверенный, сильный, только вот нож отскочил от металла, не причинив Алексею ни малейшего вреда. Ну а городовые быстро скрутили двух подручных убийцы.

Алексей со товарищи гулял по Кавказу три вечера, прежде чем случилось нападение. Надо полагать, «таганы» присматривались, оценивали ситуацию. Не знали они, конечно, что в заброшенном домишке на отшибе засели полицейские во главе с Подшибякиным. Алексей со своими людьми старался не уходить от подкрепления слишком далеко. Для вида посещал ближайшие дома, разговаривал с хозяевами, торговался – как и положено приказчику. В конечном счёте «таганы» клюнули…

Когда бандитов увели, я почувствовал, что сильно устал. Три полубессонные ночи, напряжение, страх за Афонина – всё навалилось разом.

– Поехали в гостиницу, Алексей, – сказал я героическому прапорщику. – Это дело надо отметить. Не каждый день такую рыбу ловишь. Вот Николай Трифонович нам какую-нибудь тележку даст, и поедем. А, Николай Трифонович?

– Дам, дам… А завтра к десяти утра пожалуйте на допрос. Будем с Мишей беседы беседовать. А может, и не только с ним. И не столько с ним.

Я внимательно посмотрел на Подшибякина. Вид у него был вполне серьёзный. Да и какие могут быть шутки после такого дела на ночь глядя?

– А с кем же ещё? – спросил я осторожно.

– Кое с кем посерьёзнее, – сказал Подшибякин нехотя. – Миша – что? Убивец, конечно, знатный. А так-то пескарь пескарём. Или вы думаете, что Данилова он убил по собственному хотению? Не-ет! Тут ещё было щучье веление… Верно я говорю, Герман Валерьянович?

Дознаватель Соколов молча кивнул.

Мы с Подшибякиным смотрели на Рыбака, а он тупо смотрел в пол. По-моему, он толком не понимал, чего от него хотят. Попался так попался – он же не отпирается. Отправляй дело в суд – и точка. Но полицмейстер отчего-то медлил. Задав формальные вопросы для протокола, умолк. Уставился тяжёлым взглядом на Рыбака.

В кабинете нас было четверо: мы с Подшибякиным, Рыбак и горшочек с геранью на подоконнике. В суровом полицейском кабинете растение смотрелось неожиданно и трогательно. Время от времени полицмейстер, не вставая из-за стола, протягивал длинную руку и мощной ладонью поглаживал горшочек по глиняному боку. Воистину – у каждого свои причуды. Царицынский шериф, например, любит герань!

Рыбак выглядел плохо. За ночь в камере он резко осунулся, под глазами легли тёмные круги, густая щетина зачернила бледное испитое лицо. Запах немытого тела наполнил кабинет полицмейстера, и тот, морщась, открыл форточку.

Убивец поднял руки, скованные наручниками.

– Мне бы воды, ваше благородие, – попросил сипло. – В горле пересохло, плюнуть нечем.

Усмехнувшись, Подшибякин плеснул в стакан воды из графина и подал Рыбаку.

– Ну, зачем так официально? Называй, как все, начальником… – Заметил, обращаясь ко мне: – Ещё и говорить не начинали, а уже в горле пересохло. – Взял у Мишки пустой стакан. Спросил участливо: – А что же с тобой через час будет, болезный? Через два-три?

Мишка дико взглянул на полицмейстера.

– Какой час? Какие два-три? Во всём признаюсь, чего тянуть-то?

– Так ты признавайся, признавайся, – предложил Подшибякин лениво. С такой интонацией кот мог бы разговаривать с пойманной мышью. – А мы тебя внимательно послушаем.

– Ну, это… Сидим вчера с Филькой и Афонькой – с дружками, значит, – и водку пьём. У Афоньки сидим. Филька в окошко выглянул и грит: гля, кто идёт! А за окошком человек мимо нашего дома ножками семенит, а при нём двое – вроде охрана. Это, грит Филька, тот самый. Какой тот самый, спрашиваю. Ну, который, у нас в округе дома́ скупает. На шиша, спрашиваю. А Филька мне, мол, его хозяин тут фабрику строить надумал. Приказчик дома́ поскупает, потом снесёт к едрене-фене, вот и место для фабрики освободится. Так у него, верно, деньжата с собой имеются, говорю. Цельный портфель – это мне Филька бает…

– И тут вы с Филькой с пьяных глаз решили приказчика зарезать вместе с охраной, а портфель умыкнуть, – предположил Подшибякин задумчиво.

– В точку, начальник! – согласился Мишка. Пригорюнившись, поник головой.

– А что сказал Афонька? – продолжал допытываться Подшибякин с самым серьёзным видом. – Не возражал?

– А чего ему возражать? Сам голый да босый. Дружок опять же.

– Великое дело дружба. Один за всех и все за одного, – прокомментировал Подшибякин благодушно. – Продолжай.

– Ну, ещё по стакану приняли и на улицу кинулись. Догнали этих, значит. Я с ножом, Афонька с Филькой с дубинками. Бью приказчика в спину и понять не могу – нож от спины отскакивает! А охрана от Фильки с Афонькой отбилась и вяжет уже дружков моих. И мне тоже не легче – приказчик, сука, скрутил. А тута и вы со своими легашами выскочили! – Посмотрев на Подшибякина, Мишка быстро поправился: – Извиняйте! С полицейскими… Вот и вся песня.

Наступила пауза. Казалось, Подшибякин анализирует простую, как лопата, историю несостоявшегося убийства.

– Складная песня, – оценил он наконец, подкручивая ус. – Небось, всю ночь на нарах сочинял. И поёшь с душой. Так бы и поверил! Но – не верится.

– А что не так, начальник? – встревожился Мишка.

– Да всё не так, дубовая ты башка! То есть с ножом и дубинками вы и впрямь выскочили, а вот всё остальное… – Полицмейстер вздохнул. – Ты бы хоть подумал, почему нож твой человека не убил? А не убил потому, что надел тот человек специальный полицейский жилет с пришитыми металлическими бляхами. Он твоего удара ждал. И мы ждали, пока сидели в засаде. А перед этим сами слух распустили про приказчика с портфелем денег… – Подшибякин неожиданно подмигнул убивцу. – В общем, устроили мы на тебя, Миша, облаву. Именно на тебя! И ты попался. А байку свою – сидели, мол, тихо-мирно, пили водку, да вдруг бес попутал – засунь себе в задницу.

Рыбак нервно почесал скованными руками затылок. Наморщил низкий лоб в обрамлении жидких сальных прядей. Настороженно посмотрел на серьёзное лицо полицмейстера.

– Чёй-то мудрёно баешь, начальник, – сказал, откашлявшись. – Я и половины не понял. Облава какая-то по мою душу… Да на кой ляд я тебе сдался? Маленький-то человек?

– Не скромничай, Миша, не скромничай. Знаю я доподлинно, что первейший ты на весь Царицын убийца. В «таганах» состоишь. И потрошить приказчика ты собрался не с пьяных глаз, а потому что пахан велел! – Подшибякин многозначительно поднял палец. – Кстати! Я с тобой сразу, как задержали, разговаривал. Не пахло от тебя водкой и от твоих дружков тоже. И правильно, что не пахло – кто же на дело с пьяных глаз идёт? Это уж потом пьют, чтобы душу расслабить… Ну да ладно.

Подшибякин поднялся, обошёл стол и всей своей крупной фигурой навис над оцепеневшим Рыбаком. Сунул руки в карманы. Ну, чистый шериф! Ему бы ещё кольт и широкополую шляпу!..

– Я тебя, Миша, на суд с твоей байкой не пущу, даже не мечтай, – сказал он жёстко. – Ты у меня сидеть тут будешь долго. Хоть год!

– Это почему же? – выдавил бледный, как поганка, Рыбак.

– А я за это время все «мокрые дела» по городу подберу за последние… ты когда в Царицын перебрался, года три уже как?.. ну, значит, за последние три года. Посмотрю, где людей били ножом со спины под лопатку. Ты один во всём городе так бьёшь, потому как отточил удар до полного совершенства. И пойдёшь ты под суд с целым ворохом убийств, а не с одним вшивым покушением. А это, мил человек, совсем другой приговор и совсем другая мера наказания… Сидеть! – гаркнул свирепо.

Привставший было Рыбак невольно сел и яро посмотрел на полицмейстера снизу вверх. На побледневших скулах заиграли желваки.

– Это ещё доказать надо, – произнёс наконец.

– Так ты уже сам всё доказал! – сказал вдруг Подшибякин почти весело. Вернувшись на место, достал из ящика стола продолговатый предмет, завёрнутый в тряпицу. Развернул. Предмет оказался ножом, коим Рыбак пытался убить Афонина. – Очень уж у тебя нож приметный. Вот, взгляните, Виктор Петрович.

Я присмотрелся. Действительно, нож был необычный. Да, собственно, и не совсем нож – переделка из четырёхгранного штыка, укороченного и посаженного на деревянную рукоятку.

– Ты только не рассказывай, что нож этот у Афоньки взял, когда на дело пошли, – предупредил Подшибякин. – Тут, видишь, на ручке две буквы выжжены – «М» и «Р». Михаил Рыбаков, значит. Ты с этим ножом всю липовские дворы обошёл, пока забоем свиней промышлял. А поскольку в деревне народец вороватый, решил ты клеймо своё на ноже поставить – целее будет. И в город с собой прихватил. Орудие-то ценное! Хоть свинью бей, хоть человека.

– Ну, мой нож! – окрысился Рыбак. – Пошёл водку пить, а сам думаю: возьму-ка с собой на всякий случай. В сапог засунул. Мало ли кто вечерами по улицам шляется… И чего теперь?

Подшибякин бросил на меня быстрый взгляд, из которого я понял: с прелюдией мы закончили и подошли к главному.

– Теперь, Миша, у нас с тобой одно из двух, – сказал полицмейстер неторопливо. Погладил горшочек. – И слушай меня очень внимательно, потому как скажу я тебе вещи очень важные для твоей будущей жизни. Совсем важные, понял?

Миша облизнул губы и кивнул.

– Вариант первый. Коли нож у тебя приметный, то и раны он оставляет приметные. Вот я и посмотрю «мокрые» дела за последние три года. Выберу те, где людей убивали ударом ножа со спины. Это твой почерк. Таких, думаю, десятка полтора наберётся. Договорюсь с прокуратурой, и трупы, что посвежее и разложиться не успели, эксгумируют…

– Чего? – выдавил совершенно обалдевший Рыбак.

– Ну, выкопают, – пояснил Подшибякин терпеливо. – А потом их доктора исследуют. Сверят полученные покойниками раны с контрольным следом от удара твоего ножа. Глубина поражения, конфигурация пробоя… Наука, понимаешь. Если данные совпадут, будет это главное и достаточное доказательство, что убийца – ты. И твоего признания уже не потребуется. – Выдержал паузу. – Скажу прямо: эксгумация – дело долгое и тяжкое. Но нам же с тобой торопиться некуда, верно? Зато потом, когда доктора всё докажут и напишут – тут уже пойдёт веселее.

Рыбак молча прикрыл глаза.

– За тяжкие предумышленные неоднократные убийства суд без разговоров влепит тебе, Миша, каторгу, – продолжал Подшибякин. – Пожизненную, естественно, как знатному душегубу. Первые восемь лет жить будешь в кандалах, а дальше в зависимости от поведения. Оно, конечно, и на каторге люди живут, но только безрадостно и недолго. По мне, уж лучше бы сразу повесить, чтоб не мучился…

Живописуя перипетии дальнейшей Мишкиной каторжной судьбы, Подшибякин, кажется, испытывал удовлетворение. И вряд ли из садистических мотивов. Просто он был искренне убеждён, что подобных Мишке Рыбаку надо уничтожать. Или, как минимум, навсегда убирать из общества. Каюсь – думал я точно так же. На каком свете был бы сейчас Алёша Афонин, если бы не благословенный полицейский жилет?

– Вот тебе, Миша, первый вариант, – заключил Подшибякин бодро. Помолчал. Испытыующе посмотрел на подавленного убийцу. – Но есть и второй.

Рыбак поднял голову.

– Это какой же? – спросил негромко.

– Предположим, твою байку насчёт нападения с пьяных глаз на приказчика с деньгами я проглатываю. Да ты глаза не таращи, ты слушай… Проглатываю и передаю в суд. Там тебе за покушение на смертоубийство без тяжких последствий назначат год тюрьмы. И всё[7]. По сравнению с бессрочной каторгой, считай, заново родился. Тебе какой вариант больше нравится?

Рыбак усмехнулся – криво и недоверчиво.

– Что-то уж больно складно получается, – скрежетнул он сквозь зубы. – И что ж я тебе, начальник, буду должен за этакую благодать?

– Соображаешь, – сказал Подшибякин одобрительно. – Будешь, конечно. Сейчас ты мне, Миша, кое-что расскажешь. Не для протокола, заметь. – Он демонстративно отодвинул документ на край стола. – Полторы недели назад упокоил ты двух человек. Упокоил, упокоил… А будешь возражать, я ведь насчёт второго варианта могу и передумать. Один – чисто одетый господин, другой – побирушка. Ну, побирушку мы пока трогать не будем, упокой господи его душу. А насчёт господина поговорим.

Он выложил веером на стол несколько фотографических карточек. Я их уже видел. Сфотографирован был на них труп Данилова с разных ракурсов. Привстав, Рыбак вгляделся в карточки.

– Так что надо-то? – спросил чуть слышно. Фактически это было признание.

– А надо мне, Миша, чтобы ты сказал, кто тебе поручил убрать этого человека, – произнёс Подшибякин доверительно. – Как на духу сказал. Соврёшь – пеняй на себя.

– Зачем тебе, начальник?

– А затем, чёрная твоя душа, что вляпался ты по самое некуда в страшное дело, – сказал Подшибякин, зловеще понижая голос. – Человек это был государев, старший офицер. И приехал к нам в Царицын по государственному делу. Вот, Виктор Петрович специально из столицы прибыл, чтобы в этом деле разобраться.

Я сделал мрачно-каменное лицо.

– Да мне почём знать? – закричал Мишка плачуще. – Я-то что? Сошка мелкая, подневольная! Мне сказали, я и…

Осёкся.

– А я тебя и не виню, – сказал Подшибякин, пожимая плечами. – За что тебя винить? Человек ты хороший, добрый, да… По своей воле и мухи не обидишь. Ведь так? – Убивец, не уловивший издёвки, часто и мелко закивал. – И получается, что, по сути, государева человека убил не ты, а тот, кто тебе приказал.

– В точку, начальник! – прохрипел Рыбак.

Полицмейстер задумался. Машинально приласкал горшочек.

– Кто ж тебя на душегубство толкнул? – спросил сочувственно. – Разве что со стороны кто-то денег дал и человека этого показал-заказал? А, Миша?

– Точно, со стороны, – выпалил Рыбак. Помолчал. – Подсел как-то ко мне в трактире незнакомый дядя. Немолодой, одет чисто, говорит складно. Графин выставил и закуски взял. Слово за слово, наслышан, мол, Миша, о твоём мастерстве лиходейном. Не возьмёшься ли пощекотать пером одного барыгу? Денег задолжал, а не платит…

Рыбак говорил, искательно заглядывая в глаза Подшибякину, а я с каждым словом всё сильнее ощущал фальшь. Миша плёл историю на ходу – делал в рассказе паузы, потел и на уточняющие вопросы полицмейстера отвечал невпопад.

– Врешь и не краснеешь, – подытожил тот, когда Рыбак, выдохшись, замолчал. – Чтобы такой уважаемый душегуб, как ты, взялся за нож по свистку первого встречного?! Кстати, а сколько он тебе посулил?

– Тридцать рублёв, – ответил Рыбак, помедлив.

– Ну, надо же! Полкоровы купить можно. Продешевил ты, Миша, не ценишь своё мастерство! – Хмыкнул Подшибякин. – А теперь рассказывай, как было на самом деле, кто тебя на того офицера натравил?

Но Рыбак, набычившись, молчал.

– Неужто забыл? Ну, так я тебе память освежу. – Перегнувшись через стол, Подшибякин посунулся к убийце. Спросил вкрадчиво: – Силантий, да?

Рыбак дёрнулся, как от электрического разряда.

– Не знаю никакого Силантия! – взвизгнул он.

– Ну, дела! От собственного пахана отрекаешься? – Подшибякин развёл руками. – Силантий Иванович Полушкин, Виктор Петрович, это почтенный трактирщик. Держит заведение на улице Заозёрной. Но главное – командует «таганами». В кулаке их держит. Этого тоже. – Он ткнул пальцем в Мишку.

Убивец с му́кой во взоре уставился на полицмейстера.

– Отпусти в камеру, начальник, – сказал умоляюще. – Голова болит, ничего не соображаю…

– Отпущу, отпущу. Но сначала ты мне подробно расскажешь, где, когда и при каких обстоятельствах пахан велел тебе убрать офицера. Где, когда и при каких обстоятельствах ты его убил. То же самое – в отношении побирушки!

– Да зачем тебе этот побирушка?

– А затем, Миша, что этот побирушка работал на офицера. И пахан тебе наверняка велел убить обоих! Ты мне всё это расскажешь, я всё это запишу, ты распишешься. И ступай в камеру отдыхать. А я своё слово насчёт второго варианта сдержу.

Мишка аж подскочил.

– Так ты же обещал, что разговор не для протокола! – закричал он.

– Конечно, – подтвердил Подшибякин невозмутимо. – В протокол я впишу твою сказку насчёт нападения с пьяных глаз. А эта бумага – лично для меня.

– Ты ж, небось, пойдёшь с ней Силантия за жабры брать?

– Куда я с ней пойду – не твоего ума дело. Ты за Силантия не беспокойся. Ты за себя беспокойся. Год отсидеть в тюрьме или сгнить на каторге – вот и весь твой выбор.

Рыбак воздел к потолку скованные руки.

– Да если я такую бумажку подпишу, я и до тюрьмы не доеду! – истошно заорал он. – А доеду, так в тюрьме порешат!

– Риск есть, – согласился Подшибякин, малость помедлив. – Ты, кстати, не ори. Но я Силантию скажу, чтобы он тебя не трогал. Ни сам, ни через других. Ему твоя смерть боком выйдет, уж я постараюсь. А тебе, вообще, что терять? Бессрочную каторгу?..

Смотреть на Рыбака было страшно. Побагровевшее лицо его кривилось, челюсть дрожала, руки истерически ходили ходуном.

– Начальник, дай воды, – пробормотал он. – Всё нутро горит!

Подшибякин посмотрел на часы и с явным неудовольствием налил Мишке стакан.

– Давай быстрее, – велел он. – Нам ещё писаниной заниматься.

Рыбак принял стакан скованными руками. Опрокинул залпом. Огляделся диким взглядом.

– Хоть на каторге, хоть в тюрьме – всё одно пропадать! – сказал неожиданно.

И резким жестом разбил стакан о сиденье стула.

– Не смей! – заорал Подшибякин, вскакивая.

Однако Мишка, то ли смеясь, то ли плача, уже поднёс разбитый стакан с остро торчащими осколками к горлу. Завопил предсмертно. Сильно ткнул осколками в кадык.

Поскольку Мишкино самоубийство в наши планы не входило, я в стремительном прыжке перехватил руку с остатком стакана (острое стекло, слегка чиркнув по горлу, окрасились кровью). Затем сжатыми костяшками пальцев двинул убивцу в лоб. Закатив глаза, Мишка шумно рухнул навзничь вместе со стулом.

Подшибякин носком сапога отбросил разбитый стакан и склонился над Рыбаком.

– Всё нормально, Николай Трифонович, – сказал я, переводя дыхание. – Слегка поцарапался и всё. Жить будет.

– А жаль, – буркнул тот. – Будь моя воля, своими руками таких давил бы, как клопов. Но в конкретной ситуации… – Посмотрел на меня с благодарностью. – Ну, ты ловок! Выручил, Виктор Петрович! Если на глазах у полицмейстера убийца кончает жизнь самоубийством, сразу возникает вопрос о профессиональной состоятельности полицмейстера.

Подшибякин крикнул дежурных городовых. Вбежав, два дюжих парня подняли с пола очнувшегося Рыбака.

– В камеру! – распорядился полицмейстер. – Наручники не снимать! Приглядывать, чтобы руки на себя не наложил, мерзавец!

Мишку поволокли к выходу.

– Ничего подписывать не буду! – крикнул тот с порога, обернувшись. – И никакого Силантия не знаю! И про «таганов» не слышал! Выкуси, начальник!

С этими словами вылетел из кабинета, как пробка из бутылки шампанского. Это один из городовых не стерпел наглости убивца и сильно ткнул его кулаком в спину.

Некоторое время мы с Подшибякиным без единого слова смотрели друг на друга. Закурив, полицмейстер устало опустился на стул и жестом предложил мне сделать то же самое.

– Ну-с, подведём итоги, – предложил он.

– Что ж подводить… Кажется, поздравить друг друга не с чем.

– Это, знаете ли, как посмотреть…

– То есть?

Подшибякин тихо засмеялся и погладил горшочек с геранью.

– Как вы думаете, Виктор Петрович, зачем вообще нужен был этот допрос, если, конечно, отбросить в сторону процессуальные формальности? Мы и без того практически знали, что Данилова с Парфёном убил Мишка. И что без команды пахана он этого не сделал бы. В банде, знаете ли, дисциплина железная.

– Гм… Действительно, зачем тогда время теряли?

– Очень я хотел получить от Мишки письменное показание, – признался Подшибякин, сильно затягиваясь. – А с документом в руке взять Силантия за горло. Но не вышло. Боится Мишка пахана хуже, чем огня. Его в округе все боятся. В этом смысле допрос не получился.

– Так что ж теперь делать?

Подшибякин демонстративно сжал увесистый кулак.

– Как что? Брать за горло без документа.

Я с сомнением посмотрел на полицмейстера. Конечно, с психологической точки зрения Мишка себя раскрыл полностью и, можно сказать, дал наводку на Силантия. Тут надо отдать Подшибякину должное – расколол. Но психологию к делу не пришьёшь.

– И как же мы заставим Силантия признаться, почему решил он убить Данилова? Или кто ему приказал это сделать? – подумал я вслух.

– Ну, Виктор Петрович! – Подшибякин сильно, до хруста потянулся всем телом. – Не попробуешь – не узнаешь. Не спросишь – не ответят. Вообще-то, у хорошего полицмейстера на все случаи жизни есть туз в рукаве. – Он добродушно оскалился. – А я, не сочтите за хвастовство, полицмейстер хороший!

Это я уже понял.

Утром, во время завтрака в полупустом буфете гостиницы, ко мне подошёл незнакомый человек. Указал на стул.

– Вы позволите?

– Прошу, – сказал я с внутренним недоумением – незанятых столов в помещении было не меньше полудюжины.

Усевшись, человек представился:

– С вашего позволения, Майер, Франц Майер. Торговый представитель фирмы «Зингер». Российская штаб-квартира компании располагается в Санкт-Петербурге, а я представляю её интересы в Саратовской и Астраханской губерниях.

Знаменитый «Дом Зингера» на Невском проспекте столицы я, конечно, знал. Ещё слышал, что фирма является крупнейшим в мире производителем швейных машин. Но я-то тут при чём?

– Я швейными машинками не интересуюсь, – предупредил в надежде сэкономить его и своё время.

Коммивояжёр всплеснул руками.

– Да помилуйте, о том ли речь? Хотя, может быть, ваша уважаемая супруга… – Скосил он глаза на моё обручальное кольцо. – Впрочем, неважно. – Кашлянул деликатно. – Надеюсь, я вас не отвлекаю от завтрака?.. Несколько дней назад за ужином в ресторане стал свидетелем вашей битвы с местным купцом Серебровым. Вы были бесподобны!

– Ну, так уж и бесподобен… – отмахнулся я с лёгким удивлением. Никак не ожидал с утра пораньше встретиться с поклонником своих скромных боевых навыков.

– Да, да! Хочу выразить своё восхищение. Вы его… как это говорят в России… знатно отметелили! Это было великолепное зрелище!

Он сам-то понял, что сказал? Надо же – зрелище! Я ему что, гладиатор?..

Я повнимательнее глянул на Майера. Лет ему было примерно тридцать пять. Одетый в солидный светло-синий костюм и свободно говоривший по-русски, был немец высок, худощав и рыжеволос. От приятного веснушчатого гладковыбритого лица (портила его лишь по-лошадиному тяжёлая челюсть) веяло бодростью и здоровьем – кровь с молоком или с чем там у немцев, с пивом?.. Добродушный вид коммивояжёра внушал безотчётную симпатию, что и неудивительно. Вряд ли знаменитая компания доверила представлять свои интересы какому-нибудь Квазимодо[8].

– Благодарю за комплимент, господин Майер, – сказал я, наклонив голову. На тарелке между тем быстро остывала баранья котлета в окружении зелёного горошка.

Немец взялся за голову.

– Что же это я? Разговорился и мешаю вам завтракать! Прошу извинить, господин… э-э…

– Рязанцев, – подсказал я. – Виктор Петрович Рязанцев. Журналист.

– Позвольте пожелать вам хорошего дня, господин Рязанцев. Мне уже пора ехать – дела, дела… Должен сказать, что в Царицыне и Сарепте у меня много клиентов. Кстати, отметеленный вами купец Серебров тоже мой клиент!

– Надеюсь, таковым и останется.

– Я тоже надеюсь… А знаете что? Я тут буду ещё несколько дней. Не поужинать ли нам как-нибудь вместе? Поговорим, выпьем?..

– Почему бы и нет, – ответил я нейтрально. Стрекотание коммивояжёра уже начало раздражать.

Немец ушёл. Клиентов у него тут много!.. А мне-то что за дело? Назойливый субъект. Между прочим, почему американская фирма «Зингер» наняла своим торговым агентом немца? Впрочем, компания торгует по всему миру – американцев не напасёшься.

Позавтракав, я поднялся наверх и постучал в номер Алёши Афонина. Боевой сотоварищ, посетивший буфет раньше меня, возился с фотокамерой. По легенде он был моим фотографом, что вполне соответствовало его страстному увлечению новым для России делом, на которое он не жалел ни денег, ни времени.

– Доброе утро, Виктор Петрович, – приветливо сказал Алёша, укладывая камеру в специальную сумку.

Сложенная тренога уже подпирала стену. Хорошая штука. И для съёмок нужна, и отбиться при случае можно – хоть от собак, хоть от людей. Мало ли куда занесёт нелёгкая фотографическая судьба.

Надевший пиджак Алексей без подкладки в виде полицейского жилета с металлическими бляхами выглядел уже не так корпулентно, как в ночь покушения, однако вполне внушительно – с такими-то плечами! Мы в управлении звали его между собой Алёша Попович. Совпадали не только имя и богатырская стать, но и происхождение по отцу-священнику.

Мы спустились вниз. Швейцар в опрятной ливрее предупредительно распахнул массивную парадную дверь. На улице, неподалёку от входа, ждал экипаж в виде неприметной тёмной кареты, запряжённой двойкой гнедых лошадок под управлением немолодого степенного кучера Маркела. Экипаж, как я просил, выделил Остен-Сакен. Признаться, давненько не ездил в каретах, но Царицын – не Санкт-Петербург. Сюда автомобильное колесо, можно сказать, ещё не докатилось. Судя по рассказам, на весь город насчитывался от силы пяток автомобилей, да и те царицынские толстосумы купили за бешеные тысячи больше для форса.

– Давай-ка в Нобелевский городок, – сказал я Маркелу, садясь в экипаж.

По моей просьбе Остен-Сакен составил небольшой список городских предприятий и достопримечательностей, которые непременно посетил бы столичный журналист, собирая материал для очерков о Царицыне. Нобелевский городок – местная штаб-квартира знаменитого нефтяного синдиката – в списке головы безоговорочно занимал первое место. Остен-Сакен лично звонил управляющему, чтобы тот принял меня и устроил экскурсию по своим владениям.

Ехать на северо-западную окраину города предстояло примерно час. Устроившись друг против друга и покачиваясь на мягких подушках, мы с Алексеем обсуждали поручика Бабушкина с его непонятным, чтобы не сказать странным, поведением.

Накануне мы с поручиком встретились в сквере на привокзальной площади. Одетый в штатское Бабушкин передал мне пакет со справками, которые составил по моему распоряжению. И вернувшись в гостиницу, я тщательно их изучил.

Начал со списка осведомителей. Он был довольно велик и насчитывал более двадцати человек. Три четверти из них работали на строительстве артиллерийского завода. В основном это были конторские служащие, а также два инженера и несколько десятников-строителей. Всё верно. Вполне приличный состав, позволяющий всесторонне контролировать ситуацию на возведении объекта.

Но это в теории. Как оно было на практике, как работали эти люди, Данилов уже не расскажет. Впрочем, Бабушкин уверял, что осведомители были вполне реальные и регулярно сообщали о положении дел на своих участках. Прежде всего присматривали за окружающими работниками, что тоже верно.

Справка о работе Данилова с Бабушкиным за период нахождения в Царицыне опять-таки особых вопросов не вызвала. Оба формально числились представителями военного министерства, инспектирующими ход заводского строительства. Это позволяло им на законных основаниях регулярно бывать на объекте, встречаться с начальством, задавать вопросы и общаться с интересующими людьми. В общем, контролировать ситуацию лично.

По совокупности сведений от осведомителей и по собственным наблюдениям, Данилов неизменно докладывал Монкевицу, что ситуация на объекте нормальная и никаких тревожных признаков нет. Строительство идёт своим чередом, запланированные сроки выдерживаются, работники в массе своей благонадёжны, попытки саботажа и диверсий отсутствуют.

«Так что вас смущает, Виктор Петрович? – допытывался Алексей. – Не верите его рапортам?» – «Да не то что не верю… Нет оснований не верить. Но как-то уж всё благостно. А ведь есть точные сведения, что немецкая разведка нашим заводом очень даже интересуется. И что же – даже не пытаются сунуть сюда нос? Внедрить своих людей, помешать строительству? Непохоже на них, обычно действуют хоть и аккуратно, но решительно…» – «Так сами же говорите, что аккуратно. Такую работу обнаружить трудно. Возможно, Данилов что-то проглядел…» – «Возможно…»

Однако больше всего меня заинтересовала справка по Данилову.

Покойного Андрея я знал неплохо. И работали вместе, и в командировки ездили, и сиживали за столом не раз. Особого дружества не было, были хорошие приятельские отношения, позволявшие судить о человеке. Толковый офицер? Безусловно. Храбрый, умный, опытный профессионал? Разумеется. Личность, свободная от недостатков? Вот уж нет. Андрей был не дурак выпить и не чурался азартных игр. Жадностью не страдал, но деньги любил. Был очень неравнодушен к прекрасному полу – возможно, потому и не женился. Сам по этому поводу балагурил, что прежде, чем идти под венец, надо как следует нагуляться.

Судя по рассказу Репиных, в Царицыне Данилов наконец-то нагулялся. Как иначе объяснить желание сочетаться с Юлией? С учётом внешности невесты и состояния её братьев выбор вполне логичный. Однако в справке Бабушкина о намерении начальника жениться не было ни слова. Не верилось, что за многие месяцы работы и общения поручик плохо узнал Данилова. Тем более что излишней скрытностью, насколько помню, тот не страдал. Тогда почему Бабушкин умалчивает о столь важном факте в жизни Андрея?

И вообще, судя по справке, Данилов в Царицыне исключительно работал. В промежутках между поездками на объект, встречами с осведомителями и составлением донесений Монкевицу ел и спал. Всё. Как проводил свободное время, где бывал, чем развлекался – непонятно.

Очевидная однобокость справки вызывала вопросы, которые я хотел задать Бабушкину при ближайшем рандеву, и назначить это рандеву я собирался в каком-нибудь малолюдном месте, чтобы никто не помешал обстоятельной беседе. Заодно хотелось бы выяснить, почему поручик держится так напряжённо (это бросалось в глаза), словно ждёт от меня какого-то подвоха. С чего бы?.. Наши пути никогда не пересекались и подлостей я ему никаких не делал.

Но главное, ржавым гвоздём в голове сидела плохая мысль. Данилова и Сорокина убивали не одновременно, а порознь. Не мог Рыбак за считаные секунды нанести свои коронные удары сразу обоим. Стало быть, одного убили до, а другого на месте несостоявшейся встречи. Вот и вопрос: кто мог знать о встрече Данилова с осведомителем – кроме покойных, естественно? Только Бабушкин…

Маркел постучал рукояткой кнута в стенку кареты. Я приоткрыл окошко.

– Приехали, ваше благородие, – доложил наш кучер.

С фасада нобелевская штаб-квартира отгородилась от Царицына высокой каменной стеной. Левый и правый фланги были защищены крутыми оврагами и глубокими, специально вырытыми рвами. Тыл надёжно прикрывала могучая Волга. Хоть осаду выдерживай.

Охранник в полувоенной форме сверил на въезде мою фамилию с каким-то списком и пропустил, указав путь. Карета неторопливо подъехала к двухэтажному зданию в окружении высоких тополей и множества флигелей. В здании располагалась контора синдиката. Оставив Маркела с лошадьми в тенёчке, мы с Алексеем зашли внутрь и представились очередному охраннику.

– Вас ждут, – сообщил тот, опять-таки сверившись с каким-то списком.

Вызванный по внутреннему телефону клерк повёл нас на второй этаж, где находился кабинет управляющего.

Матвей Семёнович Поярков встретил доброжелательно, хотя и несколько суховато. Чувствовалось, что в отличие от Остен-Сакена особого пиетета перед прессой он не испытывает, а вот время своё ценит. После взаимных представлений усадил за приставной стол, велел секретарю подать чаю и положил перед нами по брошюре.

– Не хотелось бы, господа, читать вам установочную лекцию о нашем городке, поэтому предлагаю почерпнуть общие сведения из этих рекламных книжек, – сказал он с улыбкой, но твёрдо. – Полагаю, главное – это личные впечатления. На них и сосредоточимся. Выпьем чаю, а там и на экскурсию.

Всё же за короткое время чаепития Матвей Семёнович кое-что рассказал. Городок занимал восемь десятин. На этой немаленькой территории люди работали, отдыхали, жили, а при случае и лечились, поскольку был здесь собственный приёмный покой с врачом и фельдшером. Была начальная школа для детей работников. Были коттеджи для специалистов и служащих, а также общежитие для рабочих. Были непривычно высокие для России зарплаты персонала всех категорий. Был собственный водопровод, собственные телефонная и электрическая станции (электрическое освещение здесь появилось, когда в Царицыне о нём и слыхом не слыхивали), собственная пекарня. Были тысячи высаженных в степной местности деревьев, укрывавших городок от южного зноя. Но главное – была огромная деятельность, масштаб которой я ощутил во время экскурсии.

Наверно, лучше всего этот масштаб символизировали гигантские цилиндрические резервуары, в которые перекачивалась нефть, приплывшая в специальных танкерах из Баку – огромные нефтяные стаканы, устремлённые ввысь. В городке чёрная маслянистая жидкость складировалась, перерабатывалась, направлялась во все концы России. «Примерно семьдесят процентов бакинской нефти проходят через нас», – пояснил Поярков не без гордости. В огромных количествах поступал бакинский керосин. «Мы, кстати, главный распределитель керосина и для всех российских губерний, и на экспорт», – сообщил Поярков.

Были на территории городка свои заводы – нефтеперегонный, механический, бондарный и многое, многое другое, обеспечивающее комплексу практически полную производственную и бытовую автономию. Но почему-то больше всего меня поразила собственная «нобелевская» железнодорожная ветка, по которой на Грязе-Царицынскую железную дорогу уходили составы со специальными нефтеналивными вагонами-цистернами. «У компании таких вагонов около двух тысяч и ещё двадцать танкеров», – прокомментировал Поярков.

Если бы я действительно был журналистом, я сравнил бы городок с огромным нефтяным муравейником, в котором каждый чётко знал своё место и свои обязанности, благодаря чему общее дело день ото дня крепло, развивалось, шагало вперёд. Да ещё как шагало! Заглядывая на ходу в рекламную брошюру, я прочитал, что за последние пятнадцать лет капитал нефтесиндиката без малого учетверился!

Трёхчасовая экскурсия завершилась обедом в местной столовой. На пороге нас встретил толстенький румяный человечек, представившийся Ворониным.

– Иван Ильич у нас главный по борщам, – отрекомендовал Поярков с добродушной улыбкой.

– А также по мясу, рыбе, закускам и напиткам, – в тон ему дополнил Воронин. – Всё питание на мне.

То ли похвалился, то ли пожаловался.

– Чем кормить будешь, Иван Ильич?

– Да уж не обижу…

Он проводил нас в небольшой специальный зал для руководства, отделанный тёмным деревом. На столе уже стояли соленья и прочие закуски, сделавшие бы честь любому ресторану. Само собой, коньяк и водка.

– Обратите внимание на хлеб, – сказал Воронин доверительно. – Такого во всём Царицыне не найдёте.

– Это почему же?

– Наткнулся я как-то в Сарепте на мукомольню Вебера. Помол у него особенный, тончайший, потому и хлеб выходит такой пышный.

– Знаю, что особенный, – проворчал Поярков. – По такой цене-то! Ты нас со своим Вебером по миру пустишь.

– Зато хлеб просто во рту тает! Привозим оттуда муку и печём в собственной пекарне, по своему рецепту. – Воронин поднял палец. – Но это – секрет фирмы! Только для своих. Кушайте на здоровье!

Действительно, хлеб был отменно хорош. Но и всё остальное не подкачало. Подали нам свежепросоленную белужью икру, уху из севрюги (вкуснейшую!), паровую осетрину – как говорится, волжские дары. Поярков налил по рюмке, но свою лишь пригубил.

– Мне ещё совещание проводить, – сказал, словно извинился.

Впечатлённый экскурсией, я совершенно искренне произнёс тост за дальнейшие успехи компании, от которой так много зависит в Царицыне. Поярков покачал головой.

– При всей важности Царицына, это лишь точка на карте компании. А компания, Виктор Петрович, служит всей России. Ведь что такое переработанная нефть? Это энергия, свет и тепло. Без неё паралич промышленности обеспечен. А транспорт, армия, уже не говорю про быт?.. Вот помяните моё слово: значение нефти с каждым годом будет лишь возрастать.

– А как же дрова и уголь? – встрял Алексей.

– По сравнению с нефтью – вчерашний день. – Покрутив головой, добавил Поярков задумчиво: – Мы, конечно, в России не единственные добытчики и переработчики нефти. Но мы – крупнейшие. И если, не дай бог, с компанией Нобеля что-то случится, в империи начнутся большие проблемы – вплоть до хозяйственного и бытового хаоса!

– Типун вам на язык! – сказал от души Алексей, сделавший во время экскурсии массу фотографий.

– Согласен, – сказал управляющий серьёзно.

После обеда он проводил нас до ворот и уже на выходе придержал меня за локоть.

– На два слова, Виктор Петрович.

Алексей, помахав, направился к заждавшемуся Маркелу. Поярков смотрел на меня задумчиво – пожалуй, что и оценивающе.

– Я «Санкт-Петербургские ведомости» читаю и выписываю много лет, – сказал вдруг. – Отличная газета, изучаю от корки до корки. Но вот не могу припомнить ни одного материала, подписанного вашей фамилией. – Он слегка прищурился. – Или вы публикуетесь под псевдонимом?

Что ж, подобный вопрос при составлении легенды был предусмотрен. Оставалось лишь выдать заготовленный ответ.

– Никаких псевдонимов, – сказал я непринуждённо. – Видите ли, в штате газеты я не состою и в ней пока ещё не публиковался. Редактор господин Блинов пригласил меня как литератора для особого случая – подготовки серии очерков.

– А-а, – протянул Поярков. – Я-то уж было удивился… Тем более, что рассказали мне про вашу ссору с господином Серебровым. Говорят, проявили вы боевые навыки, обычному корреспонденту несвойственные?

– Так я же корреспондент специальный, – сказал я со смехом.

И ведь почти не солгал! Но до чего же дотошный управляющий… Словно подслушав мои мысли, Поярков пояснил:

– Вы не обижайтесь на мои расспросы, Виктор Петрович. Приходится проявлять некоторую осмотрительность.

– Отчего же?

– Да ведь живём и трудимся в окружении конкурентов! А они, знаете ли, на любую подлость горазды. В наших подразделениях устраивали и взрывы, и поджоги, и даже личный пароход господина Альфреда Нобеля «Норденшильд» пытались потопить. – Я искренне сделал большие глаза. – К счастью, пока всё обходилось без серьёзных последствий, но ухо держим востро. Хотя, конечно, вас рекомендовал глава города…

Усевшись в карету, я пересказал Алексею разговор с Поярковым.

– В бдительность играет, и на здоровье, – хладнокровно оценил сотоварищ. – Пусть насчёт вас хоть редактору газеты звонит! Получит полное формальное подтверждение. Правда, в драке с купцом вы, не в обиду, малость расконспирировались. Японские приёмы в провинции в диковинку.

Это я, положим, знал и без него. Но что делать? Не вмешаться в купеческую ссору, отсидеться за столиком и таким образом струсить на глазах Юлии я не мог. Хотя со служебной точки зрения, для разведчика это не оправдание. А уж если вмешался, то бей, как можешь. Я вот могу по-самурайски.

Маркел привёз нас в «Столичные номера». Дело шло к вечеру. До ужина мне предстояло связаться с Подшибякиным, написать записку Бабушкину и кое-что обдумать. Алексей отпросился изучать город с фотокамерой в руках.

Из номера я позвонил Николаю Трифоновичу. Полицмейстер сразу поинтересовался:

– А что, Виктор Петрович, приходилось ли вам когда-нибудь общаться с главарём банды?

– Пока бог миловал.

– Ну, так завтра не помилует. Жду у себя к десяти утра. Поедем в гости к Силантию.

– Он будет ждать?

– Ещё чего! Мы незвано, чтобы с мыслями собраться не успел. Нагрянем, как татары на Русь.

На том и договорились.

Присев к столу, я написал записку Бабушкину, в которой назначал завтрашнюю встречу за ужином в трактире Черкасова на улице Астраханской. Место, как я накануне проверил, было спокойное, с отдельными кабинетами, в которых ничто не мешало конфиденциальной беседе. Отдав записку Алексею, велел отвезти в полк и вручить Бабушкину или оставить конверт у дежурного по части. «А потом свободен, как ветер в полёте…»

Сам же сходил на почтово-телеграфную станцию, что располагалась неподалёку на улице Воронежской, послал телеграмму домой, Лизе.

Вечером в гостиничном ресторане вновь довелось убедиться, что после недавней стычки с купцом Серебровым надо мной витает некий ореол популярности. Метрдотель улыбался по-отечески, официант тянулся в струнку и всем видом выражал готовность подать лучшие кусочки. Я был не против. Тем более, что местная кухня мне нравилась.

Едва я успел расправиться с салатом, к моему столику подошёл немолодой человек почтенного, однако несколько потёртого вида. Несмотря на возраст, спину держал прямой, а плечи расправленными. На продолговатом лице с бульдожьими щёчками-брылями выделялись глаза со взглядом умным и настороженным

– Могу ли я вас обеспокоить? – спросил вежливо хрипловатым баритоном.

О господи! За завтраком неожиданно подсел немец-коммивояжёр, за ужином то же самое норовит сделать… а собственно, кто?

– Что вам угодно? – спросил я сухо.

– Вы, кажется, интересуетесь обстоятельствами гибели майора Данилова? – ответил человек вопросом на вопрос многозначительно.

Удивил…

– Почему вы так решили? – спросил я нейтральным тоном.

Человек, не получив приглашения сесть за стол, вздохнул и опёрся рукой на спинку свободного стула.

– На это указывают разные обстоятельства, – сообщил деловито. – Во-первых, вы приехали в Царицын вскоре после убийства Данилова. Во-вторых, чуть ли не первым делом посетили городское полицейское управление – возможно, с целью выяснить подробности преступления. В-третьих, побывали в Аварском пехотном полку. Не для того ли, чтобы встретиться с помощником Данилова Бабушкиным? В общем, одно к одному, господин Рязанцев, – заключил он доверительно.

Кем бы ни был неожиданный собеседник, в проницательности и дедукции отказать ему было нельзя. Оставалось выяснить, каким образом он знает Данилова, Бабушкина, меня и главное, какого чёрта ему нужно?

– С кем, собственно, имею честь? – осведомился я сдержанно.

– Маркин Сергей Аполлинарьевич, отставной дознаватель городского полицейского управления, – сообщил человек, и показалось мне, что он щёлкнул стоптанными каблуками видавших виды штиблет.

Я указал на стул приглашающим жестом.

– Садитесь, Сергей Аполлинарьевич.

Маркин, не чинясь, воспользовался приглашением. Достав дешёвенький портсигар, извлёк предпоследнюю папиросу и свойским жестом воспользовался моими спичками. Утренний немец вёл себя не в пример деликатнее.

– Рассказывайте, – предложил я.

– Что именно? – спросил Маркин с готовностью.

– Всё подряд. Но для начала – откуда вы меня знаете и что вам надо?

– Расскажу, расскажу…

Взгляд его сфокусировался на графинчике и затуманился. Намёк был понят. Подозвав официанта, я попросил принести ещё один прибор и добавить закуски. Маркин мигом выпил предложенную рюмку. Взбодрился.

– Всё просто, господин Рязанцев. Я в этом городе знаю всё. Ну, или почти всё, – значительно сказал он, вытирая губы. – Знакомства, связи… Человечек из городской канцелярии шепнул, что в Царицын прибыл столичный журналист писать очерки. Дело хорошее. Но! – Он понизил голос. – Какой-то непонятный у журналиста интерес. Полиция, армейский полк… Это с одной стороны. С другой – только что нашли убитым офицера, целого майора. Для Царицына дело неслыханное. Вот я и подумал…

– Постойте-ка! – перебил я резко. – Так вы за мной следили?

Маркин потупился и не глядя протянул рюмку.

– Ну, в какой-то мере… Понимаете, Виктор Петрович, решил я предложить вам свои услуги. Для любого, кто собрался живописать Царицын, лучшего чичероне[9], чем я, не сыскать. Всё покажу, обо всём расскажу, всюду сопровожу. Вот я и ходил или ездил следом, чтобы улучить момент и представиться. Вас мне в гостинице знакомый человечек показал.

Всё ясно. Отставной следователь бедствовал и днями напролёт шлялся по городу в поисках заработка. Но я-то, я! Не заметил, что за мной по пятам ходит человек! Правда, ожидать слежки, едва приехав, было бы странно…

– Допустим, я действительно интересуюсь обстоятельствами убийства Данилова, – сказал я неторопливо. – Но каким боком это касается вас?

– А таким, Виктор Петрович, что есть у меня сведения, чрезвычайно для вас интересные, – произнёс Маркин, накалывая на вилку сразу два куска ветчины.

– Продолжайте.

– Они сто́ят пятьдесят рублей!

Неожиданный поворот. Я высоко поднял брови.

– А вы уверены, что они сто́ят таких денег?

– Они стоят гораздо дороже, – заверил Маркин. – Однако сейчас я нахожусь в стеснённых обстоятельствах и согласен на более скромную сумму. Но теперь же!

– И что же я получу за эти деньги?

– Сведения об убийце Данилова. И главное, о заказчике убийства, – невнятно изрёк отставной следователь сквозь набитый рот.

Разговор складывался куда как любопытно. Коротко задумавшись, я достал из бумажника пять «красненьких»[10] и показал Маркину.

– Вот, видите? – С этими словами я положил их на стол и прикрыл салфеткой. – Кота в мешке я не покупаю. Но если сочту сведения действительно интересными, деньги ваши. В этом можете не сомневаться. Но если попытаетесь водить меня за нос…

– За кого вы меня принимаете? – спросил Маркин риторически, не открывая взгляда от салфетки. – К тому же, полагаю, водить вас за нос себе дороже. Эк вы Сереброва-то отделали!

– Ладно! Итак, кто же убийца?

Маркин, проявляя инициативу, разлил остатки коньяка по рюмкам и вопросительно посмотрел на меня. Пришлось заказать новый графинчик.

– Есть у нас в городе банда так называемых «таганов», – заговорил Маркин негромко. – Серьёзная банда. Может быть, самая опасная в Царицыне. А при них штатный убийца – пребольшой профессионал. Мишка Рыбак его зовут. Так вот, судя по тому, как был нанесён смертельный удар, – его рук дело. Ножом в сердце, со спины, с одного раза…

Я-то знал, как был нанесён удар. А вот откуда узнал Маркин? На этот вопрос отставной следователь даже обиделся.

– Из полицейского управления мне пришлось уйти, но связи-то сохранились, – известил он с достоинством. – Человечек один рассказал, что к чему. – Пожевав губами, Маркин остро взглянул на меня. – А ещё он рассказал, что второго вечера Мишку взяли с поличным при попытке убить какого-то приказчика с деньгами.

– Да что вы? – сказал я, делая заинтересованное лицо.

– Верно вам говорю! И если вы в управлении уже какие-то связи наладили, подскажите полицмейстеру, чтобы взял Мишку в оборот насчёт Данилова. Негодяй первостепенный, однако дело своё знает и работать умеет.

Я даже не сразу сообразил, что негодяем Маркин назвал милейшего Подшибякина.

– За что же вы бывшего начальника так сволочите? – спросил с интересом, отвлекаясь от главного.

Показалось мне, что венчик волос вокруг благородной лысины Маркина встал торчком. Как говаривала покойная бабушка: «Аж волосёнки дыбиком».

– Сволочу и буду сволочить! – заявил бывший следователь свирепо. Пристукнул по столу не по возрасту крепкой рукой. – Это же он мне карьеру сломал, из управления вышиб!

– Что ж не поделили-то?

– Обвинил меня во мздоимстве и выгнал! А сам всю жизнь взятки лопатой гребёт! Да я против него так, муравей! – Пригорюнившись, он налил и выпил, не дожидаясь меня. Пожаловался: – Только один раз взял, да и взял-то всего ничего…

– М-да, – сказал я глубокомысленно, не зная, смеяться или плакать. – Но мы отвлеклись. С убийцей, кажется, ясно. Однако он только исполнитель. Кто же заказчик?

Маркин помедлил и наклонился ко мне.

– Ваша новая знакомая, – сказал чуть ли не шёпотом.

– То есть?!

– Барышня Репина Юлия Васильевна.

Назови он имя градоначальника, я поразился бы меньше. Заказчица убийства – Юлия?! Прелестная девушка из хорошей семьи?! С какой стати?

– Вы с ума сошли! – произнёс невольно.

– Отнюдь, – возразил Маркин с достоинством. – Вывод поспешный, а значит, ложный. Маркин слов на ветер не бросает, чтобы вы знали. Считать Юлию Васильевну заказчицей убийства у меня есть веские основания.

Час от часу не легче.

– Выкладывайте! – велел я хмуро.

Сведения Маркина и впрямь оказались нерядовыми.

Юлия с покойным Даниловым была обручена. Это, положим, я уже знал от братьев Репиных, однако счёл необходимым поощрить Маркина удивлённым лицом. Но до неё дошли слухи, что майора как-то видели с молодой красивой женщиной. Естественно, взыграла ревность. Желая развеять сомнения (или, напротив, убедиться в неверности жениха), Юлия наняла Маркина, который после увольнения из полиции промышлял частным сыском и в качестве детектива по найму был в городе известен.

Отставной следователь в течение двух недель наблюдал за Даниловым. А тот, не подозревая о слежке, жил обычной жизнью – занимался служебными делами, разъезжал по городу и окрестностям, по вечерам посещал клуб, рестораны или синематограф. И, увы, частенько проводил время в доме купца Мишнина на улице Волгодонской.

А дом этот, как установил Маркин, арендовали для проживания две приезжих женщины. Одной из них было лет шестьдесят, а то и больше. Другой, по всей видимости, внучке, судя по яркой внешности, не исполнилось и тридцати. Она-то и была женщиной, с которой раз-другой случайно видели Данилова в городе. Именно что случайно. Как установил Маркин, женщины жили уединённо, людей не принимали, выходили редко – на рынок или в церковь – и свидания с Даниловым (если таковые имели место, в чём Маркин не сомневался) проходили исключительно в доме.

Собранные сведения Маркин предоставил Юлии. Барышня расплатилась щедро, но с таким лицом, что бывший следователь счёл за лучшее уйти как можно быстрее. А узнав через несколько дней, что Данилова нашли убитым, ни на миг не усомнился – неверного жениха настигла жестокая кара обманутой невесты.

Покойный Андрей, как говорят в народе, был бабником. И я вполне мог представить, что, имея очаровательную богатую невесту, он одновременно развлекался с любовницей. Всё остальное представить не мог.

– Допустим, вы правы, и барышню Репину ослепила ревность, – медленно сказал я. – Но как чисто технически девушка из хорошей семьи организует преступление? Она же не поедет к «таганам», чтобы заказать главарю убийство жениха-изменщика.

– А ей и не надо, – сказал Маркин неожиданно. – У Репиных есть человек для особых поручений. Прошкой зовут. – Я тут же вспомнил предложение старшего Репина прикомандировать ко мне на время пребывания в Царицыне шестипудового молодца. – Репиным предан по-собачьи. Подозреваю, что в барышню Юлию влюблён тайно, безответно… – Маркин хихикнул.

– А при чём тут Прошка, если убил Рыбак?

– При том, Виктор Петрович, что Прошка этот приходится троюродным племянником «таганскому» пахану Силантию. Потому и взят на службу. Держит связь между бандитами и купцами. И не удивляйтесь! У больших дел и капиталов всегда есть изнанка – самая что ни на есть тёмная. Конкурентов пощипать или там человека неугодного припугнуть, а то и убрать вовсе. Да мало ли! Репины тут не исключение.

– То есть вы полагаете, что Юлия заказала убийство «таганам» через влюблённого в неё Прохора?

– Именно так. Представляю, с каким удовольствием Прошка передавал дядюшке просьбу барышни убрать её жениха!

Ухмыльнувшись, Маркин одолжился папиросой из моего портсигара.

– Ну что ж… Формально говоря, всё складывается, – сказал я задумчиво. – Мотив есть, возможность организовать убийство есть. Есть деньги за него заплатить. И всё-таки не верится. Милая девушка – и такое страшное преступление!

Маркин резким движением затушил окурок и сунулся ко мне.

– Не верится, говорите? Видели бы вы глаза Юлии, когда я ей докладывал о встречах Данилова с другой барышней – тогда б поверили. Вот вы «Леди Макбет Мценского уезда»[11] читали? То-то! – Говорил он негромко, жёстко. – Женщина – она и есть женщина: хоть в Мценске, хоть в Царицыне. Существо бездонное, неисчерпаемое и непредсказуемое. Есть в ней и святое, и дьявольское. Уж я-то знаю!

Я пристально посмотрел на сидевшего напротив Маркина. Немолодой, траченый жизнью человек. Потёртый костюм, обтрёпанные манжеты, кое-как выбритые впалые щёки… В его неухоженности сквозили бедность и одинокость. Может, холостяк. Может, вдовец. Но, может, в своё время был женат, только с женой по каким-то причинам расстался – и расстался тяжело… Не потому ли в суждениях о женщине прозвучали нотки злой тоски?

Впрочем, эти мысли я оставил при себе, а вслух ограничился репликой:

– Вы психолог, Сергей Аполлинарьевич. («Работа такая», – хмыкнул Маркин.) Версия ваша красива, правдоподобна – да. Однако, увы, несостоятельна.

Маркин отодвинул тарелку и насупился.

– Позвольте узнать, почему? – осведомился скрипуче.

– Дело в том, что почти одновременно и, судя по почерку, тем же Рыбаком был убит ещё один человек. Некий Парфён Сорокин, побирушка. Видимо, ваш человечек в управлении о том не сказал.

– И что же?

– А то, что Сорокин был связан с Даниловым. И убили их явно по одним и тем же мотивам, которые к ревности и прочим шекспировским страстям отношения не имеют. Можете считать это установленным точно. Вы же не станете утверждать, что барышня Репина заказала убийство какого-то побирушки из патологической тяги к преступлениям? Или что профессиональный убийца Рыбак, убив Данилова, следом зарезал безобидного Сорокина просто так, по инерции?

Маркин выдержал паузу.

– Да, – сказал тихо. – С учётом второго трупа – не складывается…

Убитый вид Маркина объяснялся либо ущемлённой гордостью сыщика, либо мысленным прощанием с «красненькими». Возможно, тем и другим одновременно. Однако мне в голову пришла неплохая мысль.

Я снял салфетку с банковских билетов.

– Забирайте, Сергей Аполлинарьевич, – сказал я, указывая на купюры. – Вы их честно заработали.

Взгляд Маркина блеснул радостью. Он протянул руку к деньгам – и тут же отдёрнул.

– Не могу, – прошелестел со слезой в голосе. – Мои сведения для вас бесполезны. Я задаром деньги получать не привык…

Чувствовалось, что остатки порядочности и гордости борются в нём с бедностью. Я не стал длить эту борьбу. Почти насильно впихнул «красненькие» ему в руку и произнёс:

– Не задаром, Сергей Аполлинарьевич, не задаром. Во-первых, сведения ваши во всяком случае любопытны. Во-вторых, хочу я вас кое о чём расспросить самым обстоятельным образом. В-третьих, вполне возможно, что в ближайшее время я вас найму как сыщика. Если вы не против, разумеется.

Быстро и бережно спрятав купюры в карман, Маркин расправил плечи, обтянутые стареньким пиджаком.

– Буду рад помочь, – сказал приосанившись. – Однако должен предупредить, что мой сыскной день сто́ит пять рублей. Впрочем, для солидного клиента возможна скидка. – Поколебавшись, добавил: – Могу поработать в счёт уже полученных денег.

Я чуть не засмеялся.

– Нет, зачем же? Разовый гонорар отдельно, оплата предполагаемой работы отдельно. – Маркин одарил меня благодарным взглядом. – А теперь, Сергей Аполлинарьевич, пойдёмте ко мне в номер. Засиделись мы в ресторане, а нам ещё надо поговорить.

– А как же… – вскинулся Маркин, оглядывая недоеденные закуски и недопитый коньяк.

Пришлось успокоить его заказом новых закусок и графинчика в номер.

Идя наверх, я размышлял, правомерны ли траты на Маркина, уже мною произведённые и предполагаемые. И приходил к выводу, что да, правомерны. В моих планах старый сыщик мог быть очень полезен. По первым впечатлениям, при видимой бедности, старости и склонности к крепким напиткам Маркин сохранил и ум, и энергию. Плюс – обширные сведения о Царицыне и его обитателях. Плюс – несомненный опыт следственной работы и знание царицынского преступного дна. По любой мерке, смысл сотрудничать с ним был.

Что касается денег, то они у меня имелись. Монкевиц выделил на командировку солидную сумму из специального фонда, наказав по пустякам не транжирить и отчитаться по возвращении. Всё, как обычно. Стало быть, потратиться на Маркина с пользой для дела я мог. И от души надеялся, что о тратах не пожалею.

Открыв номер, я пропустил отставного следователя вперёд и тут же услышал, как он чертыхнулся. Я быстро зажёг свет.

– Чуть не наступил, – сказал Маркин, указывая на пол.

Там лежал конверт, очевидно, подсунутый под дверь. Подняв, я прочитал сделанную печатными буквами надпись: «Г-ну Рязанцеву В.П.».

Я вскрыл конверт и достал сложенный пополам листок. Развернул. Быстро пробежал глазами небольшой текст, написанный опять же печатными буквами:

«Уважаемый г-н Рязанцев!

Я работал с покойным майором Даниловым и сохранил о нём наилучшие воспоминания. С болью узнал о его гибели.

Догадываюсь, что Вы приехали в Царицын с целью выяснить, кто и почему убил Данилова. Даю подсказку: присмотритесь повнимательнее к помощнику покойного – поручику Бабушкину. Как осведомитель я также сотрудничал с ним и могу судить: это страшный человек. Я боюсь его. Поэтому не подписываюсь. А ещё подумайте, зачем Данилов несколько раз ездил в Сарепту».

Я медленно сложил листок и вместе с конвертом спрятал во внутренний карман.

– Что-нибудь серьёзное? – спросил Маркин деловито.

– Не исключено, – ответил я. – Возможно, с учётом этого письма наш разговор станет ещё интереснее.

Усаживаясь в служебную пролётку, Подшибякин проворчал:

– Всё-таки мундир подтягивает и облагораживает. Как оденусь в штатское, так сразу чувствую себя разжиревшим обывателем.

Сменивший ради визита к «таганскому» пахану полицейскую форму на гражданский костюм Подшибякин преувеличивал. Даже в партикулярном[12] он выглядел вполне импозантно, хотя и не так браво. Что касается меня, то я форму и вовсе почти не ношу. Особенность службы такая.

По пути я сказал:

– Между прочим, Николай Трифонович, факт убийства Данилова Мишкой Рыбаком получил стороннее подтверждение.

– Каким образом?

Я сослался на мнение отставного следователя Маркина и коротко, без подробностей, рассказал о нашем неожиданном знакомстве. О версии насчёт Юлии Репиной, само собой, тоже умолчал.

Подшибякин насупился.

– Вот ведь сукин сын! Другого такого во всём городе нет – всюду без мыла пролезет… Хотя когда-то работал хорошо. Можно сказать, был у меня лучшим дознавателем.

– А почему выгнали, если не секрет?

– Ну, как сказать… Мы ведь когда-то в управлении служили все вместе, в одних чинах. Он, я и Соколов. Всех руководство хвалило, выделяло. А тут начальник управления на пенсию выходит. Могли вместо него назначить Маркина или Соколова, а вышло – меня. Вот Маркин мне этого и не простил. Соколов погрустил недолго и успокоился, а этот не-ет! – Подшибякин с досадой подёргал ус. – Человек-то с характером, а сделать ничего не может. Ясное дело, ожесточился. Начал мне при подчинённых перечить, своё мнение по делу и не по делу высказывать, порой и дерзить. Мстил в своём роде.

– Даже так?

– Именно что так. Ну, я знаете, тоже не ангел. Терпел какое-то время, а потом надоело. Присмотрелся к его делам и поймал на взятке. Опять же, любил Маркин рукоприкладствовать на допросах… В общем, вылетел Серёжа, свет Аполлинарьевич, из управления. Спасибо, что без скандала – пожалел я его.

Я чуть не засмеялся.

– Очень интересно! А знаете, он тоже считает, что вы взяточник.

Достав платок, Подшибякин вытер лоб и взглянул на меня искоса.

– А хоть бы и так? – спросил неожиданно.

– Да помилуйте! – запротестовал я, чувствуя неловкость (дёрнул меня чёрт процитировать Маркина!). – Мне до этого никакого дела нет. Просто к слову пришлось…

– Ерунда, – отмахнулся Подшибякин, пряча платок. – И так в городе судачат, на какие, мол, шиши полицмейстер отгрохал двухэтажный каменный дом. Не купец, не промышленник, а поди ж ты! Беру, грешен, – добавил он с оттенком вызова, понизив голос. – На моём месте не брать – себя не уважать. Сами несут.

– И не боитесь? – спросил я невольно.

– Не боюсь! – отрезал Подшибякин. – Во-первых, беру с разбором – не у каждого. У душегуба или злодея, к примеру, не возьму, сколько ни даст. А во-вторых, по совести беру.

– Это как же?

– В меру! – невозмутимо сказал полицмейстер, подняв палец.

Непрошенная исповедальность Подшибякина слегка покоробила, но, в общем, разговор складывался любопытно.

– В меру, говорите? А что это меняет? – поинтересовался я.

– Ну, Виктор Петрович! Да если бы в России каждый брал в меру, империя давно расцвела бы!

– Вы полагаете?

– Даже не сомневайтесь! – Голос полицмейстера стал мечтательным. – Да у нас тогда бы в каждом пруду пароходы плавали! На полях вместо пшеницы сразу караваи росли! В крестьянских избах ватерклозеты шумели. Эх! А так… – Он махнул рукой.

– А коли берут не в меру, то на пароходы с ватерклозетами не хватает? – догадался я не без иронии.

