…Ввечеру ветер вдоль финского побережья оборвался резко, будто загородили его, заслонили чем-то. Сосны шуметь перестали, волна уже не кусает камни прибрежные, не шумит на откате, а лижет берег осторожно, ласкаючи. Ночь светла здесь, как повсюду летом на севере, темнеет, почитай, на несколько часов всего около полуночи, а до того – видно далеко, воздух прозрачен и чист, как в родных местах десантников Галицкого полка. Они собираются кучками, костры жгут; земляки, которые гребцами назначены, тоже присоседились. У тех – свои заботы. Шутка ли – на вёслах столько сотен вёрст пройти! И хоть есть парус, да он под берегом бесполезен: то штиль вот такой, как сейчас, то ветер постоянно направлен навстречу… Вот и приходится каждую выдавшуюся свободную минуту сорванные кровавые мозоли на горящих ладонях хоть чем-нибудь остужать, прикрывать, боль успокаивать… Тут ведь как, – если ты даже рыбачил на озере Галицком да на Волге, и руки у тебя, вроде, привычные, то всё равно ты новичок-неумёха: здесь не озеро, не река, здесь море – чужое, незнакомое, холодное, хмурое…

Костерок трещит, угольками плюётся, то и дело кто-то из тех, кто к огню поближе, хлопает себя по бокам да по ногам, чтоб не загореться, значит. А это легко может случиться, потому что все больше на Степана смотрят, Степана слушают. А тот народ веселит, тараторит на ветлужский манер, балагурит по известному закону: не хочешь – не слушай, врать не мешай!

– Не знаю, в царстве каком, но жили мы втроём, делили кусочек хлебушка: я, бабушка и дедушка. И жили мы богато, гребли деньги лопатой, жили привольно, всем были довольны. Хлеб мы иногда видали, на брусу скирды складали, а на шестке стоги метали! Во как!

А и скотом не обижены, как яйцом насиженным: двадцать пять кошек доёных и двадцать опоённых. Бывало, дед пойдёт коров поить, а баушка примется кошек доить. Да вот с ней беда случилась: верь – не верь, а один пёстрый кот игривый поскидал скирды своей гривой. Придавило баушку колосом, завопила она зычным голосом! Тут она и преставилась, даже в баньке не попарилась… Дед по ей убивается, поминки делать собирается. Чтобы сделать их на славу, заводит на напёрстке опару. А тут суседи: полно, мол, тебе горевать, не пора ли пиво затирать?

Пиво затираем. В чану распускаем, пиво было пузырно, налили двадцать пять бочек пупырных. А у нас обычай таков: про гостей наготовить блинов. И вот как напали на блины суседи, как на мёд медведи, первый блин чередом, а другой в горле колом, а третий – сами догадались да совсем отказались…

…Слушают Степана солдаты, смеются, не вспоминают о том, что они в дальней от дома стороне, про свои ладони, искалеченные вёслами, забывают. Не думают и о том, что они нынче уже не совсем солдаты, а пехотные моряки, что завтра всё пойдёт по простому закону: греби – не греби, делай так – делай эдак, поди туда – поди сюда… А вот зачем это – «туда» и «сюда», никто не говорит. Тебе надлежит сполнять, что командир скажет, фрунт держать, да в ретираду не удариться… Захар Антипов лицом в землю уткнулся, руки разбухли, кровь внутри дёргается, болят, проклятые. Он их пожалел – под себя их, под себя, чтоб теплей было, а слёзы от боли текут прямо в эту чужую землю, но никто из товарищей не видит спрятанное лицо, а стонов захаровых тоже никто не слышит: солдаты Стёпку слушают да смеются…

А вскоре уже всех сон сморил, костерочки приугасли, тлеют потихоньку, дымков тоненькие струйки поднимаются к небу и растворяются в нём, уже потемневшем. А до рассвета уже всего ничего осталось, и что этот день принесёт – никто не знает, окромя Господа.

Шаутбенахт тоже не знает. Он сидит на валуне, под сосной на взгорочке, смотрит на лагерь, на море, на тлеющие огоньки. Людей, его сопровождавших, он отослал отдыхать, самому тоже не мешало бы, да только мысли беспокойные мятутся в голове, и вопросы, вопросы, на которые надо отвечать, да нет у него однозначного ответа… Когда начиналась эта очередная партия с соперником сильным, давно уже знакомым и даже изученным, шаутбенахт был куда увереннее, чем сейчас. Обо всей предыдущей жизни что говорить, – всяко бывало. И проигрывать приходилось, и одолевать, но вот в последнее время, всю недавно окончившуюся зиму ему удавалось одерживать только победы. Неудача была только минувшей осенью, да и то – неудача ли? Просто его фигуры натолкнулись на хорошую защиту в этом самом месте, где он сейчас находится. А ведь он надеялся на прорыв именно здесь. И нет других вариантов. Противник это знает, и снова, почти год спустя, – впереди заслон. Так что правильно мы тогда сделали, отойдя малыми силами, не вступая в бой. Вовремя Боцис оценил свои возможности и не ввязался в битву, заведомо проигрышную. Теперь сил поднабрали, а противник – тот же и на том же месте, правда, уже без похороненного перед выходом в поход командира. И прорваться нужно, во что бы ни стало.

В шахмат играл он частенько. Правда, мастером в деле этом он стал вполне самостоятельно, не по наследству, хотя в их роду из поколения в поколение передавалось игровое умение. Ещё прадед его учил своего сына, частенько сиживал с ним у доски. А потом и сам сын, – его, шаутбенахта, дед, – научился. Тогда жил он ещё мальчишкой на Унже-реке, в Макарьевском монастыре, где поблизости и посейчас находится их родовая вотчина. И вот там один из монахов был весьма искусен в древней игре и обучал деда, а тот после – своему сыну передал, что узнал. Передать дальше умение своё тот не успел по малолетству наследников, но видно – какой-то перешёл интерес: шаутбенахт с детства в шахмат играть научился изрядно. И вот сейчас – ещё одна партия с давним соперником. Умным, смелым, азартным, готовым всё поставить на кон… Это бы и ничего, и не таких видывали, одно только смущало: слишком многое можно было приобрести или потерять при этой новой встрече. Ну, насчёт приобрести, – так ведь удача не всегда на твоей стороне, можно подождать и более подходящего дня. А вот потерять…

Уж так сложилось, что в этой встрече, если её проиграть или, скажем, снова уклониться, всем на свете станет понятно, что он взялся за непосильное ему дело, которому он отдал последние… два?.. нет, больше… десятилетия жизни, и успехов в этом деле он не достиг и, возможно, не достигнет никогда. На кону стояло всё, что он делал, чего добивался, к чему звал всех за собой, часто силой гнал вперёд. И если проиграть нынешним летом, то придётся наматывать жизнь свою, как канат, на кабестан, просматривать каждый вершок: где слабинка, где перетёртость, не лопнет ли при чрезмерной тяжести? А кто меру той тяжести определял? Он сам. Тогда и вина будет на нём, сполна. Начинать сначала? Ему уже сорок два года. Позади дела удавшиеся, за которые не стыдно отчитаться перед силами небесными. Макушка жизни. Но позади, пока он поднимался в гору, были и дела, которые сейчас он, пожалуй, назвал бы стыдными, вызванными мальчишеством, незрелостью, проснувшейся жестокостью, без которой не получалось победить обстоятельства. Сейчас, в возрасте мудрости и опыта, не мог он допустить ничего подобного. Он должен был выиграть эту партию, выиграть умом, расчётом, накопленным умением, хитростью, наконец!

…А огоньки угасли совсем, тишину нарушают лишь негромкие оклики часовых, ветра всё так же нет, а на светло-синем небе появились самые крупные звёзды. По всему берегу спят вповалку люди. От усталости мало кто из них видит сны. Спит ставший недавно морским десантником Стёпка, чуть ли не штатный балагур Галицкого полка. Захар Антипов тоже спит: руки, забывшись во сне, перестал беречь, раскидал их широко по земле, но и сейчас они вздрагивают, шевелятся – гребут, гребут невидимыми вёслами неизвестно куда…

И смотрит на эту картину и думает долгую думу шаутбенахт Михайлов, Пётр Алексеевич. Именно так он приказал себя называть во всех случаях, связанных с морем. И только самые близкие люди могли обращаться к нему по настоящему имени и титулу. Шаутбенахт, а по-другому – контр-адмирал, – звание флотское, морское. И получил его Пётр Алексеевич не по власти огромной, не по богатству, а за личное участие в морских баталиях: от рядового бомбардира к прапорщику, лейтенанту, капитану… И вот – контр-адмирал. Это на берегу он – русский царь Пётр, а на море – не дослужился ещё до полного адмирала. И прибыл он сюда, к этому Гангутскому полуострову на стремительной полугалере с другого берега Балтийского моря, из Ревеля… да, для того, чтобы командовать, но и чтобы опыта понабрать, поучиться. Шаутбенахт усмехнулся: об этом-то никто знать не должен. Пусть все, даже противники, видят, что царь там, где в этот момент труднее всего. Впрочем, враги пусть лучше об этом не знают.

Пётр неловко поднялся. С детства отличался он плохо развитыми, но длинными ногами, это явственно было видно при высоком его росте, больших руках, крупной голове с решительными чертами лица. Впрочем, худоба ног отнюдь не мешала ему и ходить на большие расстояния, и охотиться. Он ещё раз бросил взгляд на спящих матросов и солдат. Пусть поспят, вскакивать по тревоге им придётся уже очень скоро, задолго до рассвета… Поручил тут же подбежавшему офицеру собрать всех уже назначенных и закреплённых за группами кораблей командиров. Нужен был последний консилий перед прорывом. Ещё и ещё раз уточнить все детали, проверить всё – до последней мелочи.

Всего несколько дней назад шаутбенахт Пётр Михайлов, ещё находясь в Ревеле, в обычных, повседневных делах вспомнил вдруг резко и пронзительно своего непримиримого соперника, которого часто называл «любезным братом». Теперь, когда готовилось решительное сражение на море, только после которого можно будет говорить о каких бы то ни было планах на будущее, почему-то он вспомнился – человек, с которым никогда не встречался, кроме как армиями на поле боя. И в лицо-то он его не знал. Зато изучил все его поступки, все привычки его, черты характера. И узнавал не по слухам, а специально собирал сведения, какие только можно было собрать. Давным-давно, за частоколом лет, ещё во время Великого посольства, в котором Пётр присутствовал тайно, под видом плотника, а иногда бомбардира… Сейчас уже и не припомнишь – в какой стране, но было темно, накурено, нёсся пивной дух, где-то рядом бросали кости и азартно и радостно кричали при каждом удачном броске. А Пётр сидел за шахматной доской, уложенной на поставленной на попа бочке, с каким-то местным чудаком, изумительно владевшим шахматным искусством, проигрывал раз за разом, горячился, буквально заставлял соперника начать новую партию. Когда тот уже решительно отказался, Пётр вынул кошель с монетами, бросил на бочку:

– Здесь денег немало. Это всё твоё, если секреты свои мне расскажешь!

Игрок удивлённо сдвинул на затылок шляпу, но кошель не взял:

– Секретов у меня нет. Если хочешь совет, я дам его, но за совет денег не берут, не так ли?

Пётр молча кивнул, смотрел вопросительно.

– Ну, что тебе сказать… Не спеши обязательно выигрывать, научись и достойно проигрывать. Это совет первый. Второй: в любом деле, если хочешь выигрывать, добиваться совершенства, то ты должен заниматься этим всегда. Ты должен об этом думать всё время, постоянно набивать себе руку и… голову. Вот ты, говорят, русский… ну, допустим, плотник. Это – в шутку. А всерьёз говорят, что ты, кроме своего высокого звания, корабельный мастер первоклассный, что ты ещё многое умеешь. А почему? Потому что ты всерьёз хочешь стать вровень с лучшими. Но ведь то же самое – в шахматах. Ты прекрасно понимаешь, что эта игра потому и великая, что есть в ней все ситуации, которые в жизни случаются: в любви, в любом деле, даже в войне. Смотри: на доске ведь идёт сражение! И в этом сражении, как и во время настоящей войны, не выигрывают титулами, званиями, богатством. Выигрывает тот, у кого больше опыта, кто лучше подготовлен, кто умеет лучше сохранить свои войска, не подставляя их попусту противнику. Хороший игрок может пожертвовать какую-то фигуру для достижения успеха на другом фланге битвы, бывает и такое. И обереги нас бог от того, что мы отдадим свои силы в единственной партии, зная, что предстоит ещё немало других. Каждый из нас должен всё время помнить, что дорога длинна, что впереди – ещё много партий, много других игроков. И чтобы пройти эту дорогу и в конце увидеть свет окончательной победы, нужно уметь распределить свои силы, уметь сберечь их до последнего удара сердца. А ещё – это уже совет третий, – выигрывает тот, кто хорошо изучил соперника, знает его характер, привычки, а потому легче угадывает: какой ход будет у твоего соперника следующий… Хороший полководец может и не уметь играть в шахматы, но мыслит он так же, как в этой игре, иногда даже не подозревая об этом! Есть ещё много способов и приёмов одолеть соперника, и чем больше человек их знает, – тем сильнее он и в шахматах, и в жизни. Я заметил, что и в наших с тобой партиях ты кое-что запомнил, и если случится похожее положение, то ты уже легко с ним справишься. Но главное всё же я уже сказал. Главное – понять соперника, понять его игру…

Да, именно тогда Пётр впервые задумался над этим, а позже сделал одним из главных правил своей жизни. Но конкретно к главному своему сопернику – шведскому королю – это своё правило он впервые приложил в очень тяжёлые для России и для него самого дни, после поражения, конфузии под Нарвой.

Ах, как же тогда его, полностью занятого делами по обустройству России, южными войнами за выход к морю, налаживанию армии на новый манир, как тогда все эти добропорядочные европейские правители из Дании, Польши и Бранденбурга обвели его вокруг пальца, уговорами и переговорами, просьбами, а порой и требованиями. Ему бы как-то оттянуть вхождение России в союз, направленный против Швеции, да только получилось, как получилось. Россия ещё и пальцем шевельнуть не успела для освобождения своих же древних земель, как оказалось, что интриганы просчитались, недооценив именно личность шведского короля. И в Швеции пробудился вулкан: юный восемнадцатилетний король приступил к решительным действиям.

Этого никто не ожидал и не воспринял угрозу всерьёз. Конечно, Европа прекрасно знала, что у шведского короля усилиями его деда и отца, Карла X и Карла XI, уже давно созданы самая лучшая на тот момент сухопутная армия и давно известный в сражениях и на торговых путях прекрасный флот. Но нынешний король стал таковым всего лишь три года назад, в пятнадцатилетнем возрасте. Ему бы не воевать, а играть в военные игры, проводить смотры, военные парады и манёвры, чем он усердно и занимался в предыдущие годы под руководством своего наставника, известного генерала Стюарта, пренебрегая при этом не только науками и политикой, но и государственными делами. Впрочем, последнее тоже прочно было поставлено его отцом, поэтому шведская телега с хорошо смазанными колёсами катилась вперёд, не скрипя и не ломаясь…

И вдруг львёнок очнулся и стремительно собрал свою армию в карающий поход. Ему казалось, что его позвала к действиям волна всеобщего негодования шведов при попытке вмешательства в их жизнь и их интересы. На самом деле, как всегда и везде, народу просто внушили, что это его интересы, внушили лица правящие. А вот их интересы были в первую очередь в Дании, поэтому её следовало наказать прежде других. Тут же часть армии была погружена на корабли, войска высадились на европейском берегу, где быстро разбили датские отряды, собранные в спешке. Юный шведский король вынудил короля Дании отказаться от заключённого союза и… совершенно неожиданно для побеждённых отказался от приобретения за счёт территории Дании каких бы то ни было земель!

Карл был счастлив уже самой одержанной победой, а оттого и великодушен. Как и в самые юные годы, у него продолжалась, хоть и в другом качестве, игра в войну… Именно поэтому вместо окончательного захвата, удовлетворившись покорностью датского короля, Карл XII, решив надавать пощёчин сразу всем своим неприятелям, велел снова посадить армию на корабли и направить их из Карлсгамна на восточное побережье Балтики, в Пернов, чтобы продолжить свой поход на этот раз против русского царя.

И снова стремительность и решительные действия привели его к победе: под Нарвой русские были отброшены, если не сказать – разгромлены! Услужливые голоса позже сообщили ему сведения о том, как русский царь босиком, без шляпы и в разодранном кафтане удирал по глубокому снегу в свою Москву, оставив под стенами крепости почти всю артиллерию. Насчёт артиллерии – это было правдой. Что до остального… Карл, конечно, прекрасно понимал, что подобные картинки не могут дать правдивую, точную картину, что они рождаются в разгорячённых успехом головах людей из его окружения. Но слушать такие домыслы было так приятно! И он поверил в них, поверил в то, что Россия сломлена окончательно. Тем более, что после побед в Дании и России пришла очередь Саксонии. И тут до Карла дошли слухи, что курфюрст саксонский и король польский Август II уже начал готовить мирные предложения. Но Карл не хотел мира! Жёсткая мстительность, поддерживаемая талантом, не давала ему покоя. Он обязательно должен был на глазах всей Европы отхлестать дерзких правителей, которые осмелились созданием своего союза посягнуть на шведские зоны влияния! И не прошло и месяца после победы под Нарвой, как он приказал направить армию на Польшу.

Опытный шведский генералитет, точно уловивший плохую боеготовность русской армии, слабость Петра, почти единогласно предлагал продолжать гнать русских. По возможности – до самой Москвы. Но Карл был упрям, как сотни шведских генералов, вместе взятых. Памятуя стремительные захваты разных стран своим кумиром Македонским, Великим Александром, он решил сделать ещё никогда не бывалое: за один год привести к покорности три государства! И он пошёл-таки на Польшу, упуская при этом явную выгоду продолжения войны в России.

Это была роковая ошибка. Она усугубилась тем, что и в ней Карл оказался непоследовательным: поход на Польшу, едва начавшись, был приостановлен, армия неожиданно была поставлена на зимние квартиры в южной Лифляндии. Ему говорили, что русский царь дополнительно получил, хоть и кратковременную, но возможность наращивать силы на земле и воде. Карл слушал и усмехался:

– Объясните мне, как можно за несколько месяцев оправиться от поражения под Нарвой! Как можно за этот же срок восстановить всю артиллерию? Ведь мы же её захватили, не так ли?

И тем не менее, это была ошибка неверия в возможности соперника. Карл совершенно не ожидал каких-то активных действий русских против него, предположив, что, скорей всего, России сейчас не до наступлений и она срочно начнёт укреплять оборону. Но именно это при огромной её территории представлялось ему почти невозможным: ведь всегда можно было найти в этой обороне огромные дыры, обойти приготовленные заслоны и прорваться к сердцу России, чтобы поразить её одним мощным ударом. Так что этот, как он полагал, победный марш Карл решил оставить на потом. А пока расправиться с другим соперником.

Возможно, шведский король тоже изучал характер русского венценосного противника. Но, по всей вероятности, то ли делал это плохо, то ли пренебрегал какими-то важными моментами. Во всяком случае, он должен был бы учитывать то, что в России совершенно невиданными темпами создавались оружейные производства.

Собственно говоря, Россия уже давно не испытывала недостатка в вооружении и в мастерах, которые могли делать хорошее оружие. Но ещё во время подготовки к Азовским походам Пётр почувствовал, сумел уловить, что войны начинают меняться, что всё больше и больше получают значение не только сила богатырей, не только мужество бойцов, но и организованность их, умение воевать и… да, надёжное и дальнобойное оружие! Тогда ещё в Туле, где издавна было много дельных оружейников, он велел заказать изготовление самопалов в немалом количестве – две тысячи в год! Тогда же и случился казус, который по всей Руси потом рассказывали, как легенду.

Был у Петра любимый пистолет, с которым он не расставался нигде, подарок от одного из близких людей – барона Петра Павловича Шафирова. Пистолет был иноземного изготовления, славной немецкой работы, бил без промаха, не тяжёл был, но красив и прост в обращении. А тут царь вдруг обнаружил, что курок пистолета сломался. Поломка не такая уж сложная, велел Пётр найти самого лучшего мастера в Туле. Привели.

– Звать-то тебя как?

– Никитой прозывают. Антуфьевы мы.

– Вот пистолет мой. Посмотри.

Никита взял оружие, которое как-то ловко скользнуло ему в руку, подласкалось, будто почувствовав настоящего хозяина. Глянул:

– Сделаем…

Придя домой, посмотрел повнимательней и ахнул: у пистолета не только курок обломился, но в стволе обнаружилась небольшая раковинка, которая неизвестно на каком выстреле, но обязательно привела бы к тому, что ствол разорвался бы, а в таком случае жизнь царя зависела бы только от воли бога. Что делать? Сделать вид, что не заметил, и поставить новый курок? Это будет цареубийством. Сказать царю, что любимый его пистолет никуда не годится и не подлежит починке, тоже нельзя. Это уже позор для тульских всех оружейников! Задумался Никита, закручинился…

Через несколько дней, как было условлено, страже, которая взашей хотела его вытолкать, сказал, что принёс царю сделанную работу. Пётр быстро осмотрел пистолет, взвёл пружину, собачку нажал. Курок исправно щёлкнул, стало быть, и выстрел бы получился, будь пистолет заряжен. Повертел в руках, примерился, будто стреляет, поцокал языком:

– Ай, да мастера эти заморские замечательные! Нет, против тех оружейников нам не устоять, ещё сто лет догонять будем! Верно я говорю, Никита?

А Никита головой мотает, царю словно перечит:

– Нет, неверно.

Пётр аж дёрнулся:

– Почему?!

– Да потому, государь, ваше величество, что туляки тоже супротив иноземцев постоят.

Пётр, сызмальства не терпевший хвастовства и хвастунов, вспыхнул от этих слов и ударил оружейника со словами:

– Сперва сделай, потом хвались!

Никита набычился в обиде:

– А ты, государь, сперва узнай, потом дерись! Посмотри вон там, под стволом…

– Что это?

– Моё клеймо. Моя это работа. Сделал я тебе точное подобие пистолета твоего, поскольку никуда он уже не годится и опасность для твоей персоны представляет, государь. Вот, посмотри… – Он достал негодный пистолет, взялся двумя мощными руками за ствол, нажал вроде несильно, а ствол и переломился как раз в том месте, где раковина была. – Вот глянь-ка, что у него внутри. В скором времени разорвался бы у тебя в руках этот пистолет… Вот я и сделал.

Пётр тогда не успокоился, дал Никитке Антуфьеву новое испытание: изготовить точные копии десятка иностранных ружей. А когда возвращался из южных степей, проверил, как его поручение исполнено. И вновь Антуфьев в своей маленькой мастерской сотворил чудо: ничем нельзя было отличить ружья – ни в стрельбе, ни во внешнем виде. Вот тогда-то Пётр окончательно поверил в этого мастера, поручил ему старшим быть при исполнении того самого большого заказа: двух тысяч ружей в год. А кроме того дал из казны пять тысяч рублей на построение собственного оружейного завода. Уезжая, спросил:

– Отец-то у тебя тоже оружейником был?

– Да, государь. Демид Антуфьев, упокой, господи, его душу…

– Что ж, Демидыч, не подведи меня. Будешь работать со тщанием, сможешь добиться многого.

Никита не подвёл. Один заказ, другой… Наращивал невидимые мускулы, поставил на ноги пожалованный Петром оружейный завод. Царь, внимательно наблюдавший издали за его работой, всё расширял и расширял его возможности: позволил вырубку леса и добычу руды вокруг Тулы, пожаловал Демидычу (он его теперь только так и называл, а позже и вовсе Антуфьев стал Демидовым) невьянские казённые заводы на Урале… Уже через несколько лет труда в петровском стиле – труда непрерывного, неустанного – он стал главным поставщиком оружия для русской армии, и ни разу не подвёл своего благодетеля.

Что же касается остального… Сейчас, много лет спустя, Пётр уже мог справедливо оценить всё, что делалось за минувшие годы, делалось поспешно, порой жестоко, обрекая на погибель множество людей и порой вызывая их ненависть. А ненависть выливалась в многочисленные бунты, прокатившиеся от края и до края, от моря Белого до моря Дамского, сиречь – Охотского. Бунты тех, кто добывал руду, выплавлял металл, делал оружие, и тех, кто это оружие умел держать, – казаков, беглых солдат и шедших за ними крестьян… Он посылал карательные полки, которые по приказу царя с большим или меньшим успехом наводили порядок – беспощадно и неукоснительно. Лилась кровь, с глухим стуком падали на землю головы… Он спрашивал себя: может быть, уступить, дать бунтовщикам то, что они требуют? И прекрасно понимал, что такой путь – смертелен уже не для сотен и даже не для тысяч людей, а для всей России, что её просто разорвут на части: поднимется сибирская ханва, казаки не устоят перед турками и крымчаками, а то и просто переметнутся, как не раз бывало, казанцы вспомнят о былом величии, а с севера и с запада насядут те же шведы, те же поляки, которым никак не даёт покоя историческая злость за добычу, ушедшую практически из-под носа…

Эх, если бы в России все это понимали! Все, кто рвётся на свободу и просто не желает видеть, что на щитах такой свободы крупными буквами написано слово «рабство»! Да как угодно меня называйте: деспотом, антихристом, сумасбродом, я и есть такой, я таким и буду. Доколе в отсталости своей прозябать будем, за шиворот буду тащить из трясины, которую уже сейчас называют «русский путь»… И для того будем железную свою силу наращивать, чтобы иметь возможность отбиться от любого, кто позарится на этот край, чтобы иметь возможность спокойно идти своим настоящим русским путём!

О, как все любители старины взвыли, когда решено было после нарвского поражения снимать с церквей колокола на восстановление артиллерии! И даже во внимание не принимали то, что всё это делалось с вынужденного согласия лиц духовных, очень своевременно понявших, что нет сегодня другого выхода.

Окончательно почувствовал он, что был прав, когда несколько лет спустя после нарвских событий на привале дремал он в своём возке, а снаружи неподалеку солдаты пристроились, истории всякие рассказывали. Слышно было каждое слово, но Пётр не отгонял от себя сон – плыл по волнам, медленно погружаясь и выныривая… Но вдруг прозвучало слово, которое долгое время вызывало у него боль: Нарва.

– А ещё, сказывают, когда шведы под Нарвой наших побили и почти все пушки забрали, задумал царь новые отливать, да чтобы поболе их было да и стреляли бы они лучше. А из чего делать? Где латунь-бронзу доставать? А тут ещё и флот надобно строить, Меншиков самолично место нашёл, так и назвали – Лодейное поле, ну и Пётр-царь там бывал, сам строил корабли. И у английцев, то ли галанцев яхту заказали, лично для царя. Так он на ней по всему Беломорью прошёл, разве только на Грумант не ходил. И вот тогда на Соловки прибыл. Ну, монастырские его встретили, как положено, но после трапезы царь их огорчил. Надо бы, говорит, самые большие колокола у вас забрать, на пушки перелить!

Они, конечно, заохали: как же так, царь-надёжа, без колоколов?

А Пётр даже удивился:

– Да зачем вам колоколов столько?

– Народ к богослужению созывать, молитвы наши до Господа лучше доносить…

Усмехнулся царь:

– Хитрите, братья-монахи! Господь всеведущ, и слышит все молитвы, что шёпотом вы их скажете, что по горшку печному постучите в помощь молитвам своим, что в маленький колокол позвоните – всё равно, всё одинако. Но вы-то себе на уме, думаете: если от вас не будет слышно звона, народ пойдёт в другие церкви. А вы, жадные, хотите, чтобы только к вам шли.

– Царь-государь! – отвечают монахи. – Слава монастырская умалится, ежели колоколов меньше станет, слава святых соловецких угодников потускнеет…

Задумался государь, а потом и говорит:

– А давайте-ка вы все во главе с игуменом садитесь на мою яхту и отправляйтесь на самый дальний остров. Находясь там, слушайте сторожко, когда вернётесь, – расскажете, что слышали.

Ну, отправились они все на остров дальний, а царь прикинул, когда яхта до места дойдёт, и о то время велел три раза ударить в самый большой монастырский колокол, а потом три раза палить из пушки. А когда вернулись монастырские с игуменом, он их и спрашивает:

– Что слышали, святые отцы?

– Да вроде, – говорят, – из пушки палили.

– А ведь в колокол тоже ударили, а вы не слышали. Не колокола, а пушки доносят повсюду славу России. Так что снимайте большие колокола, я из них пушки сделаю. А вот ежели не сделаю, придут враги, и вас же в другую веру обратят, и не будут нужны колокола никому. А ежели пушек будет довольно, то побьём супостата, веру нашу защитим, славу соловецкую донесём до самой шведской столицы, до города Стекольного.

Вот с того дня во многих церквах на Руси колокола поснимали, а вскоре и Нарву отбили!

…Царь тихо, зажимая рот себе, смеялся:

– Ах, черти! Ну и придумают же! Вот как: вроде ничего такого и не было, а ведь по сути – всё правда!

И действительно, – правда. Всего через два года после нарвского поражения Пётр счастливо смеялся. Он держал в руках небольшой листок самого первого выпуска «Ведомостей» от 2 генваря 1703 года. Это было, конечно, великим событием, и радовало царя тем, что в России появилась настоящая печатная газета. Но засмеялся он, довольный, когда глаза его среди прочих новостей наткнулись на несколько строк одного из сообщений: «На Москве вновь нынче вылито 400 пушек, а меди на пушечном дворе, которая приготовлена к новому литью, более 40 тысяч пуд лежит». Одно всего решение, вызвавшее поначалу недовольство, дало такой результат. А история с Демидычем? А передача Невьянских заводов? На них за шесть лет, вплоть до Полтавской баталии выплавлено было 150 тысяч пудов чугуна для пушек и снарядов. Большинство орудий русской армии при Полтаве было отлито на Урале! Нет, долго ещё трясти надо матушку-Россию, чтобы стала она по-настоящему ценимой в мире державой.

Карл был игроком смелым, горячим и азартным. К тому же он легко переходил от одного замысла к другому, от одной линии поведения к другой. Дав отдохнуть зимой своему войску, к лету он уже был готов идти на владения Августа, курфюрста саксонского.

К тому времени Пётр, усилием воли отодвинувший от себя горькие нарвские воспоминания, лихорадочно носился по стране, переделывая её на новый лад, закладывая крепости, верфи и корабли, создавая, по сути, новую армию. Именно тогда он поручил дипломатам и другим сведущим людям раздобыть все возможные сведения о Карле XII, о его привычках и пристрастиях, о его образе мышления, наконец. Важным было всё, любая мелочь, как ему казалось тогда, имела значение. Но вот понадобятся ли эти сведения впоследствии, – на этот вопрос Пётр точного ответа не знал. Но понял он самое главное: суть человека, о котором думал всё последние годы. Из множества деталей сложилась эта мозаика, из тысяч кусочков смальты разных цветов получалась цельная картина – портрет короля Швеции, волею судьбы ставшего за эти годы его вторым «я», отражением в зеркале…

Да, да, именно в этом всё дело! Ведь при внимательном изучении, думал Пётр, шведский король оказался… нет, не похожим на него, но тем же Петром! Только на десять лет моложе. Сходны они были не только детством в военных играх, но и небрежением к нарядам, роскоши, яствам, любому великолепию, если это всё касалось непосредственно их. По отношению к другим сам Пётр был щедр и не скупился на роскошь, на пышные триумфы, дворцы. Особенно это всё относилось к женщинам. Именно поэтому прохладное отношение к ним Карла было для него загадкой. Во всяком случае о любовных приключениях шведского короля ему не доносил никто, даже диву можно было даться: как же такое возможно для человека мужеска полу? Только это, собственно, и различало их существенно. Одинаковыми были беспрерывная кочевая жизнь, способность к неустанной работе в течение многих дней подряд, жестокость, вызываемая необходимостью, умение предвидеть ход соперника, военное мастерство, наконец…

Но за пределами личности находилось то, что эту личность формировало: общество, традиции, соратники, множество причин, из-за которых человек становится именно таким, а не иным. Вот именно здесь, в этой области, они разнились друг от друга.

Взять общество. В Швеции оно полностью одобряло все действия своего короля и поддерживало его. В России же любое новшество, любая реформа всегда, на протяжении столетий, встречали сопротивление. Россию приходилось ломать, насильно внедрять то, что казалось важным царю, не спрашивая, – а нужно ли всё это России, или у неё есть свой путь, отличный от европейского?

Противодействие вызывало желание во что бы то ни стало сделать по-своему, добиться своего.

Переустройство государства – работа или для титанов, или для авантюристов. Пётр искренне верил в то, что он поступает правильно, и на всё находил в себе силы. Так что в этом смысле Карлу было легче, ему не нужно было быть одновременно архитектором и градостроителем, корабелом и законотворцем, жестоким усмирителем бунтов, мешавших большим замыслам, и победительным полководцем.

Или взять соратников. Не имея поддержки в собственной стране, Пётр вынужден был сам с малого возраста искать себе окружение, создавать отряд, способный осуществить то, что он задумал. В этом смысле на стороне Карла была уже давно отлаженная государственная машина, чиновники и военные, поднаторевшие в своих профессиях…

Поразмыслив над этим, Пётр пришёл к выводу, что именно в таком кажущемся преимуществе кроется, в конечном счёте, проигрыш шведского короля. Царь брал воображаемую Швецию в свои руки, разглядывал и замечал, что общество её в общем-то не настроено на войну за пределами своей страны. Более того: самые лучшие генералы и адмиралы спят и во сне видят продолжение своей карьеры только на крупных государственных, дипломатических, чиновных постах, в законодательном собрании и так далее. И как только появляется такая возможность, из стана непрерывно воюющего Карла отбывает на родину очередной способный генерал… Центр стремлений короля – в войне, в утверждении своих амбиций. Центр устремлений его окружения – в мирной жизни. А это неизбежно приведёт к тому, что Карл лишится поддержки самых умных, на место которых придут случайные люди.

А что в России? Что для меня эта война? Свет в окошке? Да нет. Главный курс для меня не здесь. Война – необходимость для России, вынужденная необходимость. Мы не за чужие земли воюем, а защищаемся от нападения и хотим вернуть уже завоёванное врагами когда-то. А ещё – за будущее воюем, за возможность выходить в окружающий мир, торговать, развиваться. Именно поэтому взлёт славы и карьеры – здесь, на защите страны от чужеземцев. Именно поэтому самые умные, самые талантливые, самые смелые и решительные идут сейчас сюда, к царю под крыло, помогают мне, кто чем может. И весь народ, который сегодня не очень-то жалует все новшества в своей жизни, после этой войны поймёт, обязательно правильно поймёт всё, что делается сейчас.

Да, обстоятельства неравноценные, думал Пётр, но ведь тем интереснее сражаться с сильным соперником! Он попытался восстановить разрушившийся союз с Августом, и это ему удалось! У него была передышка, он благодарил Господа за неё, за возможность поправить дела. И он хотел до дна, как кубок венгерского, испить эту возможность, дарованную ему судьбой и… ошибкой Карла? А может быть, – собственной дальновидностью?

А его соперник уже начал выполнять свои планы. Железные, неколебимые шведские полки с наступлением лета стали быстро оттеснять в Польшу противостоявшие им прусские войска. Компактная, двадцатитысячная, хорошо обученная армия, воодушевляемая королём, который показал себя прекрасным воином и талантливым стратегом, вошла в Курляндию, перешла Двину и стала продвигаться к Варшаве. Карл уверенно полагался на чрезмерную гордыню польского шляхетства, которое раздувается от осознания собственного значения в мире только при слабом властителе. Стоит только где-то проявиться сильной руке, как шляхта немедленно метнётся в ту сторону. Он считал знатное польское воинство предательским по натуре и предугадал его поведение, которое оказалось именно таким, на какое он и рассчитывал. План отрыва Польши от иноземного владетеля основывался и на вполне естественном стремлении поляков к независимости, поэтому-то не только Сапега со знатью немедленно перешли на сторону Карла, но и вся армия по частям начинала служить не курфюрсту и королю Польши, а юному, сильному и победительному шведскому королю. И быстро дошедшая до Польши слава победы шведов под Нарвой сильно ускорила этот процесс.

Впереди была Варшава. Всего несколько лет назад, во время своих военных игр Карл тщательно занимался изучением этого города и крепости. И основания для такого пристального внимания у него были – получалось, что это место на земном шаре каким-то непостижимым образом связано со Швецией, с предками Карла по династии. Узнал он, что само название города произошло от выражения «укреплённое село» ещё несколько сотен лет назад. Два века спустя некий мазовецкий князь построил там замок, обстраивал его, возводил всё новые укрепления, поселение разрасталось, постепенно превращаясь в город, который уже раскинулся и на правом, и на левом берегах Вислы, появилось предместье Прага. Одним словом, Старе място и вообще Варшава уже два века спустя, в 1587 году, при короле Сигизмунде III, стали столицей государства. А в этом качестве превратились в желанный объект добычи для многих правителей, в удобное место междоусобных схваток.

Вот и шведский король Карл Х соблазнился – с мощным отрядом в 34 тысячи человек и 250 орудиями он быстро преодолел слабое сопротивление, и в 1665 году триумфально вошёл в Варшаву. Польский король Ян Казимир стремительно перебрался в Краков. Через год, собрав войско, значительную часть которого составили союзные татары, он использовал численный перевес, выбрал момент, когда шведского короля и значительной части его армии не было в Варшаве, и выбил шведов.

Увы, ненадолго. Всего два месяца спустя шведы во главе со своим королём вернулись и, несмотря на основательную подготовку поляков, на построенные на Гроховском поле, возле варшавского предместья Праги, укрепления, всё же выиграли трёхдневное кровопролитное сражение… Именно на примере Варшавы сумасбродный и талантливый Карл нашёл подтверждение своим юношеским догадкам о том, что история человечества циклична, что в ней в разных формах, при разных условиях повторяется одинаковая суть событий. Его поразили совпадения его похода с походом деда менее сорока лет назад. Совпадало многое – время года, численность шведского войска, политическая ситуация, при которой поляки, поперессорившись меж собой, не могли оказать достойное сопротивление. Именно поэтому нынешний шведский король был уверен, что он войдёт в Варшаву практически без боя, как вошёл его дед. Когда это так и случилось, и Август II лишился польского престола, Карл посадил на трон (как это странно звучит, не правда ли?) очевидного и послушного претендента Станислава Лещинского. Ну и что ж, что шляхта на сейме пыталась не признать его королём? Разве это имело значение, пока Карл прочно сидел в седле! Собственно говоря, он и не видел особой разницы в том, кто именно будет на польском троне. Самое главное, что лишился в Польше власти его соперник – Август II. А ещё важно было, чтобы этот Лещинский не выкинул какую-нибудь неожиданность и олицетворял власть, пока сам Карл, наказав провинившегося Августа, отправится добивать этого русского дылду. Венценосный саксонец, естественно, не признал в победителе нового короля и укрылся в крепости Торн, но на это уже можно было не обращать внимания, потому что уже и Краков с ликованием встречал Карла. Поход на Червонную Русь, который Карл начал сразу же, не медля ни мгновения, после взятия Варшавы, тоже был ошибкой. Будь Карл хотя бы десятью годами постарше, он наверняка сделал бы паузу, видя неустойчивое положение своего ставленника, навёл бы в Польше шведский порядок, обеспечив полное подчинение. Только после этого можно было бы пополнить свою армию поляками, которые ещё хорошо помнили своё выдворение из России и были бы поэтому весьма полезны. А амбиции, сожаления и придуманное, безмерно раздутое, воображаемое национальное унижение – это продукт, который хранится, как кажется, без надобности очень долго. Но приходит день и час, и минута – и всё это копившееся и глубоко упрятанное зло имеет свойство рано или поздно, взрывом вырваться на волю: ведь тогда, почти сто лет назад, вторгшись в Россию, поляки были так близки к цели – полному обретению гигантских просторов и богатств, привкус которых они уже тогда успели ощутить: Москва была взята! Россию они уже считали своей, уже это отложилось у них в исторической памяти… Не получилось. Погнали их взашей. Ну, так теперь – вот вам шанс: с помощью сильной шведской армии поучаствовать в войне на старых, но не забытых путях!

Не захотели. Простой народ принял шведов, как принимают повсюду завоевателей: или сражаясь, или молча покорившись. Поляки выбрали второй путь. Но Карл должен был понимать, насколько эта покорность ненадёжна и может подвести в самый неподходящий момент.

Шляхта, сплотившаяся вокруг Сапеги, в свою очередь приняла шведский захват, но не пожелала признать Лещинского. Чуть ли не каждого, пусть самого захудалого, но заносчивого шляхтича, сверлила мысль: да кто он такой, этот Лещинский, и чем я хуже?