– То-то и оно, что не хватает. Люди гребут под себя и берегов не видят. А того не помнят, что кроме своего кармана есть ещё общественный. Вот он-то сплошь и рядом пустой!

Удивительна и в чём-то забавна была простодушная философия этого далеко не простого человека. Дают – бери, но в меру! Полагая, что поступает правильно и по совести, живёт без моральных терзаний и душевных морщин. Ещё и об общественном благе печётся. И герань свою любит нежно… При этом вполне исправный службист и дело своё делает хорошо. Вот уж точно, что намешано в каждом человеке и тёмного и светлого.

За разговором переехали мы Астраханский мост через полноводную Царицу и углубились в южную часть города. Добротные одно– двухэтажные дома постепенно сменились неказистыми хибарами, которые назвать домами было можно только с большой натяжкой.

– Остен-Сакен бьётся, как рыба об лёд, а город всё никак не обустроит, – с досадой говорил Подшибякин, глядя на окружающие виды. – Денег в казне нет! В сущности, более-менее хорош лишь центр Царицына. Всё остальное – дома и домишки без дорог, без освещения, без канализации. А сколько самовольной застройки! Это же трущобы! Тут вам и антисанитария, и болезни, и преступность.

Пожалуй, насчёт трущоб полицмейстер всё же преувеличил. Видывал я настоящие трущобы – московский Хитров рынок или Вяземскую лавру у Сенной площади в Санкт-Петербурге. Хотя, конечно, улочки с узкой проезжей частью, на которых плюгавые постройки лепились одна к другой, выглядели безобразно. Утопали они, к тому же, в грязи и конском навозе – не продохнуть.

Вот на одной из таких улочек с официальным названием улица Заозёрная располагалось гнездо «таганов» – трактир «Зайди опрокинь» или, как его именовали без затей, «У Силантия». Было это двухэтажное бревенчатое строение с мутными окошками, грязным крыльцом и потемневшей от времени и дождей вывеской. Вывеска изображала гранёный стакан в компании с ломтем чёрного хлеба и солёным огурцом.

– Классический босяцкий кабак, – прокомментировал Подшибякин, вылезая из пролётки. – На первом этаже пьют, на втором любятся.

– Так тут ещё и публичный дом?

– Обязательно. Наверху номера с девками. Плати и пользуйся.

Заведение встретило удушающим запахом дешёвой кухни, грубой сивухи и немытых человеческих тел. Несмотря на ранний час, свободных столов почти не было. Под низким потолком клубился табачный дым. Прокуренную атмосферу сотрясал ядрёный мат. За стойкой зевал мордоворот в серой сатиновой рубашке с пуговицами, оторванными через одну.

Навстречу нам метнулся расторопный половой.

– Добрейшего утречка, господа хорошие! – пропел он с полупоклоном, приторно улыбаясь. – Чего угодно? Покушать, водочки выпить? Коньячок али наливочка тоже найдутся!

– Угодно нам, любезный, с Силантием Ивановичем повидаться, – сказал Подшибякин тихо и значительно. – Разговор у нас к нему. Сделай одолжение, позови. Или скажи, куда пройти.

С этими словами что-то сунул в руку парню. Тот мигом посерьёзнел.

– Силантий Иванович сейчас отъехали по делам, но скоро будут. Присядьте пока, обождите.

Усадил нас за свободный стол у окна, предварительно вытерев его полотенцем, болтавшимся через руку. Принёс чаю с баранками. Чай на удивление оказался пристойным. Не иначе, расстарались специально для нас – и одеты чисто, и с делом к пахану приехали. Ну, ждать так ждать. Прихлёбывали чай, грызли баранки, приглядывались к обстановке. Обстановка в лице пивших и закусывавших босяков приглядывалась к нам. Уж очень мы своим приличным видом выделялись.

Между тем, за одним из соседних столов разворачивалась душераздирающая сцена.

– Митрий, друг! – воззвал к половому босяк в живописных обносках. – Принеси водочки, а? Душа после вчерашнего горит!

– Заплатишь – принесу, – ответил половой равнодушно.

– А ты в долг принеси!

– Так ты уже неделю в долг пьёшь. Кредит закончился!

– Митрий! Ну что ты за человек такой! Схожу завтра на дело и всё отдам!

– Вот и хорошо, вот и сходи, а то уже который день в заведении штаны просиживаешь, – одобрил половой. – Вернёшься, долг отдашь и тогда хоть залейся! А пока нету больше кредиту!

Мордоворот из-за стойки добавил:

– Нет денег – сиди дома, пьянчуга. Хотя какой у тебя дом…

Оборванец принялся клянчить деньги у сидевших рядом босяков. Те отрицательно качали головами и убирали свои бутылки подальше. Наверно, им тоже задолжал.

Тогда страдалец обратил красные от беспробудного пьянства глаза в нашу сторону. Выбрался из-за стола и приблизился неуверенной походкой.

– Господа хорошие, помогите целковым али хоть полтинничком! – воскликнул хрипло со слезой в голосе. – Не дайте рабочему человеку с похмелюги окочуриться! На косушку[13] только и прошу!

Подшибякин окинул просителя критическим взглядом.

– Ты, парень, на рабочего похож примерно, как на китайского богдыхана, – заметил он лениво. – У меня лишних нет. Ступай себе!

Некоторое время босяк тупо соображал, что к чему. Потом до него дошло, что здесь не подают. И стало ему от этого обидно до невозможности, аж побагровел.

– Ах ты, паскуда гладко бритая! – взревел он в порыве тоскливой ярости. – Все слышали, мужики? Он меня китаёзой обозвал! Узкоглазым, стало быть! Держите меня семеро!

С этими словами босяк одной рукой вознамерился опрокинуть наш стол, а другую сунул в карман штанов. Возможно, хотел достать нож.

Подшибякин досадливо вздохнул. Жестом предложил мне оставаться на месте. Привстав, опустил тяжёлый кулак на кудлатую голову дебошира. Проводил взглядом падающее тело.

В кабаке стало тихо. С пола, где слабо ворочался пострадавший, донеслось тихое: «Ой, б…!» Подшибякин как ни в чём не бывало подлил себе горячего чаю. Я буквально кожей почувствовал, сколько недобрых взглядов скрестилось на нас, и мимолётно восхитился спокойствием полицмейстера.

Из-за соседнего стола медленно поднялся детина – косая сажень в плечах.

– Эй, ты, чувырла! – сказал громко. – У нас так не принято! Пришёл незнамо кто, незнамо откуда и давай кулаками махать! Ты кто такой вообще? Какой масти? А ну, обзовись!

Возглас «Наших бьют!» ещё не прозвучал, но уже подразумевался.

– Мою масть тебе лучше не знать, – сообщил Подшибякин с ледяной улыбкой. – А то, не дай бог, приснится.

– Чего?

– Целее будешь, говорю. Сиди себе и сопи в дырочки. Ты меня не трогаешь – я тебя.

– Ты ещё угрожать? – зарычал детина, поднимая пудовые кулаки. Кабацкий люд поддержал злыми криками: «Верно Макар говорит… мать!» «Щас рыло начистим… мать!» «Хрен ли на них смотреть… мать!» И так далее.

К детине быстро подошёл половой.

– Ну, чего разорались! – сказал громко. – А ты, Макар, не замай. – Это уже детине. – Силантия Ивановича люди ждут. Приехали по делу. Обидишь, не дай бог, Силантий Иванович по головке не погладят. – Он пнул сапогом валявшегося на полу оборванца. – А ты чего тут разлёгся? Получил по голове и будет с тебя! Пулей отсюда!

В этот момент в трактир вошёл немолодой человек в сопровождении трёх громил. Крики стихли. Половой вытянулся в струнку и без нужды перебросил полотенце с левого локтя на правый. Детина, почесав затылок, сел на место. И даже лежавший босяк сделал попытку отползти в сторону.

Человек быстрым взглядом окинул помещение.

– Что тут у вас происходит? – спросил негромко. Однако все услышали. – Митрий, доложи обстакановку.

Так и сказал – «обстакановку». Это, видимо, был местный юмор с учётом специфики заведения.

– Да тут, Силантий Иванович, нескладуха вышла, – заблеял половой. – К вам, изволите видеть, какие-то господа по делу приехали. Так и сказали со всем уважением, мол, к Силантию Ивановичу по делу. За стол сели, я им самовар принёс. Сидят, пьют чай, ждут – всё чин чином. А тут Коська (снова пнул злосчастного босяка) к ним пристал, как репей. Дайте на водку, а то, дескать, за себя не отвечаю! Ему по-хорошему говорят, уйди, мол, не мешай чай пить. А тот не унимается…

– И что?

– Да вот этот господин (половой с полупоклоном указал на Подшибякина) ему по голове разок двинул, тот и с копыт. Лежит вот, встать не может.

– С этим ясно… А ты, Макар, чем недоволен? Чего на людей рот раскрыл?

Под взглядом человека детинушка съёжился и даже побледнел рябым лицом.

– Да я что, Силантий Иванович, я ничего. Я так, за Коську хотел вступиться. Обидно жа! Всего и делов – попросил на косушку, а теперь вот никак с пола не поднимется, да…

Человек вздохнул. Бросил короткий взгляд на одного из сопровождающих.

– Касьян! Возьми этого, – ткнул пальцем в Коську, – и выбрось на улицу. И чтоб неделю духу его тут не было! И к девкам не пускать. Митрий, проследи.

Чернобородый Касьян, похожий на гориллу, взял Коську за шиворот и, подняв без видимых усилий, вынес за порог. Судя по долетевшему воплю босяка, ещё и наподдал сапогом.

– А тебя, Макар, штрафую, – продолжал человек, не повышая голоса. – На ближайшем деле поработаешь за так. Доля твоя обществу отойдёт. – Детина обхватил голову руками. – А всем остальным зарубку делаю… – Он окинул взглядом замерших босяков. – Если ко мне люди приехали по делу, значит, это нужные мне люди. Обижать их не могите. А кто обидит, того накажу – деньгами али бесчестием. Али тем и другим зараз. Ясно?

Кабак утвердительно зашумел.

Совершив суд и расправу, Силантий повернулся к нам.

– Прошу ко мне, господа хорошие, – сказал степенно. – О делах покалякаем, чайку попьём. А будет желание – чего покрепче.

Мы пошли за Силантием. Оказалось, что дверь в углу зала ведёт на чистую половину трактира. Как я понял, была там квартира хозяина с отдельным входом, состоявшая из нескольких комнат, обставленных с мещанским шиком. Тут тебе и красная плюшевая скатерть на столе, и бархатные гардины, и граммофон с трубой на массивной тумбе, и подвешенная к потолку клетка с канарейкой, и этажерка с фарфоровыми безделушками.

Уселись. По знаку Силантия дородная краснолицая женщина – то ли жена, то ли домоправительница – проворно украсила стол самоваром, вазочками с вареньем и блюдечками со сладостями и сдобой. Появилась и бутылка коньяку с хрустальными рюмками.

– Прошу, – сказал Силантий, указывая радушным жестом на угощение.

В домашней обстановке «таганский» пахан бандита вовсе не напоминал. Особенно после того, как извлёк из кармана и нацепил на нос очки с маленькими круглыми стёклами. То ли чтобы лучше нас разглядеть, то ли в знак готовности к серьёзному разговору. Среднего роста, плотный, лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородой, был он, как говорится, без особых примет. Тёмный пиджак, рубашка-косоворотка и плисовые штаны, заправленные в сапоги бутылками, дополняли мирный облик. Вот только противоречили этому облику холодные навыкате глаза, вроде бы ничего не выражавшие, но таившие в скучном взгляде настороженность и скрытую угрозу.

Подшибякин кашлянул.

– Ну, здравствуй, Силантий Иванович, – сказал нейтрально.

– И тебе не хворать, Николай Трифонович, – откликнулся в тон Силантий.

Собственноручно разлил чай. Пытливо посмотрел на Подшибякина.

– Смелый ты человек, господин полицмейстер, – заметил, как бы между прочим. – Заявился ко мне в гости без приглашения. Я-то ладно. А если бы кто-то из моих тебя узнал? Могли бы со всей дури обидеть до невозможности.

– Делов-то, – отмахнулся Подшибякин. – Мы с Виктором Петровичем сами кого хочешь обидим. Вон хоть Коську спроси.

Силантий смерил меня оценивающим взглядом.

– Познакомь, что ли, со своим сотоварищем.

– Виктор Петрович прибыл к нам из столицы из одного специального ведомства, – сообщил Подшибякин, с удовольствием отхлебнув чай. – Дело у него тут важное, серьёзное. Мы, собственно, по этому делу к тебе и приехали.

– Да ну? Неужто я, убогий, могу чем-то посодействовать высшим сферам? – спросил Силантий, не скрывая усмешки.

– Можешь, можешь…

Вытерев со лба пот, выступивший от горячего чая, Подшибякин наклонился к Силантию.

– Взяли мы третьего дня твоего пса-«мокрушника», Силантий Иванович. Мишку Рыбака, значит. Прямо с поличным взяли – пытался человека зарезать. Теперь не отвертится. Ну, да ты о том, конечно, уже знаешь…

– В первый раз слышу, – сказал Силантий равнодушно.

– Ой ли?

– А с чего это я должен знать? Мало ли кого ты берёшь – тебе за это жалованье плотют. У меня таких Мишек цельный трактир за стеной пьянствует, за каждым не уследишь.

Подшибякин погрозил пальцем.

– Не лукавь, Силантий Иванович, не лукавь. Мишек много, а Рыбак один. Твой главный доверенный убивец. Можно сказать, ходячая смерть. Как ты теперь без него злодействовать будешь – ума не приложу.

– А-а, – протянул Силантий. – Так ты мне посочувствовать приехал?

– Пока нет. Сочувствовать я тебе буду потом… если не договоримся.

Хозяйские глаза навыкате озадаченно моргнули.

– Что-то ты, Николай Трифонович, с панталыку меня сбиваешь, – сказал пахан с мягкой укоризной. – О чём нам с тобой договариваться?

– Вот! – произнёс Подшибякин, кивая удовлетворённо. – Прямо в корень спросил, Силантий Иванович! Голова! А я тебе отвечу, – он выдержал паузу. – Мы с Мишкой твоим очень хорошо побеседовали. Заметь, не про то дело, на котором его взяли. Там и так всё ясно. А говорили мы с ним про другие дела. И мы с тобой сейчас те другие дела тоже обсудим…

Силантий сделал решительный жест.

– Мне про того убивца знать ничего не надо, – сказал он жёстко. – О чём вы с ним говорили, меня не касается. Ты пей чаёк-то, Николай Трифонович, пей. Али коньячку соблаговолим?

– До обеда не употребляю. А чай у тебя хороший, вкусный. Ну, так вот. Из Мишкиных дел меня сейчас интересуют два…

Силантий вскинул руки к ушам, словно хотел их зажать.

– И слушать не желаю, – сказал, повышая голос. – Небось, страсти какие понарассказывал, убивец же! Мне это зачем? Я человек немолодой, нервами слаб, здоровьем трухлявый…

– М-да…

Подшибякин встал и прошёлся по комнате с таким видом, что со стороны и не понять, кто здесь хозяин – то ли он, то ли Силантий.

– Ну, что прикажете с ним делать, Виктор Петрович? – спросил полицмейстер с недоумением в голосе. – Пришли по-хорошему, ни разу не ударили, беседуем без протокола, а он ваньку валяет. Ну, надо ж – трухлявый он!.. – Повернулся к пахану. – Ты, Силантий, дурака из себя строить будешь на суде. Убивца своего, вишь ты, не признаёт… Нешто забыл, что мы с тобой знакомцы старые? Я про тебя много чего знаю. А что на свободе ты досель – мой грех, каюсь. Где доказательств нет, где руки не доходят. Но теперь могут и дойти. Мишка твой мне кое-что интересное шепнул…

Силантий прищурился.

– И что ж он такого интересного тебе шепнул?

– А шепнул он мне, что недели полторы назад по твоему приказу убрал двух людей. (Силантий высоко поднял брови.) Меня интересует один их них – Данилов его фамилия. А поскольку этого Данилова ты знать не знаешь и вражды никакой к нему не имеешь, то и выходит, что кто-то тебе его заказал. Заплатил, понятно. – Подшибякин говорил, понижая голос. – Вот ты мне имя заказчика сейчас назови, и мы с Виктором Петровичем откланяемся. И разговор наш похерим. А уж что с этим заказчиком делать – решим сами и на тебя нигде ссылаться не будем, – закончил Подшибякин почти шёпотом.

Некоторое время пахан сидел с непроницаемым лицом, глядя в пол. Потом поднял глаза. Откашлялся.

– А у тебя, Николай Трифонович, небось, документ какой-никакой имеется с Мишкиной подписью? – спросил невинно. – Мол я, такой-то, такого-то числа сего месяца по велению Полушкина Силантия Ивановича совершил смертоубийство… Так ты мне документик этот предъяви, а я почитаю внимательно.

– Опять дурака валяешь, Силантий, – откликнулся полицмейстер неодобрительно. – Кто ж такие вещи под протокол говорит? Сказано неофициально, и мы с тобой беседуем тоже неофициально. Так что давай по-хорошему: ты нам имя заказчика, а мы тебя оставим в покое. По крайней мере, по этому делу.

Вот тут Силантий натурально оскалился.

– По-хорошему, говоришь? – произнёс, вздыбливая бороду. – Может, ещё хочешь, чтобы я сам верёвку принёс и шею в намыленную петлю сунул, а тебе осталось только стул из-под меня вышибить по старому знакомству? – Он одним глотком допил чай. – Знать не знаю никакого Мишки и Данилова никакого не знаю – вот тебе моё слово! А кто и чего про меня худого бает, меня не касается. Я человек почтенный, трактир у меня, людей пою-кормлю.

Подшибякин задумчиво пригладил усы.

– Значит, не договоримся, – сказал то ли вопросительно, то ли утвердительно.

– Да я бы с дорогой душой, – заверил Силантий, прижимая руки к груди. – Ты ж полицмейстер, власть, а кто же с властью ссорится? Да только не о чем договариваться. Поклёпы это всё на меня, хула бездоказательная.

– Ну, гляди… трухлявый!

И такое ожесточение прорвалось неожиданно в голосе Подшибякина, что Силантий опешил.

– Ну, чего обиделся, Николай Трифонович, – сказал примирительно. – Сидим по-людски, чаи гоняем, а ты вдруг вызверился?

– Поехали, Виктор Петрович, – сказал полицмейстер, вставая и грохотом отодвигая стул. – Не хочет по-хорошему, будет ему по-плохому. – Ткнул пальцем в Силантия. – Да если б он знал, в какое дело влип!.. А то заказ выполнил, деньги пересчитал и думает, что всё в порядке.

Силантий насторожился.

– Что за дело такое? Куда я влип? – спросил невольно.

– Данилов, чтоб ты знал, человек был особый. И поручение здесь, в Царицыне, выполнял особое, государево. Виктор Петрович специально прибыл из столицы с полномочиями, чтобы разобраться, кто и почему его упокоил. Весь город перевернёт, а дознается. Так-то, Силантий. – Подшибякин осклабился. – Предупреди своих, чтобы передачи тебе носили исправно, а то отощаешь на казённых-то харчах. На этот раз я с тебя с живого не слезу, и не мечтай.

С этими словами он шагнул к выходу, и я за ним.

– Не докажешь! – каркнул в спину Силантий. Только не было в голосе уверенности.

Подшибякин резко обернулся.

– А действительно, – произнёс он с весёлой злостью. – Что время тратить на доказательства? И без них обойдёмся. (Я насторожился.) Ты, Силантий, сегодня после обеда никуда не отлучайся.

– Это ещё почему?

– Приедет к тебе проверка из городского санитарного управления и усиленный полицейский наряд. Будем твоё заведение закрывать.

– То есть как это закрывать?!

– Опечатывать. Всё честь по чести, по закону. Сколько можно людей пойлом своим травить? Это же чистая сивуха – одно название, что водка. Я уж про антисанитарию молчу. И девками твоими займёмся. Они там у тебя через одну больные, к бабке не ходи – клиентов заражают. В общем, Силантий, присмотри себе другую квартирку.

– С какого перепуга? Я к этой привык…

– Отвыкнешь. Считай, что заведения у тебя уже нет. Сначала закроем месяца на три, а там видно будет. – Подшибякин подмигнул пахану. – Но это так, для начала.

Силантий безмолвствовал. Похоже, такого поворота он не ожидал.

– А дальше возьму я тебя с твоей бандой под личный контроль, – продолжал полицмейстер с увлечением. – Всё управление задействую, но возьму. Своих сил не хватит, с уездным управлением договорюсь. Ты, Силантий, без моего ведома шагу не ступишь. Твоих людей брать будут за любой чих. Ни тебе дело провернуть, ни дань собрать с купцов и трактирщиков на своей территории… Заскучаешь ведь! Но и это не всё.

– Чего же ещё? – бесстрастно спросил Силантий, скрестив руки со стиснутыми кулаками на груди.

– Увидят через месяц твои соседи – да те же «балаганы» или «сенные» – что ослаб ты, и кинутся твои владения делить. А если сами не догадаются, найдётся кому подсказать. Ты бы и рад за кровное повоевать, но не можешь, потому как под моим полным контролем. А я тебе воевать не дам! И снится мне, Силантий, вещий сон, что стоишь ты на пепелище, разорённый до нитки, сирый и убогий, и копейки на старости лет со слезами на глазах считаешь, – закончил Подшибякин безжалостно. Подошёл к пахану. Взял за отворот пиджака, притянул к себе и посмотрел сверху вниз. – Нравится?

Силантий молчал. Прикинув ситуацию, я пришёл к выводу, что всё обещанное Подшибякиным вполне реально. И разорение пахана лишь вопрос недолгого времени – было бы желание. А желание у полицмейстера, судя по лицу, было непреклонное. Рассвирепел полицмейстер.

– Нет, – мрачно сказал наконец Силантий, не делая попытки вырваться.

– Вот и молодец! – просиял Подшибякин, убирая руку и даже разглаживая лацкан заботливо. – Ну, теперь-то договоримся, а? Назовёшь заказчика? Спрашиваю, между прочим, в последний раз.

– Назову, – отрубил Силантий. – Раз уж взял за кадык. Но только сразу скажу, Николай Трифонович, сильно ты удивишься.

– Ну, это мы посмотрим! Садитесь, Виктор Петрович. Нам с Силантием Ивановичем ещё беседовать и беседовать…

Трактир мы покинули через три четверти часа совершенно оглушённые. Во всяком случае, я.

Не соврал пахан. Имя заказчика напрочь выбило из колеи.

Невозможно поверить, но это была Юлия Репина.

На ужин с Бабушкиным в трактир Черкасова отправились мы вместе с Алёшей Афониным, и ехал я в самом что ни на есть дурном настроении. В сложившейся ситуации другим оно быть и не могло.

Версия отставного сыщика Маркина получила неожиданное подтверждение. Бесспорное. Стопроцентное. Из первых уст. И, хочешь не хочешь, надо было признать, что убийство моего товарища организовала очаровательная девушка, которая мне так понравилась («Платонически, Лиза, только платонически! Я на службе. Как ты там сейчас, моя беременная жёнушка?»).

…Услышав названное имя, Подшибякин долго молчал. А потом обронил, болезненно морщась:

– Для твоего же блага, Силантий, надеюсь, что ты не обманываешь.

– Как бог свят! – уверил пахан, перекрестившись. – Такое и не придумаешь. Когда Прошка сказал, что к чему, я собственным ушам не поверил.

– Рассказывай, как всё было.

– А насчёт рассказа уговору не было, – заартачился Силантий, но больше для форса – деваться-то некуда.

Подшибякин смерил его тяжёлым взглядом.

– Не было, так будет, – сказал внушительно. – Рассказывай. Сам видишь, я протокол не пишу.

И Силантий нехотя приступил к рассказу.

Как и предполагал Маркин, посредником между Юлией и паханом выступил троюродный племянник Силантия Прошка, служивший у Репиных. Принёс он от барышни конверт с деньгами и устное послание. (Никаких писем Юлия, разумеется, не писала.) Приложена была и фотографическая карточка Данилова – для опознания намеченной жертвы. Требовалось убрать неверного жениха и за компанию известного в городе побирушку Парфёна Сорокина. «Этого-то зачем?» – изумился пахан.

Выяснилось, что умная барышня придумала целый план, как обезопасить себя от возможных подозрений.

Если убрать одного Данилова, то возникнет простор для версий, в том числе насчёт убийства на бытовой почве. А вдруг, не дай бог, случайно всплывёт интерес Юлии к поведению жениха-изменщика и причины для ревности? Надо по-другому.

От Данилова Юлия случайно узнала, что по службе тот каким-то образом связан с Парфёном Сорокиным. И если разом убрать обоих, то поле для версий сузится до одной-единственной – убийство, связанное с исполнением служебных обязанностей. А она, Юлия, к ним никакого отношения заведомо не имеет и вообще является безутешной невестой. «Хитра барышня», – заключил Силантий не без одобрения. «Сколько заплатила?» «Пятьсот целковых за обоих». «Хорошие деньги!» «Так и работа штучная…»

Утром в день убийства человек Силантия подкараулил Данилова у ворот пехотного полка и передал поклон от Парфёна Сорокина. Мол, просит Парфён сегодня встретиться в десять вечера на правом спуске у въезда на Астраханский мост, потому как есть у него новости очень интересные и важные. Ничего не подозревающий Данилов на встречу явился и получил удар ножом от затаившегося Мишки Рыбака.

Ещё проще обошлось с Парфёном. Покончив с Даниловым, Рыбак направился к ночлежке, где побирушка квартировал. Ночлежка та располагалась на территории Силантия. Там один из людей пахана с вечера принялся угощать Парфёна выпивкой, а потом, когда водка закончилась, позвал на улицу якобы купить в ближайшем трактире новую бутылку – и фактически передал Сорокина Рыбаку. Трупы сбросили в овраги. Заказ был выполнен.

Вот тебе и леди Макбет Царицынского уезда!..

На прощание Силантий напомнил Подшибякину:

– Я тебе, Николай Трифонович, всё рассказал. И теперь на твоё слово надеюсь.

– Надейся, – разрешил тот. – Душить я тебя не буду. И насчёт Данилова с Парфёном не трону. В конце концов убивал Мишка, а он…

– Насчёт Мишки не беспокойся, – перебил Силантий. – Я со своей крысой за длинный язык сам рассчитаюсь.

Подшибякин прищурился.

– Ну, ваши дела меня не касаются, – сказал с непонятной улыбкой и вышел на улицу.

Вернувшись в управление, принялись мы обсуждать ситуацию.

– А ведь я был прав, Виктор Петрович, – напомнил Подшибякин со вздохом, грустно поглаживая горшочек с геранью. – Я вам с самого начала говорил, что тут чистая уголовщина. Ну, правда, вышла с романтическим уклоном.

– В голове не укладывается. Образованная, умная, очаровательная девушка! И богатая в придачу… – Я вспомнил сентенцию Маркина. – Правда, один неглупый человек сказал, что в каждой женщине есть и святое, и дьявольское.

– Изрядно сказано! Писатель какой-нибудь или философ?

– Да нет, ваш старый знакомый…

И я уже подробнее рассказал Подшибякину о встрече и разговоре с Маркиным и о его версии насчёт Юлии Репиной. Труп Сорокина, правда, в версию не вписывался, но рассказ пахана объяснил и это обстоятельство.

Полицмейстер задумчиво сжал кулак размером с небольшую дыню.

– Вот ведь, сукин сын, и тут успел, – сказал задумчиво. – Значит, за Даниловым по поручению барышни шпионил он и связь с другой женщиной установил тоже он. А Репина после его доклада осатанела. Ну, чем не соучастник?

Подшибякин невесело засмеялся, хотя было нам вовсе не до смеха.

– Так что будем делать с барышней Репиной? – спросил я, уже зная ответ.

– Ничего, – отрубил полицмейстер хмуро. – Объяснить почему или сами догадаетесь?.. Вот то-то. К сестре богатейших городских купцов просто так на козе не подъедешь. Нужны факты, нужны улики. А у нас ноль без палочки – одни слова.

Всё верно – никаких улик против Юлии не было. Прошка, по-собачьи преданный Репиным, да ещё и тайно влюблённый в барышню (по мнению Маркина), от всего, если что, отопрётся. Про пахана и говорить нечего. Мишка Рыбак… а собственно, что Мишка? Даже если совершить эксгумацию трупов и с помощью экспертизы установить авторство смертельных ударов, убивец примет всё на себя. И точка.

Кстати, ещё вопрос, долго ли Рыбак протянет в тюрьме, куда сядет за покушение на лжеприказчика. Силантий открытым текстом обещал с ним разобраться, а руки у пахана длинные и способны дотянуться до приговорённого хоть на этапе, хоть в камере. Подшибякин же и словом за Мишку не заступился. Видимо, считал, что если одним подонком на свете станет меньше, то и хорошо.

А возвращаясь к Юлии… Я вдруг понял, что рассказ Силантия в моей царицынской командировке ставит точку.

Задачу Монкевиц сформулировал чётко: разобраться в убийстве офицера контрразведки Данилова, установить преступника и мотивы преступления. А разве я не разобрался? Заказчик, организатор и непосредственный исполнитель убийства выявлены, мотив ясен. К служебной деятельности Данилова трагедия отношения не имеет. Конечно, хорошо бы покарать преступников… Но это вне моих возможностей, да и задачу такую никто не ставил. Можно паковать чемоданы.

Но что-то мешает…

Прежде всего, нынче вечером состоится встреча с Бабушкиным. Чего-то я не понимаю и есть вопросы. Очень интересно, как поручик на них ответит.

Надо побывать на строительстве артиллерийского завода, чтобы своими глазами увидеть площадку, находившуюся под опекой Андрея. Выборочно пообщаться с осведомителями и дать Бабушкину какие-то рекомендации по дальнейшей работе.

И главное – встретиться с Юлией Репиной.

Не настолько я наивен, чтобы ожидать её неожиданное раскаяние, признание, исповедь сквозь слёзы у меня на плече (хотя мы с плечом не возражали бы). Девушка она с умом и характером и вряд ли послала Прошку к Силантию под влиянием минутного порыва. Нет и нет. Скорее можно предположить обдуманную месть человеку, игравшему её сердцем. Ах, Андрей, Андрей!.. Как всё нелепо и трагически вышло! И всё-таки встретиться. Поговорить. Заглянуть в чудные бирюзовые глаза…

– Приехали, – сказал Афонин, всю дорогу деликатно молчавший при виде моей задумчивости.

В трактире мы сели в отдельном кабинете на втором этаже. Вскоре явился и Бабушкин, выглядевший немного мрачным. Я познакомил его с Алексеем. В ожидании заказа некоторое время мы обменивались дежурными фразами.

На правах старшего по возрасту и званию я налил всем по рюмке коньяку и предложил:

– Давайте помянем нашего товарища и сослуживца Андрея Евгеньевича Данилова.

– Царство ему небесное, – сказал Бабушкин тихо.

– Земля пухом, – откликнулся Алексей.

Само собой, разговор начался со справок, подготовленных Бабушкиным.

– Хотим задать вам, Павел, некоторые вопросы для уточнения ситуации, – сообщил я. – Надеюсь, аппетит служебной беседой друг другу не испортим?

– Мне вы его ничем не испортите, – бодро сказал Алексей и, не переставая резать кусок ветчины, обратился к Бабушкину: – Скажите, Павел Аристархович, а почему в списке осведомителей покойного Данилова вы не упомянули Парфёна Сорокина?

– А Сорокин и не был осведомителем, – ответил Бабушкин, малость помедлив. – То есть осведомителем тоже, но это не главное. Парфён для Данилова был, скорее, конфидентом. В какой-то мере даже товарищем.

– Это побирушка-то? – изумился Алексей и даже отложил вилку с ножом.

– Побирушка, да не из простых!.. У Сорокина было университетское образование. Когда-то преподавал историю в местной гимназии, и в городе его уважали. Потом жена неожиданно сбежала с каким-то молодчиком, грянул скандал… словом, надломился Парфён.

– Очень интересно!..

– Из гимназии ушёл, запил горькую, а там и до паперти докатился. – Бабушкин глубоко затянулся папиросой. – Кстати, подавали ему от души. Местная достопримечательность всё же – нищий с дипломом университета! Чем-то он Данилову глянулся. Голову ещё не пропил, до конца не опустился, город и людей знал хорошо. Словом, и поговорить, и посоветоваться. Опять же, статус побирушки позволял шастать по городу и невозбранно совать нос во все щели. Что с нищего взять?..

Мысленно я похвалил покойного товарища. Умно, что завербовал этого спившегося преподавателя. Стройка стройкой, но обстановку в городе расположения объекта тоже надо знать – на то и контрразведчик.

– Я внимательно изучил вашу записку о Данилове, – сказал я. – Она у вас какая-то скудная вышла. Не в обиду, Павел. Сложилось впечатление, что пишете вы о человеке, которого почти не знаете, потому и сказать нечего. Странно, да? Вы ведь с ним бок о бок проработали почти восемь месяцев. Ну, или о чём-то умалчиваете?

Бабушкин взглянул исподлобья.

– Почему вы так решили? – спросил настороженно.

– Да потому что в записке нет ни одного существенного факта! Из неё следует, что из месяца в месяц Данилов делил время между кабинетом, заводской стройкой и квартирой. Служба и отдых. Отдых и служба. Совершенно дистиллированный образ. – Я хлопнул ладонью по столу. – Так не бывает, Павел. Данилов был не ангел, а живой человек со своими слабостями и недостатками – я-то знаю! Любил развлечения, ценил женское общество. Почему, например, вы не указали, что Данилов был помолвлен с сестрой купцов Репиных? Вы что, в самом деле ничего об этом не знали? Не верю!

Бабушкин, не глядя на меня, потянулся за новой папиросой.

– Знал, конечно…

– Так почему не написали?

– Не хочу!

Не скрою, я опешил. Да и Алексей уставился на поручика в полном недоумении.

– Павел, – сказал я, тщательно подбирая слова, – категории «хочу» и «не хочу» к службе не относятся. Это для институток. Удивили вы меня! Как старший по званию, наделённый инспекторскими полномочиями, я распорядился написать подробную справку. Вы моё распоряжение не выполнили. Прикажете составить рапорт о вашем неполном служебном соответствии, господин поручик?

Взгляд глубоко посаженных глаз Бабушкина сделался тоскливым.

– Мне трудно об этом упоминать, – сказал неожиданно. – Помолвка Данилова была мне как соль на рану. Да ещё с перцем в придачу…

«Что за чёрт!» – рявкнул я мысленно.

– Вы можете выражаться яснее? Без метафор?

– Да, конечно. Извините, Виктор Петрович… господин капитан. – Бабушкин залпом допил рюмку. – С Юлией Васильевной Данилов и я познакомились одновременно. Случилось это на полковом балу, куда Репины были званы. В тот вечер мы с Даниловым танцевали с ней по очереди. Я ей увлёкся… очень! А она увлеклась Даниловым. Вот и всё.

Господи, можно ли в этом городе куда-нибудь скрыться от шекспировских страстей?.. Парня, конечно, жалко, но по-другому и быть не могло. На фоне красавца Данилова он совершенно терялся.

– Ладно, – сказал я уже мягче. – С этим более-менее ясно. От избыточной сентиментальности впредь прошу воздерживаться. Однако есть и другие вопросы. Они касаются поведения Данилова. По моим сведениям, оно было не столь безупречным, как вы указали в справке.

Я не зря полночи беседовал с Маркиным. Следивший за Даниловым две недели, Сергей Аполлинарьевич рассказал о покойном Андрее немало компрометирующих подробностей. В записке же поручика о них не было ни слова.

– Я знаю, о чём вы хотите спросить, – сказал вдруг Бабушкин с нервной улыбкой. – Знал ли я об увлечении Данилова картами и его походах в казино? Что он частенько выпивал? Наконец, что у него была любовница? Да, знал!

Я тоже знал – со слов Маркина. Совпадало.

– Так почему не написали, чёрт возьми? Это же важно!

– Не считал возможным, – отчеканил Бабушкин. – Пятнать репутацию покойного начальника, с которым, к тому же, был в добрых отношениях, с моей стороны было бы против офицерской чести. Копаться в грязном белье? Увольте! В конце концов, всё это проистекало вне службы. Если напишете на меня рапорт, приму как должное, господин капитан, – закончил он, поднявшись и встав по стойке «смирно».

Я взялся за голову. Алексей смотрел на меня с тревогой.

– Ваша гипертрофированная порядочность делает вам честь, поручик, – начал я сурово.

– Извините, господин капитан! Порядочность не может быть гипертрофированной! Она либо есть, либо нет! – выпалил Бабушкин срывающимся голосом.

Прозвучало дерзко, но эта дерзость мне, скорее, понравилась. И какая теперь, в сущности, разница, ходил ли Данилов в казино или нет, увлекался ли рюмкой или был трезвенником? Ну, и так далее.

– Не перебивайте старшего! – сказал я уже беззлобно. – Так вот, Павел, ваша порядочность мне нравится. И она же меня в данном случае удручает. (Бабушкин опустил голову.) Как офицер контрразведки вы обязаны фиксировать, а затем объективно и бесстрастно излагать факты. Оценки оставьте вышестоящему руководству. Моральные категории при этом выводим за служебные скобки! Неужели вы не знаете азбучных истин?

– Знаю, конечно, – подавленно сказал Бабушкин, машинально разглаживая скатерть слегка дрожащими пальцами.

– А если знаете, то должны понимать: с порученным делом в виде составления объективного документа вы не справились! Так что насчёт рапорта я подумаю самым серьёзным образом.

Никакого рапорта я писать, разумеется, не собирался. Во-первых, не люблю сочинять жалобы. Во-вторых – и это главное – буде всё же напишу, вслед за рапортом неминуемо грянет взыскание, которое испортит служебный формуляр Бабушкина. А у парня карьера и без того не блестящая.

Стоп! Формуляр. Чем-то это слово меня зацепило. Но чем? Формуляр, формуляр…

– Ваши замечания в дальнейшей службе учту, – сказал Бабушкин тихо. – Готов переписать справку, господин капитан.

– Виктор Петрович… Пока не надо. Просто учтите на будущее. На первый раз обойдёмся без рапорта.

– Вот и славно, – подхватил Алексей с широкой улыбкой миротворца. – На ошибках учимся. А скажите, Павел Аристархович, упоминал ли Данилов в свой последний день, что у него намечена встреча с Парфёном Сорокиным?

Бабушкин кивнул.

– Было такое. Приехал с утра в полк и рассказал, что буквально у ворот подошёл к нему какой-то бедно одетый человек, по виду мещанин. Передал от Сорокина поклон и просьбу встретиться в десять часов вечера у Астраханского моста. Мол, есть важные сведения… Данилов ещё руки потирал, дескать, жду от Парфёна серьёзное сообщение. Какое именно, не сказал. – Поручик дёрнул щекой. – Я ещё предложил пойти вместе – всё же время позднее, а место глухое. Но Данилов отказался. У него, как я упоминал, с Парфёном были свои отношения. Да и встречаться с осведомителем принято тет-а-тет…

Я вспомнил рассказ Силантия. Всё совпадало, не соврал пахан.

– Кстати, Павел, а откуда вы знали о неблаговидном поведении Данилова, хотя в справке его и не упомянули? – спросил я. – Ведь вряд ли покойный распространялся о нём?

– В какой-то мере распространялся, – сказал Бабушкин, не задумываясь. – Андрей Евгеньевич был человек открытый, мог и прихвастнуть. К примеру, однажды с удовольствием рассказал, что сорвал приличный куш в казино. И во хмелю я его заставал неоднократно, правда, во внеслужебное время. А как-то раз, когда мы с ним вместе ужинали в трактире, намекнул на амуры с одной местной красавицей.

– Имелась в виду Юлия Репина?

Бабушкин помрачнел.

– Нет, – сказал он резко. – Речь шла о другой женщине, чьё имя он не назвал. Хотя в то время Данилов уже начал встречаться с Юлией Васильевной.

В кабинет, извиняясь, просочился половой с вопросом насчёт десерта. Увидел, что за разговором мы пока еле тронули горячее. С извинением ретировался.

– Генерал Монкевиц ознакомил меня с вашим донесением об убийстве Данилова и Сорокина, – сообщил я. – Вы по-прежнему думаете, что причина их гибели связана с исполнением служебных обязанностей?

– Ничего другого на ум не приходит, – ответил Бабушкин хмуро. – Особенно если учесть, что погибли одновременно, в день предполагаемой встречи. Кто-то очень не хотел, чтобы эта встреча состоялась. Но кто и почему?.. Сорокин главным образом поставлял Данилову городские слухи и сплетни – за такое не убивают. Вот если бы он давал сведения о положении дел на строительстве завода… Ну, тогда можно было бы пофантазировать о деятельности вражеской агентуры.

– Пофантазировать?

– Именно, Виктор Петрович. Никаких следов такой агентуры на объекте за все месяцы наблюдения не выявлено. В итоге впору предположить, что Данилов с Парфёном пали жертвой обычных уголовников. Но это уже совсем фантазия.

В другой ситуации сказал бы я Павлу, что уголовщина в данном случае – совсем не фантазия, а самая что ни на есть лютая реальность. Но этого ему знать было не надо.

У меня остался ещё один вопрос. В голове сидела анонимная записка, подброшенная вечером в номер, в которой Бабушкин именовался страшным человеком. Откровенно говоря, ничего страшного в поручике с его сентиментальностью и простодушным благородством не ощущалось. А вот упоминание о поездках Данилова в Сарепту…

– Скажите, Павел, а Данилов часто ездил в Сарепту?

Вопрос Бабушкина откровенно удивил.

– В Сарепту?! По-моему, вообще не ездил. Что ему там делать? Это и не Царицын вовсе. – Он простецким жестом почесал в затылке. – Конечно, я чего-то могу не знать. Так-то Сарепта – место известное. Красивая архитектура, знаменитое пиво, горчица и масло бесподобные. Опять же, лечебные воды… Данилов мог туда съездить в познавательных целях или что-то в этом роде.

На этом главная часть разговора закончилась. Остаток ужина мы провели, обсуждая дальнейшие действия. Договорились, что в ближайшие дни я побываю на строительстве завода и пообщаюсь с двумя-тремя осведомителями. «А пока, Павел, работайте в обычном режиме. Исполняйте обязанности Данилова». «А кто теперь приедет вместо него?» «Ну, это решит начальство…»

На обратном пути в гостиницу я поинтересовался у Алексея его впечатлением от Бабушкина. Сотоварищ хмыкнул:

– Князь Мышкин[14] какой-то. Данилов у него женщину перехватил, а тот стесняется в записке слово дурное сказать, мол, порочить покойного начальника против офицерской чести… При этом ставит под удар собственную служебную репутацию. Ну, не чистоплюй?

– Между прочим, по-человечески это ему, скорее, в плюс. А в целом?

Алексей сдвинул на затылок лёгкое кепи.

– В целом, офицер как офицер. Звёзд с неба не хватает, но исполнитель добросовестный. Всю жизнь будет исправным служакой и выйдет в отставку от силы капитаном. В общем, всё заурядно и тускло.

– А как же анонимка? Мол, Бабушкин страшный человек?

– Видали и пострашнее, – отмахнулся Алексей. – А вообще-то, если надо кого оклеветать, анонимка – милое дело.

Мнение Алексея, в общем, совпадало с моим. Но, в отличие от него, я склонен был относиться к неподписанной записке серьёзно, хотя и не знал, как её трактовать.

Остаток вечера я провёл, сочиняя донесение Монкевицу о расследовании трагической гибели Данилова. Расписал схему преступления – заказчик, организатор, исполнитель. Указал, что, по собранным сведениям, убийство Андрея носит исключительно уголовно-бытовой характер, не связанный с исполнением служебного поручения в Царицыне.

Засыпал я в ту ночь долго и трудно. Причиной тому было слово «формуляр». По непонятной причине оно упрямо билось в подсознании, заставляя ворочаться с боку на бок.

Перед отъездом в Царицын я изучил ряд документов, среди которых был и служебный формуляр поручика Бабушкина. Обычный документ, и ничего тогда меня в нём не зацепило. А вот сейчас, когда вдруг вспомнил о нём – зацепило. Только я не мог сообразить, чем именно. Словно заклинило.

– Интересно, – протянул Подшибякин озадаченно. – Даже очень интересно…

Такова была его реакция после прочтения давешней анонимной записки. Мысленно я огрызнулся. Сам знаю, что интересно! Делать-то что? Как реагировать и реагировать ли вообще?

По моей просьбе собрались мы в кабинете полицмейстера. Мы – это Подшибякин, его дознаватель Соколов, Алексей и я. Решил я ознакомить полицейских с посланием анонима. Не давало оно мне покоя. Хотелось узнать мнение умных, опытных, искушенных в следствиях людей.

Дознаватель Соколов читал записку долго и вдумчиво, словно хотел выучить наизусть. Повертел в руках, посмотрел на просвет и наконец со вздохом положил на стол.

– Документ серьёзный, – обронил меланхолически.

За недолгое время знакомства я успел заметить, что Герман Валерьянович с меланхолией вообще живёт в обнимку – характер такой. Был это немолодой, тучный, сивоусый человек с вечно полузакрытыми глазами. Со стороны и не поймёшь – то ли мыслит, то ли щурится, то ли просто дремлет. Впрочем, порой из-под полуприкрытых век вылетал цепкий взгляд, и становилось ясно – тюфяк не такой уж тюфяк. По словам Подшибякина, апатичный Соколов лихо потрошил преступников и досудебное следствие вёл с неизменным успехом. К слову, при разработке облавы на Мишку Рыбака именно Соколов придумал общую диспозицию и предложил использовать защитные жилеты.

– Серьёзный, говоришь? – переспросил Подшибякин. – Не розыгрыш, значит?

– Розыгрышем, Николай Трифонович, и не пахнет.

– А ты обоснуй, Герман Валерьянович, обоснуй!

– Это можно. – Соколов чуть приоткрыл глаза. – Во-первых, способ доставки. Под дверь его подсунуть не могли. Для этого нужен хороший зазор между нижним краем двери и полом, а в комнатах «Столичных номеров» все двери аккуратно и плотно подогнаны. Я знаю. Всё же лучшая гостиница в городе. Значит, для доставки письма пришлось открыть номер. Каким образом? Подкупили коридорного? Воспользовались отмычкой? Похитили ключ от комнаты?.. Все варианты вполне серьёзные и для простого розыгрыша использовались бы вряд ли. Во-вторых, судя по содержанию записки, аноним в курсе настоящей цели приезда капитана Рязанцева в Царицын. Каким образом?.. Виктор Петрович по необходимости рассекретил свою миссию лишь для считанных людей – пальцев одной руки хватило бы. И тем не менее! Кто-то из них проболтался в обществе?.. Крайне маловероятно. Во всяком случае, за Николая Трифоновича и себя ручаюсь. (Подшибякин кивнул.) Разве что заподозрить в болтливости поручика Бабушкина… – Мы с Алексеем переглянулись: сомнительно, болтуна мрачный поручик не напоминал. – И, наконец, третье, оно же главное. Зачем записка была составлена и подброшена? – Соколов снова взял со стола листок бумаги и повертел в руках. Так бы и попробовал на зуб, да общества стесняется. – Тут уж одно из двух. Либо аноним хочет подтолкнуть следствие в нужную сторону, либо, напротив, пытается указать ложный путь. И то и другое в неведомых нам целях. Так с кем в итоге мы имеем дело – с доброжелателем или противником? Кто он? На эти вопросы записка не отвечает.

Закончив тираду, Соколов умолк и взялся за графин. Видимо, решил вознаградить себя за дедукцию стаканом воды.

– Подкупить коридорного, открыть дверь отмычкой или похитить ключ от номера, скорее всего, может лишь постоялец гостиницы, – заметил я. – Технически ему это проще, чем проникшему со стороны. Хотя, конечно, при желании можно и проникнуть.

– Нельзя! – заявил Подшибякин категорически, и Соколов кивнул в знак согласия. – В «Столичных номерах» вход полностью контролируется – на то имеются специальные люди, и просто так, с улицы, в гостиницу дальше вестибюля не попадёшь. Думаю, Виктор Петрович, что ваше соображение насчёт постояльца вполне резонно.

Алексей пожал могучими плечами.

– Не уверен, – заявил он. Соколов приоткрыл глаза и посмотрел с интересом. – Постоялец – он и есть постоялец. Человек со стороны, приезжий. Откуда ему знать про местных людей и события? Какое ему дело до убийства Данилова, до Бабушкина? Опять же, аноним назвал себя осведомителем. О том, что у Данилова, как у контрразведчика, были осведомители, знали только Бабушкин да мы. О службе покойного в контрразведке – те же самые. Что-то уж больно осведомлённый постоялец получается.

– Тоже резонно, – согласился Подшибякин и с огорчением погладил горшочек. – Кто, почему, зачем… Тут непонятно, там не разберёшь. Полная абракадабра!

Помолчали. Пользуясь паузой, полицмейстер крикнул в приёмную, чтобы поставили самовар и сообразили насчёт баранок. Окинул нас задумчивым взглядом.

– Вообще-то есть в письме одна крохотная зацепка, – сообщил он.

– Это какая же?

– Тут, видите ли, пишется о якобы поездках Данилова в Сарепту.

– Ну и что?

– Как – что? Для начала давайте установим, действительно ли Данилов туда ездил. Бабушкин отрицает, но он может просто не знать. – Подшибякин помолчал. – Хотя знать бы должен… если, конечно, поездки были.

– Почему должен?

– Да ведь от Царицына до Сарепты тридцать вёрст. Туда-обратно все шестьдесят. Да ещё какое-то время провести там… Как ни крути, весь день уйдёт. А если дел много, то и два. Не мог же Данилов исчезнуть со службы на день или на два, не предупредив помощника. Разве что отпуск взял?..

– Ну, допустим, – сказал я с нетерпением. – Узнать-то как?

Выяснилось, что в Сарепте есть собственный участок полиции. Маленький, всего на шесть городовых во главе с начальником, но есть. И теперь Подшибякин предложил послать в участок гонца со специальным запросом. Дать подробное описание Данилова (к счастью, был он приметен) и выяснить, видел ли его на улочках Сарепты кто-нибудь из местных полицейских. А если видел, то где, когда и при каких обстоятельствах.

Идея мне понравилась. Я пообещал сегодня же описать внешность Андрея и прислать полицмейстеру. Тот в свою очередь сообщил, что у него в рамках следствия находятся опечатанные бумаги покойного. Стало быть, можно поискать, нет ли в них фотокарточки Данилова для приложения к запросу.

– Вот и славно, – заключил Соколов, чуть зевнув. – Я нынче составлю документ, а завтра отправим с нарочным. – Зевнул ещё раз, уже более заметно. – Что ещё можно сейчас придумать? Вроде бы ничего. («Пожалуй», – согласился Подшибякин.) Будем ждать развития событий. А я, с вашего позволения, вернусь к текущим делам.

– Над чем сейчас работаете, Герман Валерьянович? – спросил Алексей с интересом, поднимаясь и разминая ноги.

Соколов уныло вздохнул.

– У мелкого торговца Кирьянова украли ящик с галошами. Это раз. Купеческая вдова Филатова заявила о краже шубы на выхухолевом меху…

– На каком?!

– Выхухолевом, – повторил Соколов терпеливо. – Зверёк такой мелкий – выхухоль, а при нем ценный мех. Между прочим, шуба стоит сто двадцать пять рублей – полугодовое жалованье фабричного рабочего! Это два. Взломали пивную лавку Рекслера на улице Саратовской – вынесли зеркало и ведро пива. Это три. Ну и так, по мелочи…

– Напряжённо трудитесь, – уважительно сказал Алексей, пропуская Соколова в дверях. – Вы идёте, Виктор Петрович?

– Сейчас иду, Алексей. Подождите на улице.

Оставшись с Подшибякиным вдвоём, я сказал:

– У меня к вам просьба, Николай Трифонович.

– Обращайтесь, – разрешил полицмейстер. – Чем могу?

Я объяснил, чем именно он может. Мощной своей ладонью полицмейстер озадаченно пригладил усы.

– Да зачем вам это надо? – спросил в недоумении. – Дело-то, считайте, закончено, а? Или я чего-то не понимаю?

– Так-то оно так, но… Вот представьте: купили вы новый костюм. Сидит, как влитой, хоть женись в нём. А одеть на выход нельзя – нитки торчат, не доработал портной. Вот я и хочу, чтобы из нашего дела, образно говоря, нитки не торчали. Давайте их обрежем. А для этого надо окончательно прояснить некоторые детали и обстоятельства.

– М-да… Ну, надо, так проясним. Любит контрразведка дуть на воду! – Подшибякин вдруг хохотнул. – Вам бы в писатели податься, Виктор Петрович! Метафоры так и льются, так льются…

– Я подумаю. И пусть это пока что останется между нами, ладно?

Просьба, с которой обратился я к полицмейстеру, ещё вчера вечером мне бы и в голову не пришла. А сегодня утром пришла.

Я наконец сообразил, что именно меня зацепило в служебном формуляре поручика Бабушкина.

В дверь номера постучали, когда я делал утреннюю физическую зарядку.

– Кто там? – спросил я с досадой. Зарядка посторонних не терпит, поскольку дело в некотором роде интимное. Одно обтягивающее гимнастическое трико чего стоит.

Послышался голос Афонина:

– Откройте, Виктор Петрович, свои.

Ну, Алексей – ладно. Открыв дверь, я обнаружил, что сотоварищ заметно хмур и озабочен. С порога сунул мне свежую газету.

– Нате вот, почитайте. Тут такое творится! Началось, кажись…

Я быстро пробежал обведённую карандашом статью. Да, Алексей не преувеличивал. Судя по всему, началось.

Газетный заголовок не то что кричал – вопил. Сообщалось, что 28 июня в боснийском городе Сараево сербский студент, он же террорист-боевик, Гаврила Принцип застрелил австро-венгерского престолонаследника эрцгерцога Франца-Фердинанда вместе с эрцгерцогиней Софией.

– Твою же мать!.. – Ругаться я не любитель, но тут вырвалось.

– Что там Монкевиц на совещании говорил насчёт общеевропейской войны? – спросил Алексей мрачно. – Мол, начнётся в ближайший год-два, и для затравки полыхнёт на Балканах – так, что ли?

Действительно, месяца три назад Монкевиц созвал расширенное совещание офицеров службы. Заслушав доклады с мест о внутренней и внешней оперативной обстановке, генерал – глубоко мыслящий человек с широким кругозором – сделал политический прогноз, в высшей степени важный для контрразведчиков. О близкой небывалой войне говорил он, как о деле неизбежном. Был уверен, что предлогом для её начала станет тот или иной кризис на Балканах (а Балканы сами по себе сплошной кризис), где вмёртвую схлестнулись интересы Австро-Венгрии, Германии, Великобритании и России.

И вот прогноз Монкевица начал сбываться. Убийство эрцгерцога-престолонаследника – чем не кризис? Да ещё какой! Я, слава богу, не политик, но было очевидно, что, зацепившись за гибель Франца-Фердинанда, Австро-Венгрия предъявит Сербии оскорбительный, а скорее, невыполнимый ультиматум. За сербов вступится Россия. За Австро-Венгрию – Германия. Италия и Франция выступят с воинственными заявлениями, которые подольют масла в разгорающийся огонь. Великобритания со свойственной ей политической подлостью формально предпримет некие миротворческие усилия, а на деле, исподтишка, будет поощрять враждебные стороны к решительным действиям – сущий козёл-провокатор европейского сообщества!

– Глазом не успеем моргнуть, как загремят пушки, – произнёс Алексей угрюмо. – Причём палить будут все по всем.

– Вот, кстати, о пушках, – невольно сказал я, возвращаясь к мыслям, навеянным вчерашним визитом на строительство артиллерийского завода, откуда вернулся с чувством глубокого недоумения.

Попал я туда вместе с Бабушкиным, который представил меня как помощника военного инспектора и даже предъявил выписанное на бланке Аварского пехотного полка удостоверение. Не мог же я явиться на стройку в качестве журналиста – объект, как ни крути, военный, режимный.

Так вот, недоумение. Пройдя по стройке и своими глазами посмотрев на площадку, я вдруг задумался: а о чём, собственно, шум?

Несколько месяцев назад нашей службе удалось перехватить сообщение, адресованное немецкому резиденту в Санкт-Петербурге. Берлин в категорической форме приказывал обратить особое внимание на строительство артиллерийского завода в Царицыне.

По данным немецкой разведки, наряду с традиционными видами вооружения Россия планировала развернуть здесь производство пушек повышенной мощности и дальнобойности. От резидента требовалось организовать проникновение на завод, добыть чертежи нового оружия и подготовить меры по выводу предприятия из строя – прежде всего, секретного цеха.

Интерес противника к стратегическому оборонному заводу был вполне объясним. Понятно и то, что Данилову с Бабушкиным приказали удвоить бдительность.

Но вчера я убедился, что объекта, в сущности, пока нет.

Что есть? Огороженная территория, на которой высились недостроенные цеха и зияли вырытые котлованы. Предстояло довести до конца стройку, а потом доставить, смонтировать и отладить сложное оборудование. По графику работ, всё это должно было занять не менее года.

Простой вопрос: почему уже сейчас немцы так всполошились? Не собирались же они взрывать незавершённый объект или саботировать строительство? В России было множество успешно работающих крупных оборонных предприятий – тот же Путиловский завод в Санкт-Петербурге, например. На месте немецкого Генштаба я бы сосредоточил диверсионно-вредительские усилия на них. Но поди ж ты…

– Ну, Виктор Петрович! – сказал Алексей озадаченно. – О резонах германской разведки мы можем только гадать. А если к заводу они хотят подкрасться загодя и уже сейчас аккуратно ищут агентов среди инженерно-технического персонала или конторщиков? Это же высший класс! Производства ещё нет, а свои люди уже есть.

– Так вы считаете, что в Царицыне действует немецкая агентура?

– Уверен. То, что Данилов её не установил, ни о чём не говорит. Сами знаете, как службу нёс – то рюмка, то карты, то бабы… – Алексей поднялся, подошёл к распахнутому окну и выглянул в солнечное летнее утро. – Я тут подумал: нас вот-вот отзовут. Сами видите, что в Европе творится. Не сегодня-завтра Монкевиц общий сбор объявит и новые задачи нарежет. – Он неожиданно ударил кулаком по подоконнику. – Откуда только эта сволочь Гаврила выпрыгнул?!

– Судя по тому, что он студент, скорее всего, выпрыгнул из революционной группы «Молодая Босния». Есть такая, – поделился я сведениями из внутренних служебных сводок, Алексею ввиду невысокого чина и звания недоступных. – Хотят освобождения Боснии и Герцеговины от Австро-Венгрии. А за «Молодой Боснией» стоит секретная сербская организация «Чёрная рука». А её контролирует английская «Интеллидженс сервис». Такая вот матрёшка.

– Опять английские уши!

– Так точно, Алексей Митрофанович. А насчёт «отзовут – не отзовут»… Сообщение генералу я отправил, пусть решает. В принципе, своё дело здесь мы сделали, можно и возвращаться.

«Хорошо бы! Как там Лиза? Может, успею к родам?..»

За разговором я побрился и умылся. Одевшись, позвал Алексея завтракать. И, разумеется, у входа в ресторан встретился поджидавший Маркин.

Слово «разумеется» я употребил потому, что повадился Сергей Аполлинарьевич навещать меня перед завтраком. Видимо, после нашей встречи и долгого разговора он счёл себя в некотором роде нанятым на службу. С того дня ежеутренне являлся выяснить, не будет ли каких-нибудь поручений. Излишне говорить, что при этом запросто усаживался за стол и волей-неволей приходилось угощать его завтраком – нельзя же отмахиваться от персоны, которая может быть полезна. Тем более, что сегодня я хотел у него кое-что уточнить.

Подождав, пока Маркин сделает обильный, как всегда, заказ, я напомнил:

– Мы с вами говорили, Сергей Аполлинарьевич, что у Данилова была любовница.

– Натурально была, – с некоторым удивлением подтвердил Маркин, повязывая салфетку.

– И вы ещё упомянули, что квартирует эта женщина вдвоём с бабушкой, и ведут женщины уединённый, чуть ли не затворнический, образ жизни.

– Так оно и есть.

– Но вы тогда не сообщили, каким образом Данилов сумел с этой затворницей познакомиться, попасть в дом, я уж не говорю – вступить в близкие отношения, – сказал я. – А между тем было бы очень любопытно узнать.

Маркин пододвинул к себе тарелку с бифштексом.

– Это, изволите ли видеть, целая история. Довольно романтическая, между прочим, – сообщил он, лаская взором дымящийся кусок мяса. – Итак, знакомство Данилова с Натальей Фёдоровной Капустиной. – Он занёс над бифштексом нож и вилку. – У женщин есть служанка Авдотья. Немолодая и собой неказистая. Пошёл я однажды за ней, оказался как бы случайно рядом на рынке, помог выбрать хорошую рыбу. Вроде как проявил мужской интерес. Слово за слово – пригласил в небольшой трактир поблизости, да и угостил винцом. А та и рада. Скучно ей живётся у Капустиной, и поговорить толком не с кем.

Я невольно подумал, что умение Маркина втираться в доверие – это божий дар. Один рождается, к примеру, композитором, а другой сыщиком. И оба по-своему талантливы.

– Ну-с, не буду утомлять вас деталями. Только рассказала мне Авдотья, что однажды подошёл к ней на улице приличный, интересный собой мужчина, сунул целковый и попросил передать хозяйке записку. Авдотья, понятное дело, испугалась, начала отнекиваться. Тогда этот человек объяснил, что случайно увидел Наталью Фёдоровну на улице возле церкви и влюбился с первого взгляда. Пошёл следом, выяснил, где живёт. Ну, сердце не камень, целковый на дороге не валяется – Авдотья записку взяла и хозяйке отдала.

– А та прочитала и рассердилась на Авдотью? – предположил внимательно слушавший Алексей.

– Рассердилась, – подтвердил Маркин, – однако не так чтобы очень. На следующий день мужчина передал ещё одну записку, потом ещё одну… Словом, дней через пять Наталья Фёдоровна через Авдотью же ответила. Ещё через неделю мужчина впервые появился у Капустиной. Потом ещё раз. А потом уже приходил, как к себе домой. Вот так Данилов с ней и сблизился.

Помолчали. Пользуясь паузой, Маркин быстро дожевал бифштекс и взял круассан.

– Прямо как в книге, – произнёс Алексей наконец.

– Это верно, – согласился я. – Только финал у книги вышел кровавый.

За несколько столиков от нас в полупустом ресторане завтракал коммивояжёр Майер. Я заметил, что время от времени он посматривает в нашу сторону. Привстав, Майер слегка поклонился – я ответил тем же. Возможно, он хотел подойти, но поскольку я был не один, то не решался. И очень хорошо. Только мне коммивояжёра не хватало. Особенно после рассказа Маркина.

– Какие будут распоряжения? – спросил отставник деловито.

– Сегодня никаких, – сказал я. – Да, вы бы не утруждали себя ежеутренними визитами, Сергей Аполлинарьевич. Адрес ваш у меня есть, случись надобность – пришлю записку.

– Никакого беспокойства! – воскликнул Маркин. – Я вам некоторым образом обязан. (Это он, видимо, про пятьдесят рублей вспомнил.) И считаю своим долгом быть под рукой на всякий оперативный случай.

Интересно, какой оперативный случай он имел в виду? Впрочем, рвение Маркина было вполне объяснимо. Надо же где-то завтракать.

Выйдя из ресторана, мы с Афониным сели в экипаж к Маркелу и поехали в полицейское управление. По пути я спросил:

– Ну, что, Алексей, как вам романтическая история знакомства Данилова со своей пассией? Волнительно, да?

Алексей уловил в голосе непонятные нотки и насторожился.

– А что не так, Виктор Петрович?

– Да всё не так! – отрезал я. – Покойного Данилова я знал хорошо. Был он всякий-разный, но уж точно не романтик. Женщинами увлекался – это да, и приволокнуться любил, однако только если это не требовало чрезмерных усилий и времени. В общем, история про кого-то другого.

Я от души стукнул кулаком по мягкому сиденью.

Алексей прищурился.

– И как тогда повествование Маркина трактовать?

– А чёрт его знает. Тут уж одно из трёх. Либо за считаные месяцы в Царицыне Данилов сильно изменился в романтическую сторону. Верится с трудом. Либо служанка Авдотья Маркину всё наврала. Но тогда как Данилов без её помощи сумел вступить в переписку и вообще попасть к женщине-затворнице? Не штурмом же он брал дом в конце концов. Либо уж всю историю Маркин просто-напросто сочинил с начала до конца.

– Сочинил? – переспросил озадаченный Алексей. – А за каким хреном?

– Вот и я думаю: за каким?

– Постойте-ка! Но ведь Бабушкин тоже…

– А что Бабушкин?

– Он же фактически подтвердил рассказ Маркина. Вспомнил ведь, что Данилов в подпитии как-то похвастался, мол, у него появилась любовница. Кем же покойник тогда хвастался, если с Капустиной у него ничего не было?

Я страдальчески посмотрел на Алексея.

– Пока скажу только одно. У меня к Бабушкину тоже есть вопросы…

Мысль Подшибякина насчёт запроса в Сарептский участок оказалась плодотворной. За последний месяц Данилова в Сарепте действительно видели – и неоднократно. Подробное описание неординарной внешности вкупе с найденной фотографией помогло городовым вспомнить нестарого мужчину, который с туристическим интересом изучал немецкий городок.

Впрочем, интерес этот, похоже, был выборочный. Как сообщил начальник участка, Данилова не менее двух раз заметили выходящим из аптеки Готлиба Крауса в центре Сарепты. Ещё один-два раза его видели гуляющим поблизости.

– Уже интересно, – заметил я. – Насколько знаю, Данилов на здоровье никогда не жаловался и по докторам не ходил. По аптекам тоже.

– Ну, мало ли, – возразил Подшибякин. – Мог и занедужить, все под богом ходим.

– Оно так. Но почему за лекарством надо ехать непременно в Сарепту? В Царицыне что, своих аптек не хватает?

Соколов громко высморкался и меланхолически посмотрел на меня.

– Трафаретная мысль, – оценил он. – Раз аптека, то непременно уж лекарства и болезни. У Готлиба Крауса, чтобы вы знали, кроме снадобий продаётся прекрасный бальзам. Ещё его отец с дедом по собственному рецепту сочиняли.

Подшибякин кивнул и даже вроде как облизнулся.

Выяснилось, что Герман Валерьянович был большим поклонником этого напитка. Готовили сарептский бальзам из двадцати степных трав и настаивали на винном спирте. «Ничем не хуже рижского, право слово!» Напиток был широко известен, охотно раскупался путешественниками и даже получил в 1867 году золотую медаль Всемирной выставки в Париже.

– Бальзам – оно, конечно… – задумчиво сказал Алексей.

– Ну, может, вы и правы, – согласился я. – Но всё равно есть минимум два непонятных обстоятельства.

– А именно?

– Данилов – это не праздный обыватель, это офицер на службе. С чего он за короткое время дважды, а то и трижды всё бросал и ехал в Сарепту? Не ради же одного бальзама? Путь-то не близкий. Это во-первых. Далее, Николай Трифонович, помнится, оценил каждую поездку минимум в день. Должен же был Данилов как-то объяснить помощнику своё отсутствие на службе. Однако Бабушкин о визитах начальника в Сарепту ничего не знает. Почему?

Алексей энергично, до пиджачного треска, расправил плечи.

– Врёт как сивый мерин, – сказал спокойно. – Всё он знает, но по каким-то причинам не говорит.

– Не обязательно, – задумчиво произнёс Подшибякин и огладил горшочек. – Данилов мог оправдывать своё отсутствие какими-нибудь личными делами, не связанными с Сарептой. Вот Бабушкин и не знает.

– Согласен, – сказал я с досадой. – Вполне возможный вариант. Однако…

Захотелось мне вдруг поделиться с доверенными сотоварищами своими смутными мыслями. Или, точнее говоря, неясными подозрениями. Именно смутными и неясными.

Уже дня два-три я ложился и вставал с ощущением, что в деле Данилова – уже вроде бы ясном и определённом – не всё ясно и не всё определённо. Почему я так думал? Почему царапали некие мелочи, сущие клочки и обрывки событий, которые между собой не вязались и смазывали как бы очевидную картину?

Соколов слегка приоткрыл глаза и посмотрел на меня с интересом.

– Вас что-то смущает? – осведомился деловито.

Проницателен был дознаватель, не отнять.

– Смущает! – рубанул я. – Бабушкин меня смущает. До того смущает, что я попросил Николая Трифоновича установить за ним негласное наблюдение.

Соколов хмыкнул.

– Так вот зачем у меня вчера без объяснения причин взяли двух лучших филёров, – то ли сообщил, то ли пожаловался он.

– Виктор Петрович просил не афишировать, – буркнул Подшибякин.

– Ну, взяли и взяли… – Соколов слегка повернул ко мне умную голову. – А чем вызвано желание установить наблюдение, Виктор Петрович? Если не секрет, конечно?

– Никаких секретов. Я вам рассказывал, что Бабушкин сочинил весьма странную записку насчёт образа жизни Данилова. Почитать её, так покойный, кроме службы и отдыха, ничем не занимался. Хотя мы установили, что Данилов был не безгрешен – увлекался выпивкой, картами и женщинами… И Бабушкин, спрошенный в лоб, это подтвердил.

– А почему не указал в записке?

Я поднял палец.

– В этом-то всё и дело! Бабушкин возмущённо заявил, что офицерская честь и простая порядочность не позволяют ему копаться в грязном белье покойного начальника. Потому и не написал ничего порочащего, хотя и был в курсе. Готов, дескать, понести наказание за необъективно составленную записку. При этом горячился, нервничал, даже на фальцет срывался… – Я потёр лицо руками. – В общем, юноша бледный со взором горящим. Алексей Митрофанович сравнил его в части благородства с князем Мышкиным.

– Ну, и сравнил, – сказал Алексей. – А что такого? Бабушкин же влюбился в Юлию Репину, а Данилов перешёл дорогу. Другой бы на месте поручика воспользовался случаем и расписал соперника под хохлому с ног до головы.

Подшибякин покрутил головой.

– Действительно, благородство изрядное, – оценил он. – Но что в этом подозрительного?

– Дело в том, Николай Трифонович, что, готовясь к поездке в Царицын, прочитал я служебный формуляр Бабушкина.

– И что там интересного?

Я выдержал небольшую паузу.

– В формуляре подчёркиваются такие черты поручика как хладнокровие, отличная реакция и безукоризненное владение собой в трудных ситуациях. Повторяю: хладнокровие и самообладание. – Я оглядел слушавших меня с большим интересом сотоварищей. – А теперь скажите, господа, как эти черты характера соотнести с его горячностью, волнением и повышенным тоном при обсуждении Данилова? Это же поведение институтки!

Наступившее молчание прервал Соколов.

– Очень любопытное психологическое наблюдение, Виктор Петрович, – сказал он, кивнув одобрительно. – Одно с другим не вяжется, это верно. И если всегда выдержанный, хладнокровный человек вдруг повёл себя с оттенком истерики, то что? – И сам себе ответил: – Либо его что-то задело за живое, и задело крепко. Либо же из каких-то соображений истерику играет. А если играет, то с какой целью?

Добрейший Герман Валерьянович подобрал самое точное слово. Во время ужина и разговора с Бабушкиным я интуитивно ощущал в его словах некую наигранность пополам с неискренностью. Он словно выставлял свою порядочность напоказ, кичился ею. Вроде бы истинно порядочные люди так не поступают.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – резюмировал Подшибякин. – Мы уже подозреваем Бабушкина. Кстати, а в чём мы его подозреваем, Виктор Петрович?

– Пока ни в чём, – ответил я. – Разве что в неискренности и ненатуральном поведении. Само по себе ни то, ни другое не наказуемо, если только за этим не скрывается нечто большее.

– Ну, предположим, скрывается…

– Тогда будем выяснять, имеет ли это большее какое-либо отношение к убийству Данилова. Хоть голову оторвите – не всё с этим убийством так просто, Николай Трифонович.

Густые брови полицмейстера сомкнулись на переносице.

– Как понимать, Виктор Петрович? – пророкотал он. – Вы полагаете, что Силантий нас обманул?

– Нет, – сказал я. – Не полагаю.

Соколов кашлянул и заворочался на стуле.

– Давайте определимся, – предложил он апатично. – Либо Силантий сказал правду, и тогда убийство Данилова – как на ладони. Либо соврал, и тогда… Однако, судя по вашему давешнему рассказу, Николай Трофимович придушил его намертво. Не верится, что под угрозой разорения пахан стал бы юлить.

– Не стал бы, – подтвердил я с досадой. – У меня ощущение, что он был с нами полностью правдив. Ну, или почти полностью.

– Так как же всё это совместить?

– Не пытайте, Герман Валерьянович! – взмолился я. – Сам ничего толком не понимаю. Факты тащат в одну сторону, интуиция в другую. Третий день живу враскоряку.

– А ещё Маркин этот, – произнёс Алексей задумчиво.

Ладонь Подшибякина, протянутая к горшку с геранью, повисла в воздухе.

– Что – Маркин? – спросил нехорошим тоном.

Я рассказал про утренний разговор в ресторане, включая романтическую историю о знакомстве Данилова с Капустиной. Объяснил, почему не верю в неё ни на грош.

Лицо полицмейстера стало свирепым.

– Ну…! – охарактеризовал он бывшего подчинённого самым что ни на есть исчерпывающим образом. – Я же говорил вам, что с этой двуличной скотиной всегда надо быть начеку. Врёт, как дышит, за целковый мать родную продаст! А вы его, не в обиду, поваживаете. Но постойте…

– Что, Николай Трифонович?

– Если Виктор Петрович в своём недоверии прав, – а похоже, что он прав, – тогда вся картина гибели Данилова предстаёт в совершенно ином свете.

Соколов полностью открыл глаза.

– Расшифруйте, Николай Трифонович, – попросил он негромко.

– Если Маркин врёт, то вся версия про любовницу Данилова рассыпается, как песочный домик, понимаете? Не ходил Данилов по пятам за служанкой Авдотьей. Не было никаких любовных записок. Не отвечала на них Капустина. Не разрешила войти в свой дом Данилову и, стало быть, не сблизилась с ним, – разъяснил Подшибякин. – Она его вообще не знала.

– А если допустить, что Данилов познакомился с Капустиной каким-то иным образом, без посредничества служанки и переписки? – предположил Алексей.

– Теоретически это возможно, однако на практике… – Подшибякин махнул рукой. – К женщине, которая ведёт уединённый образ жизни, да ещё под присмотром бабушки, подобраться почти невозможно. Это же не светская дама, которая посещает музеи, театры, благотворительные вечера и так далее. Ну, вот как? – Он помолчал. – Если только нанять какую-нибудь шпану, чтобы напала на женщин по пути из церкви, и героически спасти. А благодарная Капустина, рыдая, открывает объятья отважному спасителю. Или перелезть через забор и пасть на колени у крыльца… Или объясниться в любви прямо на рынке, не отходя от мясных рядов?..

Алексей фыркнул.

– М-да, – подал голос Соколов. – Такие предположения топят нас в болоте романтики, а она к реальной жизни отношения не имеет. Значит, мы можем сделать вывод. Простой и одновременно сложный.

– Говори яснее, Герман Валерьянович! – рыкнул Подшибякин.

– Да уж куда яснее. Повода ревновать и заказывать убийство Данилова у барышни Репиной не было, потому что не было у жениха никакой любовницы. Это просто. Но она всё-таки его заказала – пахан Силантий, судя по всему, не соврал. Зачем заказала? С какой стати?

Алексей поднял руку, как на уроке.

– Так ведь Маркин своим якобы расследованием внушил ей мысль об измене Данилова. И она просто заблуждалась.

– И это возможно, – согласился Соколов покладисто. – Теперь возможно всё, Алексей Митрофанович. Отбросив предыдущую – ясную и формально не противоречивую – версию, мы неминуемо ступаем на зыбкую почву догадок и предположений.

Поднявшись, Подшибякин неторопливо закурил папиросу.

– Вот умеешь ты, Герман Валерьянович, разъяснить, что к чему, – проворчал он. – Сказал, что возможно всё, и сразу вокруг прояснилось. – Соколов пожал плечами. – Осталось уточнить самую малость…

– Какую же?

– За каким чёртом Маркину понадобилось водить барышню за нос?

Вечером за ужином в ресторане мы с Алексеем вполголоса обсуждали ситуацию.

Я предложил установить за Маркиным наблюдение – посмотреть, где бывает, с кем общается и так далее. Возможно, удастся выяснить что-либо интересное. В конечном счёте установить мотивы его лжи насчёт неверности Данилова. Разъярённый Подшибякин пообещал взять отставного следователя под наиплотнейший надзор. «Вы только филёров из новых подберите, – напомнил Соколов. – Старых-то он по службе назубок помнит». «Не учи учёного, Герман Валерьянович…» Само собой, решили продолжить наблюдение и за Бабушкиным.

Одновременно я предложил зайти с другого конца. Наведаться без предварительного уведомления к Капустиной, представиться старым другом Данилова и, выразив соболезнование, расспросить о последних днях его жизни. Дескать, писал мне о ней, влюблён был очень… Такая, что ли, разведка боем. Пожевав губами, Соколов согласился, что взглянуть на реакцию Капустиной было бы любопытно. «Хотя вряд ли удастся выяснить что-либо существенное…» – «Посмотрим. Вы только дайте мне какую-нибудь справку о ней. Она же у вас в полиции как-то зарегистрирована?» – «А куда она денется?»

Сошлись также на том, что нам с Алексеем надо ехать в Сарепту – своими глазами взглянуть на аптеку, так заинтересовавшую Данилова. И вообще оперативно оглядеться. Вот тут моя журналистская легенда была вполне уместна. Городок с его историей и достопримечательностями так и просился в очерк. Подшибякин пообещал дать рекомендательное письмо к начальнику участка Семёнкину. «Он Сарепту знает, как облупленную, и жителей тоже. Может быть полезен». – «Очень хорошо. Но сначала я всё-таки навещу Капустину…»

Мимо нашего столика прошёл отужинавший коммивояжёр Майер. Остановился. Посмотрел искоса.

– Добрый вечер, Виктор Петрович, – сказал мне, одновременно кивая Алексею.

– Добрый вечер, – сдержанно произнёс я. Приглашать Майера присесть не было никакого желания.

Словно почувствовав, немец пошёл дальше, но вдруг пошатнулся и, чтобы не упасть, опёрся правой рукой о столик. Не успел я глазом моргнуть, как подскочил невысокий плотный официант со срединным пробором в чёрных волосах. Затараторил тенорком:

– Что случилось, ваше благородие? Головка закружилась? Так вы присядьте, а я сейчас мигом насчёт доктора распоряжусь, моргнуть не успеете…

При этом чернявый официант заботливо поддерживал немца под руку.

– Не беспокойтесь, любезный, – сказал Майер с натужной улыбкой. – Со мной всё в порядке. Просто зацепился ногой о ножку стула. Прошу извинить мою неуклюжесть, господа.

Пошёл к выходу. Проводив его взглядом, Алексей сказал тихо:

– Он какую-то записку подбросил, Виктор Петрович.

– Вижу, – произнёс я так же тихо.

Действительно, между вазочкой с солёными рыжиками и тарелкой со страсбургским паштетом белел бумажный сложенный квадратик.

– Интересно, что в ней?

– В номере посмотрим. Надеюсь, не любовное послание…

Потянувшись за хлебом, я подцепил квадратик и незаметно сунул в карман.

Поднявшись в мой номер, мы быстро прочитали записку, после чего озадаченно уставились друг на друга. Текст, написанный торопливым небрежным почерком, гласил:

«Уважаемый г-н Рязанцев!

Очень прошу Вас сегодня в девять часов вечера прийти ко мне. Нам нужно обсудить обстоятельства смерти майора Данилова, и не только их. От нашего разговора зависит очень многое.

Я живу в номере 20. Заходите без стука. Надо, чтобы никто Вас при этом не видел. Помощника своего не берите.

Прошу записку немедленно уничтожить.

М.»

До обозначенного времени оставалось ещё сорок минут.

– А тебя, значит, не зовёт, – сказал я задумчиво.

– Чином не вышел, – объяснил Алексей. – Другой бы на моём месте обиделся, а я что, я человек покладистый… Надо идти, Виктор Петрович. Может, конечно, и засада какая-нибудь. А если действительно что-то важное?

– Разберёмся. Сделаем так. Двадцатый номер – это у нас на этаже. Я в четырнадцатом, ты в пятнадцатом. Сиди у себя в номере и прислушивайся. Дверь оставь приоткрытой. Если засада либо ещё какая-то подлость, я подам голос. Услышишь меня или хоть просто шум – беги на выручку.

– Не сомневайтесь, – заверил Алексей. – Всё по брёвнышку раскатаю. Захватите оружие, Виктор Петрович, а? Бережёного бог бережёт.

Собираясь в Царицын, пистолет я с собой, конечно, взял. Однако не был уверен, что в сейчас он понадобится. Уж очень тревожные были глаза у немца, роняющего записку на столик – можно сказать, отчаянные. С такими глазами засаду не устраивают.

– Пойду без оружия, – решил я. – А ты на всякий случай своё приготовь.

На том и договорились, после чего я сжёг записку в пепельнице.

В девять часов вечера я слегка толкнул дверь в номер Майера. Она была не заперта.

– Входите, – услышал я тихий голос.

Немец стоял посередине комнаты, и был он бледен. На веснушчатом лице с лошадиной челюстью беспокойство было написано аршинными буквами. Снятый пиджак валялся на диване, щёгольский галстук там же.

– Вас никто не видел? – спросил он вместо приветствия, тщательно запирая дверь.

– В коридоре никого нет, – успокоил я и быстро огляделся.

Коммивояжёр занимал такой же номер, как у меня. Окна были плотно задёрнуты шторами. У стены стояли большие кожаные чемоданы. Верхний свет хозяин выключил, и комнату освещала только большая настольная лампа. Кроме нас в номере никого не было, – впрочем, за ванную и ватерклозет не поручился бы.

Я сел без приглашения с таким расчётом, чтобы видеть дверь в ванную. Положил ногу на ногу. Посмотрел на немца.

– Слушаю вас, господин Майер, – сказал я спокойно.

Усевшись за стол напротив меня, немец вытер пот со лба скомканным платком. То, что он взволнован и взвинчен, было видно невооружённым взглядом.

– Я хочу поговорить с вами, как коллега с коллегой, Виктор Петрович, – сообщил неожиданно.

Не скрою, удивил. В голове крутились разные варианты предстоящего разговора, но такой зачин…

– В каком смысле «коллега»?

– В прямом. Я знаю, что вы офицер российской контрразведки. А я немецкий агент, – выпалил он чуть ли не шёпотом.

И снова удивил. Только на этот раз гораздо сильнее.

– Ну, допустим, – сказал я сдержанно. – А почему вы мне в этом признаётесь, господин Майер?

– Ну, как объяснить… Я, видите ли, агент поневоле.

Воистину, чем дальше в лес, тем больше дров.

– Знаете что, давайте-ка по порядку, – предложил я. – А для начала объясните, что значит «агент поневоле».

Но вместо ответа Майер вдруг вскочил, словно подброшенный пружиной, и кинулся к двери. Распахнул настежь. Высунулся в коридор.

– Никого, – пробормотал он, возвращаясь на место, и поднял на меня лихорадочно блестящие глаза. – Нервы ни к чёрту. Показалось, что за дверью кто-то есть.

– Вы чего-то боитесь?

– Ещё как боюсь! Я очень рискую, встречаясь с вами. Есть тут один человек…

Я понял, что этак мы дойдём до дела нескоро.

– Возьмите себя в руки, – сказал я тихо и жёстко. – Итак, что значит «агент поневоле»?

Майер залпом выхлебал стакан воды из графина и немного успокоился.

– Вообще-то я действительно коммивояжёр «Зингера», и один из лучших, – заговорил он. – В компании меня ценят. Жизнь, служба, семья – всё складывалось наилучшим образом. Так было до тех пор, пока меня не завербовали.

– Кто именно?

– Немецкая разведка, verdammt[15]!

– Зачем вы ей понадобились?

– Да ведь я из поволжских немцев. Слышите, даже говорю без акцента. Юг России знаю хорошо. Опять же, по делам фирмы постоянно курсирую между столицей, Астраханской и Саратовской губерниями. В Царицыне вот большая клиентура, в Сарепте. Словом, всюду примелькался, никаких подозрений, никто и внимания не обращает. Ну как такого не завербовать!

Майер нервно хохотнул.

– И вы согласились?

– А куда деваться? В молодости я был, как бы это сказать, небезгрешен. Совсем, совсем небезгрешен. Каким-то образом они об этом узнали и начали шантажировать меня прошлым. Угрожали, что сообщат о бывших грехах жене и старым родителям. Стариков это убило бы. А жена забрала бы детей и ушла.

Ясно. Вербовка через шантаж. Не он первый, не он последний.

– Какие задачи вам ставили?

– Главным образом курьерские. Доставлял корреспонденцию из столичного Центра в губернии, ну и обратно. При случае возил грузы. Очень удобно, знаете ли. Я ведь везу сюда заказанные швейные машины, а в футлярах чего только не спрячешь.

– То есть фактически держали связь с агентурой на местах? В том числе здесь, в Царицыне?

– Именно так.

У меня аж вспотели ладони. Удача, редчайшая удача, выпавшая на долю контрразведчика! Судя по желанию встретиться, немец готов рассказать всё, что знает, а знает он, конечно, много ценного. Прежде всего – имена и адреса местных агентов.

Но почему готов? Почему решил фактически сдаться российской службе? Не выяснив причину, я не мог оценить степень искренности Майера. Подсознательно я не исключал, что немецкая разведка затеяла с нами какую-то игру, и Майера, грубо говоря, нам подсовывают. Например, с целью скормить некую дезинформацию. Поэтому из многих вопросов, которые теснились в голове, я для начала выбрал самый главный:

– Прежде всего, господин Майер, прошу вас объяснить причину, по которой вы вдруг решили связаться с российской контрразведкой в моём лице?

Судя по лицу, простой вроде бы вопрос оказался для немца вовсе не простым.

– Совсем не вдруг! – сказал он сквозь зубы. – Как бы объяснить, чтобы вы не сочли это сантиментами. Хотя мы, немцы, ими славимся… Да, по отцу и матери я немец, но моя родина тут, в России. А меня заставили работать на её смертельных врагов, понимаете?.. И жену я здесь встретил, и дети тут родились, Ганс и Кэтхен… Поверите ли, устал чувствовать себя последним негодяем. Устал быть предателем. С годами всё больше и больше!..

Замолчав, немец закрыл лицо рукою. При всей драматичности жеста фальши я не уловил. В бессвязных словах тоже.

– Продолжайте.

– Я решил выйти из игры, – заговорил Майер твёрдо. – Неужели до самой смерти жить в страхе и презирать самого себя? Мне ведь всего тридцать четыре… Я всё продумал. Договорился с компанией. Мне предоставят хорошее место в центральной штаб-квартире, в Нью-Йорке. Моя семья уже там. Я сам завтра утренним поездом уезжаю в Санкт-Петербург, – он указал на чемоданы, – оттуда в Париж, а во Франции сяду на пароход до Америки. Вот как всё будет, Виктор Петрович. Но… – Майер перегнулся через стол и понизил голос до шёпота: – Но перед бегством я решил хоть немного загладить вину перед родиной. Поэтому я стал анонимно писать вашему коллеге майору Данилову.

– Зачем?

– Я подсказывал, на что он должен обратить внимание. В Царицыне готовится чудовищное преступление. (Я высоко поднял брови.) Вы даже не представляете масштаб катастрофы!

– Даже так?

– Именно так! Это совсем не то, чем занимался Данилов, вас пустили по ложному следу… И он с моей подсказкой, шаг за шагом, пошёл в правильном направлении. Беда в том, что его шаги отследили и – ликвидировали… – Майер вздохнул, словно всхлипнул. – А катастрофа уже на носу! Вы читали о выстрелах в Сараево? Про убийство эрцгерцога и его жены?

– Читал, конечно, однако, при чём тут…

– Так знайте: чем ближе война, тем ближе катастрофа!

Я поднялся.

– Убедили, – сказал я. – Одевайтесь.

Немец опешил.

– Что вы хотите… – начал он.

– Сейчас мы возьмём ваши чемоданы и перейдём ко мне в номер. Там вы будете под охраной моей и моего помощника. Предупреждаю: спать сегодня не придётся. Будем беседовать. У меня к вам очень много вопросов. Насчёт катастрофы и не только.

– Но как же…

– А завтра утром мы с помощником посадим вас на поезд и пожелаем счастливого пути. Кстати, анонимное письмо в мой номер подбросили тоже вы?

– Кто же ещё…

Естественно, я умолчал, что после отъезда я сделаю звонок Монкевицу, и в столице коммивояжёра встретят наши люди. Парижу придётся подождать – сначала немцем плотно займутся следователи из центрального управления. Впрочем, полагал я, Майеру опасаться нечего… если только он не играет в двойные игры и на его совести, кроме курьерских доставок, ничего нет. Будет ему и Париж, и Нью-Йорк. А там, глядишь, ещё и в Америке нашей службе пригодится.

Когда немец надевал пиджак, в дверь номера вдруг негромко постучали. Никогда не видел, чтобы человек бледнел так быстро. Это я про Майера.

– Кто там? – спросил он сдавленным голосом.

– Прошу извинить за беспокойство, господин Майер, это коридорный, – послышалось из-за двери. – На ваше имя поступила международная телеграмма. Надо забрать и расписаться в получении.

Немец сильно вздрогнул.

– Международная? – пробормотал он. – Что-то с семьёй?.. Сейчас открою, – сказал в полный голос и сделал шаг вперёд.

Я подумал, что тенорок за дверью уже где-то слышал. Насторожился. Придержал Майера.

– Я сам открою, – сказал тихо. – Прижмитесь к стене.

С этими словами распахнул дверь.

Человек, стоявший на пороге, держал в руке револьвер. Увидев вместо Майера другого, на долю секунды опешил. Только это и спасло, я успел отбить вооружённую руку. Тихий выстрел ушёл в сторону. Человек мощным толчком в грудь свалил меня с ног и, перепрыгнув, ворвался в комнату. Я лёжа ухитрился схватить его за ступню. Рванул на себя. Падая, человек успел дважды выстрелить, и я с содроганием услышал крик немца.

– Алексей! – заорал я не своим голосом, навалившись на человека.

Тот ожесточённо сопротивлялся. Револьвер с глушителем отлетел в сторону. Увы, в тесном контакте японские приёмы не работают. Пришлось по-простому, схватив за шевелюру, трижды приложить черноволосую голову об пол. Тут на крик прибежал Алексей. Мигом оценив обстановку, он вырвал из брюк ремень и быстро стянул убийце руки.

Да, убийце…

С остановившимся взглядом и отвисшей челюстью Майер медленно сползал по стене. На груди и животе расплывались красные пятна.

Закрыв несчастному немцу глаза, я повернулся к убийце. Алексей посадил его на стул и стоял рядом, ожидая дальнейших указаний. Тот уже пришёл в себя и смотрел с ненавистью, от которой становилось не по себе.

– Ну, сука, молись! – вырвалось у меня. – Я тебя наизнанку выверну!

Реплика непрофессиональная, само собой. Но что ещё сказать, когда внутри всё клокочет? Мало того, что убит человек. Погиб обладатель ценнейших и столь необходимых сведений, успевший сказать так мало…

Убийца неожиданно засмеялся.

– Сам ты молись, – посоветовал хрипло. – Наизнанку он меня вывернет. Хрен тебе в рыло!

С этими издевательскими словами он вдруг резко опустил голову и вцепился зубами в уголок воротника рубашки. Сделал сосущее, а потом глотательное движение. Громко икнул.

– Ах ты ж!..

Похолодев, я кинулся к нему и попытался разжать челюсти. Понял, что опоздал. Лицо убийцы стремительно налилось синевой. Обмякшее тело грузно свалилось на пол. Опустившись на колени, я проверил пульс (его не было) и оттянул веко (зрачок закатился и не реагировал).

– Эт-то как? – выдавил, заикаясь, остолбеневший Алексей. – Эт-то что?

– Это цианид, Алексей, – тяжело сказал я, поднимаясь. – Как видите, убивает мгновенно. Для шпиона – незаменимое средство уйти от расплаты. Говорили нам про такое, а своими глазами вижу впервые.

Алексей ткнул пальцем в труп.

– Узнаёте? Тот, из ресторана!

– Он самый, Алексей, он самый…

Плотный, чернявый. Это был давешний официант.

Достаточно было выглянуть в окно, чтобы убедиться: лето в Царицыне великолепно.

Солнце, Волга и щедрая зелень южного города – что ещё нужно человеку, чтобы ощущать полноту жизни, радуясь каждому дню? Как хорошо было бы сейчас раствориться в лете! Как хорошо было бы нырнуть с разбега в прозрачную синеву могучей реки, чтобы смыть с души накипь забот и тревог. И как плохо, что теперь не до этого…

Я с досадой отвернулся от окна, через которое солнечные лучи буйно и ярко заливали комнату. Не оставляла мысль: как ни крути, Майера я не уберёг. Правда, при этом и сам чуть не схлопотал пулю, но кому от этого легче? И как по-человечески не пожалеть веснушчатого коммивояжёра, уставшего быть предателем?

Чем-то он себя выдал. Возможно, немецкие хозяева засекли самовольный отъезд семьи в Америку и насторожились. Возможно, заметили неожиданную и опасную, явно кем-то подсказанную активность Данилова, логическим путём установили, что действует он по наводке человека осведомлённого, и вышли на Майера. Наконец, возможно, и сам немец в чём-то проявил неосторожность. Так или иначе, он попал под подозрение. И его убрали. Похоже, лжеофициант заметил в ресторане передачу записки. Отследил, как я зашёл вечером в номер к Майеру. Оценив опасность контакта, ликвидировал немца. Сам принял решение или получил соответствующую команду?..

Я, конечно, не верил, что лжеофициант появился случайно и с ходу взялся за револьвер. Он был внедрён заблаговременно, и внедрён с умом. Работать в людном месте в центре города – для агента вариант хороший. Я уж не говорю, что, приезжая в Царицын, любой разведчик мог естественным образом остановиться в «Столичных номерах» и, не отходя от гостиницы, получить связь.

Этим, вероятно, и объяснялось, что Майер остановился именно здесь, хотя обычный коммивояжёр выбрал бы приют попроще и подешевле. Остановился себе на беду… Что касается лжеофицианта, агент это был профессиональный (о том говорили револьвер с глушителем и цианид, зашитый в воротничок рубашки) и хорошо подготовленный (всадить в падении две пули без промаха – это ещё надо суметь). Так или иначе, немецкая разведка засветилась. Её присутствие в Царицыне из предположения перешло в данность.

Управляющий «Столичных номеров», вызванный к месту трагедии, чуть не свалился в обморок.

– Да что же это! – бормотал со слезами на глазах, отводя взгляд от посиневшего трупа. – Всегда такой работящий, услужливый… Агафон это, Мальцев. Нанялся три месяца назад. Приехал из Саратова и рекомендации привёз. Служил в тамошнем ресторане «Волжская кухня». Ну, я и взял – люди-то всегда нужны. И безотказный был. Как заболеет кто, сразу подменить вызывался. У меня здесь, говорит, ни кола ни двора. Уж лучше поработаю, чем водку глушить. Опять же чаевые. А сегодня после обеда как раз отпросился. Нездоровится, мол…

Ну, вот и ответ. Видимо, Агафон, зафиксировав передачу записки, побежал к старшему – доложиться и получить распоряжения. Получил…

– А вы рекомендацию Мальцева проверяли? – перебил я.

– Что тут проверять? – сказал управляющий виновато. – На бланке «Волжской кухни», с подписью управляющего. Ну, я и доверился…

Действительно, зачем проверять? Был бы режимный объект, а так просто ресторан.

Учитывая, что рекомендации «Волжской кухни» наверняка липовые, искать следы лжеофицианта в Саратове смысла не имело. Уточнив царицынский адрес Мальцева, я попросил Подшибякина распорядиться насчёт обыска на квартире, хотя и был уверен, что ничего особенного там не найдём. В рабочем шкафчике покойника, например, кроме одежды и мелкого барахла, ничего не было.

Как ни прискорбно, убийство Майера стало самым надёжным свидетельством его искренности и достоверности изложенных сведений. Другое дело, что сказать он успел до слёз мало. Тем не менее кое-что прояснилось.

Сообщение немца окончательно разрушило любовно-бытовую версию гибели Данилова. По словам Майера, Андрей слишком далеко зашёл в некоем расследовании и потому был убит. А вот зачем одновременно с ним убили Парфёна Сорокина? Загадка…

Почему о своём расследовании Данилов не поставил в известность Монкевица? Очевидно, анонимные подсказки Майера он на веру не принимал, хотел сам удостовериться, разобраться, что к чему, и лишь потом… Не успел.

Итак, теперь были все основания говорить о наличии в Царицыне немецкой агентурной сети. И это, кстати, вполне логично. Уж если и создавать такую сеть в России, то именно в Поволжье. Многочисленные обрусевшие немцы (в каком-то смысле – автономное сообщество), сквозь века чтущие фатерлянд[16] с его порядками и традициями, были идеальной средой для разворачивания шпионской деятельности. И уж точно, что далеко не все они были патриотами России, как покойный Майер.

Чего здесь добивался враг? Что готовил? О каком грядущем преступлении в Царицыне говорил коммивояжёр? Он, кстати, употребил более серьёзное слово – катастрофа. И тем самым поставил наш маленький штаб в тупик.

– Царицын – город небольшой, уездный, – толковал мудрый Соколов. – Его масштаб сам по себе исключает понятие катастрофы. Разумеется, какую-нибудь пакость враг может устроить и здесь. Но катастрофа? Воля ваша – не верю. Сами говорите, что немец был взвинчен и встревожен. Вот и преувеличил от возбуждения. Но почему Майер увязывал приближение той катастрофы с якобы подступающей войной?

– Боюсь, что не якобы, Герман Валерьянович, – сказал я со вздохом. – Почитайте, что в газетах пишут. Австро-Венгрия со дня на день выставит Сербии ультиматум. А дальше покатится, как снежный ком.

– Да хоть бы и так. То есть, не дай бог, конечно… К нам-то какое имеет отношение?

Разговор, как обычно, шёл в кабинете полицмейстера. Внимательно слушая, Подшибякин перебирал на столе бумаги и время от времени поглаживал заветный горшочек с геранью.

– Вопросов много, ответов шиш да маленько, – резюмировал он. – А спорить можно до опупения… Знаете, что в такой ситуации надо делать?

– Чай пить? – спросил Алексей с надеждой.

– Сходить на Волгу искупаться? – предположил я.

Подшибякин отрицательно покачал головой.

– Работать надо, – сказал внушительно. – Тогда и ответы найдутся. Вот, кстати, ваша справка по Капустиной, Виктор Петрович. Кое-что было у нас, ещё домовладельца Мишнина расспросили… Негусто, правда.

Я быстро прочитал небольшой текст. Капустина Наталья Фёдоровна, тридцати двух лет от роду, уроженка Рязани, православная, из мещан. Переехала из Рязани в Царицын шесть месяцев назад. Не замужем. Проживает с бабушкой Тюкиной Прасковьей Терентьевной. Ведёт уединённый образ жизни, в предосудительном поведении и поступках не замечена. По видимости, небогата, однако платит за съёмный дом исправно, со стороны хозяина нареканий нет.

– А как насчёт телосложения, особых примет? – спросил я, откладывая лист.

– Красивая баба, вот и все особые приметы, – проворчал Подшибякин. – А телосложение сами оцените – не маленький.

Алексей деликатно хмыкнул.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Николай Трифонович, не сочтите за труд, запросите полицейское управление в Рязани. Может, они нам по Капустиной и бабушке её Тюкиной что-нибудь дополнительно сообщат. Например, по каким-таким причинам покинула родные места и переселилась в Царицын. И ещё…

– Что именно? – тут же спросил Соколов, приоткрывая глаза.

– Этот дом Мишнина, что он собой представляет?

– Хм… Дом хороший, красного кирпича. Просторный. Небольшой сад, ограда. Рядом несколько примерно таких же добротных. Это ведь улица Волгодонская, почитай, самый центр города.

– Неувязка выходит, – заметил я, открывая портсигар.

– Какая?

– С одной стороны, небогата, из мещан. С другой стороны, снимает целый дом в центре города. Вряд ли Мишнин сдал его задёшево. Стало быть, деньги все-таки есть.

– А если Капустина благодарит его… как бы поделикатнее… женским образом? – спросил Алексей и сконфузился. Видимо, сказывалось воспитание отца-священника.

Подшибякин засмеялся, и Соколов тоже не удержался от улыбки.

– Видели бы вы его жену, вам бы такое и в голову не пришло, – сообщил полицмейстер. – У неё руки почти как мои.

– И кулаки соответствующие, – добавил Соколов. – Побаивается жену Глеб Самойлович, весь город знает. Но вообще вы правы – неувязка есть.

– Куда ни ткни, неувязка на неувязке сидит и неувязкой погоняет, – сказал я со вздохом. – Ладно… Нынче же навещу. Авось не укусит.

– Такого бравого мужчину? Да ни в жизнь!

С этими словами Подшибякин передал ещё один лист.

– Донесение филёра о первых трёх днях наблюдения за Бабушкиным, – пояснил он. – По Маркину сведений пока что нет.

Судя по отчёту, ничего особенного в поведении Бабушкина за эти дни не было. Ну, поездки на службу и обратно – это ясно. Продовольственные и хозяйственные лавки – тоже. Вечернее посещение синематографа – театр «Конкордия» (надо же где-то развлекаться). Дальше не понял.

Я ткнул пальцем в строчку.

– А что это за визит к вещуну? Кто такой?

– Это, Виктор Петрович, в своём роде местная достопримечательность, – сказал Соколов серьёзно. – Вас, кстати, как названного журналиста могла бы заинтересовать.

– Чем же?

Выяснилось, что несколько месяцев назад по Царицыну прошёл слух: в городе появился старец Макарий, истоптавший пол-России и святостью своей привлекающий сердца и души. Лежит на нём благодать божья. Господь посылает ему откровения, а Макарий открывает их людям.

Ну, старец так старец, вещун так вещун. Епископ Гермоген сначала косился, однако старец вёл себя тихо и смирно, проповедовать не пытался и вообще ни на что не претендовал. Поселился в съёмном доме на улице Астраханской и вместе со своим помощником, нанятым из-за возраста и болезней, проводил дни в молитвах и душеспасительных беседах. Постепенно потянулись к нему люди, желающие откровений. Макарий выслушивал каждого и каждому же что-то прорицал. И, видимо, прорицания были успешными, потому что желающих пообщаться с вещуном день ото дня становилось всё больше.

Денег за откровения старец не брал. Но посетители жертвовали на содержание царицынских храмов – кто сколько мог. Себе старец оставлял лишь малую толику на пропитание, а всё остальное передавал в епархию, чем снискал уважение местного духовенства.

– Очень хорошо, – сказал я, выслушав пояснение Соколова. – А при чём тут Бабушкин?

– Видимо, захотел узнать, что его ждёт.

– Тогда уж проще к гадалке.

– Э-э нет, батенька! Где гадалка и где старец? Где кофейная гуща и где откровение свыше? Тем более, что Бабушкину теперь самое время озаботиться будущим. Убийство начальника и вообще…

– Пожалуй, да. Я просто удивился: молодой человек, офицер-контрразведчик, и вдруг посещает местного святого.

– Напрасно удивляетесь, – произнёс Подшибякин веско. – У Макария кого только не встретишь! Тут тебе и мещане, и купцы, и мастеровые, и дамы из хорошего общества. Говорят, сам Остен-Сакен, нет-нет, да и заглянет. Тайком, само собой. Небось, беспокоится, не срежет ли городская дума бюджет.

Я подумал, что, может быть, для укрепления журналистской легенды и впрямь было бы неплохо заглянуть к Макарию. А заодно поинтересоваться своими личными и служебными перспективами. Сына или дочь родит мне Лиза, как будут складываться отношения с начальством… Или для высших прорицаний темы слишком незначительные?

На этом мы расстались. Соколов отправился заниматься текущими делами. Подшибякину предстояло связаться со столичным отделением фирмы «Зингер», чтобы сообщить о смерти их служащего, а также искать адрес родителей Майера. Семья же, отправленная в Америку, была вне досягаемости. Ну а мы с Алексеем вернулись в гостиницу и пообедали.

После этого я отправился в Аварский полк. Вежливо выставив Бабушкина из кабинета, я сел к его телефону и позвонил Монкевицу. Телефон был у меня и в гостинице, но там же могли оказаться ненужные уши. А кроме того, военная связь отличалась высоким качеством и надёжностью.

В сжатой форме я доложил генералу ситуацию вместе со своими соображениями. Внимательно выслушав, Монкевиц задал уточняющие вопросы, после чего велел продолжать расследование и держать в курсе. «Нуждаетесь ли в подкреплении?» Я сказал, что к моим услугам всё городское управление полиции, так что в этом смысле проблем нет. Про себя подумал, что во всём прочем их выше головы.

Не удержавшись, спросил:

– Николай Августович, что там в мире творится?

Он меня вполне понял. Помолчал.

– Плохо в мире и с каждым днём всё хуже, – услышал я сквозь телефонный треск. – Не хочу приказывать, но постарайтесь закончить дела в Царицыне как можно быстрее. В ближайшее время вы будете нужны здесь. Алексей тоже.

Трубку я положил с тяжёлым сердцем. Бабушкин, пущенный в кабинет, пытался затеять разговор, но было не до него, хотя и хотелось спросить, о чём беседовал с вещуном. Я спешил к Наталье Фёдоровне Капустиной. А впрочем…

– Павел, вы упоминали, что Данилов как-то, подвыпив за ужином, хвастался любовной связью с некой дамой.

Глубоко посаженные глаза Бабушкина уставились на меня с недоумением.

– Было такое, – произнёс он после некоторой паузы.

– Вы сказали, что имени её он не называл. Но, может быть, описывал внешность?

– Насчёт внешности обронил, что дама сия собой белокура и чертовски красива. То есть ангельски…

Ну что ж. Посмотрим, насколько Наталья Фёдоровна соответствует этому описанию.

Признаться, Капустина меня интересовала. Не как пассия покойного Андрея – мы уже выяснили, что связи между ними не было. Но тогда о какой женщине Данилов говорил Бабушкину? И почему Маркин, сочиняя историю о якобы любовнице Данилова, назвал именно Капустину? Случайность или какой-то расчёт? Хотя какой тут может быть расчёт…

Чёрт бы меня побрал, но я не мог понять, зачем Маркин, нанятый Юлией Репиной, вообще решился придумать для заказчицы этот романтический сюжет. Предположим, взял деньги, ничего предосудительного не выяснил, но, чтобы набить себе сыскную цену, на голубом глазу сплёл байку про жениха-изменщика? Что-то тут не то!

Не дурак же он, совсем не дурак. Должен был понимать, что играет с огнём. Юлия, как минимум, решит объясниться с Даниловым – и тогда обман вскроется. А после этого Маркину из Царицына придётся бежать. Иначе либо Данилов, либо репинский Прошка поймают и за ложь по очереди накажут самым жестоким образом. Или оба сразу.

Но, может, Маркину кто-то посулил большие деньги, чтобы опозорить Данилова в глазах невесты? Да нет, ерунда. Андрей здесь был человек приезжий и вряд ли кому-то перебежал дорогу настолько, чтобы платить за его компрометацию. А значит… Значит, логическим путём приходим к выводу, что какая-то основа для доклада Маркина барышне Репиной всё же была. Дыма без огня не бывает. На стопроцентную ложь отставной дознаватель решился вряд ли – хотя бы из чувства самосохранения. Какая-то связь между Капустиной и Даниловым всё же существовала, пусть даже и не романтическая.

Дойдя до этого пункта, я остановился посреди тротуара и вполголоса замычал, как от зубной боли. (Проходящая мимо дама сочувственно оглянулась.) Возникло мерзкое ощущение, что я совершенно потерялся в лабиринте противоречивых фактов. Впору было орать: «Ау!» Или обратиться к вещуну Макарию, чтобы развеял туман, который непроницаемым саваном окутал ситуацию.

Вот в таком отвратительном настроении я постучал в калитку дома, где проживала Капустина.

Если бы я знал, как сложится встреча, оно стало бы ещё хуже.

Калитку открыла немолодая тучная женщина в тёмном платье, знававшем лучшие времена. На неприятном лице застыло постное выражение. Видимо, это и была служанка Авдотья, которую Маркин назвал неказистой. Это он ещё деликатно выразился.

– Что вам надо? – спросила неприветливо.

– Я хотел бы повидать Наталью Фёдоровну Капустину, – сказал я, протягивая визитную карточку, на обороте которой перед этим набросал несколько слов.

Авдотья поджала тонкие губы.

– Наталья Фёдоровна никого не принимает, – произнесла решительно, не делая даже попытки взять карточку, и хотела уже закрыться.

Вспомнив рецепт Маркина, я с обаятельной улыбкой придержал калитку и приложил к визитке рубль.

– А вы всё-таки доложите. Вдруг да примет.

Рубль быстро исчез в кармане платья. Постное лицо служанки несколько оживилось.

– Ждите, – бросила она и удалилась с визиткой в руке.

Вернувшись через несколько минут, Авдотья буркнула: «Пойдёмте», после чего повела в дом, в гостиную с фортепьяно, где за столом ожидала хозяйка. Перед ней на синей скатерти лежала моя карточка.

Назвав Капустину красивой бабой, Подшибякин, в общем-то, не ошибся. Были у Натальи Фёдоровны роскошные белокурые волосы, были выразительные голубые глаза, был очаровательный носик и вместе с ним пухлые бледно-розовые губы, приятностью своей навевавшие игривую мысль о поцелуе. Да, в такую влюбиться можно… впрочем, я не поклонник фарфоровой красоты. И классические блондинки не мой выбор.

Сняв шляпу, я поклонился.

– Добрый день, господин Рязанцев, – произнесла хозяйка приятным контральто. – Прошу садиться. Чему обязана?

– Там написано, – сказал я, садясь и указывая на карточку.

– Да, да… – Взяла визитку, прочитала: – «Я был другом покойного А.Е. Данилова. В этой связи прошу меня принять». – Отложила. Нахмурилась. – И что?

Вот оно! Сейчас она скажет, что Данилова не знала и тут какая-то ошибка. А я ошибку признаю, извинюсь и откланяюсь, после чего пойду брать Маркина за шиворот и вытрясать (если надо, с помощью Подшибякина) признание во лжи.

– Последние месяцы жизни Андрей Евгеньевич провёл в Царицыне, и мы переписывались, – начал я проникновенным тоном, чувствуя себя полным идиотом. – В письмах он сообщал, что встретил здесь женщину своей мечты и даже называл её белокурым ангелом. Речь шла о вас, Наталья Фёдоровна. Помню, я так радовался за него… И теперь, когда Андрея Евгеньевича не стало, хотелось бы узнать о его последних днях, которые вы с ним разделили. Мне были бы дороги воспоминания о нём…

Неожиданно Капустина поднялась (рост средний, телосложение стройное, бюст развитый) и сверкнула взором.

– Зачем? – воскликнула она. – Зачем вы явились? Зачем бередите рану, которая ещё кровоточит? – Заломила руки. – Так он называл меня женщиной своей мечты? Своим белокурым ангелом? О, милый Андрей! Он был такой романтик! Почему, ну, почему судьба разлучила нас так страшно?

Упав на стул, разразилась рыданиями. Я помертвел. Во-первых, женских слёз боюсь хуже, чем зубной боли. Во-вторых, Капустина только что фактически признала любовную связь между ней и Даниловым – связь, которую мы считали несуществующей и выдуманной. Неужели мы ошибались?

Словно в ответ на рыдания, в гостиную вошла пожилая женщина. Я поднялся. Перед такой женщиной надо было не просто подняться – вытянуться в струнку. Несмотря на годы, сохранила она прямую осанку и величественную стать. Бросалось в глаза строгое и даже властное выражение увядшего, когда-то явно красивого лица. Так вот ты какая, бабушка Тюкина Прасковья Терентьевна!

– Что здесь происходит, Наташа? – спросила она, хмурясь. – Почему ты плачешь? Кто этот господин?

– Это Рязанцев Виктор Петрович, столичный журналист, – ответила Капустина, всхлипывая. – А это бабушка моя, Прасковья Терентьевна. Господин Рязанцев был другом Андрея Евгеньевича и теперь хотел бы расспросить о его последних днях…

Вновь разрыдалась. Бабушка, прищурясь, окинула меня пристальным взглядом. Я невольно расправил плечи, втянул и без того плоский живот.

– Прямо-таки из столицы прибыли, чтобы поговорить о покойнике? – осведомилась она скрипуче. – Вот это дружба…

– Не совсем так, Прасковья Терентьевна. В Царицыне я по заданию газеты, буду писать очерки о вашем городе. И, разумеется, пользуясь случаем, решил навестить Наталью Фёдоровну, чтобы…

– Ясно. А как вы вообще о ней узнали? Не жена ведь, не родственница.

– Андрей Евгеньевич писал мне, что встретил в Царицыне женщину, которую полюбил. И назвал Наталью Фёдоровну. А уж найти человека, зная имя, отчество и фамилию – дело несложное.

Взгляд старухи смягчился.

– Вот оно как, – сказала задумчиво. – Да вы садитесь, сударь мой, садитесь. Беда-то какая случилась… – Сев напротив, она погладила заплаканную внучку по голове. – Хороший был человек, собой видный, и по всему не бедный. Инженер опять же. Рассказывал, что пригласили его работать на здешний металлургический завод, и солидное жалованье положили. – Вздохнула тяжко. – Я уж, дура старая, размечталась. Думала, успею Наташу свою выдать замуж и правнукам порадоваться… Да не судьба.

Глаза её увлажнились.

– Беда, – согласился я, чтобы не молчать.

– Пойду Авдотье насчёт самовара скажу, – произнесла старуха, поднимаясь. – Чайку попьём, Андрея Евгеньевича помянем. А вы тут беседуйте, беседуйте.

Пока бабушка ходила, мы с Натальей Фёдоровной разговорились. Она принялась вспоминать, как они с Даниловым вечерами гуляли по набережной, как часто музицировали вместе, романсы пели. «А ещё он стихи любил, читал запоем», – поделился я, насторожившись. «Ещё как! – промурлыкала Капустина. – Во время прогулок декламировал мне наизусть и Бальмонта, и Гумилёва, и Северянина…» – «Он вообще добрый был, душевный, даром что из суровых уральских краёв, – продолжал я. – Родители и сейчас там живут, а он сначала в столицу перебрался, потом уж в Царицыне контракт подписал. Зарабатывал хорошо и стариков своих не забывал – деньги им переводил». – «Да, он мне рассказывал, конечно. Жаловался, бедный, что давно не видел отца с матерью, мол, как они там – уж больно далеко остались, не наездишься…»

Тут в гостиную вошла бабушка, а следом и Авдотья с самоваром. За чаем Прасковья Терентьевна рассказала, что сами они из Рязани, однако после скоропостижной кончины Наташиных родителей (тут взгляд больших голубых глаз опять затуманился) решили перебраться в Царицын. «Очень я, знаете ли, Волгу люблю, Виктор Петрович. Да тут и жизнь дешевле. Что рыба, что мясо, что овощи – всё по деньгам. Бакалея вот тоже…» Я пил чай с вареньем, угощался пастилой и машинально поддакивал, думая о своём.

На прощание Наталья Фёдоровна изящным жестом протянула руку. Я её поцеловал – без удовольствия.

– Пока вы в Царицыне, навещайте нас, – попросила женщина трогательно. – Будем вспоминать Андрея Евгеньевича и пить чай.

– Не премину, – заверил я, задумчиво глядя на белокурую фарфоровую красоту.

В гостинице меня ожидал верный сотоварищ. Чтобы не терять времени, Алексей развинтил свою фотокамеру и теперь пытался её собрать.

– Ну, как сходили, Виктор Петрович? – спросил он, с удовольствием откладывая технику.

– Замечательно сходил, – сказал я рассеянно. – Чай душистый, пастила вкусная…

Снял пиджак и повесил на спинку стула. Развязал галстук. Достал портсигар.

– А кроме чая с пастилой что ещё интересного? – продолжал допытываться любознательный сотоварищ.

– Да всё интересно, Алексей. Словно в театре побывал.

Я подробно рассказал о визите, с удовольствием наблюдая, как по ходу рассказа лицо Алексея вытягивается.

– Так, значит, связь у Данилова с Капустиной всё-таки была? – спросил он удивлённо и недоверчиво. – А как же…

– Не было у них ничего, – прервал я. – Маркин врёт, как сивый мерин, и эти врут.

Алексей опешил.

– А вы как определили, Виктор Петрович?

– Болтала она много, Алексей. Так-то, по видимости, всё гладко, всё правдоподобно… Однако же кое-что и невпопад. К примеру, упомянула, что они с Андреем любили музицировать. Я чуть не подпрыгнул. Это Данилов-то музицировал? Да он мне как-то сам сказал, что в детстве медведь на ухо наступил. Не пел он и не играл.

– Ну, может, ради любимой женщины? Просто слушал, голосом её восхищался?

– Допустим. Для вида я согласился – да, мол, человек он был тонкий, душевный, а ещё стихи любил. Представьте себе, она тут же вспомнила, что во время лирических прогулок по набережной Данилов читал ей Гумилёва, Бальмонта, Северянина… Исключено! Андрей был человек приземлённый, от поэтических эмпиреев далёкий. Назвать его романтиком ни с какой натяжкой нельзя.

– Придираетесь, Виктор Петрович! Я вот, когда с одной барышней встречался… м-да… так, поверите ли, стишок Надсона наизусть выучил. Сам-то в поэзии ни уха ни рыла, но надо же чем-то девушку удивить! Может, и Данилов так?

– Опять же допустим! Тогда я уж устроил прямую провокацию. – Понизив голос, я взглянул Алексею в глаза. – Упомянул, что Андрей был хороший сын. Родители у него на Урале живут, так он им деньги посылал, заботился.

– А в чём провокация?

– Родители его живут в Тамбовской губернии. У них собственное имение и, между прочим, не Андрей им, а они ему время от времени деньги посылали.

– А Капустина что?

– Чуть не заплакала. Да, говорит, бедный Андрей Евгеньевич переживал, что давно родителей не видел. Далеко, мол, живут, на Урал не наездишься. В общем, на провокацию поддалась.

Некоторое время Алексей осмысливал ситуацию и, судя по лицу, ни черта не осмыслил.

– Не постигаю, Виктор Петрович, – признался виновато. – Окончательно всё запуталось, все врут. Может, вы что-то понимаете? Поделитесь.

– Кое-какие мысли после этого визита появились, но излагать пока не готов, не готов. Надо их устаканить. Меня сейчас другое интересует. – Я положил руку на могучее надёжное плечо сотоварища. – Эти женщины передо мной целый спектакль разыграли. И надо признать, разыграли неплохо.

– Но ведь вы их раскусили!

– Только потому, что знал Андрея. Иначе мог бы и поверить – актрисы они хорошие. – Я невесело засмеялся. – Но ведь и они меня раскусили! Я, может, и друг Данилова. Но какие, к чёрту, письма с описанием белокурого ангела, если никакой связи не было? Стало быть, я им тоже врал. Они мне, я им. С обеих сторон игра, прямо театр на дому. – Резким жестом я сломал папиросу в пепельнице. – Но, если они актрисы, то кто режиссёр? И в чём цель постановки?

Алексей в затруднении взял футляр фотокамеры и взвесил на руке, словно хотел запустить в распахнутое по случаю жары окно.

– Этого мы не знаем, – сказал со вздохом. – Ни режиссёра, ни смысла постановки. Но вы не переживайте, Виктор Петрович. Не всё сразу. Кое-что про них вы сегодня всё же поняли.

– Это да. Боюсь, что они про меня тоже.

Один из великих сказал, что на каком-то этапе количество непременно переходит в качество. Надо только этого этапа дождаться. И я от души надеялся, что великий прав.

К чему это я? За несколько дней расследования накопилось немало фактов, противоречивших друг другу. И я пока не знал, как объяснить эти противоречия. Кое-какие туманные догадки на сей счёт в сознании брезжили – но именно что туманные. Зыбкие. Не поддающиеся чёткому формулированию. Однако была уверенность, что, лишь объяснив эти противоречия, мы раскроем убийство Данилова. И, может быть, не только… Оставалось копить факты в надежде, что их совокупность даст наконец ясную картину.

Изложив эту теорию Подшибякину и Соколову («Ну, предположим», – осторожно согласился полицмейстер), я обратился к ним с новым предложением. Полицейские переглянулись.

– Сдаётся мне, Виктор Петрович, скоро всё городское управление будет работать на вас, – высказался Подшибякин, высоко задрав бровь.

Он не упрекал, он констатировал. Впрочем, к такой реакции я был готов.

– Дело у нас общее, Николай Трофимович, – сказал решительно. – Вроде бы раскрытие убийства на городской территории в обязанности управления входит? Впрочем, если моих полномочий недостаточно, Монкевиц организует соответствующее указание из министерства внутренних дел. Времени вот только жаль.

– Да ладно вам, – буркнул Подшибякин. – Уж и поворчать нельзя. Что скажешь, Герман Валерьянович?

– Я с Виктором Петровичем согласен, – сказал Соколов, зорко поглядывая на меня сквозь полузакрытые глаза. – С учётом явной лжи Капустиной и её бабушки установить наблюдение за обеими женщинами не просто логично – необходимо.

– Решили. С сегодняшнего дня установим. За всеми установим! Хоть за Остен-Сакеном! Будем копить факты до полного прояснения! – С этими словами полицмейстер передал мне бумагу, пояснив: – Отчёт о наблюдении за Маркиным.

Судя по отчёту филёра, Маркин жил скучно. Днями напролёт слонялся по городу, заходил в лавки, покупал провизию и мелкие обиходные вещи. Похоже, главным развлечением отставного дознавателя были ежеутренние визиты в «Столичные номера» и завтраки в нашем с Алексеем обществе. Ну, положим, мой бумажник это знал и без филёра. Впрочем, один пункт меня заинтересовал.

– Смотрите, – сказал я. – Вчера Маркин посетил вещуна.

– И что?

– Ну, может, и ничего, однако же совпадение. И Бабушкин там, и Маркин…

– Дорогой Виктор Петрович, это совпадение ни о чём не говорит, – сказал Соколов проникновенно. – Я уже докладывал вам, что Макарий у нас персона популярная. У него, может, полгорода возле дома толчётся, люди в очередь выстраиваются. Из Саратова приезжают, из Астрахани.

– Так-то оно так, – неожиданно сказал Подшибякин. – А всё-таки странно.

– Это почему?

– Макарию надо жертвовать на содержание храмов, а Маркин скупердяй отъявленный. Да и откуда у него лишние деньги? Хотя, конечно, если припекло… Но что его могло припечь?

Я встал и сделал несколько гимнастических движений – засиделся.

– А как бы мне эту очередь обойти? – спросил я Подшибякина.

– Решили всё-таки навестить?

– Решил, решил. Интересно будет увидеть собственными глазами и пообщаться. Опять же подкреплю журналистскую легенду – захвачу блокнот, буду записи делать. И Алексея с фотокамерой возьму.

– Не расплатитесь вы со мной, Виктор Петрович, – сказал Подшибякин со вздохом. – Будет вам посещение старца вне очереди…

И ведь не соврал! Уже вскоре мы с Алексеем в сопровождении проинструктированного полицейского чиновника подъехали к небольшому одноэтажному дому, который занимал Макарий. Возле крыльца действительно собралась небольшая толпа, из чего я сделал философический вывод: люди – они и в Царицыне люди. Мечтают хотя бы одним глазком заглянуть в будущее. А тут и вещун с его откровениями…

Продравшись сквозь толпу, чиновник поднялся на крыльцо и нырнул в дом. Через некоторое время вернулся вместе с немолодым человеком в длинной белой рубахе, подпоясанной верёвочкой, белых же портках грубого материала и онучах. Видимо, это был помощник старца. Он поднял руку.

– Православные! – возвестил надтреснутым басом. – Надобно одного человека пропустить к старцу Макарию без очереди. Не обессудьте.

– Это с каких щей? – раздался недовольный голос. – Я тут с утра кукую, а этому, видите ли, приспичило?

– Я вообще на сегодня записывался! – поддержал другой голос.

Несколько собравшихся высказались в том же духе – возможно, решили развеять скуку ожидания небольшим скандалом.

– Не простой это человек, – сказал помощник проникновенно. – Журналист он, приехал к нам из самого Санкт-Петербурга. Хочет про старца Макария пропечатать в столичной газете, а заодно и наш Царицын восславить. Только времени у него мало. Неужто не пропустим, православные?

Не дожидаясь ответа толпы, мы с Алексеем поднялись на крыльцо. Но помощник неожиданно поднял руку.

– Пройдёт один. А этот, – указал на Алексея, – со своей треногой останется.

– Да отчего же? – изумился Алексей. – Я фотографию для газеты сделаю, потом старцу карточку на память пришлю.

– Не можно, – сказал помощник твёрдо. – Макарий поганить свой лик фотографированием не желает.

И пошёл в дом. Пожав плечами и велев рассерженному Алексею ждать, я направился следом.

Большая комната, в которой принимал старец, утопала во мраке. Плотные шторы на окнах гасили дневной свет напрочь. Темноту кое-как рассеивали только свечи на столе, за которым сидел Макарий.

Насколько я разглядел, старец, одетый в тёмную длинную хламиду наподобие рясы, был худ, узкоплеч и благообразен. Исполнилось ему лет, по видимости, за шестьдесят. Лицо в оправе из длинных седых волос и бороды с усами просилось на икону. Впалые щёки и сжатый рот внушали мысль об аскетизме. Большие глаза в набрякших веках бесстрастно изучали меня. Руки с крупными ладонями лежали на столе неподвижно, и лишь короткие пальцы машинально поглаживали домотканую скатерть.

Я поклонился.

– И что же ты, милый человек, хочешь про меня писать? – негромко спросил старец. Голос был глухой, низкий.

Ни здравствуй, ни прощай.

– Всё, что вы сочтёте возможным рассказать о себе, – сказал я, не зная, как к нему обращаться. «Отец Макарий»? Но он не духовное лицо. «Господин Макарий»? Как-то уж очень по-светски.

– Зови старцем, как все, – произнёс вещун, словно подслушав мои мысли. – Спрашивай. Отвечу, как могу. Да ты сядь, в ногах правды нет.

Усевшись на жёсткий стул, я собрался с мыслями.

– Мне говорили, что вы можете предсказывать будущее. Это правда?

– Не я, не я! – с неожиданной энергией воскликнул старец, делая отрицательный жест. – Это Божьи откровения! Я их только оглашаю.

– То есть вашими устами говорит высшая сила?

– Можно и так сказать.

– Но как это происходит?

Старец задумчиво посмотрел на меня.

– Ну, как… Вот пришёл человек, сел напротив. Смотрю ему в глаза, расспрашиваю, с чем пришёл. Иного беру за руку, чтобы лучше почувствовать. И вдруг – снисходит на меня. Голос неземной начинает внутри вещать…

– А что, простите, снисходит?

– Откровение снисходит! Вижу я, что с человеком этим дальше произойдёт. Беда ждёт или радость, богат будет или беден, долгий век отпущен или короткий… И всё это ему рассказываю.

Я делал для вида заметки в блокноте. Было мне интересно и немного странно – никогда ещё не имел дела с прорицателем. Тем более не брал у него интервью.