Вот так и вышло, что не минуло и сорока лет, а история повторилась на новом витке. Обозлённый Август, как только поступило известие о том, что шведские полки покинули Варшаву, тут же ринулся восстанавливать утраченные позиции. Лещинский немедленно скрылся, а обрадованные этим бегством шляхтичи, забыв о том, что ещё совсем недавно они проклинали владычество Августа и радостно переходили на сторону шведов, теперь с распростёртыми объятиями встречали брезгливо относившегося к ним за постоянное предательство курфюрста, уверяя его в совершеннейшей преданности.

А сопротивление людей, которые ничего не просчитывали, не гадали – на чьей стороне в этот момент быть выгоднее, а просто думали о родной земле и о своём народе, было быстро сломлено…

Как только весть об этом догнала уходившую в русские леса и болота шведскую армию, Карл немедленно дал приказ возвращаться. Генералы ничего не понимали, прошёл меж ними тихий недоумённый ропот, но приказ выполнили – войска стали вновь двигаться к Варшаве. По пути Карл вновь припоминал давний поход своего деда.

Его веселила такая ситуация, когда история кружит, и события полностью повторяются. Генералам говорил:

– Совпадения настолько велики, что я абсолютно уверен: даже если нас ждёт новое Гроховское поле, Варшава по заветам моего славного деда будет точно так же взята во второй раз!

Так оно и произошло. Капризная и изменчивая, как любая красавица, Варшава вновь отдалась завоевателю.

А слава победоносного молодого короля разносилась всё дальше по Европе. После того, как Польша оказалась неподвластной Августу, ему только и оставалось надеяться на то, что Пётр не забудет о соглашениях и не договорится за его спиной с Карлом о совместных против Саксонии действиях. Курфюрст не только считал это возможным, но и сам поступил бы точно так же в соответствующей ситуации. Он не верил в возможность долгосрочной верности своим обязательствам – слишком мало в прагматичной Европе было подобных примеров. Здесь всегда считали политику, дипломатию и собственные интересы превыше зыбкой и ненадёжной порядочности. И был приятно удивлён тем, что Пётр, несмотря на своё поражение под Нарвой, всё-таки продолжил войну с Карлом, буквально заставил его ослабить группировку в Польше и переключил его внимание на Россию, на себя…

Должны были пройти годы непрерывной кровопролитной борьбы, должна была произойти Полтавская баталия, чтобы Карл был вынужден убрать с трона Лещинского, и всё вернулось на круги своя. Это – для Саксонии и Августа II. А для Петра… Россия вынуждена была ещё долго продолжать тяжкую многолетнюю войну…

Дела сухопутные, дела военные, дела по устройству государства даже в самые трудные дни не заставляли Петра забыть про море, про флот. Всё, связанное с неотступной мыслью о создании русского военного и торгового флота, способного и от ворогов охранить, и в дальние моря с русскими товарами ходить, было для Петра не просто делом среди других. Это было что-то другое. Страсть? Но она, как известно, вспыхивает ярко, разбрасывая шутихи и фальшфейеры, и вскоре неизбежно гаснет. Нет, эта часть жизни царя была спокойной и уверенной любовью, которая, если она является человеку, то светит ему всегда, всю жизнь, как солнце. Ты можешь не замечать его, ты можешь прятаться от него в каких-то тёмных углах, потом наступает ночь с её небольшими светилами… Но солнце есть! Оно никуда не может исчезнуть, пропасть…

С чего начиналось? Откуда, из каких далей позвало его море? Как это получается, что человек, не видевший в жизни никакого водного пространства шире речки, вдруг начинает мечтать о море? Мечты эти сродни тяге к дальним странам, где не бывал ни разу, к красе небывалой, которую и представить себе невозможно, поскольку жизнь вокруг вообще красотой обделена, по большей части окружают человека пыльные серые будни, грязь и уродства… Проходит время, человек побывает в дальних странах, спадёт с них флёр сказочности, аромат рома и ванили исчезнет, и останется такая же обычная жизнь, как дома, откуда, оказывается, можно было никуда и не ехать… И красоту невиданную, столь ярко представлявшуюся когда-то, так и не увидит, не оценит, потому что сам придёт к зрелому, мудрому взгляду: красота – не в пышном убранстве, не в золоте, не в красках, не в еде. Красота – в душе. А что может быть ближе, чем душа близкая, родная? Да проживи ты в этих самых дальних странах десятки лет, как сыр в масле катайся, а всё равно, если ты сам не с гнилой душой, будет тебя тянуть в те места, откуда ты родом, в обычные, заурядные будни, к земле, пусть бедной, сирой и бесприютной, но такой близкой!

А Пётр заболел морем. Впрочем, изначально и не морем даже, а незнакомая морская принадлежность захватила, как игрушка, которую обязательно нужно было освоить. Произошло это ещё в 1688 году, в Измайлове, во время прогулки со своим наставником в математике. Такие прогулки, считал Тиммерман, дают юному царю больше, чем сидение и марание бумаги. Шла у них в тот раз беседа об основах фортификации. Пётр, по обыкновению, вертел головой по сторонам, казалось – не слушал, но наставник давно уже знал особенности своего ученика и был уверен, что ни одно его слово не пролетит мимо. Шли они через льняной двор, окружённый сараями. Царь попутно заглядывал повсюду, осваивая незнакомую ему территорию. Возле одного из амбаров остановился и стоял неподвижно, остолбенело так долго, что обеспокоенный Тиммерман подбежал:

– Что случилось, государь?

Пётр крутнулся навстречу стремительно, показывая пальцем в темноту амбара:

– Что это там?

Вначале Тиммерман тоже не смог понять, что за сооружение находилось внутри. Приглядевшись, он к своему удивлению понял, что среди каких-то сундуков, разрозненной мебели, зеркал и непонятных свёртков лежит на борту изящный прогулочный бот, по всей вероятности, английской работы, о чём он и сообщил царю, добавив, что такие применяются обычно на военных кораблях, но этот, скорей всего, сделан по отдельному заказу специально для прогулок на воде. Это было видно и по отделке, и по другим особенностям.

Все эти вещи, как сказал работавший в амбаре мужик, принадлежали боярину Никите Ивановичу Романову, который был двоюродным братом деда Петра, царя Михаила Фёдоровича. Пётр сразу припомнил какие-то отрывочные рассказы матушки и других людей про деда Никиту, о том, как любил носить он европейский камзол и окружать себя иноземными вещами. И вот этот ботик тоже, наверняка, сделан был ещё по его заказу, а потом без употребления уложен в этом амбаре…

– Интересно, почему боярин у англичан лодку заказал? Или русские строить лодки не умеют? Мне говорили, что у нас на севере довольно большие корабли строят, надо бы там побывать, посмотреть… Чем этот-то ботик лучше?

Тиммерман оказался в сложном положении. Сказать, что русские строят хуже, это, действительно, было бы неправдой. Просто на севере совсем другие условия, а англичане строили корабли и лодки для более тёплых морей, где нет льдов саженной толщины и не нужно прокладывать вдоль бортов толстые брусы, которые хоть как-то могут противостоять ударам ледяных глыб. Просто разные сложились способы… Но преимущества у английской посудины всё-таки были, и он должен был об этом сказать.

– Дело не только в том, как построены лодки, но и в управлении ими. У русских паруса устроены так, что их корабли могут только по ветру двигаться, а вот здесь, даже у такого маленького судна, паруса позволяют не только с попутным ветром идти, но даже и почти против ветра! Надо только чуть-чуть менять направление и ловить ветер.

Пётр задумчиво зашёл внутрь, осмотрел ботик, убедился в том, что его вполне ещё можно привести в порядок. Спросил:

– А можно ли его починить и научить меня им управлять? Найдётся ли такой человек у нас в Москве?

– Да есть, государь! И не один такой. Есть мастер Корт, есть мастер Клаас… Но лучший из них – голландец Христиан Брант. Он ещё при государе Алексее Михайловиче, батюшке вашем, из Голландии со многими мастерами и матросами был призван для строительства кораблей. Батюшка твой, государь, тогда вознамерился построить корабли, чтобы по Волге да на Каспийском море навигацию открыть, с товарами ходить в Персию. А главным у них был капитан Давид Бушлер. И они построили! Большой корабль, который назвали «Орёл», и небольшую яхту-галиот. Построили это всё на Волге, в Дединове, и потом сплавили оба судна в Астрахань… Так что стоит запомнить, государь, что первым морским кораблём российским стал именно «Орёл»! Как знак того, что дело это – государственное.

– И где же они теперь?

– Так уж получилось, что там они и остались оба, там и разорены были.

– Кто посмел?!

– Разин – вор, ваше величество! Он тогда забунтовал, и в нашествии своём на Астрахань напал, многое было уничтожено, сожжено… Галиот сожгли, а «Орёл» остался. Правда, в униженном, обесчещенном виде: с него всё, что показалось нужным и ценным, унесли. Бушлера убили, мастера и матросы голландские бежали в Персию. Говорят, что потом они устроились в Индийскую компанию. А некоторые затаились в городе, и когда бунт был усмирён, отправились на Москву. Они надеялись, что корабельное дело продолжится, но Господь рассудил по-другому… По дороге ещё несколько человек померли, до Москвы добрались только двое: лекарь Иван Термунт да корабельный плотник и конштапель Христиан Брант. Очень скоро поняли они, что кораблестроение, по промыслу Божию, в России откладывается. Что им оставалось делать? На родину добраться они не могли по причине полной потери всего имущества и денег. Но мир не без добрых людей! Лекарь Симон Зоммер приютил Термунта, а Брант сначала разные работы брал плотницкие, потом свою маленькую мастерскую в Москве открыл. Он и сейчас делает всё, кроме кораблей, где он мог бы главное своё искусство показать. А то ведь любое мастерство без применения тускнеет, ваше величество. Впрочем, думаю, что он ещё и сегодня многим может уроки преподать, даже знатным мастерам. Если надо починить ботик и обучить плаванию на нём, то лучшего человека найти трудно. Он всё сделает. Потом вы с ним, ваше величество, быстро освоите науку управлять простыми парусами, а затем, если богу будет угодно, построим мы корабли и побольше, с оснасткой посложнее, с наукой управлять потруднее…

…Так всё и получилось. Карштен (так Пётр называл Христиана) Брант очень быстро справился с починкой, благо – необходимость в этой работе была небольшая. А потом начались волшебные дни, когда они вдвоём с Петром ходили по Яузе на ботике, меняя галсы, и постепенно появлялось ощущение власти над этим созданием рук человеческих и так же постепенно отступал страх своего бессилия перед водным пространством… Только одно мешало молодому навигатору: не успеет он уловить изменение направления ветра, как ботик уже утыкался в противоположный берег, до которого – рукой подать! Ах, как это бесило, раздражало! Для полного освоения этого дела нужен был простор, место для манёвра, а откуда им взяться на речке малой, так непохожей на озёра, на море, уж не говоря об океане.

Попробовали перевезти ботик в Просяной пруд там же, в Измайлове, но ощущение замкнутого пространства, тюрьмы не прошло и здесь, хотя водная гладь тут позволяла отрабатывать более сложные приёмы. Нет, нужно было всё-таки искать место, где замаху не мешали бы стены! Но поскольку замах-то был ещё мальчишеский, то и место нашлось не так уж и далеко – в Переславле, который ещё называли Залесским. Город стоял рядом с довольно большим (по измайловским масштабам!) озером – почти круглым, с невысокими берегами. Плещеево озеро в солнечные дни было похоже на серебряную тарелку, какие Пётр, хвалясь своей молодой силой, частенько за столом сворачивал в трубку. Именно здесь они с Тиммерманом и Брантом решили поставить дом и маленькую верфь при впадении в озеро реки Трубеж, вблизи от Горицкого Троицкого монастыря. Решение это пришло не сразу, прежде нужно было побывать на месте, как обычно делал Пётр, нужно было увидеть всё своими глазами.

Много позже, спустя годы, царь, со своей знаменитой любознательностью и стремлением собирать, видеть и испытать всё необычное или просто незнакомое для себя, собрал среди всяческих диковин и документов сведения о том, как русские люди осваивали северные края, как шли на восток по студёным морям и пустынным землям, строили там поселения, остроги, даже торговые города.

Ещё тогда, когда Колумбус Америку открывал, русские давно ходили вдоль северного побережья Сибири на кораблях, которые размерами и грузоподъёмностью ничуть не уступали колумбовой «Санта Марии». А начиналось все от Архангельского города, от низовьев Северной Двины, от Холмогор, и одними из первых освоителей пустынных, холодных краёв были мастера-плотники, которые умели и избы срубить, и крепость поставить, и корабль соорудить.

Называли эти полярные суда кочами или кочмарами. Именно на таких судах, каких не было больше нигде в мире, кораблях, приспособленных к суровым условиям, ходили поморы от Кольского полуострова до Чукотки, осваивали великие пространства, которые потомки назвали Северным морским путём. И ходили в немалом количестве. Неужели каждый из них одолевал этот путь? Нет. Они избрали другой способ. Они начали одну за другой строить небольшие верфи. Прошли какое-то расстояние, входили в какую-нибудь мощную реку, каких немало в Сибири, поднимались до подходящего лесистого места, селились там и… строили новые корабли. Так в Тазовской губе возник знаменитый в своё время торговый город Мангазея, теперь уже давно исчезнувший с лица земли. Так было на Мезени, так были построены верфи у Верхотурского острога и в Тобольске, в Туруханском остроге, в верховьях Лены и под Якутском… До рождения Петра было ещё больше века, а русскими отважными плавателями уже были поставлены более двух десятков таких плотбищ. Нет, это были не времянки для строительства одного-двух кораблей. Верфи строили люди богатые, строили основательно, в расчёте на долгий срок службы и хорошую прибыль. Были и верфи, построенные за счёт казны. А всего такие плотбища построили сотни кочмаров, полярных красавцев, способных ходить в северных широтах, одолевать льды.

(Что такое коч? Это, фактически, малая каравелла двадцати метров в длину, до шести метров в ширину, со сравнительно небольшой осадкой, но принимало такое судно до сорока тонн груза и несколько десятков человек! У кочмара было простое и очень надёжное рулевое устройство, которым поморы владели в совершенстве, что и выручало в плавании под парусом. Он был прямым и, действительно, был один, но своеобразным упором для попутного ветра служила и плоская широкая корма, из-за чего кочи не уступали в скорости лучшим кораблям Европы – проходили за сутки до двухсот километров. И самое главное – коч был достаточно защищён, чего не было ни в одной стране мира, от ударов льдин!

Так что по большому счёту не английский ботик был дедушкой русского флота. Искать предка нужно было среди сотен и сотен русских судов трёх типов: дощаников, каюков и кочей-кочмаров. Но Пётр в начале пути всего этого не знал… Твёрдо знал одно: если даже у России и были свои корабли и корабелы, были суда торговые и зверопромышленные, рыболовецкие, то военного флота у неё не было никогда. И именно его Пётр собирался построить.)

Для достижения цели пришлось пойти даже на хитрость. Впервые Пётр выпросился у матушки в Переславль якобы для посещения славного монастыря. Невинный этот маленький обман был вынужденным. Будь Пётр птицей, он в то же мгновение полетел бы туда. Но мать, поддаваясь извечному материнскому инстинкту, всячески старалась оберечь сына от опасных, на её взгляд, занятий, хотя и понимала, что он уже повзрослел, что он уже самостоятелен, что он имеет право и возможности не послушать её.

Это была у них такая игра. Царица Наталья Кирилловна следила за каждым шагом Петра и постоянно извещала о своём отношении к его любому поступку. А он… Щадя её самолюбие, он как бы забывал о царской власти и воле своей, и из огромной любви к матушке говорил о каждом своём шаге, испрашивал её совета и разрешения… Монастырь он, разумеется, посетил, но всё остальное время потратил на изучение местности. Окончательно решили поставить дом и место для строительства небольших судов – ботов, простых лодок – на невысоком холме возле села Веськово. От холма к берегу озера прорыть канал, и готовые лодки проводить в озеро по воде. Более крупные суда решили строить прямо на его берегу.

Только изучив это всё, решив окончательно, прикинув, – что потребуется для осуществления задуманного, осмелился просить у матери согласия своим планам. А она и не скрывала своего неодобрения ненужной, на её взгляд, затеи:

– И что же ты, Петрушенька, никак не наиграешься? Какое здесь море, какие корабли? Ох, заморочат тебе голову все эти тиммерманы!

Но противиться просьбе сына не стала. Во-первых, знала, что он не отступится, пока не добьётся своего, – не мытьём, так катанием. А во-вторых, – просто любила она его, просто любила…

С Плещеевым озером связалось в жизни Петра многое. Прежде всего гнала его сюда постылая, навязанная матушкой и её окружением женитьба. От чужой ему жены, от душных палат бежал он в Переславль часто, как только было можно. Бывал подолгу. Однажды, участвуя всеми силами в сооружении Брантом малого фрегата, задержался столь длительно, что в конце концов явились к нему посланцы большим числом, умоляя незамедлительно направиться в Москву, поскольку, де, прибыл персидский посол, и его надлежит принять.

Пётр изумлённо посмотрел на прибывших:

– С чего бы это? Пусть подождёт, будет время – приму.

– Так ведь обидеться может! А это чревато дипломатическими осложнениями… И ещё Наталья Кирилловна и патриарх Иоаким передать велели, что с остальными делами они управятся, но есть такие случаи, что требуют личного присутствия обоих царей – и Ивана, и Петра. И царю Ивану одному быть никак в таких случаях не возможно. И ещё недовольны они, что ты, государь, всё время своё отдаёшь делам иноземным, людям иноземным, даже платью иноземному…

С недавнего времени Пётр, действительно, стал присматриваться к разным иностранным военным мундирам, которые ему усердно демонстрировал на себе буквально с поры начала потешного войска неизменно присутствовавший рядом Франц Лефорт. Чужеземную одежду военного образца государь даже велел себе сшить. Пока не решался сделать её повседневной. В мундире, шляпе и со шпагой на перевязи он появлялся только в Немецкой слободе. Оказывается, и это было замечено! Не подсмотрели, не подслушали приверженцы старины лишь одного: что тот же Лефорт, всячески направлявший внимание Петра на европейские армии, обычаи, отдельные научные достижения, в то же время, к чести его, постоянно говорил Петру:

– В этом деле, государь, надо бы знать меру. Используй опыт иноземных офицеров, мастеров, лекарей, учёных, бери от них всё лучшее, всё, что тебе пригодится в России. Но упаси тебя Господь от того, что ты перейдёшь границу, за которой уже нет обратного хода. Поверь мне, Питер, эту границу так легко не заметить! Заходишь в дом – там так приятно пахнет дымом от нагретой печи! Не заметишь грань, – и угоришь, а то и вспыхнет твой дом и сгорит дотла… Ты, если научился чему-то, делаешь уже сам хорошо, проводи учителей твоих с почётом, пусть едут домой и поминают тебя добром. Не сделаешь этого – сядут тебе на шею и погонять начнут, управлять тобою, твоей страной…

Забегая вперёд, стоит сказать, что очень во многом этот завет Лефорта Пётр не забывал. Прошли три века, время с точки зрения истории не такое и большое, а многомудрыми стараниями высоколобых учёных мужей царь русский почти полностью был превращён в какого-то монстра, якобы наводнившего Россию иностранцами, делавшего всё им в угоду и им на пользу.

Оболгали. И Петра, и Россию. В упор не хотели видеть то, что на самом деле совершал царь. Он использовал всё своё и всё чужеземное для выгоды Отечества. И не его вина, что в европах этого полезного было в тот момент больше. Не потому, что там люди умнее! Просто на все достижения этих стран потоком золотым, серебряным, драгоценным, приятно пахнувшим пряностями, чаем, лились деньги, деньги, деньги! Миллионы украденных из родных мест людей были вывезены в эти самые цивилизованные страны и на потоке крови, пота разноцветных людей замешивалось благополучие и спесь этих стран. А Россию тем временем грабили, грабили, грабили! Кстати, немалое коварство кроется и в том, что Петра, спустя эти столетия, назвали первым преобразователем России. Преобразования начинали ещё дед его и отец. И именно при них в большом количестве появились на Руси немцы, голландцы, шотландцы, итальянцы, французы, англичане. Были среди них откровенные авантюристы, но было немало честно отслуживших русскому царю людей, для которых Россия стала сначала просто родной, а уж для многих поколений их потомков – Родиной.

А Пётр широко зашагал тропою, проложенной предками, но всю жизнь помнил совет старшего своего друга Франца Лефорта. Во всяком случае, к концу войны со Швецией, войны многолетней, разнообразной и трудной, в армии осталось очень мало иноземцев-офицеров, их места заняли уже опытные и преданные русские офицеры. Флот, который был, по сути, начат иностранцами и управлялся ими, где даже матросы – и те были наёмными морскими бродягами, служившими во многих государствах, на многих флотах, так вот этот флот к концу Северной войны стал практически полностью русским. Разворачивалось постепенно великое Дело, не виданное по масштабам нигде на планете: русский флот был создан во всей своей красе, силе и величии почти на пустом месте в течение всего каких-то двух десятков лет! И суть была не только в строительстве кораблей. Петру удалось, взяв на первых порах всё лучшее, выскользнуть из уже создававшейся европейской зависимости, незаметной кабалы. В течение всего двух десятков лет вместе с кораблями одна за другой создавались верфи: в архангельской Соломбале, в Лодейном поле, в Воронеже, Таганроге; возникали адмиралтейства, навигацкие школы для первоначального обучения моряков. Всё больше и больше юношей отправлялись учиться за границей. И если вначале посланы были наследники знатных родов, то, когда обнаружилось отсутствие старания и прилежания многих из них, царь стал отправлять молодых людей из семей победнее, верно считая, что у них больше стимулов пробиться в жизни, больше энергии и желания занять достойное по уму и знаниям место.

Всё это – потом, всё это – позже. А тогда, в случае с персидским послом, Пётр нашёл, как ему казалось, достойный ответ:

– Пусть этот посол знает, что не в какое-нибудь мелкое ханство приехал, а в огромную страну, и пусть терпения наберётся, пока с ним разговаривать пожелают! Здесь тоже государственные дела решаются, не терпящие отлагательства.

Дела и действительно не терпели отлагательства. За короткое время на Плещеевом озере появились, кроме малых ботиков и лодок, два малых фрегата и три яхты, которые своей отделкой, обводами, оснасткой уже вполне могли бы соперничать с иностранными морскими. Вернее – так хотелось бы Петру, так говорил он о трудах своих всем, кто не был непосредственно связан с этим делом. Но сам же про себя он предполагал, что связи в корпусах кораблей не так надёжны, как надо было бы, что лес, из которого суда строились, не выдержан должным образом из-за спешки, недостатка времени, что по-настоящему корабли можно проверить только в открытом море да на хорошей волне.

Именно поэтому Пётр продолжал совершенствовать своё кораблестроительное мастерство. Даже на Москве-реке он сам уже, единолично, строил небольшие суда, справедливо заслужив признание среди мастеров. К этому времени он не просто наловчился в приёмах работы, но и разбирался в том, где какая древесина нужна, ведь для каждой детали нужно было выбрать лучший вариант – вяз, карагач, ёлка… Корпус любой посудины, особенно её каркас, шпангоуты, делались из дуба, на мачты шёл строевой лес, украшения делались из мягких пород. Но забота у Петра была не о том, как самому построить лучшую лодку. Он повсюду рассылал верных людей, чтобы собрали они ему сведения о местах, где можно будет ставить верфи, где в окрестностях хватит нужной древесины, где открытая вода недалеко…

Уже в конце лета 1691 года на Плещеевом озере был заложен первый военный русский корабль. Пётр не сумел присутствовать при строительстве, приехал лишь на закладку, столкнувшись, однако, с серьёзным затруднением. Нужен был очень жёсткий человек, который был бы способен ускорить строительство при соблюдении самого лучшего качества. Такого человека-специалиста не было. Пётр, ничтоже сумняшеся, тут же присвоил своему верному соратнику князю Ромодановскому, который умел при случае проявить весьма крутой нрав, чин адмирала! Фёдор Юрьевич был человеком сухопутным, но его побаивались, а посему Пётр тешил себя надеждой на то, что страх сделает своё дело. Во всяком случае, обнаруживать недостатки, если таковые будут иметь место, будет сам Пётр, а задача Ромодановского, который в давних потешных боях дослужился до чина «генералиссимуса», была именно в нагнетании страха наказания.

И пошло дело! В Переславле народ ходил и дивился на то, как быстро поднимается и приобретает чёткие очертания корпус корабля, как тщательно сотни плотников, согнанных из Рязани, Костромы, Ярославля, из северных краёв, отделывали все части кораблей, как важный князь-адмирал расхаживал с иноземцами и заставлял каждую готовую деталь прикладывать к образцу, сверять по бумагам… А Пётр в это время поспешно собирал своих доверенных посланцев, добывших нужные сведения, обсуждал с ними лучшие места и готовился к поездке в земли архангельские, земли северные, где был выход к большой воде, к морю, и где надлежало окончательно постичь кораблевождение и мастерство корабелов. Там был единственный в России порт, в который приходили вокруг Европы и Скандинавии торговые корабли из разных стран, привозившие ходкие товары: сукна, другие ткани, краски, пряности – всё, что так хорошо расходилось на русском рынке. Отсюда же, из Архангельска, везли лес, кожи, меха, шла пенька в тюках, закатывались на корабли бочки с икрой и красной рыбой… Здесь, по рассказам, кипела жизнь такая, какую в России больше нигде нельзя было увидеть. И Пётр, верный своему правилу – пощупать и испытать всё самому, стал готовиться к новой науке.

К такому походу подталкивало и то обстоятельство, что корабль, построенный в Переславле, был закончен почти безупречно, однако, так и не сумел полностью показать свои возможности: озеро для таких кораблей оказалось просто тесным… Нужно было выбрать направление, в котором Россия будет пробиваться к морю.

Разговоры на эту тему заводились часто. Совершенно очевидно было для всех их участников, что поход на Каспий не сулил больших преимуществ. Персы были сильны, под их властью было множество княжеств, ханств, государств. В одном только, – в успешности морского перехода, больших сомнений не было.

– Если даже собака Степан Разин ходил за море на простых ладьях со своими казаками, то приличным флотом вполне можно бы явиться не только под берег персидский, но и за Кауказус, к тем странам направиться, – горячился Меншиков.

Пётр хмурился:

– Данилыч, брось ты мечтания свои! Сё – путь нереальный. За Каспийским берегом, за Персией неизвестные нам страны, непривычные нам жаркие земли – горы, пустыни… Земли, а не море! Выхода к океану нет. Каспий – суть озеро, а на суше воевать так далеко от родных мест очень трудно. Конечно, там Индия, Восток благословенный, но и в тех землях нам дорога прогулкой не покажется, там англичане крепко сидят, они без боя Россию туда не пустят! Со временем, если Господь так рассудит, и до Каспия доберёмся с торговлей, а сейчас…

Лефорт был за другое направление, поминая своих давних противников:

– Нам бы надо на Чёрное море податься, крымчаков да турок воевать. Сколько же ещё они будут наши южные земли разорять, людей угонять?! Для начала выбить у них главную опору – Азов. Ключ к морю – здесь! А оттуда можно уже и на Крым.

– Ты прав, Франц! Пусть архангельский путь останется – как есть, пусть негоцианты едут к нам. Мы там тоже флот поставим, чтобы русское Беломорье защищать, – это уже Пётр. – Но главнее будет – сесть на берегах черноморских, о проливах договориться и беспрепятственно ходить в Средиземное море, а с ним – во все страны Европы. Нам бы почаще князя Олега с его походом на Царьград вспоминать! На стругах ведь шёл по Днепру, когда казаков-то с их чайками-лодками и в помине не было! Но без боя турки ключи от этих путей не отдадут никогда. Тут Лефорт ещё раз прав – надобно Азов брать, выбивать главную опору, чтобы со стапеля сошла страна на Большую Воду!.. Хотя, конечно, не воевать нам надо, а торговать, брать всё полезное, нужное для России… Вот так, господа компанейцы!

О балтийском направлении почти не говорили. Все прекрасно понимали, что здесь будет труднее всего, что Северное и Балтийское моря – сфера интересов старых морских волков: Голландии, Англии. Но главным и, пожалуй, самым опасным здесь соперником была Швеция, давно уже захватившая все северные берега этих морей, вплотную приблизившаяся к России Швеция, постепенно и незаметно, в течение многих лет расширявшая свои владения и уже внедрявшаяся в изначальные русские земли и захватывавшая старинные русские города. Это был противник сильный, идти на которого, не обезопасив себя от нападения с других сторон, не подготовившись, как следует, не наладив должным образом армию и флот, было бы, по меньшей мере, глупо.

Заводя такие разговоры, Пётр вовсе не ждал какой-то подсказки. Туманный, без подробностей, план уже давно носился у него в голове. Он уже, по своему обыкновению, большую задачу разделил на несколько частей и за все эти части собирался взяться одновременно и со всей отпущенной ему Богом энергией. И начать он решил с Беломорья.

Ещё до поездки на север Пётр решил заказать в Голландии морскую яхту, а в Архангельске построить два корабля. Лефорт с его многочисленными европейскими связями быстро разместил заказ на яхту, амстердамский бургомистр Витзен взялся её полностью оснастить. Кстати, этот Витзен не только слыл знатоком кораблестроения в разных странах, но как раз в это время издал книгу, в которой неожиданно для Европы основательно, доказательно утверждал, что Россия уже давно имеет свой флот в морях северных, и даже поместил в своей книге гравюру, на которой были изображены типы русских судов.

Но все эти замыслы, которые Пётр неуклонно стал осуществлять, отступили назад, как-то потускнели перед потрясением, которое он испытал, впервые встретившись с морем. Неласковым, неярким, холодным, но… заставляющим смотреть на себя непрерывно, понуждающим в него влюбиться, завораживающим настолько, что всю дальнейшую жизнь оно ему снилось и тянуло к себе. Он забыл о существовании людей, его сопровождавших и толпившихся в отдалении, забыл о времени… Какое там время, какой год, какое столетие, когда перед тобой – картина, которая не меняется уже тысячи лет: волны бьются о камни, о берег морской, удар за ударом, удар за ударом, и всё тщетно: камень стачивается постепенно, но берег скалистый не отступает, всё так же подставляет грудь ветру и волнам…

Потом были ещё потрясения – во время первой его прогулки по морю, когда прошли на яхте вдоль побережья, знакомясь с местной природой, когда гудели ноги от напряжения, от стараний на них удержаться, когда хотелось вместе с матросами тянуть какие-то непонятные пока шкоты, качаться высоко над водой, закрепляя паруса… Но всё равно – той первой встречи с Большой Водой, почти с Океаном он так и не смог забыть никогда.

В той прогулке по морю ходил он на той самой заказанной в Голландии яхте, которая была построена довольно быстро и, совершив плавание вокруг Скандинавии, пришла в Архангельск именно тогда, когда Пётр со свитой прибыл в город. Яхта была названа в честь небесного покровителя русского царя «Святой Пётр». Была она одномачтовой, изящной, но могла при необходимости и огрызнуться: дюжина орудий в состоянии охладить пыл многих наглецов. Пётр буквально раздувался от гордости, когда яхта шла по Белому морю в сопровождении английских и прочих купеческих кораблей и с одним голландским конвоем, которым командовал капитан Иол Иолсен. Выходили даже северо-западнее, в соседнее море, за мыс Святой Нос! А Петру и этого было мало!

Впрочем, его восторженность, его открытое преклонение перед иноземными кораблестроителями и творениями их рук вскоре как-то поугасли. На берегу стал допытываться у помора, старого лоцмана: нравятся ли ему иноземные корабли? Впрочем, это был второй вопрос. А первый был – о бороде: почему бороду носишь?

Федот-лоцман растерялся. Не от чувства непонятной своей вины, а оттого, что сам царь не знает таких простых вещей. Он не понимал, как ответить. Потом всё же сказал:

– Так ведь холодно, царь-батюшка! Бороду снимают там, где тепло, а мы тут во льдах, чай, по полгода ходим. Английцы и прочие побудут здесь и уйдут, а мы-то живём здесь!

Пётр нахмурился, почувствовав свою неправоту. Потом спросил про корабли. Почесал Федот в затылке задумчиво, ответил честно:

– Не очень-то и нравятся. Это уж как с бородой: и лодья должна быть к холодам и ко льдам приспособлена. А эти… Если на Грумант пойти, а тем более – на восход, вдоль берегов, так торосы мигом раздавят эти красивые коробочки. К нам-то они вокруг свейских да норвежских земель, по тёплому течению приходят, да и приспособлены для других морей. А мы уж лучше, государь, по-дедовски, по-русски наши кочи строить будем. Найдём, конечно, чему и у энтих поучиться, но основа-то наша должна быть, для наших северных морей придуманная.

Пётр, насторожившийся при слове «кочи», взял Федота за плечо:

– Веди, показывай! Может, для новых кораблей что-то и от наших пригодится!

Заложили корабли в Архангельске, бурно создавалась Воронежская верфь, на которой один за другим сооружались корабли для назревшей войны с Турцией. Уже первый поход на Азов убедительно показал, что такую твердыню только с суши, без поддержки с моря, без морской блокады взять почти невозможно. Именно поэтому, когда ко второму походу построенные корабли достигли моря, они стали грозной силой. Пусть опытные турецкие мореходы-капуданы вначале отнеслись к ним свысока, называя их плавающими гробами, очень скоро сочли они за благо ретироваться, оставив крепость наедине с российскими армией и флотом. Это была, по большому счёту, первая значительная победа сухопутных войск, в которой новорождённый флот сказал своё слово.

Да, дело пошло. Одного не хватало – времени. Тут бы собрать все силы и самому стать во главе дел великих и таких необходимых. Но их было так много! А ещё – второй сынишка, Александр, в Бозе опочил, а там и матушка, горячо любимая, несмотря на многие меж ними несогласия, отошла в мир иной. Пётр чернел лицом, взрослел на глазах – утраты сушили его, долго не мог он видеть знакомые лица, только Аннушка скрашивала его затворничество, да и та со своей высокомерной красотой, казалось ему, не могла чувствовать душой его потери.

Порой вдали от Анны Петра одолевала тоска. Нестерпимая, охватывающая душу и тело. Всё время вставали в памяти глаза – всегда ожидающие чего-то, насторожённые и в то же время озорные, с каким-то хитрым бесёнком в зрачках. Вспоминались руки, прикосновения губ… Когда, как это случилось, что именно она завладела им надолго? А может быть окончательно?

Жену свою он очень скоро перестал считать таковой. Господи, да сколько лет ему тогда было! Поддался, мальчишка, на уговоры, на шептания о том, что царство не должно быть без наследника. Да и наречённая была красива спокойной русской красотой. Именно такие с отрочества попадались ему до той поры в случайности девки, которых он делал бабами, не промедлив ни минуты и не задумываясь об их дальнейшей судьбе. Но нынче было уже по-другому: венчание – дело серьёзное.

А ведь она его любила! По-своему: тихо, застенчиво, безропотно подчиняясь и потакая всем неожиданностям и странностям мужа своего. А он… Да был ли он мужем-то? Однажды старый плотник сказал ему то, о чём он не задумывался, чего не замечал, а все вокруг знали, как он беспрерывно метался от одного увлечения к другому, менял людей в своём кругу, беспрерывно начинал всё новые и новые дела, где уж там быть семейному человеку! Жену-то от случая к случаю видел, часто такие встречи кончались страшным раздражением, желанием ударить, сломать, убить, от которого спасение было только одно: бежать, бежать из этих душных дворцовых комнат на простор, где ветер, вода, земля, к чему-то новому. Про Кузьмича этого говаривали, что провидец он, может далеко судьбу человека увидеть. Но на прямой вопрос Петра о его собственном будущем старик покачал головой, не желая отвечать.

Кровь бросилась в голову, брови сдвинулись в гневе, потребовал ясного ответа, правды. И опять – покачивание головой:

– Нет, государь, не дело это – в таком молодом возрасте про жизнь свою расспрашивать. Судьба – она, вишь ты, богу одному знаема. И Господь даёт каждому человеку дни и часы, когда он может эту свою судьбу изменить. И уже от тебя, государь, зависит: узнаешь ли ты этот день и этот час, от которого зависит твоя судьба. Когда человек немолод, вроде меня, у него уже немного времени жизни осталось, мало что он исправить может, а у такого молодого, как ты, Пётр Алексеевич, впереди ещё вся жизнь. Сколько я вижу, то ты, государь, человек не для дома. Есть люди – они вокруг себя, вокруг дома своего всю жизнь всё обустраивают, и стены родные для них мёдом намазаны. И ничего худого в этом нет. Такие люди очень нужны. А ты – человек другой. Ты – человек ветра, дороги, странник ты. Тебе как дышать – нужны люди новые, дела новые, страны. На пути этом много грешить будешь, грехи будут на тебе виснуть и однажды заставят тебя пойти против бога по наущению других людей…

– Ну-ну, ты не заговаривайся!

– А не ты ли, государь, велел мне по правде говорить? Я ведь и ошибаться могу, я всего лишь человек. Но я сказываю то, что я думаю. Тебе дозволено меня и казнить, и миловать. Грехов у тебя много будет, самых разных. И только Господь тебе простит, потому что грехи на душу взять можно, если совершаются они во имя чего-то святого… Хотя… Нет, святой цели нельзя достичь путём греховным. А один из грехов твоих тяжких совершишь ты очень скоро против супруги своей. Откажешься ты от неё, поменять её захочешь на жонку чужеземную. Погубишь супругу венчанную, но та, вторая, о которой задумался ты, тебя обманет, и не обретёшь ты с ней душевного покоя…

Пётр вскочил, глаза налились кровью, густо пробивающиеся на верхней губе клочковатые волосы буквально встали дыбом – намёк на Анну Монс был понятен каждому:

– Молчи! Не твоё это мужицкое дело!

Взвинтившись, подкинул на ладони острейший плотницкий топор:

– Молчи-и-и! Молчи! Не доводи до…

Задыхаться стал, руками размахивать. Подбежать никто не осмелился: зарубит царь почём зря, остановить его невозможно в такой ярости, в такой страсти болезненной. Кузьмич – лицом бел, как его волосы, – опустился на колени, но голову не склонил, неповинен, мол, а только смотрел в упор в глаза царю. Страха не было. Была… жалость. Жалко было не царя, а работящего долговязого парня, которому только исполнилось восемнадцать лет и которого осилила какая-то непонятная хворь…

То ли что-то от этого чувства проникло тогда Петру в сознание, то ли другая какая причина была, но топор с размаху врубился в бревно, которое они с Кузьмичом обтёсывали, врубился глубоко, так, что потом двое с трудом раскачали его и вытащили. Пётр осел на землю, набежавший люд поддерживал его под руки, длинные, нескладные ноги дрыгались из стороны в сторону. Кузьмича схватили и поволокли было на муки смертные, на дознание – кто и зачем наущал его речам срамным и крамольным, но царь уже опомнился, велел привести старика обратно. Постоял молча рядом, обнял мастера за плечи, поцеловал:

– Прости меня, старый. Не в себе был.

– Да Пётр Алексеевич, как же! Мы ведь понимаем…

Царь повернулся к окружившим их людям:

– Учитесь, как смерти без страха нужно в глаза глядеть, и не вилять хвостом, а всё равно стоять на своём, верить в то, что делаешь и говоришь! Налейте вина Кузьмичу большую чару!

…Вспоминался тот случай почему-то много раз, а вместе с воспоминанием приходило сознание того, что вещий плотник говорил тогда правду. Ведь так всё и получилось.

А замыслил на другую он уже давно. В тот день в Немецкой слободе, у Лефорта, многие уж очень крепко познакомились: чужеземцы с Бахусом своим, а русские с Ивашкой Хмельницким. В плотном синем дыму от непрерывно попыхивающих десятков трубок тускло поблёскивали пуговицы и золотое шитьё, голос скрипки трудно пробивался сквозь громкие разговоры и смех, стук тяжёлых каблуков. Курить Пётр приучился уже несколько лет назад здесь же, в слободе, и не должна бы у него пойти кругом голова, нет, не в паре-тройке трубок было дело. Но сегодня в какой-то момент почему-то всё вокруг поплыло быстрее и быстрее, силуэты стали размываться, делаться нечёткими… Наверно, в течение жизни что-то вмешалось, пространство стало сужаться до какой-то неведомой точки, которая, по-видимому, находилась в соседней комнате, откуда начал доноситься звонкий, свежий, как подснежник, женский голос. Пётр собрался, прислушался. Хмель куда-то мгновенно исчез. А Лефорт уже бежал к источнику этого волшебного звука, уже вёл за руку юную прелестницу, скромно опустившую глаза, представил Петру как Анну Монс, дочь добропорядочного, трудолюбивого и благочестивого семейства. Он ещё что-то говорил о том, как любят Монсы общение и гостей, как собираются у них лучшие люди поселения, но Пётр слушал вполуха, разглядывая красавицу-немку. Особо отметил, что книксен её был не лёгким и слегка небрежным, как подобало бы резвой девушке, а строгим, аккуратным и слегка торжественным. Это ему понравилось. Девица явно знала, перед кем стоит, и проявила должное почтение.