– Скажите, а вот пришёл к вам, допустим, неизлечимо больной человек, и видите вы, что жить ему осталось недолго. Так прямо и скажете?

Старец нахмурился.

– Палач я, что ли? Разве такое сказывать можно? Другие слова найду, – произнёс он твёрдо. – Займись-ка ты, милый человек, своим здоровьем всерьёз, так скажу. Пойди к докторам. Может, у знахарей полечись. И не откладывай на потом… Но главное – обратись мыслями к Богу. – Запавшие глаза Макария устремились вверх. – Господь в милости своей неизреченной способен явить чудо исцеления… Вот как скажу. А то, знаешь, неосторожным словом ещё убьёшь невзначай.

Ну что ж, гуманно. Старец начинал мне нравиться. Задав ещё несколько вопросов, я решил перейти от теории к практике.

– Старец, а вы могли бы сказать о моём будущем?

Макарий выдержал паузу.

– О твоём? – переспросил наконец в каком-то затруднении.

– Ну да, о моём. Знаете, у журналистов есть такой приём – испытывать на себе то, о чём пишешь. Так читать интереснее.

Старец опустил глаза.

– Не знаю, что и сказать, – произнёс безрадостно.

– Говорите, как есть, – предложил я с холодком.

– Не вижу я тебя…

– Но почему? – изумился я. – Что со мной не так?

– Да вроде всё так, но… Не даёт Господь откровения. Молчит голос. А почему – не знаю, – чуть ли не простонал он.

Очень меня такой поворот озадачил. Чем я, спрашивается, перед Богом провинился, что он до меня не снисходит? Живу по совести, служу честно, жену люблю, отца с матерью почитаю… Что-то не то. Или будущее моё печально, и Макарий говорить о нём не хочет, чтобы не огорчать. Или… или ни черта этот вещун не видит. И все его рассказы о Божьих озарениях и неземных голосах голая выдумка. В моём же случае врать опасается. Ляпнешь что-нибудь невпопад, а газетчик потом ославит, как шарлатана.

Я откашлялся.

– Неужто вовсе у меня нет будущего? Такое может быть? – спросил я, маскируя тревогу неуклюжей шуткой.

– Типун тебе на язык! – вскрикнул старец и перекрестился. – Такое даже и говорить не моги! Есть, есть у тебя будущее, не может не быть. Просто скрыто оно от меня, туманом завешено.

– А так бывает?

– Бывает… редко. Видать, человек ты сложный, и судьба твоя сложная. То налево свернёшь, то направо. То в небо соколом взмоешь, то камнем вниз упадёшь. («Это как начальство прикажет», – мелькнуло в голове.) Вот Господь ясного ответа и не даёт, я так думаю. – Неожиданно, привстав, положил мне руку на плечо, погладил. – Иди своей дорогой и будь настороже. А там Бог милостив – всё управит.

Быть настороже для офицера-контрразведчика – дело привычное. Будем считать, что успокоил. Хотя…

Между тем старец заметно устал. И на стуле своём поник, и голова на грудь опустилась, и дышал тяжело, словно выполнил трудную работу. Тяжело ему интервью далось.

– Ступай, – велел тихо. – И Родьке моему передай, чтобы полчаса ко мне никого не пускал. Отдохнуть надобно.

– Может, вам чем-нибудь помочь? – предложил я, испытывая невольное чувство вины. Утомил я Макария.

– Ступай, ступай…

В прихожей караулил помощник, надо полагать, тот самый Родька. Он тут же предложил мне внести пожертвование, и я положил рубль в специальную копилку-сундучок. А заодно кое о чём расспросил. Почёсывая окладистую бороду, словоохотливый мужичок с ходу рассказал, что:

а) Макарий – человек праведный и после смерти, как пить дать, будет причислен к лику святых;

б) Макарий – человек не от мира сего, из дома почти не выходит, и он, Родька, ему слуга, повар, нянька, курьер для связи с епархией и вообще внешним миром, а при случае и лекарь в одном лице;

в) он, Родька, до встречи с Макарием был крючником, землекопом, трактирным вышибалой и много кем ещё, но лишь возле старца с его благодатью нашёл своё душевное назначение;

г) они, Макарий с Родькой, собирают для царицынских храмов большие деньги, но себе оставляют лишь десятую часть, а всё остальное передают в епархию, потому как им лишнего не надо – только на пропитание, лекарства, простую одежду и оплату съёмного жилья;

д) он, Родька, пристроился к Макарию ещё в Воронежской губернии, полгода назад, а в Царицыне им со старцем нравится, так что, наверно, здесь и осядут, потому что Макарию с его болезнями ходить уже невмоготу…

И так далее и тому подобное.

Родька проводил меня до крыльца. Пока я общался со старцем, толпа у дома успела увеличиться и встретила меня недружелюбным гулом.

– Православные! – громко сказал помощник. – Макарий занедужил и сегодня велел никого не пускать. Приходите завтра. Которые записывались на приём нынче, тех завтра примем без очереди.

– Как завтра? – удивился я тихо. – Ещё день-деньской. Макарий говорил только насчёт получаса отдыха.

– Я лучше знаю, сколько ему отдыхать, – сказал Родька непреклонно и тоже тихо. – Их много, а он один. Сейчас отварами поить буду. А там и ужин.

И величественным жестом огладил былинную бороду. Стало ясно, кто в доме хозяин.

По пути в гостиницу я рассказал про визит сгоравшему от любопытства Алексею.

– Стало быть, в оперативном смысле встреча со старцем ничего не дала, – сказал Алексей полувопросительно-полуутвердительно.

Что тут ответить? Откровенно говоря, на оперативный результат я особо и не рассчитывал. К стыду своему, визит был вызван скорее любопытством и подспудным желанием расспросить вещуна о своём будущем. Расспросил на свою голову…

– Ничего не дала, – подтвердил я. – Осведомился, конечно, кто к нему ходит, что за люди. Отмахнулся. Всякие ходят, сказал, а мне без разницы. Хоть мещанин, хоть купец, хоть чиновник. Всех принимаю. Так что поговорить про визиты Бабушкина и Маркина не удалось. Да и как их вычленить из общей толпы?

– Ясно. А общее впечатление?

– Больной человек и добросовестный шарлатан, – сказал я, не задумываясь.

– То есть?

– Думаю, не врёт он. В голове у него действительно временами звучит какой-то шум, которые он принимает за голоса свыше. И толкует эти голоса в меру понимания. А того не знает, что, если в голове кто-то разговаривает, то надо бегом бежать к психиатру.

– Но как же люди? Они же изо дня в день к нему ходят, слушают пророчества, разносят молву о мудрости…

– Люди, Алексей, народ суеверный. Сколько таких Макариев ходит по России?.. И каждый что-то невнятно вещает, а то и просто кликушествует. И у каждого своя толпа, потому что чем темнее пророчество, тем легче в него поверить. Коллективное умопомрачение, понимаете? Вот и весь сказ.

– А ведь двадцатый век на дворе, – заметил Алексей глубокомысленно, и больше к этой теме мы не возвращались.

В гостинице меня ждала телеграмма от Лизы. Сообщала, что с ней всё в порядке, что любит, что ждёт как можно быстрее. Но тут ничего обнадёживающего я сказать не мог. Расследование фактически топталось на месте, и я не знал, как ускорить дело.

Вечером на почтово-телеграфном пункте я дал ответную телеграмму. Выйдя в наступающих сумерках из конторы, решил прогуляться, благо погода – ясная, тихая, тёплая, – к прогулке по опустевшему городу располагала. Забрёл в парк, присел на лавочку и, достав портсигар, принялся в сотый раз обдумывать ситуацию.

Перед смертью Майер успел сказать, что Данилова, копнувшего слишком глубоко, ликвидировала немецкая разведка. Но мы точно знаем, что нож в спину Андрея всадил Мишка Рыбак, который к этой разведке отношения заведомо не имеет.

Конечно, Майер мог ошибиться, и Данилов всё-таки пал жертвой ревнивой невесты, о чём поведал пахан Силантий. Просто убийство по времени совпало с расследованием Андрея. Может такое быть?

Может. Но – не может.

О связи Данилова с Капустиной мы знаем от Маркина, Бабушкина, самой Капустиной и её пожилой родственницы Тюкиной. И вроде бы всё совпадает… однако не всё. Психология не совпадает. Не был Данилов романтиком, готовым кинуться в любовную авантюру, рискуя утратить прелестную богатую невесту. Не говоря уже о явной лжи Капустиной, которой Данилов якобы жаловался на редкие встречи с живущими на Урале родителями… Стало быть, и авантюры не было.

Но если так, то мы возвращаемся к исходной версии: Данилов убит по заказу опасавшейся его немецкой разведки. Значит, Силантий нам с Подшибякиным врал? Не похоже. Но ведь пахана могли использовать втёмную. Откуда он, собственно, знал, что убийство заказала именно барышня Юлия? Только от Прошки, доверенного человека купцов Репиных.

Прошка! Вот кем надо заинтересоваться! Кто его послал к Силантию от лица Юлии? Кто?.. Но это не всё.

Четыре человека (Маркин, Бабушкин и другие), не сговариваясь, толкуют о несуществующем романе Данилова с Капустиной. Причём люди совершенно разные, друг с другом не связанные… Ну что общего может быть у старого сатира Маркина с красавицей Капустиной? Или у молодого офицера-контрразведчика со старухой Тюкиной? Однако, рассуждая логически, нечто общее всё же есть. Как-то они сговорились. Что-то их связывает, никакого иного объяснения быть не может! Вопрос: чем связаны и в чём мотив коллективного вранья?

Голова работала с таким напряжением, словно я пообещал ей новую шапку. Разрозненные мысли мало-помалу складывались в определённую картину. Ещё в тумане, однако уже вырисовывались новые направления следствия. Может быть, наступил тот самый переход количества в качество? Хорошо бы, конечно…

Мыслительный процесс не мешал, однако, посматривать по сторонам. Всё-таки было уже поздно и темно было – фонари в парке светили несильно, лишь немного рассеивая мрак наступающей ночи. И в этой полутемноте я вдруг увидел, как на пустынной аллее появились и направляются ко мне трое.

Один из них, идущий в центре, был одет в приличный костюм и шляпу. Двое других выглядели попроще (сапоги бутылками, длинные подпоясанные рубахи, картузы) и напоминали мастеровых,

Подойдя, прилично одетый человек учтиво приподнял шляпу и осведомился:

– Господин Рязанцев, если не ошибаюсь?

– Ошибаетесь, – мирно сказал я, не поднимаясь, но держа всех троих в поле зрения. С чего это я буду представляться незнакомцам?

Человек в шляпе взглянул на того, кто стоял справа.

– Не путаешь? – спросил коротко.

– Он это, он, – заверил тот. – Чего тут путать? Я за ним от самой гостиницы шёл.

– Нехорошо обманывать, Виктор Петрович, – сказал человек укоризненно.

Одной рукой он отбросил полу расстёгнутого пиджака, а другой быстро выхватил из-за пояса револьвер с короткой насадкой на дуле. Глушитель, ясное дело.

У двух других в руках мелькнули ножи.

В горле мгновенно пересохло. Что там старец Макарий говорил насчёт моего будущего? В тумане оно, как есть в тумане…

– Вы с ума сошли, господа! – пролепетал я непослушными губами, изображая лицом безграничный ужас. – Что вам от меня надо?

Человек в шляпе усмехнулся. Ощущение, что испуг жертвы щекотнул его самым приятным образом.

– Ничего, Виктор Петрович, ничего, – мирно сказал он, целясь мне в голову. – Мы вас просто сейчас убьём и тем самым поставим точку в ваших следственных потугах. Тоже мне, Черлок Хольмс[17] царицынский…

Договорить не успел.

Не вставая со скамейки, левой рукой я стремительно схватил кисть с револьвером и резким движением вывернул в сторону от себя. Но поскольку палец убийцы был на спусковом крючке, глухой выстрел всё-таки прозвучал. Боковым зрением я заметил, что стоявший справа сообщник без единого возгласа рухнул, как сноп. Приём я использовал отработанный, а эффект вышел неожиданный.

Не теряя времени, я вскинул ногу и безжалостно погрузил каблук в ту часть тела, которая деликатно именуется «ниже пояса». Ну, вы понимаете… Как и следовало ожидать, мощный пинок в самое дорогое для мужчины место поверг человека в ступор. Согнувшись в три погибели, он пронзительно вскрикнул. Я тут же не поскупился на отключающий удар ребром ладони по шее. С убийцей на время было покончено.

Но оставался второй сообщник с ножом в руке.

Вскочив со скамейки, я увернулся от удара. Перехватив бьющую руку, попытался выкрутить. Не тут-то было! Силища в той руке была неимоверная. Отпихнув меня, сообщник вновь взмахнул ножом. Уйдя от удара в сторону, я с душой рубанул ребром ладони по шее. Одному уже понравилось. Но рука отскочила, словно от деревянной колоды. Что тут сказать – бычья шея. Возможно, у сэнсея получилось бы лучше…

Громила утробно зарычал – надоели ему кошки-мышки. Отшвырнув нож, он вцепился в меня обеими руками. Сбил с ног. Навалившись и мерзко дыша в лицо водкой с луком, принялся душить. Он был не только сильнее, но и намного тяжелее. Задыхаясь, я понял, что эту тушу мне с себя не стряхнуть. Оторвать же мощные руки от горла нечего было и пытаться. Стало быть, жить осталось… да почти ничего не осталось. И мой будущий ребёнок окажется сиротой ещё до появления на свет. Осознав это, я рассвирепел самым первобытным образом.

И я применил удар, однажды показанный мне сэнсеем. Тогда сэнсей взял с меня клятву, что я использую этот удар только в случае смертельной опасности. Сейчас наступил тот самый случай – либо убью я, либо убьют меня. Какие тут могут быть колебания?

Плотно сжав пальцы правой руки, я со всей силы ударил громилу костяшками в висок. Здесь, как сказал сэнсей, находится самая тонкая кость человеческого черепа. Её можно проломить голой рукой. И я это сделал.

Раздался тихий тошнотворный хруст. Убийца вскрикнул. Руки, сжимавшие бедное моё горло, ослабли. Даже в темноте, чуть не теряя сознание от удушья, я увидел, как выкатились из орбит его глаза, как остановился взгляд. Мгновенный отёк мозга – сэнсей не обманул. Ещё несколько секунд дрожала отвисшая челюсть, ещё конвульсивно дёргались руки и ноги… Громила рухнул на меня всей тяжестью. Придавил к земле, словно в порыве противоестественной страсти. И всё.

Кое-как стряхнув мёртвую тушу, я встал на колени, а потом на ноги и буквально упал на скамейку. Машинально растёр неимоверно болевшее горло. Внутри всё тряслось, вибрировало, ходило ходуном. Сейчас бы выпить… За многие годы службы случалось всякое, но никогда старуха с косой не подкрадывалась настолько близко. Если разобраться, этого питекантропа я одолел чудом. И лежать на земле сейчас должен был я, а не он. Жалел ли я, убив человека, желавшего моей смерти? Нет. У меня было ощущение, что я лишил жизни бешеного пса – и только. Да и выбора не было, если не считать выбором собственные похороны.

Послышались торопливые шаги – кто-то бежал по аллее, направляясь к месту схватки. С невероятным облегчением я увидел городового. Его белая гимнастёрка, его фуражка, его шашка на боку сейчас показались желанным олицетворением закона и порядка, а широкая усатая физиономия чуть ли не родной.

– Что за шум? – гаркнул полицейский, доставая револьвер. – Что здесь происходит?

– На меня напали, – произнёс я с трудом. – Я отбивался…

Городовой огляделся и присвистнул. Почесал дулом в затылке.

– Хорошо отбивались, – сказал мрачно. – Похоже, три покойника, как с куста.

– Два, – поправил я. – Вон тот, в костюме, без сознания.

Словно откликаясь, человек, пытавшийся меня застрелить, заворочался и что-то простонал, не отрывая рук от причинного места.

– Вы вот что… Как к вам обратиться?

– Старший городовой Окуньков, бляха номер восемьдесят шесть.

– Вызывайте подкрепление, Окуньков. Пусть кто-то вместе со мной побудет здесь, а вы срочно бегите за полицмейстером!

– Что-то вы раскомандовались, господин хороший! Чего это я за Николаем Трифоновичем побегу? Он дома уже в такой час отдыхает. Дежурного дознавателя вызовем, и хватит.

– Не хватит! – рявкнул я, подкрепляя слова ударом кулака по скамейке. – Скажете Подшибякину, что произошло чрезвычайное происшествие, и назовёте мою фамилию – Рязанцев. А если уже лёг спать, тащите из постели!

Было, видимо, в моём голосе нечто такое, что полицейский спорить больше не стал. Покачав головой, достал свисток и засвистел. Спустя пару минут прибежал ещё один городовой, при виде трупов сходу начавший материться. Он остался вместе со мной, а Окуньков побежал вызывать Подшибякина.

В ожидании полицмейстера я провёл ревизию места происшествия. Хотя, собственно, что было ревизовать? Человек в шляпе случайным выстрелом уложил одного из сообщников наповал – пуля угодила в голову. До чего удачно я вывернул вооружённую руку! Со вторым сообщником тоже всё было ясно. Бездыханная туша с раскинутыми руками и ногами валялась, уткнувшись носом в дорожный камень, и на левом виске расплылось багровое пятно. Я с омерзением отвернулся. Что касается человека в шляпе, то он уже начал подавать признаки жизни, и я счёл за лучшее крепко связать ему руки его же подтяжками.

Вскоре явился Подшибякин. Он настольно спешил, что экипаж заехал прямо на парковую аллею. Выскочив чуть ли не на ходу, полицмейстер кинулся ко мне.

– Что тут произошло? Вы целы? – спросил он отрывисто, фиксируя взглядом неподвижные тела.

– Цел, цел. А вот эти не очень…

Я коротко обрисовал ситуацию. Пока мы разговаривали, дежурный дознаватель, приехавший вместе с полицмейстером, принялся осматривать место происшествия и делать заметки для протокола. Дежурный же врач, проинспектировав трупы, склонился над пострадавшим.

– Николай Трифонович, двоих надо в морг, на вскрытие, – сказал он наконец. – А третьего необходимо поместить в больницу. Сильный ушиб мягкий тканей в деликатном месте и, возможно, что-то ещё…

– Допросить его можно?

Врач пожал плечами.

– Сейчас вряд ли. Он в состоянии шока, что и не удивительно, учитывая характер повреждения. Завтра, примерно к обеду…

– Николай Трифонович, его надо в отдельную палату, – вскинулся я. – И обязательно приставить полицейского, а лучше двух.

– Сделаем, сделаем. А вас, Виктор Петрович, попрошу проехать вместе со мной в управление.

– Зачем?

– Напишете объяснительную записку. Кто напал, при каких обстоятельствах, как отбивались. Два трупа – не шутка.

В кабинете полицмейстера, уютно освещённом настольной лампой, я быстро написал объяснение. Прочитав документ, Подшибякин закряхтел и машинально приласкал лопатообразной ладонью заветный горшочек с геранью.

– С вами, Виктор Петрович, лучше не связываться, – заметил он с мрачным уважением. – Такого медведя голой рукой завалили… Вы знаете, кто это?

– Понятия не имею.

– То-то, что не имеете. Прошка это.

– Кто такой?

– Ну, Прошка. Человек купцов Репиных. Его тут все боялись – уж больно здоров, да и задирист. Опять же, родня Силантию. А вы его этак небрежно одной правой… – Подшибякин неожиданно оскалился. – Какого хрена он затесался в эту компанию по вашу душу? Где вы ему дорогу перешли?

Излишне говорить, что в гостиницу я попал уже за полночь. В ожидании меня верный Алексей метался по номеру и переживал. Я рассказал ему о нападении, успокоив, что со мной всё в порядке, жив-здоров.

– Вижу, что в порядке, – буркнул сотоварищ, оглядев меня с головы до ног. – Вон какие следы от ручищ на шее!

Я вспомнил мощные лапы, сомкнувшиеся на моём горле, и внутренне поёжился.

– Теперь я вас одного никуда не отпущу, и не мечтайте! – пообещал Алексей свирепо. – Что-то горячо становится в Царицыне. Не нравится мне это!

– А уж мне-то как не нравится…

Успокоившись, Алексей наконец задал главный вопрос:

– Так что это было, Виктор Петрович? Ведь не ограбить же вас хотели?

– Для грабителей они были слишком хорошо вооружены, – заметил я утомлённо. – Нет, конечно, Алексей. Просто попытка убийства. Я бы даже сказал – устранения.

– Устранения? Вас? Это с какой стати?

Я вздохнул. Мысли на этот счёт у меня были, а вот сил на продолжение разговора нет. Хотелось выпить залпом рюмку коньяку, можно стакан, и рухнуть в постель.

– Давайте завтра обсудим, Алексей. Что-то устал я нынче, да и перенервничал.

Смирив любопытство, Алексей отпустил меня спать, но на всякий случай проводил до номера.

На следующий день, то ли оттого, что не выспался, то ли по причине дурного настроения, в котором проснулся, в общем, решил я начать утро с мелкой подлости. Для этого предложил Алексею позавтракать раньше обычного. И когда отставник Маркин, как обычно, деловито вошёл в ресторан, мы оттуда уже выходили. Осознав, что нынче придётся завтракать в заведении попроще и за свой счёт, он заметно сник.

– Будут ли сегодня какие-либо поручения? – осведомился упавшим тоном.

– Никаких, – успокоил я. – Отдыхайте, Сергей Аполлинарьевич. Впрочем, – добавил после паузы, – надолго не исчезайте. Возможно, в ближайшие дни появится дело, в котором рассчитываю на вашу помощь.

– Всегда к вашим услугам! – заявил Маркин, приосанившись и воскресая на глазах.

Выйдя на улицу, мы сели в экипаж и поехали к Подшибякину. Алексей смотрел на меня с недоумением.

– Вы намерены иметь с Маркиным какое-то дело? – спросил недоверчиво.

– Боже упаси, – успокоил я.

– А зачем же тогда вы его обнадёжили?

– Затем, Алексей, чтобы он был под рукой, когда понадобится. А он обязательно понадобится, причём в ближайшее время. Только вряд ли его это обрадует.

Судя по лицу, сотоварищ ни черта не понял. А я расшифровывать свою мысль пока не стал. Всему своё время.

В кабинете у Подшибякина сидел Соколов, и, судя по всему, они обсуждали ночное происшествие. При виде меня Герман Валерьянович поднялся и с чувством пожал руку.

– Поздравляю, Виктор Петрович! Вы у нас нынче дважды именинник! – сообщил он.

– Почему именинник? И почему дважды? – поинтересовался я, занимая привычное место за приставным столом.

– Во-первых, уцелели в ситуации, когда уцелеть было невозможно. Трое вооружённых на одного безоружного – пропорция практически безнадёжная. А во-вторых, нанесли преступному миру Царицына небольшой, но заметный ущерб.

– Да что вы?

– Точно так. Насчёт Прошки Николай Трифонович вам уже говорил. А второй, убитый выстрелом в голову, человек из банды «таганов». Серьёзный был мужик по кличке Ядрёный. Так что Силантий малость осиротел.

С этими словами Соколов хихикнул и потёр ладони.

– Осталось выяснить, кто такой третий и откуда взялся, – заметил Алексей.

– Выясним, – сказал Подшибякин авторитетно. – После обеда поедем в больницу и допросим. А пока пусть кукует в палате. Его там городовые стерегут.

Принялись обсуждать ситуацию. На правах пострадавшего первое слово взял я.

– Господа, есть ли у кого-то сомнения, что убийство Данилова и покушение на меня организованы одной и той же силой?

– Сомнений нет, – сказал Соколов, – но вы обоснуйте.

– Главный нападавший, он же единственный уцелевший, обещал поставить точку в моих, как он выразился, следственных потугах. И даже сравнил с Черлоком Хольмсом, скотина! Вы знаете, что все мои следственные усилия связаны с убийством Данилова. А как известно со слов Майера, Андрея устранили с подачи немецкой разведки, которая развернула в Царицыне свою сеть и предпринимает некие активные действия – вплоть до подготовки неназванной катастрофы.

– То есть вы считаете, что вас решили убрать немецкие, так сказать, коллеги? Ну, пусть чужими руками? – уточнил Подшибякин.

– Именно так, Николай Трифонович. Никаких иных причин нет и быть не может. Я в Царицыне всего две недели, почти никого тут не знаю и никому, кроме купца Сереброва, на мозоль не наступал. – Я хмыкнул. – Правда, Репин-старший предлагал быть настороже, дескать, подлый Гришка может отомстить за публичный позор. Но посылать группу убийц за простое мордобитие… нет, это чересчур даже для миллионщика.

– Много вы про миллионщиков знаете, – проворчал Подшибякин. – Хотя в данном случае так и есть. Подловат Григорий Нестерович, не без того, но такой грех на душу брать не будет.

– Ну, хорошо, – сказал Соколов, поблёскивая глазами из-под полуприкрытых век. – Немцы так немцы. Убедили. Но в чём мотив покушения?

– Мотив тот же самый, что и в убийстве Данилова. Используя подсказки Майера, он выяснил, – ну, или пытался выяснить, – что-то опасное для немцев, для их планов. Видимо, я тоже залез куда-то не туда и дал повод для опасений.

– Это куда же вы, батенька, залезли? – спросил Подшибякин с интересом.

Я пожал плечами.

– А чёрт его знает. Хотя… За последние два дня я побывал у старца Макария и посетил мадемуазель Капустину. Возможно, от этих людей тянутся какие-то опасные для немцев нити. И не забывайте, что я успел пообщаться с беднягой Майером. Он мало что рассказал – не успел. Но о том знаем только мы, а все прочие могут вообразить всё, что угодно. Вот вам и мотив.

– А всё-таки странно, – высказался Алексей, задумчиво подперев подбородок ладонью. – Едва успели убить одного контрразведчика, как тут же следом пытаются убить второго. Ещё первый скандал не остыл, а тут прицепом и другой. Выходит, не боятся. Почему? В конце концов с контрразведкой шутки плохи. Пригонят сюда батальон следователей и вывернут город наизнанку, чтобы дознаться. Может такое быть?

Алексей был прав. Я тоже об этом думал и даже нашёл объяснение – увы, нерадостное.

– В принципе, может, – сказал я медленно. – Уверен, что немцы это понимают не хуже нас с вами и, конечно, боятся. Разведка вообще дело тихое, шума не любит. Просто ситуация у них такова, что вынуждены идти ва-банк.

– Согласен, – перебил Подшибякин неожиданно. – Катастрофа не катастрофа, но какую-то акцию они готовят. Возможно, речь идёт о некой диверсии. Причём, по словам Майера, чем ближе война, тем ближе катастрофа. – Он пытливо оглядел нас. – А если война уже на пороге, и немецкая разведка, в отличие от нас, о том знает? Стало быть, и акцию надо проводить не сегодня-завтра, и механизм уже запущен. А тут некто Рязанцев мешается со своим расследованием, словно камень в шестерёнках. Тут уж одно из двух: либо шестерёнки сломаются вместе со всем механизмом, либо камень будет устранён. Даже если для этого придётся идти ва-банк.

Подшибякин сказал то, о чём я и сам думал. Было тягостное ощущение, что ситуация обостряется, и мы стоим на пороге событий плохих и неприятных, а может быть, и трагических. Но каких? И как их предотвратить? Показалось вдруг, что бредём мы в густом тумане. Вокруг слышны отзвуки чьих-то голосов, мелькают призрачные тени и силуэты, выглядывают и пропадают едва заметные лица-маски, искажённые глумливыми гримасами. Вот же они, совсем рядом, только руку протяни! И тогда туман сгинет, тогда всё прояснится, тогда призраки обретут понятную плоть. Но – не узнать, не догнать, не схватить. И протянутая рука ловит белёсую пустоту…

Нахмурившись, Подшибякин расправил густые усы.

– Вижу, господа хорошие, что завязли мы в этом деле по самое некуда, – заявил он, постукивая пальцами по столешнице. – Дедукция, умозрительные построения – это всё хорошо, тут мы горазды. Но где конкретное дело? Если есть шпионская сеть, то как её вытащить на поверхность? Если вот-вот может грянуть некая акция, то как выяснить, что за акция? Как пресечь? Ни черта не разберёмся…

– Я извиняюсь, Николай Трифонович, это вы нас с Виктором Петровичем и Германом Валерьяновичем вроде как упрекаете? – спросил Алексей кротко.

– И себя тоже, – отрезал Подшибякин. – Куда ни плюнь, сплошные загадки без разгадок. Вот вы говорите, что Виктора Петровича решили убрать немцы. А почему тогда из трёх нападавших двое – люди Силантия? Или нашли предлог, чтобы пахана опять использовать, как с Даниловым? Не верю! Да после нашего разговора он важного столичного гостя должен седьмой дорогой обходить. Не дурак же, знает, что в случае чего я ему шею сверну.

На этот вопрос ответ у меня был.

– Вы правы, Николай Трифонович, Силантий на этот раз ни при чём, – сказал я уверенно. – Прошка втихаря от дядюшки, по своей инициативе, подтянул на мокрое дело Ядрёного. Надо полагать, хорошие деньги пообещал.

Соколов отрицательно покачал головой.

– Маловероятно, Виктор Петрович, – сказал он. – В банде Силантия железная дисциплина. Любое дело под страхом жестокого наказания делается только с ведома и согласия пахана. Что Прошка, что Ядрёный…

– Это смотря сколько посулить, – возразил я. – Говорю сейчас про Ядрёного. Что касается Прошки, то он вообще наособицу.

– В каком смысле наособицу?

– Прошка, я думаю, работал на немецкую разведку и выполнял её поручения, – пояснил я.

Подшибякин буквально раскрыл рот.

– Кто? Этот малоумный бугай?!

– А вы полагаете, что агенты иностранных разведок – сплошь рафинированные интеллектуалы? – отпарировал я встречным вопросом.

Наступила пауза.

– Ну, насчёт иностранных разведок вам, конечно, виднее, – сказал Соколов осторожно.

– Да, Герман Валерьянович, тут мне виднее. Прошка меня вообще не интересует. Меня интересует человек, который его завербовал.

– Кто же это? – быстро спросил Подшибякин, привстав даже.

Я помедлил.

– Есть у меня подозрения насчёт одной персоны, – сказал я. – Подозрения серьёзные и небезосновательные. Больше того, в ближайшие день-два надеюсь их подкрепить фактами. И тут, Николай Трифонович, я рассчитываю на вашу помощь.

Дальнейший разговор был прерван самым неожиданным образом.

Сначала в приёмной полицмейстера послышался громкий шум. Затем прозвучал жалобный вскрик дежурного чиновника: «Нельзя, нельзя, там совещание! Подождать придётся, я доложу…» Наконец дверь в кабинет с треском открылась (похоже, с помощью ноги), и на пороге, сверкая очами, возник Александр Васильевич Репин – купец, промышленник и миллионщик. Вот уж кого не ждали… Был он багроволиц и разъярён самым очевидным образом, только что пиджак не дымился.

Удивлённый Подшибякин поднялся навстречу.

– Добрый день, Александр Васильевич, – произнёс он, не скрывая недоумения.

Из-за купеческого плеча мелькнуло обиженное лицо чиновника.

– Я ему говорю, что, нельзя, мол, без доклада, и люди там сейчас, а он отпихнул и вломился самочинно, – зачастил чиновник, словно оправдываясь.

– Отзынь, малохольный! – рявкнул Репин, даже не оглянувшись.

– Ступай, Тарасов, ступай, – велел Подшибякин. Когда дверь за чиновником закрылась, осведомился: – Чему обязан, Александр Васильевич? Что случилось? Да вы присядьте.

– Это я тебя хочу спросить, что случилось! – загремел Репин. – Ты полицмейстер или кто, Николай Трифонович?

– С утра ещё был, – подтвердил Подшибякин невозмутимо.

– А если ты полицмейстер, почему у тебя в городе людей убивают?

Я насторожился.

– Вы имеете в виду своего Прошку? – спросил Подшибякин.

– Да! Прошку! Прохора Никаноровича Северьянова! Моего доверенного человека! Он у меня десять лет служил, почти что член семьи, а ему какая-то гнида голову проломила! Распустил ты город, по улицам ходить страшно! Ну, что ответишь?

Смотреть на Репина было неприятно. Набычившись и сверля полицмейстера угрожающим взглядом, он бросал оскорбительные обвинения, словно булыжники. Островский, опять Островский! «Нашему ндраву не перечь…»

Но и шериф в грязь лицом не ударил.

– Во-первых, сначала успокойтесь! – сказал Подшибякин твёрдо. – Во-вторых, не забывайте, что находитесь в управлении полиции, и вести себя попрошу соответственно.

Репин сделал непристойный жест.

– Видал я твоё управление… – Выругался он по матери. – Да без меня бы оно уже развалилось! Забыл, сколько я пожертвовал на ремонт здания? Так я и напомнить могу! – Перевёл дух. – Чтобы в три дня злодея нашёл и мне доложил! А я уж убивцу до суда горькую жизнь устрою! А может, и до суда не дотянет…

От такой наглости я опешил. Алексей умоляюще смотрел на меня, словно спрашивал разрешения дать купцу в морду. Репин был в последнем градусе бешенства. Подшибякин, судя по лицу, тоже – побелело лицо-то. Держался, однако, достойно.

– Сколько вы пожертвовали на ремонт управления, я помню, и за это поклон вам низкий… в сотый раз, – сказал он негромко. – Во всём прочем не советую продолжать разговор в том же духе. – Подшибякин смерил купца ледяным взглядом. – Накажу.

– Кого? Меня?!

– Вас, вас. Согласно своду законов Российской империи бесчинство в присутственном месте и оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей карается тюремным сроком до полугода с предварительным заключением, – отчеканил Подшибякин. Обвёл рукой кабинет. – Вот присутственное место. – Ткнул себя пальцем в грудь. – Вот лицо при исполнении. – Он указал на меня, Соколова и Алексея. – А вот свидетели. Ясно вам, господин Репин? Так что вы полегче, полегче… Хотите говорить – говорите. А визжать будете у себя дома!

«Браво, шериф!» Мысленно я Подшибякину поаплодировал. Чтобы осадить зарвавшегося купчину, человека богатого и влиятельного, требовались характер и достоинство. Сколько спокойной угрозы было в голосе полицмейстера!.. Способен, пожалуй, пойти до конца – вызвать полицейских, чтобы определили осатаневшего миллионщика в кутузку вплоть до полного успокоения!

Посмотрев на Репина, я испугался – от его физиономии можно было прикуривать. Этак и до кондрашки недалеко. Отвык, видно, чтобы ему перечили, да ещё со ссылкой на закон. Задохнувшись, купец рванул воротник рубашки. Ощерился.

– Ты мне – угрожать?! Ты?!. Мне?!. – Заговорил он хрипло, с ненавистью. – Ну, прощайся с местом, полицмейстер! Другого найдём, помоложе и порасторопнее!.. Да ещё посмотрим, как ты все эти годы городской полицией командовал! И на какие шиши дом отгрохал в самом центре!

Тут вдруг поднялся Соколов, до этого, морщась, наблюдавший скандал.

– Не ори, Сашка, не в кабаке! – сказал он внушительно, словно приказал. – Сказано тебе: сядь, успокойся. Можешь покурить или воды выпить.

– А ты чего лезешь, Герман? – огрызнулся Репин, однако тоном ниже. – С тобой, что ли, разговариваю? Не учи, не в гимназии!

– В гимназии я бы тебя поучил по-другому…

Почудилось мне или в голосе дознавателя прозвучала усмешка? Я поднялся.

– Ну вот что, господа, – сказал решительно. – Наговорили друг другу с три короба, пар спустили – и хватит. Предлагаю впредь общаться в корректном тоне. Николай Трифонович, присядьте. Александр Васильевич, вот стул.

Репин уставился на меня с неприязненным недоумением.

– А что это вы, господин Рязанцев, тут командуете? – скрипуче поинтересовался он, садясь и вытирая лицо и шею скомканным носовым платком. – Николай Трифонович! С каких пор у тебя в полиции журналист распоряжается, а? Или у них в столице так принято?

Подшибякин коротко взглянул на меня. Я знал, что ответить Репину. Приходилось открыть карты.

– Прежде всего, Александр Васильевич, журналистом я представился в силу служебной необходимости, – сказал я. – На самом деле я офицер контрразведки и прибыл в Царицын со специальным поручением. Мои полномочия может подтвердить Николай Трифонович. – Репин удивлённо вытаращился. – Что касается вашего Прошки, то его убил я.

Репин подскочил, словно ненароком сел на раскалённую плиту.

– Вы?! – громыхнул он. – Да вы с ума сошли! Как вы?..

Я показал сжатый кулак.

– Вот этой самой рукой, – сказал твёрдо. – И, поверьте, другого выхода не было. Прошка меня едва не задушил.

С этими словами я показал ещё заметные синяки на горле.

– Капитан Рязанцев действовал в порядке и пределах вынужденной самообороны, – пояснил Подшибякин официальным тоном, словно запротоколировал.

Репин схватился за голову.

– Он что, рехнулся? – спросил сдавленно. – Зачем ему надо было вас убивать?!

– Это тема отдельного и немаленького разговора, – сказал я спокойно. – Боюсь, ваша семья и, главным образом, Юлия Васильевна оказались в центре гнусной интриги. А Прошка в этой интриге играл важную роль.

– Быть этого не может! – закричал Репин. – Он у меня вернее пса был, с руки ел…

– Я всё поясню! Для этого предлагаю следующее. Сегодня вечером, часов, допустим, в семь, мы с Николаем Трифоновичем к вам приедем. Прошу быть вас, Василия Васильевича и непременно Юлию Васильевну. Побеседуем и уточним важные обстоятельства.

Репин машинально пригладил взлохмаченные волосы.

– Ну, не знаю… – сказал он с сомнением в голосе.

– Поверьте, это в ваших интересах, – произнёс я непреклонно. – Разговор будет неофициальный и дальше названного узкого круга не уйдёт.

– Хорошо, приходите, – буркнул Репин. Повернувшись к Подшибякину, добавил: – Я тут, может, лишнего наговорил… Так ты, Николай Трифонович, зла не держи. Если нужда какая, обращайся – для полиции не жалко!

Купец протянул руку. Подшибякин её пожал.

– И вы, Александр Васильевич, не обижайтесь, если что не так, – сказал он мирно. – А с нуждой обращусь, не сомневайтесь…

Он вышел проводить купца. Пользуясь паузой, Алексей сказал почтительно:

– Эк вы Репина-то осадили, Герман Валерьянович. Давно его знаете?

– Сашку-то? В гимназии вместе учились. Он, правда, на два года младше. Одно время даже дружили. Я ему, случалось, по старшинству ума-разума вставлял… Потом, правда, разбежались. Я в следователи пошёл, а он в миллионщики. Лучше бы наоборот… – ухмыльнулся Соколов невесело.

Вернувшись, Подшибякин с порога осведомился:

– О чём с купцами беседовать будем, Виктор Петрович?

– Главным образом с купчихой, Николай Трифонович. Пока Репин нас не прервал, я начал говорить, что одна персона у меня на подозрении.

– Помню, и что?

– Вот сегодня вечером в разговоре и выясним, насколько я в своих подозрениях прав. Пора нам расставлять точки над «i». Хотя бы частично.

О том, что очень хочу увидеть Юлию, я, разумеется, промолчал.

Подшибякин прищурился.

– Ну, будь по-вашему. Говорить, как я понимаю, будете в основном вы?

– Без обид – я.

– Да какие тут обиды…

Решили вместе пообедать, а потом ехать в городскую больницу, чтобы допросить моего несостоявшегося убийцу. Надо полагать, уже успел оклематься. А потом, вечером – к Репиным.

Но уйти на обед не успели. Тарасов из приёмной передал какую-то записку, прочитав которую Подшибякин саданул кулаком по столу и разразился яростной матерщиной.

Записка была от главного врача больницы. Он сообщал, что поступивший накануне пациент с паховой травмой пришёл в себя. В отдельной палате стерегли его двое городовых. Одному он расшиб голову ночным горшком, а другого задушил больничным полотенцем.

После этого пациент, выпрыгнув со второго этажа, скрылся…

Показалось мне, что Репины приняли нас с Подшибякиным без энтузиазма. Время было к ужину, однако хозяева ждали в рабочем кабинете, куда горничная подала чай с баранками и конфетами. И всё. (Я невольно вспомнил обильнейшее застолье во время первого посещения.) Впрочем, исходя из характера предстоящего разговора, камерная обстановка была вполне уместна и даже предпочтительна.

Братья выглядели насупленными, сестра встревоженной. Я с трудом заставил себя отвести взгляд – настолько Юлия была хороша. Шёлковое светло-зелёное платье, изумрудный перстень и серьги невероятно шли к бирюзовым глазам. Эта очаровательная провинциалка сделала бы честь любому столичному обществу.

– Мы вас слушаем, – произнёс Репин-старший сухо.

– Как уже было сказано, я являюсь офицером контрразведки и направлен в Царицын с особым заданием, – начал я. – Оно касается убийства майора Данилова. Уточню: покойный Андрей Евгеньевич формально был прикреплён к Аварскому пехотному полку, но на деле, как и я, служил в контрразведке. – Репин-старший бросил удивлённый взгляд. – Отсюда особое внимание моей службы к его гибели. Мне поручено разобраться в обстоятельствах преступления. Негласное следствие ведётся вместе с городским управлением полиции в лице Николая Трифоновича.

Подшибякин кивнул, подтверждая сказанное. Братья переглянулись. Сестра опустила глаза.

– Продолжайте, – разрешил Репин-старший.

Ну, спасибо!..

– Как известно, Данилов был вхож в вашу семью, – заговорил я. – Более того, он обручился с Юлией Васильевной. И вот в ходе следствия получены сведения о косвенной причастности вашей сестры к его убийству… Прошу извинить, но это так.

Повисла многопудовая пауза.

– Я, может, неправильно понял… – сказал наконец Репин-старший грозно и потряс головой. – Вы хотите сказать, что Юлия Васильевна каким-то боком имеет отношение к убийству Данилова?

– Возможно, да, – подтвердил я. – Об этом говорят различные обстоятельства, в которых необходимо разобраться. Собственно, для этого мы и пришли. Нам нужно задать несколько вопросов.

Подшибякин снова кивнул. На побагровевшего купца при этом он не смотрел – и правильно. Говорить я старался предельно мягко, однако это не помешало братьям немедленно вскипеть самым что ни на есть самоварным образом.

– И вы с этим грязным бредом посмели явиться в мой дом? – загремел поднявшийся Александр Васильевич, опираясь внушительными кулаками о столешницу.

– Спятили, господин контрразведчик? – грубо спросил Василий Васильевич.

Юлия молчала, и лишь опасно красивые глаза прищурились, как щурятся от неожиданной боли.

– Прошу не торопиться с выводами, господа, – сказал я спокойно. – Поверьте, мне и самому неприятно говорить на эту тему. Однако есть сведения, что Юлия Васильевна незадолго до смерти ревновала Данилова, и эта ревность сыграла в его судьбе роковую роль.

Судя по лицу Репина-старшего, он выбирал, запустить ли в меня малахитовое пресс-папье или не пожалеть мраморной чернильницы. Зато Репин-младший быстро взял себя в руки.

– Я полагаю, этот абсурдный и оскорбительный разговор мы закончим, – сказал он круто. – Заподозрить, что наша сестра хоть малейшим образом причастна к убийству собственного жениха… Да как у вас хватило наглости? Ну, ладно Рязанцев – он тут человек приезжий, случайный, но вы-то, Николай Трифонович? Вы-то куда лезете?

Подшибякин в свою очередь поднялся.

– Если я, как вы изволили выразиться, куда-то лезу, то на это у меня есть веские причины, – сказал он с оскорбительной вежливостью. – Неужели вы думаете…

– Да плевать мне на твои причины! – взревел Репин-старший. – Кончен разговор! Мы вас не задерживаем!

Я подумал, что две хамские сцены с участием миллионщика для одного дня многовато. Как же мне надоели эти простые, как вошь, купеческие нравы!.. Вроде не дурак, а ведёт себя полным идиотом. Неужели уверен, что нет на него управы? Ой, напрасно!

Теперь уж и я поднялся.

– Вы, видимо, не цените, что серьёзный и неприятный для вас разговор мы с Николаем Трифоновичем хотим провести максимально деликатно и конфиденциально, – сказал я жёстко. – Мы намерены получить важные для следствия сведения, и мы их получим. Не хотите говорить в домашнем, предельно узком кругу? Будь по-вашему. Завтра Юлию Васильевну вызовем на допрос официальной повесткой. Увы! А что в таких случаях полагается за неявку, вам адвокат разъяснит. У вас же есть адвокат?

Юлия молчала, опустив голову, и лишь грудь вздымалась от частого дыхания. А я страдал от того, что вынужден угрожать ей вызовом на допрос. Но братец-самодур не оставил иного выхода.

Репин-старший зашёлся в потоке злобной брани. Мне это надоело.

– Прекратите! – резко сказал я, глядя на побледневшего и сжавшего кулаки Подшибякина. – Нас не стесняетесь, так хоть уши сестры пожалейте! Мы, конечно, уйдём. Но хочу сказать со всей определённостью… – Я глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. – Не смейте препятствовать следствию по делу о гибели майора Данилова. Не советую! И не надейтесь, что ваш капиталец вас защитит. (Слово «капиталец» я невольно выделил – не без презрения.) Контрразведка выворачивала наизнанку персон поважнее вас. Так-то, господа Репины!

С этими словами я круто обернулся и шагнул к выходу, не прощаясь. Не хотел я с ними прощаться. И видеть их больше не мог. За мной, яростно сопя, последовал Подшибякин. И мы бы ушли, но остановил серебристый голос Юлии:

– Подождите, господа!

Девушка возмущённо смотрела на разъярённых братцев. Странное дело, под этим негодующим взглядом оба купца как-то стушевались. С характером была Юлия Васильевна, как бог свят, с характером. И, видимо, любящие братья не хотели бы лишний раз испытать на себе её гнев.

– Александр, Василий! Как вы можете? – спросила Юлия негромко. – Виктор Петрович с Николаем Трифоновичем пришли по-доброму, и дело у них серьёзное! А вы их мордой об стол…

– Защитница нашлась! А Рязанцев, между прочим, нашему Прошке голову проломил! – огрызнулся Репин-старший, пристукнув ладонью по столу. – По-доброму, само собой…

– Это правда, Виктор Петрович? – спросила Юлия быстро.

Я помедлил.

– Другого выхода не было, Юлия Васильевна, – ответил, пожимая плечами. – Он на меня напал. Ещё пара секунд, и задушил бы насмерть.

В глазах девушки мелькнуло странное выражение. И показалось мне, что в отличие от старшего брата, не очень-то она любила Прошку.

– Оставим это, – сказала она, делая неопределённый жест. – Я готова ответить на ваши вопросы. И не возражайте! – сердито прикрикнула она на одновременно открывших рот братьев. – Или хотите, чтобы меня на допрос в полицию вызвали? Пейте чай и не вмешивайтесь.

Ну вот, не прошло и получаса, как беседа наконец начала складываться. Есть, есть в этом доме хозяйка, – к счастью, умная! Усевшись, я задал первый вопрос.

– Правда ли, Юлия Васильевна, что примерно за две-три недели до смерти Данилова вы узнали о его неверности?

– Правда, – ответила Юлия тихо после паузы.

– Прошу подробно рассказать, каким образом и при каких обстоятельствах вы получили эти сведения, – сказал я медленно. – Очень подробно. Тут могут быть важны любые детали.

И Юлия рассказала.

Однажды утром к ней зашёл Прошка с каким-то конвертом. На конверте печатными буквами было написано: «Юлии Васильевне Репиной в собственные руки». Прошка сообщил, что кто-то с улицы подсунул письмо под калитку. Заинтригованная Юлия тут же вскрыла конверт и прочитала короткое послание. Некто, не пожелавший подписаться, сообщал, что жених Юлии, Андрей Евгеньевич Данилов, за считаные недели до свадьбы увлёкся другой женщиной и встречается с нею. Упав в кресло, потрясённая Юлия залилась слезами.

Испуганный Прошка, присутствующий при этой сцене, поднял с пола письмо. Прочитал. Принялся утешать барышню: «Да полно убиваться раньше времени! Может, враньё голимое, а вы в слёзы…» – «Но зачем кому-то меня обманывать?» – возразила Юлия сквозь рыдания. «Эхма, Юлия Васильевна! Мало ли у Репиных врагов? Мало ли кто нагадить хочет? Разорить силёнок не хватает, так хоть семье сделать пакость…»

Звучало резонно, и Юлия немного успокоилась. «Но как всё это проверить? Разве что братьев попросить?» – «Ещё чего! Не хватало Александру Васильевичу и Василию Васильевичу переживать. Может, на то и расчёт – от дел их отвлечь!» – «Но я же сама не могу за Андреем следить, красться по пятам…» – «Вам-то зачем? Есть для такого случая человек один знакомый. Сейчас в отставке, а всю жизнь проработал следователем в полиции. Последит всё, как есть, в лучшем виде. Ну, само собой, надо будет ему заплатить…»

На следующий день Прошка привёл к ней Маркина. Своей деловитостью и очевидным умом отставной следователь произвёл на Юлию хорошее впечатление. В итоге она поручила ему выяснить, правду или нет написал в письме аноним. Заплатила, сколько Маркин назвал, не торгуясь.

Спустя две недели отставник представил ей письменный отчёт о слежке. Увы, сведения анонима подтвердились. Маркин выяснил имя и адрес женщины, с которой встречался Данилов, описал внешность. (Почему-то больше всего Юлию уязвили роскошные белокурые волосы разлучницы.) Указал, что Данилов бывает у женщины два-три раза в неделю, иногда и ночует. Добытые сведения подкрепил подробностями, полученными от служанки, которую, по его словам, подкупил, и надо бы эти расходы компенсировать…

Разъярённый Прошка сказал, что вот теперь он готов собственной рукой оторвать майору голову и ещё кое-что оторвать: «Вы только мигните, Юлия Васильевна…»

– А что же вы? – спросил я, скрывая волнение. Вот и подошли к главному.

Девушка слегка улыбнулась.

– Мигать я не стала, если вы об этом.

– Но… Не возникало ли у вас мыслей каким-то образом отомстить… наказать Данилова за измену?

– Ни малейших, – отрезала Юлия.

Краем глаза я заметил, что Подшибякин недоверчиво прищурился. Да и мне было трудно представить, что богатая, красивая, гордая женщина из влиятельной семьи безропотно проглотила тягчайшее оскорбление – притом незаслуженное.

– Простите, Юлия Васильевна, – сказал я мягко, – но как-то не верится, что такая женщина, как вы, может спокойно воспринять измену жениха.

– Верить или не верить, дело ваше. Но так всё и было. Когда первое потрясение прошло, я вдруг испытала облегчение. Маркин следил за Андреем две недели, и у меня было время как следует обдумать ситуацию. – Юлия посмотрела мне прямо в глаза. – Я вдруг поняла, что, в сущности, Андрея не любила. Он был хорош собой, и я увлеклась. Можно сказать, на какое-то время потеряла голову. С женщинами так бывает…

– Ну, ты сильно не исповедуйся-то, – вполголоса возмутился, не выдержав, Репин-старший. – Чего душу перед чужим человеком выворачивать?

– Не вмешивайся, Александр!.. Но довольно быстро я поняла, что мы слишком разные люди. Разные вкусы, разные интересы, разные взгляды на жизнь. Он был очень практичен… даже, можно сказать, приземлён. В отличие от меня, музыка его не интересовала, в стихах ничего не смыслил, книг не читал. Особо и говорить-то не о чем. Мы не были бы счастливы вместе… Осознав это, я успокоилась. Подумала: что ни делается, всё к лучшему. И отчёт Маркина читала уже без особых переживаний, хотя, разумеется, чисто по-женски было обидно…

Она разлюбила Данилова? Новое и очень важное обстоятельство – если, конечно, не лукавит.

– Что было дальше, Юлия Васильевна?

– Ну, что… Несколько дней я не принимала Андрея под предлогом нездоровья. Он стал мне не просто безразличен – неприятен. Однако долго так продолжаться не могло. Объясняться не было ни малейшего желания, и я написала ему письмо. Сообщила, что мне стало известно о его измене, что между нами всё кончено. Вложила в конверт подаренное им помолвочное кольцо и… всё.

– Что значит «всё»?

– Отправить письмо я не успела. Андрея убили.

В кабинете повисла тишина.

– А ты нам ничего не рассказывала, – заметил Репин-старший негромко.

– Зачем? Это моё дело, женское, вам знать и не надо, – сказала Юлия решительно. – Конечно, если бы Андрей не погиб, я бы вам разрыв с ним объяснила, а так…

Она смотрела на брата независимо, с вызовом.

– Ну что, господин Рязанцев, достаточно? – спросил Репин-младший. – Допрос можно считать оконченным?

– Это не допрос, Василий Васильевич, это беседа. У меня, Юлия Васильевна, ещё два-три вопроса, если позволите, – сказал я, демонстративно обращаясь к девушке.

– Задавайте.

– Правильно ли я понимаю, что об измене жениха вы фактически узнали только из анонимного письма, доставленного Прошкой, а затем из отчёта Маркина?

– Да, конечно, – ответила Юлия с ноткой недоумения.

– А не было ли у вас впечатления неискренности этих персон?

– То есть?

– Ну, вот, предположим, перед вами разыгрывают некий спектакль, и вы о том догадываетесь, поскольку актёры плохие…

Девушка отрицательно покачала головой.

– Ничего подобного я не заметила. Всё было вполне естественно, даже если передо мной, как вы говорите, разыграли некий спектакль. Но зачем? С какой целью?

– Выясняем, – кратко и внушительно сказал молчавший до этого Подшибякин.

– Ну, это вы бросьте, – вскинулся Репин-старший. – Насчёт Маркина ничего не скажу – не знаю такого. Но Прошка ни на какие спектакли не способен. Я его знаю… знал, как свои пять пальцев. Душа у него была прямая, незамысловатая. Верный, как пёс, земля ему пухом!

Я не выдержал.

– Александр Васильевич! Эта незамысловатая душа меня за малым на тот свет не отправила. Вы ещё так удивились…

– Я и сейчас удивляюсь! Вы, помнится, обещали рассказать, как такое могло случиться! С ума он сошёл или насолили вы ему чем-то?

– Ну, это тема отдельного разговора, – отрубил я. – Скажу только, что убить меня он хотел, исполняя чужую волю, с вами не связанную. Получается, не так уж хорошо вы его знали.

– Виктор Петрович прав, – поддержала Юлия неожиданно. – Тёмный был человек Прошка, себе на уме.

Купец укоризненно покачал головой.

– Не след бы так о покойнике. Замечал я, что не любила ты его, но теперь-то…

– Зато он меня любил очень, – пробормотала Юлия.

Она нервно усмехнулась, передёрнув плечами. Братья насторожились.

– В каком смысле «любил»? – спросил Василий Васильевич, глядя на сестру исподлобья.

– В прямом! – Юлия помолчала, словно колебалась. Махнула рукой. – Ну, словом, месяца три назад, когда вы оба были в отъезде, пришёл ко мне в комнату и завёл разговор…

По словам Юлии, всегда спокойный и флегматичный детина был заметно взволнован. Подойдя к девушке, опустился вдруг на колени. Начал неумело объясняться в любви, тыча в руку букетик полевых цветов. Поражённая барышня узнала, что Прошка уже который год сохнет по ней, что жизнь такая стала ему не мила и, если Юлия не ответит взаимностью, то руки на себя наложит, ей-богу наложит.

«Да ты с ума сошёл! – крикнула изумлённая девушка. – Под венец мне с тобой, что ли, идти?» «Можно и не венчано, – жарко говорил Прошка, не вставая с коленей. – Вон, купеческая вдова Самсонова с кучером своим живёт, весь город знает, и ничего… Что ж вы всё одна да одна?.. А уж я бы вас порадовал, не сомневайтесь! Ух, как я бы вас порадовал! Вы только соглашайтесь! По ночам приходить стану, до утра миловаться будем…» Ещё что-то говорил, как бредил. Испуганной Юлии показалось, что возбуждённый Прошка готов «порадовать» её прямо здесь, прямо сейчас.

«Ступай вон! – крикнула она вне себя. – Как тебе такое могло прийти в голову?!» Прошка медленно поднялся. «Значит, отказываете вы мне», – сказал с расстановкой, меряя хозяйку тяжёлым взглядом. «Ещё одно слово, и всё расскажу братьям! А уж они тебя не помилуют!» – пригрозила Юлия. Бросила на пол машинально взятый букетик. Подняв цветы, Прошка глубоко вздохнул. «Ну, насильно мил не будешь, – выдавил он. – Вы уж только Александру Васильевичу и Василию Васильевичу не говорите, барышня. Видит бог, я ведь от сердца это, а не чтобы обидеть вас. Видать, рылом не вышел. Значит, судьба такая…» С тем и ушёл.

Рассказ Юлии оглушённые братья слушали, багровея и сжимая кулаки. Мысль о том, что слуга мог посягнуть на любимую сестру, потрясла их до глубины души. А я, как ни странно, внутренне ликовал. История незадачливой Прошкиной любви важным фрагментом ложилась в мозаику моей дедукции.

– Почему ты ничего нам не сказала? – прорычал Репин-старший.

Юлия страдальчески посмотрела на брата.

– Противно было, мерзко, – призналась она, теребя поясок платья. – Будто в кадушку с помоями окунулась. И потом, я знала, как вы с Васей к нему привыкли, доверяли полностью…

Обменявшись взглядами с Подшибякиным, я поднял руку.

– Юлия Васильевна, господа! Спасибо, что приняли. Беседа была исключительно важной.

– Это всё, что вы можете нам сказать? – поинтересовался Репин-младший неприязненно.

– Отчего же… От себя и Николая Трифоновича могу сказать, что вопросов к Юлии Васильевне больше нет. К смерти Данилова она, слава богу, не причастна. Мы продолжим наше следствие в других направлениях. И ещё… – Я повернулся к барышне. – Юлия Васильевна, сохранилось ли у вас анонимное письмо, с которого всё началось? И отчёт Маркина? Было бы важно изучить эти документы.

– Да, сейчас принесу.

Пока девушка ходила за бумагами, заметно успокоившийся Репин-старший предложил отужинать, но мы вежливо отказались. Юлия вернулась.

– Вот, возьмите, – сказала она, протягивая документы.

– А это что? – спросил я, указывая на конверт с надписью «А.Е. Данилову».

– Это моё неотправленное письмо к Андрею… Берите, берите. В нём нет ничего такого, чего бы я уже не рассказала.

Кивнув, я взял конверт. Осторожно распечатал. Извлёк помолвочное кольцо и положил на стол. Сунул конверт вместе с другими бумагами во внутренний карман пиджака.

Провожая нас, Юлия вдруг придержала меня за локоть (Подшибякин ушёл вперёд) и тихо спросила:

– Долго ли вы ещё будете в Царицыне, Виктор Петрович?

– Как пойдут дела, – ответил я так же тихо. – Недели две-три, не меньше.

– Тогда я надеюсь увидеть вас снова, – сказала она чуть ли не шёпотом. И одарила прощальным взглядом.

Спотыкаясь на ровном месте, я вышел вслед за Подшибякиным.

Смешно сказать, но перед визитом к Репиным я придирчиво изучал себя в зеркало. Пришёл к выводу, что не красавец, как покойный Андрей, но, в общем, грех жаловаться. Лицо мужчины, независимо от черт, должно выражать спокойствие, уверенность, внутреннюю силу – вот как у меня. Это если без ложной скромности. А хороший рост! А крепкие плечи! Воля ваша, такие мужчины на дороге не валяются. Зачем я это говорил сам себе? Зачем думал о Юлии?..

Едва сели в коляску, Подшибякин повернулся ко мне.

– Ну-с, Виктор Петрович, жду ваших комментариев.

– Визит и разговор оцениваю как очень полезные, – произнёс я, с трудом собирая мысли в кулак. В ушах ещё звучал шёпот Юлии.

– Вы подробнее, подробнее…

– Извольте. Во-первых, мы окончательно убедились, что барышня Репина к убийству Данилова никоим образом не причастна. Во-вторых, мы окончательно убедились, что версию об измене Данилова нам просто навязывают, и она ничем не подкреплена, кроме сведений от Прошки и Маркина. Ну, о них и о цене их сведений разговор особый… Я наконец, понял, кто такой Маркин.

Подшибякин в сильном возбуждении схватил меня за плечо.

– И кто же он, по-вашему?

– Он, Николай Трифонович, мелкий бес.

Подшибякин убрал руку с плеча.

– Почему мелкий? – спросил озадаченно.

– Мелкий – в смысле не главный. Вы лучше спросите, почему бес…

На сей раз мы с Алексеем Маркина не подвели – на завтрак пришли вовремя. Впрочем, отставной дознаватель решил подстраховаться и маячил у входа в ресторан уже с утра пораньше. Увидев нас, решительной походкой двинулся навстречу. Не иначе, успел аппетит нагулять, бедный.

– Доброе утро, Сергей Аполлинарьевич, – сказал я приветливо. – А я как раз хотел с вами увидеться и переговорить.

– На ловца и зверь бежит, – пошутил Маркин, деликатно принюхиваясь к вкусным запахам, витавшим под сводами ресторана.

– Вот и хорошо. Давайте позавтракаем, а заодно и пообщаемся.

Надо ли говорить, что долго упрашивать не пришлось.

Сделав заказ, я спросил Маркина как бы между прочим:

– А что, Сергей Аполлинарьевич, знаете такого – старца Макария? Он тут, как я понял, что-то вроде уездного святого.

– В Царицыне Маркин знает всех, – заверил тот, в ожидании заказа нетерпеливо поигрывающий ножом и вилкой. – У этого старца, почитай, полгорода перебывало.

– Замечательно. Доводилось посещать? Откровениями интересоваться?

Не выпуская ножа и вилки, Маркин развёл руками.

– Да мне эти откровения, собственно говоря, побоку. Какой смысл знать будущее? Предскажут какую-нибудь гадость, а потом волнуйся, переживай. Нет уж, я лучше без предсказаний. День прошёл – и слава богу. Живой-крепкий, ноги носят – опять же слава богу… Нет, не бывал я у Макария.

Отрёкся от знакомства со старцем не моргнув глазом, хотя совсем недавно, судя по сообщению филёров, провёл у Макария не меньше получаса. Уже интересно!

– Жаль, – сказал я. – Видите ли, я-то как раз намедни его посетил. И не понял, то ли ему действительно приходят некие откровения свыше, то ли шарлатан, то ли просто больной человек. Хотел вот с вами проконсультироваться, сравнить впечатления.

– Что тут консультироваться? Шарлатан, само собой. Насмотрелся я таких, знаете ли. Помнится, когда ещё служил в полиции, довелось мне вести одно дело…

Но тут наконец принесли заказ, и Маркин с аппетитом навалился на немецкие колбаски с белой горчицей. Воспоминания воспоминаниями, а мясо может остыть.

Дав ему утолить первый голод, а заодно отдав должное собственной отбивной, я неторопливо сказал:

– У меня для вас есть поручение, Сергей Аполлинарьевич. Серьёзное.

Маркин с сожалением отодвинул недоеденные колбаски и расправил плечи, всем видом выражая готовность действовать.

– Вы знаете поручика Бабушкина? Он был помощником покойного Данилова.

– Помню такого, – сказал Маркин, чуть помедлив. – Общаться не доводилось, но видел его раза два-три вместе с Даниловым, пока следил по заданию барышни Репиной. А кто такой, уточнил у знакомого человечка из полкового делопроизводства. Назвал приметы и так далее.

– Отлично. Внешность запомнили? – Маркин засопел и даже привстал. – Да вы не обижайтесь, я так, на всякий случай. Надо, Сергей Аполлинарьевич, чтобы вы за ним проследили в течение трёх дней, начиная с сегодняшнего – да повнимательнее. Потом представите письменный отчёт.

– Всё сделаю, – пообещал Маркин. Вздохнул. – Проштрафился, значит, чем-то поручик…

Я погрозил ему пальцем.

– А вот это, Сергей Аполлинарьевич, вам знать ни к чему – не в обиду. Оно ведь как? Меньше знаешь – крепче спишь. Присмотрите за ним три дня, и всё.

– За это не сомневайтесь! Да, кстати, если помните…

– Помню, помню. Ваш следственный день стоит пять рублей.

– И ещё…

– Расходы, само собой, отдельно. Вот пока, получите.

С этими словами я протянул ему пятнадцать рублей. Маркин принял деньги как должное и аккуратно спрятал в карман потрёпанного пиджака. Прищурился лукаво.

– А я вам сразу сказал, при знакомстве ещё, что вы какой-то журналист необычный. То полицию навещаете, то в пехотный полк едете, а теперь вот помощником Данилова заинтересовались. Когда только свои статейки пишете?..

– Когда и что я пишу, пусть вас не беспокоит, – оборвал я. – И кстати, избавьте меня от ваших замечаний. А если что-то смущает или не нравится, то я могу найти другого помощника! Вы только скажите.

Маркин в непритворном ужасе воздел руки.

– Что вы такое говорите! Мне всё нравится! Ничего не смущает! Готов исполнить любое поручение!

– Отлично! Идите и исполняйте.

Маркин удалился, прихватив как бы невзначай пару круассанов.

– Жёстко вы с ним, – сказал Алексей с одобрением. – И правильно. Подобнаглел старичок-то на даровых харчах.

– Как бы не подавился…

После завтрака мы уже привычно поехали к Подшибякину и застали грозного полицмейстера за самым что ни на есть мирным занятием – он поливал драгоценную герань. Было что-то невыразимо трогательное в том, как его медвежья лапа осторожно сжимала небольшую лейку, орошая растеньице.

– Чем порадуете. Николай Трифонович? – осведомился я, усаживаясь возле окна. – Сбежавшего, как я понимаю, пока не нашли?

– Ищут, – проворчал Подшибякин. – Всем городовым раздали его приметы. Вот, кстати, ознакомьтесь. – Отложив лейку, он протянул лист бумаги. – С такими приметами рядом пройдёшь и не опознаешь.

Действительно, человек, чуть не всадивший в меня пулю, особыми приметами не располагал. Лет около сорока, рост средний, волосы русые, лицо бритое, невыразительное, телосложение плотное. Хотя одна зацепка есть. Подбородок с ямочкой отмечен приметным шрамом, словно от удара острым предметом.

– Описание достоверное? – спросил я со вздохом.

– Самое что ни на есть. Викулов составил, а у него глаз намётанный. Ну, тот городовой, которому голову ночным горшком разбили. Теперь сам в больнице мается, в той же палате, между прочим…

– Вы будете смеяться, Николай Трифонович… – начал я.

– Давайте, давайте, – оживился полицмейстер. – С утра посмеяться – милое дело!

– Нет, вы точно будете смеяться. Словом, кажется мне, что этого злодея я уже видел. И голос вроде знакомый.

– Где? При каких обстоятельствах? – немедленно спросил полицмейстер.

– А чёрт его знает! Тогда, в полутьме да в горячке, толком и не разглядел. А сейчас читаю описание, припоминаю лицо и вроде бы знакомо оно…

Подшибякин по-простому почесал в затылке.

– Скорее ошибаетесь, – решил он. – Внешность вполне обычная, вот и кажется, что где-то видели. Хотя всё может быть. Вы ройтесь в памяти, ройтесь…

Зашёл Соколов со свежими донесениями филёров. Поздоровались.

– А что с вашим запросом в Рязань по поводу Капустиной с её бабушкой? – вернулся я к разговору с Подшибякиным.

– Пока не ответили, но жду со дня на день.

Соколов заглянул в принесённые донесения.

– А у меня насчёт мадемуазель Капустиной кое-что есть, – сообщил он, ткнув пальцем в одну из бумаг. – Сведения довольно-таки неожиданные.

Я быстро пробежал документ глазами. Ещё какие неожиданные!.. Накануне примерно в девять часов вечера Капустина вышла из дома и пешком направилась на улицу Троицкую в центральной части города. Здесь располагался двухэтажный доходный дом купца Шишигина. Женщина скрылась в первом из двух подъездов.

– Знакомый адрес, – озадаченно произнёс Алексей, читавший через плечо.

Я и сам озадачился.

Дело в том, что на втором этаже этого дома снимал квартиру поручик Бабушкин.

Дочитав донесение до конца, я убедился, что на этом неожиданности не закончились.

Ближе к одиннадцати часам вечера филёр заметил, что в тот же подъезд вошёл ещё один человек – мужчина с большим саквояжем в руках. Вышел он оттуда примерно через полчаса, но уже без саквояжа, зато вместе с Капустиной. Проводив женщину до её дома, незнакомец направился в небольшую гостиницу «Бристоль», расположенную неподалёку от вокзала. Здесь и остался. Подождав с час, филёр двинулся в управление писать рапорт.

– Николай Трифонович, ходатайствую о награждении… – я заглянул в документ, – филёра Колокольникова. Большое дело сделал!

– Это какое же?

– Помог расставить точки над «i». Частично, но всё же…

Подшибякин вздохнул.

– Наградить не штука, – сказал проникновенно. – Однако вы объясните, за что именно. Вижу, у вас есть комментарий к ситуации – так поделитесь.

– Комментарий простой, – сообщил я. – Мы установили, что никакого романа у Данилова с Капустиной не было. И всё-таки несколько персон упорно убеждают нас в обратном. Это Маркин, Бабушкин, сама Капустина и её бабушка Тюкина. Явно врут, причём в унисон. Какой можно сделать вывод?

– Сговор, – флегматично обронил Соколов, пожимая плечами.

– Так точно, Герман Валерьянович. Сговор очевиден, однако вот незадача: никакой связи между этими разными людьми вроде бы нет. Но я был уверен, что всё-таки она есть. И поздний визит Капустиной к Бабушкину это неопровержимо доказывает. Я уж молчу, что для одинокой женщины совершить на ночь глядя поход к холостому мужчине – это целый подвиг. Стало быть, цель у визита важная. Хотя вряд ли любовная.

Подшибякин потёр подбородок.

– Убедили, – сказал, щурясь. – Выпишу Колокольникову наградные, заслужил. Во всём прочем есть вопросы. – Он поиграл портсигаром. – Вы уверены, что Капустина и незнакомец пришли именно к Бабушкину? В подъезде есть и другие квартиры.

– Наверняка к Бабушкину, – подал Соколов голос, чуть зевнув. – Я как прочитал сообщение, сразу позвонил в контору к Шишигину. Он сообщил, что в первом подъезде его дома сдаются четыре квартиры. Одна временно пустует, другую снимает Бабушкин. Две остальных заняты почтенными семейными парами с детьми. Не думаю, чтобы Капустина пришла в гости к кому-нибудь из них в столь поздний час.

– Не похоже, – согласился Подшибякин. – Другой вопрос: зачем она пришла на квартиру к Бабушкину?

– Очевидно, для конспиративной встречи с незнакомцем, – сказал я.

– Чуть ли не за полтора часа до встречи? Довольно странно.

– Сам не понимаю, – признался я. – Разве что надо было предварительно обсудить с Бабушкиным нечто важное.

– Ну, допустим… И третье, самое главное: этот незнакомец – кто?

Я ответил – скорее по наитию, чем обдуманно:

– Полагаю, что курьер.

– Почему вы так решили? – спросил Соколов быстро. – Из-за саквояжа, который остался у Бабушкина?

– Поэтому тоже. Но главное – курьером немецкой разведки, по собственному признанию, был покойный Майер. Значит, вместо него с неким грузом теперь приехал кто-то другой – свято место пусто не бывает.

– Логично, – оценил Подшибякин. Задумчиво посмотрел в потолок. – Осталось выяснить насчёт груза в саквояже. Что думаете?

Я покачал головой.

– Не хочу гадать, Николай Трифонович. Может быть всё что угодно. Деньги, документы, оружие…

– Взрывчатка? – предположил Алексей быстро.

– Это вряд ли. Сколько можно уложить в тот саквояж? Фунтов[18] тридцать – сорок, не больше. Хватит, чтобы взорвать два-три дома, и всё. На катастрофу не тянет. Хотя чёрт его знает… В общем, разберёмся по ходу. И надо бы выяснить, кто этот незнакомец.

– Человека в гостиницу «Бристоль» я уже послал, – сообщил Соколов.

Я посмотрел на него с уважением. Удивительно, как быстро и чётко работал этот мешковатый с виду полицейский.

– Да, Николай Трифонович… Я нынче утром дал Маркину важное поручение.

– Быть не может? – притворно ужаснулся Подшибякин. – Что же вы рискнули доверить этому мошеннику?

– Он должен три дня следить за Бабушкиным, а потом представить отчёт.

Полицмейстер мигом оценил мой скромный замысел и беззвучно поаплодировал.

– Отлично! Страсть люблю провокации!..

– Я тоже, – признался Соколов, глядя на меня с одобрением.

Ещё раньше Алексей со своей стороны также одобрил мою идею. Приятно, когда сотоварищи понимают и поддерживают. Даже не надо объяснять, в чём смысл провокации.

На том и расстались. Отпустив Алексея фотографировать виды Царицына, я отправился к Остен-Сакену. Накануне тот пригласил навестить специальной запиской, доставленной в гостиницу и врученной мне на вахте.

Встретил Остен-Сакен любезно, однако в любезности этой сквозила задумчивость пополам с тревогой. Слегка расспросив о делах и здоровье, голова взял быка за рога.

– Сдаётся мне, Виктор Петрович, расследование ваше идёт энергично, – сказал не без иронии. – И, судя по всему, результативно.

– Работаю, – ответил я осторожно, догадываясь, к чему он клонит.

– Поймите меня правильно: в дела ваши я никоим образом не лезу, не уполномочен. Но как городской голова обеспокоен! – С этими словами Остен-Сакен наклонился ко мне. – Всего за несколько дней в городе произошло сразу несколько убийств. В «Столичных номерах» застрелили коммивояжёра. Следом отравился убийца – официант гостиничного ресторана. Далее, в городском парке опять же застрелили одного обывателя и проломили голову другому. У нас раньше столько и за полгода не убивали!.. И всё это, заметьте, спустя считаные дни после вашего появления в Царицыне. – Усмехнувшись, он пощипал усы. – Прикажете считать совпадением?

Судя по разговору, Остен-Сакен внимательно изучал городские полицейские сводки. И, видимо, как человек образованный, знал классическую латинскую пословицу «После – значит, впоследствии». Открыто говорить с ним я не мог, однако и совсем уж лукавить с этим симпатичным мне человеком не хотелось.

– Нет, не совпадение, Алексей Иосифович, – сказал я, помедлив. – Но, как вы понимаете, подробности сообщить не могу. Прошу меня извинить. Служба!

– Я, собственно, не претендую…

– Могу сказать лишь одно: в рамках следствия об убийстве майора Данилова мы, судя по всему, разворошили целое осиное гнездо. И дело пока что далеко от завершения.

Градоначальник насторожился.

– Значит, можно ожидать новых происшествий, – сказал он полувопросительно-полуутвердительно.

Я лишь молча развёл руками. Не хотелось бы, но можно.

– Ладно… Чаю выпьем?

– С удовольствием.

В комнате отдыха, куда подали чай с конфетами и баранками, разговорились о политике. Остен-Сакен допытывался, верно ли, что Европа на пороге войны, в которую вступит и Россия. «Вы – контрразведка, вы должны знать…»

– Знает начальство в столице, а я-то в царицынской ссылке, – отшутился я. – У вас тут всё тихо, город небольшой, уездный…

Остен-Сакен шутки не принял.

– Небольшой, говорите? Да если, не дай бог, грянет, кто Россию вытянет? Столица ваша, что ли? Нет, Виктор Петрович! Россия от века сильна провинцией. Такими вот уездными городами, как Царицын. Мы много чего можем. Один ДЮМО чего сто́ит…

– А Дюмо, простите, это что?..

– ДЮМО, Виктор Петрович, это Донецко-Юрьевское металлургическое общество. Несколько лет назад они выкупили наш металлургический завод и порядком его расширили. Нынче мы даём пять процентов от всей российской стали!

Я удивился.

– Так много? Всего один царицынский завод?

Градоначальник воспринял моё удивление с нескрываемым удовольствием.

– Представьте себе! Гигант! А будет ещё больше. Снабжаем оружейные заводы по всей империи. Из царицынской стали делают пушки, снаряды, корабли и много чего ещё. Так-то, Виктор Петрович!

– Замечательно, – машинально откликнулся я, оглушённый внезапной догадкой.

Чёрт побери! И ещё раз – чёрт побери!..

Артиллерийский завод, существующий пока что главным образом в проекте, для немецкой разведки здесь и сейчас заведомо неинтересен. Ну, или почти неинтересен.

А вот активно работающее оборонное предприятие – совсем другое дело. Вывести его из строя в самый канун войны для врага было бы очень важно. Катастрофа не катастрофа, но если вооружение и снаряды, на которые рассчитывает Генеральный штаб, из-за нехватки стали останутся лишь на бумаге, то вот вам и серьёзный удар по армии. А сколько таких вражеских ударов сейчас готовится по всей России?.. Германская разведка всегда славилась работой масштабной и системной, а значит – результативной.

Конечно, всё это предстояло хорошенько обдумать, но было ощущение, что цель немецкой диверсии на территории Царицына определена.

Дальше у меня по плану был телефонный разговор с Монкевицем. Покинув градоначальника и приехав к Бабушкину в полк, я с извинением выставил поручика из кабинета, после чего попросил телефониста соединить с генералом. Коротко рассказал Николаю Августовичу о ситуации и развитии событий.

Генерал выдержал паузу, обдумывая сведения. «Боюсь, что вы правы, Виктор Петрович, – донёсся из петербургского далёка звучный баритон. – Ваша догадка насчёт подготовки диверсии на оборонном, по сути, предприятии вполне логична – особенно с учётом общеевропейской ситуации. Ну, вы понимаете… Что намерены предпринять?» – «Все, кого так или иначе можно подозревать в связях с немецкой разведкой, взяты под плотное наблюдение. Сейчас всё городское управление полиции работает на меня. Сил достаточно». – «Дальше?» – «Собираюсь посетить металлургический завод, переговорить с управляющим и лично проинспектировать, каким образом на предприятии соблюдается режим безопасности. Для такого случая расконспирируюсь… Дальнейшее – по ситуации». «Согласен», – сказал Монкевиц решительно.

Я повесил трубку, испытывая противоречивые чувства. Всегда приятно, когда поддерживает начальство. Но Монкевиц ясно дал понять, что военная буря уже на пороге, и теперь тревога была сильнее радости.

Бабушкина я нашёл в курилке, оборудованной неподалёку от полкового плаца. Сидя на скамейке, поручик с меланхолическим видом цедил папиросу и разглядывал безоблачное пронзительно-синее небо. Присев рядом, я протянул ему ключ от кабинета.

– Возвращаю, Павел. Прошу извинить за некоторую бесцеремонность, но требовался конфиденциальный разговор.

– Да о чём вы, Виктор Петрович! Если надо, выставляйте хоть каждый день по три раза.

– Не надо. Этак надоем генералу.

Я внимательно посмотрел на Бабушкина. Вчера ночью этот человек, этот российский кадровый контрразведчик принимал двух предполагаемых немецких агентов. Неужели он стал предателем? Каким образом его завербовали? Мы это выясним, выясним!..

– Не нравитесь вы мне, Павел, – сказал я озабоченно.

Поручик сдвинул брови.

– А что со мной не так?

– Выглядите плохо, осунулись – вот что, – сказал я, приглядываясь к тёмным кругам под глазами. – Пили вчера?

Бабушкин принуждённо улыбнулся.

– Не без того. И выпил, и неможется, и слабость какая-то. Хочу у вас на завтра отпроситься. Денёк отлежусь, высплюсь…

– Хоть два денька, – сказал я великодушно. – Здоровье, знаете ли, превыше всего.

Бабушкин замотал головой.

– Спасибо вам. Но одного дня вполне хватит.

Конечно, хватит. Судя по уже упоминавшемуся служебному формуляру, здоровье у Бабушкина было отменное. И кстати, поручик отлично владел огнестрельным и холодным оружием. Навыками рукопашного боя тоже. Такой крепкий молодой офицер – и вдруг нездоровится… А нездоровится ли? Впрочем, ответ на этот вопрос я рассчитывал получить уже завтра.

– Как дела на объекте? – спросил я с начальственной ноткой в голосе.

– Всё нормально, Виктор Петрович. Стройка идёт согласно графику, происшествий нет. В донесениях осведомителей ничего тревожного, – доложил Бабушкин, вытянувшись. И поинтересовался встречно: – Как там наверху, не собираются ли прислать кого-то вместо Данилова?

– Не могу сказать, Павел, Монкевиц на этот счёт ничего не сказал.

Возвращаясь в гостиницу, я размышлял, что надо срочно ехать на металлургический завод и разговаривать с управляющим. Придётся открыть своё инкогнито, иначе разговор не выйдет. И взять с собой Подшибякина, который подтвердит мои полномочия. Что касается предполагаемой диверсии, то было ясно: чтобы вывести предприятие из строя на сколько-нибудь существенный срок, не нужно взрывать на его территории всё подряд. Надо взорвать наиболее важные производственные объекты вроде мартеновских печей.

Но даже выборочное уничтожение целей потребует огромного количества динамита, измеряемого пудами. Вопрос: откуда в небольшом уездном Царицыне взять столько взрывчатки?

– Нет её здесь и быть не может, – убеждённо сказал Алексей, с которым я по возвращении в гостиницу поделился мыслями. – Химических заводов и специальных магазинов тут нет, горнорудные работы не ведутся. Ни купить, ни украсть негде.

– Тогда что остаётся?

– Надо завозить со стороны.

– Саквояжами?

Алексей засмеялся.

– Шутник вы, Виктор Петрович. Тут без поезда или баржи не обойдёшься. Едет, к примеру, в Царицын груз консервов, а в ящиках под банками уложены динамитные шашки…

– Маловероятно, – сказал я с сомнением. – Грузы перед отправкой проверяют, при получении тоже. Вскроется.

– Это смотря как и под что замаскировать, Виктор Петрович. Может, немцы придумали какую-нибудь чудо-схему?

– Ну, допустим. Но тут и другой вопрос: где столько динамита набрать? Его же в свободном обращении вообще нет. Не то что в Царицыне – в Питере, в Москве, не говоря уже о городах поменьше. Из Германии, что ли, везти? Бред же. Слишком рискованно.

– А если через посольскую почту? – предположил Алексей. – Её же не досматривают.

Я задумался.

– Ну, может быть, – сказал наконец. – Не уверен, правда, что дипломаты рискнут связываться с опасным и заведомо преступным делом… но чёрт его знает? В принципе, шашки можно расфасовать в относительно лёгкие посылки и отправлять в посольство целые партии. Хотя тоже подозрительно. Досматривать не досматривают, но общее количество и вес приходящих отправлений таможенники-то фиксируют.

Присев к столу, я быстро написал несколько строк и, вырвав страницу из блокнота, протянул Алексею.

– Зашифруйте и курьерской доставкой немедленно отправьте Монкевицу, – распорядился я. – Здесь просьба выяснить примерный объём грузов, поступающих в германское посольство, а заодно уточнить, не было ли за последние месяцы по стране хищений на динамитных предприятиях.

Управляющий завода ДЮМО Сырцов был заметно выбит из колеи. Визит незнакомого контрразведчика, да ещё в сопровождении мрачного полицмейстера, в его планы точно не входил. Узнав же тему визита, он откинулся в кресле и уставился на меня так, словно я вместо приветствия положил на стол гадюку.

Выдержав паузу, Сырцов сказал:

– Я понимаю, что в вашем ведомстве шутить не принято. Но и вот так, с ходу поверить… Слишком уж неожиданно. Давайте ещё раз.

– Извольте, – откликнулся я. – Контрразведка вместе с управлением полиции по городу Царицыну имеет основания полагать, что в ближайшее время на заводе возможна масштабная диверсия. Есть на то соответствующие оперативные данные. Цель – вывести из строя одно из крупнейших металлургических предприятий, обеспечивающих сталью армию и флот России. Европа фактически на пороге войны. Нас она тоже не обойдёт. Отсюда повышенная активность зарубежной… ладно, скажу прямо… германской разведки, её особый интерес к российским оборонным предприятиям.

Чтобы подчеркнуть серьёзность ситуации, я говорил с нарочитой официальностью. Сырцов ударил кулаком по столу.

– Ничего себе интерес! Это же чёрт знает что такое?!. – Он пожевал губами. – Поверить не могу…

– А придётся, – заявил Подшибякин с солдатской прямотой. – Война на носу. И церемониться с нами не будут.

Сырцов уже взял себя в руки.

– Что ж теперь? Надо обсудить ситуацию и выработать какие-то меры… Надо же это как-то всё предотвратить… не допустить…

– Для того и приехали, Дмитрий Прокопьевич.

– Я вызову главного инженера и помощника по безопасности, – сказал он, с неожиданной энергией выдёргивая тучное тело из кресла.

Вскоре к нам присоединились главный инженер Каменев (лысый здоровяк) с «безопасником» Вилимовым (худощавый субъект с непроницаемым лицом), и мы впятером приступили к обсуждению темы.

Я изложил свои соображения. Не обязательно взрывать на территории предприятия всё подряд, достаточно уничтожить основные объекты, без которых производство остановится. С учётом этого, по словам Каменева, главными целями диверсии могли стать цеха – мартеновский, литейный, листопрокатный, механический. Вилимов хладнокровно заметил:

– В теории – да, а вот на практике… Вы хоть представляете, сколько требуется динамита, чтобы взорвать эти цеха с оборудованием?

– До хрена, – хмуро сказал Каменев. – Считать надо.

– Совершенно верно. И вот как это самое «до хрена» доставить на заводскую территорию при нашем-то пропускном режиме? Когда на проходных даже узелки с обедом проверяют? – Помолчав, Вилимов сам себе ответил: – Только вместе с сырьём.

Действительно, на завод ежедневно приходили вагоны с углем и железной рудой. Чем не способ доставки?

– Ну, допустим, – сказал Сырцов нетерпеливо. – Но, значит, на заводе есть немецкие сообщники? Кто-то же должен этот динамит из вагонов достать, разнести по цехам, приладить детонаторы… чёрт его знает, что ещё… словом, подготовить взрывы?

Я посмотрел на Вилимова.

– Как у вас обстоят дела с благонадёжностью работников?

– В целом не жалуемся, – спокойно ответил тот. – Но на заводе работают около пяти тысяч человек, и к каждому в душу не заглянешь.

– А к каждому и не надо. Для начала проверьте как следует людей из службы приёма сырья. Если и есть на предприятии немецкие сообщники, то прежде всего среди них. У вас осведомители среди заводчан имеются?

Вилимов молча кивнул.

– Вот и хорошо. Озадачьте их. Далее…

В течение часа мы наметили меры повышенной безопасности: ежедневная проверка цеховых помещений, обследование общезаводской территории, усиленный контроль поступающего сырья и ряд других. Параллельно предстояло углублённое, вплоть до слежки, изучение работников, чья причастность к возможной диверсии была наиболее вероятной. Покряхтев, Вилимов заявил, что у него людей и на половину из этих мер не хватит. Сырцов распорядился оперативно увеличить службу безопасности вдвое – без оглядки на расходы.

Я пообещал поговорить с командиром Аварского полка Буймистровым, чтобы тот под любым предлогом временно прикомандировал к заводу взвод солдат. Кроме того, я дал слово принять все возможные меры, чтобы как можно скорее раскрыть замысел немецких агентов и тем самым сорвать диверсию. Так сказать, решить задачу с другой стороны.

– Вы уж постарайтесь, – попросил насупленный Сырцов.

Выйдя из заводоуправления и закурив папиросу, я огляделся. На огромной территории закопчёнными грибами высились производственные здания и постройки. Цеховые трубы непрерывно извергали струи чёрного дыма, уходившие в летнее чистое небо. Невдалеке широко раскинулась полноводная синяя река. ДЮМО, как и Нобелевский городок, располагался на берегу Волги, на северной окраине Царицына.

– Вы сейчас куда, Виктор Петрович? – спросил Подшибякин, усаживаясь в экипаж.

– Забросьте в гостиницу, – попросил я. – Буду мысли в порядок приводить. Много всего накопилось.

– Это дело нужное… – кивнул он и неожиданно засмеялся. Я вопросительно посмотрел на него.

– Пришло вдруг в голову, что с вашим приездом в Царицын жизнь моя стала куда интереснее, – сообщил Подшибякин.

– Да что вы?

– Точно вам говорю. Чем я раньше занимался?.. Ерундой всякой. Кражи, грабежи, мошенничества, хулиганство… Мелочь всякая, аж скучно. Плюнуть и растереть. А теперь вот с международным шпионажем борюсь – каково? Поверите ли, сам себя зауважал.

Он демонстративно расправил крутые плечи. Скрывая улыбку, я наклонил голову.

– Большому кораблю – большое плавание, – ответил в тон.

«Дорогой ты мой шериф! По сравнению с моими шпионами твои воры и мошенники – милые люди. Впрочем, рано или поздно дело закончится, я уеду, и всё у тебя вернётся на круги своя. Дело за малым – надо закончить…»

Хотя было у меня ощущение, что мы шаг за шагом близимся к развязке.

В гостинице я рассказал Алексею о визите на ДЮМО. В свою очередь Алексей сообщил, что моё поручение выполнил и зашифрованную телеграмму Монкевицу отправил.

Накануне агент Соколова, отряженный в «Бристоль», набрал ворох сведений. Человек, вернувшийся в гостиницу ночью (он же – предполагаемый немецкий курьер), оказался неким Владимиром Ивановичем Петуховым. Остановился он в «Бристоле» днём раньше, записавшись в гостевой книге торговым представителем коммерческой фирмы «Бакалея» из Санкт-Петербурга, и сегодня номер освободил ввиду обратного выезда.

Получив от служащих «Бристоля» подробное описание внешности Петухова, агент незаметно проводил его до вокзала и зафиксировал посадку в скорый поезд «Царицын – Санкт-Петербург». Вот и славно. На столичном вокзале его встретят наши сотрудники. Собственно, для этого и полетела телеграмма к Монкевицу с приметами господина, а также номером вагона. Встретят и займутся. Шпионский курьер – тема столь же интересная, сколь и важная.

Отпустив Алексея, я уселся писать письмо Лизе. Уже который день собирался, да руки не доходили, и потому отделывался телеграммами. Сколько раз себе говорил, что надо собраться с деньгами и наконец поставить домашний телефон. (Пока что в столице это была роскошь, и дорогая к тому же.) Сейчас разговаривал бы с женой без всяких писем и телеграмм.

Начал с расспросов о самочувствии и прогнозах на срок родов. Справился о здоровье родителей. Покаялся, что в Царицыне всё ещё дел по горло и не знаю даже, когда вернусь. А чтобы не беспокоилась, изобразил моё пребывание здесь в идиллических тонах: и люди вокруг хорошие, и гостиница выше всяких похвал, и ресторанно-магазинно-лавочно-рыночные цены радуют, просто радуют. «Вообрази: как следует позавтракать в гостинице сто́ит пятьдесят – шестьдесят копеек!..»

В общем, письмо как письмо. Но с каждой строчкой писалось всё труднее. Перо надолго зависало над бумагой. Что-то мешало сочинять послание любимой жене, но что?.. Осознав наконец причину, я хватил кулаком по колену. Достал из навесного шкафчика бутылку коньяку и налил рюмку. С папиросой в зубах бросился в кресло, слепо уставившись в раскрытое по случаю жары окно.

Перед глазами стояла Юлия – вот что! Её прелестное лицо с тонкими чертами, окаймлённое тёмно-русыми прядями. Её гибельно красивые бирюзовые глаза, скрывающие в глубине печаль. Её изящная, очень женственная фигура. Стояла, хоть убей, и я ничего не мог с собой поделать.

В отличие от покойного Данилова бабником я никогда не был. То есть, в молодости увлечений хватало, но после свадьбы все они остались в прошлом. На кой чёрт увлечения, коли дома ждёт очаровательная, любящая жена, умная и всё понимающая, спокойная и терпеливая. С Лизой мы жили душа в душу, с нетерпением ожидая первенца. И вот теперь…

А собственно, что теперь?

Ничего. Пройдёт. Не век же мне в Царицыне шпионов ловить. Рано или поздно уеду. Вернувшись домой, обниму Лизу, возьму на руки сына или дочь, и наваждение схлынет. Всё забудется. Ничего между мной и Юлией нет и быть не может. Так?.. Только так. Я всё себе придумал.

Но зачем она сказала, что хочет увидеть меня ещё раз?

Себя не обманешь… Сидя в гостиничном номере с видом на Александровский собор с потухшей папиросой в зубах, я уже знал, знал заранее, что уехать-то уеду, но милый призрак барышни Репиной последует вслед за мной, куда бы ни забросила судьба и служба. И будущая встреча с женой и первенцем уже не так радовала, не ожидалась с таким нетерпением.

Но ведь я люблю Лизу! А смогу ли я забыть ту, другую?..

С трудом поднявшись, я подошёл к столу. Быстро закончил письмо несколькими дежурными фразами. Заклеив конверт, отложил в сторону и уткнулся лицом в сложенные руки.

Всё блажь! Завтра придёт новый день, и что-то подсказывало – быть ему непростым. Вот и хорошо. Работать надо!..

Я не ошибся: начало дня принесло много интересного.

Подшибякин сообщил, что по донесению филёра, мадемуазель Капустина вместе с бабушкой накануне вечером посетили вещуна Макария.

– Вот теперь полный комплект, – заметил я. – Сначала Бабушкин, потом Маркин, теперь вот женщины. И ходят они к старцу, голову дам на отсечение, вовсе не за откровениями.

– Тогда зачем? – спросил Подшибякин.

– А если за инструкциями? – ответил я вопросом на вопрос.

Подшибякин поскрёб гладко выбритый подбородок.

– Фантазия у вас, Виктор Петрович, беллетрист обзавидуется, – буркнул он, недоверчиво щурясь. – Кто может раздавать инструкции? Резидент?

– Может быть. А они, получается – агенты.

Подшибякин хмыкнул самым что ни на есть скептическим образом.

– Я с Макарием виделся и даже общался, – сказал он. – Человек хилый, старый, глубоко религиозный, не от мира сего… Из него разведчик, как из меня балерина.

– Не аргумент, Николай Трифонович, – отрезал я. – Хороший разведчик маскируется так, что Щепкину[19] не снилось. Знаю, насмотрелся… И потом, я же не утверждаю категорически. Резидент не резидент, но что-то их всех туда тянет. Место встречи какое-то…

– Еще скажите: клуб свидетелей Макария, – обронил Подшибякин саркастически. – Допускаю простое совпадение. Не убедили! – Я только пожал плечами. – А пока – вот вам ещё бумага. Из Рязанского управления прислали по поводу Капустиной и Тюкиной.

Я жадно схватил документ и с первых строчек понял, что запрос делали не зря. Подшибякин удовлетворённо следил за выражением моего лица.

– Сам читал с удовольствием, – признался он. Хищно осклабился. – Что мадемуазель, что старушка – одного поля ягоды! Ну что, будем брать?..

– Господь с вами, Николай Трифонович, – запротестовал я, пряча драгоценный листок во внутренний карман пиджака. – Уж так сразу и брать! Такая красивая девушка! Такая почтенная пожилая леди… Пусть ещё погуляют, лету порадуются. Под нашим присмотром, само собой.

Подшибякин нахмурился.

– Ну, не знаю, – протянул он, сомневаясь лицом и голосом. – Надо ли тянуть? По мне, и так уже нагулялись. Давайте-ка я сейчас Германа Валерьяновича позову. Послушаем, какое он мнение выскажет.

Соколов оказался лёгок на помине. Возник на пороге собственной персоной, да не один – следом скромно вошёл невзрачный человек лет сорока, одетый просто, но чисто.

– Это наш сотрудник Овсянкин Денис Терентьевич, – пояснил Соколов. – Тот самый, который присматривает за Бабушкиным.

Я буквально подскочил.

– А что он тут делает? Почему оставил объект без присмотра?

– Так ускакал Бабушкин-то, – пояснил филёр виновато. – А у меня и транспорта никакого нету. Проводил взглядом – и в управление пошёл доложиться.

– Подожди-ка, Денис Терентьевич, – сказал Подшибякин недовольно. – Да ты присядь, в ногах правды нет… А теперь давай по порядку, с самого утра.

Овсянкин доложил, что с самого утра Бабушкин, как обычно, явился на службу в полк. А вот дальше произошло неожиданное. Буквально спустя четверть часа поручик выехал за ворота верхом на рыжей лошади и куда-то ускакал. А у него, у Овсянкина, ни лошади, ни коляски – ничего. Из дальнейших расспросов выяснилось, что к седлу лошади был приторочен большой чёрный саквояж (мы с Подшибякиным и Соколовым переглянулись), и путь Бабушкин держал в южном направлении.

– Ладно, – сказал я. – А что он делал вчера?

– У меня, ваше благородие, вчерашнее донесение готово, с собой оно, – заторопился Овсянкин. – Вот, возьмите.

Приняв бумагу, я посмотрел на Подшибякина.

– Ступай, Денис Терентьевич, – велел полицмейстер. – Раз на полковой лошади ускакал, значит, в полк её и вернёт. Жди его там, хоть за полночь приедет.

Как только филёр вышел, полицмейстер спросил:

– Куда, интересно, поручик намылился? А, Герман Валерьянович? Ты же умный, блесни дедукцией.

– Теряюсь в догадках, – ответил тот, пожимая плечами.

– А я вот не поручусь, но думаю, что в Сарепту. Есть такое ощущение, – кивнул Подшибякин.

– Мне тоже так кажется, – согласился я.

– Вот видите, – подытожил полицмейстер. – Я почему подумал про Сарепту? Всё же поручик двинулся в южном направлении. И Данилов там бывал неоднократно. Чувствую, какие-то ниточки в Сарепту тянутся. Немецкая разведка, немецкий городок…

– Самое интересное, что Бабушкин на сегодня у меня от службы отпросился, – сообщил я. – Нездоровится, мол. Не иначе, решил взбодриться конной прогулкой. Шестьдесят вёрст туда-обратно вместо постельного режима – и как огурчик.

Поднявшись, Соколов сцепил руки за спиной, прошёлся по кабинету и предложил задумчиво:

– А давай-ка, Николай Трифонович, я Семёнкину позвоню.

– А давай! – оживился Подшибякин. – Проверим догадку.

– А напомните-ка, кто такой Семёнкин? – поинтересовался я.

Соколов сообщил, что Семёнкин – это старший городовой, фактически начальник отделения в Сарепте. Человек толковый и расторопный. Если ему дать приметы Бабушкина, то на въезде в городок того, как минимум, зафиксируют и, по возможности, возьмут под наблюдение. Поручик выехал примерно час с четвертью назад, скакать ещё часа полтора-два, так что времени связаться с Семёнкиным вполне достаточно. Я быстро набросал на листе бумаги приметы Бабушкина, не забыв упомянуть рыжую лошадь и притороченный к седлу чёрный саквояж. Забрав листок, Соколов удалился.

Проводив следователя тёплым взглядом, Подшибякин признался:

– Правая рука и половина левой! Иной раз думаю: что бы я без него делал?

– Очень толковый у вас Герман Валерьянович, – согласился я. – Такой и в столице не затерялся бы.

– В точку! Его в столицу когда-то и звали.

Я удивился. Приглашение провинциала в Санкт-Петербург – дело редкое, почти уникальное.

– Было, было, – подтвердил Подшибякин. – Аккурат вскоре после того, как меня назначили полицмейстером, пришёл вызов из министерства на одну следовательскую персону – пройти двухмесячные курсы усовершенствования. Я Соколова и послал. А там его заметили, оценили и предложили перевод в столичное управление. Я уж и расстроился…

– И что?

– Да, слава богу, сам отказался. Цезаря вспомнил. Лучше, говорит, быть первым в галльской деревушке, чем вторым в Риме. Гордый! А я и рад. Жалованье увеличить не могу, не в моей власти, так хоть наградными отыгрываюсь.

С этими словами Подшибякин отвлёкся на полив бесценной герани, а я развернул донесение филёра Овсянкина с описанием вчерашнего дня Бабушкина. Донесение как донесение, но от предпоследнего абзаца перехватило дыхание. Я перечитал его дважды и трижды, словно в руках у меня был увлекательнейший из романов Дюма.

– Николай Трифонович, – позвал я, – мне нужно вчерашнее донесение про Маркина. Оно есть?

– Донесения к Соколову поступают, – заметил полицмейстер. – Сейчас узнаю.

Отложив лейку, не поленился сходить к дознавателю собственной персоной. Вернулся с бумагой в руке. Я буквально выхватил её и впился взглядом в неровные малограмотные строки. Да и бог с ним, что малограмотные. Положив рядом два донесения, я отчеркнул в каждом по несколько строк. Протянул Подшибякину.

– Вот, Николай Трифонович, что и требовалось доказать!

По мере чтения на лице полицмейстера всё явственнее проступало плотоядное выражение.

– Вот же сукин сын! – сказал, крутя головой. – Так бы и свернул шею. А ведь говорил, что не знает…

– Ну, он много чего говорил, – заметил я, убирая донесения во внутренний карман, где уже лежал документ из Рязани насчёт Капустиной и Тюкиной. – Теперь осталось выяснить, что он скажет завтра.

– А что – завтра?

– Истекают три дня, отпущенные на слежку за Бабушкиным…

Наутро Маркин, бодрый и румяный, присоединился к нам с Алексеем, когда мы начали завтракать. Сел за стол без приглашения, по-свойски подозвал официанта и сделал заказ. «Да не забудь, любезный, сказать на кухне, чтобы гарнир к мясу соусом полили!» – велел в спину.

– Ну, как дела, Сергей Аполлинарьевич? – поинтересовался я. – Что-нибудь интересное удалось выяснить? Всё же три дня…

Маркин покачал головой.

– Боюсь разочаровать, Виктор Петрович, но ничего экстраординарного. Дом, полк, обеды и ужины в ресторации, обратно домой. Хоть бы для разнообразия к барышням в весёлый дом наведался, что ли… – Он хихикнул. – Я, признаться, даже заскучал.

– Не в обиду – следили внимательно?

– Глаз не спускал, – заверил Маркин, накидываясь на шницель. – Напротив полковой проходной имеется скверик. Я там скамеечку облюбовал для наблюдения, так, поверите ли, все штаны просидел в ожидании! Вот, кстати, отчёт.

Я изучил документ. (Каждый день читаю какие-то отчёты. А сколько ещё читать…) Передал Алексею.

– Ну что ж, Сергей Аполлинарьевич, молодцом, не подвели. А что ничего этакого не случилось – так сие не от вас зависело. – Маркин с набитым ртом усиленно закивал. – Считайте, что это была разминка. Теперь есть дело посерьёзнее.

– Я готов, – сказал с достоинством отставной дознаватель, прожевав. – Маркин серьёзных дел никогда не боялся.

– Вот и замечательно. Вы завтракайте, завтракайте. А потом поднимемся ко мне в номер и всё обсудим.

Кивнув, Маркин с энтузиазмом приступил к десерту.

После завтрака, поднявшись на свой этаж и открыв дверь номера, я пропустил гостя вперёд. Маркин вальяжно переступил порог. Неожиданно замер на месте. Невольно попятился.

Навстречу ему из покойного кресла поднялся Подшибякин.

– Ну, здравствуй, Серёжа, – сказал он чуть ли растроганно, разминая кулаки. – Сколько ж лет мы с тобой не виделись?..

Судя по лицу Маркина, он был готов не видеться ещё столько же. Затравленно оглянулся. Увидел Алексея, который подпёр дверь спиной и демонстративно сложил руки на груди с грозным видом евнуха, стерегущего гарем.

Маркин сильно закашлялся.

– Не понял, Виктор Петрович, – сказал наконец сипло. – Это что – западня? С какой стати? Что здесь делает этот человек? – Он ткнул пальцем в Подшибякина.

– Никакой западни, – успокоил я. – Простая ловушка. Да вы садитесь, садитесь. – С этими словами я мягко подтолкнул Маркина к стулу. – Что касается Николая Трифоновича, то он пришёл, чтобы принять участие в нашей беседе.

– Мне с ним разговаривать не о чем! – взвизгнул Маркин, растирая левую сторону груди.

– Да вы не переживайте. Разговаривать будете со мной. А Николай Трифонович поприсутствует и в случае необходимости ограничится краткими репликами. Но вескими!

Я сел за стол и выложил из внутреннего кармана бумаги.

– У меня к вам накопилось много вопросов, Сергей Аполлинарьевич, – начал я мягко. – Как вы верно заметили, журналист я необычный, да и не журналист вовсе. Полагаю, для вас это не секрет. Но для такого случая будем считать, что я беру у вас интервью.

Маркин жевал губами и елозил по комнате беспокойным взглядом. Впрочем, он уже малость успокоился – во всяком случае, за сердце не хватался.

– Начнём с вашего отчёта о наблюдении за Бабушкиным. Вы по-прежнему утверждаете, что ничего не упустили?

– Ничего, – подтвердил Маркин с вызовом.

– Тогда как вы не заметили, что вчера Бабушкин в половине девятого утра выехал из расположения полка и ускакал по направлению к южной части города? И отсутствовал весь день?

Бывший дознаватель явственно покраснел.

– Ерунда какая-то… – сказал растерянно.

– И весь ответ? Могли бы для приличия придумать, что ввиду срочных личных дел или нездоровья вчера не работали и отчёт за третий день высосали из пальца!

Маркин с размаха вцепился в спасательный круг.

– Да! – воскликнул он. – Всё так и было! Вчера сердечная слабость одолела – весь день пролежал в постели, как на смертном одре. Думал, не встану уже… Простите великодушно старика за ложь вынужденную! А пять рублей за неотработанный день я верну, не сомневайтесь.

И поник благородной лысиной.

– Ну, вот видите, с одним уже разобрались, – сказал я мирно. – Однако есть и другое. – Я положил руку на лежавшие передо мной бумаги. – У меня здесь отчёт следившего за вами филёра из городского управления полиции…

– Что?! – перебил поражённый Маркин. – Какой филёр?

– Филёр, любезно предоставленный Николаем Трифоновичем.

– Для милого дружка и серёжку из ушка, – с удовольствием подтвердил полицмейстер.

– Мы за вами следили, Сергей Аполлинарьевич, что не ясно?

– З-зачем?..

– Затем, что скользкий вы человек и ведёте себя подозрительно. Но к этому мы ещё вернёмся… И вот сообщил нам филёр, что второго вечера встретились вы с наблюдаемым поручиком Бабушкиным в кафе «Ротонда» и провели в беседе примерно полчаса. – Я наклонился к Маркину. – Как понимать, Сергей Аполлинарьевич? Что за встреча? О чём беседовали? А ведь сами же говорили, что с поручиком даже не знакомы. Я уж молчу, что в вашем отчёте факт рандеву с Бабушкиным не отражён…

Маркин долго молчал. Потом, опустив голову, сказал еле слышно:

– Бес попутал…

– А поточнее?

– Знаком я с Бабушкиным, чего уж там… Когда за Даниловым следил, тогда и познакомился. На всякий случай, знаете ли, знакомство лишним не бывает… Дай, думаю, предупрежу юношу, что им заинтересовались. А заодно и посоветую вести себя осмотрительно да аккуратно. Молодой же ещё, зелёный!

– Небось и денег содрали за предупреждение?

– Ну что ж делать – содрал… Две красненьких. Бедность проклятая!..

Полицмейстер ударил себя кулаком по колену.

– Вещун вы, Виктор Петрович, не хуже того Макария, – заявил восхищённо. – Точь-в-точь угадали, как этот ханурик будет выкручиваться.

– Я бы попросил оградить меня от оскорблений! – взвился Маркин.

– Ну-ну, не обижайтесь. Я действительно предвидел, какое оправдание вы придумаете для встречи с Бабушкиным, о чём и сообщил Николаю Трифоновичу перед нашей встречей. В сущности, это было несложно – другого более-менее безобидного для вас варианта просто нет. Кстати, о Макарии… – Я ткнул пальцем в один из листов. – Вот тут зафиксирован ваш визит к старцу четвёртого дня. К тому самому, который вас якобы не интересует. Что изменилось? На старости лет откровений возжелали?

Маркин посмотрел на меня мутным, ненавидящим взглядом.

– Я перед вами отчитываться не собираюсь! – каркнул он. – И вообще, ваш допрос мне надоел! Я хочу уйти!

Он привстал. Алексей удивлённо хмыкнул.

– А получится? – спросил с интересом.

– Насилие… – прошелестел Маркин, опускаясь на стул. – Среди бела дня, в центре города… Против старого больного человека!

– Даю справку, – громыхнул Подшибякин. – Этот «старый больной» ещё нас всех переживёт. Насчёт памятника, правда, не уверен.

Поднявшись, я обогнул стол и сел на край столешницы напротив отставного дознавателя.

– Плохо, Маркин! – сказал я жёстко. – Что ни слово, то ложь. Но это пока всё мелочи, вытекающие из главного…

– Что вам от меня надо? – еле слышно спросил Маркин, снова хватаясь за сердце.

– Скажу, скажу, – успокоил я. – Между прочим, не вздумайте симулировать сердечный припадок. Судя по тому, как вы энергично передвигаетесь, едите и пьёте, здоровье у вас неплохое. На всякий случай есть лекарства. Алексей сделает укол, он умеет.

– С удовольствием, – подтвердил Алексей, потирая ладони. – Вы только скажите, в какую ягодицу!

– А теперь главное. – Я посмотрел на Маркина сверху вниз. – С какой целью вы сочинили легенду о романе между Даниловым и Капустиной?

Вот тут Маркин просто опешил. Во всяком случае, мне так показалось.

– Вы с ума сошли! – сказал он тихо. – Нет никакой легенды. Всё так и было…

– Да что вы? Не отрицаю, спектакль сколочен крепко и разыгран как по нотам. В него вовлечена целая группа людей: вы, покойный Прошка, Бабушкин, Капустина и старушка Тюкина. Но сдаётся мне, автор пьесы именно вы. Изощрённо придумано – чувствуется детективный опыт и развитое воображение профессионального следователя!

– И думать нечего – он, – сказал Подшибякин, как припечатал. – Мерзавец патентованный, однако умён, не отнять…

– Вы учли практически всё, – продолжал я. – И лишь одного учесть не могли: я хорошо знал покойного Данилова. В вашей романтической легенде для такого практичного, можно сказать, прозаического человека места нет. – Маркин раскрыл рот, но я жестом остановил его. – И зачем сторонний роман, если ты помолвлен с прелестной богатой женщиной? Весь ваш миф о смертельно влюблённом офицере шит белыми нитками – это совершенно очевидно. – Лоб и бульдожьи щёки Маркина побледнели. – Не стал бы он подкупать служанку, чтобы передавать записки своей пассии. Не его стиль. Петь романсы и читать стихи Капустиной?.. Это и вовсе смешно. Музыку и поэзию Данилов терпеть не мог. Думаю, Капустина его и не знала вовсе.

– С чего вы взяли? – вскинулся Маркин.

– А я ей при встрече подбросил версию о родителях Данилова, якобы живущих на Урале. И она с готовностью вспомнила, что, мол, бедный Андрей скучал по отцу с матерью, да вот беда – живут так далеко, что трудно к ним выбраться, остаётся лишь деньги посылать, чтобы не бедствовали. А родители Данилова сами время от времени снабжали его деньгами, потому что они – люди состоятельные, помещики, а живут в Тамбовской губернии. По сравнению с Уралом – рукой подать! И после этого вы будете утверждать, что Капустина знала Данилова? Тем более близко?

Маркин посмотрел на меня так, что впору было разрыдаться.

– Мне бы воды, – попросил еле слышно.

Пил долго, мелкими глотками. Разумеется, тянул время, лихорадочно соображая, что бы такого правдоподобного придумать. Но, видимо, не придумал и ограничился словами:

– Говорите, что угодно, господин Рязанцев. Мне, знаете ли, это всё до фени. Кто там стихи любил-не любил, романсы пел-не пел… У кого где родители живут… Я вам ничего доказывать не обязан!

– И не надо, – сказал я спокойно. – Всё и так ясно. Если пять человек, включая покойника Прошку, врут в унисон, то сговор очевиден. Далее, барышня Репина узнала об измене Данилова только с вашей подачи – из анонимного письма, принесённого Прошкой. Он же рекомендовал вас как опытного сыщика. Он же пошёл к дядюшке-пахану и сделал заказ на убийство Данилова с Парфёном Сорокиным якобы от лица Юлии Васильевны…

– Пальцем в небо, господин сыщик! – закричал Маркин. – Прошка был влюблён в барышню! Не стал бы он интриговать против неё! Ни за какие деньги не стал бы!

– За деньги, может, и не стал бы. А из ненависти – вполне.

– К-какой ненависти?..

– Обычной, человеческой. Прошка недавно объяснился барышне в любви. Неуклюже, грубовато – но объяснился. Та, естественно, его прогнала и пригрозила пожаловаться братьям. Так что Прошка ей просто-напросто мстил и, подозреваю, с удовольствием. Ну и деньги, конечно. Вы же ему заплатили?

Вопрос был риторический, ответа не требующий. Маркин и не ответил

– А пахана Силантия вы использовали втёмную – обманули и тем самым обеспечили себе косвенное алиби, – закончил я. – Силантий в приватной беседе признался нам с Николаем Трифоновичем, что убийство Данилова и Сорокина ему через Прошку заказала Юлия Репина. А Маркин, который сплёл всю паутину, как бы и ни при чём… Хотя, если разобраться, такой же убийца, как и Мишка Рыбак. – Маркин люто взглянул исподлобья. – Просто один орудует ножом, а другой головою. И ещё вопрос, кто из двоих хуже.

Маркин вытер лицо линялым платком и собрался с мыслями. Он даже усмехнулся. Вымученно, криво – но усмехнулся.

– Аплодирую, господин сыщик! Завидная у вас фантазия. Версию вашу хоть в роман. Только нет в ней главного.

– Чего же?

– Мотива нет. А нет мотива, нет и преступления. С чего мне губить Данилова? Я его не знал, и ничего дурного он мне не сделал.

– Золотые слова, Маркин! – подхватил я. – Ничего плохого покойный Андрей вам не сделал, так что лично у вас мотива не было. Но! – Я непроизвольно сжал кулак. – Мотив, и очень веский, был у ваших хозяев.

Маркин отшатнулся, словно я дал ему по физиономии.

– Какие хозяева? Что за бред?!

– Да если бы… Ваши хозяева, Маркин – немецкие агенты, действующие в Царицыне. И не делайте большие глаза, не такие уж они у вас красивые. Не вы первый завербованы и, к сожалению, не вы последний…

Вот тут нервы у Маркина не выдержали. Вскочив с криком: «Я не позволю!..», он кинулся на меня с кулаками. Следом вскочил Подшибякин, да и Алексей, покинув пост у двери, кинулся на подмогу. Но, разумеется, я справился и сам. Бить не стал, просто перехватил и выкрутил занесённую для удара руку. Подождал несколько секунд. Отпустил скулящего от боли Маркина и толчком вернул на прежнее место.

– Рано вы нервничаете, Маркин, – заметил я, даже не запыхавшись. – Нервничать будете потом, когда вам предъявят обвинение в организации убийства российского офицера, а также в пособничестве вражеской разведке.

– Бессрочная каторга, к бабке не ходи, – заметил Подшибякин деловито. – А учитывая, что на пороге война аккурат с Германией… Может, и высшая мера не исключена.

– Ой, не исключена, – согласился Алексей. – Вражеский агент же. Заработал – получи.

Дикий взгляд Маркина остановился на мне.

– Господин Рязанцев! Виктор Петрович! Что они говорят? Какая бессрочная каторга? Какая высшая мера? – Набрал в грудь воздуха и взвизгнул истошно: – При чём тут вообще я?! Если покойный Данилов кому-то мешал, с того и спрашивайте…

Визг перешёл в рыдания. Подшибякин брезгливо поморщился. Глядя на бывшего следователя, я не мог отделаться от ощущения, что этот прожжённый тип разыгрывает очередной спектакль. Не верил я мерзкому лицедею. Он врал с первой минуты нашего знакомства. Врал во всём. И только жрал за мой счёт совершенно искренне.

– Вы поплачьте, поплачьте, – разрешил я. – Всё же две человеческие жизни у вас на совести. Лично вам они, конечно, не мешали. А вот хозяевам вашим мешали, да ещё как!

– Не знаю никаких хозяев! – вскрикнул Маркин придушенно.

– Знаете, знаете… Коммивояжёр Майер, убитый в «Столичных номерах», перед смертью рассказал мне много интересного. Например, про то, что он агент германской разведки. И что в Царицыне работает целая агентурная сеть. И что Данилова убили, потому что он мог разоблачить немецкие планы. И ещё кое-что рассказал. Но это – уже для суда. А пока что… – Я вцепился взглядом в безумные глаза Маркина. – А пока что вы мне, как на духу, расскажете, какую диверсию готовят ваши патроны в Царицыне. Подробно, обстоятельно и чистосердечно, ясно? И это может серьёзно облегчить вашу будущую участь, которая, как бог свят, незавидна…

Повисла тяжёлая пауза. Маркин высморкался в платок и вдруг заголосил:

– Да что же вы меня мучаете? Что вы мне угрозы угрожаете? Сначала хозяев каких-то придумали, теперь диверсию какую-то сочинили… Я старый безобидный человек! Ну, может, где-то оступился, за лишним рублишкой погнался, так ведь не со зла – от бедности. А вы на меня уголовщину со шпионажем вешаете!

– Ну, уголовщину со шпионажем вы сам на себя повесили. Что касается диверсии, то мой вам совет… – Не сдержавшись, я взял бывшего дознавателя за грудки и рывком притянул к себе: – Не берите грех на душу! Не молчите! Если готовится страшное, если завтра могут погибнуть люди, то за теперешнее молчание гореть вам в аду!

– А уж как на земле воздастся! – сказал Подшибякин сквозь зубы с тяжёлой угрозой.

Я отпихнул Маркина. Тот сел, мелко тряся головой. Неожиданно разразился дребезжащим смехом. Так же неожиданно умолк. Погрозил мне скрюченным пальцем.

– Я всё понял, господин Рязанцев! Всё понял!.. Выслужиться хотите? Раскрыть выдуманный заговор? Плетёте чёрт-те что, лишь бы меня опорочить и других честных людей! Глядишь, на моих костях майорскую звезду заработаете, а то в капитанах засиделись. – Он выпрямил сгорбленную спину и посмотрел с яростным вызовом. – Не выйдет, и не старайтесь! Маркина голыми руками не возьмёшь! Не в чем мне признаваться!

– Да вы уже и так признались, – сказал я саркастически. – Моё звание во всём Царицыне знают человек семь, включая Николая Трифоновича и других людей далеко не вашего круга. Исключение лишь мой сослуживец Бабушкин, с которым вы общаетесь. Он и сдал. Что ж вы так неосторожно? И себя выдали, и сообщника…

– Голова уже не та, и нюх потерял, – прокомментировал Подшибякин. Вздохнул. – Старый ты стал, Серёжа… А может, оно и к лучшему. Быстрее на бессрочной отмучаешься.

Маркин затравленно оглянулся по сторонам. Помощи ждать было неоткуда.

– Не докажете! – произнёс он тихо, истерически. – Психологию и догадки ваши к делу не пришьёшь. Нет у вас доказательств и быть не может!..

– Докажем, – сказал я уверенно. – Не хотите говорить, и чёрт с вами. Вам же и аукнется. Другие, надо полагать, умнее окажутся. Бабушкин заговорит. Или Капустина. Или Тюкина. Решили, что на вас свет клином сошёлся?

В номер без стука вошёл Соколов.

– М-да, – произнёс флегматично, обозрев иссиня-бледное лицо Маркина с нервически дрожащими брылями. – Запирается злодей?

– Да какой он злодей, – сказал Подшибякин с отвращением. – Просто старая сволочь! Хотя чёрных дел наделал по самое некуда… Запирается, да.

– Ясно. Я, собственно, с конвоем.

Экс-дознаватель поднял голову.

– С каким конвоем? – пролепетал трясущимися губами.

– С обычным. Два городовых в коридоре, зарешёченная карета внизу. Забыл, что ли, как это делается? Будешь в кутузке сидеть.

– П-почему в кутузке? На к-каком основании?

Подшибякин сдвинул густые брови.

– Пока – за незаконную сыскную деятельность.

– Да какая там незаконная деятельность?! – взвыл Маркин.

– Ну как же? Оказываешь людям сыскные услуги, а соответствующий патент в губернской юридической палате, небось, не выправил? По глазам вижу, что не выправил. Стало быть, права не имеешь, но оказываешь. Мошенник ты. Барышня Репина может подтвердить или вот Виктор Петрович…

Я развёл руками. Мол, если надо, то подтвержу, никуда не денусь.

В номер вошли городовые.

– Что вы творите? – зашептал Маркин, дёргаясь в крепких руках. – Это же произвол… Я кричать буду!

– Кричи на здоровье, – разрешил Соколов, слегка зевнув. – Перед публикой за шум извинимся. Объясним, что преступник нынче нервный пошёл. Его вяжешь, а он кричит.

Проводив Маркина взглядом, полицмейстер поднялся из кресла и потянулся хрустко.

– С этим пока всё. А что с остальными? Будем брать?

– Обязательно. Всех по очереди.

Глубоко вздохнув, я постучался.

Спустя минуту за дверью послышались шаги, и недовольный голос спросил:

– Кто там?

– Павел, это я, Рязанцев.

– Виктор Петрович? В такой час?! Что случилось?

– Дело срочное, Павел… Так и будем через дверь переговариваться?

– Нет-нет, извините… Сейчас открою, только надену что-нибудь.

Наконец дверь открылась. На пороге появился полуодетый Бабушкин в нижней рубашке и наспех натянутых брюках. И я сразу понял, что формуляр поручика не врал. Хладнокровие, быстрая реакция, навыки рукопашного боя – всё было при нём.

Увидев за моей спиной незнакомых людей, Бабушкин мгновенно попытался захлопнуть дверь. Но мы, навалившись, её распахнули и ворвались в квартиру. Ближе всех к поручику оказался один из городовых с роскошными усами. Он и получил удар ребром ладони по шее, от которого рухнул нам под ноги. Перепрыгнув через усатое тело, я оказался лицом к лицу с Бабушкиным.

– Эльза, беги! – отчаянно крикнул тот и тут же ударил, метя плотно сжатыми пальцами правой руки в моё горло. Хороший удар. Пропустишь – сомлеешь враз.

Но я был наготове и удар отбил. В свою очередь рубанул ребром ладони по плечу, чтобы парализовать бьющую руку. Однако Бабушкин перехватил моё предплечье и ловким приёмом швырнул на пол. Как я ни группировался, падение вышло болезненным, и само собой из груди вырвалось рычание.

В бой вступил Алёша Попович. Младший сотоварищ добился успеха там, где я спасовал. Не мудрствуя лукаво и не размениваясь на самурайские премудрости, разъярённый Алексей по-простому врезал Бабушкину в челюсть. Тот пытался закрыться, да где там – пудовый кулак достиг цели. Поручик рухнул, как срубленное дерево, и вроде бы потерял сознание.

– Чистый нокаут, – одобрил Подшибякин.

На Бабушкина надели наручники. Я уже вскочил на ноги, потирая отбитое при падении плечо.

– Кто такая Эльза и где она? – спросил сам себя, оглядываясь.

Подшибякин молча ткнул пальцем в дверь, которая, вероятно, вела в спальню, и вопросительно посмотрел на меня.

Неожиданно дверь открылась настежь, и на пороге появилась Наталья Фёдоровна Капустина во всём блеске фарфоровой красоты. Белокурые волосы были взлохмачены, платье впопыхах застёгнуто через пуговицу, но это мелочи. Главное, – в руке женщины был револьвер, и, судя по тому, как твёрдо она держала оружие, переводя ствол с одного на другого, игрушка эта была для неё привычной.

– Здравствуйте, Наталья Фёдоровна, – сказал я, лихорадочно соображая, что предпринять. – Или, вернее, фройляйн Эльза?

– Всем отойти за стол, – отрывисто скомандовала Капустина, не утруждаясь ответным приветствием. – Освободить проход. Повернуться лицом к стене. Если что – стреляю без предупреждения. Ну!..

– Да поняли мы, поняли, – проворчал Подшибякин. – К стене так к стене. Вы только с игрушкой-то поаккуратней, она стреляет…

С этими словами он сделал шаг и вдруг сильно толкнул сапогом стоявший на пути массивный стул под ноги женщине. Получив чувствительный удар в бедро, та с негромким возгласом пошатнулась. Этого оказалось достаточно, чтобы я отчаянным прыжком оказался рядом и заломил кисть с оружием. Не самый джентльменский поступок в моей биографии, но что делать. Упавший револьвер отбросил ногой. Оглянулся на сотоварищей.

– Наручники! – гаркнул Подшибякин, и через несколько секунд изящные руки Натальи-Эльзы оказались в металлических браслетах. К таким украшениям они точно не привыкли.

Скованные Бабушкин и Капустина были усажены рядышком на диван. Даже сейчас, в таком неряшливом виде (растрёпанные волосы, смятое красное платье, ботинки на босу ногу), женщина была очень хороша. Очнувшийся после нокаута поручик с любовью и тревогой неотрывно смотрел на неё. А та уставилась в пол с непроницаемым выражением лица.

– Ну что, везём в управление? – спросил Подшибякин.

– Куда же ещё, Николай Трифонович? Но сначала, если позволите, я бы хотел с ними коротко поговорить.

Взяв стул, я уселся напротив дивана, положил ногу на ногу и достал портсигар. Думалось мне, что целесообразно провести по горячим следам импровизированный допрос пополам с очной ставкой.

– Ну что, Павел, рассказывайте, как дошли до жизни такой, – предложил я для начала. – Надеюсь, у вас хватит ума не отпираться. Ваше поведение и особенно поведение вашей дамы доказывают, что мы навестили вас в это позднее время не зря.

Не дождавшись ответа, продолжил:

– Я не спрашиваю, как вас завербовали. Постель, что же ещё. Деньги, вероятно, тоже были, но это потом. Внешность у вас, уж простите, неказистая. Барышня Репина, к примеру, ваше внимание отвергла. И, надо полагать, не она первая. Обида, смятение, неуверенность в себе, ощущение никчёмности… И такие мысли разъедали душу с самого детства, верно? – Лицо Бабушкина скривилось в мучительной гримасе. – А тут вдруг с неба упал роман с такой красавицей. Когда, где и при каких обстоятельствах она впервые вам улыбнулась – это пока неважно. Важно, что влюбились вы отчаянно и сами не заметили, как душой и телом фактически попали к ней в рабство. Если угодно, стали зависимы, как наркоман от своего дурмана.

Женщина еле заметно усмехнулась.

– Конечно, вы подспудно задумывались – не могли не задумываться! – а что, собственно, эта роскошная красавица нашла в невзрачном и небогатом поручике? – безжалостно продолжал я, как бы размышляя вслух. – Задумывались, но мысли эти гнали прочь. Хотя, как человек неглупый, догадывались: что-то ей от вас, кроме постели, надо. – Бабушкин закрыл глаза. – И возможно, когда дело дошло до вербовки, и она раскрыла карты, вы даже не очень удивились. Во всяком случае, любовный дурман пересилил патриотический долг и офицерскую честь. Вот так вы стали немецким агентом…

Глаза женщины сузились. Бабушкин молча опустил голову. Я резко наклонился к нему.

– Вы, конечно, передавали ей служебные сведения секретного характера и выполняли разные поручения. Вы активно, хотя и на вторых ролях, участвовали в омерзительном спектакле – по сути, глумились над памятью честного офицера Данилова. А чтобы отвести от себя подозрения, вы – не по совету ли своего сообщника Маркина? – изобразили чистоплюя, ревнителя офицерской чести – этакого князя Мышкина в мундире. Признаться, на короткое время вы меня обманули. Благородный отказ порочить покойного начальника – даже с риском для собственной карьеры – вызвал симпатию, чего уж там…

– Хороша симпатия, – пробормотал Бабушкин, глядя на скованные руки.