Лефорт, перехвативший восхищённый взгляд царя, извинился:

– Майн либер Питер, вынужден оставить вас, чтобы отдать некоторые распоряжения по дому. Думаю, что у вас найдётся, о чём поговорить, пока я не вернусь в скором времени.

Он незаметно исчез, а Пётр со всей напускной грубой неуклюжестью подростка, раньше времени ставшего мужчиной, спросил:

– Лет-то тебе сколько?

– Шестнадцать исполнилось, герр Питер.

В наступившей затем паузе Пётр, не скрываясь, жадно разглядывал красивую грудь Анны Монс, стройные бёдра в сочетании с тонкой талией. Она покорно сдавалась взгляду с затаённой улыбкой в уголках губ, опустив ресницы… Эх, потанцевать бы сейчас! Буйное желание охватило Петра, хотелось касаться этой девушки, чувствовать её дыхание…

Лефорт возник стремительно, будто и впрямь что-то почувствовав на расстоянии:

– Мин херц Питер! Сегодня танцы не были предусмотрены, но если будет такое желание, то…

Пётр стряхнул наваждение, уклонился от напора:

– Нет, пойду, пожалуй. В другой раз.

Лефорт всё-таки догнал его на улице, спросил осторожно, как бы невзначай:

– Правда, хороша наша Анхен?

Ответил искренне:

– Чертовски хороша. Но на таких женятся, Франц. А я ведь только недавно венчан.

Лефорт склонился в поклоне:

– Воля ваша, государь…

…И понеслось-поехало! Перетерпев пару дней, Пётр поручил верному камердинеру своему и неотлучному спутнику, теперь уже и другу Алексашке Меншикову поразузнать в слободке всё о жизни Монсов, об Анне, её предпочтениях и характере. Тот, как всегда, поработал добросовестно и преданно, и через несколько дней смог доложить государю все интересующие его подробности. Меншиков и сам возник возле Петра именно в слободке, в лефортовском кругу. Он с его непонятным, туманным (скрываемым?) чешско-польско-литовско-русским и ещё Бог знает, с каким мелкопоместным происхождением был здесь из-за бедности и неродовитости совершенно незамечаемой фигурой, но всё же, в силу лёгкости характера, общительности, молодой мужской лихости признавался разноплемёнными друзьями Лефорта своим человеком, при котором можно было говорить свободно. Да и пристало ли богатым купцам и ремесленникам, знатным людям оглядываться на сына конюха, бывшего юного приживалу, а сейчас – царского холуя и потешного бомбардира, солдатишку, который вместе с царём до сих пор играет в войну на полях Преображенского, Семёновского и Измайловского сёл! При этом забывали, что и сам Пётр был в том же звании и в том же Преображенском полку.

Пётр слушал, и душа его ликовала: по рассказу Алексашки выходило, что Анна Монс, а если точнее – Анна Маргрета Монсон, была совершенным сокровищем. О красоте её Пётр и слушать не стал: сам всё видел, сразу сердце потянулось, но вот о качествах характера девицы узнавал с некоторым удивлением. Была она, оказывается, смелой и ловкой, постоянно весёлой и… образованной, что так выгодно отличало её в глазах Петра от его жены. Меншиков в свои шестнадцать лет был уже достаточно опытным сердцеедом и подметил ещё одну особенность, говорившую об уме Анны:

– Она всегда свои слова и поступки будто на весах взвешивает, и если что и делает, то делает по своей воле, по своему решению. Своенравна, но упрямой не назовёшь, ум свой показывать не любит: как только почувствует, что дошла до грани, где будет видно её превосходство перед мужчиной, то тут же «допустит» шутливую женскую глупость, сделав в этом танце-разговоре шаг назад.

Пётр слушал нетерпеливо, пристукивая подошвой по полу:

– Довольно. Будем брать эту крепость.

Меншиков склонился в почтении, но всё же, по своему обыкновению, на правах товарища во всех петровских затеях, своё мнение высказал, не поднимая головы:

– Ты прости меня, государь, но не дело ты затеял.

Пётр взял его за подбородок, вздёрнул голову:

– Почему? Отвечай!

Алексашка, друг сердешный, глянул прямо в глаза царю, как тот любил, и вкрадчиво, гася разгоравшиеся у Петра искры гнева, сказал о том, что Анну Монс готовят для выгодного замужества, и даже царю русскому в метрессы не отдадут…

Царь неожиданно расхохотался:

– Как это – не отдадут? Уговорим! Я даже и об заклад биться не буду – очень скоро!

– Так ведь скандальозус знатный получится, мин херц. А потом ведь царица – потерпит ли? Она наследника родила…

Пётр вскочил, схватил Меншикова за плечи, выкатил глаза страшно, чуть ли не прокричал:

– Я так хочу! А кто потерпит или не потерпит – это их, Лопухиных, дело! Тошно мне, Алексашка, тошно!

Меншиков усадил царя вновь на скамью, сам сел рядом, обхватил голову Петра, гладил по волосам и журчал, журчал ровным голосом:

– Успокойся, государь, успокойся, перечить никто не будет… Тебе никто, никогда и ни в чём перечить не будет…

И юный царь затихал постепенно и сдавался покорно настоящему теплу, которое чувствовал в таком уже привычном, почти родном голосе… слуги? раба? друга-товарища? соратника и собутыльника?

События разворачивались по классическим образцам. Пётр всё чаще и чаще посещал слободу, особенно тогда, когда многозначительно приглашал Лефорт. На всяческих вечерах с танцами за Анной продолжали ухаживать кавалеры, особенно старался секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг, но стоило прошелестеть по комнатам новости о прибытии русского царя, как тут же вокруг Анны образовывалась пустота, которую Пётр занимал один и всю без остатка. Ни одно его появление не обходилось без каких-то драгоценных украшений в подарок; вслед за сдержанным вздохом матери Анны о наступивших трудных временах последовало приказание о начале строительства каменного дома для Анны Монс…

Мать повсюду следовала за дочерью и её венценосным поклонником, рядом же неизменно появлялся генерал-майор Лефорт, получивший это звание совсем недавно, по случаю рождения у царя наследника. Постепенно от этих посещений был отстранён Меншиков. Умный и умеющий анализировать обстановку, он прекрасно понимал, что Лефорт неминуче подталкивает царя к новому браку, после которого Меншикову уже места в окружении царя не найдётся. Поэтому он продолжал наблюдать и собирать сведения обо всём, что могло представлять интерес.

Всё происходило стремительно. Несмотря на многочисленные подарки, которыми царь, никого не таясь, осыпал Анну, на все предложения и просьбы о рандеву тет-а-тет она отвечала твёрдым отказом, говоря о том, что подобные встречи возможны лишь в браке. Пётр действовал всё нетерпеливее. Он уже почти всё свободное от своих занятий время проводил в Немецкой слободе, где регулярно проигрывал сражения с Ивашкой Хмельницким. В этих битвах его неизменным союзником был Лефорт, давний мастер в такой борьбе. Про него говорили, что хмель в нём не задерживается, что пить он может сутками подряд. Алексашка, правда, приметил однажды, как Лефорт случайно проливал кубок за кубком на пол, не жалея венгерского, любимого вина Петра. С тех пор Меншиков, сам умелец в этом деле, не верил в питейное всесилие Лефорта и упросил-таки царя постоянно сопровождать его во всех застольях, особенно в Немецкой слободе.

Как-то, после бесконечных танцев, разгорячённый страстью, Пётр пытался утопить её в вине. Лефорт усердно помогал ему в этом безнадёжном занятии. На какой-то стадии оба они заговорили об Анне. Пётр чуть ли не жалобно сказал:

– Лефорт, ты умный, ты объясни мне, почему она меня не подпускает? Она что – думает, что я слаб волей и не могу её, непокорную, просто удалить из России вместе со всем её семейством? А ведь я – царь русский. Царь! И доведёт она меня до этого. А ведь могла бы славно жить!

Лефорт лихорадочно осмысливал услышанное, и в ответ начал было что-то мямлить, но вмешался Алексашка, истуканом стоявший у них за спиной:

– Дозволь, государь, я несколько слов Францу скажу.

Пётр вяло махнул рукой: валяй, мол. Меншиков склонился к уху Лефорта, предварительно осторожно приподняв букли парика двумя пальцами, и зашептал горячо, сторожко поглядывая вокруг. Пётр наблюдал за смешной сценой: Лефорт был почти вдвое старше и Алексашки, и самого царя. Меншиков выглядел рядом с ним совсем уж подростком. Однако по мере того, как он говорил, лицо Лефорта всё вытягивалось, и появилась на нём печать мрачной задумчивости.

Закончив говорить, Меншиков сделал шаг назад и снова замер, вроде бы безразличный ко всему. После небольшой паузы Франц Яковлевич продолжил разговор, но на сей раз он был человеком, принявшим неожиданно очень трудное для себя, но твёрдое решение:

– Мин херц Питер! Я помогу тебе. Завтра… да, завтра здесь, у меня воздадим дань славному нашему Бахусу, позже придёт Анхен, а мне тот же час просто необходимо ввечеру заглянуть кое к кому по делам, не терпящим отлагательства, так что дом останется полностью в твоём распоряжении, государь. Я думаю – мою провинность и моё отсутствие скрасит очаровательная Анна Монс. Надеюсь, ваша беседа будет чрезвычайно интересной.

По сему всё и произошло. На следующий день у Лефорта возлияния продолжались долго и к моменту появления Анны Пётр вроде бы уже успел позабыть – зачем он пришёл в этот дом и почему так торопливо, опустив глаза, хозяин исчез вместе с Алексашкой, который, впрочем, не преминул испросить у царя на то разрешение. Они отправились в дом к Монсам, там долго пили и объясняли мамаше-Монсихе, что всё на свете делается к лучшему…

А слух уже бежал от дома к дому, добропорядочные хозяйки поджимали губы, возводили глаза к небу. В Немецкой слободе все и всё всегда знали. Наблюдали за ухаживаниями и даже спорили – станет ли Анхен русской царицей или просто побудет какое-то время в фаворе. Многие знали о том, что товар-то с гнильцой, что девства нет давным-давно, уже с год, а то и более, что Лефорт, уже потрудившийся на этом поприще, попросту хотел законно пристроить юнгфрау на престол, тайно сохраняя и свой амурный интерес. А уж по поговорке «Что знают двое, то знает и свинья» тайна сия вышла наружу и для Алексашки. Тот мгновенно раскусил замысел чужеземцев, понял далеко идущие цели, и накануне решительного свидания сообщил все полученные сведения своему царственному другу. Чего в этом рассказе было больше: заботы о государстве Российском или боязни потерять дружбу Петра, взвесить не сможет никто. Но факт был царю сообщён. Меншиков за правду отвечал головой:

– Ежели оболгали её и я окажусь клеветником, то твоя воля, государь, поступить со мной, как посчитаешь нужным.

Пётр ощерился смешно, сказал:

– А разве не моя воля тебе, дураку, не поверить вот сейчас, ничего не проверяя?

Побледневший Алексашка молчал.

– То-то! Не забывайся.

После непродолжительных раздумий, противу ожидания Меншикова, Пётр не только не обозлился на Лефорта, не только не приказал удалить его от себя, но даже восхищённо прищёлкнул пальцами:

– Ну, Лефорт! Ну, пострел! И тут успел! При злодейке Софье в фаворитах состоял, теперь вот с Анной… Но тот же Лефорт от Софьи отмежевался со своими стрельцами, в бунте не участвовал, а сразу на мою сторону переметнулся, чем и помог вельми. Да если б не это, только того Франца и видели бы!

Велел Алексашке молчать. Молчание было выгодно всем – и Петру, у которого в некотором смысле оказались развязанными руки; и Лефорту, который после угрозы Меншикова разоблачить интригу перед Петром тоже просил молчать и не сообщать ничего царю. Правда, при этом он недооценил преданность Алексашки… В той, не самой главной в жизни Петра, шахматной партии Лефорт не смог сохранить ценную фигуру, но и не утратил прочные позиции. Не утратил, впрочем, и надежд на то, что со временем начнётся партия новая, где известная фигура второго плана выйдет всё же вперёд и станет-таки королевой, то бишь, царицей. Спустя много лет, вспоминая давнюю и почти поглощённую новыми событиями историю, Пётр Алексеевич отчётливо сознавал, что отношение его к той интриге менялось с годами. Вначале, готовившись к длительной осаде крепости и узнав, что ворота открыты и только и ждут победителя, он, естественно, радовался победе меньше, но гордился тем, что удалось сохранить нужного ему человека, которого мысленно называл лоцманом в неизвестном ему бурном и сложном море европейской жизни. Франца Яковлевича и его родню Пётр видел своей опорой в стремлении переделывать Россию, свернуть её с накатанной колеи на новый путь мировой державы. И лишиться такой поддержки из-за очаровательной, прекрасной, но всего лишь женщины, было бы просто смешно.

А сама Анна… Наверно, у неё не было выбора. Лефорт, видимо, взял её с наскока, а дальше им ничего не оставалось, как держать в тайне этот грех, хотя – какие там уж тайны… Но когда Анна Монс сдалась молодому русскому правителю, она, казалось Петру, по-настоящему полюбила его и всячески заботилась о нём, постоянно напоминала о себе милыми знаками внимания при долгом отсутствии. Запомнился гонец, прибывший к нему под Азов, в самый разгар тяжёлой осады. Узнав, от кого прислан ящик из крепкого палисандрового дерева, Пётр в нетерпении разломал его мощными, жилистыми руками и увидел несколько флаконов самого любимого тогда его пития – цидреоли и приложенные к ним буквально драгоценные фрукты – лимоны и апельсины. Жадно схватив письмо, он увидел ровные строчки, написанные почерком её секретаря: ему Анна, не умея писать по-русски, всегда диктовала свои послания, кроме тех строк, которые предназначались только Петру. Так… Это всё – потом… Где?.. А, вот. По-немецки. Это уж она сама… «Если бы у меня, убогой, крылья были бы, я бы тебе, милостивому государю, сама бы цидреоль принесла. Не гневись, кушай на здоровье, и больше бы прислала, да не смогла достать. Гораздо без вас скучаю, для Бога приезжайте скорей. Верная Анна».

Верная… Шёл год за годом, и Пётр всё яснее понимал, что эта женщина стала для него бедой, наваждением, колдовским кольцом, вырваться из которого не было ни желания, ни сил. Всё реже и реже вспоминал он о жене, наследник рос как-то без него, без его участия. И всё чаще он думал, как о неизбежности, о разводе и новом браке. Знал, какой вой поднимется при одном только упоминании об Анне как о русской царице, как и без того довольно тусклые будут гаснуть преданность и поддержка древних родов боярских, да и многих сподвижников, но не боялся этого. Он к этому времени уже прочно усвоил на практике, как можно укоротить смутьянов, как расчищать поле для дальнейших битв. Всех, кто пытался ему сопротивляться, он давил беспощадной волей человека, который вынужден был порой быть тираном.

И знал при этом, как ненавидят его многие. Он твёрдо усвоил ещё один урок, преподанный ему старцем Кузьмичом. Тогда оказалось, что корабельный шпангоут, над которым Пётр работал, оказался неправильной кривизны. Кузьмич заметил оплошку сразу и, не сказав ни слова, стал рубить шпангоут на куски. Царь, не понимая, таращился на него, а тот продолжал своё разрушительное дело. Пётр не выдержал:

– Послушай, старик, ведь его можно было выправить!

Кузьмич помолчал, потом сказал твёрдо и убеждённо:

– В любом деле, государь, нужно или быстро заметить неправильность и сразу начать исправлять, или, если дело далеко зашло, исправлять станет дороже, чем если б ты заново начал работать. Кривой дом исправить невозможно, его надо только раскатать по брёвнышку и ставить заново… А иногда и про себя не мешает подумать: может, дом-то и не кривой вовсе, может, это кривда глаза тебе замазала?

Пётр хотел было возразить, что, мол, и второй раз можно нагородить глупостей неумеючи, если не знаешь – как, или руки не к тому месту приставлены, не к работе, а к мздоимству приспособлены. Но спорить не стал, а молча потащил на козлы новое бревно. А слова Кузьмича всё же запомнились. Во время долгих отлучек Пётр, хотя и не считал себя в чём-то обязанным перед Анной, всё же не склонялся к женскому обществу. Он изнурял себя разнообразными трудами, ремёслами, науками и планами. В этом он оставался царём, несмотря на то, что плотник Пётр Михайлов, каковым он числился в составе Великого посольства и сопровождающих его лиц, строго следил, чтобы его называли только так. Но как царь он, конечно, мог позволить себе такой отдых. Был, правда, во время той поездки пару раз кутёж в малом кругу с участием женщин, буквально притащенных Алексашкой чуть ли не с улицы. Да ещё в Англии был случай. В Лондоне уловил Пётр взгляд расширенных… восторгом? страхом перед неизведанным? любопытством? страстью?.. женских глаз. Велел узнать – кто такая. Оказалось – актёрка. Летиция Кросс. О встречах договорились быстро, но вернувшись после одного из свиданий, Пётр хмуро протянул Меншикову кошелёк:

– Здесь пять сотен гиней. Поди, передай ей на прощанье.

Александр Данилович никогда не удивлялся никаким поручениям и немедленно отправился к Летиции. Дама, конечно, огорчилась, но не замедлила тут же проверить содержимое кошелька. После этого огорчение её возросло, и она не преминула заметить, что русский царь мог бы быть и пощедрее. Изобразив послушного исполнителя, Меншиков скучным голосом, глядя в потолок, ответил:

– Не могу знать, сударыня, про царя. Но именно столько я должен передать вам от плотника Михайлова за безнадёжно испорченный им трельяж старинной работы, который он не сумел починить.

Позже, докладывая Петру, Данилыч сообщил ему и об этом недовольстве актрисы. Пётр нахмурился, сказал:

– Ты, Меншиков, мот известный, уж ты заплатил бы отступного больше. А ведь за такие деньги у меня служат старики с усердием и умом, а эта – худо служила.

Меншиков согласно склонился:

– Что ж, какова работа, такова и плата!

Когда пришёл срок возвращаться, Пётр был взвинчен разлукой до такой степени, что по приезде в Москву, несмотря на сложнейшие и тяжёлые дела по следствию о раскрытом заговоре, устроил только лишь короткий приём в Преображенском дворе, где неожиданно самолично взялся резать бороды упрямым боярам. Первым попался один из самых верных людей – воевода Шеин, совсем недавно получивший от царя звание генералиссимуса за успехи в азовском походе и осаде крепости. Унижение он снёс внешне спокойно, даже покорно. И когда через год скончался неожиданно, то никто не вспомнил эпизод с бородой. А ведь именно он был таким потрясением для Шеина, что сердце его отказалось жить… Так вот после того приёма, которым Пётр обозначил для всех, что он вернулся для дел грозных и решительных, он велел ехать прямо к дому Анны Монс. Лефорт попытался деликатно ему напомнить, что так поступать – неудобно, что Евдокия, законная супруга, и наследник ни в чём не виноваты и достойны первыми принимать мужа и отца. Пётр отмахнулся от Лефорта, как от надоедливой мухи, и внешне даже несколько охладел к нему.

Неприличие ситуации, разумеется, было тотчас же замечено в слободе. Отто Плейер, австрийский посол, в своём донесении написал: «Крайне, крайне удивительно, что царь, против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия ещё одержим прежнею страстью: он тотчас по приезде посетил немку Монс». А один из сотрудников того же австрийского посольства, отвечавший за точную фиксацию всего, что происходило в России, записал 15 января 1699 года: «День рождения какой-то девицы из простого звания (говорят, дочери золотых дел мастера Монса) был удостоен присутствием его царского величества в доме её отца». Впрочем, и все остальные иностранные послы тоже почувствовали, что в ближайшем будущем можно ожидать больших перемен в Москве. Если верить распространившимся слухам, то вскоре русский царь удалит от себя прежнюю жену и женится на Анне, что весьма выгодно будет для всех иностранцев в России.

Во всех этих разговорах, домыслах, замыслах, планах на будущее не участвовал, пожалуй, только один человек. Генерал-лейтенанту Францу Яковлевичу Лефорту было за год до начала нового века сорок три, возраст уже весьма почтенный. Он и сам уже чувствовал, что его сумбурная, полная авантюр и побед жизнь начинает клониться к закату. И теперь, особенно после размолвки с царём, он часто задавал себе вопрос: кем стал для него Пётр? Другом, союзником, хозяином? И родина его – где? В Женеве, где он родился? В тех странах, где жил и нёс службу наёмника, в полном соответствии с непоседливой жилкой в его характере? Нет, четверть века службы в России никак нельзя сбросить со счетов. Как ни крути, а именно эта страна дала ему в жизни всё, чего он добился. Добился шпагой, умом, непрерывной работой вместе с этим царственным русским вундеркиндом то на потешных полях, то под Азовом, уже под реальными пулями и ядрами, где был обожжён и получил тяжёлую рану при падении с коня, то при строительстве новой русской армии и первого военного корабля… А сколько ещё всего было! Победа при втором походе на Азов, когда Лефорт за личную отвагу и организаторскую работу стал наместником великого княжества Новгородского. Поездки на север, из которых впоследствии родился русский флот… И рядом всё рос и рос далеко уже не мальчишка, которому он вполне мог бы быть отцом, и становился могучим государем страны, которая с ним тоже крепчала и росла, становясь на ноги и отбиваясь от врагов… Ещё совсем свежи в памяти европейские труды и дипломатические хитрости да тонкости, когда Лефорт был одним из возглавивших Великое Посольство и связующим звеном между Россией и Европой. Ещё не забыта бешеная езда с царём, Головиным и Меншиковым из Вены в Россию, откуда накануне их отъезда в Венецию пришли худые вести о взбунтовавшихся стрельцах, заслуживших славу ещё под Азовом. Несколько тысяч опытных вооружённых воинов, став под незримое крыло Софьи Алексеевны, умело подогреваемые её сторонниками, отказались подчиняться приказу идти в Великие Луки, устранили всех своих начальников. Простонародье тут же стало примыкать к бунтовщикам. Этой стихии сумели противостоять генерал Гордон и стрельцы из Бутырского и Первого Отборного полка. А полк этот размещался в построенной по плану Лефорта московской солдатской слободе, и командовал им с 1692 года сам Франц Яковлевич. А потом были не выветривающиеся из памяти страшные дни, когда он вместе с государем и Меншиковым, а также с министрами и генералами принял участие в следствии по делу о бунте. Следствие? Нет, это были потоки крови, немыслимые муки и крики пытаемых. Царь был страшен. Он сам раздал всем сподвижникам топоры и велел каждому рубить головы стрельцам. Меншиков растерялся, его стошнило, ударил топором неудачно – лезвие подвернулось, хлынула кровь, человек был ещё жив. Пётр подскочил:

– Раззява! Чёрную работу делать брезгуешь?! Эту нечисть под корень надо, под корень!

Меншиков не успел ничего сказать в ответ, царь выхватил у него из рук топор и почти без замаха ударил им с такой силой, что плаха раскололась, а голова покатилась в дальний угол пыточной…

Лефорт словно окаменел: ничего не видел, сжал зубы и рубил, рубил механически и без остановки… А Пётр мстил. За детский ещё ужас и страшные картины, когда вот такие же стрельцы поднимали на копья людей, которые были к нему, маленькому, ласковы, за тянущиеся через всю жизнь ночные кошмары, за трясущуюся голову и неожиданно обрушивающиеся припадки…

Увильнуть или, не дай Бог, возразить было невозможно: яростный царь в своём припадке не хотел и не мог слышать никого и ничего. Любая непокорность любому стоила бы жизни немедленно и бесповоротно. И они, подчиняясь приказу и личному примеру царя, денно и нощно пытали и допрашивали стрельцов, а после вместе с царём рубили им головы, связывая себя кровью… Тогда-то и понял Франц Лефорт, что никакая карьера, никакое благополучное существование невозможны отныне в прежнем виде.

Ещё несколько лет назад, когда Франц Яковлевич возмечтал о новой царице Анне, и затея эта не удалась, он был огорчён весьма, но вскоре стал ближайшим другом и наставником царя (это если не считать Меншикова), предел его мечтаний был достигнут и без помощи бывшей любовницы. Кстати, та довольно долго ещё тайно принимала и его в промежутках между страстными свиданиями с неугомонным царём, осыпанная бесконечными подарками – деревнями с крепостными людьми, значительным ежегодным пособием, домами, драгоценностями.

Впрочем, Анне Монс оказалось мало таких подношений. Всё чаще и чаще она стала пользоваться помощью Петра в решении всяческих проблем её родственников и знакомых, а ещё через несколько лет влияние её при дворе так возросло, что она уже могла к царю и не обращаться, достаточно было просто сослаться на него, на его якобы положительное решение. Пётр Алексеевич, уже к тому времени опытный властитель, разумеется, знал о таких случаях (доносительство на Руси процветало с давних времён), но поскольку речь шла о каких-то, с его точки зрения, мелочах, то он и не обращал на них внимания. На шахматной доске политики и государственного устройства вот-вот должна была начать действовать оставленная для любовных утех фигура.

Лефорт отлично видел, что дело идёт к тому. Но к нынешнему времени он полностью утратил интерес к такой интриге, его собственная страсть подзабылась и смирилась. И сегодня генерал-лейтенант отнюдь не был уверен, что с появлением новой царицы продолжатся его дело, его служба, которым он посвятил уже так много лет. Когда-то давно, во время очередного сражения с Бахусом, государь спросил его неожиданно всерьёз:

– Майн либер Франц! Ежели тебя Господь призовёт и спросит: а в чём смысл твоей жизни? Что ответствовать будешь?

Лефорт не замедлил с ответом:

– Я сказал бы, что на опасной высоте придворного счастья стоял неколебимо!

Разве мог он знать, что Пётр запомнит его ответ, и слова эти будут высечены в скором времени на мраморной надгробной доске…

А события не просто назревали, они неумолимо двигались к логическому финалу. И десяти дней не прошло после прибытия царя в Москву из длительной поездки по Европе, как Пётр в приступе гнева хотел казнить, а потом, после заступничества Лефорта и вмешательства патриарха, на которых Пётр кричал как на напроказивших мальчишек, несколько уступил и насильно отправил Евдокию, свою жену, в монастырь. То есть фактически развёлся с ней перед Богом и людьми.

Она отказывалась… Она умоляла не делать этого, но решение было принято уже давно. Ещё будучи в Англии, Пётр окончательно в нём утвердился. Теперь у царя в смысле нового бракосочетания были развязаны руки и, возможно, таковое не замедлило бы ждать, но…

Произошли два события, которые сильно подействовали на Петра, буквально изменив его жизнь.

Неожиданно умер Лефорт. На его обычно жизнерадостный тонус, хабитус, отмечал консилиум лекарей, собравшийся со всей Москвы, наложили отпечаток участие в следствии по делу о стрелецком бунте и охлаждение отношений с царём. Мрачные мысли и упадок настроения стали фоном, на котором подлеченное было во время поездки в Европу воспаление старых ран, полученных ещё при Азове, организму трудно было преодолеть. Он не поехал с царём в Воронеж, снедаемый горячкой, и… пил при каждом удобном случае, стараясь хоть так отодвинуть преследовавшие его кошмары…

Посыльный на юг, где в этот момент царь уже инспектировал строительство новых кораблей и сам принимал в нём участие, за четыре дня загнал двух лошадей. Быстрее донести ужасную весть было невозможно. Пётр, потемнев лицом, в ту же минуту велел возвращаться. И уже через два дня, 8 марта, он был в Москве у тела покойного, стоял сумрачный, с красными глазами, щека, обожжённая когда-то в потешном бою разорвавшейся рядом бомбой, подёргивалась. Он сам почувствовал, что вот-вот не выдержит и даст волю слезам. Ничего и никого не видящими глазами он обвёл комнату, сказал глухо:

– На кого я теперь могу положиться? Он один был верен мне!

Поцеловал покойника в лоб и выбежал.

Три дня прошли в приготовлениях к похоронам – таким, каких Москва не видела даже при смерти самых знатных людей. А они, эти знатные люди, не любили Лефорта, его шумную и сверкавшую искрами жизнь, считая его выскочкой, которому посчастливилось оказаться рядом с троном. Собственно говоря, для этого было немало оснований – шумные кутежи, амурные победы… Но другие, те, кто близко стоял к Петру, хорошо помнили о его участии в турецком и крымском походах, о его личной отваге, о создании под собственным командованием пятнадцатитысячного Первого Отборного полка, о том, как, не будучи моряком, за огромный труд по организации русского флота он стал адмиралом даже после неудачной первой осады Азова. Успешные действия флота во время второй осады и взятия Азова окончательно укрепили его в числе не только самых активных участников перевода русской армии на новые принципы, но и в числе создателей морской мощи России, которая была явлена миру много лет спустя.

За день до похорон царю донесли, что среди многочисленных родственников Лефорта проявилось недовольство, поскольку оставил Франц Яковлевич много долгов и… никакого имущества. Даже в роскошном доме, который Пётр подарил Лефорту после недавнего стрелецкого бунта, этот странный и непонятный человек практически не стал жить, превратил его во дворец и предназначил царю, где тот уже успел провести несколько торжественных приёмов. Пётр был потрясён, узнав о том, что всевластная мохнатая лапа мздоимства, коснувшаяся в той или иной степени всех его приближённых, обошла Лефорта стороной. Привыкнув действовать быстро и решительно, он тотчас же распорядился все долги Франца Лефорта покрыть за счёт казны.

11 марта, к восьми часам утра, когда был назначен вынос тела, со всех концов Москвы съехались все родственники, военные, думские дьяки, иностранные послы, дипломаты, бояре, потянулся простой люд на Кукуй, к Немецкой слободе: посмотреть, как любимого царского немца хоронят. Любопытствующие во все глаза смотрели на строящиеся Преображенский, Семёновский и Первый Отборный, лефортовский, полки. Видели царя, который сам стоял во главе первой роты преображенцев, показывали пальцами на стоявшего особняком Бориса Петровича Шереметева в тёмном немецком наряде и с чужеземным орденом на груди. Что-то не ладилось, доносилась негромкая ругань по-немецки и по-русски, уже и устали все стоять, а вынос всё оттягивался…

В полдень всё ж пошли. В маленькую церковку могли попасть немногие, но после короткого прощального слова пастора Штумпфа, по дороге к кладбищу, процессия развернулась во всём своём скорбном и грозном великолепии. Трубачи, барабанщики, знамёна, залпы ружейные, орудийные… Сорок орудий провожали выстрелами гроб, покрытый чёрным шёлком с золотыми позументами. При одном из залпов то ли замешкался, то ли споткнулся заряжающий Васька Кожемякин и попал под пороховой заряд, снесший ему голову. Многие, стоявшие на обочине, сочли его гибель особым знаком свыше, предзнаменованием каких-то ужасных событий. Шёпотом поминали антихриста и конец света…

Было и ещё одно происшествие, на которое обратили внимание немногие. Не успела процессия отойти от церкви, как родственники Лефорта, дипломаты, его друзья-иностранцы, шедшие непосредственно за гробом, были оттеснены назад, и место их было занято шустрыми боярами, посчитавшими, что именно их должны видеть люди во главе погребального кортежа. Заметив это, Пётр подошёл к полковнику Пьеру Лефорту, племяннику усопшего, спросил:

– Кто нарушил порядок? Почему идут позади те, кто только что шли впереди?

Лефорт грустно пожал плечами:

– Русские самовольно так решили…

Пётр даже застонал сквозь стиснутые зубы:

– Ну, не собаки ли, а? И это – бояре мои?

Но перестраивать процессию всё же не стал.

За поминальным столом царю стало совсем плохо. Он задыхался, прилагая немалые усилия к тому, чтобы никто не обратил на это внимание. Опустил низко голову, слёзы текли по его лицу, но он не хотел быть замеченным в этой слабости, поэтому внимательно будто бы разглядывал золотое кольцо, какое предназначалось в подарок каждому, пришедшему на поминки. На кольцах были гравированы символ Смерти и дата кончины Лефорта.

Когда уж совсем стало невмоготу, вышел во двор, расстёгивая на ходу ворот, стоял долго, переводя дыхание, в стороне от крыльца, никем не замечаемый. Был в Москве ослепительный мартовский день с ярчайшим солнцем, почти уже растаявшим снегом, весёлыми ручейками и невероятной в другое время года лазурью неба с плывущими по нему плавно облаками… Отдышавшись, вдруг почувствовал за спиной какое-то движение. Оглянулся. С крыльца, украдкой поглядывая по сторонам, торопливо сбегали российские казённые люди. Убегали с похорон так не нравившегося им иностранца, чужака, проститься с которым они пришли не по воле сердца, не по личной приязни или хотя бы только уважению, а единственно потому, что боялись гнева царя. Пётр вспомнил правильные слова, говорившиеся на поминках, произносимые монотонно и фальшиво, бешенство уже подступило к горлу. Встала перед глазами утренняя картина, когда в доме Лефорта те же чиновники, будто забыв, куда и зачем они пришли, сначала осторожно, украдкой, стали таскать еду с накрытых для поминок столов. Уже несколько минут спустя движение усилилось, и столы стали пустеть мгновенно. Только Шереметев стоял у стены, подняв голову, с брезгливой миной…

Пётр вышел из тени и со всей возможной горькой язвительностью обратился к убегавшим, а теперь застывшим в недвижности:

– А куда это вы так торопитесь? Государственные неотложные дела решать? Или подумали, что я уже уехал, можно и наплевать на покойника? Да ведь вы все мизинца Франца Яковлевича не стоите, малую толику того, что он сделал для России, не делаете! Ну, не любите вы его, ваше дело, но уважение явить нужно хотя бы! Быть может, вы радуетесь его смерти? Или его кончина большую принесла вам пользу? Почему расходитесь? Статься может, потому, что от большой радости вы не в состоянии долее притворно морщить лица и принимать печальный вид! Да любой из вас на царской службе за год уворовал столько, сколько честно заработал этот наёмник-чужеземец за всю свою жизнь на этой земле. А ещё говорите: русская душа – широкая душа. Так докажите! Все – назад, немедля!!!

…Горевал Меншиков. По-другому, не так, как царь. Лефорт никогда не был ему близким другом, но наставником-советчиком, остроумцем и лёгким в беседе человеком – был. По вере своей в будущее России, по совместному участию во многих неотложных и опасных делах – был он Александру Даниловичу единоверцем, несмотря на происхождение, на разный культурный уровень, на большую разницу в возрасте. У Петра было немало верных приближённых, но то были помощники царя, а Лефорт и Меншиков постепенно, независимо друг от друга, втайне недолюбливая друг друга, каждый своим путём, стали личными друзьями Петра, видевшими в нём в первую очередь человека. Теперь Данилыч остался другом единственным и незаменимым…

…Горевала Анна Монс. Теперь, когда засиял было перед ней совсем реальный русский трон, смерть Лефорта – давнего её… рулевого, управлявшего всеми её действиями, была серьёзной помехой. Шахматная партия, в которой Анна отнюдь не желала быть пешкой, уже, казалось, была близка к завершению, и державшийся в последнее время на почтительном расстоянии Лефорт был ей нужен именно сейчас, в триумфальном финале. Однако теперь, без Лефорта, она вынуждена будет удвоить внимание к царю, ведь в любой момент, это она знала точно, изучив характер Петра, рядом с ним могла появиться пока неизвестная ей женщина, которая сумеет взять горделивого и непокорного в свои руки.

Время шло, но горизонт вокруг Петра был чист, не замечались признаки каких-то женских опасностей. Происходили поистине ужасные вещи: началась война с Карлом, русские потерпели поражение чуть ли не в самом первом сражении со шведами под стенами Нарвы. И сразу же – рывок вперёд, к работе, работе, работе… Пётр метался от одной военной стычки к другой, закладывал оборонительные сооружения, начал строительство нового города на Неве, одновременно строились корабли и верфи, усмирялись всяческие бунты на огромном пространстве Руси… Да до женитьбы ли тут? Она это прекрасно понимала. Это вначале она надеялась, что теперь, после смерти Лефорта, в холодной пустоте Петра потянет к ней. Но пустоту эту стремительно заполнил вал событий, и Анна Монс три года смирялась с отведённой ей царём ролью только и только любовницы. Холодным умом просчитывая ситуацию, она прекрасно понимала, что если прежде у него и рождались мысли о новом браке, если удаление в монастырь первой жены явственно для многих указывало на первый шаг к осуществлению такого замысла, то позже всплеск таких чувств утих. Обстановка отнюдь не способствовала мыслям о новой женитьбе…

А Пётр… При всех достоинствах красавицы Анхен он всё же никак не мог сделать решительный шаг. Удерживало царя природное чутьё, интуиция и… нежелание или неспособность Анны иметь детей. Зря народ не скажет: на торной тропе и трава не растёт. А посему статус-кво сохранялось, и конца ему не было видно…

Меншиков при всей своей малообразованности имел недюжинный ум, позволявший ему и устраивать собственные дела, и в очень большой степени пользоваться казной, и блестяще выполнять все поручения царя. Даже в бою это свойство позволяло ему быть увёртливым и неуязвимым – хитёр и ловок был Данилыч, умел просчитывать далеко вперёд каждый свой шаг.

Но недаром слово молвится: человек предполагает, а Господь располагает. И расположил он Меншикова к размышлению о ближайшем будущем и о своём месте в нём. И подумал он грешным делом, что Монсиха, так долго и прочно державшая царя в руках, близка к цели, поскольку реальные шаги к этой цели уже сделал сам Пётр, устранив в дальние дали жену свою.

Самым верным путём в этой ситуации было бы добиться охлаждения между царём и красавицей Анхен. Обаятельный кавалер, имевший на своём счету немало блистательных амурных побед, в этой ситуации Меншиков не мог и подумать об умышленно заметных Петру своих действиях в этом направлении, рискуя навлечь на себя не просто гнев царя, а и просто – лишение головы. Да, пытаться атаковать открыто самому – было безумием, надлежало или подыскать Анне кавалера, или державному другу своему предложить настоящий адамант, завладев которым царь напрочь потеряет голову и отвлечётся от колдовского наваждения в лице Анны Монс.

А адамант у Данилыча, действительно, был.

…Эта женщина чуть ли не от рождения была сплошной загадкой. Маленькой ещё девочкой её приютили чужие люди, потом Марту отдали на воспитание к священнику, позже, после смерти родителей от чумы, – перешла в дом к пастору Глюку в Мариенбурге, где получала воспитание и нерегулярное образование. Выросла Марта поистине красавицей. Созрела рано, потому пастор посчитал нужным отдать её, покорную и послушную, замуж за простого солдата Иоганна Крузе, который был трубачом в своём полку. Она даже не успела понять: что это такое – быть замужем, потому что буквально на следующий день солдат отправился вместе со своим полком воевать против русских.

Он так и не вернулся. А вскоре русские осадили Мариенбург, взяли его штурмом, и несколько дней продолжалась вакханалия победителей, обычная для всех стран и для всех тогдашних войн. В качестве прекрасного трофея Марта переходила из рук в руки, постепенно повышаясь в чине: от солдата до фельдмаршала Шереметева, который взял её в служанки. Пятидесятилетний Борис Петрович, будучи человеком в возрасте уже несколько перезрелом, не очень-то рассчитывал на внимание Марты, но, видимо, надеялся на то, что иногда, как-нибудь… Редкие радости рухнули через несколько месяцев, когда заехавший к фельдмаршалу Меншиков заметил красавицу и попросту, в довольно бесцеремонной форме, забрал её у Шереметева, объяснив, что Марта нужна ему для дел более молодых и более важных, чем мытьё посуды и стирка белья.

Дела столь важные устроились сразу. На сей раз судьбой своей Марта была довольна: Меншиков был красив, богат и щедр. И уж никак не шёл в сравнение с робким Шереметевым. Именно в доме Меншикова Марта стала Екатериной, потому что Александр Данилович сказал:

– Ты мне эти протестантские-лютеранские штучки брось! Какая ты Марта! Будешь Катериной, вдовой солдатской. Муж-то у тебя кто был? Трубач? Ну, значит, будешь Трубачёвой.

И осталась бы Марта надолго Екатериной Трубачёвой, экономкой в доме Меншикова, если бы на исходе зимы вечером, в пургу, не голоса на дворе, не мощный стук в двери да зычный голос:

– Открывай, майн либсте камарат! Ты дома ли?

Александр Данилович ахнул:

– Государь приехал! Катя! Палашка! Всё, что есть в печи, всё на стол мечи, как говорится! Дорогой гость на пороге! Вина венгерского побольше да ренского! – Кричал это всё, уже открывая двери, кланяясь и обнимаясь, чтобы чувствовал царь, как его здесь любят и принимают.