– Вы переиграли! – отрубил я. – Ваш служебный формуляр выдал вас с головой. Не мог офицер с такими психологическими чертами характера вести себя, как институтка. И я стал вас подозревать. За вами установили слежку. Вскрыли связь с Маркиным, с Капустиной, и не только это. Выяснили, например, что вы переправили в Сарепту некий чёрный саквояж с важным содержимым…

Бабушкин дёрнулся, как от удара. Глядя на него, я испытывал невольную жалость. Да – предатель, да – немецкий агент. Сколько и чего именно у него на совести, ещё только предстоит выяснить. Но одновременно и глубоко несчастный человек, чья душа дотла выжжена обманной любовью. Он мог бы сбежать, выпрыгнуть в окно, однако вступил в бой, чтобы успела спастись его женщина… В конце концов, не родился же он врагом России. Здесь его произвела на свет мать, здесь отеческий дом, здесь получил офицерские погоны.

Я положил ему руку на плечо, сильно сжал.

– Послушайте, Павел! Сделанного не вернуть. Но для вас ещё не всё потеряно. Мы точно знаем, что немцы готовят в Царицыне крупную диверсию. Со дня на день могут прозвучать взрывы. Будут жертвы, прольётся кровь… Расскажите нам всё, что вы знаете об этой акции, и клянусь: это облегчит вашу душу, не говоря уже про участь. – Я повернулся к женщине. – Сказанное относится и к вам, фройляйн Эльза.

Голубые глаза лже-Капустиной уставились на меня с холодным вызовом.

– Этот человек может говорить всё, что угодно, – отчеканила она. – Но какое отношение это имеет ко мне?

Признаться, я опешил и даже взял паузу. Подшибякин и Алексей обменялись удивлёнными взглядами.

– Вы хотите сказать, что с присутствующим здесь Павлом Аристарховичем Бабушкиным вы не связаны? – спросил я наконец.

– Отчего же, связана… мимолётно.

– Что значит «мимолётно»?

– То и значит. – Искривила она розовые губы. – Я должна вам признаться, что… Словом, после смерти Данилова я очень горевала. Мне было одиноко и плохо. Чтобы хоть как-то утешиться, я завела короткую связь с его помощником. Конечно, моего дорогого Андрея он заменить не может, но… – Она потупилась. – В конце концов, я женщина и у меня есть свои физиологические потребности. Вы человек взрослый, должны понимать.

У Алексея отвисла челюсть. Подшибякин беззвучно поаплодировал. Я тоже был впечатлён быстротой и лёгкостью, с которой Наталья-Эльза сочинила лживую, но внешне правдоподобную историю. Шитую белыми нитками, однако дающую шанс выиграть какое-то время.

Бабушкин вскочил на ноги.

– Что ты говоришь, Эльза?! – выкрикнул он потрясённо, и столько боли было в голосе, что стало не по себе. – Какой Данилов? Ты же любишь меня!

Стоявший рядом городовой твёрдой рукою заставил поручика сесть. Женщина отодвинулась на край дивана, не глядя на Бабушкина.

– Успокойтесь, Павел! – велел я и, обращаясь к лже-Капустиной, спросил: – А почему Бабушкин зовёт вас Эльзой? Мне вы представились Натальей.

– А почему я должна открывать своё имя случайному любовнику? – произнесла женщина, пожимая плечами. – Представьте себе, я в юности увлекалась немецкой романтической литературой. И в отношениях с Бабушкиным решила взять псевдоним – вспомнила вдруг имя одной из героинь…

– Браво! – тихо оценил Подшибякин, однако я остановил его жестом.

– Ну, допустим… А немецкие романтики не писали, что женщине хвататься за оружие нехорошо? Кстати, откуда оно у вас?

– А, это… Револьвер мне подарил покойный Андрей. Он был такой заботливый! – Голубые глаза подёрнулись влагой. – Пусть, говорит, будет на всякий случай, мало ли. Мол, одинокая женщина должна защитить себя в любой ситуации. Я, кстати, приняла вас за грабителей, перепугалась. Уж и не помню, как револьвер в руке оказался…

Я наклонил голову.

– Снимаю шляпу, Наталья Фёдоровна! То есть, резюмируя, вы утверждаете, что поручик Бабушкин вам никто? И кроме интимных отношений вас ничего не связывает?

– Ну конечно! – воскликнула лже-Капустина. – Да, это моя ошибка – надеюсь, простительная для женщины, не так ли? Но я ведь заплатила за неё только что пережитым страхом! И потом, я же не знала, что он в чём-то виноват перед законом, – добавила она с милой улыбкой.

Смотреть на Бабушкина было тяжко. Казалось, он спит и видит кошмар, и никак не в силах проснуться.

– Как ты можешь, Эльза! – шептал он потерянно. – После всего что было, после всех клятв… Ты же обещала, что потом, после всего, мы уедем и поженимся, у нас родятся дети… Говорила, что любишь!..

– Ну, мало ли что скажешь в постели, – отрезала Наталья-Эльза. – Кто же виноват, что ты такой доверчивый и всё принял всерьёз. Прости, конечно…

Бабушкин беззвучно заплакал. Он весь обмяк, он был сломлен, и не верилось, что всего четверть часа назад он дрался за эту женщину, как лев.

– Вот вам и весь сказ, Павел, – сказал я, с отвращением глядя на лже-Капустину. – Теперь сами видите, чего сто́ит любовь фройляйн Эльзы и каким петрушкой вы были в её руках. Думайте, думайте, чёрт бы вас побрал!

Женщина посмотрела на меня с мольбой.

– Вы здесь старший и, наверно, офицер… Скажите, я могу быть свободна? – спросила неожиданно.

Боюсь, брови мои взлетели аж до пробора.

– С какой стати?

– Но я же вам всё рассказала! Я не Эльза, я Наталья. Неужели вы не убедились, что я здесь ни при чём, этого человека почти не знаю, и вообще… В конце концов, если надо, я могу явиться на допрос в любое время. Только скажите, куда. А сейчас я устала, мне плохо и, простите, мне очень надо в клозет. Не могу же я при мужчинах… – Она молитвенно сложила руки на груди. – Я умоляю вас! Всё, что угодно, только не тюрьма! Я её так боюсь! Там, наверно, бегают крысы!..

Бабушкин вдруг поднял голову, и я увидел его искажённое лицо.

– Крыса боится крыс? Оригинально! – пробормотал он.

Дальнейшее произошло молниеносно.

Вскочив, Бабушкин сильно ткнул своего охранника скованными руками под дых. И когда тот с коротким криком согнулся пополам, вырвал из кобуры на поясе револьвер. Алексей бешено рванулся к поручику, но – не успел.

Бабушкин выстрелил себе в голову.

– Бож-же мой… – пробормотал разогнувшийся городовой, крестясь.

Шумно упав на пол, труп уткнулся в женские ноги головой. Вернее, тем, что от неё осталось после выстрела в висок.

Наступившую тишину взорвал душераздирающий визг Капустиной. Вскочив с дивана, она отбежала подальше от натёкшей крови и мозга.

– Дурак, сумасшедший! – вопила она, брезгливо пытаясь вытереть забрызганные ботинки свисавшей до пола оконной шторой.

Как же я хотел в этот миг её ударить! Наотмашь, сильно, больно…

Тело поручика накрыли простынёй, и один из городовых побежал в ближайшую больницу за труповозкой. Двое других, взяв Капустину под руки, повели вниз, где ждала конвойная карета. Господи, как она не хотела идти, как пыталась вырваться из рук полицейских, как невнятно рычала что-то с ненавистью и угрозой… Стоя у окна, я провожал Наталью-Эльзу взглядом. Уж она-то расскажет всё. Заставим. С такой стесняться не будем. Не справлюсь я, подключится Соколов, Подшибякин… да хоть чёрт с рогами, но заговорит!

– Трогай! – крикнул городовой кучеру.

Карета покатилась, неторопливо набирая ход.

В этот момент я вдруг увидел, что от стены соседнего дома отделился чей-то тёмный силуэт. Человек взмахнул рукой, и в сторону кареты что-то полетело. А мгновением позже раздался оглушительный взрыв. Следом улицу озарил яркий сполох огня. Оконное стекло разлетелось на осколки, пощадившие меня чудом.

Вслед за взревевшим Подшибякиным я выскочил из дома.

Разбросанные обломки конвойной кареты пылали. На земле с истошным ржанием бились раненые лошади. Рядом с ними, пытаясь подняться, стонал окровавленный кучер. Внутри остатков кареты неподвижно лежали три человека – двое городовых и Капустина. Взрывом у неё снесло пол-лица. Пышные белокурые волосы догорали.

Фарфоровая красота разбилась вдребезги.

Следствие, рванувшее было вперёд, снова оказалось в тупике. Многообещающая операция по задержанию Бабушкина с Капустиной провалилась самым неожиданным и трагическим образом.

Наблюдение за женщиной установило, что пять дней назад она вновь пришла к поручику поздним вечером и на этот раз осталась до утра. Объяснить это можно было только любовным свиданием. Кстати, стало ясно, почему несколько дней назад Капустина пришла намного раньше курьера с саквояжем. Видимо, до визита гостя парочка хотела заняться личной жизнью.

В общем, пришла мысль задержать обоих прямо во время свидания. Для этого были все резоны. К Бабушкину скопились вопросы насчёт знакомства с Маркиным, насчёт лжи о нездоровье и тайной поездки в Сарепту, наконец, о саквояже с его содержимым. С Капустиной было ещё интереснее. В ответ на запрос о ней и бабушке Тюкиной Рязанское полицейское управление сообщило, что женщин соответствующего возраста с такими именами-отчествами-фамилиями в Рязани за последние годы не существовало.

Оставалось выследить, когда Капустина вновь придёт на свидание к поручику. Несколько дней мы с Алексеем и Подшибякиным допоздна сидели в управлении. Соколов, подвернувший ногу, временно выбыл из строя. И вот наконец в один из вечеров к полицмейстеру ворвался запыхавшийся филёр, сообщивший, что, как он выразился, «дамочка припёрлась». Наша тройка вскочила в экипаж и в сопровождении городовых с конвойной каретой ринулась к дому купца Шишигина.

Ну а что было дальше, уже известно…

Излишне говорить, что ночной взрыв переполошил весь город. Царицынские газеты подняли крик, требуя от управления полиции скорейшего расследования и отчёта перед горожанами. Читая колючие заголовки, Подшибякин наливался багрянцем. Остен-Сакен, пригласив полицмейстера и меня, допытывался, связан ли взрыв со следственными действиями по делу Данилова. А когда выяснилось, что да, связан, выразил кроткую надежду, что в ходе дальнейшего следствия город всё же уцелеет.

Говоря о тупике, я имел в виду, что Бабушкин и Капустина мертвы, а Маркин упёрто молчал – сочинил жалобу прокурору и на допросах лишь истерически твердил, что честного человека обидеть легко. Что касается задержанной бабушки Тюкиной, то она активно симулировала старческое слабоумие. Мол, с головой у неё плохо, ничего не помнит и слабо соображает. В Царицын её привезла Наташа, обустройством и оформлением необходимых документов занималась она же, поэтому все вопросы к ней.

Я показал Тюкиной ответ из Рязанского полицейского управления и спросил в лоб, откуда женщины прибыли в Царицын. И зачем надо было врать насчёт проживания в Рязани. В ответ на это Тюкина радостно сообщила, что, дескать, в вашем трактире мне нравится, всюду чисто и пахнет приятно, а принеси-ка ты, милый человек, пару чая и баранок помягче, зубы – вот беда – уже не те. Словом, натуральный маразм. Если бы я не разговаривал с ней во время знакомства и не отметил тогда ясный ум и твёрдый характер, впору было поверить.

Такие дела…

Часть немецких щупальцев, включая официанта из ресторана «Столичных номеров», мы обрубили. Однако местонахождение головы оставалось тайной за семью печатями. Монкевиц, которому я в очередном телефонном разговоре доложил ситуацию, призвал не расслабляться. «Надо искать резидента, – напомнил он жёстко. – Пока он на свободе, угроза диверсии сохраняется в полной мере. Тем более, что…» – «Что, Николай Августович?» – «Война не просто рядом. Она, считайте, уже здесь. Стало быть, все шпионские сети приведены в готовность номер один. А покойный Майер прямо связывал катастрофу в Царицыне с началом войны…»

Монкевиц был прав. Газеты наперебой вопили о том, что после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо невыполнимый ультиматум. Сербия апеллировала к России. Император Николай тщетно пытался умиротворить агрессивных австро-венгров, поддерживаемых Германией. Срок ультиматума истекал, и было ясно, что ком драматических событий катится с нарастающей скоростью. А значит, царицынская катастрофа, обещанная Майером, становится всё ближе.

Я держал ежедневную связь с ДЮМО. Начальник службы безопасности Вилимов докладывал, что намеченные меры исполняются в полном объёме, однако никаких признаков готовящейся на заводе диверсии обнаружить пока что не удаётся. Что хочешь, то и думай. То ли проверки ведутся небрежно, то ли немецкая агентура маскируется настолько успешно, то ли… что? Теряясь в догадках, я ложился и просыпался во власти дурных предчувствий.

Резидент! Вот у кого были ответы на все вопросы. Но кто он и где его искать? На этот счёт были выдвинуты противоречивые версии.

Подшибякин признался, что до взрыва полагал резидентом Капустину. И, положа руку на сердце, в его мнении был резон – достаточно вспомнить смелость, ум, хладнокровие и мгновенную реакцию покойной Натальи-Эльзы. Но я в этом сомневался. У резидента есть дела поважнее, чем лично тащить в постель интересующего человека. Даже как-то не по чину. Я уже не говорю, что уничтожение резидента – дело неслыханное. Обычно приказы об уничтожении отдаёт сам резидент.

Кстати, меня неотступно преследовал вопрос: как покойница вышла на Бабушкина? Откуда немцам стало известно, что он – офицер контрразведки и, стало быть, интересен для вербовки? В Царицыне об этом знал лишь командир Аварского пехотного полка Буймистров, к которому были прикомандированы Данилов с Бабушкиным. Выходит, что полковник о них где-то проговорился, а затем сведения разошлись в части, и кто-то из полковых людей сообщил их немецким агентам? Тому же Маркину, к примеру?.. Помнится, экс-дознаватель упоминал, что есть у него в полку свой человечек. Значит, помимо прочего, когда отставник заговорит – а рано или поздно он заговорит – надо будет выбить из него имя болтуна с последующим наказанием за длинный язык. Если только речь не идёт о сознательной работе с немецкой агентурой. Тогда разговор другой…

Соколов, со своей стороны, считал, что резидент находится вне уездного Царицына, в губернском Саратове, например, и направляет работу местных агентов, используя различные каналы связи. Сам я, размышляя на эту тему, вспоминал собственную версию, уже как-то высказанную Подшибякину в полушутливой форме.

Обнаружив, что все интересующие нас персоны – вплоть до бабушки Тюкиной – посещают старца-вещуна, и не веря в обычное совпадение, предположил я простую вещь. А что, если наши фигуранты ходят в дом старца, чтобы отчитаться о сделанном и получить дальнейшие инструкции? Но из этого однозначно следовало, что старшим немецким агентом в Царицыне, то есть резидентом, является не кто иной, как Макарий. Не потому ли, кстати, он через Родьку запретил фотографировать себя во время встречи?

– Я своё мнение уже высказал, – рубанул Подшибякин. – Ни физически, ни морально Макарий на роль президента не подходит. Маскировка маскировкой, но он же еле ноги таскает, сам видел. Хорош резидент! На уме одни откровения да молитвы…

– Ну, что у него на уме, о том знает лишь он сам, – уточнил Соколов педантично. – Однако в целом я с Николаем Трифоновичем согласен. Святые люди к шпионской деятельности вряд ли склонны. А шпионы – к святости.

Я чуть не застонал. Чисто дилетантский взгляд на вещи! Но как сказать об этом глубоко симпатичным и уважаемым мною людям, чтобы не обидеть? Вместо этого я произнёс дипломатично:

– Вы лучше подумайте, насколько хорошо и удобно устроился Макарий с оперативной точки зрения! Он принимает десятки людей, среди которых сообщники просто растворяются. Пришёл на приём один из многих, доложился, получил дальнейшие указания и ушёл восвояси. Всего и проблем – сунуть на выходе в Родькин сундучок рубль на восстановление храмов.

– А кто это Родька? – спросил Соколов тут же.

– Помощник Макария. Он же домоправитель, повар, лекарь, сборщик пожертвований и дальше по списку. Словом, обслуживает старца за всё про всё.

– Тогда уж, исходя из вашей логики, заодно и сообщник, – заметил Подшибякин.

– Может быть, Николай Трифонович, может быть…

Алексей поднялся и шумно отодвинул стул.

– Этак мы сейчас весь Царицын переберём, включая бабушку Тюкину, – заявил он.

– Весь ни к чему, – сказал Соколов флегматично. – Брать в расчёт надо лишь тех, кто появился в Царицыне сравнительно недавно. Полгода, год… Все другие здесь живут давно и потому хорошо известны. Обратите внимание: Бабушкин, Капустина, Тюкина, убивший Майера лжеофициант – все в городе, можно сказать, новички. Кстати, Макарий со своим Родькой тоже. – Задумался коротко. – Исключение составляет лишь Маркин. Ну, с этим-то всё ясно: за целковый не то что в агенты пойдёт – иудейское обрезание сделает.

– Слушайте! А может, он и есть резидент? – спросил Алексей то ли в шутку, то ли всерьёз. – Играет мелкого беса, а сам целый чёрт. Потому и молчит вглухую.

– Маловероятно, Алексей…

Так или иначе, таинственный резидент доказал, что он не просто существует – способен наносить жестокие удары. Уничтожение Капустиной было тому наглядным примером. Причина ликвидации не вызывала сомнений: разоблачённые агенты должны были замолчать. Бабушкин застрелился, и взрыв, предназначенный для двоих, достался одной Капустиной. Нашлось и кому бросить бомбу, а значит, не все немецкие щупальца были ещё отрублены.

Смущала только нестыковка по времени. Между нашим появлением у Бабушкина и взрывом прошло от силы три четверти часа. Что же получается: за этот маленький промежуток резидент успел каким-то образом узнать о задержании агентов, придумать план ликвидации и, снарядив, отправить бомбиста? Крайне маловероятно.

Оставалось предположить, что ликвидация Бабушкина с Капустиной была намечена загодя, безотносительно их задержания. Два этих события просто совпали по времени, и агент с бомбой, быстро сориентировавшись на месте, не стал отменять акцию. Могло так быть? В принципе, да.

Тогда оставалось понять, чем же провинились Бабушкин и Капустина, если резидент решил их убрать.

– Ничем они не провинились, – сказал Соколов хладнокровно. Прихрамывая, прошёлся по кабинету.

– Да сядь ты, Герман Валерьянович, побереги ногу! – велел Подшибякин.

– Я, конечно, не контрразведчик, не специалист, – продолжил Соколов, присаживаясь на стул. – Но, по логике, если резидент решил убрать агентов, то, значит, они ему больше не нужны. Напротив, стали обузой.

– Это почему же?

– Причины могут быть разные. В нашем случае, боюсь, ликвидация агентов – это знак приближения диверсии.

– Уточни, Герман Валерьянович…

– Я думаю, что в акции непосредственного участия Бабушкин с Капустиной не принимают, с одной стороны. С другой – совершив диверсию, резидент рассчитывает покинуть Царицын навсегда. После уничтожения объекта город на неопределённое время для немецкой разведки станет неинтересен. Местных агентов резидент с собой, разумеется, не берёт. Но и оставлять опасных свидетелей в свободном плавании нежелательно. Отсюда решение о ликвидации.

Подшибякин посмотрел на меня вопросительно.

– Что скажете, Виктор Петрович? Как профессионал?

– Не исключаю, – согласился я, помедлив. – Такие случаи известны. Мало провести акцию, надо ещё и концы зачистить.

– Так, значит, у нас в Царицыне со дня на день может действительно грянуть?

– Боюсь, что может, Николай Трифонович.

Подшибякин хватил кулаком по столу и поднялся.

– Ну, коли так, миндальничать больше некогда, – заявил он свирепо. – Старуху Тюкину, так и быть, не трону. А Маркиным займусь вплотную.

Я высоко поднял брови.

– Это как? Бить будете?

– Сам не могу, а жаль… Посажу-ка я его в камеру к уголовничкам. Они ребята весёлые, лютые. Через день всё отдаст, чтобы перевели обратно в одиночку. А я что, я ж не зверь какой. Переведу… как только всё расскажет. И даже не возражайте! – прикрикнул он, видя, что я открыл рот. – Это моя епархия, сам разберусь.

– Метод хороший, но крайний, – оценил Соколов хладнокровно. – Да и что он может рассказать? О диверсии знает наверняка лишь в общих чертах, без деталей. Не та фигура, чтобы его посвящали в подробности. Только зря грех на душу возьмёшь. А если ещё уголовники перестараются…

Я тоже был против. Не то чтобы я жалел Маркина – экс-дознаватель ничего, кроме омерзения, не вызывал. А вот сомнительный способ выколачивания показаний был не по душе. Не могу сказать, что я поборник работы исключительно в белых перчатках, но… не нравился способ. Алексей меня поддержал, и общими усилиями отговорить Подшибякина удалось.

– Уголовники будут у нас в резерве, – успокоил Подшибякина Соколов.

Если персона резидента оставалась в полном тумане, то, по крайней мере, одно не вызывало сомнения: пора ехать в Сарепту.

Догадка наша оказалась верна – именно туда несколько дней назад ускакал Бабушкин с таинственным саквояжем. Старший городовой Семёнкин, исполняющий обязанности начальника местного полицейского участка, оказался на высоте. После телефонного разговора с Соколовым он не только зафиксировал въезд поручика в Сарепту, но и силами своих городовых установил конечный пункт его прибытия. Им оказалась аптека Готлиба Краузе. Туда с саквояжем в руках зашёл Бабушкин, привязав лошадь к коновязи. Оттуда вышел спустя четверть часа, но уже без саквояжа. После этого сел на лошадь и поскакал на выезд из Сарепты, лишь быстро перекусив по пути в маленькой харчевне.

Аптека Готлиба Краузе… Мы помнили, что, как было установлено, в неё дважды заходил Данилов и, кроме того, бродил вокруг, что-то высматривая. Оставалось выяснить, чем же она интересна, кроме своего знаменитого бальзама. «Не забудьте купить пару бутылочек», – попросил Соколов застенчиво. «Да я побольше купить хочу», – сообщил Алексей. «Нет. Пару – это мне. А себе сколько угодно».

– Как приедете, первым делом найдите Семёнкина, – инструктировал Подшибякин, не забывая поглаживать любезную герань. – Он там знает каждый камень, людей знает. Расспросите насчёт Краузе. Может, есть какие-то интересные сведения, детали. Семья, круг знакомств, образ жизни и так далее.

– Расспрошу, расспрошу. Что-то ещё?

– Да. Мне тоже привезите бальзама – бутылки три. И, если что-то экстраординарное, звоните от Семёнкина.

Напоследок договорились, что пока мы с Алексеем будем в разъездах, за домом Макария и Родьки установят наблюдение. На этом настоял я. Версия, что старец является резидентом, казалась мне вполне реальной. Подсознательно представлялся большой чёрный паук, широко раскинувший вокруг себя мерзкую липкую паутину. Хотя этой лирикой со своими сотоварищами я, конечно, делиться не стал.

Наутро мы с Алексеем спустились в ресторан и быстро позавтракали. Чего-то не хватало, и я понял чего, вернее, кого – Маркин с его отменным аппетитом по понятной причине отсутствовал. У входа в гостиницу уже поджидал немногословный Маркел. Стояло ясное тёплое утро, обещавшее дневную жару. Под птичий щебет, долетавший из близкого сквера, мы сели в экипаж, и я развернул свежую газету. Быстро пробежал глазами первую полосу. Выругался сквозь зубы.

– Что не так, Виктор Петрович? – встревожился Алексей.

Я сунул ему газету, сказав невесело:

– Всё не так, Алексей! Вот и началось. Следующие, надо полагать, мы…

Газета сообщала, что Австро-Венгрия объявила войну Сербии и начала артиллерийский обстрел Белграда. Теперь большая общеевропейская война, по сути, становилась неизбежной. Конечно, оставалась надежда, что император Николай сумеет предотвратить её, используя добрые отношения со своим троюродным дядей немецким кайзером Вильгельмом. А императрице Александре Фёдоровне кайзер и вовсе приходился двоюродным братом. Однако надежда эта была крохотной.

В безрадостном настроении мы пересекли мост через Царицу, миновали южную часть города и выехали на степной тракт, ведущий в Сарепту. В это утро дорога была почти пуста. Обочины заросли разнотравьем, пышно зеленевшим весной и в начале лета, однако к концу июля уже сожжённым южным солнцем. Но не успели мы отъехать и трёх вёрст, как Алексей, обернувшись, показал пальцем на одинокого всадника, быстро догонявшего нас.

Ещё издалека я заметил, что на всаднике полицейская форма. А когда он приблизился, я узнал Митрохина, одного из городовых Подшибякина. Велел Маркелу остановиться.

Поравнявшись с нами, городовой осадил коня и гаркнул:

– Господин Рязанцев, меня Николай Трифонович за вами послал!

– Зачем?

– Надобно вам вернуться!

– Да что случилось? – заорал Алексей.

– Велел передать, что Макарий застрелился…

Труп Макария обнаружил Родька, рано утром разбуженный выстрелом. Кинувшись в комнату к старцу, увидел на полу длинное худое тело с окровавленной грудью и валявшийся рядом револьвер. Макарий выстрелил себе в сердце.

По этому поводу Соколов, проводивший осмотр места происшествия, неожиданно заметил, что старец, наверно, был эстетом. «С чего вы взяли?» – удивился я. «Видите ли, стреляются либо в голову, либо в сердце. Но разнести себе полголовы уж очень некрасиво, неряшливо. Другое дело выстрел в грудь. Крови снаружи минимум, она вся уходит внутрь, так что всё аккуратно. Видимо, покойнику было не безразлично, каким его увидят после смерти». Вспомнив развороченную голову Бабушкина, я с Соколовым согласился.

Получив сообщение Подшибякина, мы с Алексеем развернулись, и верный Маркел примчал нас обратно в город со сверхъестественной быстротой. Дом Макария был как бы в двойном оцеплении. Первое, внутреннее, состояло из городовых, а второе – из горожан. На весть о случившейся беде сбежались десятки людей, и толпа с каждой минутой прирастала. Женщины причитали, да и многие мужчины, не стесняясь, утирали слёзы. Видно было, что Макария в Царицыне любили.

Пробившись в дом, мы застали Подшибякина, Соколова и полицейских. Я подошёл к Макарию. Труп старца в тёмной хламиде всё ещё лежал на полу, обратив к потолку аскетическое лицо в окладе из длинных седых волос и бороды. Глаза были закрыты медными пятаками. Поодаль с безумным видом сидел взъерошенный Родька, раскачиваясь взад-вперёд и что-то бормоча.

– Что удалось обнаружить? – негромко спросил я Подшибякина.

– Пять тысяч рублей под матрацем и записку на столе, – лаконично и так же негромко ответил тот.

Небольшой текст был написан крупным разборчивым почерком:

«Терпеть боль уже нет сил. Ухожу. Пусть меня простят родина, кайзер и соратники. И пусть они знают, что главное сделано. А тем, кто охотится за мной, я говорю: взрывы состоятся, жив я или мёртв. Царицын содрогнётся. И когда мы неминуемо поставим Россию на колени, в нашей победе будет и моя лепта. Да здравствует Германия! Да здравствует кайзер Вильгельм Второй!»

Отложив записку, я повернулся к Родьке:

– Родион! В доме есть какой-нибудь документ, какая-нибудь запись Макария?

Мужичок поднял на меня запавшие глаза в неостывших слезах.

– Откуда? Ему писать было без надобности. В доме ни перьев, ни чернил, ни карандашей каких.

– А как же ты записываешь хозяйственные расходы?

– Безграмотный я. Так запоминаю. Да и расходов тех шиш да маленько…

Значит, сверить почерк записки было невозможно. Мне пришла в голову другая мысль. Я отвёл Подшибякина в сторону.

– Николай Трифонович, нужно экстренно провести вскрытие. Прошу организовать.

– Что значит «экстренно»?

– Через два, максимум три часа мне нужен результат. Интересует состояние внутренних органов покойника. Формальности, протокол – это всё потом. Пока будет достаточно устных сведений.

– Организую, – сказал полицмейстер коротко. Выйдя из комнаты, вернулся с санитарами, погрузившими тело на носилки. Вместе с ними отправился полицейский врач, проинструктированный Подшибякиным.

По моей просьбе Соколов показал револьвер самоубийцы. Повертев оружие, я спросил:

– Ничего не напоминает?

– Отчего же, – сказал Соколов хладнокровно. – Револьвер «бульдог» шестизарядный, производство бельгийское. Такой же был у вашего несостоявшегося убийцы и у мадемуазель Капустиной, когда она вам угрожала при задержании. А до этого из аналогичного револьвера лже-официант уложил беднягу Майера. – Он взял у меня револьвер, покачал на ладони. – В российских оружейных магазинах такой ствол в зависимости от модификации сто́ит от пяти с полтиной до двенадцати рублей. Правда, для покупки нужно разрешение властей.

– Ну, этим-то разрешения не требовалось, – заметил я. – Все револьверы – как будто из одного ящика. Подозреваю, что покойный Майер много чего возил в футлярах от своих швейных машин. – Я немного замялся. – Дактилоскопию, видимо, не делали…

Соколов посмотрел на меня с оттенком иронии.

– Не делали, – подтвердил он. – В Царицыне, Виктор Петрович, с дактилоскопией пока что никак. А жаль! Два года назад на курсах усовершенствования мне говорили, что направление перспективное.

Ещё бы! Отпечатки пальцев в любом расследовании могли сказать очень много. Но в России дактилоскопические изыскания были пока сосредоточены главным образом в столице. Когда ещё придут в провинцию…

Выйдя в сени, мы с Алексеем, Подшибякиным и Соколовым устроили короткое совещание.

– Похоже, вопрос насчёт резидента закрылся сам собой, – высказался Подшибякин. – Прощальная записка – форменное признание в шпионаже. Опять же, откуда у простого старца-вещуна могло взяться оружие?.. Но вот вопрос: самоубийство ли это? Что скажешь, Герман Валерьянович?

– По всей видимости, самоубийство, – ответил Соколов, помедлив. – Выстрел произведён в упор. Поза, в которой нашли тело, место расположения револьвера – всё соответствует. Следов борьбы в комнате нет, следов насилия при поверхностном осмотре тела не обнаружено. Перед смертью Макарий лёг на пол и выстрелил в себя в таком положении. Пуля прошла навылет и застряла в деревянной половице. Там мы её и нашли. Есть и косвенное подтверждение, что записка не врёт.

– А именно? – спросил я быстро.

– При обыске в навесном шкафчике среди всяких мелочей нашли аптечную склянку с некой тёмно-коричневой жидкостью. По виду и запаху наш доктор предположил, что это – раствор опиата, применяемый для облегчения страданий у тяжелобольных людей. В принципе, это корреспондирует с жалобой Макария на нестерпимую боль.

– Так значит, Макарий посещал больницу? У Родьки спрашивали?

– Спрашивал. По его словам, нет. Но несколько раз он вызывал врачей, когда старцу становилось совсем худо. Видимо, один из медиков и прописал Макарию болеутоляющее.

Оглядевшись, я взял стоявшую в сенях кадушку, поставил на попа и уселся.

– Присоединяйтесь, господа, тут есть и другие предметы, годные для сидения… Давайте подведём предварительные итоги.

– Давайте, – проворчал Подшибякин, усаживаясь на другую кадушку. Та жалобно заскрипела под грузным полицмейстерским телом.

– Итак… У нас есть записка-признание. У нас есть пять тысяч рублей, найденные у покойника, который такими деньгами располагать заведомо не мог. У нас есть орудие самоубийства – револьвер, аналогичный тем, которыми пользовались выявленные агенты. Достаточно ли этого, чтобы считать покойного старца резидентом?

Повисла пауза. Её нарушил Соколов.

– Конечно, всё это нуждается в обдумывании и проверке. Но по первому впечатлению так оно и есть, – произнёс он медленно. – Само собой, самоубийство резидента – событие экстраординарное. Но шпион – тоже человек и подвержен болезням. Записка самоубийцы и вовсе дело естественное. А вот куча денег под матрацем – это из ряда вон. Для чего они старцу, который ел-пил простое, одевался кое-как, на женщин и рестораны не тратился? Не для того ли, чтобы финансировать деятельность своих агентов? Насколько я понимаю, это одна из важных задач резидента. Что ещё?.. – Он задумался на минуту. – Аналогичный револьвер тоже вполне объясним. Трудно представить, что немецкая разведка обеспечивает своих агентов оружием по принципу «с бору по сосенке». Передать с курьером небольшую партию однотипных стволов более естественно. В общем… А что вас смущает, Виктор Петрович?

– Ничего не смущает, Герман Валерьянович. Просто размышляю вслух. Вместе с вами оцениваю ситуацию и сопутствующие обстоятельства. Уж очень всё неожиданно и необычно.

Врал я, врал. Кое-что меня решительно смущало. Смущало настолько сильно, что свои сомнения решил я пока оставить при себе.

– Кстати, моё почтение, Виктор Петрович, – сказал Соколов неожиданно.

– Чем заслужил? – спросил я с недоумением.

– Исключительно своей дедукцией. Когда вы давеча изложили версию насчёт Макария, мы с Николаем Трифоновичем – старые сыскные зубры – не согласились. Нафантазировали чёрт-те чего и в итоге попали пальцем в небо. А вы – в точку.

Подшибякин засопел утвердительно. Я вздохнул.

– Спасибо, конечно… Только ситуация у нас парадоксальная. Резидент, будем считать, установлен. Более того – сам себя обезвредил. Но что это меняет? Мы по-прежнему не знаем, когда и где рванёт. Судя по записке, на свободе остаются агенты, действующие по установленному плану. Некий механизм запущен, но мы не знаем, как его остановить.

Сидевший на корточках Алексей поднялся.

– Сарепта, – сказал он твёрдо.

– Что Сарепта, Алексей?

– Там есть что-то такое… Ну, словом, не зря же туда ездил Данилов. И Бабушкин со своим саквояжем ринулся, как наскипидаренный. Какие-то нити туда тянутся. Значит, едем с Виктором Петровичем, берём аптекаря Краузе за грудки…

– За грудки не надо, – сказал Соколов твёрдо. – Готлиб Краузе – человек почтенный, уважаемый. Сарепта – вообще городок тихий и спокойный. Там скандалы не приняты. Нужно разбираться деликатно, тонко, исподволь…

Я подумал, что времени для действий тонких и деликатных у нас, увы, нет. И в этом смысле Алексей был прав. Но и Соколов был прав: в нашем деле общественные скандалы вредны, а то и пагубны. В общем, сориентируемся на месте.

Оставался ещё один вопрос – как быть с Родькой? Подшибякин склонялся к тому, что мужичка надо задержать. Как ни крути, во время самоубийства никого в доме больше не было. А вдруг в деле всё не так просто? Соколов сомневался.

– Формально вы правы, Николай Трифонович, и задержать можно, – сказал он чуть лениво. – А фактически – действие избыточное.

– С чего это?

– Вы же знаете ключевое правило каждого следствия: ищи, кому выгодно. Зачем Родьке было убивать Макария, а затем инсценировать его самоубийство? Не вижу мотива, хоть пристрелите. Мужик при старце жил, кормился, наконец, ощущал себя значимой персоной. А теперь он никто и звать его никак. Я уж не говорю, что источник пропитания иссяк. С любой точки зрения Родька – последний, кому смерть старца нужна.

– Да он вообще на Макария молился, – поддержал Алексей.

Я поднял руку.

– Предлагаю компромиссный вариант. Вам в любом случае надо провести формальный допрос, Николай Трифонович, так? Вызывайте Родьку на завтрашнее утро, допросите с пристрастием и, если даст повод для подозрений, берите прямо в управлении. А пока что пусть отплачется, отгорюет…

На том и согласились.

Обыск закончили, протокол и прочие формальности были выполнены. Подшибякин лично опечатал комнату, в которой произошло самоубийство. Забившийся в угол Родька снова заплакал.

– Куда ж ты теперь? – спросил я.

– А не знаю пока, – сказал Родька жалобно, вытирая слёзы. – Сначала Макария надо схоронить. Потом в епархию пойду, в монастырь попрошусь. Есть тут в уезде Свято-Троицкий Каменно-Бродский монастырь. Мужской, значит. Может, и мне местечко найдётся…

– Ну, бог в помощь, – пожелал я, а Подшибякин добавил:

– Чтобы завтра в девять часов утра пришёл в управление полиции. Герман Валерьянович с тебя допрос снимет.

Родька удивлённо вздыбил пышную бороду.

– Да я и так уже всё, как на духу… Что видел, что знал… Чего ж ещё?

– Полагается! – произнёс Подшибякин внушительно.

Веское ли слово, строгий ли вид полицмейстера подействовали, но только Родька умолк и, поднявшись, вытянулся по стойке «смирно».

К обеду из больничной прозекторской прибыл врач и доложил первые результаты вскрытия самоубийцы. Выяснилось, что желудок Макария был поражён обширной раковой опухолью, однозначно причинявшей старцу сильные страдания. И, стало быть, в этом смысле предсмертная записка не лгала.

Завтра утром мы с Алексеем вновь собирались выехать в Сарепту, но вечером я наметил одно дело.

Сначала, как всегда, поделился мыслями с сотоварищем. Алексей долго чесал в затылке.

– Не в обиду, Виктор Петрович, как-то это всё сомнительно, – высказался он. – Фактов нет, одни предположения… Может, надо было посоветоваться с Подшибякиным и Соколовым?

– Может, и надо, но не хочу, – возразил я. – Если я ошибаюсь, то пусть ложная тревога останется при нас. А если не ошибаюсь, то справимся вдвоём.

– Да мы-то справимся…

Я достал из чемодана дорожный несессер. Открыл. Приподняв подкладку, достал из потайного гнезда небольшой пистолет. В отличие от немцев с их «бульдогами» я предпочитал «браунинг». Сунул за пояс брюк.

– Вы тоже свой возьмите, – сказал Алексею на всякий случай. – И обязательно не забудьте инструменты. – Алексей кивнул. – Да, кстати! Во сколько теперь темнеет?

– Примерно в половине девятого.

– Значит, в это время подъедем на место. Маркела оставим поодаль. Действовать будем так…

Конечно, с моей стороны это была чистая перестраховка. Можно было прибыть намного позже. Но я хотел проконтролировать ситуацию, начиная с первых сумерек. Договорились, что будем вести наблюдение за объектом до одиннадцати, когда Царицын погрузится в ночной отдых, и лишь потом начнём реализацию плана. Если, конечно, ситуация не потребует более ранних действий.

Не потребовала. В одиннадцать вечера мы с Алексеем тихонько подошли к дому и поднялись на крыльцо. Огляделись и прислушались. Ни души, ни звука. Ближайший уличный фонарь находился метрах в пятидесяти и ночной мрак почти не рассеивал. В доме тускло светилось лишь одно окно, да и то плотно задёрнутое занавесками. Остальные мрачно чернели на фоне белокирпичных стен.

Из наплечной сумки Алексей достал связку отмычек. У нас в управлении он славился как непревзойдённый специалист по вскрытию всего и вся. Надо ли говорить, что по мере необходимости его талант взломщика использовался в оперативных целях. Сейчас такая необходимость наступила.

Я подсвечивал узким лучом фонарика. На пятой отмычке замок сдался. Но не дверь.

– Засов, – сказал Алексей одними губами.

Я кивнул. Такая возможность была предусмотрена. Стало быть, надо приступать к запасному варианту. Тут, правда, предстояло повозиться.

Мы буквально на цыпочках прошли к дальнему чёрному окну. Алексей вытащил из сумки хитрое приспособление – горсть резиновых присосок на тонких шнурках-верёвочках и быстро прикрепил их по периметру и в центре стекла. Достал алмазный резак. Пока я, натянув, держал шнурки, сотоварищ быстро, сильно и аккуратно вырезал стекло. Слегка подтягивая верёвочки, я бережно принял стеклянный прямоугольник на себя. Положил на землю. После этого мы перелезли через подоконник и очутились внутри дома.

Когда глаза привыкли к темноте, я немного разглядел обстановку и понял, куда именно мы попали. Не скрою – стало не по себе.

– Узнаёте комнату? – шепнул я Алексею прямо в ухо.

– Узнаю, – подтвердил он тоже шёпотом.

Излишней впечатлительностью я не страдаю, но почувствовал суеверный озноб. Впрочем, страх прошёл быстро – было не до него.

В соседнюю комнату вела дверь, из-под которой пробивалась тонкая полоска света. На этот свет мы и тронулись гусиным шагом, стараясь двигаться бесшумно. До двери было всего несколько метров, но шли мы минуты две, не меньше – наощупь, шаря перед собой вытянутыми руками, как слепые. Добравшись до цели, я достал свой «браунинг».

– Я первый! – сказал шёпотом.

Пинком ноги шумно открыл дверь и ворвался в комнату. За мной ринулся Алексей с пистолетом наизготовку. Быстро огляделся.

За столом сидел человек в светлом костюме, подперев голову рукой. Стол украшала бутылка коньяку, рюмка и тарелка с какой-то закуской. Рядом пристроилась керосиновая лампа. У стены стоял небольшой чемодан.

При нашем появлении человек поднял голову. На бородатом его лице отразилось изумление пополам с ужасом. Вскочил, как подброшенный пружиной.

– Стоять! – скомандовал я, делая шаг к столу. – Что ж тебе, Родион, по ночам не спится?

Изумление и ужас Родьки были вполне объяснимы. Ужаснёшься тут, когда снегом на голову в пустом тёмном доме появляются вооружённые люди! Да не откуда-нибудь – из опечатанной комнаты, в которой, быть может, ещё витает душа старца Макария…

Однако Родька сориентировался с похвальной быстротой. Первым делом он попытался смахнуть лампу на пол. Такой жест я предвидел и руку успел перехватить. Лови его потом в темноте. Сильно толкнул, и Родька, отлетев, буквально впечатался спиной в стену. Крепко ударился затылком. Невольно застонал. Рядом тут же оказался Алексей с наручниками наготове.

– Лицом к стене! – рявкнул он. – Руки за спину!

Родька усмехнулся горестно.

– Ваша взяла, – буркнул под нос, переводя взгляд с Алексея на меня и поворачиваясь к стене. – Как только догадались…

Не договорил. Вырвал из-за пиджака револьвер. Выстрелил в Алексея в упор.

Не знал Родька, что с Алексеем шутки плохи, и реакция у него мгновенная. Уйдя от выстрела резким шагом в сторону, сотоварищ нокаутировал стрелка сильным хуком в скулу. Пуля просвистела мимо, а Родька закатил глаза и рухнул навзничь.

Подождав, пока Алексей наденет наручники, я склонился над бесчувственным телом. Родька выглядел непривычно. Куда только делась его длинная подпоясанная рубаха, холщовые портки, исконно крестьянские онучи?.. Сейчас перед нами лежал человек в современном костюме-тройке и добротных штиблетах. Небось и подтяжки нацепить не забыл. В таком виде – хоть в театр, хоть в ресторан, хоть в поезд. На мысль о поезде наводил чемодан у стены. Чистый европеец, когда бы не борода…

Борода!

Присмотревшись как следует, я невольно ахнул.

– Что такое, Виктор Петрович? – встревожился Алексей.

– Возьмите лампу и посветите на лицо, – велел я вместо ответа.

Встав на колени возле Родьки, я взялся за бороду с обеих сторон возле ушей. Потянул аккуратно. Борода нехотя отклеилась. Вот теперь точно европеец!

Алексей выругался.

– Да кто же он такой? – спросил хмуро.

– Немецкий агент, само собой. Всё прочее будем выяснять. Но пока могу сказать точно: это он хотел убить меня в парке, а потом, в больнице, задушил одного городового и покалечил другого. А я-то ещё пытался вспомнить, где его видел до нападения? В бороде поди узнай!..

С этими словами я указал на подбородок, украшенный ямочкой и приметным шрамом, словно от удара острым предметом. Точь-в точь, как описал уцелевший городовой.

– Виктор Петрович, а он не того?.. – спросил Алексей тревожно.

– Что «того»?

– Ну, как тот официант?

Я ударил себя кулаком по лбу. Умница Алексей! А я, стыдно сказать, и не подумал.

С помощью перочинного ножа я быстро отхватил воротник белой рубашки. Прощупал. Вот оно! Надрезав плотную ткань, извлёк крохотную стеклянную ампулу с бесцветной жидкостью, зашитую в левый уголок. Показал Алексею.

– Вот вам атрибут профессионального разведчика. С меня коньяк, Алексей! И представление к очередному званию.

– Ну, вы уж скажете, – отмахнулся смущённый сотоварищ.

– Скажу, скажу. Видите, как всё просто? – Я осторожно положил ампулу на стол. – Наклоняете голову, хватаете зубами уголок воротничка, разгрызаете ампулу, всасываете через ткань разлившуюся жидкость – и всё. Цианид действует практически мгновенно. Был человек, стал труп.

– Есть в этом что-то самурайское, – заметил Алексей.

– Согласен. Хотя отравиться проще, чем сделать харакири. И не так болезненно.

Манипуляции с бородой и воротничком привели Родьку в чувство. Дрогнув осиротевшим лицом, он открыл глаза и окинул нас мутным взглядом. Подёргал скованными руками. Молча скривил рот.

Между тем Алексей поднял с пола револьвер.

– «Бульдог», между прочим, – сообщил он, подбрасывая оружие на ладони.

– Кто бы сомневался. Теперь вот что, Алексей. Берите Маркела и езжайте домой к Подшибякину. Он, конечно, уже спит, но не беда – поднимете. Везите сюда. Городовых пусть не берёт. Только вы, он и я.

– Но почему?..

– Выполняйте, Алексей. Все вопросы потом. А я этого покараулю.

Судя по лицу, Алексей предпочёл бы уступить мне сомнительное удовольствие будить полицмейстера и выслушивать всё, что тот по этому поводу думает. Однако спорить со старшим по званию дисциплинированно не стал. Со вздохом вышел.

В доме остались мы с Родькой вдвоём. Взяв стул, я сел рядом. Тот лежал на спине, держа перед собой скованные руки, и смотрел на меня снизу вверх. Ненависть в его взгляде измерялась вёдрами.

Я достал портсигар.

– Дай покурить, – сказал Родька хрипло.

Отчего же… Прикурив вторую папиросу, я сунул её в скованные руки. Быстро и жадно затягиваясь, Родька выцедил табак до мундштука. Я забрал окурок, бросил в недопитую рюмку коньяку.

– Будем считать, что прелюдия окончена, Родион. Кстати, а как тебя звать на самом деле?

– Родька, – отрезал тот.

– Ну, как знаешь. Пока не настаиваю.

Я посмотрел на часы. Алексей с Подшибякиным появятся не раньше, чем через тридцать-сорок минут. За это время мне надо выпотрошить агента любым способом. И я уже знал, каким именно. Церемоний этот способ не предусматривал. Я наклонился к пленному.

– Слушай внимательно, Родька. Я знаю, что ты немецкий агент. Знаю точно. Это ты пытался убить меня в парке вместе с двумя негодяями. Маркин, Бабушкин и Капустина с Тюкиной приходили к тебе под видом посетителей за инструкциями. Макария убрал ты и при этом инсценировал его самоубийство, чтобы старца сочли шпионом.

– Да неужели? – спросил Родька издевательски.

– Сделать это было нетрудно, – пояснил я. – Перед сном дал страдающему старцу усиленную дозу морфия, и тот крепко заснул. Переложил спящего из постели на пол, вложил в руку револьвер и нажал на курок. После этого написал якобы предсмертную записку и положил под матрас деньги. Всё правдоподобно. Возможно, я бы тебе и поверил…

– А почему ж не поверил?

Я усмехнулся.

– Не похож ты на мужика. Крестьян в жизни я повидал немало. Руки у тебя не крестьянские – скорее, интеллигентские. Опять же, зубы хорошие, белые и все на месте. Где ты видел мужика с полным комплектом во рту, да ещё чтобы улыбка глаз радовала? Питаются плохо, гигиену не соблюдают – не до чистки зубов…

– Наблюдательный, прямо как Черлок Хольмс! – хмыкнул Родька. – А что ещё не так?

– Не надо было глаза луком тереть, – сказал я. – То есть, надо, конечно, как иначе выжать слёзы по Макарию? Но тогда уж тёр бы незаметно. Я вот заметил и удивился. Тряпицей глаза утирает, а в тряпице что-то завёрнуто… Но это всё мелочи. – Я закурил новую папиросу. – Главное в другом. Если разобраться, у тебя были все возможности, чтобы инсценировать самоубийство старца. Надо было только допустить, что на самом деле шпион – это не умирающий Макарий, а ты. Вот я и допустил. И устроил тебе ловушку, чтобы взять со всеми потрохами.

Родька угрюмо молчал.

– Ловушка на самом деле простая, – продолжал я. – Полицмейстер хотел тебя задержать сразу – на всякий случай. Но я отговорил. Мол, завтра вызовем на допрос, а там будет видно… Думал, что, если я прав, ты обязательно подашься ночью в бега. Как стемнело, сели в засаде. Потом незаметно пробрались в дом и застали тебя без пяти минут на выходе с собранным чемоданом. На вокзал собирался, на любой ближайший поезд. В современном костюме, с оружием, с ампулой цианида в воротничке рубашки. По пути где-нибудь и бороду бы отклеил. Был помощник старца простой мужик Родька, да весь вышел. Или я не прав?

Родька лишь засопел. Я почувствовал, что внутри закипает бешенство.

– Ты только не молчи, – посоветовал, акцентируя каждое слово. – Нет у меня времени с тобой беседы беседовать. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Понял? Иначе…

– Что иначе? – спросил Родька сквозь зубы. – Бить будешь?

Я взял в руку «браунинг».

– Ещё я об тебя рук не марал, – произнёс брезгливо. – Пристрелю, как бешеную тварь, каковой ты, в сущности, и являешься. Зачем ты мне нужен, если в молчанку играть собрался? А в рапорте напишу, что убил при попытке к бегству – всего и делов-то.

Родька засмеялся.

– Рассказывай, – бросил он. – Кто ж поверит, что русский может безоружного застрелить?

В голову бросилась кровь, и, видно, что-то изменилось в лице, потому что Родька вдруг взглянул на меня с опаской.

– Ты на моё русское благородство сильно-то не рассчитывай, – сказал я тихо и яро. – Забыл, как пришёл меня убивать сам-трое? С вами в благородство играть – идиотом надо быть. Будешь говорить – до трибунала доживёшь, а там как судьи решат. Будешь молчать – да и хрен с тобой. Без тебя узнаем, где и что вы замыслили…

Недооценил я Родьку.

Руки у него были закованы, а ноги-то свободны. Не вставая, Родька сильным пинком свалил стул, на котором я сидел. Я кубарем полетел на пол. Мгновением позже Родька непостижимым образом уже стоял на ногах. До чего же сильный и ловкий человек! Попробуйте вскочить на ноги, лёжа на спине, да ещё с руками в наручниках.

Родька сделал мне подсечку, но я устоял. Теперь с чистой совестью можно было его пристрелить, но пока было рано. Вместо этого врезал ребром ладони по шее. Бил не насмерть, только бы ошеломить. Родька с болезненным возгласом опрокинулся навзничь. Не теряя времени, я содрал со стола скатерть и мигом скрутил боевые немецкие ноги. Перевёл дух.

– Scheisse[20], – простонал с пола Родька. – О, Scheisse…

– Ну, это же другое дело, – заметил я, поднимая упавший «браунинг», – а то Родька, Родька… Вспомнил родной язык, молодец!

Опустившись, одним коленом придавил грудь, обтянутую светлым пиджаком. Хотя светлым после всех баталий его можно было назвать лишь с натяжкой. Ткнул пистолетный ствол в потный лоб. Родька захрипел.

– Ну что, говорить-то будешь? – спросил я.

Родька молчал, проклиная меня диким взглядом. Ну что ж… Вздохнув, я выстрелил. Правда, пока не в лоб, а в половицу рядом с правым ухом.

Боюсь даже представить, что испытывает человек, у которого в трёх сантиметрах от уха раздаётся выстрел. Родька под моим коленом забился, вскрикнул, как безумный. Я снова ткнул его стволом – на этот раз в переносицу.

– Где твоя честь? – каркнул он вдруг, тяжело дыша. – Угрожать безоружному. Ты же русский офицер!

Я крепче стиснул рукоять пистолета.

– Офицер, да. Родину защищаю. И если ради её защиты надо тебе язык развязать, на всё пойду. Считай, что белые перчатки я снял и выбросил. – Я нажал стволом посильнее. – Так что, поговорим?

Родька молча закрыл глаза. Чрезвычайно упрямый и твёрдый враг! И опасней змеи. До чего же хотелось его убить!..

Я выстрелил. На этот раз пуля пробила половицу возле левого уха. Дёрнувшись, точно от электрического разряда, Родька закричал истошно. В паху на светлых брюках расплылось большое тёмное пятно. И в третий раз я приставил ствол – на этот раз к груди.

– Стреляю на поражение, – предупредил спокойно. – Прямо в сердце. Вот как ты беззащитного старика Макария пристрелил. Будешь говорить или нет? Считаю до трёх. Раз… Два…

Что делать с этим проклятым немецким самураем, я не знал. Если он и на этот раз откажется говорить, то… что? Белые перчатки в каком-то смысле я снял. Но не брать же в руки топор палача. Не убивать же… Придётся начать официальное следствие, допрашивать под протокол и так далее. Но на это просто нет времени! А если за официальной частью упустим катастрофу?

– Три!

– Да! – заорал Родька.

Поднявшись, я взял с пола бутылку коньяку, упавшую со скатерти. В ней осталось ещё на пару глотков. Один сделал я, другим угостил Родьку. Приподняв, прислонил спиной к стене. Прикурил две папиросы и одну сунул немцу. Минуты две мы молча и жадно курили. Не знаю, как у него, а у меня внутри всё дрожало.

– А теперь я буду задавать вопросы, – сказал я наконец, усаживаясь на стул. – Отвечать будешь чётко и без обмана. Шутки кончились, поэтому без фокусов. Вопрос первый: что и когда вы хотите взорвать?..

Когда Подшибякин с Алексеем ворвались в дом, застали они мирную картину. Мы с Родькой беседовали. Я спрашивал, а он отвечал. Вот только выстрелы под ухом не прошли бесследно – барабанные перепонки не железные, и говорить с агентом приходилось на повышенных тонах.

– Как вы тут? – спросил Подшибякин с порога. Быстро окинул комнату опытным взглядом. – Э-э, да вы, я вижу, развлекались… Ноги ему связали, наверно, чтобы веселее было? И пороховой гарью отчего-то воняет, хоть топор вешай… А что это вы ему кричите, ровно глухому?

– У него временная тугоухость, Николай Трифонович. Кстати, познакомьтесь. Родька – это он так, в миру. А для родных, близких и начальства – просто обер-лейтенант разведывательного управления немецкого Генштаба Людвиг Нойман. – Немец хмуро уставился в пол. – Прошу любить и жаловать.

Задрав бровь, Подшибякин помассировал кулак.

– Хорош! Любить не обещаю, а жаловать – хоть сейчас. Прямо со всего размаха… – Взяв стул, он подсел к нам. – Рассказывайте, Виктор Петрович. Что удалось выяснить, какие есть мысли? И, кстати, растолкуйте, почему не велели брать с собой городовых?

– Растолкую обязательно. Я всё выяснил, Николай Трифонович, сейчас расскажу – о взрывах и не только. Алексей, тоже присаживайтесь, а то, неровен час, упадёте…

– А что, есть от чего? – осведомился Алексей тревожно.

– Ещё как есть. И надо нам обдумать одну деликатную комбинацию. Очень деликатную…

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, предупреждая хозяев о посетителях. Семёнкин вошёл первым, я следом. Городовой неторопливо направился прямо к стойке, за которой стоял человек в белом халате.

– Добрый день, герр Краузе!

– И вам того же, герр Семёнкин! Что случилось?

На широком усатом лице Семёнкина расплылась улыбка.

– Отчего же сразу «случилось»?

– Да ведь к аптекарю просто так не ходят, – произнёс человек веско. – Непременно у кого-то что-то болит. Чем могу помочь?

– У меня всё в порядке, герр Краузе. Вот, привёл к вам гостя.

Маленькие глазки аптекаря насторожились.

– Гость в дом – бог в дом, – сказал неопределённо.

– Это господин Рязанцев Виктор Петрович, столичный журналист. – Аптекарь прищурился. – Приехал писать очерки о Царицыне. Наслышан о Сарепте и захотел с ней познакомиться. А я уж посоветовал зайти к вам. Вдруг рецептом своего бальзама для читателей поделитесь. – Семёнкин хохотнул.

– Это невозможно, – вежливо, но непреклонно сказал Краузе. – Рецепт бальзама есть коммерческий секрет нашей семьи. Он из века в век передаётся от отца к сыну, и никак иначе. Во всём прочем добро пожаловать, господин Рязанцев.

Готлиб Краузе был под стать своему дому – такой же крепкий, солидный и немолодой. Впрочем, применительно к дому эпитет «немолодой» был неточным. Старому двухэтажному зданию аптеки насчитывалось не менее ста двадцати лет, о чём по пути рассказал Семёнкин. Подшибякин не преувеличил – о волостном городке с библейским именем Сарепта[21] начальник местного полицейского участка знал всё.

Городок был красивый, чистый и по-немецки аккуратный. Можно сказать, ухоженный. В центре Сарепты высилась кирха, украшенная башней с часами о двух циферблатах. По пути в аптеку я любовался домами с мансардами и высокими окнами, чьи стены были нарядно окрашены в белый и светло-жёлтый цвет. На первых этажах уютно располагались многочисленные лавки, магазины и кафе.

По широким улицам, вымощенным булыжником, разъезжали экипажи и торговые фургоны. По тротуарам передвигались степенные бородатые мужчины, чопорного вида женщины и чистенькие дети. Казалось, что Сарепту – этот чинный немецкий уголок, возникший в бескрайней приволжской степи волею императрицы Екатерины Второй – осенял дух добропорядочности и деловитости. Здесь многое производили и многим торговали.

Следуя за Семёнкиным, я жалел, что приехал сюда не от души, а по страшному делу. Пожить бы в этом чудесном городке хоть недельку, погулять вволю, напиться вдоволь целебной воды и вкуснейшего пива из арбузного мёда, отведать знаменитой горчицы… Загадал, что, может быть, потом, когда позволит время и служба, приеду сюда вновь с Лизой и ребёнком. Или уже с детьми…

Несколько дней назад Семёнкин по указанию Подшибякина взял под наблюдение аптеку Краузе и ещё одну точку, куда теперь направился Алексей с двумя городовыми. Двое других были при нас, – шли поодаль. Наблюдение установило интересные обстоятельства, которые вполне совпадали с показаниями Людвига Ноймана. Так что к встрече с Готлибом Краузе я был вполне готов.

Для разговора со мной аптекарь временно оставил торговлю на дородную жену. Пока он давал ей указания, я оглядывался. Вообще-то аптеки не люблю – количество лекарств напоминает о количестве болезней. Так и тут: на полках массивных шкафов тёмного дерева теснились бессчётные пузырьки, баночки и скляночки с ярлыками-ценниками. Приятнее было смотреть на высокий стеллаж, где красовались разнокалиберные бутылки со знаменитым бальзамом.

Аптекарь открыл дверь за стойкой и сделал приглашающий жест:

– Прошу, господин Рязанцев!

– А я тут подожду, – сказал Семёнкин добродушно. – Не буду мешать вашей беседе.

Мы прошли в небольшую комнату отдыха, обставленную добротной, удобной мебелью. Под ногами пружинил красно-коричневый ковёр, приятно гармонировавший с оконными шторами. На выбеленных стенах были развешены гравюры с пейзажами и библейскими сюжетами.

Усевшись в покойное кресло у столика, аптекарь предложил выпить кофе с бальзамом.

– Благодарю вас, господин Краузе, недавно завтракал.

– Тогда к делу, – предложил хозяин. – Что бы вы хотели узнать, господин Рязанцев?

Что значит немец – не хочет время терять. Узнать я хотел очень многое, и вопросов было с избытком. Однако начал издалека.

– Меня, господин Краузе, заинтересовало ваше здание.

– Вот как? – спросил аптекарь с некоторым удивлением. – Приятно слышать. У меня дом действительно один из самых старых в Сарепте. Построил ещё мой прапрадед, тоже аптекарь. Стиль саксонское барокко, знаете ли. Именно из немецкой Саксонии прибыли в Царицын первостроители Сарепты во второй половине восемнадцатого века.

– Как давно это было, – задумчиво сказал я, глядя на хозяина. Настороженность, с которой он меня встретил, никуда не делась – чувствовалась во взгляде, в тоне, даже в позе, в которой он сидел на краешке кресла. Не нравился я ему.

– Воистину давно… Как видите, в доме два этажа. На первом аптека и торговый склад. Здесь же специальное помещение, где я с помощниками готовлю лекарства. А на втором этаже разместилась моя семья, он жилой.

– А подвал?

Простой вроде бы вопрос привёл аптекаря в замешательство.

– Не понял… Какой подвал?

– Подземный, – пояснил я любезно. – Мне рассказывали, что все дома в Сарепте снабжены подвалами, многие даже связаны друг с другом подземными ходами. Согласитесь – это очень романтично. Моих читателей наверняка заинтересует.

– Не знаю, вам виднее, – сказал Краузе неопределённо. – Что ж подвал? Он у меня есть, конечно.

– А можно было бы взглянуть?

– Нельзя! – отрубил аптекарь.

– Почему же, простите за настойчивость?

– Для посторонних глаз он не предназначен, – обронил хозяин, медленно бледнея. – Там беспорядок и вообще… Мы его используем для хозяйственных нужд, храним там старые вещи, припасы всякие…

– И, конечно, работаете, – подсказал я.

Лицо аптекаря окончательно приняло цвет савана, а на лбу выступили капельки пота. Маленький рот на мясистом лице нервно сжался.

– С чего вы взяли? – спросил он неприязненно. – Что за странная мысль – работать в подвале? Что там делать?

Ну, я-то уже знал, что там делают. И что собой представляет Краузе, тоже знал. Господи, как не хотел разоблачённый Нойман говорить про этого аптекаря. Сломанный, контуженный выстрелами под ухом, насмерть испуганный – не хотел. Но он уже поверил, что я действительно готов пристрелить его, и в конце концов сдался.

Что касается Краузе, то его настороженность и неприязнь были вполне объяснимы. Я ничуть не сомневался, что обо мне повелитель чудо-бальзама наслышан – было от кого.

– Полагаю, господин Краузе, моя фамилия была вам известна ещё до формального знакомства, – сказал я, резко меняя тему.

– Откуда? – окрысился хозяин уже откровенно.

– Ну как же… У нас с вами столько общих знакомых. И Бабушкин, и Маркин, и Капустина, и Тюкина. Неужто никто из них не сообщил, что в Царицын под видом журналиста приехал контрразведчик Рязанцев?

– Чушь какая-то!.. – еле слышно сказал хозяин, вытирая мокрое лицо платком.

– Удивительно. Что, и Людвиг Нойман не сообщил?

Ударь я его по голове чем-то тяжёлым, эффект был бы вряд ли сильнее. Краузе сильно дёрнулся. Привстав, взмахнул рукой… снова упал в кресло. Закрыл лицо ладонями.