Пётр, как часто случалось, был шумен и весел. Поесть в немалых количествах он любил с детства. Буйная энергия его постоянно требовала подпитки и кратковременного отдыха. Поэтому он ел везде, где появлялась такая возможность, и пил в немалых количествах, редко пьянея. Зато днём, где бы ни находился, ложился спать на часок-другой и вставал уже готовым к новым делам. Вот и на сей раз он, по обычаю своему, сметал всё приготовленное со стола да нахваливал вовсю красавицу-экономку с глазами, в которых мелькали озорные чертенята.

Меншиков очень быстро сообразил, чем закончится вечер. И пока царь рассказывал о новостях в Нотебурге, откуда он направлялся в Ливонию, о делах, которые ему там предстоят, Меншиков замечал округлившиеся масленые огромные глаза Петра, из-за которых его в детстве называли котом, и вздыбившиеся жёсткие усы – верный признак желания. Видел, как скользил взгляд по тому, что ему самому так нравилось: пышным формам Катерины, так выгодно отличавшим её от Анны. Он уже смирился с неизбежным, и сам был готов отдать распоряжение Кате, но Пётр внезапно откинулся от стола:

– Пойду к тебе наверх, майн брудер! Отдохну.

Затем, придвинувшись к уху Алексашки:

– Скажи, пусть придёт.

Меншиков молча склонил голову. А когда Пётр поднялся по лестнице, в ответ на вопросительный взгляд Катерины хмуро сказал:

– Иди. Помоги там.

Взгляд Катерины застыл, что вызвало у Меншикова нервный вскрик:

– Иди, дурёха! Это – царь!

…Утром Пётр уехал. Катерина вышла, опустив взгляд, зажав что-то в кулаке.

– Что там у тебя? – спросил Меншиков.

Катерина разжала кулак и протянула ладонь. На ней лежала монета в один дукат.

– Эту деньгу царь оставил мне. На память. Но услужили царю именно вы, Александр Данилович, так что правильно будет, если такая память будет у вас…

– Катя! Хоть ты бы пожалела меня! Не мог я поперёк воли пойти!

– Понимаю я, понимаю…

Анна Монс, конечно же, узнала о царской случайности уже вскоре после поездки царя, как знала и прежде о подобных ситуациях. Она верила в то, что это была именно случайность, что не получит она продолжения. Она была вполне уверена в расположении к ней царя даже тогда, когда ей сообщили, что Пётр стал проводить с Екатериной по несколько дней кряду. Уверенность эта держалась на том, что царь неизменно после амурных отлучек возвращался к ней и продолжал одарять её деньгами и деревнями. И виделся ей уже русский престол в близкой реальности… Как же она заблуждалась! Престол с каждым днём становился всё дальше и дальше от неё.

А игрок и авантюрист по натуре Меншиков полностью был уверен в своих расчётах. Каждый шаг Екатерины, каждое свидание царя было известно ему, потому что именно он предложил для удобства ситуации поселить Екатерину в доме Арсеньевых вместе с двумя их дочерьми, одна из которых уже давно воспринималась при дворе как невеста Александра Даниловича. И он не мог не замечать, что встречи всё учащаются, а спустя некоторое время появились первые признаки женской тягости, то есть именно то, чего никак не мог добиться царь от Анны.

В конце концов истинное положение вещей до неё донёс молодой красавчик, польский дипломат Кёнигсек. Сделал он это со свойственным ему изяществом и… некоторой радостью, поскольку он уже давно заметил адресованные ему благосклонные взгляды Анны Монс. Досада и уязвлённая женская гордость быстро сделали своё дело, и парочка, зная о неуправляемых вспышках гнева царя, вступила на очень опасную стезю. Ловкость и хитрость Кёнигсека довольно долго сохраняли всё в глубокой тайне: Пётр, ни о чём не подозревая, общался с молодым дипломатом и даже иногда брал его с собой в деловые поездки.

Но, увы, всё тайное когда-нибудь становится явным.

…Строя много и непрерывно, Пётр имел обыкновение устраивать своеобразные смотры для дипломатов, во время которых они имели возможность увидеть новые мосты, укрепления городов, дворцы, корабли… Цель при этом преследовалась одна: показать посланникам растущую мощь России уже в процессе этого роста. Участники таких осмотров, разумеется, докладывали о них своим правителям, и таким образом всё шире и шире шла слава о русском царе-строителе и царе-воителе.

Вот и в тот раз Пётр с гордостью показывал растущие в Ниеншанце мощные крепостные стены толщины столь достаточной, что пушечные ядра даже самых тяжёлых орудий были неспособны их пробить. Свита восхищалась размахом работ, кто-то из иностранцев торопливо пытался зарисовать схему укрепления. Перед главными воротами крепости все остановились на подъёмном мосту, переброшенном через глубокий крепостной ров, шедший вдоль стен. Был он уже заполнен тёмной, грязной водой, шедшие незадолго перед этим дожди ещё подняли её уровень и превратили глиняные склоны рва в скользкую кашу. Пётр явно любовался открывшейся панорамой, Меншиков, стоявший рядом, отодвинулся, чтобы дипломаты могли в полной мере прочувствовать картину. Кёнигсек проник к краю моста и оживлённо беседовал с прусским посланником Кайзерлингом. О нём говорили, что он тоже вздыхает по Анне Монс, и именно поэтому отношения с поляком у него были далеки от безоблачных…

Когда по приглашению царя все двинулись осматривать территорию крепости, сзади раздался короткий вскрик, и тут же во рву что-то плюхнулось в воду. Кайзерлинг, выпрямившийся и бледный, сказал, что это Кёнигсек не удержался на краю моста.

Он продержался на поверхности, не умея плавать, всего несколько мгновений, и пошёл ко дну. Подскочившие тотчас же мужики-строители, работавшие рядом, скользя по глине, рискованно пробрались к самому урезу воды, шарили по дну своими крючьями-баграми, зацепили-таки тело и выволокли по склону на ровное место. Утопленник лежал навзничь, и на лице его навсегда застыло удивление от такой встречи со своей смертью…

Царь, подбежав одним из первых, попытался положить тело животом на колено, чтобы очистить лёгкие от воды, но ничего из этого не вышло. Пётр, всегда гордившийся своими медицинскими и анатомическими познаниями, встал и сокрушённо развёл руками:

– Поздно… Осмотрите его, всё, что найдётся из бумаг и вещей, соберите на просушку. Потом решим – что родным отослать, а что для дел понадобится.

– А вот здесь, на груди, целый пакет с бумагами, даже намокнуть не успели.

– Верно, переписка дипломатическая. Запечатайте в конверт, позже посмотрю сам.

Осмотр крепости расстроился, все отправились по своим делам.

Вечером пакет принесли. Ещё только вскрывая его, Пётр почувствовал внутри какой-то инородный предмет. Нащупал. Медальон. Открыл. На него смотрела Анна Монс, миниатюрный её портрет…

И всё же он не поверил: мало ли кто в неё не влюблялся! Вот и… этот… Заказал портрет… Нужно бумаги посмотреть. Что это? Письма? Её рука… Это она ему пишет: Liebchen!

В лихорадке нетерпения разворачивал одно за другим и повсюду – «любимый мой»! В каждом письме!

Смял, хотел жечь. Остановился: может ещё понадобиться… Велел прямо тотчас же, среди ночи, поднять Ромодановского. Когда тот явился – свежий, будто и не ложился вовсе, долго молчал, наблюдая, как Фёдор Юрьевич осторожно переступал с ноги на ногу.

– Вот что, князь… Надлежит тебе, не мешкая, заняться делом женщины, которая мне великое расстройство чувств учинила. Отныне и до веку она – злейший враг мой. А посему сейчас же её под надёжный арест взять, чтобы из дома никуда, даже в церковь чтоб не смела!

Ромодановский осторожно кашлянул, спросил как бы невзначай:

– И кто она, Пётр Алексеевич?

– Монсиха! Анька! За блуд тайный! И сестру её Матрёну – тоже под арест!

У Ромодановского буквально отвисла челюсть, в голове у него никак не могло уложиться известие о том, что многолетняя привязанность царя, если даже не сказать «любовь», закончилась так трагически и внезапно. Он догадывался, конечно, что в бумагах, найденных у польского посланника, содержались тайные сведения, но полагал, что записки эти касались вопросов политических. А тут всё сложилось один к одному. Конечно, о романе Анны Монс многие шептались, но прежде всего – умозрение не есть доказательство. А кроме того – появление новой метрессы у Петра заставляло очень задуматься, прежде чем доносить царю о проказах первой любовницы. Ведь никому не известно, как дело повернётся, кто из них кого одолеет… Но сейчас-то всё решилось само собой!

– Слушаю и повинуюсь, государь! Только вот сестру бы…

– И не поминай! Знала она, всё знала, ей-то тоже поделом! Да, ещё распорядись немедленно отобрать в казну всё, что я дарил ей: дворец, сёла и деревни, земли, людишек…

Ромодановский спросил вкрадчиво:

– Деньги, драгоценности?

Пётр поморщился:

– Ну, что ты в самом деле! Не такой уж старый, а соображаешь не всегда ловко. Она же женщина, и жить ей дальше надо. С деньгами и драгоценностями дом родительский оставь, ну, живность всякую, карету, лошадей. Вот с этим пусть и живёт. Одна живёт. Никакие танцы и сборища не допускать до поры. А там видно будет…

Фёдор Юрьевич поспешил выполнять полученные распоряжения, а Пётр всё сидел над письмами, перечитывал их, и злоба душила его: жаркая, горькая. Вспоминал давние дни, как каждый раз волновался, идя в слободу, как кровь горячей волной неслась по всему его телу и бросалась в голову, стоило только увидеть предмет своей страсти…

Эх, Анька, Анька!..

Будто нарочно судьба бросала Петра то в лёд, то в пламень, то в горечь поражения, то в безумную радость победы. От Нарвской конфузии прошло короткое время, а уже шведский флот под Архангельском крепко получил по носу. Семь шведских кораблей, прикрывшись обманно английскими и голландскими флагами, коварно подошли вплотную к русским берегам и начали обстрел укреплений, но даже несмотря на неожиданность получили весьма ощутимый ответ: им пришлось уйти восвояси, потеряв два корабля. Некоторое время спустя корпус Шереметева недалеко от Дерпта окружил семитысячный корпус Шлиппенбаха и полностью разгромил его. Почти половина шведов полегли на поле битвы. Пётр наградил Шереметева только что учреждённым высшим орденом России – орденом Андрея Первозванного и чином генерал-фельдмаршала. Воодушевлённый Борис Петрович, как злой рок, уже через несколько месяцев настиг того же Шлиппенбаха с его обновлённым и перевооружённым корпусом и – снова победа! Потери шведов – пять тысяч человек убитыми, триста – пленными, а к тому ещё – вся артиллерия корпуса! Это была полная расплата за поражение русских войск под Нарвой.

Пётр почти всё время находился тогда в Ингрии. Постепенно шведов удалось вытеснить почти отовсюду. Вскоре удалось расколоть крепкий Орешек – русскую крепость у истоков Невы, переименованную шведами в Нотебург. Четырнадцать полков пехоты окружили крепость со всех сторон и не оставили противнику никаких шансов на спасение. Две недели русская артиллерия долбила толстенные крепостные стены, после чего русские полки пошли на штурм. Это была беспрерывная атака в течение всего дня. Внутри этого сражения были за это время маленькие победы и поражения, успехи и неуспехи, но всё же богиня победы осенила своими знамёнами русских. Была захвачена крепость, стоявшая перед входом в большие озёра, это был настоящий ключ к возвращению всех этих когда-то русских земель, по прихоти истории ставших называться Ингрией.

При известии о капитуляции Пётр торжествующе оглянулся на окружение, засмеялся:

– Правда, что зело жёсток сей орех был, однако, слава Богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно своё дело исправила.

Впрочем, хотя царь немедленно крепость и поселение собирался переименовать, чтобы уже ничто не напоминало о временных хозяевах, к русским названиям всё же не вернулся. Генерал-фельдмаршал Шереметев был весьма удивлён данным Петром новым названием – Шлиссельбург, то есть Ключ-город. Ему казалось, что надо бы закрепить во всех головах, что эти земли – русские исконно, а посему название Орешек было бы весьма кстати. Но царь есть царь. Было сделано по его повелению.

Орешек продолжил полосу побед в этой схватке двух государств, двух правителей – Петра и Карла XII. Но это была победа сухопутных русских сил, уже почувствовавших силу организованности и военной науки. А Пётр жаждал морских побед. Он не считал победой недавнюю попытку захватить два шведских корабля на озере. Конечно, галеры русские славно их окружили, и пехота морская сражалась достойно, но шведы, сопротивляясь отчаянно, так и не дали русским возможности ступить на борт кораблей. Только тогда, когда поняли, что положение безвыходно, они подожгли свои корабли. Взметнулось пламя, вспыхнули паруса, горящие клочья падали и поджигали корабли в новых местах, чёрный дым от горящей смоли стлался над водой, мешая разглядеть, что происходит на палубах. Потом раздались взрывы в крюйт-камерах. Галеры отдались назад, а когда умерилось полыхание, нападавшие увидели, что большая часть экипажей на шлюпках уже ушла довольно далеко, и догнать их не было никакой возможности. Да этого никто и делать не стал: нужно было спасать остальных шведских матросов, плававших в воде возле горящих кораблей и моливших о помощи. Их вытаскивали на галеры, занимались ранеными, какая уж там погоня! И когда обгоревшие корпуса пошли на дно, оставляя на поверхности воды воронки, обломки и последних не вытащенных ещё из воды матросов, русские офицеры и нижние чины отсалютовали, отдали честь мужеству противника…

Так что считать этот бой победой, настоящей победой, царь никак не мог. Он твёрдо знал, что первая победа будет обязательно, но пока она не пришла, Пётр довольствовался тем, что хорошо умел делать: был армейским капитаном, бомбардиром Петром Михайловым. И по приказанию этого капитана фельдмаршал Борис Петрович Шереметев двинул от Орешка свой многотысячный корпус по берегам Невы к следующей крепости, именуемой Ниеншанц. Он давно уже понял, что в военном искусстве Пётр превосходит его… не опытом, нет, а талантом, азартом, решительностью. Именно поэтому он не оспаривал его решения, как делали это зачастую Брюс, Вейде, Репнин, Меншиков (причём иногда успешно!). Он искренне считал, что споры эти мешают достижению цели. Не потому, что царь по природе своей всегда должен быть прав, а потому, что он бывал прав на самом деле!

Шереметев был медлителен, основателен, надёжен. Это другие могли упустить что-то в спешке или в азарте боя, погони, могли что-то не додумать, из-за чего даже блестящий замысел мог быть сорван и обернуться неудачей. Шереметева же иногда сравнивали со змеем, который неторопливо охватывает противника и губит его, не оставляя ни одного шанса избежать поражения.

Вот и под Ниеншанцем он охватил крепость с трёх сторон, несмотря на непрерывную из неё канонаду, и начал методично исполнять приказ царя, вести осадные работы. Под обстрелом крепостных орудий была сооружена невиданного размера батарея – почти полсотни пушек, которые должны были пробить брешь в стенах, а к пушкам были добавлены ещё полтора десятка мортир, которые перебрасывали через стены огромные ядра.

В разгар подготовки прибыл Пётр. Это у него уже вошло в привычку: самому осматривать поле предстоящего боя. Обозрев город, отметил, что он ничуть не меньше, а, пожалуй, и больше, чем Орешек-Шлиссельбург. На безопасном от случайного выстрела расстоянии обошёл крепость, заметил, что её вал ничуть не выше других подобных сооружений. Но не выложен дёрном, который в случае штурма превращал склоны в скользящее месиво. Затем взял семь рот морских пехотинцев на лодьях и малых ботах, чтобы самому осмотреть подходы к крепости со стороны реки. Спускались по течению к устью, держались подальше от крепости, ближе к противоположному берегу, но были всё же замечены, и крепость загрохотала, окуталась пороховым дымом, ядра ложились всё ближе и ближе. Пётр, капитан бомбардиров, стоял во весь рост с трубой, считал проявившие себя орудия. Урядник Щепотев, обеспокоившись, ждал команды на манёвр, а команда разворачиваться так и не прозвучала до тех пор, пока весь учёт не был произведён. Но и тогда бомбардирский капитан Пётр Михайлов не остановился, шли дальше по Неве до взморья. Здесь высадились на берег. Пётр подошёл к линии прибоя и смотрел, как волны Балтики накатываются одна за другой, унося за собой обратно в море камешки, песок… Подумал о том, что море съедает землю медленно, но верно. Если нет тут прочных скал, сдерживающих натиск, через какие-то несколько столетий будет на этом месте просто залив, а глядишь – и река исчезнет, соединится море с озёрами…

А мысли уже неслись всё дальше и дальше. Ну, возьмём мы этот самый Ниеншанц, посадим гарнизон, но ведь армию здесь держать не будешь – места пустынные, их обживать надо. А потому надлежит здесь поселение устроить… Нет, город. Большой, с крепкой обороной, с людом многочисленным. Чтобы прикрывал места эти как скала. Иначе ведь не успокоятся – что шведы, что прочие. Будут волнами набегать из года в год, пока не добьются своего.

Позвал Щепотева:

– Ты остаёшься здесь. Четыре роты уйдут обратно со мной. Назначь в них вместо себя кого-нибудь старшим. Командовать возвращением буду сам. Тебе же оставляю три роты гвардейские, чтобы незамедлительно приступили к устройству здесь укрепления, из коего надлежит непрестанно за морем наблюдать. Они ведь не сегодня – завтра полезут. Шведов мы на суше мало-помалу учимся бить, но на море… Фигур не хватает, чтобы от их короля и его флота обороняться. Здесь партию можно выиграть только умением и нахрапом…

Когда вернулись, велел на картах отметить безопасную зону, куда не долетали крепостные ядра. Ощущения в тот день были не из самых лучших. Очень нужен был рядом Алексашка Меншиков. Хотелось видеть его усмешливую физиогномию, услышать его обычное «мин херц». Ещё несколько дней назад он сел за письмо, где описал ситуацию, сообщил, что дело под Ниеншанцем близится к удачному завершению. Велел прибыть.

На следующее утро Шереметев доложил о полной готовности к обстрелу и, если понадобится, к штурму. Он ждал, что царь прикажет немедленно начать обстрел. Но Пётр по своему обыкновению устранился от решения о начале битвы, сказав:

– Борис Петрович, не забывай: здесь я – капитан, а ты – фельдмаршал. Сам разумей: готово ли всё? И подумай заодно о том, что сначала нужно предложить просто сдаться, а уж если откажутся… Вот тогда все свои умения и приложи!

Отправили трубача с письменным предложением о сдаче крепости. Ждали долго, почти весь день. Тем временем примчался Данилыч, порадовал своей персоной и шутливым вопросом:

– Не опоздал ли к горячему, мин херц? А то я уже и вертел свой подготовил! – и выразительно помахал выхваченной шпагой.

Получив письмо, Меншиков – вечно деловитый, насмешливый, весь светившийся энергией – не промедлил ни минуты. Пётр искренне обрадовался его столь быстрому появлению: он выскочил, как по мановению волшебника. Это льстило бы самолюбию царя, если б Алексашка не был ему по-настоящему нужен. Именно поэтому, не дав ему даже остыть после поспешной езды, и только обняв Меншикова, тут же начал вводить его в курс дела.

Посланец всё не возвращался. Пётр нервничал, буркнул Шереметеву:

– Отмолчаться хотят, что ли? Ещё одного шли.

Меншиков, усмехнувшись, добавил:

– Первый трубачом был? Теперь шли барабанщика!

Второй посланец вернулся довольно быстро, принёс ответ начальника крепости: «Крепость поручена мне для обороны, а не для сдачи». Трубач так и пропал без вести… Шереметев полувопросительно, полуутвердительно сказал:

– Тогда я начинаю?

Пётр вздохнул:

– Так тому и быть!

И подписал заранее подготовленное приказание о начале обстрела. Фельдмаршал уже давно настаивал на том, чтобы все его действия оформлялись документально. Петра это несколько раздражало, но он не мог не признать, что Шереметев поступает предусмотрительно.

И пушки загрохотали.

Следующие часы и всю ночь капитан Пётр Михайлов и поручик Александр Меншиков без устали руководили огнём великолепно выстроенной батареи, которая долбила крепость изо всех своих орудий. К утру, наконец, от крепостных стен послышался барабанный бой – крепость готова была сдаться. День ушёл на церемонию сдачи, и уже со следующего утра началось восстановление разрушенных стен: бессонная ночь капитана бомбардиров родила новый план обороны крепости и строительства дополнительных защитных сооружений, к коему приступили без промедления.

Невероятное напряжение, которое овладевало Петром перед любой трудностью, любым сражением, сменилось привычным круговращением дел, забот, мыслей. Подозвал Меншикова:

– Я полагаю, что весть о падении Нотебурга до шведов ещё не дошла, наш генерал-фельдмаршал плотно тут их охватил, никто не мог проскочить. И они, считая крепость по-прежнему своей, обязательно попытаются пройти по Неве к озёрам. Жду дорогих гостей, мы должны будем их достойно встретить. Так что, майн брудер, отправляйся-ка ты в устье, к Щепотеву, выставьте там отдалённые посты, чтобы мы о приближении противника заранее уведомлены были. А буде такое случится, шли гонца, чтоб крепость подготовить. При появлении кораблей все работы там прекратить, приготовиться к бою, держаться скрытно, чтобы шведы узнали о русском здесь присутствии как можно позже. Боты малые и лодьи укройте, но чтоб в любое время могли выйти!

…А ещё через три дня примчался солдат-наблюдатель с отдалённого поста, вестник от Меншикова:

– Шведы идут! Девять кораблей.

Как оказалось впоследствии, шведская эскадра Нумерса, непрерывно ходившая по Финскому заливу, действительно решила войти в Неву, но достаточно большой опыт вице-адмирала подсказал ему осторожные шаги: он двумя пушечными выстрелами просигналил крепости о прибытии эскадры. Крепость немедленно отсалютовала тоже двумя залпами. Это был непорядок: отвечать нужно было одним пушечным выстрелом. Нумерс поморщился:

– Бестолковые всё же люди в крепости! Даже ответить не могут, как положено!

Тем не менее приказал спустить на воду бот, чтобы доставить с берега лоцманов. Похоже, что они уже ждали, во всяком случае два человека приветственно махали шляпами. Но не успел бот подойти к берегу, как люди эти куда-то исчезли, а навстречу прибывшим выскочили русские солдаты. После короткой схватки один из шведов был скручен, остальные отчалили и поспешили назад к кораблю под адмиральским флагом. После доклада Нумерс похвалил себя за предусмотрительность, но по здравом размышлении пришёл к выводу, что нападение совершила небольшая, отбившаяся от русских войск, группа, которая случайно оказалась в окрестностях Ниеншанца. Разумеется, это случайность, без которых не обходится ни одна война. Тем не менее – осторожность и ещё раз осторожность! Он вызвал к себе капитанов двух не самых крупных кораблей «Астрильд» и «Гедан»:

– Возьмёте, кроме тех, кто есть на борту, дополнительно десантников, проверьте вооружение, заряды, ручные гранаты. Пойдёте к берегу, войдёте в устье и попытаетесь захватить или уничтожить этот русский отряд. В случае, если обнаружите более значительные силы, немедленно отходите назад. Самая большая для вас удача будет в случае, если никого вы не обнаружите, а путь будет свободным. Сколько времени нужно на подготовку? Два дня достаточно?

Капитан Пётр Михайлов и поручик Александр Меншиков к тому времени уже готовы были встретить противника. Конкретного плана не было, потому что Пётр твёрдо решил, что вся эскадра просто не в состоянии будет пойти напролом: в Неве кораблям будет тесно. А вот если шведы предпримут какие-то иные действия, то и ответ нужно будет выбирать соответственный. И только тогда, когда от эскадры отделились и направились к устью Невы два корабля – шнява и большой десантный бот, у Петра родился замысел захвата этих кораблей.

Был поздний вечер. При нормальной погоде было бы ещё совсем светло, ведь через месяц-полтора в этих местах воцарятся сказочные белые ночи. Но седьмого мая 1703 года ночка выдалась с плотной облачностью, сильным дождём, стемнело быстро, и вскоре уже почти ничего не было видно. Корабли встали на якорь у самого входа в Неву, чтобы течение не унесло их за ночь в море. Утром предстояло попытаться при попутном ветре войти в реку. Шведы и не подозревали, что совсем недалеко от них в зарослях камыша и в густой тени леса укрылась половина всех имевшихся здесь у русских лодок. Другая половина уже начала движение вниз по течению, накатываясь на корабли широким фронтом. При первых же выстрелах и разрывах гранат поручик Меншиков встал во весь рост с обнажённой шпагой:

– Вперёд! Наши уже в бой вступили, поспешать на помощь надо. А ну, навались, черти, навались, ребята, чтоб своим облегчение было. Мы загородим шведам отход и тоже атакуем! Пошли!

И вылетели лодки из-за мысочка, за которым прятались, и полетели по волнам туда, где в полутьме уже были видны вспышки и откуда доносились яростные крики и грохот боя: это лодки под командованием капитана бомбардиров уже сошлись с кораблями. Будь корабли крупными, океанскими, очень трудно пришлось бы: на высокие борта попробуй забраться под обстрелом и бесконечным градом гранат! Но эти корабли были всё-таки пониже, и русские солдаты буквально облепили борта, срывались в воду, выплывали, если были живы, и всё равно штурмовали упрямо неприятеля. Ничего подходящего именно для морского боя у них не было. Любой мало-мальски уважающий себя пират, идя на абордаж, имел про запас лестницы с крючьями, чтоб зацепиться за борт, кошки на канатах – для той же цели. Русским солдатам, а точнее – уже морским пехотинцам оставалось ползти по якорному канату, бросать гранаты, пытаясь зажечь хоть что-нибудь. Иногда это удавалось, снасти горели и падали, и тут же в них вцеплялись десятки рук и новые охотники лезли вверх, навстречу выстрелам практически в упор, не имея возможности ответить. Шведские гранаты падали в лодки, у многих не успевали догореть фитили, как их подхватывали и бросали обратно или просто в воду. А если фитиль догорал, то лодку разносило в щепки, солдаты вытаскивали своих товарищей, удержавшихся на плаву. И уже очередной охотник вскарабкивался на скрещённые руки, его подбрасывали, и он взлетал на палубу, в самую гущу врагов. Он погибал почти сразу же и почти каждый раз, но давал возможность другим атаковать.

Все шведы собрались у борта со стороны нападавших. И возможно, что исход боя был бы иным, если бы не грянуло с другой стороны «ура!», не началась стрельба. Часть команды и шведских пехотинцев кинулась к противоположному борту. А там уже тоже вскарабкались русские дьяволы! И врубались яростно в схватку. А совсем недалеко, на другом корабле, поручик Меншиков по неистребимой своей привычке к личной встрече с противником, сложившейся ещё с потешных игр, со штурма Азовской крепости, со многих сражений, одним из первых оказался на борту. В дыму и пламени мелькала его фигура с ловкой и смертоносной шпагой. Он успевал наносить удары и пронзать противников, следить за всем боем, видно, Господь одарил его таким талантом – видеть всё вокруг разом и не терять присутствия духа. Вот и сейчас он сразу заметил, как на соседнем корабле среди нападающих уже появился капитан бомбардиров Михайлов, видный издалека, и тоже вступил в бой в первых рядах, да так, что противники шарахались от него в страхе – уж больно грозен был этот русский воин, уж так яростно кричал и… смеялся в бою, и голос его был слышен всем. А это значило только одно: близка победа, близка большая виктория!

Когда всё кончилось, когда потушили все пожары, выгрузили пленных и Алексашка лично отобрал шпаги у офицеров, ведя их на поклон к бомбардирскому капитану, Пётр был всё ещё радостно взвинчен, отовсюду раздавались крики «виват!», настроение было у него воистину победным. Мельком глянув на пленных, приказал накормить их и дать возможность обсушиться. Потом обнял Меншикова за плечи, тряс его, кричал:

– Нет, ты понял, Данилыч?! Мы их на море одолели! Побили басурман этих! Какова партия, а?! Пешками две лодьи взять! Да этого ни один шахматный мастер сделать не сумеет! Но шведы-то, шведы! Этот самый Нумерс, адмиралишка, трус несчастный, ведь ни одного корабля не двинул, чтобы своих выручить. А у него их ещё семь было. Да стоило паре фрегатов с их пушками поближе подойти, так расстреляли бы нас за милую душу! А он удрал, как заяц! Сейчас, небось, королю своему докладывать будет, что ночь, что темно, что лоцмана нет, шелками дорожка не выстлана и подушки мягкой под задницей не было!

Меншиков чуть не задохнулся в мощных объятиях, засмеялся:

– Да ну его, этого Нумерса, мин херц! Пойдём, я там шатёришко раскинул по-походному. Особого чего-то, по твоему достоинству, уж не взыщи, – нету. Но венгерского сколько-то бутылок припасено. Отметим славную викторию!

…На берегу уже замерцали малые костерки, солдаты, подсовывали к огню мокрую амуницию, грелись сами, пропускали в круг пленных, сосали размокшие сухари из припаса, пытались вздуть свои носогрейки, да только далеко не у всех это получалось: трубки промокли, табак промок… А вот и песня пошла:

Возлияние было ещё в самом начале, когда Пётр вдруг задумался, не выпуская кубка из руки:

– Ты знаешь – хвалю себя редко, но всё же одну умную вещь я сделал за последние дни: вызвал тебя сюда, майн либер фройнд. Я всегда считал, что мы пока не готовы со шведом на море тягаться. Кораблей у нас – раз, два и обчёлся, а и были бы – всё равно командовать пока ими некому. И если побеждать их на море, то только хитростью, нахальством, нахрапом. А вот всего этого у тебя с избытком, не так ли, Данилыч?

Пётр искоса, улыбаясь, посмотрел на Меншикова. Тот, смешавшись, покраснел:

– Что ты, мин херц! План-то твой был, Пётр Алексеевич! А я просто служу честно.

– Да, здесь ты послужил не просто честно, а геройски. Я думаю, по заслугам и оценён ты будешь. А вот из мирной жизни слухи доходят о тебе, что ты со строительства, с подрядов да ещё по всякому немалую мзду имеешь. Смотри, остерегись, Алексашка! Как бы в плутовстве не скончал живот свой. Если докажут – не прощу ведь. Не исправишься – быть тебе без головы.

Впрочем, сегодня – не об этом, а о том, что, оказывается, бывает и вовсе небывалое. Такого я прежде и не слышал, чтобы с суши два корабля взять! По случаю сей виктории велю медаль отлить с зело прекрасным видом сражения, датой… А надпись сделаем… Да, так и напишем на медали: «Небываемое бывает». И наградим достойных…

Эх, Данилыч, я же знаю, что почитают меня государем строгим, считай – тираном. А ведь как оне ошибаются, не зная всех обстоятельств. Только Богу одному ведомы сердце и совесть моя, колико соболезнования имею я о подданных, сколько блага желаю Отечеству. А ведь невежество, упрямство, коварство ополчались на меня всегда, с того самого времени, когда полезность в России вводить задумал и суровые нравы преобразовывать. Вот где настоящие тираны – отсталость наша, непросвещённость! И в истреблении их немало помощников мне. И мне всё равно: русский, немец, поляк или какой другой нации – честных, трудолюбивых, повинующихся, разумных сынов отечества я возвышаю и награждаю, а непокорных и зловредных исправляю по необходимости. Пусть злость клевещет, но совесть у меня чиста!

После смерти Лефорта и трещинки в отношениях с Меншиковым всё ближе и ближе становился Петру ещё один человек. Постепенно, не сразу, но царь приходил к выводу после многих случаев, что ему он может доверять как самому себе. И не только военные отвага и удачливость были причиной тому. Пётр довольно быстро разглядел в нём ум и талант, а самое главное – беспредельные верность, честность и порядочность. И имя этому средоточию добродетелей было – Михаил Михайлович Голицын.

У людей в течение жизни постепенно стирается разница в возрасте. Для человека взрослого не представляется существенным возрастное преимущество в несколько лет. На закате жизни для него все люди делятся всего на две группы: на сверстников и на мальчишек, которым ещё жить и постигать жизненные уроки. А вот в начале своего бытия почти любому разница в три, например, года кажется чуть ли не пропастью. Мальчишка, который может быть иногда дерзок со старшими, поостережётся вести себя так же с недавним подростком, уже превращающимся в мужчину. Вот и у Петра с Голицыным отношения складывались, меняясь в течение многих лет. Для юного пятнадцатилетнего царя двенадцатилетний рядовой, барабанщик лейб-гвардии Семёновского полка был таким же, как все, ничем не бросаясь в глаза. Но всё же во время многочисленных учений сумел проявить характер и незаурядную смелость. Пётр, по привычке, выработанной ещё в раннем детстве, однажды заметив Михаила, цепко держал его в памяти, следил за его успехами.

У Голицына всё происходило как-то само собой: нормальный карьерный рост, нормальные отношения с соратниками. Став прапорщиком, проявил себя при Азовских походах, заслужил звание поручика, а затем и капитана, сравнявшись в военном звании с Петром. Царь по-прежнему не выделял его, но иногда, услышав об очередном успехе Голицына, чувствовал удовлетворение: не ошибся, поверив в его преданность и ум…

Ближе довелось познакомиться во время подавления стрелецкого бунта. А вот после того Пётр окончательно ввёл его в круг доверенных лиц, которым можно было поручить любое дело и знать, что оно будет выполнено точно, со всей тщательностью и старанием. Был случай, правда, что и против воли царя.

…Когда в 1702 году осадили Нотебург, русская армия столкнулась с яростным сопротивлением. Волна за волной накатывались солдаты на крепостные стены и отходили назад, оставляя убитых. Шереметев послал семёновцев на штурм в обход, на лодках, чтобы те, десантировавшись в неожиданном месте, отвлекли бы на себя внимание шведов, и их легче было бы атаковать с фронта.

Да, это была славная баталия! Семёновцы высадились, и сразу развернулись в цепь и пошли вперёд со штыками наперевес. Эта возникшая из ничего грозная сила вызвала некоторое замешательство в крепости, отчётливо видное с командного пункта в подзорную трубу. Но не успели семёновцы приблизиться к стенам, как заговорили крепостные пушки, ядра ложились всё точнее и точнее. Шереметев подозвал вестового:

– Передай приказ подполковнику Голицыну немедля отступить, поскольку неожиданность себя не оправдала, – и выжидательно покосился на царя.

Пётр, вопреки обыкновению, на этот раз не устранился от решения, принятого главнокомандующим. Он согласно кивнул головой:

– От моего имени тоже вели отступить. Подполковник нам нужен живым, и рисковать одним из лучших полков мы тоже не будем.

…Когда вестовой на утлой лодчонке перебрался к десантным шлюпкам, к месту, где уже изготовились семёновцы к новой атаке, и передал Голицыну приказ об отступлении, Михаил Михайлович подошёл к уткнувшимся в песок лодкам и стал одну за другой отталкивать их от берега.

– Что вы делаете?! – вскричал порученец. – Вы же не сможете отступить!

Голицын оглядел собравшихся вокруг него солдат и сказал громко, чтобы все слышали:

– Скажи государю, что теперь я принадлежу одному Богу! Семёновцы не умеют отступать. Верно, братцы? К ата-а-а-аке… Ура!

Шереметев и царь увидели, как стремительно бросились солдаты со своим командиром вперёд, под защиту крепостных стен, где уже не могли их достать орудия противника, как ставили штурмовые лестницы, и уже через четверть часа замелькали на стене.

Борис Петрович вздымал руки к небу и кричал:

– Что они делают! Боже, что они делают! Они не выполнили приказ! Разжалую шельмеца!

Пётр обернулся к Шереметеву. Глаза его сверкали восторгом:

– Что они делают? Подвиг они делают! Они уже в крепости!

Вот так Голицын стал полковником в своём родном полку. Победы, в которых деятельное участие принимал Голицын, следовали одна за другой. Ниеншанц, Митава… А в промежутке между ними – Нарва, никогда не забываемая русская рана, которую можно было вылечить только взятием города.

…Ах, какое было то время! Несколько лет удача осеняла своим венцом Россию. Один за другим освобождались носившие иноземные названия старые русские города: Ям, Копорье, Юрьев, основанный ещё Ярославом Мудрым и ставший потом Дерптом… Одновременно закладывались новые города и крепости. Карл, разумеется, знал обо всём этом. Но упрямца такими известиями поколебать было трудно. Своё отношение к «временным» неудачам он высказал лишь однажды:

– Пусть тсар трудится над закладкой новых городов, мы хотим лишь оставить за собой честь впоследствии забрать их.

Воодушевлённый успехами Шереметева, Пётр, как полководец, тоже одерживал победы. После Дерпта, собрав все захваченные знамёна, он направился через Чудское озеро к Нарве, к той Нарве из-под стен которой Петру уже пришлось однажды отступать. С тех пор память о Нарве постоянно сидела у него в душе, не давая покоя. Город ещё с мая был осаждён русскими, но шведы чувствовали себя спокойно за мощными крепостными сооружениями. Обеспокоились они только при известии о том, что русские под командованием Апраксина поставили в устье Наровы мощные батареи. Именно они помешали вскоре шведской эскадре доставить в Нарву значительное подкрепление, оружие и продовольственные запасы. После прибытия Петра и изучения им обстановки был направлен ультиматум о сдаче, на что комендант Горн, тот самый, который и тогда, четыре года назад, был в этой должности, ответил не без издёвки, что Нарва не будет сдана никому и никогда без распоряжения шведского короля, тем более – каким-то уже битым под её стенами русским.

Пётр рассвирепел от такой наглости. Назначенный на 9 августа штурм начался точно по плану, но перед этим царь велел зачитать войскам ответ Горна. Возмущение было таким, что после этого падение крепости стало неизбежным. Штурм был кровавым и стремительным, всё продолжалось меньше часа. Офицерам и самому Петру не раз приходилось уже в городе обнажать шпаги, чтобы избежать ненужного кровопролития. Привели бледного, в сбитом набок парике Горна. Пётр ухватил его за шиворот, повернул лицом к горящим, дымящимся улицам, усыпанным мёртвыми телами, сказал сквозь зубы:

– Смотри, мерзавец! Все эти люди могли бы жить, если б не твоё упрямство! – и наградил коменданта звонкой оплеухой своей тяжёлой царской дланью…

В тот же день Пётр засел за письма, где извещал о победе всех сподвижников, коим при ней не довелось быть. Старику Кикину, знавшему Петра с детства и почитавшемуся царём, написал шутливое:

«Только что Нарву, которая 4 года нарывала, ныне, слава богу, прорвало, о чём пространнее скажу сам».

Да, это была не столько великая военная победа, сколько моральная, вселившая в царя и его сподвижников уверенность, что шведов бить можно и нужно. А кроме того, что очень было важно, при взятии Нарвы было взято около шестисот орудий – почти столько же, сколько Россия потеряла при первой осаде четырьмя годами ранее. Восемь десятков орудий, из числа трофейных, Пётр привёз с собой в Москву, где они демонстрировались во время столичного триумфа.

…Порою не совсем уже и давней удумал царь записать свою жизнь со всеми ея удачами и поражениями, трудами и походами, познаниями и грёзами. Конечно, мечтая об этом, Пётр неизменно мог мысленно перечислять свои шаги по жизни без запинки, но после таких перечислений неизбежно наставал момент, когда он должен был сам себе задать вопрос: к чему стремишься, Пётр Алексеевич? Ответ почему-то всегда получался размытым и неопределённым. То ли он хотел многого и желал достичь тоже многого, от чего цель виделась смутно, то ли устремления его были заведомо несбыточными. А может быть, слишком уж далеко было истинное положение России от того образа, который рисовался перед мысленным взором Петра? И от этого приходилось не будущее строить, а отбиваться от обстоятельств, жертвовать мечтаниями во имя необходимости? От того и метания – от одной войны к другой, от одного бунта к другому, от резания бород к переделыванию государственного устройства…

Впрочем, в минуты подобных размышлений постепенно всё более явственными становились и удачи, которых пока было гораздо меньше, чем хотелось бы. И всё отчётливее среди множества самых разных целей вставала одна: слишком уж насели добрые соседи, кусок за куском отрывают, как волчья стая. Нужно становиться сильным, отбиваться от турок, крымчаков, шведов – ото всех, кто спит и видит, как восходят они в Москве на трон, стирают с лица земли город на Неве, закрывают все морские выходы и примериваются к огромным пространствам за Уралом… Это – цель: надрать уши всем этим любителям чужих земель. А удачи… Каждый раз, увидев Мишку Голицына, Пётр приходил в отличное настроение, потому что первая военная удача сухопутных войск, как он считал, была не во взятии крепостей в Ингрии, а в каноническом сражении в поле, где встретились уже две вполне равноценные армии. А произошло это у села Доброго в Смоленской губернии, и Голицын сыграл там решающую роль.