– Ну-ну, успокойтесь, – велел я. Поднявшись, налил стакан воды. – Вот, выпейте. С такими нервами только в шпионские игры играть.

С Краузе впору было писать портрет затравленного зверя.

– Что со мной будет? – пробормотал он.

– Раньше надо было думать, – сказал я жёстко.

– Меня заставили! Меня принудили! Вы их не знаете! Это страшные люди…

– Уже знаю. Что касается вашей дальнейшей участи, то я бы вам очень посоветовал облегчить её полным признанием и…

Тут нас прервали. В комнату с коротким стуком быстро вошли Алексей и Семёнкин. За их спинами маячила встревоженная хозяйка.

– Готлиб! – взвизгнула она, тряся щеками. – Я сказала этим людям, что ты занят, но они буквально вломились!

Увидев белое, без единой кровинки лицо мужа, осеклась.

– Что тут происходит? – спросила, испуганно моргая.

– Ничего страшного, – неожиданно твёрдо сказал аптекарь. – У нас с господином Рязанцевым просто сложный разговор. Очень важный. Я тебе потом расскажу. Ступай к покупателям.

Проводив женщину взглядом, я повернулся к сотоварищу.

– Что у вас, Алексей?

– Всё как по маслу, Виктор Петрович. Сначала, конечно, артачился. Но потом, когда осмотрели фургон и нашли… В общем, готов рассказать всё. Задержали, конечно.

– Вот и прекрасно! – произнёс я, энергично потирая ладони. – Господин Краузе! Вы готовы устроить экскурсию по вашему подвалу?

Аптекарь кое-как поднялся из кресла.

– Пойдёмте, – сказал подавленно. – Только предупреждаю: там очень неприятный запах. Можно сказать, нашатырный…

На столе у Пояркова лежала свежая газета с подчёркнутыми заголовками статей.

– Читали уже? – спросил он угрюмо.

– Нет, с утра не успел. А что там пишут? Впрочем, догадываюсь…

– Государь объявил всеобщую мобилизацию!

Поярков припечатал газетный лист к столу кулаком.

– Значит, кайзер Вильгельм остановить Австрию отказался?

– Наотрез. Австрийцы в Сербии уже вовсю продвигаются. В общем, император был вынужден… Германия выставила ультиматум – потребовала немедленно прекратить мобилизацию. А мы ультиматум отклонили. Такие дела, Виктор Петрович. – Он мрачно посмотрел на меня исподлобья. – Это война. Может, сегодня объявят. Может, завтра… В любом случае доживаем последние мирные часы. Я уже получил от армейских срочный дополнительный заказ на топливо. Впрочем, неважно. Ждали, не верили, надеялись, что обойдётся, и вот вам – считайте, что грянуло…

Я молча кивнул. Взгляд упал на большой отрывной календарь, висевший над столом управляющего Нобелевским городком. На сегодняшнем листе чернела крупная надпись «31 июля 1914 года». Я сильно потёр лицо – почти не спал сегодня.

– Боюсь, что вы правы, Матвей Семёнович. Мирных часов осталось шиш да маленько. Но мы успеем.

– Должны успеть! – почти крикнул Поярков, вскакивая из-за стола. – Вы даже не представляете, какой апокалипсис может случиться!

Воистину – незваный гость хуже татарина. Сведения, с которыми я прибыл к Пояркову, взвинтили всегда спокойного, деловитого управляющего до крайности. Если бы не моё удостоверение контрразведчика, подписанное Монкевицем, не поверил бы, право. Снова и снова он нервно расспрашивал меня, желая убедиться.

– А ведь совпадает, – сказал вдруг Поярков, немного успокоившись. – Сейчас я припоминаю… За последние месяцы у нас действительно выбыли с десяток рабочих. Двое внезапно умерли. Одного зарезали в пьяной драке, хотя вроде бы водкой не увлекался. Мастер нефтеперегонного завода ни с того ни с сего повесился. Ещё несколько человек просто исчезли. Мы уж и заявления в полицию носили, да без толку…

– Исходя из общей логики, так и должно было случиться, – подтвердил я.

– Что ж теперь делать? Командуйте, господин капитан.

Я прикинул время. В запасе было меньше получаса.

– Первым делом попрошу вас позвонить на проходную. За воротами ждут двадцать солдат во главе с поручиком, четверо городовых и мой помощник. Приехали со мной. Пусть их пропустят и по возможности незаметно проведут за контору, чтобы в глаза не бросались.

– Сейчас позвоню. Дальше?

– Дальше ждём. Пусть фургон подъедет и будет пропущен в городок. Через четверть часа выдвинемся вместе с городовыми и солдатами. А там – по ситуации.

Бледный как смерть, Поярков взялся за телефонную трубку.

Время тянулось невероятно медленно, чтобы не сказать – мучительно. Но вот наконец к воротам городка подъехал большой крытый фургон, запряжённый двойкой лошадей. Брезентовый бок был маркирован броской надписью: «Мукомольное предприятие Ганса Вебера. Лучшая мука в Сарепте, Царицыне и Поволжье!» Стоя у окна, мы с Поярковым видели, как фургон после осмотра заехал на территорию городка и покатил по тополёвой аллее. Я поглядел на часы.

Поярков, возбуждённо расхаживающий по кабинету, остановился и покрутил головой.

– А я ведь сразу, ещё при знакомстве, почувствовал, что вы не журналист, – сказал он вдруг. – Помните?

– Помню, помню. Вы тогда ещё предложили не обижаться на расспросы – мол, надо проявлять бдительность. Вокруг конкуренты, а они способны на любую подлость.

– Ещё как способны! Но до такого бы не додумались! – Он ткнул пальцем в сторону окна.

– Так и мы имеем дело не с коммерческой конкуренцией, – заметил я. – Кстати, вам самому идти не обязательно. Особых эксцессов не жду, но мало ли… Вы можете дать мне в сопровождение заместителя или помощника по безопасности.

Поярков сделал отрицательный жест.

– Хорош я буду, если заместителем заслонюсь! Я за предприятие, за этот городок головой отвечаю.

С этими словами управляющий достал из ящика стола пистолет и сунул в задний карман брюк.

Спустя полчаса небольшая колонна из городовых в штатском и солдат двинулась вглубь городка. Во главе колонны шагали мы с Поярковым и Алексей. Не хватало Подшибякина, однако решили, что, исходя из некоторых особенностей ситуации, полицмейстеру сегодня лучше остаться в управлении. В итоге городовых возглавил Алексей. Солдатами командовал начальник сапёрного взвода Аварского полка поручик Зверев. Полковник Буймистров быстро вник в ситуацию и под свою ответственность выделил мне сапёров. Правда, для этого пришлось, не выходя из кабинета, организовать его телефонный разговор с Монкевицем – короткий, но убедительный.

Начальника столовой Воронина мы застали на складе, где он командовал разгрузкой фургона с мукой. Увидев маленькую армию во главе с мрачным Поярковым, этот кругленький человечек сильно удивился и даже нахмурился. При этом смотрел на меня с сомнением, словно я взял управляющего в плен и сейчас обдумываю сумму выкупа.

– Добрый день, Матвей Семёнович! – произнёс тем не менее радушно Воронин. – Пообедать решили пораньше? Сейчас распоряжусь, дело минутное… А этих господ, – указал рукой на группу, – тоже кормить будем?

– В другой раз, Иван Ильич, – сказал я, отрицательно качнув головой. – Пришли вот посмотреть, как вы со своим хозяйством управляетесь. Вижу, сегодня муку вашу чудо-чудную из Сарепты доставили от Вебера…

– Именно, что чудо-чудная! – сказал Воронин, назидательно поднимая толстенький палец. – Вам, помнится, хлеб из неё так понравился.

– Замечательный хлеб, не спорю. Вы, Иван Ильич, своих грузчиков отпустите. А с разгрузкой помогут мои люди. Видите, сколько их у меня.

Воронин посмотрел на меня в полном изумлении.

– С какой стати вы тут командуете?

– Делайте, что вам говорят, – отчеканил я.

– Да почему я должен выполнять ваши распоряжения? – сказал Воронин, повышая голос и глядя на управляющего.

– Выполняйте, – велел тот коротко.

Воронин пожал плечами, но грузчиков отпустил. Те ушли, оглядываясь и ничего не понимая.

Можно было приступать. На складском полу уже лежал штабель разгруженных мешков. Сбросив пиджак, я начал их исследовать. На одном из них нашёл примету, о которой говорил Нойман – к горловине мешка был привязан крохотный лоскут красной материи.

– Помогите, Алексей, – попросил я.

Общими усилиями мы вытащили помеченный мешок из штабеля и положили на пол. Достав перочинный нож, я разрезал верёвку, стягивающую горловину. Распустил и осторожно залез рукой внутрь. Вот оно! Под тонким слоем муки рука нащупала увесистый пакет, потом ещё несколько… Остальные следили за моими манипуляциями, затаив дыхание. Однако за спиной угрюмого Воронина бдительно стояли два полицейских – как и было велено.

Белой от муки рукой я потихоньку, буквально по миллиметру, достал из мешка свою находку. Наглухо зашитый матерчатый пакет размером с большую книгу и весом фунтов семь-восемь был наполнен каким-то сыпучим веществом, а также туго обмотан верёвкой. Опытный поручик Зверев верёвку ту распознал сходу.

– Господа, это же бикфордов шнур! – заявил озадаченно. – Что ж внутри-то?

– Сейчас посмотрим, – пообещал я, беря нож.

Осторожно разрезал пакет и ощутил резкий запах, вырвавшийся наружу. «Чистый нашатырь», – обронил кто-то за спиной. Вытащил и взвесил на ладони горсть крохотных мутно-жёлтых кристалликов. И хотя я знал, что без детонатора в виде бикфордова шнура они вполне безвредны, лоб мгновенно покрылся испариной.

– Что за зверь? – чуть ли не шёпотом спросил Поярков, заворожённо глядя на кристаллики.

– Это пикрит аммония, – так же тихо ответил я. – Мощная взрывчатка, усиленная специальной добавкой. Так называемый компонент «К» – от немецкого слова «Kraft». Означает «сила», «усиление»…

– Твою же мать! – прокомментировал Зверев хладнокровно.

Общее внимание было приковано ко мне, и Воронин этим сполна воспользовался. Кто бы мог подумать, что в пухлом теле скрывается такая сила и ловкость? Хотя, может быть, и то и другое усугубило отчаяние, вызванное разоблачением.

Так или иначе, одним ударом начальник столовой сбил с ног стоявшего рядом плечистого полицейского. Другой удар – прямо в нос, ошеломляющий – достался второму полицейскому. Болезненно вскрикнув, тот схватился за лицо. Между тем Воронин, развернувшись, быстро побежал вглубь склада. Мы ринулись следом. На ходу я пытался сообразить, куда это толстяк намылился. Дальше городка один чёрт не убежит…

Однако толстяк знал, что делает. Добежав до обитой железом двери в конце складского помещения, он рванул её на себя и юркнул внутрь. Захлопнул. Раздался лязг засова.

– Чёрный ход из комнаты есть? – спросил я Пояркова.

– Понятия не имею, – ответил тот, тяжело дыша. – Я в такие мелочи не вникаю. Может, и есть.

Я повернулся к Звереву.

– Поручик, отправьте с фельдфебелем пять солдат. Пусть рассредоточатся возле склада и контролируют ситуацию. И если обнаружат Воронина, чтобы ни в коем случае не стреляли – он нужен только живым. Позарез! А вы останьтесь при мне.

Козырнув, Зверев кинулся исполнять.

Глубоко вздохнув, я постучал кулаком в дверь.

– Чего надо? – раздался изнутри мрачный голос.

– Воронин, бросьте валять дурака! – гаркнул я, жестом останавливая открывшего рот Пояркова. – Вы там что – думаете сидеть до второго пришествия? Выходите, поговорим. Если ответите на мои вопросы, гарантирую жизнь. Иначе пеняйте на себя! Вскроем дверь и церемониться не будем!

Повисла долгая пауза.

– Может, и поговорим, – сказал Воронин неожиданно. – Но пусть сначала все отойдут от двери метров на пять. Иначе не выйду.

По моему знаку все отошли.

– Можете выходить! – крикнул я.

Вновь лязгнул засов, и на пороге появился Воронин.

Я, конечно, ждал подвоха, но действительность превзошла ожидания. В правой руке Воронина был револьвер. Большой палец прижимал к рукоятке металлический предмет, в котором я опознал зажигалку. А в левой толстяк держал небольшой жёлто-коричневый брусок с торчащим коротким шнуром. Из карманов пиджака торчали ещё несколько таких же брусков.

– Динамитная шашка, – сказал Зверев шёпотом. – Бикфорд – секунд на пять, не больше… Хреново.

Я и сам понимал, что хреново. Так вот зачем Воронин устремился в складскую комнату! На всякий случай загодя спрятал там оружие и взрывчатку, готовился к худшему – вот и пригодилось…

– На что вы надеетесь, Воронин? – спросил я, с трудом сохраняя спокойствие. – Склад оцеплен, вам отсюда не выбраться.

– А мне, может, и не надо выбираться, – неожиданно сказал тот, оскалившись.

– Да? Останетесь тут ночевать?

– Все вместе останемся… если не выполните мои условия.

– Какие, к чёртовой матери, в вашем положении могут быть условия?

– Простые. Сейчас вы меня выпустите на улицу и дадите экипаж с кучером. Я уеду, а потом делайте, что угодно. Хоть погоню снаряжайте, но не советую. Динамита у меня хватит на всех.

Пока он говорил, я боковым зрением заметил, что поручик Зверев по шажочку сдвигается вправо.

– Условия неинтересные, – отрезал я. – А динамитом не пугайте. Пока вы его пустите в ход, мы вас десять раз успеем расстрелять.

Воронин неестественно засмеялся. Зверев ещё немного сдвинулся вправо.

– Вы меня пальцем не тронете, – сказал он. – Я вам нужен живым. А вы мне нет. И я вас буду взрывать без пощады и жалости. Попробуйте только приблизиться. – С этими словами, не выпуская револьвер, он ловко крутнул большим пальцем колёсико зажигалки и поднёс огонёк к торчащему шнуру. – Ну, кто рискнёт?

Спрятавшись за спиной своего солдата, Зверев сделал осторожное движение. Ну-ка, ну-ка…

– Погасите зажигалку, – сказал я. – Нам надо посоветоваться.

– Советуйтесь, – разрешил Воронин. – Но если через минуту вы меня не выпустите, то взорву первую шашку. Так сказать, для начала.

В этот момент поручик выхватил из кобуры револьвер. Оглушительно грянул выстрел. Следом раздался душераздирающий визг толстяка.

Пуля, выпущенная Зверевым, вышибла из руки Воронина револьвер вместе с зажигалкой, упавшие на пол с металлическим звоном. При этом ювелирный выстрел самого Воронина не ранил. Ну, может, оказались вывихнутыми пальцы, державшие оружие.

Мы с Алексеем кинулись к Воронину. Спустя несколько секунд бомбист-неудачник был закован в наручники и, сидя на полу, тихо выл. Может, от боли. А может, от бессильной ненависти. Судя по глазам, второе было вероятнее.

Теперь можно было поблагодарить Зверева, спокойно прятавшего «наган» в кобуру.

– Дорогой вы мой! – сказал я, стискивая его правую руку. Алексей тем временем жал левую. – Превосходно действовали, просто превосходно. А выстрел вообще выше всяких похвал!

– А не страшно было? – спросил Алексей. – Вдруг вместо револьвера попал бы в него? Или в динамит?

– С чего это? – удивился Зверев. – Я на офицерских соревнованиях по стрельбе взял полковой кубок. Да и расстояние здесь небольшое. Ракурс для выстрела был неподходящий – это да. Пришлось потихоньку переместиться вправо. И всё.

– Лично сообщу командиру полка о ваших решительных и умелых действиях, – сказал я, с удовольствием глядя в молодое, гладко выбритое лицо поручика. – И буду ходатайствовать о серьёзном поощрении.

Зверев слегка покраснел.

Но дело пока было сделано лишь наполовину. Собственно, даже на четверть. Предстояло самое важное – выбить из Воронина сведения.

По моей команде Алексей и Зверев, подняв начальника столовой с пола, увели его в комнату. Я повернулся к Пояркову, солдатам и городовым.

– Господа, сейчас мы допросим взятого с поличным немецкого агента. Наши дальнейшие действия будут зависеть от результатов допроса. Всем ждать здесь, из склада не отлучаться. А вас, Матвей Семёнович, пока суд да дело, попрошу вызвать помощника по безопасности. Пусть возьмёт десятка полтора людей и будет тут же, при вас.

Поярков кивнул.

Комната, в которой Воронин прятал оружие и динамит, оказалась маленькой, вытянутой и узкой, как пенал. Вдоль стен тянулись стеллажи с хозяйственной утварью. Обшарпанный стол и несколько стульев – вот и вся обстановка. Чисто подсобное помещение.

Чтобы не терять времени, Алексей обыскал Воронина, и теперь на столе врассыпную лежали шесть динамитных шашек, бумажник, портсигар, носовой платок. Зверев профессиональным взглядом инспектировал спрессованную взрывчатку.

– Времени у меня, Воронин, мало, так что в кошки-мышки играть не будем, – сообщил я, усаживаясь на колченогий стул. – Ты уже понял, что нам известно про Краузе и Вернера. А рассказал про них Нойман. Про тебя тоже рассказал. И чем занимаешься, и на чём тебя завербовали. – Воронин прищурился. – В сущности, у меня к тебе лишь два вопроса…

– А я знаю, каких, – сказал Воронин равнодушно. – Тебя интересует схема заминированных объектов и список моих людей в городке. Так?

– В точку! – Я достал из внутреннего кармана блокнот и карандаш. Положил на стол. – Я буду стенографировать. Начинай!

Воронин попытался изобразить неприличный жест, да наручники помешали. Нахмурившись, Алексей показал могучий кулак.

– Зря ты так, – сказал я, закуривая. – Ты человек опытный, должен понимать: будущее у тебя безрадостное. Трибунал и виселица – вот и всё твоё будущее. Сегодня-завтра начнётся война, и никто с немецким агентом церемониться не будет. Откровенное признание твой единственный шанс уцелеть.

– И вместо эшафота медленно подыхать на каторге, – закончил Воронин с усмешкой. – Знаю, пробовал. Торговаться не из-за чего. Что так, что этак – всё одно подыхать.

Судя по тону, он не играл, не притворялся. Ему действительно было всё равно. Стало быть, козырей у меня не было, и шансы получить от него нужные сведения стремились к нулю. Между тем последний июльский день круто перевалил за середину. У меня возникло ощущение бессмысленно истекающего времени. А ведь если ты время потерял, то враг его нашёл…

Самое печальное, что имея о ситуации общее представление, я совершенно ничего не знал о деталях. Где заложена взрывчатка? Кто будет поджигать бикфордовы шнуры? Требуется ли агентам специальное распоряжение Воронина? Или время операции уже установлено, и она состоится независимо от его пребывания на свободе? Городок слишком велик, критически важных объектов с избытком, и поиск взрывчатки наобум ничего не даст. В лучшем случае методом свободного тыка удастся найти несколько закладок, да и то без гарантии… В голове помутилось от бессилия и ненависти к толстяку.

Похоже, такие же мысли посетили более эмоционального сотоварища. Вскочив, Алексей схватил начальника столовой за грудки и рывком приподнял. Заглянул в равнодушные глаза. Встряхнул до зубовного лязга.

– Или будешь говорить, или сверну шею, сволочь! Возьму грех на душу! И никто меня не остановит! – прорычал так, что стало не по себе. Я мимолётно подумал, что, пожалуй, да – попробуй такого богатыря остановить, если всерьёз вознамерится. – Или просто по стене размажу!

– Сделай одолжение, – сказал Воронин безучастно. Вырваться он даже не пытался. – Всё не виселица, не каторга. Разом отмучаюсь.

В эту минуту я сам был готов свернуть Воронину шею. Или пристрелить. Или даже сунуть за пазуху динамитную шашку, предварительно подпалив бикфордов шнур. Да толку-то… Это не трусливый Краузе. Что можно сделать, если человек не дорожит жизнью?

А чем он вообще дорожит?

Неожиданно в голове мелькнула одна идиотская мысль. А может, и не идиотская. Но уж точно крамольная – во всяком случае для служивого человека. Не иначе от безысходности…

Я медленно поднял голову и посмотрел прямо в тусклые глаза Воронина.

– Значит, говоришь, торговаться не о чем? – спросил негромко.

– Не о чем, – скучно подтвердил тот, глядя в потолок.

– И, стало быть, нужные сведения ты не дашь…

– А что ты можешь дать взамен? Эшафот или каторга мне и так обеспечены. Придумай что-нибудь поинтереснее.

Он ещё изгалялся. Напрасно! Я наклонился к нему.

– А если я тебя отпущу?

Выдержка и реакция у этого человека были на высоте. Другой на его месте вытаращил бы глаза и решил, что ослышался. Воронин же, чуть прищурившись, бросил на меня цепкий взгляд. Зато я спиной почувствовал, с каким недоумением смотрят на меня Алексей со Зверевым. Толстяк откашлялся.

– Интересный вариант, – произнёс он чуть ли не по складам с непроницаемым лицом. – То есть я сдаю тебе своих людей и схему закладок, а ты мне взамен свободу?

– Именно так.

Внутри всё корёжилось и бунтовало. Мне, контрразведчику, своими руками отпустить вражеского агента… Но я не видел другого способа предотвратить близкую катастрофу. Ну, разве что, превратить подсобную комнату в пыточную, и жесточайшими способами (например, вбиванием иголок под ногти) развязать упрямый язык. Однако это было невозможно, хотя я вовсе не чистоплюй – просто всему есть свой предел, который не переступишь.

А время истекало, как вода сквозь пальцы…

– Заманчиво, – оценил наконец Воронин. При всей выдержке лоб у него покрылся испариной. – А где гарантия, что ты не обманешь? Получишь своё, а мне моё не отдашь? Что помешает, а?

– Слово офицера, – отрубил я.

Наступила тишина.

– Виктор Петрович! – сказал Алексей страшным шёпотом.

Резким жестом я приказал ему замолчать.

– А что, можно рискнуть, – обронил Воронин сквозь зубы. – Как ты это себе представляешь?

Я перевёл дыхание.

– Во-первых, ты сейчас диктуешь мне перечень своих людей и схему закладок на территории городка. Во-вторых, мы этих людей берём, а взрывчатку изымаем. – Зверев энергично кивнул. – В-третьих, как только это будет сделано, иди на все четыре стороны. – Коротко задумавшись, я добавил: – Могу даже предоставить экипаж, чтобы отвёз в город.

– И всё?

– Нет, не всё. Даю тебе три часа… ладно, четыре, чтобы ты исчез из Царицына. Поездом, баржей, телегой – мне всё равно. Хоть пешком! Но если я тебя ещё раз увижу в городе, моё слово утрачивает силу.

– Ну, это понятно… Договорились. – Воронин встал и начал разминать ноги. – А пока суд да дело, снимите наручники.

По моему знаку Алексей освободил Воронина. Господи, с какой неохотой он это сделал, какой неприязнью светилось лицо сотоварища!..

– Когда намечены взрывы? – спросил я первым делом.

– Не переживай, время ещё есть… На полночь. Вернее, на четверть первого ночи. – Воронин тихо засмеялся, растирая запястья. – Надо, чтобы наступило первое августа.

Из подсобки мы вышли нескоро. Надо ли говорить, что Поярков бросился ко мне, как безумный. Показалось, что за час он постарел на годы.

– Ну что? Что? – повторял, заглядывая в лицо. С такой интонацией пациент спрашивает врача: «Есть ли надежда?»

– Всё неплохо, Матвей Семёнович, – ответил я быстро, обнимая за плечи дрожащего управляющего. – Вот, взгляните. Это перечень заминированных объектов.

Читая исписанные листки блокнота, Поярков багровел на глазах. Я встревожился – не хватало ещё, чтобы его разбила кондрашка. Дочитав, поднял на меня больные глаза.

– Это же… Это же… – Провёл по лицу трясущейся рукой. – Цистерны, резервуары, нефтебаза, цеха, нефтеналивной причал, трубопровод… Это же апокалипсис! – Он сглотнул. – Вы можете представить, что будет, если взорвутся миллионы пудов нефти и керосина? От городка ничего не останется, Волга запылает. А люди?..

Апокалипсис я, может, и не представлял. Хотя теперь отчётливо понял, что слово «катастрофа» бедняга Майер, земля ему пухом, употребил с полным основанием. Зато вполне представлял, что уничтожение Нобелевского городка отзовётся тяжким топливным кризисом в масштабе России. И это в самом начале войны! Взрыв ДЮМО по сравнению с гибелью крупнейшего нефтяного предприятия был бы мелочью…

– Мы всё успеем, Матвей Семёнович! – сказал я быстро, чтобы успокоить управляющего. – В нашем распоряжении взвод сапёров. Поручик! – Зверев щёлкнул каблуками и козырнул. – Разбиваете своих людей на тройки. Итого, вместе с вами – семь групп. Матвей Семёнович обеспечивает каждой тройке надёжного сопровождающего из числа местных работников («Сам пойду!» – выкрикнул Поярков.) Задача: до двадцати двух часов обойти и обезвредить все объекты, поименованные в списке. Можно раньше… Извлечённую взрывчатку доставлять сюда, на склад. Матвей Семёнович, координируйтесь с поручиком Зверевым… Приступайте!

Я повернулся к Рыбину – помощнику управляющего по безопасности, который вместе со своими людьми ожидал указаний.

– Теперь вы, Архип Власович. Вот список из двенадцати человек. Это всё работники предприятия. Ознакомьтесь.

Рыбин быстро проглядел список.

– Все из разных цехов и служб, – заметил он. – Я тут кое-кого знаю. Каковы мои действия?

– Тех, кто в списке, необходимо задержать. Взрывы назначены на четверть первого ночи. Стало быть, сегодня все они так или иначе напросились в ночную смену и находятся на рабочих местах. По мере задержания, людей доставляйте сюда.

Рыбин покрутил головой.

– Задержать-то недолго, – заметил он. – А это вообще по закону? Ордеров-то на задержание и арест, как я понимаю, нет. Потом, если что, от судов с прокуратурой не отобьёмся.

– Моё распоряжение тебе вместо ордеров! – гаркнул Поярков.

– Ситуация чрезвычайная, поэтому формальности обязательно исполним, но потом, – дополнил я. – А пока на задержание вместе с вами пойдут полицейские.

Кивнув, Рыбин забрал список и пошёл инструктировать своих людей.

Когда сапёры и «безопасники» разошлись по объектам, Алексей запер Воронина в подсобке и сел рядом на мешок с мукой. Всё возможное было сделано – пока. Теперь оставалось немного перевести дух и ждать результатов.

– Вы в самом деле хотите его отпустить, Виктор Петрович? – спросил Алексей угрюмо. – Эту паскуду жирную?

– Ну, паскуда… – Я достал портсигар. – Если он не соврал, отпущу, конечно. Я слово офицера дал.

– Со словом всё понятно. Да ведь за такое по головке не погладят? Статочное ли дело – шпиона отпустить?.. Могут и разжаловать.

Я только засмеялся, хотя – видит бог – было мне совсем не до смеха.

– Алексей, дорогой! Как вы думаете, сто́ит ли предотвращённый апокалипсис капитанских погон?

Назавтра, ближе к вечеру, наш маленький штаб собрался у Подшибякина – видимо, в последний раз. Пришло время подводить итоги полуторамесячной работы.

Немецкая агентурная сеть в Царицыне была разгромлена. Крупнейшую диверсию в Нобелевском городке удалось предотвратить – вот главное.

Сапёры Зверева нашли и ликвидировали все закладки, а извлечённую взрывчатку оприходовали и сдали на склад Аварского полка. Сложнее было с людьми, задержанными по списку Воронина. Всех предварительно поместили в городскую тюрьму, и по этому поводу Подшибякин лично с утра пораньше ездил объясняться с городским прокурором. Ситуация осложнялась тем, что Воронина, как и обещал, я отпустил на все четыре стороны, а значит, очную ставку проводить было не с кем.

Впрочем, в ближайшие день-два из Саратовской военной прокуратуры должны были приехать следователи. Им предстояло разбираться в деле о несостоявшейся диверсии и, в том числе, проводить допросы задержанных агентов Воронина. Мы своё дело сделали. Добывать признательные показания теперь предстояло специалистам.

– Даже не знаю, Виктор Петрович, восхищаться вами или же порицать, – с обычной флегмой произнёс Соколов.

– Лучше восхищаться, – сказал я кротко. – Порицать всегда найдётся кому. А за что, собственно?

– И вы ещё спрашиваете? У вас в руках был немецкий агент, а вы его отпустили с миром. Случай, насколько я понимаю, беспрецедентный.

– Не с миром, а в обмен на важнейшие сведения, – тут же заступился Алексей.

– Оставь, Герман Валерьянович, – поддержал Подшибякин, морщась. – Формально ты прав, а фактически другого выхода у Виктора Петровича не было. Разве что оперативно смастерить дыбу и вышибать из Воронина показания пыткой. Или там иголки под ногти… Или руками-ногами внутренности отбить. Вот ты бы смог?

– Вряд ли, – сказал Соколов задумчиво.

– Ну, то-то… Я уж не говорю, что надо было всё решать буквально на бегу – хрен его знает, когда грянет. Виктор Петрович – молодчина! Ответственность на себя взял тяжкую, но и дело сделал огромное – катастрофу предотвратил. И если начальство у капитана Рязанцева умное, то оно со мной согласится!

С этими словами Подшибякин посмотрел на меня самым свирепым образом. Возможно, представил, что на моём месте сейчас сидит руководство. Что тут скажешь… Я и сам надеялся, что Монкевиц оценит ситуацию объективно и с моим решением согласится. Хотя, не скрою, на душе было неспокойно.

– Да я, собственно, так, поворчать, – отработал назад Соколов. – А в целом… У вас, Виктор Петрович, блестящая дедукция. Я бы даже сказал – нечеловеческая. Как вы сумели выйти на Краузе, Вебера и Воронина, ума не приложу. – Вздохнув, признался: – Не скрою – терзаем белой профессиональной завистью.

Подшибякин коротко взглянул на меня. Он-то знал, что одной дедукцией в данном случае дело не обошлось. А вот Соколову узнать об этом лишь предстояло.

– На самом деле всё проще, чем может показаться, Герман Валерьянович, – сказал я. – Если говорить о крупной диверсии, то ясно, что для неё требуется взрывчатка в большом количестве. В Царицыне её нет, и взяться ей неоткуда. А везти сюда взрывчатку пудами, скажем, из столицы ни один курьер не сможет. Что остаётся?.. Тут я вспомнил, что покойный Данилов приглядывался к аптеке Краузе. Туда же ездил Бабушкин. И я вдруг подумал, что аптекарь по определению – всегда и химик. Что, если немцы додумались производить взрывчатку, так сказать, не отходя от места? Довольно остроумное решение, надо признать.

Соколов кивнул и бесшумно поаплодировал.

– Краузе постепенно, чтобы не бросалось в глаза, покупал или выписывал в разных местах необходимые ингредиенты, – продолжал я. – В своём подвале делал из них взрывчатку и усиливал её специальной химической добавкой, изобретённой в одной из берлинских лабораторий. Вот эту добавку доставляли уже курьеры – она была сравнительно нетяжела и малообъёмна. Сначала этим занимался Майер, а после его смерти подключили Бабушкина. Вспомните его поездку в Сарепту с большим чёрным саквояжем…

– Действительно, – согласился Соколов. – Догадка насчёт Краузе выше всяких похвал! Но ведь взрывчатку надо ещё доставить из Сарепты в Царицын. И не просто в Царицын, а в Нобелевский городок. Не так-то просто…

Я усмехнулся.

– Вы не поверите, тут мне помог Воронин.

– Воронин? Сам?

– Собственной персоной. Когда мы с Алексеем в первый раз приехали в Нобелевский городок, управляющий Поярков повёл нас обедать. Воронин тогда хвастал своим чудо-чудным хлебом – мол, печём его из муки особого помола, купленной в Сарепте на мукомольном предприятии Вебера. Я вспомнил об этом и сообразил, что лучшего способа скрытно доставить взрывчатку на объект не придумать. Надо лишь расфасовать её в компактные пакеты и уложить в мешки, присыпав для вида сверху слоем муки.

– Блестяще! – сказал Соколов тихо.

– Очередной фургон с мукой для Нобелевского городка на десять минут останавливался у аптеки, работники Краузе (они же соучастники) выносили с чёрного входа из подвала мешки со взрывчаткой, загружали, и посылка ехала прямым ходом к Воронину. Ну а на месте его агенты постепенно, малыми порциями, из недели в неделю минировали критически важные объекты предприятия. Оставалось в назначенный час подпалить двухминутные бикфордовы шнуры и скрыться в безопасном направлении.

Соколов развёл руками, показывая, что нет слов.

– К счастью, Краузе и Вернер оказались трусоваты и выжать из них нужные сведения труда не составило, – дополнил я. – Признались во всём с ходу. Что взять с коммерсантов? Вернер, например, во искупление вины (хотя бы частичное) сам предложил заменить своего кучера нашим человеком. Так что на козлы фургона со взрывчаткой сел один из городовых Семёнкина – переодетый, естественно. Ну, и привёз груз в городок. А вот Воронин, к сожалению…

– Что Воронин?

– Вот он оказался крепким орешком. Собственно, если бы не это обстоятельство и цейтнот, в котором пришлось действовать, я бы его в обмен на сведения не отпустил.

Соколов повернулся к полицмейстеру.

– Что скажешь, Николай Трифонович? Какая голова? А хватка? Нет, есть, есть чему поучиться у столичных работников! – Он потёр ладони. – Предлагаю нынче же вечером устроить в честь Виктора Петровича небольшой банкет… да хоть в «Столичных номерах»! Кухня там славная, да. Первый тост за мной! Успех огромный, есть за что пить!

– Банкет – это можно, – сказал Подшибякин хладнокровно, глядя на меня.

Я вздохнул.

– Спасибо, конечно, Герман Валерьянович, только успех полным считать не могу. Во многом приходилось действовать, опираясь лишь на умозрительные догадки. Многое по-прежнему в тумане. Меня вот мучает… Можно ли считать, что местную агентурную сеть мы вырвали с корнем? Или кто-то остался, затаился, готов продолжать подрывную работу? – Я помолчал задумчиво. – Расспросить бы об этом резидента… И не только об этом.

Посерьёзнев, Соколов кивнул.

– Конечно, вы правы, Виктор Петрович. Родька мог бы рассказать всё, да ведь не расскажет уже. И вас в том винить нельзя. Судя по вашему рассказу, при задержании вы его застрелили потому, что ситуация иного выбора не оставляла. Или он вас, или вы его… Так что не надо себя казнить.

Я посмотрел на Подшибякина. Поднялся.

– Да почему же застрелил? – сказал я спокойно. – Не за что мне себя казнить. Жив-здоров резидент. Здесь он, в этом кабинете.

Повисла оглушительная тишина. Алексей подобрался. Подшибякин встал и, подойдя к окну, присел на подоконник рядом с любимой геранью. Соколов нахмурился.

– Не понял вас, – сказал он настороженно. – Что значит «жив-здоров», да ещё «в этом кабинете»?

– Это значит ровно то, что вы услышали, господин Соколов.

– Милостивый государь! В этом кабинете находятся Николай Трифонович, Алексей Митрофанович и ваш покорный слуга. Кого же из нас троих вы считаете резидентом?

– Вас, господин Соколов, вас, – сказал я сурово. – И на то у меня есть все основания.

Соколов засмеялся – с оттенком неуверенности.

– Какие там основания! – воскликнул он, косясь на Алексея с Подшибякиным. – Как вам вообще такое могло прийти в голову? Это после общей-то работы, когда вместе, плечом к плечу… Не знаю, что вы себе нафантазировали и почему, но на этот раз ваша хвалёная дедукция подвела, господин Рязанцев, да-с!

– Моя дедукция тут ни при чём. Кстати, в ситуации с Краузе, Вебером и Ворониным тоже. Я о многом догадывался, это правда, но главное – у меня были точные сведения. Николай Трифонович!

Привстав с подоконника, Подшибякин дотянулся до стола и нажал кнопку звонка. Через несколько секунд из приёмной в кабинет вошёл сгорбленный хмурый человек в сопровождении двух городовых. Это был Родька, он же Людвиг Нойман.

При виде его лицо Соколова задрожало. Пошатнувшись, он сделал шаг назад и прижался спиной к стене.

– Не ожидали, – сказал я с пониманием, зорко следя за бледным Соколовым. – Обрадовались, что Родька, он ж Нойман, убит, концы в воду. А он жив-здоров и дал показания. Дедукция, знаете ли, хороша, когда она подкреплена фактами. Алексей, обыщите его.

Но Алексей не успел и шагу ступить.

Соколов сделал резкое движение правой рукой. Из рукава форменного мундира, как чёртик из табакерки, выскочил и лёг в ладонь маленький плоский пистолет. Следом ударил выстрел. На лбу Ноймана появилась кровавая точка. Колени его подломились, и тело медленно, словно нехотя, упало на руки городовых.

– Всем стоять! – бешено крикнул Соколов, переводя ствол с одного на другого. – Патронов хватит на всех! Не промахнусь!

Да уж, судя по выстрелу, упокоившему Ноймана, стрелок он был хороший. Взглядом я остановил Алексея, уже изготовившегося для броска. В один прыжок не дотянется, а второго просто не будет.

– Не сходите с ума, Соколов, – сказал я, стараясь говорить медленно и размеренно. – Даже если вы нас всех тут перестреляете, отсюда вам не уйти. Сдавайтесь! И если будете сотрудничать со следствием, трибунал это учтёт…

– Заткнись! – зарычал дознаватель. – Перестреляю всех, а там будет видно. Может, я с ума сошёл… А начну с тебя, Рязанцев! Откуда ты только на мою голову взялся, сволочь! Я тут годами сеть налаживал, а ты за считаные недели всё развалил, всё сорвал!.. – Он метнул лютый взгляд в Подшибякина. – Вторым будешь ты, боров проклятый! Всё с тебя началось! Да если б тогда меня назначили… А на закуску щенка уложу! Пошли вон! – рявкнул застывшим городовым. – Не путайтесь под ногами, а то…

Не договорил.

Горшочек с геранью, метко брошенный Подшибякиным, угодил точно в голову. Ошеломлённый дознаватель уронил руки. При этом машинально спустил курок, и пистолет, выпустив пулю в пол, выпал из ослабевшей ладони. С невнятным возгласом Соколов покачнулся. Закатил глаза. Свалился мешком. Волосы, усыпанные землёй из горшочка, обагрились кровью – не иначе, рассекло кожу. Герань, выпав их разбитой посудины прямо на голову, живописно свесила на безжизненное лицо резидента зелёные листочки вперемешку с красными цветками.

Я глубоко выдохнул и, глядя на распростёртое тело, некстати подумал, что теперь-то командировка в Царицын уж точно подошла к концу.

– Врача, живо! – скомандовал Подшибякин городовым.

Сбивая друг друга с ног, те выбежали из кабинета.

Присев на корточки, Алексей обыскал беспамятного Соколова и надел наручники. Проверил пульс, прислушался.

– Дышит, гад, – сообщил удовлетворённо.

– А что ему сделается? – проворчал Подшибякин, доставая папиросу. Пальцы его слегка вздрагивали. – Гады – они живучие. От силы контузия средней тяжести. – Прикурив, он жадно затянулся. – Нет, ну это как? Что ж за человек такой? Как я не заметил?.. Сколько лет уже прошло, а он всё помнит! Молчал, злобу копил…

Я крепко сжал руку чудесного полицмейстера.

– Нет слов, Николай Трифонович! У вас большой талант к метанию предметов. Вы нас всех просто спасли!

– Чем могу… – Кряхтя, он наклонился и поднял бедное растение. – Герань-то я пересажу, а горшочек жалко. Он у меня от супруги Анастасии Андревны остался. – Достав платок, Подшибякин неловко вытер глаза. – Всю жизнь покойница меня жалела да берегла. И теперь, выходит, с того света спасла. Косвенно, само собой, а всё ж таки…

Спустя пять дней я сидел в кабинете у Монкевица и докладывал обстоятельства царицынского расследования.

Нерадостной выдалась та встреча. Хотя вроде бы грустить мне было не о чем. Главное – в ситуации с Ворониным мои действия были сочтены правомерными. Не передать, какой камень с души свалился, когда Монкевиц сообщил об этом. Кроме того, за успешное расследование убийства майора Данилова, раскрытие немецкой шпионской сети и спасение Нобелевского городка мы с Алексеем были представлены к наградам и очередным званиям.

Казалось бы, всё хорошо. Но – нерадостно. Чему радоваться, если в день разоблачения Соколова Германия объявила России войну? По улицам Санкт-Петербурга под бравурные звуки оркестров замаршировали полки, провожаемые восторженными криками публики. Газеты трубили, что Антанта за несколько недель разделает Германию и Австро-Венгрию под орех. Императрица Александра Фёдоровна взяла под личный патронаж лазареты для раненых и увечных воинов. В церквях служили торжественные молебны за победу русского оружия.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

После этих строк я своё отношение к Николаю Гумилёву изменил к худшему. Как мог прекрасный поэт (профессиональный военный, кстати) написать такую пафосную чушь?..

Лично я дело войны величавым и уж тем более светлым не считал. Считал я его страшным, тяжким, горестным. Любой солдатский подвиг оплачен кровью, и век бы такому подвигу не бывать. Отец-офицер, прошедший Русско-турецкую, на этот счёт рассказывал многое. А теперь… Император Николай пренебрёг заветом великого родителя Александра Третьего, сказавшего, что все Балканы не стоят жизни одного русского солдата. Вечно Россия за кого-то воюет и вечно кровью умывается. Та же Русско-турецкая, начатая ради освобождения братьев-болгар, стоила России невозместимых жертв и разорительных расходов. А братья-болгары в лице своих правителей отплатили чёрной неблагодарностью!

Впрочем, это уже политика. А наш разговор с генералом касался исключительно царицынских событий.

– По вашим сообщениям и рапорту общее представление о ситуации у меня сложилось, Виктор Петрович, – произнёс Монкевиц, помешивая ложечкой чай. – Однако хотелось бы уточнить разные детали, в том числе второстепенные. В нашем деле, как известно, мелочей нет. Согласны?

– Безусловно, Николай Августович.

Проблема с этими рапортами! Пыхтишь, сочиняешь, а в итоге получается голая схема: выяснил, принял меры, задержал, установил, были получены признательные показания… Внешняя сторона дела. Так сказать, обложка. А вот размышления, догадки, психологические наблюдения – то есть закулисье любого расследования – в казённые строки документа не укладываются. Жаль, конечно. В них не только самые интересное, но и порой самое важное. Поэтому внимание генерала к скрытой стороне событий было вполне объяснимо.

– Начнём с фигуры Соколова, – сказал Монкевиц. – Она в высшей степени любопытна. Каким образом почтенный юрист, следователь, уважаемый в городе человек оказался резидентом немецкой разведки?

– Я бы сказал – превратился, трансформировался… Началось с того, что два года назад вместо Соколова начальником городского управления полиции назначили его коллегу Подшибякина. Для следователя это был жестокий удар. Подшибякина он считал недалёким служакой, назначение счёл вопиющей несправедливостью, однако до поры до времени спрятал гнев и возмущение глубоко в душе. Там же лелеял злобу и желание отомстить.

– Кому, Подшибякину?

– Ему в последнюю очередь. Ненависть Соколова была обращена главным образом против высших инстанций. Одни Подшибякина выдвинули, другие назначение согласовали. Отсюда рукой подать до ненависти к России вообще, где не умеют ценить талантливых людей и где они вынуждены прозябать. В итоге умный человек, опытный юрист и проницательный следователь Соколов оказался у разбитого корыта. Так он считал. Как многие выходцы из небогатых семей, он был весьма честолюбив и мечтал возвыситься. И если не вышло на профессиональном поприще, то, может быть, получится на другом?

– Интересно, – оценил Монкевиц. Глотнул чай. Прищурился. – Но от неудачной карьеры до шпионажа пока далеко.

– Вот тут свою лепту, сам того не зная, внёс Подшибякин.

– Каким же образом?

– Он прекрасно относился к Соколову, ценил и по возможности поощрял, – пояснил я. – Поэтому, когда из министерства пришёл вызов на двухмесячные курсы усовершенствования, Подшибякин отправил в столицу именно Соколова. Думал: старый товарищ и коллега кроме учёбы отдохнёт, развеется. И Соколов развеялся… в высшей степени своеобразно.

– А именно?

– Два месяца в столице – срок немалый. Было время трезво обдумать жизнь и служебную ситуацию. Семьи нет, на службе тоска, перспектив ноль… Оставалось тянуть лямку, потом выйти на скудную пенсию, а там и до погоста недолго. Осознав это, Соколов ужаснулся. Возникло и с каждым днём росло желание круто изменить жизнь и вместе с тем утолить ненависть, точившую изнутри. Это самое желание привело в германское посольство…

– Стоп! – сказал Монкевиц, энергично поднимая руку. – Уже теплее. Но почему в германское, а не в английское или, допустим, во французское?

Я достал портсигар и с разрешения генерала закурил.

– Тут как раз всё просто, Николай Августович. Мать Соколова происходила из поволжских немцев. Само по себе это ни о чём не говорит, – поспешил я добавить, памятуя, что Монкевиц и сам выходец из немцев, только курляндских. – Однако язык и почтение к родине предков Соколов усвоил с детства. И теперь выбор для него был очевиден. К тому же, как человек умный и образованный, он прекрасно понимал, что в предстоящей общеевропейской войне, а всё шло именно к ней, главным противником России почти наверняка будет именно Германия. Так или иначе, в посольстве он добился встречи с военно-морским атташе и выразил желание работать на немецкую разведку.

Монкевиц откинулся в кресле и одарил меня испытывающим взглядом.

– Слушаю вас и словно роман читаю, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Признайтесь, многое вы… не хочу сказать выдумали… домыслили, что ли?

– Скорее реконструировал, – возразил я. – Читал я, что французский учёный Кювье по одной косточке восстановил скелет целого динозавра. Я опираюсь на известные факты, Николай Августович. Что-то рассказал Подшибякин, многое сообщил покойный Нойман. Есть показания Воронина. А что-то подсказывает логика.

– Продолжайте.

– Несколько недель, пока Соколов был на столичной учёбе, в германском посольстве его изучали, работали с ним. Заключение оказалось положительным. Мотив обращения Соколова сочли убедительным. Думаю, в полной мере оценили болезненное самолюбие, глубину обиды и ненависть к России, где в своём деле он оказался на десятых ролях. Отметили несомненный ум, решительность, наконец, многолетнюю работу в полиции. А это, как ни крути – служба специальная, силовая. Можно сказать, сама по себе хорошее прикрытие. Словом, в Царицын после курсов Соколов вернулся уже в статусе немецкого агента.

– Очень хорошо. Чем же он занялся в этом статусе?

– На первых порах задания наверняка были относительно несложными. Например, дать оценку промышленно-экономическим возможностям и ресурсам Царицынского уезда, а также Саратовской губернии в целом. Параллельно поручили присматриваться к окружающим с точки зрения возможности вербовки и создания сети агентов. Потом, конечно, задания усложнились – с учётом приближающейся войны. И вот наконец поступила команда: разработать план крупной диверсии, способной дезорганизовать действия русской армии в случае начала военных действий.

– Это в уездном-то Царицыне? – усомнился Монкевиц.

– Уездный Царицын, Николай Августович, давно уже называют «русским Чикаго». Это крупнейший торгово-транспортный узел, это быстро растущая масштабная промышленность. Было о чём подумать. И Соколов придумал!

– Вы имеете в виду взрыв Нобелевского городка?

– Точно так. Были и другие интересные объекты. Например, завод ДЮМО, снабжающий сталью оборонные предприятия России. Если помните, его-то я и счёл целью намеченной диверсии. Но коренной житель Царицына Соколов, в отличие от меня, местную ситуацию представлял неизмеримо лучше. Поэтому его выбор пал на городок, – по сути, крупнейшее нефтяное предприятие. Замысел Соколова одобрили, и он приступил к разработке плана.

– Довольно изобретательного, надо признать…

– Воистину. Соколов человек умный, опытный, с хорошо развитым воображением. Он придумал отличную схему с Краузе, с Вебером, с Ворониным…

Монкевиц поднялся и зашагал по кабинету. Я тоже встал – засиделись за разговором, надо было размять ноги.

– Ну, с Краузе и Вебером всё более-менее понятно, – произнёс генерал, открывая окно (накурили мы изрядно). – Они-то коренные жители Сарепты, их просто требовалось завербовать и вставить в схему. Деньги, шантаж, испуг – инструменты для шантажа стандартные. Но Воронин-то? Насколько я понял из вашего рапорта, это фигура неординарная. Расскажите поподробнее.

– С виду не скажешь, но Воронин – профессиональный революционер, эсер-боевик. За покушение на курского губернатора был арестован и осуждён, отправлен на каторгу. К месту отбытия наказания, однако, не прибыл – однопартийцы помогли совершить побег с этапа. Несколько месяцев мотался по России, заметая следы. Наконец осел в Царицыне.

– Почему именно там?

– Здесь был надёжный человек – один из влиятельных жителей города, гласный городской думы, сторонник эсеров. Естественно, встал вопрос о легализации, о трудоустройстве. Покровитель Воронина, хорошо знавший управляющего Нобелевского городка Пояркова, замолвил словечко, и тот согласился принять Воронина. Была вакансия на место начальника столовой, требовался толковый расторопный работник. Ну, с головой и энергией у Воронина всё было в порядке. Словом, прижился и в короткое время заработал авторитет. Это, Николай Августович, предыстория.

– А сама история, как я понимаю, уже связана с Соколовым?

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Воронин, как беглый эсер, был объявлен в общероссийский розыск. Соответствующую ориентировку получило и Царицынское управление полиции. Как-то Соколов был в Нобелевском городке по поводу случившейся там кражи и, обедая в столовой, увидел Воронина. Вспомнил ориентировку, фотографию и приметы эсера. Потихоньку наведя справки, выяснил, что Воронин прибыл в Царицын относительно недавно и устроился в городок по протекции лица, подозреваемого в связях с эсерами. В общем, всё совпадало. И Соколов понял, что Воронин – это подарок судьбы, недостающее звено в его плане уничтожения предприятия.

– Вербовку, естественно, осуществил лично?

– Разумеется. Шантажировал возможным разоблачением. Однако я не уверен, что в этом случае говорить о вербовке уместно. Угроза разоблачения, конечно, мотив серьёзный. Но Воронин – революционер, враг самодержавия. Полагаю, что работать с Соколовым он согласился прежде всего по идейным соображениям, желая нанести ущерб России в предстоящей войне. Небось, ещё и порадовался, мерзавец! – Я хмыкнул. – Деньги, впрочем, тоже брал.

Монкевиц хмыкнул в свою очередь:

– Кто бы сомневался!..

– Ну а дальше Воронин постепенно организовал внутреннюю сеть агентов из работников предприятия. Случалось, что намеченный человек соучаствовать отказывался. Тогда его по соображениям безопасности просто убирали. Делал это и сам Воронин, как опытный боевик, и Соколов через своих людей. Поярков в разговоре вспомнил, что за последние месяцы работников десять – двенадцать либо неожиданно погибли, либо пропали бесследно.

Разговор наш прервала вдруг трель телефонного звонка. Голос подал аппарат белого цвета. Насколько я знал, это был телефон прямой связи с военным министром. Подобравшись и построжев лицом, Монкевиц снял трубку.

– Слушаю, Владимир Александрович!.. Да, с проектом приказа ознакомлен. Возражения?.. Они есть. Готов доложить и обосновать в любое время… Прямо сейчас? Слушаюсь. Буду у вас через четверть часа.

Положив трубку, он с досадой развёл руками.

– Неудачно, Виктор Петрович, надо нам прерваться. Министр ждать не будет. Знаете что? Ступайте пока пообедать, а через час приходите в приёмную. Надеюсь к тому времени освободиться. Закончим разговор, у меня ещё есть вопросы…

Обедать не хотелось. Вопреки совету Монкевица я вместо буфета поднялся этажом выше в свой кабинет, который оставил на полтора месяца, проведённые в Царицыне. Я делил его с майором Ревякиным, но Фёдора не было – второго дня отбыл в распоряжение штаба Северо-Западного фронта. Судя по некоторым словам Монкевица, со дня на день могли направить на фронт и меня – разворачивать контрразведывательную работу по месту назначения.

Мыслями я всё ещё был в прерванном разговоре. Сев за стол, достал из папки и разложил листы бумаги, на которых, готовя рапорт, делал заметки. В сущности, главное Монкевицу я уже рассказал, но некоторые интересные и немаловажные детали пояснить не успел.

Вот, например, схема шпионской сети Соколова. Для подготовки диверсии германское начальство укрепило царицынскую резидентуру кадровыми разведчиками, уже работавшими в России. Сначала в Царицын прибыли Капустина с Тюкиной. Красавица-внучка и опекающая её почтенная строгая бабушка – под таким невинным прикрытием они появлялись в разных губерниях, где этого требовали интересы немецкой разведки. При этом бабушка была опытной шифровальщицей, а внучка, используя роскошное тело, успешно вербовала нужных людей. Бедняга Бабушкин, к которому я несмотря ни на что относился с сожалением, был лишь одним из многих, не устоявших перед фарфоровыми чарами.

Появился в Царицыне и Нойман, ставший фактически заместителем Соколова. Отличный конспиратор и боевик, он ещё несколько месяцев назад прибился в Воронеже к старцу-вещуну Макарию в качестве слуги и доверенного лица под именем Родьки. Прикрытие было практически идеальное. Теперь, когда возникла необходимость, Родька убедил старца направиться из Воронежа в Царицын: мол, южный климат и богатый выбор фруктов-овощей будут полезны для больного желудка Макария. А желающие получить высшие откровения найдутся с избытком и в волжском городе.

Ещё одного агента-профессионала по фамилии Грау в Царицын внедрили под видом официанта в ресторане «Столичных номеров». Таким образом, в распоряжение Соколова поступили четыре профессиональных разведчика. И если Воронина нашёл и завербовал он сам, то Краузе и Вебера привлёк Нойман, а Бабушкина и Маркина – Капустина. На Маркина указал Соколов, хорошо помнивший экс-дознавателя, ценивший его ум и цепкость, знавший слабое место – жадность.

Работу резидентуры подкреплял Майер. Вместе со своими швейными машинами он доставлял в Царицын и в Сарепту деньги, оружие и – главное – химический компонент «К», удваивавший мощь взрывчатки, которую в подвале своего дома готовил аптекарь Краузе.

Всё шло своим чередом. Сеть работала системно и аккуратно. Нобелевский городок неуклонно фаршировался взрывчаткой. Страхуясь, немецкая разведка для отвода глаз направила в Санкт-Петербург российскому резиденту специальное сообщение. В нём требовалось, чтобы резидент обратил особое внимание на возведение артиллерийского завода в Царицыне – вплоть до подготовки диверсии и срыва строительства. Штука в том, что сообщение было отправлено по каналу, который, по сведениям немцев, заведомо контролировался русской контрразведкой!..

Между тем дело семимильными шагами шло к общеевропейскому армагеддону. Задача, поставленная Соколову, была однозначной: осуществить взрыв нефтяного городка в день, когда Германия объявит России войну. И всё в целом было готово. Но тут появился контрразведчик Данилов…

То есть Данилов работал в Царицыне и до этого. Но чем он занимался? Контролировал строительство артиллерийского завода, который, как следовало из перехваченного сообщения, привлёк особое внимание немецкой разведки. Вот и контролировал бы себе на здоровье. Но Данилов неожиданно зачастил в Сарепту, где откровенно присматривался к аптеке Краузе. Случайностью это быть не могло. Оставалось предположить худшее: контрразведчик получил некие сведения о секретной работе аптекаря и, следовательно, о готовящемся взрыве в целом. Предположение частично подтвердил Бабушкин, которому Данилов как-то обронил, что в Царицыне бояться надо вовсе не диверсии на строительстве завода.

Как такое могло получиться? Соколов не сомневался – произошло предательство. Кто-то из своих выдал Данилову план ликвидации Нобелевского городка и, может быть, сеть в целом. В силу разных обстоятельств подозрение пало на Майера. Оно превратилось в уверенность, когда из Берлина в ответ на сообщение Соколова дали знать – семья Майера неожиданно отплыла (фактически сбежала) в Америку, а сам он настойчиво стал отпрашиваться в отпуск по состоянию здоровья. И судьба коммивояжёра была решена.

Но сначала необходимо было избавиться от Данилова. Соколов понимал, что убийство контрразведчика неминуемо вызовет специальное расследование. Однако выбора не было – настырный майор мог копнуть слишком глубоко. А чтобы максимально подстраховаться, был составлен тщательно разработанный план, списывающий смерть Данилова на романтические обстоятельства. Заодно ликвидировали и даниловского осведомителя-конфидента Парфёна Сорокина. Запаниковал Бабушкин – углядел за собой наблюдение побирушки и решил, что слежку тому поручил Данилов, заподозривший поручика в двойной игре. Что ж, в плане ликвидации нашлось место и для Парфёна.

А потом уж задумали и мою ликвидацию – точно так же для перестраховки. С Майером-то успел я пообщаться, да и к Сарепте начал проявлять интерес в присутствии Соколова…

В дверь постучали, и в кабинет энергичной походкой вошёл капитан Балашов, с которым мы приятельствовали.

– Привет, Витя! – сказал он с порога. – С возвращением!

– Привет, Петя! – сказал я, пожимая протянутую руку.

Балашов оглядел меня критически.

– А так и не скажешь, что с юга приехал. Вон, похудел, осунулся… Что, трудно пришлось?

– Не без этого.

– Говорят, ты в Царицыне целое немецкое подполье прихлопнул?

– Было дело… Вы тут как? Что нового?

Балашов рассказал, что Монкевиц составляет список офицеров управления, которые в ближайшее время уедут на фронт. И якобы начальники фронтовых штабов выстроились к генералу в очередь, прося направить человека поопытнее и потолковее. «Ценят нашего брата!» – констатировал Петя удовлетворённо. А как не ценить? Контрразведчик из пулемёта не стреляет и в штыковую атаку впереди солдат не бежит. Не его это задача. Но бороться с вражеской агентурой предстоит именно ему. Известно же, что один хороший шпион может причинить ущерб, которым не всякий вражеский полк похвастается.

Проводив Петю, я вернулся к своим мыслям.

При задержании Маркина я обвинил в сочинении плана по компрометации Данилова именно его. Мол, изощрённо придумано, чувствуется детективный опыт и развитое воображение профессионального следователя. Тогда по какой-то ассоциации неожиданно мелькнула шальная мысль, что с таким же успехом план мог сочинить и другой следователь – Соколов… Хмыкнул я про себя и забыл. А потом вспомнил. Это когда Капустину сразу после задержания взорвал невесть откуда вынырнувший бомбист – как потом выяснилось, Нойман.

Каким образом он там очутился столь своевременно? Если отбросить маловероятную версию случайного совпадения, то оставалось предположить одно: нападение было подготовлено. И организовал его тот, кто знал о предстоящем задержании. То есть один из четверых. Себя и Алексея я исключил, Подшибякина без колебаний тоже. Оставался Соколов. Он, между прочим, на задержание не поехал – подвернул ногу. Так, по крайней мере, он сказал. И значит, в принципе у него было время, чтобы всё организовать. А ликвидация отработавших своё агентов в практике специальных служб – дело и вовсе обычное.

После этого я начал Соколова подозревать всерьёз – тем более, что вспомнилось и ещё кое-что. Рассказывая о следователе, Подшибякин упомянул: через какое-то время после стажировки в Санкт-Петербурге (и по её итогам) ему предложили службу в министерстве, да Соколов не поехал. Ещё и отшутился – лучше, дескать, быть первым в галльской деревушке, чем вторым в Риме… Чтобы отказаться от служебного перехода в столицу, требовалось веское личное основание. Я предположил, что таким основанием могла стать начатая работа с немецкой разведкой и, главное, некий проект, требовавший присутствия Соколова в Царицыне. Сведения, вскоре полученные от Ноймана, мою догадку подтвердили.

Что касается Ноймана, то с ним был разыгран маленький спектакль, согласованный с Подшибякиным. На три дня полицмейстер спрятал немца в подвале собственного дома, где его стерегли двое наиболее доверенных городовых. Соколову сказали, что при задержании лже-Родька был убит. Клянусь, на флегматичном лице следователя мелькнула тень облегчения. Тем более катастрофически неожиданным для него оказалось появление Ноймана в кабинете полицмейстера. Схватившись за пистолет, Соколов выдал себя с головой – увы, ценой жизни разоблачённого агента…

Да, Нойман, Грау, Капустина, Бабушкин уже ничего не расскажут. Но в руках следователей военной прокуратуры были Соколов, Маркин, Тюкина, Краузе, Вебер и работники Нобелевского городка – агенты Воронина. Не так уж плохо мы поработали в Царицыне. И я не сомневался, что на допросах под угрозой высшей меры заговорит каждый. Вполне вероятно, что всплывут интересные детали и обстоятельства, которые мне по разным причинам раскрыть не удалось.

– В общем, расследование закончено, цветы и поздравления принимаются, – пробормотал я рассеянно, глядя в окно, за которым моросил мелкий дождь. После шести недель в провинциальном Царицыне с его жарким солнцем и по-южному пышной зеленью надо было снова привыкать к прохладе, серому небу и суете большого города. Нельзя так надолго отрываться от родных пенатов… А впрочем, мы люди служивые. И я был уверен, что в ближайшее время придётся оставить Санкт-Петербург не на недели – на месяцы. И жить предстоит уж точно не в «Столичных номерах».

Позвонили из приёмной. Монкевиц от министра вернулся и ждал меня.

Ещё примерно час я отвечал на вопросы генерала, слушавшего с большим интересом и вниманием. Затем, уже в завершение, он меня удивил.

– Для вас есть новость, Виктор Петрович, – сказал он. – Правление нефтяной компании Нобеля обратилось к министру с письмом. Просят разрешения частным порядком премировать вас за спасение Нобелевского городка. Министр не возражает.

Вот это неожиданность! И не скрою – приятная!..

– Спасибо за хорошую новость, Николай Августович. Велика ли премия? – не удержался я от вопроса, слегка стесняясь.

– Ну, как сказать… Приблизительно ваше трёхлетнее жалованье.

В ушах зазвенело, однако я сказал твёрдо:

– Полуторагодичное, Николай Августович. Естественно, я разделю её с Афониным.

Обычно суховатый в общении генерал широко улыбнулся.

– Не трудитесь, Виктор Петрович. Компания также премирует Алексея и командира сапёрного взвода Аварского полка поручика Зверева. Так что не сегодня-завтра ждите гостя с чеком. Вручать приедет управляющий городка Поярков.

На прощание генерал, как полагается, спросил, есть ли вопросы или пожелания. Они у меня были. Я протянул Монкевицу лист бумаги.

– Что это? – спросил генерал.

– Это, Николай Августович, проект нашего ходатайства в Министерство внутренних дел о поощрении царицынского полицмейстера Подшибякина. Николай Трифонович оказал большую, можно сказать, бесценную помощь в раскрытии немецкой сети и… В общем, без него я не справился бы.

И вновь улыбка тронула узкие губы генерала.

– Давайте сюда, посмотрю. – Положил бумагу в центр стола. – В принципе не возражаю. Судя по вашему отчёту, заслужил сполна.

Пожав протянутую руку, я направился к выходу, однако у дверей был остановлен.

– Виктор Петрович, простите меня, – сказал Монкевиц с лёгким смущением. – За служебным разговором совсем забыл… Как дома дела? У вас же супруга должна со дня на день родить, если не ошибаюсь?

Теперь уже улыбнулся я – от души.

– Три дня назад родила мне дочку. Успел я вернуться!

– Как назвали?

– Ксенией. Обе в порядке, через пару дней заберу из больницы. Так что дома у меня теперь бабье царство.

Монкевиц дружески приобнял за плечи.

– Ну, с Ксенией Викторовной вас! Видите, оно как: война войной, а жизнь продолжается.

Прав был Николай Августович, прав: жизнь продолжалась. Но какой же сложной стала вдруг жизнь…

За день до отъезда из Царицына я получил записку от Юлии Репиной.

На последний день в Царицыне у меня были большие планы. У Алексея тоже – сотоварищ заявил, что хочет наконец выспаться, а потом побродить по городу с фотокамерой. Что касается меня, то первым делом я хотел нанести визит вежливости Остен-Сакену. Потом, конечно, попрощаться с Подшибякиным. И наконец, навестить Репиных. Братья мне были безразличны, да, пожалуй, и неприятны, но Юлия…

И вдруг портье принёс доставленный в гостиницу конверт. Небольшой лист внутри был исписан мелким красивым почерком.

«Милый Виктор Петрович! Слухом земля полнится. Дошло до меня, что свои дела в Царицыне Вы завершили и со дня на день вернётесь в столицу. Надеюсь увидеть Вас до отъезда. Приходите сегодня к нам ужинать в семь часов. Придёте? Ю.Р.»

– Ответ будет? – деликатно спросил портье, дождавшись, пока я перечитаю записку в десятый раз.

– Да, конечно, подождите минуту.

Присев к столу, я набросал короткий ответ, запечатал в конверт, украшенный гостиничной эмблемой, и вместе с целковым вручил портье.

По пути в городскую думу я обдумывал записку. Само по себе приглашение ни о чём не говорило – дань вежливости, и только. Опять же, общаться с Юлией придётся в присутствии братьев. Но всё равно! По крайней мере я её увижу… С этой мыслью я и зашёл в кабинет Остен-Сакена.

Градоначальник встретил меня как родного. Выяснилось, что у него успел побывать Поярков, рассказавший о предотвращённой катастрофе – надеюсь, без оперативных подробностей. Не знаю, что управляющий наговорил о моей роли в событиях, но Остен-Сакен смотрел на меня, словно я спас Царицын от глада, мора и семи казней египетских.

– Всё знаю, Виктор Петрович! – заявил голова, энергично пожимая руку. – Вы молодец, просто молодец! Не сочтите за пафос – герой! Поярков предложил присвоить вам статус почётного гражданина Царицына!

– Да я, собственно, не претендую…

– И правильно. Дело хорошее, но канительное. Требуется куча бумажек, формальностей, согласований… Я думаю, вы Царицын теперь и так не забудете.

– До конца жизни, – заверил я и вновь подумал о Юлии.

Узнав, что я пришёл попрощаться, Остен-Сакен задумчиво подкрутил усы.

– Конечно, – сказал медленно. – Вы человек военный… Начальство небось ждёт не дождётся, когда вернётесь. Куда ж вы теперь – на фронт?

– Это куда направят, Алексей Иосифович. Вполне вероятно, что на фронт.

Покинув думу, отправился я к Подшибякину. Ко мне присоединился Алексей.

Полицмейстера мы застали за составлением какого-то документа. При виде нас Подшибякин с нескрываемым удовольствием отложил ручку и поднялся навстречу.

– Вот, – сказал он, кивая на бумагу, – занимаюсь письменным казённым творчеством. Губернское управление затребовало отчёт по поводу Соколова и вообще… Как с утра сел, так ещё и не поднимался.

– Это уж как водится, – согласился я. – Легче дело раскрыть, чем за него отчитаться.

– Да и чёрт с ним! Садитесь, давайте чаю выпьем.

Алексей загадочно улыбнулся и достал из футляра фотокамеры фляжку французского коньяку, при виде которой Подшибякин оживился.

– Давайте лучше выпьем на посошок, – предложил я. – Мы завтра с Алексеем в полдень уезжаем. Попрощаться пришли.

– Я так и понял, – со вздохом сказал Подшибякин, доставая из шкафа с документами рюмки. Помощник принёс из приёмной тарелку с баранками и нарезанными фруктами.

Алексей ловко разлил янтарную жидкость.

– За вас, Николай Трифонович! – сказал я, поднимая рюмку. – За ваше славное управление! Без вас ни о каком расследовании и речи не было бы.

Потом выпили за нас с Алексеем, без которых ни о каком расследовании речи тоже не было бы. Третий тост родился сам собой – за работу плечом к плечу, позволяющую свернуть горы.

– Тоскливо мне будет без вас, – признался Подшибякин. – Привык и вообще… Считайте, перевернул героическую страницу биографии. Теперь что? Кражи, грабежи, мошенничества, пьяный мордобой – сплошная рутина. Ни тебе шпиона какого, ни тебе диверсии, и на мушке никто не держит…

Усатое, изрезанное морщинами лицо царицынского шерифа было грустным. Да и мне стало невесело. Я тоже привык к этому умному, сильному, надёжному человеку, с которым за короткое время много чего сделали сообща. Очень он мне нравился, а что, по собственному признанию, берёт взятки… Дело непочтенное, само собой. Но взятки в России берут очень, очень многие – можно сказать, исконная традиция, но при этом мало кто реально воюет с преступностью и не боится встать под пули.

О Соколове и о деле вообще мы, не сговариваясь, не упоминали. Слишком много о нём было сказано в последние дни. Я дал Подшибякину свой адрес и велел при всяком приезде в столицу навещать обязательно. Тот в свою очередь приглашал приезжать в Царицын просто так, без казённой надобности. Только солнце, Волга, фруктово-овощная палитра, знаменитый бальзам… «А уж приём я вам организую!» Крепко обнявшись на прощание, мы расстались.

Выйдя из управления, вдвоём вернулись в гостиницу. Собственно, можно было уже собираться. За обедом я сообщил Алексею, что вечером зван отужинать у Репиных.

– Вы там поаккуратнее, – проворчал сотоварищ. – Очень уж публика буйная.

По-моему, он до сих пор жалел, что за беспримерное хамство в полицейском управлении так и не дал Репину-старшему в морду. Я успокоил Алексея, заверив, что сегодня скандалов не ожидается. А что ожидается? Этого я и сам не знал…

В семь часов вечера я позвонил в дверь особняка Репиных. Открыла Юлия. Поцеловав руку, я вручил ей купленный по дороге букет цветов, которым она по-детски обрадовалась.

– Какие красивые! Откуда вы знаете, что я люблю именно розы?

– Почувствовал, – сказал я.

– Ну да, вы же следователь, у вас интуиция…

В обеденном зале ожидал сюрприз. Выяснилось, что ужинать мы будем втроём: мы с Юлией и тётушка Мария Прокофьевна.

– А где же Александр Васильевич и Василий Васильевич? – спросил я удивлённо.

– Братья на несколько дней уехали в Саратов по делам, – объяснила Юлия. – Кстати, в записке я вам их общество и не обещала.

В бирюзовых глазах мелькнули искорки смеха.

Как и во время первого ужина, стол у Репиных от всякого-разного буквально ломился. Тётушка была прелесть. В общем разговоре она почти не участвовала, сосредоточившись на поглощении блюд (особым расположением, как я заметил, пользовался фаршированный поросёнок с хреном). Зато Юлия оживлённо щебетала за двоих. Расспрашивала меня о впечатлениях от Царицына, рассказывала о проекте оперного театра, который собираются подарить городу братья, улыбалась… Однако чувствовался в её оживлении нервный оттенок, возбуждённо блестели глаза, беспокойно двигались тонкие, изящные руки. А мне отчего-то было тревожно. Красота женщины чаровала, завораживала, заставляла забыть обо всём на свете. Бог с ним со всем на свете, только бы сидеть рядом и любоваться, любоваться!..

После петуха в красном вине с белыми грибами, к которому я почти не притронулся, оставив тётушку дремать за столом в ожидании десерта, мы с Юлией встали. Она пригласила меня в курительную комнату.

– А как же вы? Запах табака всё же…

– Не беспокойтесь, Виктор Петрович, я и сама иногда курю под настроение.

Усевшись на диван и пригласив жестом сесть рядом, она действительно закурила тонкую дамскую папиросу, вставленную в длинный мундштук. Неожиданно засмеялась.

– Виктор Петрович, ну, право! От вашего взгляда сгореть можно!

– Ничего не могу поделать, – сказал я сокрушённо. – Я уж и так и этак стараюсь, отвожу в сторону, а он ни в какую. Словно магнитом тянет.

– Да? Ну, тогда смотрите…

Отложила мундштук и откинулась на спинку дивана.

– Хотела расспросить вас, Виктор Петрович, – сказала, глядя в сторону. – Царицын гудит от слухов. Говорят, что немецкие шпионы за малым не взорвали Нобелевский городок. Это правда?

В голове мелькнуло, что кое-кому из служащих Пояркова надо было бы меньше болтать. Ответил не сразу.

– Ну, в общем, да, Юлия Васильевна. Был такой инцидент.

Глубоко вздохнув, она посмотрела мне прямо в глаза.

– А правда ли, что взрывы удалось предотвратить лишь благодаря одному офицеру-контрразведчику, приехавшему в Царицын под видом журналиста? Ну, говорите, говорите!

Пожалуй, болтать меньше надо было бы самому Пояркову…

– Доля правды в этом есть, – сказал я медленно. – Однако офицер-контрразведчик действовал не один, а с товарищами по расследованию.

Отвернувшись, она закрыла лицо ладонями. Пробормотала:

– Господи, но это же наверняка было опасно! И вы могли погибнуть… – Всхлипнула. Порывисто схватила меня за руку. – И сейчас не сидели бы рядом! И не разговаривали со мной! А я…

– Что – вы, Юлия Васильевна?

Она не ответила. Повисло молчание. Её тёплая бархатная рука по-прежнему лежала в моей. Блестящие от слёз глаза смотрели на меня с непонятным выражением.

– Мне очень приятно, что вы беспокоитесь обо мне, Юлия Васильевна, – сказал я наконец. – Но, право же, не сто́ит! В конце концов, беду предотвратили, всё уже позади, а я, как видите, жив-здоров.

– Есть Бог на свете! – произнесла она, крестясь. – Если бы с вами что-то случилось, я бы не успела сказать, что люблю вас! – Вздохнула глубоко и прерывисто. – Да, люблю! И влюбилась, как гимназистка, с первого взгляда, ещё в ресторане, когда вы заступились за братьев!

Ударь меня в этот миг молния, она бы не смогла поразить сильнее, чем её слова. Боже мой! Я, сильный человек, офицер, прошедший огонь и воду, сейчас растерялся, как ребёнок. Да и любой мужчина растерялся бы, окажись на моём месте…

– Я знаю, знаю! – говорила она лихорадочно. – Женщина не должна признаваться мужчине первой! Но что же делать? Вы женаты. И вы завтра уедете из Царицына. И я никогда вас больше не увижу. И я останусь беременна своей любовью до конца жизни. Неужели я не имею права хотя бы высказать её?

– Юлия Васильевна!.. – пробормотал я пересохшим ртом.

– Молчите! Вот… И можете считать меня распущенной… Нет, не можете! Я два раза чуть не вышла замуж, я дважды полувдова! Неужели я не заслуживаю, чтобы мне подарили хотя бы пять минут счастья?

И посмотрела с вызовом. Было в этом вызове что-то дерзкое и вместе с тем умоляющее. Но разве надо было меня умолять?

…Если я когда-нибудь выйду в отставку и стану романистом, то обязательно напишу про этот вечер и эту ночь.

Я напишу, как мы, не помня себя, кинулись друг к другу.

Как спальня Юлии стала свидетельницей наших объятий.

Как прекрасна была Юлия и какое счастье было обладать ею.

Как рано утром она прощально открыла дверь чёрного хода из особняка, но мы всё никак не могли оторваться друг от друга, и я гладил заплаканное лицо, а она между поцелуями твердила, что отмолит мой грех перед женой.

Как я шёл по ещё спящему городу, и радость в душе мешалась с тоской, и за плечами летел милый призрак, провожая меня в гостиницу, а следом на вокзал, а потом домой в Санкт-Петербург…

Сентябрь 1925 года, Париж

Эти двое пассажиров мне сразу не понравились.

Крепкие молодые люди лет двадцати пяти, одетые в короткие пиджачки, широкие брюки и цветастые шёлковые рубашки с пёстрыми галстуками, вели себя по-барски. Ввалившись в машину, они велели отвезти их на бульвар Клиши на Монмартре[22] («Остановишь у “Мулен Руж”[23], понял?») Кабину сразу наполнил густой запах перегара и свежевыпитого абсента[24]. Ну, ясно. Вчера гульнули, а сегодня с утра поправились.

Развалившись на заднем сидении и не обращая на меня внимания, пассажиры сходу затеяли разговор про какого-то Франсуа, который переспал с красоткой Мадлен, а теперь скрывается от ревнивого мужа. И правильно, что скрывается – рогоносец-то из бывших апашей[25], такому зарезать обидчика – раз плюнуть! Да и сами ребята, как я понял по разговору, занимались делами отнюдь не богоугодными.

На улицах Парижа от машин было не продохнуть. Столица! Аккуратно лавируя в густом автомобильном потоке, я вспоминал сегодняшний сон. Этот сон – один и тот же с небольшими вариациями – приходил ко мне часто, и всякий раз я просыпался с больной головой и тяжёлым сердцем. Снились мне Лиза и Ксюша, какими я запомнил их во время последней встречи в январе семнадцатого года.

Тогда я правдами и неправдами выгрыз из начальника штаба пятидневный отпуск и ринулся в Санкт-Петербург, точнее уже в Петроград. Родные мои!.. За долгие месяцы разлуки Ксюша подросла, Лиза осунулась. Жить в голодной, раздираемой революционными волнениями столице было трудно. Лиза перевезла к нам больную мать. Тесть умер за год до этого, а ещё раньше не стало моих родителей. Мама не пережила пришедшее на меня похоронное извещение. Вскоре выяснилось, что «похоронили» меня ошибочно, перепутав с однофамильцем, но маму уже было не вернуть. Вскоре вслед за ней ушёл и отец…

Я аккуратно подрулил к тротуару возле «Мулен Руж». Знаменитое кабаре, украшенное деревянной мельницей с красными крыльями, угнездилось в квартале «красных» же фонарей рядом с площадью Пигаль. Иногда вечером, если становилось уж совсем паскудно, я покидал свою крохотную обшарпанную квартиру, садился пить в одном из местных кафе, потом ближе к ночи снимал женщину и уходил с ней. А наутро становилось ещё паскуднее…

– Приехали, месье, – сказал я. – С вас пять франков.

Пассажиры загоготали. Не успел я сообразить, что такого смешного сказал, как они вышли из моего «рено» (при этом один похлопал меня по плечу) и неторопливо двинулись по тротуару. Ну, ясно…

Я вышел следом.

– Месье! – окликнул я. – Вы, может быть, не расслышали? С вас пять франков.

Молодчики остановились.

– Да пошёл ты! – сказал один, а второй добавил:

– Не нарывайся, папаша. Машина цела, тебя пальцем не тронули. Чего ещё надо?

При мысли, что есть на ком сорвать плохое настроение, я обрадовался по-чёрному. Обогнав парней, стал у них на дороге.

– Папаша таких шуток не любит, – процедил я сквозь зубы. – Платите, сыночки, а то выпорю!

Тот, кто повыше, молча ударил меня кулаком в лицо. Вот и славно. Уклонившись от удара, я ткнул его в горло плотно сжатыми пальцами правой ладони. Мало того, что больно, так ещё вдруг стало нечем дышать. Парень захрипел, хватаясь руками за горло. Чтобы не терять времени, я добавил коленом в пах и повернулся ко второму.

Этот был посерьёзнее. С боевым визгом он вырвал из кармана выкидной нож и двинулся на меня, слегка согнув ноги и перебрасывая клинок из руки в руку. Я только улыбнулся. Ну что ж, пороть так пороть… Не дожидаясь выпада, я врезал носком ботинка по неприятельской голени. Приём простой, но лютый. И безотказный, поскольку от удара по надкостнице боль дикая, парализующая. Парень выронил нож и захлебнулся криком. Почти жалеючи, я свалил его на тротуар, слегка рубанув ребром ладони по шее.

Теперь можно было рассчитаться. Первый пострадавший стоял на коленях и мучительно приходил в себя. Взяв за грудки, я рывком поднял его. Заглянул в глаза, полные боли. Сунул руку во внутренний карман короткого пиджачка и достал приличных размеров бумажник. Там и денег было немало, однако я взял одну лишь бумажку в десять франков. Показал парню.

– Вот, видишь? Пять франков за проезд. Ещё пять – за беспокойство. А теперь пошли вон!

Отшвырнул. За сценой с интересом наблюдали уже зевак пятнадцать. Парижанина хлебом не корми, дай только поглазеть на что-нибудь интересное. Человек не первой молодости, в потрёпанной куртке и стоптанных ботинках (я, значит), отделавший двух щеголеватых крепких парней и даже не запыхавшийся – да, наверно, это было интересно.

Не дожидаясь появления полиции, я поспешно сел в машину и рванул с места в карьер. Крутя баранку, чувствовал, что настроение повысилось – стычка помогла развеяться. По пути заехал в маленькое бистро, где проглотил тарелку лукового супа, бифштекс и кружку пива. Никаких гастрономических изысков, зато быстро, недорого и, в общем, съедобно.

Вернувшись на свою обычную стоянку на площади Согласия, я стал в очередь за другими такси. Впрочем, машин впереди было немного, а водители главным образом – наши, русские, из офицеров, как я. Одного из них, бывшего майора-артиллериста Игоря Нестеренко, я знал неплохо. Вместе воевали в Крыму, хотя и в разных частях, вместе с бароном Врангелем в ноябре двадцать второго года уплыли в Константинополь, познакомились на теплоходе и стали держаться друг друга, оттуда перебрались в Болгарию, а затем во Францию – оплакивать проигранную гражданскую войну и подыхать с голоду.

Несколько месяцев я перебивался случайными заработками. Приходилось, например, баржи с песком разгружать. Или дороги мостить. Или месяца три трудился вышибалой в русском ресторане «Москва златоглавая» на улице Лефевр. Вот где пригодились приёмы японского боя! Ушёл, хотя платили неплохо и кормили бесплатно – мерзко было. Следующим шагом, видимо, стала бы работа охранником сутенёра или участие в какой-то банде…

Вот тут Нестеренко и выручил. Устроился он в таксомоторном гараже и потянул меня за собой. Русских офицеров, сменивших военный мундир на кожаную куртку таксиста, в Париже было много. И я, в общем, был доволен – всё не пьянчуг на улицу из вечера в вечер выкидывать. Опять же, водить ещё с фронта любил и делал это неплохо. Сдав экзамен на знание города, я сел за руль.

Жалованья тут не платили. Напротив, это я платил хозяину гаража шестьдесят франков в день и сам покупал горючее. Хозяин за свой счет ремонтировал автомобиль и оплачивал страховку. Зато я был волен выбирать рабочие часы. Вместе с чаевыми выходило не так уж плохо, особенно по ночам, когда действовал двойной тариф. На скромную жизнь хватало, и я даже начал копить понемногу на чёрный день…

Жуя на ходу бутерброд с колбасой, подошёл Нестеренко и поинтересовался, как дела. Я ему рассказал о стычке с двумя балбесами.

– Мало ты с них слупил, – решительно сказал Игорь. – За такие фокусы надо было взять полста, не меньше.

Я только усмехнулся. Воспитание и офицерская честь – изрядно потрёпанная, но всё ещё живая – не позволяли брать лишку.

Понемногу очередь рассосалась. Игорь тоже уехал. Я стал первым и начал ждать пассажира. Он не заставил себя ждать – невысокий плотный человек в тёмно-коричневом костюме-тройке с невыразительным гладко выбритым лицом.

– Помогите мне, – сказал он скрипучим голосом.

Я принял у него объёмистый тяжёлый саквояж и поставил в багажник.

Пассажир назвал адрес – набережная в районе острова Гранд-Жатт, одного из четырёх островов на Сене. Это почти Ля Дефанс, окраина Парижа. Поездка была длинная, а значит выгодная. Решил я, что, отвезя человека, поставлю машину в гараж и сегодня работать больше не стану.

Но перед этим я хотел заехать на бульвар Сен-Жермен в православный храм Владимира Киевского. Туда я время от времени наведывался, чтобы помолиться и хоть на полчаса окунуться в родную духовную атмосферу. Исповедоваться, правда, не исповедовался – не в чем, да и незачем. Вспоминая утренний сон, желал я поставить свечи и заказать молебен за упокой души Лизы и Ксюши.

…Похоронив мать и оставшись вдвоём с четырёхлетней Ксюшей, Лиза решила переехать в южные края. В голодном и холодном Петрограде её уже ничего не держало, а в Ростове-на-Дону жила вдовая родная тётка, да и прокормиться на юге было проще. Узнал я об этом, можно сказать, случайно – почта, как и многое другое в охваченной гражданской смутой России, работала из рук вон плохо, вести доходили обиняками.

В то время я, уже подполковник, служил в контрразведывательном отделе штаба армии генерала Деникина. И когда летом девятнадцатого года Деникин на короткое время занял Ростов, я первым делом бросился на Скобелевскую улицу, где жила тётка Лизы… Но в квартире Марии Михайловны меня встретили совершенно чужие люди. От них-то я узнал, что тремя месяцами раньше, в разгар ростовской эпидемии сыпного тифа, болезнь в считаные дни скосила всех троих – и Лизу, и Ксюшу, и тётку.

Вне себя я кинулся на Всехсвятское кладбище и нашёл там родные могилы. И глядя на скромные кресты с именами, словно закоченел – силился и всё не мог осознать, что остался на свете один. Зато одно знал точно – сегодня застрелюсь…

Вечером, машинально закончив неотложные дела и аккуратно разложив на столе бумаги, курил папиросу за папиросой в ожидании, когда разойдутся сослуживцы. Не ведал я, что о моём состоянии они доложили благоволившему мне Деникину. И вечером же Антон Иванович неожиданно вызвал к себе. Ничего не сказав, обнял, достал коньяк, и мы не чокаясь помянули моих девочек.

Не помню толком, о чём тогда говорили, но главное – главнокомандующий взял с меня слово чести, что накладывать на себя руки я не буду. «Не так-то много осталось у России достойных офицеров, чтобы разрешить им стреляться, Виктор Петрович. Извольте жить и нести службу…»

Слово своё я сдержал, но жизнь утратила смысл. Жил и воевал по инерции, словно выключенный мотор, какое-то время продолжающий скрипеть и крутиться. Так же безучастно покинул Россию вместе с товарищами по оружию. И лишь потом, спустя месяцы, догнала смертельная тоска по утраченной родине. И стало совсем худо…

– Остановите здесь, – сказал пассажир.

Я притормозил. Рядом, пришвартованная к бурому граниту набережной, покачивалась на мелкой волне маленькая старая баржа в облупившейся краске. Когда пассажир назвал адрес, я так и подумал. Дороговизна жилья в Париже вошла в поговорку, поэтому кое-кто из парижан предпочитал жить на воде. Купить баржу и переоборудовать трюм под квартиру было намного дешевле, чем выкладывать баснословные деньги за недвижимость. А городские власти против такого использования набережной не возражали.

Взяв из багажника тяжёлый саквояж (камни он, что ли, туда напихал?), я ступил на трап вслед за пассажиром. Под ногами плескалась мутная Сена – серая, как небо над головой. По ассоциации мучительно вспомнилась вдруг чистейшая Волга с бликами солнца в синих волнах, какой увидел её в Царицыне. Не забыть, не вернуть… Некстати выступили слёзы, и я на ходу вытер глаза свободной рукой.

– Туда, – сказал пассажир, открывая дверь в трюм и указывая вниз.

Спустившись по короткой крутой лестнице, я очутился в довольно просторном, неплохо меблированном помещении. Стол, стулья, диван, шкафчики – что ещё нужно для скромного комфорта? На полу даже лежал красно-коричневый ковёр. За переборкой справа, надо полагать, скрывалась маленькая кухня. Что не жить-то…

В глубине помещения возле иллюминатора спиной ко мне стоял человек в тёмно-сером костюме и, видимо, разглядывал водную поверхность. А может, видневшийся невдалеке остров Гранд-Жатт. Шедший сзади пассажир слегка подтолкнул в спину – проходи, мол.

– Куда поставить-то? – спросил я, кивая на саквояж.

– Куда хотите, – сказал человек возле иллюминатора.

Голос его показался знакомым. Что за чёрт?! А когда он повернулся, я выронил саквояж и почувствовал, что волосы стали дыбом, словно увидел привидение.

– Вы?! – только и смог я выдохнуть, делая шаг назад.

– Со свиданьицем, Виктор Петрович! – сказал человек приветливо.

Секундой позже, получив удар сзади по голове чем-то увесистым, я рухнул на ковёр. Пассажир, сволочь, приложил. Не везёт мне сегодня на пассажиров…

Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. Во всяком случае, достаточно, чтобы меня связали по рукам-ногам и посадили на диван, где я и очнулся.

– Вам уже лучше? – спросил человек, наклоняясь ко мне с широкой улыбкой.

Я невольно закрыл глаза. Внутри всё сжалось, а сердце напротив заколотилось, как сумасшедшее. Если бы не связанные руки, перекрестился бы напоследок.

Рядом во весь рот улыбалась моя смерть. А фамилия у неё была простая – Соколов.

Да, это был он.

В последний раз мы виделись одиннадцать лет назад. Конечно, бывший дознаватель Царицынского управления полиции с тех пор сильно изменился. Похудел, окончательно поседел, лицо испещрили морщины. Усы сбрил и от этого даже помолодел. Однако привычка задумчиво щурить глаза осталась. Вернее, один глаз. Второй был закрыт чёрной повязкой, придававшей облику Соколова нечто пиратское. И взгляд был всё такой же цепкий.

Я знал, что тогда, на суде, военный прокурор требовал приговорить его к смертной казни. Учли, однако, что немецкий резидент рассказал и выдал всё, что можно (в том числе такое, о чём мы по горячим следам и подумать не могли). Виселицу заменили бессрочной каторгой. Та же казнь, только медленная… В каком-то смысле передо мной, положив ногу на ногу, действительно сидел призрак. Смотрел со знакомой флегмой во взгляде.

– Всё же странная штука жизнь, – сказал он наконец со вздохом. – Столько лет мечтал встретить вас и заманить в укромное место, чтобы вы оказались полностью в моих руках. И всё сбылось. А радости нет. Скорее грустно…

Судя по зачину, Соколов был настроен пофилософствовать. А мне в этой ситуации спешить и вовсе было некуда.

– Отчего же грустно? – спросил я.

– Да ведь убить можно только единожды. А вас надо бы прикончить раз десять, не меньше. Задолжали вы мне, Рязанцев, ох, задолжали!

– Можно помучить, – деловито подсказал мой бывший пассажир, по-прежнему стоявший у входа.

– Можно, Франц, можно. Однако мы этого делать не будем. Мы же интеллигентные люди, живущие в культурной стране. И я вовсе не хочу марать ковёр и мебель кровью… – Соколов похлопал меня по колену. – Так и быть, умрёте без долгих мучений. Вот как Подшибякин.

Внутри что-то оборвалось.

– Что – Подшибякин? – спросил я хрипло.

– То и Подшибякин… За ним тоже был должок, и немалый, разве нет? Всадил я ему в голову две пули ещё в семнадцатом. Умер мигом и, надо полагать, сам не заметил как. Так что вы следующий. – Он закурил папиросу и вкусно затянулся. – Коньячку напоследок дёрнуть не желаете? Покурить опять же?

– Не желаю, – отрезал я. На самом деле желал и даже очень, но не из этих рук.

– Ну, как угодно… А мне налей, Франц, и себе тоже.

Франц быстро обслужил начальника. Глотнув, Соколов от удовольствия прикрыл единственный глаз. Пользуясь паузой, я попытался ослабить верёвки на руках и ногах, но тщетно – связан я был на совесть. Плохо дело!

– Собственно, говорить с вами не о чем, – сообщил Соколов, не выпуская из рук бокал. – Русский эмигрант-голодранец, он же таксист, мне неинтересен. От вас мне нужно лишь одно – ваша смерть. И я её вот-вот получу. Для приличия спрошу: последнее желание есть? Правда, развязать руки и дать револьвер не обещаю…

Франц хохотнул.

– Желание есть, – сказал я медленно. Умереть я давно уже не боялся, но и не торопился.

– Излагайте!

– Как вы здесь очутились? Почему не погибли на каторге? Каким образом нашли меня?

Соколов широко улыбнулся.

– Другими словами, хотите знать, что я делал между нашей последней встречей и сегодняшним днём?

– Именно.

– Вот ведь контрразведчик, – сказал Соколов чуть ли не добродушно. – Без пяти минут труп, а всё любопытство в одном месте играет. Расскажу, расскажу. Развёрнутого повествования не обещаю, но вкратце…

Поставил бокал на стол. Закурил.

– Что касается каторги, то да – мог бы и подохнуть, – заговорил он наконец. – Не люблю вспоминать тогдашнее время. Если и есть ад на земле, то это Нерчинская каторга. Забайкалье край суровый, и нравы там соответствующие. С нами, заключёнными, начальство не церемонилось. С утра до ночи работа на руднике, кормили мало и плохо, бараки холодные. К тому же я, как бессрочник, носил круглосуточно кандалы. – Соколов сжал зубы до желваков на скулах. – Заключённые между собой постоянно грызлись. Уголовники задирали политических, те отбивались, редкая ночь в бараках обходилась без драк с увечьями, а то и убийствами. Я был причислен к политическим, так что досталось и мне.

С этими словами Соколов резким движением сорвал чёрную повязку. Обнажилась уродливо зажившая пустая глазница. Меня передёрнуло от омерзения.

– Ударил уголовник, а фактически ваших рук дело, господин контрразведчик, – с прорвавшейся ненавистью произнёс бывший дознаватель, возвращая повязку на место. – По вашей милости два с половиной года трудился на благо Забайкальского края… Я, следователь от бога, человек с высшим юридическим образованием!

Я мог бы сказать, что не хрен было в шпионы вербоваться, но промолчал.

– На моё счастье, после февральской революции временное правительство упразднило российские каторги, и я вместе с другими политическими оказался на свободе, – продолжал Соколов. – За казённый счёт доехал до Саратова. Благодаря немцам денег я заработал много и держал их в банке на секретном номерном счету. Кроме денег был у меня и план дальнейших действий.

– Решили податься в Германию к своим хозяевам? – предположил я.

– Именно! Однако прежде наведался в Царицын – скрытно, само собой. Надо же было повидаться со старым другом Подшибякиным. Подстерёг вечером, прямо возле дома, ну и…

Хихикнув, он сладко потянулся.

– Вы маньяк? – перебил я.

– Во всём, что касается мести – безусловно, – сказал Соколов спокойно. – Если ударили по правой щеке, то левую уж точно не подставлю. Со мной в гимназии связываться боялись – все знали, что любого обидчика рано или поздно разыщу и накажу, унижу, растопчу… – Вздохнув, он вдруг пожаловался: – Я, видите ли, из небогатой семьи. За меня постоять было некому. Стоял сам, как мог, и обижать себя не позволял. А вы, Рязанцев, меня не просто обидели – вы мне жизнь сломали! Пока я вас не убью, и спать-то спокойно не смогу. («Да он свихнулся», – мелькнуло в голове.) Я вас не просто уничтожу! Казню!.. За все страдания мои по вашей милости пережитые. Да я вас со дна моря достал бы!..

Он замолчал – горло перехватило. Жадно, одним глотком допил коньяк и требовательно протянул бокал, который Франц тут же наполнил вновь. Перевёл дыхание, успокаиваясь.

– Ну-с, продолжим, – сказал он как ни в чём не бывало.

Рассчитавшись с Подшибякиным, Соколов из Царицына махнул в Ригу, откуда перебрался в Германию. В Берлине он явился к своим прежним нанимателям из разведуправления Генштаба и вновь предложил услуги. Царицынский провал ему простили – дело прошлое, от неудач не застрахован никто, а в целом Соколов зарекомендовал себя резидентом умелым и энергичным. Его взяли в резерв.

В семнадцатом году Германия стремительно катилась к поражению. Впавшая в революционный хаос Россия, чья полупарализованная армия воевать не хотела, теперь была уже не так страшна. Зато набравшая военную мощь Франция вызывала большие опасения. Спустя некоторое время Соколова вызвали из резерва. Была поставлена задача осесть в Париже под видом русского эмигранта-предпринимателя – благо, французским, как и немецким, бывший следователь владел прилично. А после натурализации следовало приступить к выполнению заданий не только во Франции, но и в сопредельных странах, прежде всего в Бельгии.

– И вы, значит, параллельно со шпионажем начали искать меня, – сказал я полувопросительно-полуутвердительно.

– Ну, искать-то вас я начал раньше, ещё сидя в Германии. И нашёл! Не иголка же вы, чёрт побери. Под разными предлогами наводил справки, где только мог, и в итоге проследил весь ваш боевой путь.

– Да неужели?

– Верно вам говорю. Другое дело, что у Деникина или Врангеля я вас из Европы достать не мог. Но затем вы перебрались в Турцию, затем в Болгарию – как говорится, стало теплее. А уж когда вы очутились во Франции и влились в братство парижских таксистов… Как только я узнал об этом, вы стали уже наполовину покойником. Оставалось разработать план вашей поимки и ликвидации. Откровенно говоря, это было намного проще, чем заминировать Нобелевский городок! И вот вы здесь, – закончил он с благостной улыбкой.

Голос его при этом задрожал, словно от восторга, и я невольно подумал: а ведь не врёт. Пока меня не прикончит, не будет ему покоя. Ишь, светится весь. И глаз блестит сумасшедше… Боже мой! Сколько раз я мог погибнуть на фронтах мировой и гражданской, а в итоге дни свои суждено закончить на старой посудине от рук смертельного врага, которого и в живых-то уже давно не числил…

– И как же вы рассчитываете меня убить? – спросил из чистого любопытства.

Откинувшись на спинку стула, Соколов закинул руки за голову.

– Варианты были разные, – сказал он доверительно. – В конце концов я выбрал простой и по-своему изящный. Представьте, что мы вас пакуем в мешок, суём туда же десяток камней и в таком виде сбрасываем в Сену. И вы, естественно, идёте на дно кормить рыб… – Он улыбнулся. – Тут в чём изюминка? Под водой вы проживёте ещё минуту-другую. Потом воздух кончится, и волей-неволей придётся вдохнуть речную воду. Ещё успеете почувствовать, как разрываются лёгкие – чем не пытка? Ещё успеете позавидовать Подшибякину…

Франц одобрительно хмыкнул.

– Ну, и забавный штрих напоследок, – закончил Соколов. – Камни, которые утащат вас на дно, вы принесли собственными руками. В том самом саквояже, что оттянул вам конечность. В нём же мешок для вашего упокоения. Не саван, правда, но уж какой есть. Воистину, как говорили древние латиняне: «Всё своё ношу с собой».

Я заметил, что Соколова по ходу разговора всё больше разбирает возбуждение. Вот и сейчас он захохотал, и в смехе его был оттенок безумия. Впрочем, лелея месть долгие одиннадцать лет, вполне можно рехнуться.

– Да вы не просто маньяк, вы ещё и садист, – бросил я с отвращением.

– Господь с вами! – возразил Соколов. – Садист у нас Франц. Большой искусник причинять боль. Если бы вами занялся он, вы бы уже валялись с переломанными рёбрами, с прижжёнными сосками, с вышибленными зубами.

– С отбитыми яйцами, – подсказал Франц хладнокровно.

– Вот видите? А я что – я джентльмен в белых перчатках. Но в конечном счёте вам от этого легче не станет. И не надейтесь!

Да я, собственно, лишь увидев Соколова, уже ни на что не надеялся. И разыскивать меня никто не будет – кому я тут нужен, в Париже-то? Ну, разве что Игорь Нестеренко, заметив моё исчезновение, через два-три дня подаст заявление в полицию. Мной овладело полное безразличие. Выхода не было, жизнь внезапно подошла к концу, но это меня беспокоило слабо. Душой, в сущности, я давно уже умер – ещё в ту минуту, когда упал на колени перед могилами жены и дочери… Хотя захлебнуться грязной речной водой перед смертью будет, конечно, мерзко.

– Уже темнеет, – заметил Франц.

– Ты прав, мой друг. Ступай, заводи мотор.

Франц затопал по лестнице на палубу.

– Зачем вам мотор? – спросил я.

– Видите ли, я не хочу вас топить в черте города, – пояснил Соколов. – Лютая перестраховка, само собой, но тем не менее. Сейчас Франц заведёт мотор, мы спустимся на несколько километров вниз по течению и уже там с вами простимся. А пока суд да дело…

Он принялся выкладывать из саквояжа камни, вытащил и сложенный мешок из грубой дерюги. Что не саван, то не саван… Я вяло подумал, что будь Соколов немного ближе, можно было бы сбить его связанными ногами. Толку, разумеется, никакого, но хоть отвести напоследок душу. Впрочем, Соколов это понимал не хуже меня и держался поодаль.

Вдруг он поднял голову и прислушался. Я тоже навострил уши. Сверху сквозь плеск волн донёсся какой-то звук – нечто вроде придушенного выкрика. И вновь стало тихо.

– Какого чёрта! – сказал Соколов, прислушиваясь. Громко крикнул: – Что там у тебя, Франц?

Ответа не последовало.

Соколов вытащил из-за пояса пистолет и кошачьей походкой пошёл к лестнице. Глядя в проём люка, начал медленно, по шажочку, подниматься наверх.

Неожиданно в воздухе мелькнула чья-то нога. Некто, стоявший на палубе, резким ударом сверху выбил пистолет из руки Соколова. Затем незнакомец пяткой в грудь сшиб экс-дознавателя с лестницы, и тот с болезненным возгласом покатился по ковру, попутно стукнувшись головой о ножку стула. Замер.

У меня возникло ощущение, что казнь откладывается, а то и отменяется вовсе. Я шумно выдохнул и потряс головой. Ну, коли так, поживём ещё. Но до чего же странно. Неужели в Париже нашёлся хоть один человек, решивший за меня заступиться? Кто он? Зачем я ему нужен?

Между тем незнакомец осторожно спустился в трюм. Мельком взглянув на лежащего Соколова, подошёл ко мне. Наклонился.

– Силы небесные! – пробормотал я.

Алёша это был. Алёша-Попович! Он же Алексей Афонин – сотоварищ по Царицыну и вообще. Всё такой же высокий, широкоплечий, мощный. И всё же изменился, изменился… От носа к губам пролегли жёсткие складки, виски словно подёрнулись инеем, а лицо, утратив обычное добродушие, стало суховато-сдержанным.

Достав перочинный нож, Алексей в два счёта разрезал на мне верёвки.

– Не ждали, Виктор Петрович? – спросил с улыбкой.

– Да я уж вообще ничего не ждал, – растерянно признался я, растирая руки и ноги. – Через полчаса обещали утопить – вот и всё ожидание…

Я показал на разбросанные камни и мешок.

– Знаю, знаю, – деловито сказал Алексей. – Люк трюма-то был откинут, я часть разговора и подслушал. Перебрался на баржу по трапу и подслушал. Потом, когда этот Франц поднялся наверх, свернул ему шею. А тут и Соколов лезет. Ну, я и его приласкал.

– Господи, Алексей, до чего же я вам рад! – сказал я, крепко стискивая сильную руку сотоварища. – Спасли меня, и вообще… Но каким образом вы здесь оказались? Словно джинн из бутылки, ей-богу!

Алексей почесал в затылке.

– Как бы это попроще… Я здесь не случайно. Следил я за вами, Виктор Петрович.

– Следили? Зачем?

– Это разговор не на пять минут, – сказал Алексей решительно. – Давайте поступим так. Сейчас уходим. Вы садитесь в свою машину, едете в гараж или куда вам надо. У меня тоже машина – оставил поодаль. В семь часов вечера встречаемся в кафе «Ротонда» в квартале Монпарнас. Знаете такое?

– Знаю, Алексей. Я же таксист.

– Отлично! Есть разговор, Виктор Петрович. И поверьте – важный.

Я не стал спрашивать, о чём разговор – оставил вопрос до вечера. Взамен спросил:

– А что с этим?

– Ясно что, – сказал Алексей твёрдо. – Он хотел вас убить.

– Мечтал! Если бы не вы… А Подшибякина вот убил.

Повисла пауза.

– Николая Трифоновича?! – тихо переспросил Алексей, крепко подружившийся с полицмейстером за время царицынского расследования.

– Застрелил в семнадцатом, когда вернулся с каторги. Выпустил две пули в голову – сам похвастался. Счёты сводил.

– А теперь, значит, до вас добрался…

– Как видите. Соколов нынче большой человек – немецкий агент во Франции, а тот, кому вы свернули шею, был его подручным.

– Понятно…

Взгляд Алексея стал ледяным.

– Он вам нужен? – спросил жёстко.

– За каким чёртом? Я давно уже не контрразведчик.

Краем глаза я заметил, что рука Соколова слегка дрогнула и еле заметно потянулась к лежавшим рядом пистолету.

Это же заметил и Алексей. Усмехнулся. Поднял пистолет с ковра и передёрнул затвор. Скривив рот, он двумя выстрелами разнёс экс-дознавателю голову.

Если что-то и примиряет меня с парижским прозябанием, так это кафе. Их в Париже немерено. Разумеется, есть Нотр-Дам, есть Триумфальная арка, Лувр, Дом инвалидов и куча других достопримечательностей. Но когда устал, когда навалилась хандра, когда, наконец, нужна женщина, ты же не полезешь, к примеру, на третий ярус Эйфелевой башни изучать Париж с высоты птичьего полёта. Нет!

Ты придёшь в яркий, шумный, пёстрый мир, утопающий в клубах сизого табачного дыма, населённый подвыпившими людьми. Здесь тебя ждёт уютный столик, приветливый гарсон, кружка пива (или рюмка чего-то крепкого), звуки аккордеона, человеческое разноголосье – и шанс хоть ненадолго, на пару-тройку часов, оставить за порогом заведения груз житейских проблем.

Одним из наиболее известных в Париже было кафе «Ротонда». Во-первых, его облюбовали нищие художники, их натурщицы и прочая богема. Во-вторых, хозяин кафе месье Либион был в своём роде уникум. Добродушный, толстый, с вечным окурком сигареты в зубах, он готов был брать оплату за выпитое и съеденное рисунками и полотнами. Стены «Ротонды» были увешаны картинами, и я подозревал, что творение какого-нибудь бедного художника, сегодня отданное за десятифранковый долг, через несколько лет не купишь и за десять тысяч. В целом же кафе заслуженно считалось приютом людей творческих, голодных и чудаковатых.

Словно подтверждая репутацию заведения, к моему столику подошёл высокий тощий брюнет со жгучими южными глазами, одетый в какую-то невообразимую блузу, живописно заляпанную краской. На ходу он заметно пошатывался.

– Прошу извинить, месье, – провозгласил брюнет, хватаясь за край столика. – Давид Либерман, к вашим услугам. Художник и еврей.

– Это я уже понял, – сказал я сдержанно. – Чем обязан, месье Либерман?

Сосредоточившись, художник ткнул в меня пальцем. Палец тоже был в не отмытой краске.

– Я хочу вас рисовать, месье.

– Что?!

– Рисовать, – произнёс брюнет невнятно. – У вас широкие плечи и превосходный греческий профиль. Это будет полотно под названием «Портрет голого грека». Вы когда-нибудь позировали, месье?

От такого предложения я натурально ошалел. Чего только в жизни не предлагали, но такого… А может, он просто педераст?

– Месье не позирует, – сказал я решительно. – Я занят, месье Либерман. За голым греком езжайте в Грецию. Там они на каждом шагу. Доброго вечера.

– Но это же не бесплатно! – воскликнул любимец муз. Глаза его загорелись огнём – то ли вдохновенным, то ли голодным. – Слава и деньги! Гонорар за картину мы разделим пополам! И не возражайте, – закончил он заплетающимся языком, грозя пальцем.

К счастью, тут подошла женщина бальзаковского возраста, вся в лиловом. Рассыпаясь в извинениях, она крепко взяла художника под руку и увела за свой столик, причём тот вырывался и с тоской поглядывал на меня. Я покрутил головой. Вот уж не думал, что у меня в роду были греки!.. Интересно, что бы он сказал, увидев Алексея с его богатырской статью и сугубо рязанской внешностью? Предложил бы написать «Портрет голого славянина»?

Я заказал коньяк и в ожидании сотоварища принялся обдумывать ситуацию.

Баржа, ставшая местом драмы с моим пленением, а затем освобождением, была пришвартована в глухом месте, на окраине Парижа, где набережная Сены фактически уже заканчивалась. Ясно, что Соколов отогнал её так далеко из предосторожности. В итоге эта предосторожность обернулась против него же. И он, и его подручный были ликвидированы без помех и свидетелей. И можно предположить, что баржу с трупами обнаружат нескоро. Лучше бы, конечно, было её затопить… Но у баржи нет кингстонов, а ломать днище трудно, долго и шумно. Так или иначе, когда её вместе с покойниками найдут, наш с Алексеем след давно простынет. Пожалуй, тут опасаться нечего.

Что касается Алексея, то с ним всё было неясно.

В последний раз мы виделись в шестнадцатом году в Петрограде. Алексей, уже поручик, был командирован с фронта в управление. Я тоже. Столкнувшись нос к носу в служебных стенах, обрадовались мы друг другу неподдельно. Нас многое связывало, было что вспомнить и обсудить. Тем же вечером я позвал его к себе домой. Лиза накрыла стол, и мы разговаривали до утра. А потом разъехались по своим фронтам и больше не встречались до сегодняшнего дня.

Понятно, что за девять лет много воды утекло. Как их прожил Алексей, чем занимался, каким образом оказался в Париже и зачем следил за мной – до его прихода оставалось лишь гадать. Кое-какие мысли на этот счёт были, но…

Я уже заметил, что Алексей внешне изменился. Однако главное – изменился внутренне. Прежний сотоварищ не смог бы вот так, без малейших колебаний расправиться с двумя людьми, будь они хоть трижды негодяями. Ни Соколова, ни Франца я ничуть не жалел – получили по заслугам, и Алексея никоим образом не укорял. Я вообще ничего, кроме благодарности, к нему не испытывал. Просто сделал зарубку, что Алексей не такой, как прежде, – всех нас изменила война. А вот какой? Это предстояло выяснить. Однако был я уверен, что люди чести таковыми и остаются сквозь все испытания.

Вскоре в зале появился Афонин. Увидев меня с порога, направился к столику и крепко пожал руку.

– Добрый вечер, Виктор Петрович! – Он окинул меня критическим взглядом. – Ну вот, сейчас выглядите нормально. А несколько часов назад были бледный, как чёрт знает что…

– Интересно, как я должен был выглядеть за пять минут до знакомства с речными рыбами? – проворчал я. – Садитесь, я позову гарсона.

Алексей повесил кепку на вешалку и, расстегнув пиджак, уселся напротив. Одет он был добротно и неброско: серый костюм-двойка, тёмная рубашка с красным галстуком и входящие в моду туфли на толстой подошве. Впрочем, кроме нищей богемы, «Ротонду» жаловала и состоятельная публика. Я-то в своём шофёрском наряде выглядел попроще. – Удачный столик, – оценил Алексей, оглядываясь. – И у окна, и в стороне, и никто не подслушает. Конспиративный опыт не забывается, да, Виктор Петрович?

– Скажете тоже, – отмахнулся я. – Какой из таксиста конспиратор?

– Ну, таксистом-то вы были не всегда… Тут, конечно, шумно, но это и хорошо – никто не подслушает.

Гарсон принёс коньяк, и мы пригубили, чокнувшись.

– Разговор должен остаться строго между нами, – сказал Алексей, ставя рюмку. – Знаю я вас давно и хорошо, поэтому обещания не беру, просто прошу.

Интригующее начало! Я молча кивнул.

– Мы много лет не виделись, и многое изменилось, – продолжал Алексей. – Во время последней встречи я был российским офицером. Я им и остался. Но теперь служу не царской, а советской России. – Наклонившись ко мне, он посмотрел прямо в глаза. – Если конкретнее, являюсь сотрудником иностранного отдела Объединённого государственного политического управления при Совете народных комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.

Длинный титул Алексей произнёс чётко и неторопливо, как бы давая время вдуматься в каждое слово. Пригубив коньяк, он зорко следил, какое впечатление произвела на меня его тирада.

Алексей не шутил. Он вообще шутником никогда не был, и его слова следовало воспринимать всерьёз. Надеюсь, удивления своего я не выдал. Да и не было его при всей неожиданности, если разобраться.

– Значит, вы теперь чекист, – произнёс я задумчиво. – Интересно девки пляшут…

– Рад, что вы это восприняли спокойно, – сказал Алексей с оттенком недоумения.

– А вы чего ждали? Что я шарахнусь, как чёрт от ладана, и на всю «Ротонду» заору: «Чур меня!»? Чушь. Для меня вполне достаточно, что вы – это вы. Алексея Афонина я знаю много лет и уверен в нём, как в себе. И если вы перешли на службу к большевикам, значит, на то были свои причины.

– Могли бы для приличия удивиться, – проворчал Алексей.

Я не выдержал и засмеялся.

– Дорогой вы мой! Как только там, на барже, вы сказали, что следите за мной, всё сразу стало более-менее ясно. Слежкой занимаются либо ревнивые мужья, либо сотрудники специальных служб. Какую спецслужбу вы можете сегодня представлять? Вы же не Соколов, чтобы продаться иностранной разведке. Остаётся наша, российская, хотя и в советском исполнении. – Щёлкнув зажигалкой, я закурил сигарету. – Далее, никогда не поверю, что вы приехали во Францию и нашли меня ради одной только старой дружбы. Следили вы за мной, к бабке не ходи, чтобы улучить момент для приватного разговора. И это чертовски удачно. Не будь вашей слежки, я бы уже бессрочно отдыхал на дне Сены. Непонятно только, для чего я вам понадобился. Не для того же, чтобы катать вас по городу…

Алексей уважительно посмотрел на меня, и я на миг узнал прежнего сотоварища, всегда признававшего моё превосходство.

– Дедуктировать вы по-прежнему горазды, Виктор Петрович, – констатировал он. – Всё так. Что касается причин моей слежки и желания встретиться, то тут я вас, наверно, всё-таки удивлю… – Он выдержал паузу. – Я уполномочен пригласить вас на службу в ОГПУ, – сказал наконец негромко и строго.

Мне показалось, что я ослышался.

– Куда вы хотите меня пригласить?!

– Служить в ОГПУ. Говоря точнее, в советскую разведку. И прошу отнестись к моим словам серьёзно.

Вот уж удивил так удивил… Нет, не так – ошеломил, аж в ушах зашумело. Предложи мне сейчас пост парижского мэра, я, вероятно, поразился бы меньше.

Алексей терпеливо ждал ответа. Но я не знал, что сказать, и потому решил отделаться шуткой:

– Неужели в советской разведке настолько плохо с людьми, что вы хотите завербовать старую калошу?

Алексей шутки не принял.

– Во-первых, вам немного больше сорока, так что о старости речи нет, не прибедняйтесь, – сказал он рассудительно. – Во-вторых, между вербовкой и приглашением на службу разница принципиальная. В-третьих, вы нам нужны. Служить есть кому, но в целом людей не хватает. Опытных и талантливых людей не хватает тем более. А вы контрразведчик превосходный и умелый – уж я-то знаю. Главное же, вы полностью натурализовались во Франции. А она сейчас весьма интересует наше руководство.

– А ваше руководство не смущает, что я служил в царской контрразведке? – спросил я хмуро. В ушах по-прежнему звенело. – А затем у Деникина и Врангеля?

Алексей поднял руку.

– Мы всё знаем, Виктор Петрович, – сказал он проникновенно. – Прежде чем я приехал к вам в Париж, мы отследили весь ваш путь. Знаем, где службу несли, как жили… – Он опустил глаза. – Знаем и о вашем горе. Хоть с опозданием, но примите моё глубочайшее соболезнование.

Я лишь кивнул без единого слова.

– Ситуация сложная, Виктор Петрович, что тут скрывать, – продолжал Алексей нерадостно. – Страну со всех сторон обложили, только успевай отбиваться. Людей мало. Феликс Эдмундович… ну, Дзержинский… решил, что необходимо привлечь на службу прежних профессионалов. Разумеется, не всех подряд, а наиболее толковых и не замаранных рабоче-крестьянской кровью. В партии его поддержали.

– Вы-то сами как на службе у чекистов оказались? – не удержался я от вопроса.

– Пригласили… вот как я вас теперь приглашаю.

– А почему согласились? Если не секрет, конечно?

– Не секрет, Виктор Петрович. После войны армия развалилась… ну, это вы и без меня знаете… и остался я не у дел. Воевать с новой властью не собирался, да и с какой стати? Император отрёкся, так что присягой я больше не был связан. Раньше правили Романовы, вместо них пришёл Керенский, потом Ленин с Троцким. Со временем и после них кто-то будет. А Россия вне времени. Она была, есть и останется. Вот ей и служу. Большевиков можно любить или не любить, но они предложили для страны новый путь…

– Ну да, и щедро полили кровью! Во имя, так сказать, равенства и братства! – Не удержался я, съязвил. Но Алексей не стал спорить.

– Всё так, Виктор Петрович, беды и горя напились люди допьяна… – Он поднял на меня мрачный взгляд. – Только думаю я, что в гражданской войне правых и виноватых нет. Все виноваты поровну. Ещё вопрос, кто больше зверствовал – белые или красные…

Тут мне возразить было нечего. За годы гражданской насмотрелся я на всю оставшуюся жизнь такого, чего век бы не видеть. Лучшие из лучших – белые офицеры, товарищи по оружию, с которыми делил войну и судьбу – были по локоть в народной крови, пролитой, увы, далеко не всегда на полях сражений. Что уж говорить о бандитском отребье, которое во множестве примазалось к белому движению и зверствовало так, что уму непостижимо!

Лично моя совесть была чиста, насколько на войне вообще можно говорить о совести. В деникинской и врангелевской контрразведках заработал я репутацию белоручки и чистоплюя, потому что, допрашивая пленных и арестованных, никого никогда не бил и не пытал – более того, посильно удерживал от этого сослуживцев. Хотя в общей ситуации это ничего не меняло.

Затянувшееся молчание прервал Алексей. Для этого ему пришлось повысить голос – на маленький подиум зала вышел оркестр (аккордеон, скрипка, виолончель) и заиграл что-то очень шумное.

– Словом, Виктор Петрович, вы нам подходите, – сказал он твёрдо. – Вы были противником, но не врагом. За ваш патриотизм, за ваши человеческие и профессиональные качества перед Феликсом Эдмундовичем поручились.

– Вот как? Приятно слышать. И кто же?

– Ну, во-первых, я. Во-вторых, Фёдор Ревякин – вы с ним ещё в одном кабинете сидели, помните?

– Помню, конечно. Так Федя тоже с вами… у вас?

– У нас, у нас. И Пётр Балашов, товарищ ваш. Он тоже за вас поручился.

– С ума сойти, – сказал я искренне. – У вас там что, все наши собрались?

– Ну, далеко не все. Кого-то уже нет, кто-то откровенный враг, кого-то и звать не стали – слабоват. Но уж лучших-то…

Я залпом допил рюмку и сжал руками виски.

– Это всё, конечно, хорошо, – сказал медленно. – Однако я три года прожил один, за границей. И никто не знает, чем я тут всё это время занимался. Теоретически говоря, я мог продаться германской разведке. Или там французской – да хоть польской дефензиве. Вы это учли?

Алексей улыбнулся прежней мальчишеской улыбкой.

– Не беспокойтесь, Виктор Петрович! На этот период тоже есть поручитель.

– Соколов, что ли? Так вы его лично упокоили…

– Да и хрен с ним. Имя Игоря Нестеренко вам что-нибудь говорит?

Вот тут я откровенно вытаращил глаза. Алексей сидел с видом довольным и многозначительным.

– Удивили, – признался я после паузы. – Так что – Игорь тоже?..

– Тоже сотрудничает, – сообщил Алексей с чёртиками в глазах. – Мы его уже давно просили к вам приглядеться. А вы думаете, он вас за собой в таксопарк просто так потянул?.. Поймите, Виктор Петрович, я к вам не с кондачка приехал. Сначала мы изучили вас вдоль и поперек. И если только у вас нет с советской властью непримиримых противоречий, если нет озлобленности и ненависти…

Я только пожал плечами. Озлобленности, ненависти, непримиримых противоречий, пожалуй, не было. Былое поросло быльём. А вот потеряв Россию, тосковал я с каждым годом всё сильнее. Молодой сотоварищ оказался мудрей меня. Он её и не оставлял.

– Уточню, Виктор Петрович, – добавил Алексей, внимательно глядя на меня. – Любить советскую власть или не любить – это выбор каждого. Будем любить и защищать Россию, говорю без пафоса. Во всём прочем нужна политическая лояльность и честная служба в интересах страны. На этих условиях мы вас и приглашаем.

Ещё с полчаса я задавал уточняющие вопросы. В целом, без подробностей, ситуация выглядела так: если я соглашаюсь, то местом моей службы станет Франция. Предстояло консолидировать разрозненных агентов в единую сеть, способную работать эффективно и быстро – от добывания нужных сведений до проведения специальных акций. Дальнейшая (хоть и не скорая) перспектива заключалась в переводе в Россию, в центральный аппарат ОГПУ. В возвращении домой.

Посмотрев на часы, Алексей убрал со стола портсигар и спрятал в карман.

– Мне пора, – сказал он, – сегодня ещё одна встреча. Когда вы будете готовы дать окончательный ответ, Виктор Петрович?

– Дня через два-три… Через три.

– Договорились. – Алексей написал на салфетке несколько цифр. – Как только будете готовы встретиться, позвоните мне по этому номеру. Запомните его, а бумажку уничтожьте.

М-да… Оперился Афонин. Учит меня азам конспирации.

– Да, Виктор Петрович, тут ещё одно дело, – неожиданно сказал Алексей несколько смущённо.

– Да говорите уже, – буркнул я. – После всего, что сказано, делом больше, делом меньше…

– Ну, словом, пока собирали сведения о вас, вспомнил я, что там, в Царицыне, вы увлеклись Юлией Репиной и между вами даже случился роман, – заговорил Алексей и тут же поправился: – То есть, это я предполагаю, что был роман.

Я откинулся на спинку стула и смерил Алексея взглядом.

– Та-а-к…

Мгновенно вспомнилось: тогда, в Царицыне, вернувшись от Юлии на рассвете, столкнулся я у входа в «Столичные номера» с Алексеем. Меня не было всю ночь, и верный сотоварищ встревожился. Афонин знал, что я отправился ужинать к Репиным. А мой счастливый и одуревший вид подсказал всё остальное. Не один я, оказывается, умею дедуктировать…

– Короче говоря, решили навести справки – где она, что с ней, – продолжал Алексей. – Может быть, что-то знает о вас. Выяснилось, что она… вы только не падайте… во Франции.

Я не упал. Напротив, я поднялся и переспросил чуть ли не шёпотом:

– Где?!

– Во Франции, в Бордо, – пояснил Алексей, глядя снизу вверх. – И уже давно. Я подумал, что вам, наверно, хотелось бы знать, как Юлии Васильевне живётся-можется. Наш сотрудник навестил её, сказавшись вашим двоюродным братом. Мол, находится во Франции в командировке, и Виктор просил по возможности передать привет, сказать, что помнит… Словом, сплёл целую историю. И пообещал после возвращения в Россию передать вам от неё весточку.

– Говорите, говорите!

– Да что говорить? Лучше прочитайте.

С этими словами Алексей положил на стол плотный конверт. Поднявшись, крепко сжал мне плечо.

– Я пошёл, Виктор Петрович. Буду ждать вашего звонка. Надеюсь, хорошего.

И пошёл к выходу – высокий, крепкий, широкоплечий. Дорогой ты мой сотоварищ!

Я долго смотрел на конверт, не решаясь вскрыть. Потом всё-таки вскрыл, хотя и с трудом – настолько тряслись пальцы. Достал несколько листков бумаги и приложенную фотографию. На ней была улыбающаяся Юлия и светловолосая маленькая девочка, прижавшаяся к ней головой. За минувшие годы Юлия повзрослела и стала ещё красивее. А девочка… Она была похожа на Юлию так, что никаких сомнений не возникало – её дочь. Но в то же время она мне напоминала кого-то ещё. И когда наконец я сообразил, кого именно, на глазах сами собой выступили слёзы.

С трудом оторвавшись от фотографии, взял письмо.

«Дорогой Виктор! Твой двоюродный брат любезно навестил меня и обещал передать это письмо. У меня и Машеньки всё хорошо. Мы живём в Бордо. Здесь Машенька и родилась. Было это 8 апреля 1915 года…»

В апреле пятнадцатого года… Через девять месяцев после нашей единственной ночи!

Дальше Юлия рассказала, каким образом очутилась во Франции.

Спустя короткое время после моего отъезда из Царицына Юлия почувствовала, что беременна. Волей-неволей пришлось признаться братьям. Гнев купцов был неописуем, а как иначе? Беременность незамужней женщины по меркам провинциального Царицына считался позором вселенского масштаба, несмываемым пятном на семейной репутации. При этом делать аборт Юлия категорически отказалась.

Малость успокоившись, братья придумали, как выйти из положения. У них были хорошие торговые связи во французском городе Бордо. Через тамошних агентов они купили большой дом и оформили его на имя сестры. На её же имя положили крупную сумму в «Кредит Националь». В сопровождении тётушки Марии Прокофьевны и двух служанок отправили Юлию во Францию. Провинциальный Царицын никогда ничего и не узнал.

Вот так и родилась Машенька француженкой.

В Россию Юлия не вернулась. Сначала война, потом революции – февральская и октябрьская, затем гражданская война, голод, разруха и эпидемии… Куда было возвращаться? Да ещё с ребёнком на руках? А во Франции они ни в чём не нуждались. Кроме денег братьев Юлия заблаговременно перевела в местные банки свою долю родительского наследства.

После смерти Марии Прокофьевны она осталась одна. Растила дочь, в которой видела весь смысл жизни. Очень обрадовалась, когда мой как бы двоюродный брат напомнил обо мне… Хотя, по её словам, она меня и не забывала. Да и как забыть, если дочка наша вышла смешанной – видны были в ней черты и матери, и отца.

«Милый мой, дорогой Виктор! Знаю, что сегодня из России выезд в Европу очень затруднён. Но вдруг ты каким-нибудь чудом сумеешь выбраться? Приезжай к нам, слышишь? Мы тебя всегда ждём. Очень-очень! Адрес и телефон прилагаю…»

А в конце листа детская рука приписала:

«Приезжай, mon père[26]. Твоя дочь Маша».

Отложив письмо и закурив неизвестно какую по счёту сигарету, я снова взял в руки фотографию. Да, Машенька была похожа не только на Юлию, но и на меня. А ещё она очень напоминала мою покойную мать.

Я не выдержал и заплакал.

– Вам плохо, месье? – встревоженно спросил пробегавший мимо гарсон.

– Мне хорошо, – возразил я, вытирая глаза. – Скажите, от вас можно позвонить? Так, чтобы никто не мешал? Я хорошо заплачу.

Гарсон кивнул.

– Да, месье. Следуйте за мной.

Он провёл меня через какие-то кулуары в небольшую комнату, где на столе стоял телефонный аппарат. Получив обещанную купюру, деликатно удалился.

Ожидая, пока телефонистка соединит с Бордо, я прижимал к груди письмо с фотографией. В голове всё смешалось – Алексей с его предложением, Юлия, Машенька… Жизнь, которую я считал конченной, полная тоски и одиночества, вдруг начинала обретать новый смысл.

– Говорите, месье, – предложила телефонистка и отключилась.

В трубке раздался женский голос:

– Oui, je vous ècoute[27].

Прекрасный, чарующий голос, который я так и не смог забыть, несмотря на всё пройденное и пережитое. С трудом выговорил по-русски:

– Здравствуй, Юлия! Это я, Виктор…