…Тогда русский царь впервые встретился со своим уже многолетним соперником – Карлом XII, королём Швеции, лицом к лицу. Их отношения всегда имели не только государственный смысл, преследовали они не только государственные интересы. На всём, что они делали, что предпринимали друг против друга, всегда лежал отпечаток личных отношений. Карл – на десяток лет моложе Петра, но как много сходства было между ними! У обоих – взрывной, бешеный темперамент. И у того, и у другого поступки часто были непредсказуемы. Оба в жизни пренебрегали удобствами, комфортом и могли в течение долгого времени вести жизнь кочевую и походную. Обоих преследовала постоянная мысль об усилении государства. Но один – своим гигантским трудолюбием фактически только создавал заново армию и флот, а другой уже имел за собой мощь и опыт как на земле, так и на море, накопленные другими и не требующими его личных королевских усилий, именно поэтому он видел усиление Швеции в закреплении навечно когда-то захваченных ею земель и в завоевании новых. И ему казалось несправедливым, что такое дикое государство, как Россия, владеет огромными пространствами. И плевать, что русский тсар постоянно пытается подчеркнуть, что оба они – помазанники Божьи и негоже им враждовать друг с другом. Этому нелепому русскому дылде придётся поделиться, чтобы было возможно создать ещё одну империю – шведскую.

Отвечая неприязнью, Пётр, тем не менее, строго соблюдал международные приличия и всегда называл Карла братом. Что не мешало ему при малейшей возможности бить зарвавшегося мальчишку. Правда, не всегда это получалось, ох, не всегда! Особенно трудно было тогда, когда Август II заключил со шведами сепаратный мир, предав союзные договорённости с Россией, когда Польша стала самостоятельным государством со Станиславом Лещинским во главе, и у шведов оказались развязанными руки: у них остался один противник.

Стало ясно, что Карл непременно пойдёт на Россию широким фронтом. Пётр, по привычке своей шахматной, пытался найти логику следующих шагов соперника, но это никак у него не выходило из-за обычной неожиданности поведения Карла, из-за его склонности к экспромтам. И Пётр никак не мог решить, с каких направлений начнётся вторжение. На этот случай готовились к обороне Смоленск, Псков, Новгород, Великие Луки. Даже в Москве начали приводить в порядок оборонительные сооружения, не ожидая, впрочем, серьёзного нападения. А надо было ожидать, потому что Карл избрал самое неугадываемое решение – пойти на Москву с юга. Большую роль в этом решении сыграли предательство гетмана Мазепы и его переход на сторону шведов, а ещё раньше – его обещания привести под шведские знамёна двадцать тысяч казаков.

На главном возможном, по мнению Петра, направлении в районе Витебска стоял Шереметев с основными силами, корпус Апраксина оставался в Ингерманландии, Боур укреплял Дерпт. Нельзя сказать, что проход Карла по краю России, её украине, царь не предвидел: на случай возможного похода Карла в этом направлении Пётр предусмотрел совместные действия гетмана Мазепы с войсками Голицына. Как он корил себя потом, когда стало известно не только предательство Мазепы, но и то, что измена замышлялась уже давно – велись тайные переговоры, выторговывались условия! Меншикову тогда довелось услышать горькие фразы царя, которые, по обыкновению, привели к немедленным действиям:

– Двадцать с лишним лет змею на груди согревал! Иудино племя не разглядел рядом с собой. Только Голицын предупреждал меня о возможной измене, а я не верил ему! Сам на грудь Мазепе высший орден прикреплял Андрея Первозванного, сам грамоту о гетманстве вручил, чтобы управлял он этим краем России! Знаешь, Данилыч, надобно Мазепе принародное позорище устроить, чтобы каждый знал цену предательства: вечное презрение!

И торжественная символическая казнь через несколько дней, 5 ноября 1708 года, свершилась в центре города Глухова при стечении всех его жителей. Мазепа, бежавший к Карлу ещё в октябре, узнал от перебежчика о том, как были разорваны его гетманская грамота и древний герб, переломлена его сабля и сорван с мундира, одетого на чучело, орден, девиз которого – «За веру и верность», после чего «персону» повесили…

Всё это вызвало лишь кривую улыбку бывшего гетмана:

– Игрушки! Забава шутов! Пётр просто не может обойтись без этой безвкусицы. Пусть потешится!

Но когда оттуда же, из Глухова, сообщили, что спустя неделю он был предан церковью анафеме, Мазепа посерьёзнел, затих, на вопросы втайне презиравших его шведов не отвечал, но на лице его появилась печать отверженности, отторгнутости и…вечного страха. Пути назад не было. Двадцать обещанных тысяч казаков за Мазепой просто не пошли. Из тех пяти тысяч, с которыми он всё же переметнулся к Станиславу Лещинскому или, по сути дела, к Карлу, остались с предателем единицы, остальные вернулись домой, да и всё левобережное российское поднепровье осталось верным Петру. Как бы ни старался Мазепа не показывать гнетущие его чувства, но после каждого известия об успехах русских войск (а они вскоре начали поступать всё чаще) страх перед грядущим сжимал его сердце. В такие дни он начинал метаться, в какой-то момент пошёл на безмерную низость: тайными письмами просил у Петра прощения и предлагал в обмен на возможность вернуться ещё одно мерзкое предательство – голову приютившего его Карла. Получив решительный отказ, вновь всеми силами старался показать теперь уже Карлу свою нужность.

Но в то же время ощущение неотвратимости близкого конца жизни надвигалось на него. От одной мысли о том, что во всех церквях России проклинают его имя, холодели руки и ноги, всё чаще и чаще посещала его покорность неизбежному, чёрной своей судьбе.

Потом были Полтава, бегство вместе с перепуганным, охромевшим Карлом, унизительная жизнь под презрительно-снисходительным покровительством извечного российского врага – султана.

Жить ему оставалось совсем немного. Великая русская победа доконала его, а неотступно преследовавшая его, сидевшая в сердце анафема отняла любое желание жить. Меньше чем через год после предательства, 8 сентября 1709 года в возрасте 65 лет он умер в изгнании, в турецкой крепости Бендеры. Врачи нашли у него разные болезни, ставшие, по их словам, причиной смерти, но все окружавшие его и он сам знали, что убило его проклятие народа, преданного им…

Всё это было ещё впереди, а тогда два правителя двух сильных государств долго маневрировали. Особенно часто неожиданными изменениями курсов движения, поворотами, зачастую в прямо противоположном направлении отличался Карл. Отмечая на карте передвижения шведов и разглядывая потом эту сложную кривую, Пётр мрачно шутил:

– Кажется, что у него военные планы рождаются каждое утро, в зависимости от того, какой сон он видел нынче!

Но настал час, и вот они впервые со своими армиями встретились, остановились друг против друга, разделяемые лишь двумя небольшими речками. Даже в названии этих рек Пётр усмотрел символическое предсказание победы: русская армия стояла на берегу Белой Напы, шведская – на берегу Чёрной Напы. Собственно говоря, встреча эта не была частью давно задуманного плана. По сведениям русской разведки, Карл XII двигался к переправе через Днепр возле Могилёва, но вдруг неожиданно, как это у него бывало постоянно, он изменил направление и повернул свои войска к Мстиславлю, прямо в лоб русским войскам. Когда Пётр узнал об этом, что-то менять в движении армии было поздно, приходилось принимать условия игры, предложенные Карлом. Может быть, именно на это король и рассчитывал?

Изучая карту, царь недоумевал. Ему казалось, что место для решительной битвы было избрано Карлом весьма неудачно: достаточно густой лес с небольшими полянами, на которых трудно развернуться крупным силам, а к тому же – болотца там повсюду: утонуть – не утонешь, а завязнуть очень легко. Преимущество у шведов в том, что они оседлали переправу через Чёрную Напу возле деревни Молятичи и в любой момент могли перебросить войска в междуречье. А там есть возможность развернуться и атаковать русских. И Белая Напа тоже не будет для шведов серьёзным препятствием.

– И всё же, всё же… Почему Карл так изменил свой первоначальный план? – Пётр крепко, двумя руками тёр лоб, будто подгонял мысли.

Меншиков всего несколько лет назад вошёл у царя в особое военное доверие. Произошло это после удачного самостоятельного отражения нападения шведского генерала Майделя на Петербург, где Данилыч сыграл, пожалуй, решающую роль, а в особенности – два года спустя, после блестящей его победы при Калише.

Тогда, в 1706 году, Карл неожиданно метнулся в сторону Саксонии. Предупреждая возможный дальний обход, Пётр двинул войско на Волынь, а Меншикову с двадцатью тысячами драгун (русских, а частично – союзного на тот момент короля Августа) велел идти по следам шведов, тревожить их, и при малейшей возможности громить. Уже очень скоро Меншиков получил сведения о том, что в городе Калише, что расположился на границе с Пруссией, на Висле, Карл оставил значительный гарнизон – около 10 тысяч человек под командованием генерала Мардефельда. А по пути к границе находились и силы союзных Карлу поляков – корпус Потоцкого, а это ещё 13 тысяч человек. Меншиков направил на польское войско трёхтысячный авангард лучшего кавалерийского генерала Ренне, который блестяще справился со своей задачей и обратил корпус в бегство.

Вот теперь, как сказал Меншиков, расчистив поле, можно было вплотную заняться Мардефельдом. Но такое шутливое замечание совершенно не отражало настроения Александра Даниловича, который, изучив позицию шведов, был весьма озабочен тем, как умело они использовали все природные препятствия этих мест – множество небольших речек с болотистыми берегами не позволяли коннице разгуляться, расположились во всех удобных, проходимых местах.

И опять врождённая интуиция Меншикова выручила его: он почувствовал, что поляки просто обязаны быть слабее шведов, поскольку у солдат не было ну никакого резона проливать кровь за шведского короля. Где-то там какие-то вельможи за них решили, что они должны воевать против русских, но времена, когда любой авантюрист мог собрать отряд, влиться в сонмище таких же отрядов и идти на Москву – за землями, за богатством, – давно прошли, идти нужно было не против русского ополчения, вооружённого как попало, кое-кто – и просто дубьём. Нет, на сей раз приходилось иметь дело с регулярной, хорошо обученной армией, которая совсем недавно малым числом разметала войско храброго Потоцкого… А поэтому, думал Меншиков, не будут поляки весьма усердными в битве и ударить нужно в первую очередь по ним, союзникам шведов. На одном национальном польском гоноре, без основательных причин, по которым люди идут в бой, они долго не продержатся, побегут, побегут, на кой ляд им помирать за какого-то, пся крев, Карла!

Расчёт Данилыча оказался верным. Поляки бросились бежать после первой же атаки. Их не догоняли и не добивали. Достаточно было того, что они освободили поле битвы. А поле-то, поле… Одно горе! Кочки, трясины… Меншиков хотел со шведами тоже обойтись малой кровью, только потому пошёл на них в конном строю. Он любил конные атаки, скорость, горячую стычку, сбойку, рубку, где каждую секунду – или пан, или пропал (ой, что это, про поляков так нельзя, плохая это примета!). Но и шведы-то не лыком шиты, у них оставался только один действенный способ обороны. И они его, конечно, использовали: построились в каре, ощетинились со всех сторон штыками-багинетами, не наскочишь, не пробьёшься… Раз за разом накатывалась волна русских драгун, и каждый раз безрезультатно…

Но Меншиков не был бы Меншиковым, если б упёрся, не попытался найти какой-то другой способ одоления. После третьей неудачной атаки он велел половину драгун спешить и атаковать каре такой новообразованной пехотой, а все остальные эскадроны должны были окружить поле боя и уничтожать всех, кто попытается вырваться из кольца, и помогать пешим драгунам.

Новый подход дал довольно быстрый результат. Уже через час таких комбинированных атак в конце дня шведы сдались. Сдался и сам генерал Мардефельд… Наутро почти без боя был взят город Калиш. Подсчитали потери и трофеи. Потери победившей стороны оказались на удивление небольшими: у русских погибли всего 80 человек, раненых – 320. В союзных войсках короля Августа потери тоже были невелики. Поляки потеряли около тысячи человек. Шведы… Четыре тысячи убитых и пять тысяч пленных. Захвачены 19 шведских и 44 польских знамени, штандартов. Полностью захвачен весь обоз с оружием, боеприпасами и продовольствием. Группировка Мардефельда перестала существовать.

Вот именно после этой победы Меншиков стал по-настоящему генерал-поручиком, впервые сам почувствовал себя губернатором не только Петербурга, но и Ингрии, Карелии и Эстляндии. Но не чины и не должности наполняли его гордостью, хотя очередная победа его была заслуженной и совершенно самостоятельной, потому что при Калише основные силы русской армии находились от этого города в 400 верстах! Просто отныне Александр Данилович по праву вошёл в число лучших российских полководцев, а посему теперь часто присутствовал при рождении замыслов Петра, молча, стараясь не спугнуть какую-нибудь удачную мысль царя, наблюдал за его терзаниями. И именно поэтому на риторический вопрос о причинах метаний Карла ответил чётко и быстро, не потому, что так любил царь, а просто он сам уже думал об этом и, как ему казалось, нашёл ответ:

– Видишь ли, мин херц, ты ищешь военные выгоды не для себя, а для государства российского. Подумай-ка теперь о сопернике своём, о характере его: своенравный, амбиции мальчишеские в нём играют… Ему бы обойти нас скорым маршем и подождать более выгодной ситуации. Но тут ему доносят, что русскую армию ведёт сам царь. Ну, как ему упустить такую возможность с тобой сразиться в кровавой шахматной партии? Ему ведь гораздо важнее не Россию победить, а тебя, государь. Доказать всему миру, что русский царь – не орёл двуглавый, зорко по сторонам смотрящий, а так – воробьишка-попрыгунчик… Вот он и явился сюда. Генерального сражения тут не дашь, простору мало, но попугать, посмотреть, что ты будешь делать, – это пожалуйста!

Пётр опять надолго задумался. А ведь прав Данилыч, чёрт бы его побрал! То есть Карл, развернув войска по берегу Чёрной Напы, будет только имитировать своё желание пойти вперёд. Не случайно Меншиков о шахматах вспомнил. Там тоже есть приём – ложная атака, отвлекающая внимание от серьёзного удара. Ведь на деле, как соглядатаи донесли, всю артиллерию Карл оставил возле переправы через реку, и любую нашу попытку перейти в наступление он тут же превратит в огненную ловушку, на подходе к мосту уничтожая русскую пехоту… И ещё получено донесение о том, что от Риги двинулся в путь на помощь своему королю корпус Левенгаупта. А если так, то для долгих размышлений времени просто не было. Уже через час был готов план действий – решительных и совершенно неожиданных для неприятеля.

…Проводник никогда не встречался с военными в таких больших чинах. Он терялся, бормотал что-то невразумительное про жаркое лето, про то, что в лесу из-за этого и грибов мало, и ягоды не уродились. Голицын терпеливо слушал этот бред, но у командира второго батальона Пашкова терпение лопнуло:

– Постой, старик! Ты толком-то можешь сказать: проведёшь ты нас или нет?

Михаил Михайлович одёрнул:

– Не наседайте, Пашков! Он нам уже всё сказал.

– Да он же нам про какие-то грибы-орехи!

– Плохо слушали. Он сказал, что поскольку лето было жарким, то и реки обмелели, появились удобные броды. Верно я тебя понял, старик?

– Дак ведь, ваше благородие… Кабы знать, куды вам надо, тады можно и провести!

Голицын усмехнулся:

– Э-э, загнул! «Куды»… Секрет это, тайна. Но только нам бы подальше от дороги на Молятино, а поближе к тому месту, где Белая с Чёрной сливается. Тебя как звать-то?

– Фёдор я. Матвеев сын.

– Ну так как, Фёдор Матвеевич? Проведёшь? Только в ночь!

– А чего не провести. Вам ведь, господин генерал, – он снова начал подбирать слова, почёсывая в затылке, потом всё же нашёл их и выпалил сразу, – …надобно ворога обойти сзаду и дать ему пинка покрепче?

Князь снова рассмеялся:

– Вот и секретничай! От народа ничего не скроешь!

В своём плане Пётр главное внимание уделил тому обстоятельству, что шведская армия по ландшафту никак не сумела расположиться компактно, единым кулаком, противостоять которому было бы трудно, очень трудно. Именно поэтому Карл, заняв основную позицию, сделал разумный ход – пять тысяч солдат под командованием генерала Росса расположились в трёх верстах от переправы. Сила немалая – четыре пехотных полка да ещё кавалерийский полк – была ориентирована на обходной манёвр русских, на тот случай, если русский царь поведёт армию двумя штурмовыми направлениями: одно – на переправу, а второе – восточнее, где-нибудь в районе, где расположатся фланговые полки. В таком случае Росс сдерживал бы русских до подхода подкрепления от основных сил, а противник, измотанный форсированием одной реки, преодолевший болотистое междуречье и вынужденный вступать в бой сразу после преодоления второй реки, становился лёгкой добычей.

Более того – Карл не предполагал полки Росса долго держать в отдалении. Буквально через день, если русские будут медлить, он собирался всё-таки подтянуть россовские полки к деревне. Но сделать это хотел в тот момент, когда основные силы шведов начнут атаку через мост и вдоль дороги на село Доброе, где Пётр, этот усатый кот, сидел беззаботно и совсем не ожидал, что его блестящий соперник сделает ему шах безо всяких ухищрений, прямо в лоб. Используя для стремительности дорогу и открытое придорожное пространство, Карл решил усилить эффект от удара неожиданным увеличением кулака – появлением полков Росса.

Примерно таков был замысел, сложившийся в голове горячего и дерзкого игрока.

Его соперник в этой партии был взрослее, спокойнее и дальновиднее. Пётр, изучив все плюсы и минусы позиции шведов, понял, что Карл предпринял меры против контрудара. И к тому же три версты – это не то расстояние, на котором войска могут уже действовать только самостоятельно, это не тридцать вёрст. Малое расстояние быстро преодолевается броском, и помощь к шведам вполне успеет в нужный момент. Точно так же они успеют вовремя и на помощь своим главным силам, если это потребуется. Но в то же время полки Росса расположились на сравнительно небольшой поляне, где не только коннице шведов нет возможности развернуться, но и пехота окажется в сумятице боя плохо управляемой. А это значит…

Вызвав генералов, дал им поручение:

– Голицын, восемь батальонов поведёшь в обход, в дальний обход, чтобы ни одна собака не заметила. Поведёшь ночью. К утру скрытно подойти к позиции Росса. Цель твоя – пехота. Кавалерию на себя возьмёт… Генерал-лейтенант Пфлуг! На рассвете ваши тридцать эскадронов переправляются через Белую практически напротив Росса, отвлекают внимание шведов, быстрым маршем двигаются в сторону Чёрной, там брод для пехоты не годится, а для коней – нормально будет. Всё. Идите, готовьтесь.

Меншиков вопросительно приподнял бровь, ожидая приказа.

– Тебе, Александр Данилыч, душа моя, особое задание. Собирай лучших в свой шквадрон, и будь готов вмешаться в бой в любую минуту. Что-то сердце моё чувствует подвох, не знаю только – какой…

…Ночью батальоны Голицына благополучно перебрались через две реки, три батальона остались у переправы, чтобы в случае необходимости свежими силами прикрыть отступление, а остальные пять батальонов россыпью стали продвигаться по редколесью в сторону ничего не подозревавших шведов. Пять батальонов против четырёх полков! В несколько раз меньше!

К утру упал туман, Голицын радостно потирал руки:

– Удача с нами!

Расстояние от леса, от края поляны до расположения шведов преодолели одним броском без единого выстрела. И только тогда, когда над местом боя уже повисли крики, лязг да тяжёлое дыхание сотен людей, начали стрелять. Шведы, подавшиеся назад при неожиданности, довольно быстро оправились от первого удара, и схватка на этой большой поляне стала упорной и всеобщей. Шведская кавалерия оказалась бесполезной, так как невозможно было со стороны различить – где свои, где чужие. Замешательство конницы было столь сильным, что Михаил Михайлович, отбиваясь от насевших на него двух солдат, успел подумать, что именно сейчас нужен удар конников Пфлуга, и тогда можно было бы погнать противника по берегу, а там, глядишь, и главные силы царь введёт в бой. Что-то они запаздывают, что-то, видно, приключилось.

Приключилось. Русские эскадроны, переправившись через Белую, оказались в широкой части междуречья, которую просто не успели обследовать, как подобало бы. И, не преодолев даже трети расстояния до противника, конница… рассыпалась между многочисленными озерцами, обходя их и попадая в не менее многочисленные болотца, которые, несмотря на жаркое лето, отнюдь не все пересохли. Шёл час за часом, уже и рассвет приблизился, а эскадроны Пфлуга по-прежнему не могли продвинуться вперёд. Пехота Голицына вела бой без поддержки. Шведов всё ещё было неизмеримо больше. Два часа успех переходил от одного соперника к другому, к шведам уже начали подтягиваться подкрепления от главных сил, а русской конницы всё не было и не было…

Но вот, наконец, в шуме боя послышался отдалённый топот копыт, и всё громче и громче накатывалось грозное «ура!». Как молния просверкнула меж солдатами весть: наши идут! Голицын облегчённо вздохнул:

– Молодец Пфлуг, успел-таки!

Он оглянулся и увидел впереди конной лавы несущегося во весь опор всадника с клинком на отлёте. Пфлуг? Не может быть! Уж больно на него не похоже… Позвольте, да ведь это…

Пролетая мимо, Меншиков заорал радостно:

– Держись, Мишка! Сейчас мы их давить будем!

Задавили с наскока. Шведская конница не выдержала, бросилась врассыпную, преимущественно в ту сторону, откуда им навстречу шла помощь, смяла подмогу, посеяла панику… Пехота, так и не получив поддержки, тоже беспорядочно начала отступать… Вскоре на поле боя не осталось ни одного шведа. Впрочем, остались всё же. Но – мёртвые. И русские солдаты между ними.

Меншиков обнялся с Голицыным:

– Ну, что? Виктория?!

Михаил Михайлович обвёл взглядом поле боя, покрытое трупами, механически повторил:

– Да, да, виктория… Только дорого она обошлась всем. Уж и не думал, что подмога придёт, хотел драться до конца. Вы-то как тут оказались?

– Да понимаешь, как только прибыл гонец от Пфлуга с вестью о том, что они застряли безнадёжно, царь тут же велел нашему шквадрону по вашему пути, уже проверенному, скакать. После переправы увидели батальоны охранные, там Пашков мне и сказал, куда нам направляться. Хотя и без того уже слышно было! Теперь-то что делать будем?

– Возвращаться нужно, Данилыч. Потери наши немалые, неожиданности уже нет, против главных сил идти не сможем. Вернёмся на суд царя.

…Пётр ликовал:

– Ах, молодцы, ах, утешники! Атаковать настолько превосходящего противника, да не просто атаковать, а потеснить, заставить бежать с большими потерями! А вы знаете, что после бегства россовских остатков Карл тут же свернул свой лагерь и ушёл в пока неизвестном направлении? Да, хотя у нас убитых и меньше, но они есть. Не ваша это вина. О генерал-лейтенанте Пфлуге, с небрежением отнёсшемся к своему заданию и не сумевшем ударить во фланг Россу, разговор будет особый. Но вы, именно вы утёрли нос этому нахалу Карлу. Бивали мы их, как вы знаете, и раньше, но впервые встретились войска двух государств под командованием правителей-потентантов. И Карл получил хор-рошую пощёчину!

Голицын! Свой орден Андрея Первозванного с себя снимаю, вручаю тебе. Достоин! Иди ко мне, иди, поцелуемся! Данилыч, майн брудер, без твоей помощи наши потери были бы ещё больше, и победа могла бы обернуться поражением. Славу Меншикова ты не только не уронил, а засверкала она ещё ярче. И, конечно же, ты тоже достоин большой награды. И она у тебя будет!

О Меншикове у всего военного начальства России давно уже сложилось мнение как об отчаянном рубаке, сорвиголове, который, вступив в бой, будет драться или до смерти, или до победы. Отдавая ему должное, они, в большом числе наёмные иностранцы, тем не менее относились к нему с тайной усмешкой, как к человеку, который и письма-то без ошибок написать не может, что уж говорить о тонкостях военного искусства, стратегии и фортификации. Впрочем, и русские полководцы Александра Даниловича не очень-то жаловали. Как-то проявлять своё к нему отношение опасались, конечно, всё-таки личный друг государя, но, терпеливо выслушивая какие-то замечания и предложения Меншикова, они всегда находили повод поступить по-своему.

А Пётр, превыше всего ставивший мастерство и знания в любом деле, почти всегда принимал сторону опытных командиров. Именно поэтому с самого начала всех военных походов он подчёркнуто отходил на второй план, крайне редко вмешиваясь в решения военных профессионалов. Но если царь, уже набравшись опыта и знаний, постепенно стал позволять себе принимать самостоятельные решения, и уже в разгар Северной войны обернулся уверенным в себе полководцем, то Меншиков не мог себе этого позволить. Он пошёл единственно доступным ему путём: по возможности участвовал во всех обсуждениях военных вопросов, планов, замыслов, всегда высказывал своё мнение, которое часто резко отличалось от общего и вызывало язвительно-вежливую отповедь умудрённых военным опытом стратегов. Он по крупицам складывал такой опыт в своей голове, применял его на практике и… всегда побеждал в бою! А это, согласитесь, неоспоримый признак истинного таланта.

Даже видя явную ошибку, Меншиков очень долгое время не имел формального права принять окончательное решение. Он мог советовать, убеждать, но решать… Потом оказывалось, что совет был правильный, и можно было, последовав ему, исправить положение, но всё это выяснялось потом, а в переломный момент Меншиков со своим видением хода сражения оставался в стороне и послушно исполнял чужую волю. Всё это не касалось, разумеется, самого царя. Кто-кто, а Пётр всегда выслушивал всех и часто принимал решения, отличавшиеся от первоначального, как небо и земля.

…А в первых числах июля 1708 года Петра Алексеевича рядом не было. Был Борис Петрович Шереметев, генерал-фельдмаршал, который в Могилёвской губернии, на берегу реки Бабич вышел навстречу шведскому войску под предводительством короля. Карл XII к этому времени уже начал ощущать все «прелести» выработанного Петром способа ведения войны: постепенное изматывание, уклонение от генерального сражения, если оно навязывается противником и выгодно ему. К этому добавилось лишение шведской армии продовольствия и по возможности – отдыха. Именно по этим причинам Карл был заинтересован в генеральном сражении, жаждал его как можно быстрее, чтобы закончить разом все эти утомительные, ни к чему не приводящие переходы, все страдания полуголодного существования. В солдатах своих, закалённых в многочисленных битвах, Карл был полностью уверен: в случае начала генерального сражения они, разумеется, одержали бы победу.

Шереметев к исходной позиции будущего сражения подошёл, согласовав с остальными частями русской армии только сроки встречи и общее направление движения. То ли из-за отсутствия царя, то ли из-за преувеличенного представления Бориса Петровича о собственной роли в русской истории, он на сей раз не выстраивал диспозицию, предоставив Репнину, Брюсу и Ренну возможность выбирать линию поведения и действовать самостоятельно. Это не касалось полков Меншикова, которые изначально были привязаны к войскам под командованием Шереметева.

Меншиков отлично видел все минусы позиции русских войск на низменном берегу реки. На высоком противоположном её берегу расположилось село Головчино, преимущество его высоты в обозрении окрестностей шведы оценили сразу. Кроме того, в селе было три церкви, с колоколен которых ещё дальше можно было наблюдать каждое движение русских на сложном рельефе, где северная часть была окружена водой и болотами, возвышенность была лишь одна, на ней расположился Шереметев со своей дивизией. В общем сразу было понятно, что с этого невысокого холма можно вести артиллерийский обстрел, но любое наступление отсюда обречено на провал. Остальные силы были расположены вдоль реки, влево по фронту. Поэтому оказалось, что полки под командованием генералов Репнина и Ренна растянулись и удалены были от «шереметевского» холма. Вдобавок к этому при отсутствии царя между генералами разного ранга как-то сразу всплыли давние обиды, то и дело проявлялся принцип «а ты кто такой?» – вечный, не изжитый и столетия спустя, спутник русской жизни, приводивший к разрозненности действий.

Вряд ли всё это знал Карл. Но, наблюдая, как возводится по приказу Шереметева линия укреплений, он справедливо решил, что русский фельдмаршал не собирается наступать, что он будет ждать первого шага противника. Кроме того, чётко зная расположение русских укреплений, он решил начать их обстрел, а под его прикрытием перебросить на противоположный берег Бабича артиллерию и достаточное количество пехоты, чтобы вслед за завязавшимся боем начать переправу главных сил. Причём прямую атаку на дивизию Шереметева он решил только имитировать, направив основные силы именно в проход между войсками Ренна и Репнина, чтобы, разбив их, пойти в обход холма, перерезать пути отступления Шереметеву и окончательно добить русскую армию. К исполнению замысла Карл приступил немедленно.

Меншиков вместе с Шереметевым наблюдал начало обстрела. Отсюда, с возвышенности, было отчётливо видно, что построенные русские батареи не могли помешать шведам форсировать реку. Борис Петрович опустил трубу и начал думать. Обычно этот процесс шёл у него неспешно: принимал решения он после тщательного взвешивания всех «за» и «против». Меншиков, зная особенности характера Шереметева, не вмешивался, продолжая наблюдать, как шведы уничтожали укрепления, как гибли солдаты, не имея даже возможности рвануть по-русски рубаху на груди и пойти в атаку, навстречь противнику, и умереть хотя бы с честью. Александр Данилович прекрасно понимал, даже не видя командовавших на фланге Репнина и Ренна, о чём они думают в этот момент. Нужна была контратака, но для неё явно было недостаточно сил… И вообще – вся эта затея с обстрелом и таким откровенным наступлением не есть ли просто прикрытие, ложный выпад, как в фехтовании, в котором Меншиков знал толк. А ежели это так, то поведение Карла – не что иное, как начало достижения основной цели. За этим последует стремительный, но ложный бросок через центр, якобы к холму. Но главное осталось главным – охват возвышенности с командным пунктом, где они сейчас находятся, и в конечном результате – полный разгром… Попасть в плен, а тем более быть убитым, Меншикову вовсе не хотелось.

А Шереметев думал. Желание наказать шведов было сильным, но ситуация складывалась явно не в пользу русских. Осторожность и ещё раз осторожность! Вот главное правило, которым Шереметев руководствовался всю жизнь. Этим правилом он постепенно набирал очки всегда – и при победе, и при проигрыше. Для этого нужно было лишь принять план действий с оговорками, которые как бы предупреждали о возможной неудаче. Победа – умён Шереметев, храбр Шереметев. Поражение, – а ведь предсказывал Шереметев, дальновидный Шереметев, провидец Шереметев. У него практически всегда были наготове отговорки, объяснявшие причины невыполнения задачи. Особенно удачным случаем он считал вмешательство царя. Тогда… Поражение тогда становилось поражением Петра, а победа – была общей победой, большой совместной викторией!

Шереметев думал на сей раз и о том, что если он сейчас отступит со своими силами, то выполнит одно из главных распоряжений царя: не вступать в столкновение со шведами при неблагоприятных условиях. По крайней мере, если он доложит так, то и обвинить его будет не в чем…

У Меншикова кончилось терпение:

– Граф! Борис Петрович! Решайтесь! Уже через час что-то решать будет поздно. Я полагаю, необходимо послать помощь на фланг, чтобы там можно было перейти в наступление. Тогда генерал-майор Репнин мог бы поддержать Ренна и предотвратить общее наступление шведов.

Генерал-фельдмаршал глянул сонно:

– Послушайте, Меншиков, если вы нарочитым упоминанием графского титула пытаетесь напомнить мне, что возведение меня в графское достоинство – дело недавнего времени, то смею заметить, что я отлично помню об этом. Так же, как и то, что вы стали светлейшим князем Римской империи тоже не сто лет назад. Так что давайте не будем тягаться, а припомним о том, что полагать о чём-то могут многие. Но принимаете решения сегодня не вы. Вот я и думаю. Уж позвольте эту думу до конца довести…

Меншиков первым заметил пыльный след за всадником, скакавшим от позиции генерала Ренна. Примчавшись во весь опор, он соскочил с коня, подал рапорт. Шереметев быстро пробежал его глазами:

– Помощи просит. А я больше двух полков дать не могу.

Меншиков не удержался от колкости:

– Так доводите же свою думу или как там её… до конца и принимайте решение!

И опять потянулись минуты вынужденного бездействия. Тем временем шведы, усиленно атакуя фланговые русские позиции, одновременно начали массовое форсирование реки прямо напротив главных сил русской армии. Отряд Ренна, ближе всего расположенный к противнику, был жестоко обстрелян всей мощью шведской артиллерии, понёс большие потери и, видя возможность полного окружения и не дождавшись посланного всё-таки Шереметевым подкрепления, начал отступать. В стане русских это заметили, и Шереметев счёл за благо не вступать в драку. Он тоже дал приказ отступать, не ввязываясь в бой…

Отходила дивизия Алларта, свернулась артиллерия Брюса. Выполняя приказ, двинулись к северу драгунский полк и пехота Голицына, ушли конная бригада Меншикова и конница Гольца… Как-то сразу все позабыли, что остались ещё полки генерал-майора Репнина. Часть из них уже не первый час отбивалась от попыток шведов вклиниться между ними и Ренном. Другая часть, резервная, находилась дальше всех от боя и приняла в нём минимальное участие (а некоторые вообще – не сделав ещё ни одного выстрела). Именно там вдруг обнаружили, что на берегу уже остались только шведы, а Шереметев сворачивает лагерь и отходит за холм, к дороге, ведущей в соседнее село. Князь Аникита Иванович, боец опытный, заслуживший генеральское звание ещё с Азовского похода и взятия Нарвы, сразу сообразил, что сейчас от главного русла движения шведов отвернёт значительная часть, отрежет его полки, прижмёт к берегу, и для него бой закончится полным бесславием и гибелью.

И тогда Репнин приказал своим полкам бежать. Бежать в буквальном смысле. От скорости этого организованного бегства зависела жизнь, нужно было опередить явно предстоящее окружение…

Они успели. Уже находясь на дороге, удалявшейся от холма, Меншиков увидел справа, у деревни Васильки, поднявшуюся пыль, вгляделся, увидел солдат, бегущих строем, узнал своих, вздохнул облегчённо: значит, потери будут только те, которые в самом начале нанесены артиллерией противника. Убедившись, что шведы их не преследуют, русские направились к ближайшему городу Шклову.

Разбор стычки под Головчино был ужасен. Пётр был потрясён не столько отступлением, а тем, что не было даже попытки нанести урон противнику. В страхе все признавали своё поражение или молчали, как молчал Меншиков, на котором никакой вины не было, он там был лишь исполнителем приказов. Данилыч давно уже усвоил для себя, что сказать неправду можно, не беря грех на душу. Нужно просто не говорить правду. Умолчать её. И сам чист, и правителя не прогневишь. А вот если прогневишь, то потеряешь очень многое. В такой ситуации, чтобы говорить правду, – нужно быть или святым, или просто дураком. Ни тем, ни другим светлейший не был… Он слушал доклады и отмечал про себя приёмы дворцовых, подковёрных интриг, в которых Шереметев был мастером. Доклад Ренна о том, что он вступил в бой, но не получил поддержки, Борис Петрович парировал с артистизмом:

– Не снимая с себя вины, должен заметить, что первым необходимость помощи заметил светлейший князь Меншиков, который, присутствуя здесь, может подтвердить этот факт. И два полка были отправлены в помощь Ренну, который к этому моменту нетерпеливо не дождался от меня ответа и снялся с занимаемых им позиций. Но более всего меня возмущает поведение генерал-майора Репнина. Он отстранился от общего дела и, уйдя в тыл, подорвал оборону, сорвал подход помощи генералу Ренну и, в общем-то, весь замысел предстоящего сражения!

…Ах, хитрец! Меншиков, подтвердив (не мог не подтвердить, в силу своего честолюбия, и Шереметев это прекрасно знал), что это именно он заметил необходимость отправки помощи, тем самым показал, что Шереметев активно руководил боем. В результате вышло, что рапорт Ренна поступил уже после того, как помощь была отправлена! И что получается? Молодец, Шереметев?! И, конечно, не его вина, что Ренн не сумел воспользоваться этой помощью. Что же касается Репнина, то в результате некоторой поправки в очерёдности событий, он оказывался трусом и чуть ли не предателем, ни сном, ни духом не подозревая об этом. Теперь он, как вытекало из доклада Шереметева, первым приказал солдатам покинуть позиции, хоть и уходили они последними! «Замысел предстоящего сражения»! Да не было ведь никакого замысла! Были долгое нерешительное выжидание командующего и от этого полная неразбериха, когда никто не знает свою задачу…

…Мелькнувшая было у Меншикова мысль, что надо бы как-нибудь царю разъяснить, как оно было на самом деле, довольно быстро угасла, потому что у Петра начали подёргиваться руки и ноги. Его всего трясло, не столько от болезни, сколько от гнева и твёрдого знания того, что сейчас же, сразу за всем этим, последует страшная головная боль, почти беспамятство, от которого только Данилыч, а теперь уже и Катерина умели избавить государя.

Вот и на сей раз, выгнав всех, кроме Меншикова и лейб-медика, она села в кресло, усадила Петра на пол возле себя, уложила его голову себе на грудь и там, в пышной нежности, всё гладила и гладила его волосы, всё шептала сладко, легко целуя, что-то на ухо… Пётр – большой и нескладный – каким-то циркулем лежал возле её ног, а Меншиков смотрел на неё украдкой и тосковал воспоминаниями ума и тела, и всё думал о том, когда же для него кончится вот это вечное, неизбежное наваждение, эти воспоминания, эта мука сладостная…

Через два часа Пётр пришёл в себя, вопрошающе глянул на Алексашку. Тот подал давно принятый между ними условный знак: успокаивающе кивнул, прикрыв глаза. Это означало, что во время приступа болезни царь ничего страшного не сотворил ни с собой, ни с окружающими… Поцеловав Екатерину и отпустив её, продиктовал указ, которым разжаловал князя Аникиту Ивановича Репнина из генерал-майоров в рядовые, лишив его всех привилегий. Меншиков всё же попытался было что-то сказать по этому поводу, но государь умоляюще и устало сказал:

– Молчи, если добра мне желаешь, если не хочешь второй раз подряд ввергнуть меня в нынешнее состояние. Никогда больше при мне не поминай этого имени.

…А ещё через некоторое время сделал запись в своём журнале, в котором сохранял многие свои размышления:

«Я почитаю… заслугами своими отечеству доставших себе знатность. И уважаю их потомков, каковы, например, Репнины и им подобное; но тот, однако же, из потомков знатных родов заслуживает презрение моё, которого поведение не соответствует предкам их; и дурак сноснее в моих глазах низкого роду, нежели из знатного».

Это было весьма справедливое суждение, рождённое, правда, совершенно несправедливым способом. Но Пётр до поры этого не знал…

Впрочем, узналось это всё весьма скоро. После Головчина, получив у Доброго добрую трёпку от Голицына с Меншиковым, Карл переправился через Березину и направился на юг. К тому времени уже и несостоятельность Мазепы, обещавшего поддержку казаков, стала очевидной, но упрямство шведского короля было всем известно – он продолжил выполнение своего плана, несмотря ни на что. Он был доволен уже тем, что войско его постепенно приходило в себя после долгого плутания по западу России, по буквально выметенной по приказу русского царя земле: с неё почти исчезло многочисленное население и практически не было никакого продовольствия. Отощавшие солдаты питались чем попало и от случая к случаю. Эта часть петровского плана по изматыванию противника была выполнена безукоризненно. Но Карл учёл, что по землям южнее несколько лет носился вихрь крестьянских восстаний, что власть русского царя в этой стороне, по его мнению, должна быть значительно слабее, чем на северо-западе. А потому, рассуждал Карл, там легче будет прокормиться, а может быть, и забрать с собой ратниками сочувствующих казаков.

Он просчитал, казалось, всё, но, тем не менее, просчитался. Насильно обращавшаяся ставленниками шведов – поляками – в католичество, украина русской земли ещё долго помнила противостояние «панов» и «хохлов». Триста лет помнила. А потом как-то сразу по чужому наущению позабыла национальное унижение, поругание, порабощение и начала преподносить его как благо, и вновь покорно потянулась к Западу. Но тогда она выбрала Петра и пошла за ним… В этом Карл реально убедился сам, не почувствовав там существенной поддержки.

Впрочем, король не был бы не только знаменитым забиякой, но и гроссмейстером в шахматной игре войны, если б полностью не предусмотрел и такой поворот дела. На выручку своему королю и его армии уже несколько недель продвигался из Риги огромный корпус графа Адама-Людвига Левенгаупта. Несколько тысяч солдат сопровождали огромный обоз с провиантом и боеприпасами. Узнав об этом, Пётр уже в который раз засел за карты, где были отмечены все передвижения шведов. Стали понятными эволюции шведских войск, над которыми ломали головы его генералы: почему шведы так мечутся, меняя направление. Теперь ответ пришёл сразу: Карл не только искал встречи с русскими войсками, не только жаждал дать генеральное сражение, но и стремился не очень далеко продвигаться вглубь России, пока не подоспеет Левенгаупт.

Пётр удовлетворённо хмыкнул: значит, сработала ещё в самом начале активных военных действий задуманная линия на постепенное выматывание шведов, которые не могли идти на Москву, не имея достаточного количества припасов и оружия. Вскоре начали поступать подробности. Соглядатаи доносили, что обоз, который сопровождало войско Левенгаупта, поистине огромен – семь тысяч телег, нагруженных до предела. Охраняли это богатство, а точнее – спасение шведской армии, восемь тысяч пехотинцев, кавалеристов и семнадцать орудий с орудийной прислугой.

Совет, созванный Петром, единогласно оценил значение для Карла этого мощного отряда и того, что он доставлял. Было решено: Шереметеву продолжать действия по намеченному плану, постоянно оказываясь вблизи шведов, постоянно напоминая о себе, тревожа противника, нападая на него при удобном случае, но не вступая в генеральное сражение. Такое поведение сейчас начинало играть роль и отвлекающего манёвра, под прикрытием которого Пётр был намерен разгромить тяжёлый, малоповоротливый, медлительный обоз и сопровождавший его огромный отряд. А сделать это можно было только на значительном расстоянии от шведской армии, чтобы она не могла прийти на помощь. Поэтому главным стал девиз царя: промедление смерти подобно. Нужно было полностью использовать скорость передвижения и неожиданность. Состав созданного царём особого отряда говорил сам за себя: отобрали – Семёновский, Преображенский, Ингерманландский полки и один батальон Астраханского полка. Это по пехоте. А из драгунских полков тоже выбрали десять самых опытных. Взяли и несколько сотен казачьих и калмыцких, отличавшихся яростью в бою и неожиданностью действий. Всем старшим офицерам Пётр объявил, что поведёт их на Левенгаупта он сам.

– Наш отряд недаром назван корволантом, сиречь – летучим. А посему должны мы соответствовать своему имени в быстроте, внезапности нападения. От этого захвата зависит многое, даже грядущее генеральное сражение будет решаться во многом здесь. Должны мы чувствовать себя единой ратью, со-ратниками должны быть! Для скорости передвижения всю пехоту посадить на вьючных лошадей, всё необходимое – на них же. Выступаем 15 сентября.

…И в назначенный день и час от села Соболева пошёл, пошёл корволант в сторону Григоркова, в сторону Орши, потому что Левенгаупт вроде бы решил переправляться через Днепр именно там. Сведения эти были получены от замызганного еврея-менялы, только что вернувшегося из Орши и своими глазами видевшего, как шведами укреплялись мосты и выравнивались дороги. Услышав это, Пётр Алексеевич отдал необходимые распоряжения, приказав, впрочем, менялу задержать до полного подтверждения сведений. Меншикову сказал:

– Не верится что-то… Не таков Левенгаупт, чтоб избрать самое очевидное решение. Он – хитрый лис, будет обязательно заметать хвостом следы.

И ведь так и случилось! Уже на следующий день, не успел отряд выйти на оршанскую дорогу, как Петру доложили о местном шляхтиче, который клятвенно уверял, что шведы переправлялись через Днепр совсем не в Орше, а в Шклове. Когда двух свидетелей доставили к царю, тот, по своему обыкновению, долго молчал, сверля их немигающими, выкаченными глазами. Потом вскочил, в два шага оказался рядом с менялой, ухватил его за длинные волосы, откинул голову, приблизил лицо, вгляделся. Люди, давно знавшие царя, знали, что Пётр обладает удивительной способностью узнавать правду по глазам. Страшный его взгляд выдерживали немногие. Если совесть была нечиста, глаза начинали бегать, зрачки расширялись, и человек выпаливал всё как есть, ничего не утаивая. Вот и сейчас, стоило только Петру шёпотом, в котором слышался звон топора, сказать: «Что молчишь? Говори!», как по лицу менялы потекли слёзы, и он торопливо, захлёбываясь, рассказал, как шведы хотели у него забрать его лошадей, но потом оставили его в покое, только за это велели попасться на глаза русским и рассказать им про Оршу.

Шляхтича отпустили тотчас после вынужденного признания менялы, но Пётр всё же послал Меншикова с его конным разведотрядом к Шклову, чтобы проверить: не стала ли и эта версия очередной уловкой Левенгаупта. Меншиков с заданием справился блестяще. Он вернулся 25 сентября. Спрыгнул с коня, подошёл, раскачиваясь после долгой дороги, как матрос на берегу. Лицо встревоженное, озабоченное.

– Что случилось, майн либер фройнд?

– Государь, вести у меня неожиданные и неприятные. Боюсь огорчить…

– Говори, Данилыч, не томи душу.

– Левенгаупт взаправду переправился через Днепр в Шклове. Но произошло это уже три дня назад. Не это главное. Догнали бы скоро. Но войск у него не так, как мы прежде считали, а вдвое больше! Я лично допросил с десяток шкловцев. Все сходятся в мнении, что шведов от пятнадцати до семнадцати тысяч – хорошо вооружённых и не уставших… Вот так, государь! Прости меня за такие новости.

…Ещё во времена потешных боёв, времена уже далёкие и почти позабытые, Пётр, обучаясь сам и обучая семёновцев и преображенцев, не любил однообразного отрабатывания манёвра. Об этом часто спорил с Лефортом, который настаивал на том, что вначале надо хорошо знать военную азбуку, а только потом уже сложные книги читать. В общем, юный царь с этим был согласен, но только с одной оговоркой: надо не только овладевать грамотой боя, нужно ещё с самого начала приучать себя думать во время сражения, видеть не только ту строчку, которую ты в этот момент читаешь, но и всю страницу, и держать всё время в памяти – о чём эта книга… И он постоянно во время этих учебных боёв вводил всякие неожиданности. То на наступающих, откуда ни возьмись, обрушиваются сидевшие в засаде противники, то вдруг соперники начинают бежать, и тебя так и тянет за ними погнаться, но оглянись: а не заманивают ли тебя в ловушку?.. Постепенно у всех потешных солдат вырабатывался такой опыт, и они становились главной опорой Петра в регулярной армии. Да и сам царь умение смотреть не только по сторонам, но и в глубь событий, постоянную готовность к любым казусам боя или жизни сделал вначале привычкой, а позже всё это стало у него одним из главных жизненных принципов.

Новое препятствие будто придало сил Петру. Буквально через несколько минут после появления Меншикова он уже отправил гонца к Боуру с приказом в самом срочном порядке прибыть с четырьмя тысячами драгун для разгрома Левенгаупта. Ещё тысяча – бригада Фастмана – была брошена далеко вперёд, к Пропойску, чтобы перекрыть там путь отступления и переправу.

Шведы были на расстоянии нескольких часов верховой езды. Они, хоть и медленно, но неуклонно продвигались, сближаясь с армией своего короля. Если в течение нескольких дней не помешать этому, то они достигнут своей цели, а корволант из-за невозможности сражаться с целой армией вынужден будет отступить. Поэтому Пётр дал Боуру на прибытие всего два дня, хотя реально представлял, что это практически неосуществимо. Но на этот случай у него тоже было решение: наступать имеющимися силами. Тогда, конечно, на победу трудно было бы рассчитывать, но и в случае активного сопротивления русские могли бы спокойно отступить: преследовать Левенгаупт не будет, у него другая задача, которую он должен выполнить. Правда, пришла весть, что из-под Смоленска на помощь царю двинулась ещё и дивизия фон Вердена, но это было так далеко и туманно…

Но для начала нужно было дать понять шведам, что противник у них на хвосте, заставить их остановиться, чтобы приготовиться к решительному сражению. Поэтому в тот же день русская конница атаковала арьергард шведов. Этот бой шведы выиграли. Нет, потери в этой суматошной, вязкой стычке без правил были примерно равными как с той, так и с другой стороны. Но Левенгаупт не только форсировал небольшую речку Ресту, но и успел уничтожить за собой мост. Уже на том берегу он разделил весь обоз на две части, передовую часть отправил дальше в сопровождении трёх тысяч конников и пехотинцев, а вот оставшаяся часть переместилась к деревне Лесной и стала готовиться к решительному бою. Именно здесь, на большой поляне, окружённой болотами и густым лесом, шведы лихорадочно строили укрепления, сооружали из оставшейся части обозных повозок, расположив их дугой в несколько рядов, так называемый «вагенбург» – фургонный город, служивший надёжной преградой для конницы и хорошим укрытием для стрелков. С тыла всю позицию прикрывала огибавшая её речка Леснянка.

Левенгаупт был спокоен: в таком положении можно продержаться очень долго. Русская конница на этой поляне вообще выбывала из игры, бороться предстояло только с пехотой, бороться под прикрытием быстро выстроенных передовых и фланговых укреплений, а потом, в случае отступления, из вагенбурга, расстреливая русских на открытом пространстве и не теряя своих солдат.

Пётр тоже не тратил время зря. За одну ночь был восстановлен сожжённый и взорванный шведами мост, построен ещё один, и на следующий день корволант готовился к сражению уже на другом берегу Ресты. Изучив ситуацию, Пётр решил не дожидаться подкрепления Боура и начинать сражение, хотя и знал, что Боур уже где-то рядом, и он вполне может появиться на поле боя именно сегодня, двадцать восьмого сентября 1708 года, как ему и было приказано.

…Они пошли двумя параллельными колоннами. В одной был Ингерманландский полк, усиленный пешими и конными драгунами и гренадёрами. Там командовал Меншиков. Во второй шли семёновцы под командованием Голицына, преображенцы во главе с самим царём и отдельный батальон астраханцев. Поляна от Ресты поднималась вверх, и колонны с позиций шведов были видны, как на ладони. Можно было разглядеть и правильный, ровный строй, и знамёна полковые, вскоре уже можно было разглядеть офицеров, шедших с колоннами. Один их них выделялся ростом и шёл рядом с передовым батальоном.

Левенгаупт мог бы угадать в этой фигуре русского царя, но, во-первых, он не мог вообразить себе такой ситуации, когда царь идёт в рядах атакующих, а во-вторых, он уже успел понять, что хотя эта колонна выглядит сильнее, она направлена как раз туда, где в перелеске укрылась придуманная Левенгауптом засада, не подававшая до поры до времени признаков жизни. И очень скоро этой колонне засада ударит во фланг и рассеет эти чёткие порядки, и их будет легче добивать. А вот вторая колонна гораздо интереснее. Наступает она, кажется, меньшими силами и по более крутому склону. Её легче будет обезвредить пушками и ружейным огнём, а затем перейти к первой колонне, ввязавшейся в бой с засадой, и добить её, напав с тыла.

…И он приказал главный удар нанести по Ингерманландскому полку.

Пётр неожиданно заметил в перелеске, расположенном впереди и справа по курсу движения колонны, какое-то движение. Похоже, что его там ждал сюрприз. Он отдал распоряжение, и тотчас же от колонны отделился Преображенский полк и… скрылся в лесу, покинув поле боя. Семёновцы и астраханцы продолжили движение вперёд, но в этот момент загрохотали пушки, затрещали ружейные выстрелы, шведы встали из-за своих укрытий и покатились мощной волной на вторую русскую колонну. Полк не успел даже полностью развернуться, как налетели шведы и началась схватка. Шведы теснили русских, те отбивались, но уже, судя по всему, очень скоро должен был наступить момент, который в любой битве бывает переломным: когда дрогнет какая-то группа бойцов, кто-то побежит, и всё это, нарастая лавиной, приведёт к победе одних и поражению других.

Пётр взмахнул шпагой, голос его напряжённый услышали далеко даже в грохоте выстрелов. Услышали вечные слова, которые поднимали русских всегда – от уличной драки до большой войны:

– Семёновцы! Астраханцы! Наших бьют! На помощь, за мной!

И ударили семёновцы и астраханцы, пробежав почти через всю поляну, и попятились шведы под таким напором, а в тот момент, когда они уже отступали к своим позициям, из леса грянуло «ура!», и высыпали на поле боя… передовые драгуны подоспевшего вовремя Боура! Атака шведов захлебнулась, они уже окончательно отступили к своим укреплениям, оставив на поле погибших.

А на другом конце поляны тоже раскатилось грозное «ура!». Это преображенцы обошли скрытно, лесом, левый фланг обороны шведов, дали залп по засаде, выбили её из перелеска и тоже заставили бежать к главным укреплениям.

Наступила короткая пауза. Пётр собрал командиров, сказал всего три фразы:

– Добивать надо немедля, перед нами – главная позиция, за ней – вагенбург. Боевой порядок вы знаете по приказу на поход: в соответствии с ордером де батайль. Всё, по местам!

Построились в две линии – пехота в центре, слева и справа – драгуны, калмыки и казаки. В час пополудни пошли в атаку. Между линиями, ближе к флангам, шли гренадёры, и табачный дым взвился над их отрядами: то опытные бойцы разожгли, раскочегарили трубки свои – глиняные, вырезанные из крепких корней, самые разные. Это обязательное снаряжение берегли в бою пуще всего: пока трубка торчит меж усов в крепких зубах, пока теплится в ней огонёк, то тебе и чёрт не страшен: сунешь в трубку фитилёк гранаты, подожжёшь его, и с высоты немалого роста (а только таких в гренадёры и брали) бросай в неприятеля, пока он ещё только набегает. Есть мастера-богатыри, которые зашвыривают гранату далеко-далеко, в самую гущу, и срывают горячность, запал атаки, заставляют неприятеля замедлить шаг, с опаской по сторонам посматривать, а то и вовсе остановиться, попятиться…

Боур со своими драгунами на левом фланге пристроился. Пётр, обрадовавшись его появлению, получил возможность два драгунских полка, из тех, что были в корволанте с самого начала, отправить на правый фланг, за пределы поля сражения, чтобы они перекрыли дорогу на Пропойск, дорогу, по которой Левенгаупт мог бы отступить.

В таком сражении тихих мест не бывает, у каждого – свой манёвр, но всё же… Выбить противника из укреплений, из укрытий конница часто не может, это – тяжкий долг пехоты, которая штурмует позиции почти всегда лоб в лоб, под градом пуль, под пушечным обстрелом. И единственное её спасение, залог её победы – стремительность и неуклонность продвижения вперёд, когда врагу покажется, что атакующих ни пули не берут, ни пушки. Вот тогда он дрогнет, тогда выскочит из укрытия кто-то первый, второй… А пехота идёт, она всё ближе и ближе, она оставляет на осенней пожухлой траве солдат, которые уже не встанут, не догонят товарищей, но даже приостановиться, чтоб хотя бы взглядом попрощаться навеки, нельзя, нельзя! Вперёд, только вперёд!

Шведы дрались долго и упрямо. Половину времени из двухчасового штурма занял бой уже на главной позиции, где сражение шло каждого с каждым, сила шла на силу, умение – на умение. И разобрать, где в драке генералы Меншиков, Голицын, где сам царь орудует своей шпагой, а где – простые солдаты, просто невозможно. Но можно вдруг заметить в самом разгаре боя, что царь отбивается от нескольких шведов, скалит зубы, рычит и хохочет, что ещё немного – и ему будет грозить смертельная опасность. И Голицын пробивается к этому месту, становится спина к спине с царём, и поединок заканчивается очень быстро. Огромный, сумасшедший глаз, взгляд Петра через плечо, мгновение, чтобы перевести дыхание, и дальше в бой. Царь – в своей стихии максимального напряжения сил, он не помнит об опасности, он просто встречает её и… получает от этого удовольствие! Сделав такое открытие, Голицын уже внимательнее следил за государем, не отходя от него далеко, и незадолго до конца боя ещё раз буквально прикрыл своим телом Петра, не получив, впрочем, сам ни царапины. Окончательный перелом случился уже к трём часам пополудни. Шведы, возможно, ещё долго бы сопротивлялись, может быть, стояли бы до конца. Но Левенгаупт, стремясь сохранить оставшееся своё войско в живых, отдал приказ – сосредоточиться всем в Вагенбурге. И они начали отступать. Вот тогда-то стали действовать в полную силу русские конные полки, и полилась на поляну кровь из разрубленных тел…

А тем временем, опередив русских драгун, промчался шведский посланец по дороге на Пропойск, чтобы догнать передовую часть обоза и передать приказ Левенгаупта: прекратить движение, назначить при обозе минимальную охрану. Всем остальным трём тысячам кавалеристов и пехотинцев надлежит немедленно вернуться в расположение главных сил на подмогу.

Гонец был отправлен ещё в самом начале русской атаки, но всё равно помощь опоздала. Конечно, два русских драгунских полка, оседлавшие дорогу, вступили в бой и, несмотря на то, что силы у шведов были значительно превосходящими, им пришлось задержаться на целый час, прежде чем удалось оттеснить русских конников. Да и те отступили не своей волей. Царь узнал о завязавшемся бое уже во время затишья. Помчался туда вестовой, после чего, к изумлению шведов, русские, которые явно предполагали биться до конца, вдруг растворились в лесу, освободив дорогу. Но было уже поздно: шедший на помощь шведский отряд дошёл до Лесной только тогда, когда вся поляна уже была свободна от шведов, и укрылись они в вагенбурге. Туда же влились и прибывшие.

К вечеру пошёл снег. Неожиданность эта радостно взволновала солдат в русском стане: просветлели лица, говор пошёл, а только что все молчали, измученные прошедшим боем, где-то кто-то рассмеялся, даже песня донеслась с опушки – неугомонные казаки, которых она всегда и везде сопровождает, пели на несколько голосов – высоко-высоко, прозрачно ткали песню по основе из густых басов… Горели костры по всей поляне, у огня грелись частями: согреется один бок, поворачивайся к теплу другим. Все понимали, что снег не ко времени, что завтра он может уже растаять, но сейчас ударил морозец, и снежная завируха, поднятая и стремительно гонимая ветром, облепляла людей сухими снежинками…

И всё же, всё же каким-то чудом в душе у многих возникло ощущение того, что ты находишься на своей родной земле, и всё идёт своим чередом, заведённым порядком, как год назад, как сотню, как тысячи лет назад… И ничто не может изменить этот уклад: всё так же растут травы и увядают, чтобы возродиться, бесконечной вереницей поднимаются в лесу всё новые и новые деревья… Только люди вносят возмущение в это покойное течение времени. Но войны проходят, забываются оставшиеся после них шрамы и увечья, всё возвращается на круги своя. И если ты или сородичи твои хотите всё это увидеть и остаться жить на этой земле, напрягитесь, положите все силы без остатка, одолейте тех, кто без спросу пришёл в ваш дом, защитите его!

…В шведском вагенбурге тоже жгли костры. Но там было тесно и тихо. Не услышав никакого движения, Пётр подумал о том, что утром, ещё перед атакой, нужно снова перекрыть дорогу на Пропойск. Они ведь побегут, побегут шведы! Надобно их встретить как следует…

Подошли Меншиков с Голицыным. Ещё издалека заметив их, Пётр в который раз подивился схожести и различию этих людей, сдружившихся в сражениях последних лет. Один франтовато небрежен, другой строг и подтянут; один бесшабашен и малограмотен, другой – расчётлив в деле, действует наверняка, овладел многими науками… Уж что, казалось бы, общего между ними может быть? А ведь есть, и много! Оба обладают невероятной личной храбростью, оба никогда не теряют голову даже в самой страшной схватке, оба за Россию и за её царя в любой миг голову сложат, не задумываясь. И тому, и другому любое дело можно поручить – выполнят блестяще! И ведь не предадут! Ах, таких бы побольше, – всему миру образцом Россия бы стала…

Через некоторое время среди памятных записей царя появилась новая: «Я предчувствую, что россияне когда-нибудь, а может, при жизни нашей, пристыдят просвещённые народы успехами своими в науках, неутомимостью в трудах и величеством твёрдой и громкой славы».

…Данилыч, чуть улыбаясь, как всегда, доложил о том, что они лично проверили все сторожевые посты, боевое охранение, с этим делом всё в порядке.

– Только, государь, Мише мысль одна в голову пришла, не изволишь ли послушать?

– Излагай, Голицын!

– Государь, вдобавок к охранению надо бы твёрдо знать, чем заняты шведы. Ночь тёмная, ветер свистит, снег, они с головой укрылись, не слышат ничего. И можно несколько казаков отрядить, они мастаки на такие дела, чтобы подобрались по-тихому к вагенбургу и достоверно рассказали бы, что там и как. Утром нам всё это очень может пригодиться.

Пётр усмехнулся:

– Не перегибай палку, князь. Куда они денутся? Перед утром перекроем путь отступления, и будут они визжать, как поросята в мешке. Даже отсюда видно, что нет там никакого движения, так же, как мы, греются у костров. Так что выпейте по кубку ренского за наш успех и отдохните. Завтра будет трудный день.

– Воля ваша, государь!

…Ещё затемно Пётр бросил взгляд на вагенбург. Там всё так же горели костры, но уже не бойким вечерним пламенем – прогорели они за ночь, только остались слабые отсветы углей да неуверенные дымки. Русский корволант изготовился к атаке. Одно слово – и пойдут вперёд закалённые бойцы: преображенцы и семёновцы. Пойдут гренадёры, драгуны… Велел послать всё же нескольких казаков на разведку. Вернулись они неожиданно быстро, принеся обескураживающую весть: лагерь шведов пуст! Брошен обоз, люди посажены на коней и под покровом ночи бесшумно выведены из вагенбурга! И ушли… Куда? Здесь только один путь отхода – на Пропойск. Хорошо хоть, что со вчерашнего дня перед переправой уже стоит Фастман со своими драгунами…

Меншиков ждал, что царь будет потрясён этим сообщением, этим бегством, ставшим возможным лишь благодаря его личной ошибке, его отказу от ночной вылазки. Но Пётр, вопреки ожидавшемуся, отнёсся к новости спокойно и деловито: он тут же вызвал Пфлуга:

– Забирай всех своих драгун, всех казаков, калмыков, чёрта, дьявола и догоняй! Догоняй, пока далеко не ушли. Атакуй, не давай им покоя, не давай подойти к первой части обоза. В общем, без победы или без обращения в бегство можешь не возвращаться. Долби арьергард Левенгаупта непрерывно, держи постоянно в напряжении. Возле переправы Фастман встретит шведов всей своей бригадой, и, надеюсь, им не удастся прорваться за реку… А тебе, Данилыч, скорбной работой заняться надлежит. Организуй подсчёт потерям. Нашим, шведским. Убитых, раненых тяжко – всех сосчитать. Вначале силы у нас неравные были, у Левенгаупта войско было больше. Потом, когда Боур подошёл, мы сравнялись. И вот сейчас – окончательный счёт!

Меншиков послушно вытянулся, но всё же без шутки не смог:

– Эх, мин херц, к сожалению, окончательный счёт будет тогда, когда ни одного шведа на нашей земле не останется! Чаю, что сей момент ещё нескоро наступит.

Пётр насупился:

– Наступит, Алексашка, обязательно наступит! Не без нашего участия и при нашей жизни. Ты – верь!

…После боя русских кавалеристов с арьергардом Левенгаупт всё же добрался до передовой части обоза. Ему сообщили, что дорога на Пропойск перекрыта русскими. Оставалось одно: бросить и эту часть обоза, выпрячь всех лошадей, посадить пехоту и, получив возможность маневрировать, направиться вдоль по течению реки, чтобы найти на Соже ещё какое-нибудь удобное место для переправы.

Так и было сделано. Такое место нашли только лишь у деревни Глинки. Но русские упорно шли по пятам, используя для быстрого налёта любой удобный момент и немедленно отступая, поскольку знали, что Левенгаупт преследовать их просто не может. Остатки шведского корпуса, ощетинившись всем, чем могли, отбивая атаки и теряя всё новых и новых солдат, всё же уходили в Северскую область – поближе к основным силам своего короля…

В русском лагере сосчитали потери. Сначала свои. Погибло более тысячи солдат. Раненых, подлежащих излечению, – три тысячи… Шведы потеряли убитыми и тяжко ранеными около восьми с половиной тысяч человек Сорок пять офицеров и семь сотен солдат короля Карла попали в плен, были взяты все орудия и практически весь обоз. Шведская армия осталась без подкрепления оружием и боеприпасами. Это была большая победа, заложившая основу для полного разгрома шведов. Меньше чем через год, под Полтавой, сухопутная армия шведов исчезла со всей территории России.

Прямо в лагере возле Лесной отметили событие по-походному. Были извлечены все подходящие к случаю припасы, в том числе и из шведского обоза, любимое царское вино не уставало литься в кубки. Пётр, настоящий герой этой битвы, был счастлив, награждал отличившихся, делал подарки… Одним из первых назвал Голицына. Пётр был восхищён не столько тем, что Голицын дважды спас ему жизнь, сколько тем, как тот руководил своими полками. Обнаружилось в бою, что самыми умелыми и стойкими оказались Семёновский и Преображенский полки, те самые, которых без устали обучал Голицын. Да и потерь у них оказалось меньше всего!

Царь облобызал Михаила Михайловича, вручил ему награду, означавшую особое доверие за особые заслуги, – собственный миниатюрный портрет, обрамлённый целым созвездием бриллиантов.

– Поздравляю тебя с победой, генерал-поручик!

Голицын хотел было скромно заявить, что он ещё не… Но Пётр снова обнял его и, обращаясь ко всем, прокричал:

– Виват новому генерал-поручику, герою сражения!

Ещё не затихли заздравные крики, как Пётр предложил Голицыну:

– Проси, что хочешь!

Наступила тишина. Такое предложение царь делал крайне редко, и все замерли, чтобы узнать, что же попросит Голицын.

А он… побледнел, как бледнеют люди отчаянной храбрости в минуту решимости идти до конца. Глядя в глаза Петра, громко и отчётливо сказал:

– Прими оклеветанного Репнина в прежнюю милость, государь!

…Случилось, казалось бы, невозможное: тишина стала абсолютной, казалось, что можно услышать биение сердец… Посметь просить за Репнина, разжалованного в солдаты за поражение при Головчине! Правда, он участвовал и в нынешней битве пусть в звании рядового, но в роли младшего офицера. Но это же тот Репнин, даже имя которого царь велел при нём не произносить!

Казалось, что Пётр не понял размер прозвучавшей дерзости – настолько он был ошеломлён просьбой. Он помедлил, и всё же хмуро напомнил Голицыну о давней родовой вражде, по которой человек не мог просить за представителя враждующего рода:

– Как?! Да разве ты не знаешь, что он смертельный враг тебе?

– Знаю, государь.

– И просишь?!

– И прошу. Но знаю я и то, что Репнин сведущ в ратном деле, чтит Бога, любит Отечество, предан тебе; и что значит вражда личная между нами, когда Отечество, ты, государь, нуждаетесь полезными людьми? Вот причина, принуждающая во враге своём видеть достойного россиянина и просить за него.

Пётр задумался, молчал долго. Вокруг всё замерло. Потом поднял голову. Было видно, как трудно далось ему это решение.

– Ты прав, генерал-поручик! Я прощаю его. Позовите Репнина! Я верну ему прежнее звание

…А с неба всё падал и падал ранний осенний снег. Он падал и падал на жёлтые листья, на хвоинки, на землю с пятнами крови. Он падал и таял, оставаясь повсюду капельками слёз… Только на небольших болотцах он ложился, наслаивался, укрывал белыми повязками красные кочки, а красное всё проступало и проступало. Нет, это не кровь была. Кровь быстро буреет на земле и исчезает. А остаётся эта спелая клюква, которая пробивается через любую остуду…

Порою не совсем уже и давней удумал царь записать свою жизнь со всеми ея удачами и поражениями, трудами и походами, познаниями и грёзами. Конечно, мечтая об этом, Пётр неизменно мог мысленно перечислять свои шаги по жизни без запинки, но после таких перечислений неизбежно наставал момент, когда он должен был сам себе задать вопрос: к чему стремишься, Пётр Алексеевич? Ответ почему-то всегда получался размытым и неопределённым. То ли он хотел многого и желал достичь тоже многого, отчего цель виделась смутно, то ли устремления его были несбыточными. А может быть, слишком уж далеко было истинное положение России от того образа, который рисовался перед мысленным взором Петра ещё с детства? И от этого приходилось не будущее строить, а отбиваться от обстоятельств, жертвовать мечтаниями во имя необходимости? От того и метания – от одной войны к другой, от одного бунта к другому, от резания бород к переделыванию государственного устройства…

Впрочем, в минуты подобных размышлений постепенно всё более явственными становились и удачи, которых пока было гораздо меньше, чем хотелось бы. И всё отчётливее среди множества самых разных целей вставала одна: слишком уж насели добрые соседи, кусок за куском отрывают, как волчья стая. Нужно становиться сильным, отбиваться от турок, крымчаков, шведов – ото всех, кто спит и видит, как восходят они в Москве на трон, стирают с лица земли город на Неве, закрывают все морские выходы и примериваются к огромным пространствам за Уралом…

…Вот и на сей раз записал. Не о делах государственных, правда, но кто знает, кто и что на них сказывается! Записал медленно, раздумчиво, уточняя каждое слово:

«Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, чем быть пленником на войне: у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны».

Записал так, как записывал главные свои мысли. Какие-то их них, касавшиеся дел практических, он в скором времени вставлял в указы и всяческие уложения, особенно важными почитал строки, которые потом войдут в ненаписанный ещё Морской устав, ведь именно он должен был стать основой жизни создаваемого русского флота. Усмехнулся: флот-то, почитай, уже есть, но строили мы его как-то по-русски – сначала крышу, потом стены, и только в завершение всего думаем основу заложить. Но что поделать, если обстоятельства гонят в шею: не успеешь, не успеешь… Вот и приходится… с крыши. Везде и всюду города возникают из больших сёл, по крайней мере – на местах, где уже давно кучно обитали люди. А у нас – русский квас: на пустынном берегу Петербург заложили, где два с половиной чухонца ловили свою салаку! В других странах город сначала становился городом, а уж потом вокруг возникают крепости, башни, валы, потому что уже есть, что защищать. А ты сам, русский царь, начал город со строительства крепости. Правда, у тебя тоже было что защищать. Страну надо было оберечь, а она – огромная, становится всё шире и больше, и с этих мест её глазом не охватить. Вот и началось… с крыши!

Да, сегодняшняя запись ко всему этому не имела прямого отношения. Хотя… Как знать! Память о собственном опыте жизненном может пригодиться ещё многим. Потому и записать надобно. А потом – он уже давно заметил, что подобная запись представляет собой как бы итог чего-то: размышлений, действий, событий. И ещё одно, касаемое того, о чём хотелось бы позабыть. После того, как неясное томление души выплёскивалось на бумагу, оно приобретало более чёткие контуры, как приближающийся в тумане корабль, становилось легче анализировать, подводить под чем-то черту… Вот и сегодня: записал про женщин. А почему это вдруг? С Катеринушкой всё вроде ладно. Родила она ему подряд, одного за другим первенца, любимца Петрушу, затем – Павлушку, Катеньку… Любил он детишек, хоть и редко их видел, и непозволительно ранняя смерть их ранила прямо в сердце. Конечно, извечная простая мысль «бог дал, бог и взял» примиряла с горем и уносила его с рекой времени…

И всё же иногда в самое разное время – среди дел повседневных, в холодной ночи ли, на рассвете – вставали перед ним глаза той, прежней Анхен, которую, как коварную предательницу, вырвал он давно из сердца. Уже сладостная утешница Катеринушка, друг сердешненький, фактической царицею стала по его непреклонной воле, по его желанию, женской своей статью и силой приворожила, привязала к себе хитрыми морскими узлами. Ну, что ж тебе надобно, царь российский? Да стоит ли изменщица такой неугасающей памяти? А ведь всё не уходит…

Он ярился, создавал себе самый неприглядный образ – кёнигсековской подстилки, но всё это построение разваливалось, когда начинал он думать о том, что слишком долго он заставлял Анхен ждать, оставляя её при себе, как резервный полк. И она, змея подколодная, волей-неволей оборачивалась в этих думах жертвой, агнцем невинным.

Два года провела она вместе со своей сестрой Матрёной под строжайшим домашним арестом. Со временем хлопотать за сестёр стал прусский посланник. Пётр прекрасно понимал причину такого внимания: знаком посланник с Анной уже давно и так же давно любил её безответно и молча. И случайно ли Кайзерлинг оказался рядом с Кёнигсеком там, на мосту через крепостной ров?

Поначалу дипломат попросил разрешить Монсам посещать церковь, объясняя просьбу тем, что виноватые перед царём женщины уже раскаялись и нуждаются в замаливании своих проступков. Пётр тогда уступил. Нет, не помиловал. Просто ему показалось в тот момент, что история забылась, что сердце его уже прочно занято другой женщиной. Позже он смилостивился до того, что назначил мужа Матрёны, Фёдора Николаевича Балка, комендантом в Дерпте, а жене позволил его сопровождать. Послабление коснулось и Анны. Продав часть подарков, она купила в Немецкой слободе, на Кукуе, небольшой деревянный домик. Георг Кайзерлинг немедленно усилил свой натиск, и вскоре вся слобода уже знала, что «наша Анхен» согласилась выйти замуж за прусского дипломата.

И вот тут Кайзерлинг поторопился и допустил ошибку. Он счёл уступчивость царя за прощение давних женских прегрешений и попробовал предпринять действия по возвращению своей невесты в придворные круги. Момент подходящий, как ему казалось, он выбрал, когда Пётр шумно и пышно отмечал свои именины и тридцатипятилетие. Как обычно, торжество постепенно превратилось в безудержную попойку, когда валились под стол даже самые могучие дубы. Но Пётр, как обычно, пил, почти не пьянея, когда даже полутрезвых людей вокруг уже не оставалось. Кайзерлинг, только что по настоянию царя осушивший огромный кубок, наконец, осмелился:

– Ваше величество, можно ли надеяться, учитывая искреннее раскаяние известной вам дамы, на то, что вы приблизите её ко двору? Тем более, что младший брат её Виллим мечтает об офицерской карьере, но сейчас не может рассчитывать на продвижение…

Пётр вспыхнул сразу. Нет, не вино бросилось ему в голову. Это взорвалось давнее оскорбление, прорвалось через несколько лет:

– Я знаю Виллима, как и каждого из этого семейства, и судьба Виллима Монса будет зависеть только от него самого. Что же касается Анны Монс, то мною не раз говорено, что видеть её и слышать о ней более я не хочу! Я её держал при себе, чтобы жениться на ней, а коли ты взял её себе, то и держи, и не смей никогда соваться ко мне с нею или её родственниками!!!

Уж как ни хотелось Меншикову избежать присутствия при таком разговоре, но вмешаться пришлось, потому что царь в таких ситуациях становился неуправляем. Он полностью сдавался перед болезнью, первые признаки приступа которой уже были видны на лице царя: у него задёргался глаз и суетливо, беспокойно задвигалась нога… Вот Меншиков и вмешался – грубо, грязно, закричал первое, что на ум пришло:

– Да что вы там со своей Монсихой! Знаю я вашу Монс, хаживала она и ко мне, стоило перстнем с камушком поманить! Я чаю – и ко всякому бы пошла! Уж молчите вы лучше с нею!

Кайзерлинг выпрямился, побледнел и сделал шаг вперёд, явно намереваясь дать Меншикову пощёчину. Лучший фехтовальщик двора тоже шагнул навстречу, взявшись за рукоять шпаги, но в тот же момент отвернулся, сказав:

– Вот ещё этого не хватало! Драться при царе!

Позвал гвардейцев, стоявших истуканами у дверей. Те мгновенно скрутили дипломата, не без помощи Меншикова надавали ему тумаков и спустили с лестницы.

Когда Александр Данилович вернулся поспешно, то оказалось, что приступ болезни не развился и прошёл, хотя и оставил царя в задумчивости. Расслабленно Пётр отпустил Меншикова и долго сидел за столом в одиночестве, размышляя о случившемся. Что же так взволновало его в связи с просьбой Кайзерлинга? Неутихающая месть за прошлое или страх… перед возобновлением былой страсти? А Алексашка-то, Алексашка! Врал или не врал? Конечно, Петру должно бы хотеться, чтобы сказанное оказалось правдой и ещё раз подтвердило его правоту. Но вместо этого где-то глубоко в душе шевелилось от слов Меншикова неприятное ощущение. Ведь, скорей всего, оклеветал он женщину… И что же получается? Давний друг, зная, как Пётр любил Анну, возвёл на неё напраслину? Зачем? Это – ревность, нежелание делить с кем бы то ни было внимание царя? Или… Месть за давнюю его собственную, возможно, попытку и неудачу?.. Господи, как запуталось всё! А этого мальчишку – Виллима – надо бы куда-нибудь пристроить. Пусть послужит…

(Ах, Пётр Алексеевич, Пётр Алексеевич! Никто в этот момент не оказался рядом, никто не подсказал, что от одного корня не растут два разных дерева. И если одно из них отравило вам жизнь, то вполне можно ждать того же от второго. Переплетаются порой судьбы человеческие так, как невозможно придумать, думай хоть сколько угодно. Младший брат Анны стал офицером, был принят при дворе, вскоре он уже – адъютант и секретарь самой Екатерины и, упорно, столетиями говорят, был любовником её, что официально нигде не выплыло, обвинён он был лишь в казнокрадстве. А поскольку ненависть царя к предательству и воровству была одинаковой, то никого не удивило, что ему отрубили голову. Вор? Кончай жизнь на плахе. Только почему же заспиртованная эта красивая голова долго стояла по требованию царя у Екатерины в спальне, почему Пётр, несмотря на требования врачей, стал пить, как в молодости, почему умер в отведённый ему ещё до рождения срок? И не пригрей царь этого Виллима, может, всё обернулось бы по-другому… – А.В.)

А тогда, когда он был наедине с самим собой, вновь и вновь вставали перед ним незабытые глаза, наваждение, от которого он не мог избавиться уже немало времени.

История эта закончилась ничем. Кайзерлинг, разумеется, сообщил своему королю о случившемся, но скорое ответное послание содержало выговор за неуместное поведение и настоятельную рекомендацию извиниться перед русским царём немедленно. Позже Кайзерлинг неоднократно обращался к Петру со своей просьбой, но уже никогда не делал этого в неофициальной обстановке, а точнее – до неофициальной в случае с Кайзерлингом ситуация уже за редкими исключениями не доходила. Только почти пять лет спустя Пётр смилостивился. Вскоре после бракосочетания Георга и Анны, не прошло и полугода, Кайзерлинга вызвали по делам в Берлин. И судьба распорядилась так, что в пути он заболел и умер… И хотя к тому времени боль уже почти утихла, Пётр часто ловил себя на сожалении о том, что у них с Анной не было детей. Может быть, тогда было бы всё по-другому… О том, что тогда судьба России могла бы пойти по другому пути, что и его жизнь была бы не так заполнена войнами и разными делами, он старался не думать.

Годы спустя Пётр уже не вздрагивал при произнесённом её имени, как тогда, когда узнал про измену. Всё как-то стёрлось от времени, потускнело, уже не вспыхивала в душе бешеная ревность. Хотя… Нет, нет, было! Даже много позже смерти её любовника и изгнания Анны из жизни Петра, при появлении возле неё новой фигуры, нового соискателя, он ревновал, и на настойчивые просьбы Кайзерлинга о непротивлении браку с Анной Монс неизменно отвечал отказом, придумывал какие-то причины, по которым заключать этот брак именно в это время было нецелесообразно, и всё откладывал и откладывал свой согласный кивок головой, который так легко и так трудно было ему сделать.

Да, юношеская страсть, а со временем – и просто память о ней, – долго не отпускали его полностью. Понадобилось немалое время, чтобы Пётр понял, почему одновременно с обнаружением преступной связи Анны Монс с горделивым полячишкой, по достоинству окончившим жизнь в грязи и навозе, его всё более стала притягивать к себе другая красавица – Марта, ставшая затем Екатериной.

До того, как пришло это понимание, со слепотой, свойственной многим сильным мужчинам, он не мог поверить, что Анна, Анхен, Аня, Аннушка могла предпочесть ему кого-то другого. А если это всё-таки случилось, то этот другой – насильник и соблазнитель! Вина женщины в таком случае – в её слабости, и именно так он вначале был склонен воспринимать случившееся. Чуть позже он, следуя за многими мужчинами, уже допускал мысль о том, что измена эта – всего лишь месть за его измену. Сойдясь с Кёнигсеком, Анна вполне могла сама себе доказывать (убеждал себя Пётр), что есть ещё, сохраняются женская сила и привлекательность, хотя в очень долгом и напрасном ожидании свершения надежд они постепенно увядают…

Но… Были письма! Он же читал их – строки, полные неподдельной страсти. Значит, всё, что было у неё до Кёнигсека, – не более, чем хладнокровный расчёт? Расчёт Анны или кого-то другого?

Вот этого сомнения Пётр не наказать не мог, хотя в любом другом случае, не с Анной Монс, могли быть меры куда страшнее. И бывали… Бывали. И ещё будут. А пока, удалив её от себя, Пётр мстил. Мстил полным равнодушием и почти полным забвением (по крайней мере, для всех окружающих). Мстил не только за измену, но и за то, что вокруг неё не убывало кавалеров и претендентов на её руку… И ревность настигала его, наотмашь била в спину. Особенно больно было тогда, когда ему доложили, что Анна несёт в себе последний подарок от Кёнигсека… А ведь когда-то они так мечтали о ребёнке! Не дал Господь. А в блуде всё вышло?

Но в какой-то момент он почувствовал: всё! Всё прошло, закончилось! Уже при случайном звучании её имени не бьётся, как когда-то, его сердце, боль в груди поутихла, он уже гораздо спокойнее выслушивает настойчивые просьбы прусского посланника о смягчении в адрес Анны царского гнева, о его собственном желании на ней жениться…

Почему? Что произошло в его жизни? Где прошёл этот рубеж? Ответ на эти вопросы он находил только один: Марта. Она же – Екатерина Трубачёва. Это она теперь постепенно и незаметно стала ему совершенно необходимой, не претендуя ни на что, довольствуясь тем, что есть. А что есть? Ответь, Пётр, ответь сам себе честно! Есть потрясающая загадочная женщина, даже имени которой, имени настоящего, он не знал.

Он писал ей письма из своих метаний по огромной стране, писал много. Но были ли послания пространными или это были частые короткие записки, почти все они начинались одинаково: «Катеринушка, друг мой сердешненькой, здравствуй!» А ведь он даже не знал толком – как её называть: Екатериной Трубачёвой или Скавронской, как утверждали позже появившиеся из ниоткуда родственники, а может быть, Василевской или Веселевской, как он её долго называл согласно версии специально назначенных для этого случая расследователей. Однако даже эта тайная комиссия не сумела её происхождение точно установить. Так же, впрочем, как и её принадлежность к какому-нибудь народу. Кто она? Одно ясно – не русская. Эстонка? Литвинка? Латышка? А может быть, польских или немецких кровей? Она бы и рада оградить царя от сомнений, которые взыграли в нём тотчас же, как только родилась в нём мысль о женитьбе на этой женщине, да сама не знала этого всего точно. Лишённая семьи во младенчестве, лишилась она и родственной памяти. Перестав принадлежать к какому-нибудь соседнему народу, не примкнула окончательно и к русскому…

Он ничего не хотел знать о её, до встречи с ним, прошлом женском опыте. Хотя некоторых её обладателей он знал отлично, это нисколько не повлияло на его отношение, скажем, к Меншикову или Апраксину. Тогда он твёрдо знал только одно: она ему нужна.

Но постепенно как-то она стала ему не просто нужна. Спустя несколько лет после того, как он увидел её, он уже не мог обходиться без неё и дня. Уже после первых любовных свиданий Пётр окончательно забрал её у Меншикова, поселил в Преображенском, куда немедленно приезжал, вернувшись после каждой из своих многочисленных поездок, и откуда он часто требовал прислать её с несколькими другими женщинами для соблюдения приличий, чтобы привести в порядок его гардероб, постирать бельё. И она стала для него всем: любовницей, кухаркой, портомойкой, штопальщицей, швеёй… Она окружила его вниманием, лаской и заботой, которых у него, в его неряшливой и неустроенной жизни, было так мало! Анна, – та просто позволяла себя любить, никогда не забывая выпросить за это плату в любой форме: в виде очередного подарка, нового поместья, в виде устройства жизни своих родственников и знакомых. Екатерина царя просто любила, не требуя вознаграждения ни в каком виде, хотя Пётр часто со стыдом вспоминал первое его с ней свидание, злосчастную деньгу, заплаченную им за услугу. После каждого такого неудобного воспоминания Пётр одарял Екатерину всё щедрее и щедрее, а иногда и просил прощения за тот давний случай…

Да и Катеринушка, друг сердешненькой, тоже не просто тихо и послушно находилась рядом с ним. Она была от рождения сообразительна, приметлива да и просто талантлива во многих сторонах жизни. Сильная умом, она прекрасно понимала, что только физически подходить любимому мужчине – мало. Именно поэтому она перешла в православие, стала хозяйкой в доме, куда он стремился постоянно, никогда не старалась удержать его возле себя, отрывая его от многочисленных дел, тихо и внимательно слушала, когда Пётр о них рассказывал. А он очень любил это делать, однажды уловив неподдельный интерес в её глазах, более того – он всё чаще и чаще просил её присутствовать при разного рода консилиях и обсуждениях. Люди, часто бывавшие на таких деловых встречах, уже давно привыкли к тому, что в комнате постоянно находилась… кто? Просто женщина, которую царь медленно, но верно вёл к тому, чтобы сделать её царицей. Как умелый токарь и резчик, он отлично видел, что заготовка из драгоценного дерева постепенно превращается в изумительное украшение.

Пётр был неумолим и последователен. После многократного присутствия Екатерины при обсуждении разных вопросов он стал спрашивать её мнение: сначала наедине, а когда убедился в дотошном понимании дел и в глубоком уме Екатерины, – и в присутствии приглашённых лиц. И сначала иногда, а потом всё чаще её мнение оказывало влияние на принятое решение.

Но всё же она всегда оставалась женщиной. Царь, в общем-то неприхотливый в быту, любил окружать свою Катеринушку роскошью, постоянно подталкивал её к новым нарядам, никогда не забывая привезти из дальних краёв то шляпу, то кружева, то часы, то ещё какие-нибудь модные вещицы. Это всё – не считая драгоценностей, которых у неё собралось немало, а они, заботами Петра, всё прибавлялись и прибавлялись… Зато как блистала она на всех ассамблеях, приёмах! Блистала не только бриллиантами. Екатерина Алексеевна (она стала Алексеевной при крещении, в честь крёстного отца – сына Петра) отлично танцевала, она становилась украшением любого бала, проходя в танце с Петром, составлявшим ей великолепную пару, с величественной осанкой, которая, казалось, присуща ей с младенчества. Ещё не будучи царицей, она была ею! И кто бы мог подумать, глядя на её манеры, усвоенные за время проживания с сёстрами Арсеньевыми, что она совсем недавно не умела ни читать, ни писать. Более того, наблюдая за нею во время дипломатических приёмов, когда она свободно разговаривала с иностранцами на любую тему, выказывала изрядные познания в предмете беседы, когда легко переходила с русского на немецкий, польский, шведский, – вполне можно было бы сделать заключение о её высокой образованности, чему охотно верили многие. А те, кто знал истинное положение вещей, только таили злость из-за таких способностей.

Так кто же она, в конце концов? Однажды ответ на подобные размышления выскочил сам собой и уже не уходил от Петра, неотвязно и ясно звучал в его голове: жена она тебе, Пётр Алексеевич, жена! Их дети почему-то умирали в раннем возрасте, и горевала она сильно. Так, что однажды пришла ему в голову страшная мысль: а что, если это – плата за грехи, за неодобряемые Богом незаконные отношения? Но если это так, то надо молить Господа о прощении, и ещё более – стараться исправлять свои ошибки. Давно пора венчаться!

Он любил предаваться воспоминаниям. Он перебирал их, как восточный мудрец – чётки: события, дни, встречи, разговоры… Все они в памяти его были окрашены в разные цвета. Много было тёмных: чёрных, коричневых, серых, обычных. Радостных – красных, оранжевых – в цветах страсти, победы, удачи было меньше. Были воспоминания зелёные, как солдатские мундиры, были синие – морские, они всегда радовали царя, независимо от содержания. Почти не было светлых – небесных, снежных, солнечных… Только иногда проявлялись они – искорками, которые когда-то промелькнули, угасли, но засели где-то глубоко-глубоко. Вот одним из таких дней была, каким ни странным бы показалось это кому-то, поздняя зимняя ночь в самом конце многодневного московского празднования победы под Полтавой.

Триумф полтавский был великолепен. В нём было всё, что хотел бы увидеть в этом торжестве русский царь: ритуальное шествие под победной аркой, музыка, много музыки и ликования, покорный вид пленённых шведских генералов, уверенная поступь полков, прославивших Россию на поле брани, разноцветные гирлянды и потешные огни, фейерверки…

Москва вся была на улицах, на площадях – знать боярская и голь перекатная, купцы и лавочники, пекари и сапожники, бабы, ребятишки – все были пьяны и веселы, всем хотелось посмотреть и на шведа поверженного, и на победителей, а пуще всего хотели люди увидеть самого царя, который в последние годы не так уж часто жаловал Москву своим появлением и о котором так много говорили: одни с ненавистью, другие – со страхом, третьи – с уважением. Только равнодушных не было в толпах, да и любивших царя можно было бы насчитать не так уж много.

Это был не тот случай, когда народ тянется к своему вождю, который зовёт всех к ясным и понятным целям. Почти всё, что делал Пётр, не утруждая себя объяснениями, оставалось непонятным, загадочным, мало кто видел за его деяниями добрые желания, цели достижимые. Оттого и ходила волнами Россия, горела пожарами, бунтами, непокорность свою показывала. А может, это и не Россия вовсе была, а поднимались люди по чуждому наущению, злым подстрекательством? Уж как бы сгодилась силушка эта на одоление чужеземцев, пасть разинувших на земли да богатства российские! Но те полки, которые могли бы Карлу да туркам поперёк горла стать, шли в южные и другие края, уже залитые кровью одних, чтобы залить те земли кровью других.

Эх, в спокойные времена, думалось Петру, собрать бы недовольных, отрубив несколько горячих голов, да послать бы с домами да семействами на дальние окраины – строить новые деревни и сёла, умножаться, землю пахать, рукомеслом прожиток добывать… Может быть, когда-то такие времена где-нибудь будут, когда все дела государственные можно будет вершить обстоятельно, не спеша, не стараясь догнать кого-то… Так ведь нет же! Не дают такой возможности. И пока тебя и страну твою не порубили на куски, многое приходится делать с кровью. И нет другого пути, вот это нужно понять в первую очередь. Мы ведь живём не в прошлом и не в будущем, мы можем только то, что мы делаем или не делаем сейчас, и только так, как можем сейчас!

Память людская имеет странное свойство: когда приходит беда, ты видишь её такой, какая она есть: страшной, невыносимой, требующей напряжения всех сил. Но проходит время, приходят новые поколения и начинается то, о чём на Руси говорят: «Чужую беду руками разведу». И боль прошедших дней кажется им уж не такой больной, и те давние страдания представляются не такими страшными: вот наши страдания – это страдания, а в те времена… И война для них становится игрой с деревянными и оловянными солдатиками. Они не утруждают себя представлением о том, что было бы, если б не герои, ту давнюю беду одолевшие. Они живут уже в другом мире, и просто не хотят переносить в свою жизнь давнюю кровь и страдания… Так будет всегда. А потому жить нужно, не задумываясь о том, что скажут о тебе потомки. Делай дело честно, всеми доступными тебе средствами, а там… Пускай судит Господь!

…Несколько дней длились торжества, которые, правда, пригасились на час довольно мрачным эпизодом, о котором Пётр не любил вспоминать. В самый торжественный момент, когда преображенцы несли захваченные под Полтавой знамёна, царь сорвался. Да, это был приступ болезни, о которой многие знали, но происходило случившееся на глазах тысяч людей, и уж, конечно, не было во всей этой ситуации виновных, но великий государь великого государства выглядел в тот момент ужасным образом. Он никогда потом не мог объяснить даже самому себе, что произошло. Ему почему-то показалось, а может, оно так и было на самом деле, что один солдат несёт шведское знамя не так, как подобало бы. Причём Пётр не понимал и то, в чём заключалось это самое «не так». То ли солдат нёс чужое знамя таким образом, что оно не выглядело поверженным, то ли наоборот, не выказал должного почтения к хоть и чужой, но святыне…

Приступ охватил царя не постепенно, как обычно, а сразу. Страшный взрыв гнева заставил его сотрясаться в конвульсиях, он бросился к солдату, пытался что-то говорить, у него это не получалось, и от этого он приходил в бешенство ещё больше: выхватил свой длинный, узкий парадный меч и обнаженным лезвием стал бить плашмя солдата, который и не пытался защищаться – он страшно испугался. Не за себя, за государя…

Подскочил герой Полтавы Меншиков, обнял царя в охапку, не давая ему размахивать оружием, и держал так, пока движения царя не стали слабеть. Суетились вокруг придворные, мельтешил со своим флаконом лекарь, распространяя вокруг острый запах нюхательной соли, а Данилыч не отпускал Петра, пока не почувствовал полное отсутствие сопротивления, и всё рассказывал ему какие-то истории, эпизоды баталии, и смеялся громко, а слёзы сбегали по щекам… Уже через несколько минут всеобщего душевного смятения и тишины взгляд царя стал осмысленным. Узнав Алексашку, спросил:

– Что случилось?

Меншиков обрадованно склонился к уху, зашептал поспешно. Пётр нетерпеливо спросил снова:

– Солдат-то этот как – жив ли?

– Жив, жив, мин херц, что ему сделается! Несколько царапин да мундир изодранный. Он же преображенец, многое испытал, всё ему нипочём! Ты ему только милость окажи, а он-то понятливый…

…Торжества, прерванные так неожиданно, вскоре были продолжены. К празднеству уже стали обсуждать подробности Полтавской баталии, ранее неизвестные. Стало понятно, – что за таинственный всадник появился перед генеральным сражением в расположении русских войск. Он выскочил ночью на огонь костра, резко остановил коня. Казаки увидели вооружённого человека без знаков различия, без головного убора, в простом гражданском сюртуке. Егорка Осипов, взяв оружьё наизготовку, гаркнул:

– Кто таков?!

Всадник, будто очнувшись, круто развернул коня, но Егорка успел-таки выстрелить вдогон, видно было, как дёрнулся человек и чуть не вылетел из седла, но всё же удержался, и напуганный конь унёс его в темь… Среди пленённых после сражения шведов нашлось немало людей, подтвердивших, что это был сам король Карл, который, повинуясь минутному капризу и приступу удали, без сопровождения и охраны отправился в ту ночь на разведку, сбился с направления и наскочил на передовые русские посты. Егоркина пуля достала его, попала прямо в пятку, прошла через стопу и осталась между пальцами. Эскулапы, один из которых попал позже в плен и передал подробности, сделали операцию, благополучно пулю извлекли, но Карл уже был на долгое время лишён возможности передвигаться, а посему не мог лично руководить войсками. Рассказывали о разорвавшейся гранате, когда были убиты драбанты Карла, а он сам был сброшен с носилок. Вспоминали о паническом вопле, раздавшемся после этого, и отступлении шведов. Говорили, как переправляли Карла через реку на достаточно утлом челне, как возле Переволочны конники Голицына и Меншикова настигли остатки шведской армии и вынудили противника сдаться…

Сам Пётр не опускался до мстительности и унижения пленных, называя их командиров своими учителями и поднимая за них кубок за праздничным столом. Во всём этом было не только благородство, но и расчёт: силу противника нужно всегда преувеличивать, чтобы твоя слава, слава победителя, засияла ярче.

Но одну мысль царь не выносил наружу, не тряс ею перед людьми. Разбирая неоднократно для себя всю битву под Полтавой, он лучше, чем кто-либо другой, мог указать на причины победы. И только однажды, находясь в расслабленном состоянии наедине со своей Катеринушкой, он по какому-то поводу разговорился с ней на эту тему, а после, как это часто бывало, речь его превратилась в пространный монолог:

– Полтава – это, я чаю, навсегда останется… Великая виктория. Но, понимаешь, как и всё в истории, с прошествием времени люди уже не будут помнить – кто побеждал, чем побеждал. Исчезнут живые свидетели. Одни честные, другие – не очень. И вот именно эти вторые начнут записывать свои воспоминания-измышления, прибавляя заслуг себе и тем самым уменьшая их у других. А следующее поколение на этих ложных записках тоже врать начнёт… И останутся в истории год 1709-й и название города – Полтава. И всё! И никакого опыта не извлечёшь, даже если захочешь! Темно и пусто там, под этой датой. О чём думали тогда, что делали, кто героем был, кто струсил? Я потому и стараюсь всё понять, чтобы когда-нибудь в старости…

Екатерина рассмеялась:

– Ой, далеко тебе, Петруша, до старости! Ты у нас молодой!..

– Да я, Катеринушка, серьёзно об этом. Мемории записать надо бы, чтобы понятно стало: не только удалью, мужеством, силой и сноровкой добываются русские победы, но и волей, умом, умением смотреть далеко вперёд!

Да, шведам не повезло с малым участием короля в сражении. Да, у армии нашей был численный перевес, да, пушек у русских было в несколько раз больше… Кто-то пожмёт плечами и не будет удивлён победой: был перевес – была и победа.

Но побед в бою за время войны, а это уж скоро десять лет будет, добыто нами было немало. Почему ж именно эта стала полным разгромом шведов, вторгшихся в Россию? Как начиналась эта виктория? Ведь с самого начала брат мой Каролус бил нас, крепко бил! И не поверни он обратно в Польшу, не знаю, – был бы у нас с тобой этот разговор. Значит, дело в его ошибке? Да нет, он ещё долго был в силах…

И вот именно тогда, в дни проигрыша, после Нарвы, окончательно понял я, что победы и поражения рождаются задолго до решительного дня, что большие победы готовятся большими делами и долгими годами. Сказать, что мы совсем не готовились к войне – неверно. Я с малолетства готовился сам и готовил других. Но мы же ни на кого тогда нападать не собирались! Потому и опоздали с подготовкой, отсюда – и первые поражения!

…Екатерина уже давно уловила, что царь, при своей огромной работоспособности, при многих талантах, в очень малой степени подвержен греху хвастовства. Таким хвастовством могли показаться стороннему человеку многочисленные праздники, фейерверки, балы и приёмы по случаю очередной военной удачи. Но она-то уже твёрдо знала, что это не так, что вся эта шумиха и веселье – это способ. Способ показать всему российскому народу, что дела идут хорошо и правильно. А самому Петру нужно было в такие дни выплеснуть всё напряжение дней предыдущих, разбрызгать вокруг себя веселье и благополучие, и прийти к ней – ласковым и нежным, таким, каким никто не мог его представить, и каким знала его только она…

– Сейчас говорят, что план баталии царь составил удачно, удачно выбрал место, удачно расположил батареи и прочая, и прочая… А скажи ты мне, друг ты мой милый, мог бы я всё это сделать, если б гору книг не прочитал, если б не знал до мельчайшей подробности ход многих великих в истории сражений? Если бы не учился всю жизнь, не тратя время на всяческую ерунду! Вот откуда виктория начиналась, один из её истоков. Дальше, – говорят, в пушках у нас был перевес. А кто-нибудь вспоминает сейчас Нарву, потерю почти всей артиллерии? Так откуда же новые пушки и ружья? Да оттого они появились, что есть в России много мастеров, есть, наконец, Демидыч, мною вовремя встреченный. И даже не в количестве дело, а в том, что любят они свою землю, и готовы любые труды положить, чтобы благополучна она была. Ты вот этого не видела, а ведь какое народное горе было, когда колокола снимали! Плакали люди слезами горючими. Но сами, своими руками снимали со звонниц эти будущие пушки, потому что понимали – край пришёл, нет другой возможности. И всего-то за полтора-два года мы не только восстановили артиллерию, но и прибавили её, забирая в той же Нарве и других крепостях наши и вражеские орудия! А забирали потому, что армия училась, офицеры учились, генералы набирались опыта. И вот этот самый опыт подсказал нам всем, как можно обыграть короля Карла в долгой шахматной партии. Да, я признаю, что Карл – сильный игрок, но я никому и себя не позволю считать слабее! Как раз тогда, когда мы с тобой встретились, консилий генеральский и маршальский после споров горячих принял моё предложение: не вступать в окончательную баталию со шведами, а постепенно выматывать их кратковременными стычками, преследованием, лишить противника подкреплений продовольствием и оружием, обескровить его, только тогда вынудить Карла пойти на решительную схватку. И никакая казацкая пуля, никакой перевес в орудиях, никакой план не решили бы уверенно исход битвы в нашу пользу, если шведы были бы в полной силе и в полной численности. А посмотри, сколько их осталось в нашей земле! Вот так, Катенька, рождалась большая виктория. Издалека оно всё шло, издалека…

…Отгремели, отшумели, Москва постепенно успокаивалась. Всё меньше становилось застолий и танцев, всё меньше загулявшего люду таскали на съезжую… Наступал час, когда на улицах уж не было никого, только звонкий деревянный звук колотушек, которыми помахивали, расхаживая, сторожа, разносился далеко-далеко: «Остерегись, тать, здесь люди не спять!» И летел над всей Москвой через равные промежутки времени переклик часовых-караульных: «Слу-у-у-шай!»… И сыпал с неба снег – не морозный, колючий, секущий лицо, а оттепельный, мягкий, пушистый и плавный. Укрывал он улицы, крыши, гасил даже те немногие звуки, которые жили ещё в этом городе…

А по улицам кружат безостановочно сани, запряжённые серой в яблоках парой. На передке, на козлах сидит осанистый мужик, глядя на которого почти каждый за медлительной повадкой почувствует огромную силу. С таким – ой, лучше не связываться! Это Алёшка Полозов, денщик царя, его телохранитель и человек для самых разных поручений. С неподвижным лицом сидит он истуканом и вроде и не правит лошадьми, они будто сами выбирают себе дорогу.

Царь сидит в санях, укрытых меховой полстью, курит непрерывно, смотрит по сторонам. Это – одно из его любимых занятий: кружить по ночному городу, замечая его потаённую жизнь, и думать, думать… Но хотя и кажется, будто вот он весь – в думы погрузился, но только ты догадаешься об этом, как на почти бесшумное движение саней накладываются какие-то звуки. Всё ближе, ближе…

Звуки доносятся из дома. Не маленький дом, но и не богатый. Внутри, несмотря на позднее время, виден свет, слышны голоса, смех.

Пётр коснулся Алёшкиной спины, и кони остановились разом, как вкопанные.

– Поди, мил друг, Алексей Семёнович, узнай-ка, чей дом, по какому поводу гулянье.

Полозов загрохотал в калитку кулаками и ногами. Потом она приоткрылась, и Полозов исчез. Появился спустя некоторое время. За ним, спотыкаясь, путаясь в полах шубы, спешил человек, – видимо, хозяин дома. Не добежав, упал на колени, опустил разгорячённое лицо в снег. Когда приподнял голову, по щекам и чисто выбритому подбородку поползли куски тающего снега:

– Батюшка-государь, ваше величество, не чаяли, что пожалуете…

– Кто таков?

– Поместного приказа секретарь Орлов Василий, Михайлов сын!

– Что празднуете?

– Не знали мы, ваше величество, что нельзя…

– Я спросил: что празднуете? Изволь отвечать точно!

Хозяин, явно ожидая неприятностей, с потускневшим лицом ответил:

– Крестины у нас, государь… Гости пришли…

– Крестины, говоришь? Хорошее дело! Давай, веди, Василий, Михайлов сын! Я и сам иногда Михайловым бываю, так что я тебе вроде родич, а?!

Они вошли, согнувшись, чтобы не удариться о низкий дверной косяк. Потолок в доме тоже был низок, это добавило царю хорошего настроения, он почему-то с детства любил низкие потолки. То ли от московских дворцовых жилых палат это шло, то ли, вытягиваясь ростом, он отроком при низких потолках чувствовал себя ещё выше, так или иначе, но всю свою жизнь он ощущал какое-то неудобство при большом пространстве над головой во дворце ли, в деревенской ли избе. И если приходилось где-то жить или ночевать более нескольких дней, он обязательно приказывал натянуть в комнате новый, искусственный потолок из полотна – пониже, чтобы чувствовать себя привычно.

Гости замерли, боясь даже проглотить то, что уже было откушено. Все знали – от царя можно ждать любых неожиданностей. Но Пётр щедро улыбнулся, сверкнув в не очень ярком свете белыми зубами:

– Мир дому сему! С праздником вас, хозяева, и гости почтенные! Когда в доме наследник появляется, то и дом, и род исчезнут не скоро. А что, по обычаю не поднесёте гостю?

…Засуетились, забегали, растолкались, вынесли поднос с рюмкой водки. Попробовал, снова засмеялся:

– Что ж ты, хозяин, такую промашку дал? Не знаешь, что не люблю я сладкую? Анисовой нету ли?

Снова суета неловкая, словно извиняющаяся, поднесли анисовой. Пётр с размаху опрокинул за здоровье новорождённого и новокрещённого. Хозяин – с извинениями попытался подсунуться, но царь отмахнулся:

– Пустое! Веди, малыша показывай, с благополучной родительницей знакомь.

Прошли в опочивальню. Женщина лежала, смущённая и счастливая. На лице её были видны следы лихорадочных попыток привести себя в порядок при вести о появлении царя. Рядом с кроватью стояла зыбка, где спал младенец. Пётр вгляделся, удовлетворённо вздохнул:

– Хорош молодец!

Подумал ли он при этом о детях, которых родила ему Екатерина, любезная сердцу Катеринушка, и которым Господь не дал долгого срока жизни? Кто знает… Но Пётр чуть погрустнел, почтительно склонился и поцеловал роженицу, затем выгреб из карманов несколько полновесных рублей, – деньги немалые, – и отдал их, приговаривая неловко:

– Вот… Как положено по обычаю…

А женщина – утомлённая, но в этот момент красивая какой-то несказанной красотой, опустила густые ресницы и прошептала слова благодарности.

Когда вышли, Пётр почувствовал вдруг, что ему не хочется уходить, а хочется вот такой простой жизни: спокойной, не замутнённой никакими интригами, наветами, кляузами, воровством – той грязью, которая сопровождала его жизнь и не отпускала, не отпускала… Хозяину сказал только:

– Славно тут у вас…

А тот всё никак не мог прийти в себя от неожиданного потрясения, особенно после промаха с водкой, и бормотал:

– Так оставайтесь, ваше величество, оставайтесь, батюшка! А ежели насчёт анисовой, так откуда бы знали…

Пётр обернулся резко. Наваждение прошло.

– Ты прав, Василий Михайлович, откуда бы тебе знать. А всё почему? Потому что ты от двора далеко пока. Служи честно и рьяно – и будешь ближе. Сейчас война всё идёт, никак не кончается, проклятая, так что вакансии бывают часто. А вот сын твой, я думаю, в мирное время расти уже будет. Мир – это хорошо, однако при том дремать не надлежит, чтоб не связали рук, да и солдаты не сделались бабами. А потому – зачислю я сына твоего в Преображенский гвардейский полк, когда время придёт. Вот он-то тогда и будет поближе ко мне, своему командиру. И про анисовую всё знать будет!

Расхохотался и пошёл к выходу.

Высыпавшие из дома гости и домочадцы успели увидеть, как царь сел в сани, запахнулся, тронул Полозова, и понеслась пара в яблоках, продолжила своё ночное кружение по улицам…

Пётр вглядывался в темноту: не мелькнёт ли где огонь, не полыхнул ли где пожар. Ему издавна нравилось тушить пожары, и он не упускал случая поучаствовать в этом деле. Но на сей раз всё было тихо. Сани летели. Снег всё падал и падал…

И всё это почему-то осталось в памяти на всю жизнь…

Ещё и месяца на прошло после того разговора с Екатериной, а уже закипала новая буча, вновь начались игры в загадки-отгадки, засуетились дипломаты, летели гонцы с письмами и посланиями, издавались указы и фирманы, народ заволновался: да что ж это такое! Не успели шведов побить, а уже новая война виднеется поблизости, уже снова идти нужно, гнать другого супостата. Где-то из-за далёкого окоёма подглядывала за всем происходящим Англия. Не желая упускать своих интересов, она не вмешивалась в события своими армией и флотом, памятуя недавние русские победы, но зато параллельно с Францией (каждая – в своих интересах) в полную силу запустила тайную дипломатию, коей давно уже славилась и пользовалась: нужно было остановить Россию в её разбеге, не позволить ей окончательно добить Швецию, щёлкнуть по носу русского царя, остудить его в стремлении к открытым морским пространствам, к свободным путям для торговли! Ведь именно этого Англия боялась больше всего: на кон поставлены большие деньги, которые вполне можно было потерять!

По инициативе Англии и присоединившихся к ней Голландии и Австрии появился документ, который называли «актом о нейтралитете». Пётр, ознакомившись с ним, сказал сподвижникам:

– Хотят остановить нас. Боятся: а вдруг мы после разгрома шведов и овладения всей Скандинавией пойдём дальше – на юг, в Европу, или вообще – прямо на Англию! Придётся признать этот самый акт, чтобы показать, что у нас нет никаких намерений, кроме выхода через Балтику в мировой океан. Да и невыгодно нам сейчас испортить отношения чуть ли не со всей Европой, нам тоже передышка нужна. Всё-таки десять лет уже воюем беспрерывно!

…Не получилось передышки. Шведский «брат», этот упрямец, засевший в Бендерской крепости под турецким прикрытием, после панического бегства из-под Полтавы не желал никакого нейтралитета. Ему нужен был реванш и только реванш. Он не мог уйти с арены истории побитым, это было выше его сил. В самой Швеции, уже истощённой войной, уже пустившей в ход все свои немалые резервы, приняли акт о нейтралитете с восторгом: вот оно – Божие провидение, приходящее в самый трудный момент! Парламент был возбуждён и тороплив…

И напрасно. Король в своём бендерском уединении не подписал акт, рождённый многими усилиями, стараниями и расчётами, и повелел готовиться к продолжению войны, поставив парламентариев в тупик: как готовиться, откуда брать средства? Ведь артерии войны – это деньги, а как раз денег катастрофически нехватало…

В Померании ещё оставались королевские войска, ещё был в полном своём могуществе шведский флот, но то, что война находится в стадии проигрыша, уже ни у кого не вызывало сомнений. Надежды на активность Турции не оправдалась: султан в начале 1710 года подтвердил условия Константинопольского трактата о ненападении…

И вот тут-то за несколько месяцев положение изменилось резко. Смешалось всё: интриги Карла, заём денег у Англии и Голштинии, пущенная в ход казацкая казна, украденная Мазепой, вывезенная им из-под Полтавы и присвоенная шведским королём после смерти гетмана…

А смерть его была ужасной: Мазепа умер в мучениях даже не столько от болезней, даже не от старости. Он скончался, буквально высосанным полчищами вшей, взявшихся неизвестно откуда. Их, как говорили, можно было снимать с него горстями, их пытались истреблять, но они появлялись именно вокруг Мазепы снова и снова. К нему буквально старались не заходить из боязни, что эти твари нападут на всех окружающих. И все, что шведы, что турки, были убеждены, что эта напасть – кара небесная за предательство. После его смерти вши – эта адова сила, готовившая предателя и изменника к вечным страданиям, а может, посланные, чтобы он узнал цену предательства ещё при жизни, – таинственным образом исчезли…

В результате всего этого хаоса подводных течений, тайных разговоров-переговоров, интриг и просто грубых подкупов султан Ахмед III в конце концов решился: осенью того же года резко сменил направление мыслей и созвал своё правительство, которое решило объявить России войну. Это произошло 10 ноября 1710 года. Отныне России, Петру нужно было вести войну на два фронта.

Только несколько лет спустя царь понял свои тогдашние ошибки. Ведь после Полтавы он ещё не остыл от поздравлений, до него доходили дипломатические сведения о том, что в Европе русская армия стала считаться сильнейшей! Всё это не могло не ласкать слух, не могло не вселять ложную уверенность в своей непобедимости, на гребне успеха любые заверения в поддержке казались проявлениями искренней дружбы. Поэтому объявление войны, хотя и встревожило Петра и он предпринял необходимые меры, но, как показало дальнейшее, этого всё же было мало.

Военные действия должны были происходить на территории государств, находившихся под турецким владычеством. А они отнюдь не были осчастливлены этим обстоятельством. И одно за другим стали заключать с Петром соглашения, согласно которым Валахия и Молдавия переходили на сторону России, выделив войска и продовольствие в обмен на освобождение от турецкого гнёта. С такими же обещаниями выступили сербы, черногорцы и другие славянские народы на Балканах. Они предлагали поднять восстание против османов, тем самым значительно осложнив ситуацию для них.

А на деле всё пошло не совсем так или вовсе не так. Надежды на благоприятный для России исход рухнули одна за другой. Пётр слал предложения по мирному урегулированию… чего? Конфликта? Да не было прямого конфликта! Была появившаяся для Турции призрачная возможность отбросить Россию от черноморских берегов, возобновить набеги на южные окраины или, как тогда говорилось, украины России, получить, кстати, выход и на Польшу… Именно об этом твердили султану и его визирям европейские дипломаты, мастера таскать каштаны из огня чужими руками.

Тем временем господарь Валахии оказался изменником: согласовав действия с Петром, выдал все его планы Ахмеду III. Дмитрий Кантемир, молдавский господарь, остался верен своему слову, но за ним пошли далеко не все, на кого он рассчитывал вначале. А русское войско с новонабранными, наскоро обученными рекрутами при далеко не всех полках петровской гвардии продвигалось на юг сквозь редкую в этих краях невыносимую жару, по пространствам, где не было корма для лошадей: в такие жаркие лета неимоверно плодилась саранча и уничтожала всё на своём пути. Было достаточно провианта, но мало воды, пригодной для питья. Рекруты из северных краёв, не привыкшие к зною и безводью, падали на марше один за другим. И хорошо, если обходилось только обмороком, солнечным ударом, потому что то и дело на отдыхе, а то и прямо в строю раздавались выстрелы: самые слабые не желали быть обузой для своих товарищей и сводили счёты с жизнью…

Перейдя Днестр, Реут и подойдя к реке Прут, Пётр оказался в ловушке, в которую загнал себя сам: узнал, что ему противостоит турецкое войско, более чем вчетверо превосходящее его силы, слишком поздно, когда уже не оставалось выбора для манёвра. Да к тому же его 38-тысячная армия не выдержала бы ещё одного долгого перехода… Нет, конечно, он всё же был уверен в себе и в своих командирах. Он принял меры. Ещё находясь в Яссах, вызвал генерала Ренна, показал на карту:

– Нужны отвлекающие и угрожающие действия. Иди в обход со своими полками через Фокшаны на Браилов и возьми его. Городишко небольшой, но укреплённый, и гарнизон там визирь оставил немалый. Но ты справишься. О взятии сообщишь немедленно. Дальше – ждёшь приказа. Если он поступит, то там будут и инструкции о твоих действиях. Скорей всего пойдёшь с юга прямо на север и ударишь в тыл визирю…

…Остальная армия и прибывший на помощь Петру господарь Молдавии Кантемир с пятью тысячами воинов стали готовиться к обороне. Поздно, слишком поздно: турки и их союзники – крымчаки Девлет-Гирея – почти полностью окружили русскую армию. Приближался крах всего, над чем он работал столько лет, о чём мечтал. Крах не царских и полководческих амбиций! Нет, всё было гораздо хуже – речь уже могла идти о будущем России!

Тот день, 9 июля, даже годы спустя казался ему сплошным кошмаром. Драка начиналась воистину не на жизнь, а на смерть. Запертая в окружении, армия напряжённо ждала нападения, ждала первого хода турок. В какой-то момент негромкие окрики проскочили искрами по всей оборонительной линии:

– Янычары пошли! Готовьсь, ребята!

А они, действительно, пошли. Необозримой стеной, подпирающей тучу пыли, поблёскивая острым металлом и наводящим ужас неразличимым, непонятным русскому уху гулом голосов: ала-ла-ла-ала-ла… Приготовились пушкари, ожидая, когда придвинется стена эта на подходящую дистанцию, чтобы залпами пробить в ней брешь, сбить наглую уверенность, заставить замедлить движение. Четверо, пятеро на одного русского!

И грянул залп, выкашивая в рядах наступавших прогалины, покрывая пространство упавшими телами, дополняя давешний гул криками и стонами раненых…

Несколько раз накатывался этот вал и столько же раз он разбивался о скалы обороны, рассыпался и откатывался назад. Три часа непрерывного боя, в который после первого янычарского наскока включились и другие турецкие части, и татарская кавалерия, и вся артиллерия, вдвое численно превосходившая русскую, не принесли туркам большого успеха. Турки потеряли, как потом стало известно, около семи тысяч человек… И отступили!

Пётр прекрасно понимал, что в этот момент нужно было бы начать преследование, но сделать это было невозможно: солдаты, и без того измученные долгим, почти голодным и знойным переходом, сейчас, после такого боя, не могли бы догнать врага. А кроме того, увеличивался риск потерять весь обоз – все остатки продовольствия и боеприпасов, без которых армию ждала бы верная и полная гибель.

…А в это время один из турецких отрядов заметил пытавшегося скрыться всадника. Он издалека увидел на своём пути что-то неладное, чего не ожидал встретить, и счёл за благо спуститься в ложок, заросший густым кустарником. Несколько янычар тут же отправились вдогон, и вскоре уже перекрыли выход из балочки, на который всадник рассчитывал. Русский всадник, это уже было видно, военный. Поняв, что путей для отхода у него нет, он разрядил свои пистолеты в налетевших на него турок, выхватил палаш и стал биться, но эта попытка вызвала только смех у противника: многие из янычар были мастерами фехтования, прошедшими тяжёлую школу в десятках схваток, а этот юнец, это было видно, только недавно научился оружие держать, оружие, которое было ему явно не по руке, плохо удерживавшей палаш: он был значительно тяжелее турецких сабель и ятаганов. Янычары по очереди выходили против мальчишки, забавляясь его неуклюжестью, пугая ложными выпадами и резкими криками. Потом забава надоела, и после приказа старшего ловкий удар выбил палаш из руки русского. Тот остановился на мгновение, выхватил из-под мундира пакет, но разорвать его не успел: ещё одна команда бросила янычар вперёд, его схватили, пакет выхватили из рук, стали разглядывать и говорить о том, что пленника нужно доставить начальству. И в этот момент русский вырвался и бросился к письму. Ятаган тут же обрушился на него, голова упала в пыль.

Янычар вытер кровь с ятагана о мундир русского, ответил спокойно на негодующий окрик старшего:

– Это настоящий воин. Он сначала не хотел умирать. Он мог бы ещё долго жить в плену. Но он захотел умереть с честью. Я ему помог…

…Так сообщение генерала Ренна о взятии Браилова и о готовности его с тыла атаковать турок попало к визирю, коего сообщение это совсем не обрадовало. Выходило, что неизвестное количество русских войск может внезапно ударить и прорвать кольцо снаружи, а если при этом русский царь велит наступать изнутри, это может привести к великой неудаче. К тому же янычары, встретив несокрушимый отпор, уже совсем не хотели повторить судьбу тысяч оставленных на поле товарищей. Когда на следующий день великий визирь Балтаджи Мехмед-паша приказал своей гвардии идти в атаку, янычары отказались это делать, утверждая, что против московского огня стоять не могут…

Великий визирь не был военным человеком, а потому с большими сомнениями отнёсся к чересчур активным подсказкам крымского хана и ставленника шведов Понятовского. А они подталкивали его к активным действиям, к добиванию русской армии. Поэтому письмо генерала Ренна стало своеобразной индульгенцией нерешительности визиря. Именно этим письмом потрясал Мехмед-паша, объясняя затянувшуюся паузу.

Для русского фельдмаршала Петра Михайлова эти дни были днями полной неизвестности. Он буквально в отчаянии метался от одного решения к другому и тут же менял их на третье. Он не боялся военного поражения, потому что в таком случае у него не оставалось выбора иного, чем стоять до самого конца и до собственной гибели. А смерти он давно привык не страшиться. Нет, в гораздо большей степени он опасался пленения, позора, боялся разом потерять всё, чему посвятил свою жизнь.

Неизвестным было всё. Где полки Ренна находятся и вообще – существуют ли они, можно ли на них рассчитывать? Неизвестно, куда исчез парламентёр, которого Пётр послал к туркам договариваться о переговорах. Неизвестны намерения противника. Послали второго гонца с тем же предложением. Тот долго не возвращался, затем, вернувшись, сообщил, что турки ответ обещали, но не сказали – когда.

А напряжение всё нарастало, разбухало, как огромный солнечный диск июльской жары, и раненые от этой жары гнили и умирали, начался падёж лошадей от полной бескормицы и отсутствия питья. Нет, ждать было невыносимо. Ещё день-другой – и российская армия полностью потеряет боеспособность.

Турки не спешили. На военном совете визирь Балтаджи с негодованием говорил о разложении турецких войск, о том, что стойкие, метко стреляющие и организованные полки московитов выглядят гораздо лучше несметной вооружённой толпы с турецкой стороны. Опасливо предупреждал, что русские – хитры, и от них можно ждать всякой неожиданности, коварного хода…

Пётр тоже провёл военный совет. Все прекрасно понимали безвыходность положения, которое осложнялось ещё и тем, что из пяти тысяч молдаван многие пришли в русский стан с семьями, да и некоторые из русских генералов отправились в этот поход с жёнами. Запрещать им такую вольность он не то, что не мог, просто не желал, потому что самому ему смертельно не хотелось надолго расставаться с Катеринушкой, и жила она в его шатре весь долгий путь на юг.

Ещё зимой он окончательно решил для себя, что он женится на Екатерине. Верный себе, он немедленно сообщил о своём решении вдовствующей царице Прасковье Фёдоровне и своим сёстрам, родным и единокровным. Особой радости ни у кого это не вызвало, только Наталья сказала:

– Так ведь война начинается, Петруша. Поторопиться бы с венчанием и свадьбой надо.

Пётр хотел было отмахнуться, потом сообразил, на что намекает Наталья:

– Недосуг сейчас торжества устраивать. Всё сделаем, как положено, но после кампании. А вас всех прошу уже сейчас Екатерине Алексеевне надлежащий государыне почёт оказывать. Ну… А если случится несчастье какое со мной, присмотрите, чтобы почести, привилегии и доходы, приличные для вдовствующей государыни, отведены ей были, как если бы она была действительно моей женой. Потому что некогда нам было надлежащий обряд совершить. Но он будет, обязательно будет при первом же удобном случае…

На совете решался лишь один вопрос: как провести сражение, чтобы нанести противнику наибольший урон. Обсуждение было коротким, поскольку обсуждать-то было нечего: план атаки, фельдмаршалом составленный, был хорош, хотя и не мог гарантировать успеха. Дальше следовало полагаться на Бога… Екатерина последнее время почти всегда присутствовала на военных советах, и Пётр каждый раз спрашивал о её мнении. Вот и на этот раз обратился к ней:

– А как считает Екатерина Алексеевна?

– Считаю, Пётр Алексеевич, что наступать надобно, не медля долго. Ответа от османцев мы можем подождать ещё часок-другой, но если дольше, то получится, будто мы милостыньку просим!

Пётр посветлел лицом:

– Что ж, на сём и порешим. Выступаем через час. Я полагаю, все уже давно готовы!

…Когда все вышли поспешно, и Пётр тоже направился к выходу из шатра, Екатерина позвала тихо:

– Петруша!

Он остановился резко, почти на бегу.

– Докучать тебе не буду, не до меня тебе сейчас. Только прикажи кому-нибудь выдать мне и всем дамам пистолеты заряженные…

Пётр задохнулся от нежности, бросился к ней:

– Всё будет хорошо, Катеринушка, солнышко моё! Всё будет хорошо!

…Через час пошли. Встали шеренги, штыки сверкают сплошной смертельной полосой, шаг ровный и твёрдый, вселяющий уверенность в собственной силе и в неотвратимости отмщения противнику. Пыль поднялась над семёновцами и преображенцами, вставшими на линии главного удара; тихо было пока на правом и левом флангах, где Пётр назначил выступать позже, когда уже завяжется схватка, и врубиться в бой с двух сторон, сея панику… Был в плане и ещё один момент: надлежало сжечь обоз. Это следовало сделать, впрочем, только тогда, когда станет очевидна неудача предпринятой попытки прорыва.

Но не прошли и четверть версты, как вдали перед шеренгами показалась плохо различимая фигура, размахивавшая какой-то бумагой. Остановились. Помчался туда конный разъезд, вернулся с той самой бумагой, где было написано, что предложение о переговорах принимается… Всё последующее Пётр воспринимал как-то сумбурно, бессвязно. Он не привык к поражениям. Одно дело, когда ты сражаешься с гроссмайстером, но у соперников силы примерно равные. И совсем по-другому всё выглядит, когда у противника фигур в несколько раз больше! Впрочем, время от времени осеняла его надежда на то, что умелому дипломату вице-канцлеру Шафирову всё-таки удастся выторговать мир, при котором Прутская конфузия будет выглядеть более благопристойно. В предощущении окончательного поражения он готов был пожертвовать всеми победами не только на юге, но и на севере, так и наставлял Шафирова. Давний друг круглил глаза в ужасе, но Пётр пояснял:

– Дохлый кот мышей не ловит. Нам бы только живым без позору-сраму выйти из этой переделки. А если удастся, то сил мы наберём весьма скоро. Отряхнёмся! Узнай слабости визиря, чем мы можем себе помочь.

Присутствовавшая при разговоре Екатерина сказала с усмешкой:

– Да золото он любит и камни драгоценные, бакшиш хороший!

Пётр застонал:

– Да где же я здесь этому ироду окромя казны армейской нашей золота возьму!

Екатерина вышла, а Пётр с Шафировым продолжили спор о том, что и как в качестве отступного предложить османам… Чётко сходились только на одном: Азов и Таганрог придётся отдавать. Отдать опору черноморского флота, а вместе с ней – и сам флот! Отдать памятник славы русского оружия! Оба политика прекрасно понимали, что мера эта – вынужденная и временная, что рано или поздно Россия вернётся на эти берега, но не было сейчас возможности вести войну на два фронта, нужно было добивать «брата Карла», который после Полтавы продолжал отсиживаться то ли в почётном плену, то ли в добровольном заточении в Бендерах под охраной (или под защитой? – по-разному можно называть!) турецкого султана… Балтийский выход к морям и миру сейчас оставался единственным и самым важным. И вот здесь-то проигрывать было никак нельзя…

Через час Екатерина пришла снова, положила на стол кошель:

– Вот и это передайте лично Балтаджию. Всего вместе даже очень много. Этому Мехмед-паше за глаза хватит.

Пётр раскрыл кошель и замер. Шатёр будто заполнился переливами бриллиантов и других камней, блеском золотых изделий. Он, наконец, оторвал взгляд, посмотрел на Екатерину. На ней не было привычных, подаренных им же украшений…

– Да, всё это, до последнего колечка, собрали по моей просьбе дамы, присутствующие в походе. Думаю, что теперь этого хватит.

– Катеринушка, ты с ума сошла!

– Да, Петруша, да! Сошла с ума. Давно уже. Волей судьбы я нахожусь с тобой рядом, государь, а потому не хочу позора нашего.

Пётр Павлович Шафиров стоял в углу в полном изумлении. На его глазах вершился эпизод, благодаря которому Россия, не отвлекаясь более ни на какие внешние конфликты, полностью включилась в ход Великой Северной войны, той самой войны, о которой спустя много лет он, Шафиров, напишет большую книгу.

…Через несколько дней полки уходили на север. Живыми. Со знамёнами, штандартами, со всей своей артиллерией, со всем своим оружием и обозом. Шли под неумолчный бой барабанов, задававших ритм похода к новым сражениям.

В феврале – и года не прошло после конфузии – Пётр и Екатерина обвенчались. К тому времени уже очень многие обращались к Екатерине Алексеевне как к царице: «ваше царское величество», но отныне такое обращение стало обязательным для всех. Было торжество, была радость, но всё это довольно быстро… не то чтобы забылось, но как-то потускнело, отодвинулось делами государственными и неотложными. Впрочем, среди этих дел было и одно обстоятельство, которое заставило Петра вспомнить прошлое, вспомнить, правда, не только с болью и сожалением, но и с ощущением окончательно поставленной точки.

Опять напомнила о себе Анна Монс. После длительных просьб прусского посланника и неуступчивости Петра в странной и непонятной ему самому ревности к давно прошедшему, её долго откладывавшаяся поневоле свадьба всё же состоялась. Пять лет Пётр отказывал Кайзерлингу, отлично понимая, что его согласие ничего не меняет: двух детей посланника, прижитых с Анной, и старшую её дочь от Кёнигсека уже никуда не денешь, а сама Анна, прекрасно понимая, что ей сорок лет, что её бабий век прошёл, хочет как-то благоустроить свою судьбу и никакая любовь здесь ни при чём. Но он ничего не мог поделать с собой. Всюду ему мерещилось её тайное вмешательство, которое как чары колдовские преследовало его…

В конце концов он переломил себя и дал согласие. Но и после этого он всерьёз задумывался: а не было ли прутское поражение следствием некоего проклятия, исходившего от Анны. Но после того, как судьба нанесла ей очередной удар, он окончательно успокоился: не она преследовала его, а её постоянно настигал злой рок.

Случилось так, что Кайзерлинга буквально через полгода после свадьбы вызвали в Берлин, назначив в Россию нового посланника. Анна с детьми осталась в Москве, пока супруг не устроится на новом месте и не вызовет её к себе, положив тем самым конец всему её русскому существованию и начав для неё новую, немецкую эру. Но вскоре пришло известие о том, что её муж неожиданно скончался по дороге в Берлин от какой-то непонятной болезни. По этому поводу в присутствии многих значительных особ недвусмысленно высказался Меншиков:

– Не иначе – Анькиных рук дело. Она ему в дорогу много чего надавала, вот в какую-никакую бутылочку и сыпанула снадобья нужного. Так что, не иначе, Господь оберегает Петра Алексеевича, что удалил он её от себя. Она – баба хваткая и хитрая. Сейчас, во вдовстве своём, займётся там, чтоб всё имение мужа к рукам прибрать…

…А ведь так и получилось! Вскоре Анна несколько раз побывала в Европе, долго судилась там с братом мужа, выиграла все суды, вернулась в Россию с тем, чтобы отбыть уже окончательно. Но… Беда другая обрушилась на неё: чахотка надолго уложила её в постель.

Все эти события, с точки зрения окружавших его людей, не наложили никакого отпечатка на жизнь Петра. А он дотошно откладывал их на какие-то задворки памяти, не отдавая себе отчёта в том, как же дороги ему уничтожаемые им всеми силами эти задворки.

Именно в это время он готовился нанести окончательный удар своему «брату» Карлу. А тот всё зализывал душевные раны под крылом султана, плёл замысловатые дипломатические интриги по заключению союзов против Петра и ни под каким видом не желал возвращаться в Швецию, хотя покинул он её уже более десятка лет назад! Вначале, когда он добывал своей стране славу, страна воспринимала такое самоизгнание, такой обет нормально: победы украшают не только того, кто их одерживает, но и страну победителя.

Позже, уже из России, стали приходить другие вести. Они, разумеется, поступали в Швецию уже в несколько смягчённом виде, но тысячи и тысячи сгинувших на просторах России здоровых шведских крестьян и сыновей из «приличных» семейств никак не скроешь… Да и что там скрывать – пустеют деревни и усадьбы, голоднее становится в стране, в умах смута начинает бродить и пузыриться. Правительство, конечно, помнило мудрость, гласящую, что непозволительные мысли в голове нейтрализуются полным желудком, но чем его, этот желудок, наполнять? Несколько лет постоянно от короля поступали требования людей, оружия, лошадей, всякой амуниции… И на всё это нужны были деньги, деньги и ещё раз деньги!

После Полтавы по Швеции прокатилась волна недовольства отсутствием короля и его полным неучастием в делах внутренних. Верные королю люди успокаивали сеющих смуту рассказами о том, что Карл готовит разящий удар возмездия для России, после которого Швеция станет мировой империей. Говорили и сами не верили своим словам. Нелепая ситуация, когда совершенно не было понятно: кем был в настоящее время Карл. Королём? Однако вдали от родины он им, в полном смысле этого слова, быть не мог, полностью передав дела по управлению страной доверенным лицам. Пленником? Но, по утверждениям султана и его дипломатов, шведского короля охраняли только от попыток внешнего нападения или похищения, а во всех своих действиях он остаётся свободным. А люди разумные намекали интересующимся, что содержание короля в Бендерах очень дорого обходится турецкому правительству, что турки и рады бы избавиться от такого «гостя», но не позволяют правила восточного приличия.

…Все эти и подобные им разговоры и сведения Пётр тщательно собирал, анализировал и приходил к выводу, что если и продолжать войну против когда-то сильного соперника, то делать это нужно сейчас. Ценой унижения, территориальных и военных потерь на юге русская армия была сохранена в невредимости. Да, это были потери существенные: Азов, завоёванный в результате двух трудных походов, Азов, с которого Россия начала осваивать Чёрное море, пришлось отдать. Согласно подписанному трактату должны были быть разрушены ещё две крепости – Таганрогская, у Азовского моря, и Каменный Затон на Днепре. Было условие о непрепятствовании возвращению Карла в Швецию (как будто кто-то ему мешал!), о ликвидации российского дипломатического представительства в Стамбуле, о выводе русских войск из Польши. Особо оговаривалось прекращение помощи донским и днепровским казакам, что, по замыслу турок, развязывало им руки и вносило обиды и раскол между казачеством и Россией…

Весь построенный в Воронеже и Таганроге русский черноморский флот прекратил своё существование. Пётр пытался ещё продать корабли, но это можно было сделать, только выйдя в Средиземное море, чего турки, разумеется, никогда не допустили бы. Продать пришлось случайным негоциантам по цене, едва превышавшей цену древесины, из которой эти корабли были сделаны, потому что османские чиновники, мастера дезинформации, распустили слухи о никуда не годном качестве русских кораблей: они, де, неходки, они рассыхаются, поскольку сделаны из сырого дерева, одним словом – плавучие гробы…

И всё же! Всё же Пётр был настроен не самым худшим образом. Все южные проблемы он отодвигал как бы в сторону, оставляя дело на более поздние времена. Он весь устремился к одной цели: закончить войну со Швецией окончательной победой, прекрасно зная о том, что очень многие в Европе крайне не заинтересованы в усилении России. Особенно старались в этом направлении англичане, предлагавшие один за другим варианты мирных переговоров, в которых России отводилась роль чуть ли не проигравшей стороны и почти полностью сохранялись недавние владения Швеции. Именно поэтому Петра никак не устраивала в этой шахматной партии ничья, предложенная даже не соперником, а зрителями, сочувствовавшими его противнику и тем самым спасавшими того от полного разгрома.

Как ни странно, но к этому умонастроению Петра очень подталкивал… сам шведский король! Он тайно, но очень активно – золотом, обещаниями, дипломатическими уловками – помогал османской Порте в её переговорах с Россией, стараясь добиться своими подсказками максимально возможного урона для русских. Но когда предложения о мире с Россией поступали к нему из Швеции, великий упрямец выходил из себя и чуть ли не выбрасывал проекты договора.

Ну что ж, если соперник не сдаётся сам и даже не предлагает ничью, значит, нужно завершать партию, поставив упрямца в безвыходное положение и объявив ему мат… И вот на этом месте размышлений Петра вдруг посещало сомнение. Играя в шахматы уже много лет, он отлично знал, что мастера этой игры умеют смотреть на много ходов вперёд, и если назревает безвыходная ситуация, они не дают возможность сопернику произнести слово «Мат!», а сами кладут своего короля на доску, в знак уважения к победителю. Карл не желает этого делать. Значит… У него есть в запасе какой-то неожиданный ход, какая-то комбинация? А я их не вижу? Тогда я – плохой игрок. А если я – хороший игрок, но всё равно не вижу подводных камней? Не потому, что я слеп или глуп, а потому, что их просто нет? Тогда упрямство Карла означает лишь одно: ему слишком далеко до Александра Македонского, которому он, говорят, подражает всю жизнь. Он всего лишь средний игрочишка, возомнивший себя гроссмайстером!

Царь успокаивался, и решал неуклонно гнуть свою линию до победного конца…

…Тогда он очень остро чувствовал отсутствие Алексашки, коего всё-таки удалил от себя за мздоимство. По этому навету следствие не проводилось, но Меншиков, видно, заранее чувствовал, что гром вот-вот грянет: явился пред очи государевы, будто ждал за дверьми, когда его потребуют. Александр Данилович готов был ко всему, поскольку отлично знал грехи свои. Помнил и то, что под горячую руку может и жизни лишиться, однако стоял навытяжку, неотрывно и преданно смотрел на Петра, не моргая. Царь молчал тяжело, не взорвался, как бывало с иными, только спросил:

– Правду о тебе говорят?

Меншиков прекрасно знал, что врать Петру нельзя: если даже сразу не почувствует, то всё равно дознается, доберётся до истины, но ответ нашёл всё же уклончивый:

– Обо мне, ваше величество, всегда только правду говорят – что на поле брани соратники, что в мирные дни всяческие мизерабели!

– Значит, правда и то, что ты крепко руку запустил в казну! Брал? Можешь не отвечать! Брал! Алчность свою умерить не смог. Ты посмотри, как Демидыч для Отечества работает. Сколько мы платили за каждое ружьё, привезённое из Европы? Двенадцать рублей! А он продаёт по одному рублю и восемьдесят копеек! Вот это – человек, преданный царю и родине своей. Ты же всё под себя гребёшь, своим втридорога продаёшь. Ты, герой Полтавы! Ты, один из самых близких людей! Моё имя решил опозорить? Я ведь тебе не раз об этом говорил, предупреждал! Не внял ты словам моим! Сейчас иди с глаз долой, всё, что взял, положишь на место. Всех, кто взятки давал, вернёшь в прежнее состояние.

Ухватил Данилыча за волосы на макушке, откинул голову, в глаза посмотрел. Страшно посмотрел:

– Вознаграждает един Бог на небеси, да на земле – я. Но ещё и казню. До конца жизни своей запомни! А теперь – пошёл прочь!

…После этого в сомнениях решал: а не перегнул ли он палку, будет ли у него чиста совесть перед Богом, поскольку доносу поверил, даже не поручив его проверить. Но останавливался всё же на том, что поступил правильно, и нет никакой ошибки. Он твёрдо знал, что всё написанное – правда! Эх, Меншиков! Голова светлая, сердце отважное, а вот надо же! Голова, голова! Не быть бы тебе на плечах, если б не была так умна…

Тогда вспоминал он уже записанную когда-то для себя мысль, ставшую одним из правил его жизни: «Государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностью, а менее ещё роскошью, но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и облегчении, к тому же таковые убранства только что вяжут меня и отнимают руки».

Пётр давно и по разным поводам делал такие записи. В них неосознанно его тянуло к поучениям, наставлениям, кои он хотел бы преподнести людям. Он всей душой верил в свою миссию отца народа, и мечтал когда-нибудь из многих таких записей составить книги, которые послужат человеческому воспитанию и просвещению, научат многих правильно жить в обществе. Делая записи, думал когда-нибудь в старости заняться этим делом, привести всё в порядок и оставить своим наследникам. Пока же оформлялись постепенно в отдельный Морской устав только записи о кораблях и об их строении, о роли матросов и офицеров, о действиях на море… Главной заповедью создаваемого Устава была выстраданная с юности мысль: «Всякий потентат (правитель), который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет».

Всё остальное пополнялось от случая к случаю. А случаи бывали разными. Не так давно подали царю челобитную с жалобой на судей, вымогавших мзду, и решали дело в пользу того, кто хорошо заплатил. Пётр прочитал, швырнул бумагу на стол, вскричал горько:

– Ну, когда же это кончится! Все знают, что взятки – суть зло наказуемое, так нет же – всё равно берут и берут!

В тот момент рядом находился Бутурлин, человек заслуженный, обширного и знатного рода, столетиями служившего Отечеству. Сам Иван Иванович с юности сделал карьеру в любимом полку царя – Преображенском, поучаствовав в Азовских походах и многих стычках с неприятелем, был гвардии майором, за три года стал генерал-майором, но при поражении под Нарвой попал в плен к шведам, где и пробыл девять с лишним лет, пока не обменяли его, и он приступил к охране южных границ от набегов крымчаков, а когда взбунтовались запорожские казаки, усмирил их жёсткой рукой. Вернувшись, снова стал человеком, которому государь полностью доверял.

Находясь в доме и наблюдая огорчение царя, Бутурлин неожиданно, пожалуй, для самого себя сделал шаг вперёд и негромко, убедительным тоном начал говорить. Пётр слушал, и от удивления брови у него поднимались всё выше и выше: Бутурлин упрекал его в том, что он (царь!) берёт взятки!

– Не гневайся, государь, всё это напрасно. Беду эту истребить в России никак невозможно, пока ты сам не перестанешь это делать. Ты указы издаёшь об искоренении взяток, но сильней всего подействует на подданных твой пример.

Ошеломлённый Пётр, наконец, сумел выговорить:

– Да ты что, Иван! Когда это ты видел или слышал о том, что я беру взятки? Ты, видно, совсем с ума спятил в плену этом шведском! Надо же! Такую напраслину городить!

– Не напраслина это, а правда, государь. Вот давай я тебе объясню, а ты послушай, потом сам решишь – правда это или нет. Припомни, как мы только недавно ехали через Тверь, и ты решил там почивать. Вот и я отправился к знакомому купцу на ночлег. Прихожу, а там гости, угощение. Самого хозяина дома нет, он в отъезде, а жена его именины справляет…

– Повезло тебе!

– Да нет, не шучу я. Может, и были бы мысли грешные, но только-только мы поздравили именинницу, появился человек. Оказалось – староста из магистрата. Запыхался от бега, говорит, что в магистрате решили тебе, государь, утром поднести подарок от всех горожан, а для этого он и бегает теперь по домам, собирая деньги. С каждого, мол, по доходам, всё справедливо. С купца этого сто рублей следует. Извольте заплатить.

Купчиха растерялась:

– Нету сейчас в доме таких денег, нельзя ли утром, когда муж вернётся?

– Никак нет-с, – отвечает, – к ночи все деньги собрать надобно.

Дал я ей сто рублей, гости все тотчас же по домам бросились деньги собирать, а хозяйка мне очень была благодарна…

– Да-а, уж ты не промахнёшься!

– Не об этом я, государь. Просто хотел я показать, какие бывают «добровольные» тебе подарки. И как ты после такого требуешь, чтобы подданные твои не брали взяток?

Ушёл Бутурлин, оставив царя в раздумье, после которого схватил он перо и записал торопливо, разбрызгивая чернила: «Я знаю, что и я подвержен погрешностям и часто ошибаюсь, и не буду на того сердиться, кто захочет меня в таких случаях остерегать и показывать мне мои ошибки». И ещё: «Когда государь повинуется закону, тогда не дерзнёт никто противиться оному».

Ну и что? Казалось бы, даже такой неосознанный грех Пётр истребил из своей жизни, приказав вернуть все подарки, когда-то поднесённые ему, а на будущее решив не принимать никогда никаких подношений. А ведь всё продолжают и продолжают воровать, залезать в чужой карман, прихватывать всё, что только можно прихватить… Памятуя собственное, написанное уже давно, правило «Выше всех добродетелей рассуждение, ибо всякая добродетель без разума – пуста», всё думал и думал над этой язвой, разъедающей Россию. Вот и Алексашку втянуло… Конечно, он и прежде был на руку нечист, но эта природная склонность всё каких-то мелочей касалась, представлялась просто хитростью для своей выгоды. Но теперь-то речь пошла уже об огромных деньгах! Да что там Алексашка! С недавнего времени Пётр был решительно уверен, что потряси, как следует, в подвалах Тайной канцелярии почти каждого из приближённых, то обнаружится такое, что и сам не рад будешь узнать, окончательно веру в людей потеряешь…

А может быть, не люди это, а черви смрадные, людьми прикинувшиеся? Лезут и лезут на запах денег, жрут и жрут, ненасытные, всё им мало! И ничего не боятся – ни законов строгих, ни пыточной, ни палача. Всё надеются: авось пронесёт, авось не заметят, а заметят, так простят… Надобно лишить их этого «авося» так, чтобы они твёрдо знали, что ничто не поможет, никто не спасёт, кара будет обязательно.

И всё же – отчего так поднялась эта волна воровства? Многие люди во всех странах, во все времена пытались нажиться и наживались за счёт государства, но всё это было в каких-то рамках. А сейчас – потоками неудержимыми! Может быть, безудержность эта вызвана переменами в жизни, переменами, затеянными им же самим? Жили себе люди спокойно, воровали понемногу, приспособившись к старым законам, найдя в них лазейки и способы обойти эти законы… И вдруг – всё рушится, уже нет прежней жизни, и что придумает новый царь завтра – неизвестно. Вот тут поспешать надо, торопиться, успеть ухватить кусок побольше, а там, глядишь, другие новые времена придут, старые грехи забудутся молодой властью, она ими и интересоваться не будет, дело прошлое…

К богатству, к сытой, роскошной жизни ползут, жирея и съедая всё на своём пути, как акриды библейские, саранчой у нас называемые. Что делать?! Ведь лезут те, у кого в душе уже поселился и живёт этот червь зависти и жадности, сиречь – гнилые люди. А те, в ком эта нечисть не завелась, чаще всего прозябают в бедности. И жизнь их убогая, жизнь честных, порядочных и преданных Отечеству людей, подталкивает и подталкивает к желанию менять порядки, менять власть, способствующую несправедливости, отобрать незаконно нажитое. И при этом желании вступают опять же в противоречие с законом. Круг замкнулся.

И что же, всё-таки, делать-то? Сто лет назад смута на Руси едва её к гибели не привела, и вот снова – бунты, враги со всех сторон, зазеваешься, – сожрут, загрызут и снаружи, и изнутри! А этим – плевать на всё! Они как воровали, так и воруют, столетиями воруют…

Поход, последний поход в этой войне, как полагал Пётр, оказался изнурительным. День за днём сотня полугалер и скампавей вынужденно шла на вёслах, почти не используя парусное оснащение: ветра то не было вообще, то встречал он русскую армаду в лоб. Гребцы и десантники, которые иногда сменяли их, были измотаны до предела ещё до того, как подошли к Гельсингфорсу, недавнему русскому приобретению. После длительного отдыха в городе поход был продолжен. Теперь, когда царь с парусными кораблями ушёл в Ревель, Апраксин стал осторожен вдвойне в ожидании встречи со шведским флотом. Продвигались вплотную к берегам, выслав далеко вперёд боевое охранение из нескольких скампавей. Следующую остановку сделали возле небольшого городка в бухте Тверминне, той самой, где прошлой осенью отряд русских галер встретился с заслоном противника. И Фёдор Матвеевич ещё раз убедился в том, что осторожность порой приносит очень весомые плоды.

Уйдя от Тверминне далеко вперёд и лавируя меж прибрежных скал, дозор едва не наткнулся на шведские корабли, стоявшие большой группой в море примерно в том же месте, где стояли они год назад. Позиция выгодная. Обнаружив появление русского флота, шведы вполне могли бы уже через час-другой запереть его в бухте. Дозорный отряд капитана Бакеева состоял из малых судов, которые вполне могли бы незамеченными повернуть назад, к главным силам.

Обнаруживать себя было нельзя, нельзя было лишать себя преимущества неожиданности. Бакеев поступил так, да не совсем так. Он отправил посыльный бот к Апраксину с тревожной вестью, а сам сформировал небольшую группу, которой было поручено найти в окрестностях какого-нибудь шведского моряка из тех, кого шведы всегда посылали на берег то в качестве сигнальщиков, то для добывания продовольствия. Группа вернулась довольно быстро: в соседнем хуторе был обнаружен шведский офицер, которого скрутили казаки. Бакееву доложили, что этот пленный договаривался с местными жителями о покупке хлеба, как пояснил финский крестьянин на ломаном русском. Сами разведчики, конечно, по-фински и по-шведски ничего не понимали, но когда вели пленного, то по его поведению поняли, что он по-русски понимает кое-что, во всяком случае, сильно струхнул, когда один из уставших казаков сказал полушутя:

– А не расстрелять ли его прямо сейчас, чем таскаться с ним по лесу?

О-о, вот это сообщение заинтересовало Бакеева весьма! Когда попытки допросить пленного через толмача разбились полностью о надменное молчание шведа, тут же была разыграна одноразовая пиеса, сочинённая на скорую руку самим капитаном. Все роли исполнялись в этом представлении самим Бакеевым, младшими офицерами – командирами скампавей разведотряда, часовыми… При этом зритель был один – пленный шведский офицер. Шутовское и очень серьёзное действо могло бы называться «Продолжение допроса».

…Бакеев с удовольствием разыгрывал свою роль в этой пиесе, интрига которой сводилась к замысловатой фразе: мы знаем, что он понимает, а он не понимает, что мы об этом знаем. Именно потому мы и воспользуемся этим обстоятельством.

После перерыва Бакеев продолжил допрос теми же вопросами, которые задавались уже не один раз. Он был предельно корректен и вежлив:

– И всё же скажи-ка, любезный, сколько кораблей стоит за мысом? Сколько пушек, хотя бы примерно, на каждом? Кто командует? Сколько десанту?

Высоченный швед презрительно кривил губы и молчал, время от времени встряхивая головой, чтобы откинуть со лба длинные волосы. Толмачом был давно служивший в России финн. Он ловко и быстро переводил вопросы, но ответов допрашивавшие так и не получали. Офицеры задавали вопросы, сменяя друг друга, пока Бакеев, наконец, не сказал устало:

– Да и чёрт с тобой! Не говоришь – и не надо! Утречком тебя и определим на тот свет… Скажите ему: пусть ночь подумает, даём ему такую возможность. Приходько! А где Приходько?

Сержант Кутейкин виновато ответил, что послал казака-разведчика осмотреть окрестности на всякий случай и что он вскоре уже должен быть.

– Ладно… Пока он вернётся, обсудим положение.

– А этот? – прапорщик Окунев кивнул на пленного.

Бакеев рассмеялся беспечно:

– А он всё равно ничего не понимает! А если даже и знает несколько слов по-русски, то завтра утром он уже никому ничего сказать не сможет!

…И начался серьёзный разговор у карты, главным мотивом которого было прибытие к Гангуту всего парусного флота России. Назывались все построенные за последние годы крупные линейные корабли, фрегаты (в том числе и те, которые ещё стояли на стапелях), подсчитывалось количество орудий (примерно втрое больше, чем было на самом деле), морской пехоты (несметное количество!)… Время от времени кто-нибудь тревожно оглядывался на пленника и понижал голос, что вызывало дружный смех и реплики о том, что этот чурбан с глазами всё равно ничего не понимает, что все разведанные тайны, если что-то всё же поймёт, он всё равно унесёт с собой в могилу…

Пленник сидел, прислонившись спиной к стене заброшенной бревенчатой избушки, где шёл допрос, сидел с невозмутимым лицом, никак не реагируя на окружающее. Явился Приходько, старший из группы, захватившей пленного. Доложил о том, что всё вокруг спокойно, что он выполнил все приказания, которые получил.

Капитан Бакеев, выслушав доклад, велел отвести пленного в дровяной сарай и поставить часового, меняя его каждые два часа.

– И смотрите там, как следует, чтоб побег не предпринял!

Офицера отвели, заперли на старый засов. Часовой был несколько удивлён, когда ему велели стоять у входа и не двигаться с места. Он попытался было обратиться к старшому с вопросом о том, почему его заставляют нарушать регламент караульной службы, почему он не должен обходить вокруг это небольшое строение, но не успел сказать ничего, потому что увидел перед лицом кулак известного на расправу Приходько и услышал яростное:

– Молчать! Сказано – стоять здесь, вот и стой, даже если земля разверзнется дорогой в ад! То же касается сменщиков, понятно?

А чего уж тут не понять?

…Оказавшись в старом щелястом сарае, швед быстро осмотрелся. Увиденное его порадовало. Эти беспечные русские совершенно не обратили внимания на то, что у стены валялся старый ржавый серп! Впервые после пленения офицер воспрял духом и немедленно принялся за дело своего освобождения. Ещё совсем засветло ему удалось затолкнуть связанными ногами серп меж двух сосновых обрубков и распилить верёвку. Дальше пошло легче: освободив ноги, он уже смог приспособиться, стоя на коленях, к тому же серпу, и через бесконечно долгое время, заполненное осторожными движениями, уже разминал запястья, возвращая ток крови по жилам. Когда стемнело, он крадучись двинулся вдоль задней стены, пробуя каждую доску на прочность. Одна вдруг подалась. Он успел её подхватить, чтобы она, упав, не зашумела. Потом стало совсем просто: после второй доски образовалась довольно широкая щель, в которую ему удалось просунуться. Он замер, прислушался. Ни звука. Стал пробираться к берегу, где надеялся найти хоть какое-нибудь судёнышко…

…Лежавшие в кустах казаки слушали недовольное бормотание Приходько:

– Чегой-то не поспешил, шведюка… Чересчур уж осторожный. Я бы давно ушёл. А этот… Чего ему ещё не хватало? Уж я ему и серп положил, доску оторвал и приставил, связал, как попало. Часовой – и тот возле дверей топтался! Эх, попался бы ты мне по другому случаю, ушёл бы ты, как же… А сейчас – только удачи тебе и желаю…

Да, это была удача! Потирал руки шведский командующий: теперь, получив столь важные сведения, он может отвести флотилию к окончанию Гангутского полуострова, фактически перегородить море! И встретить, и разгромить слишком уж возомнившего о себе противника!

Апраксин тоже был доволен. Шведский флот неожиданно снялся и ушёл к Гангуту. А это, самое малое, означало, что напугать шведов удалось и теперь появилось много вариантов предстоящего сражения. Нет, здесь нужен царь!

…Две недели в Ревеле шли нудные дожди. Небо прохудилось, и вся влага небесная проистекала на город, порт, на рейд и русские корабли, стоявшие с убранными парусами. Дальние очертания берегов размывались сеткой дождя, волнения на море – никакого, сторожевой корабль, выставленный в далёком аванпорте для предупреждения о возможном приближении шведской эскадры, виднелся у горизонта малым пятнышком. Пётр отодвинул от себя еду. Есть не хотелось. Ничего не хотелось. Замучило ожидание хоть какой-то определённости, хоть каких-то событий. Где-то к норду вдоль финского побережья идёт гребная флотилия Апраксина, в центре Балтики болтается адмирал Ваттранг, твёрдо решивший не выпускать русские корабли в открытое плавание и мечтающий полностью уничтожить всё сделанное в России за последние годы.

А сделано-то немало! Один за другим сходили со стапелей новенькие корабли, каждый год на воду спускались десятки галер, полугалер, скампавей – всё то, что составило мощный парусно-гребной флот, на который в этой шахматной партии с Карлом XII Пётр делал ставку. Он не обольщался созданием корабельного флота, прекрасно понимая, что корабли российские по качествам своим уступают пока произведениям старых и опытных кораблестроителей – англичан и голландцев, у которых учился, постигал великую эту науку он сам. Да и в кораблевождении русские мореходы уступают до сих пор опытом и знаниями европейцам. Вот в северных морях – совсем другое дело, там русские так знают особенности своих родных мест, так давно отваживались на дальние плавания, что и воители-викингим позавидовали бы. А здесь берега не изучены, лоцманов-знатоков и вовсе нет, всё делается на ощупь, тычком, учимся на собственных синяках да шишках…

И вот сейчас – этот Ваттранг. Что он будет делать? Разделит свою эскадру, оставив часть в центре Балтийского моря, а другую направив сюда, в Ревель? Тогда нам нужно будет выходить в открытое море и встречать шведов, потому что запертые в бухте русские корабли им легче будет расстреливать, как на показательных стрельбах. А если – нет? Если он всё же решит разгромить вначале галерный флот и лишь после этого направится сюда?

Пётр уже в который раз склонился над картой.

…В этом случае Ваттранг не сможет одержать победу над Апраксиным до той поры, пока наши скампавеи и прочие галеры идут под самым финским берегом… А, собственно говоря, почему – не сможет? Что-то вы, Пётр Алексеевич, слишком уверенно об этом говорите… Нет, всё-таки не сможет! Глубины здесь другие, множество подводных камней, узкие шхеры, в которых русское войско может быстро укрыться… Нет, не пойдёт Ваттранг, он будет выжидать, подкарауливать в удобном месте. А где тут самое удобное для засады место? Правильно, ваше величество, вот здесь, где от финского берега глубоко в море вдаётся полуостров, а Балтика от этого становится намного уже, за ней легче присматривать. Н-ну, что ж… Это, пожалуй, самое разумное решение. А этот Ваттранг – не дурак, поэтому ожидать его в Ревеле вряд ли возможно. Он останется там, у окончания полуострова, куда русский парусно-гребной флот неизбежно должен прийти, продвигаясь вдоль берега. Там и глубины для морских кораблей подходящие, и нет риска нарваться на рифы, и удобнее по всем правилам боевое построение держать… Да, не пойдёт он сюда. Но, хотя в этой партии следующий ход противника мы, кажется, разгадали, спать безмятежно не следует…

Пётр немедленно направил посыльный бот на сторожевые корабли с повелением усилить наблюдение, вахту в корзинах под клотиками менять каждые два часа.

…А на палубу всё лил и лил дождь. Он усиливал тягостное ощущение бессилия перед обстоятельствами, которые были сильнее самой большой необходимости. Пётр Алексеевич прекрасно понимал, что было бы совсем неплохо вопреки здравому смыслу вывести корабли в море и хотя бы попытаться отвлечь Ваттранга от финских берегов, помочь Апраксину с его галерным флотом прорваться на помощь Голицыну. Тогда и вся кампания пошла бы куда успешнее.

Но шаутбенахт просто не мог этого сделать. Неожиданная беда помешала такому замыслу. С самого начала похода корабельный флот под командованием Петра Михайлова преследовали неурядицы. В изначальном плане похода морской совет решил, что корабли будут сопровождать галерный флот, идя мористее вдоль берегов, но оказалось, что в назначенный срок Финский залив открылся ото льда только в прибрежной части, а идти ближе к берегу не позволяли здесь глубины. Вот тогда-то и было решено разделить корабельную и галерную эскадры, и кораблям выждать подходящее время в Ревеле. И тогда обнаружилось то, чего опасался Пётр: смешанные команды кораблей, где было много иностранцев, особенно в командном составе, никак не могли научиться работать слаженно и чётко. Часто матросы не понимали команд и делали что-то совсем другое или, плохо ещё обученные, просто не знали, как их выполнять. Учиться приходилось буквально на ходу, потому что, как любил говорить шаутбенахт, промедление было подобно смерти. Пётр срывал голос от крика, колотил провинившихся тростью, объяснял, показывал… Наконец, настал час после этого сумасшедшего труда всех команд, когда очередной заданный манёвр был выполнен вполне прилично. И тут оказалось, что всё это – и не беда вовсе, а так – попутные неурядицы. Гораздо хуже оказалось другое.

Долгое время была гонка в строительстве кораблей, в наборе команд, в первоначальном хотя бы обучении матросов. Постепенно отошла в сторону и стала как бы вторым планом важнейшая часть флотского быта: условия, в которых жили команды, и заботы о провианте. Условия были ужасными. Замученные почти круглосуточными учениями матросы ослабли, валились с ног, не высыпались толком. А тут совсем некстати пришло время Петровского поста. Пост достаточно строгий, мясопустный, что ещё более ослабляло людей, занятых тяжёлой физической работой. Главный провиантмейстер флота Александр Васильевич Кикин предвидел такую ситуацию, а потому загодя закупил на каждый корабль рыбную замену мясу: снетков – и солёных, и сушёных. Купил задёшево, купил гнилой товар. И вот эта-то испорченная рыбёшка победила почти весь русский флот. От дурного запаха и от ржавчины засольной отмахнулись, посчитали, что и так сойдёт, и снетки стали чуть ли не единственной едой. Хорошо хоть, что на галерный флот не попали снетки эти! А на кораблях сотни матросов маялись животом. Как потом записал Пётр, «без невелико 1000 человек заболело и службы лишилось…».

Воровство этого человека, закупившего тухлую дрянь вместо свежей рыбы и присвоившего себе разницу в цене (а сумма-то огромная – на весь флот закупка была!), больно ударило царя. Да и дело-то было не столько в воровстве. У Петра борьба с ним была беспощадной: уличённые тут же лишались своих постов, удалялись от двора, лишались земель и поместий, а кто-то, как, например, сибирский правитель князь Гагарин, лишался даже головы. Но Кикин-то, Кикин – это же совсем другое дело! Царь знал его с детства, Александр Васильевич был самым любимым его денщиком. И отношения с ним постепенно сложились не просто доверительные, но и чуть ли не родственные. По мере мужания Петра бывший денщик тоже менял занятия, выполнял разные поручения, но всегда оставался где-то поблизости.

Ах, Кикин! Не тебе ли, как послушный сын родителю, писал царь письма о своих делах, если находился где-то вдалеке? Не тебя ли в этих письмах ласково называл дедушкой? И в ответ получить вот такое предательство?! Назначенный главным провиантмейстером флота, Кикин постепенно стал заправским, главным мздоимцем, а сейчас, в особо важный момент, это обнаружилось в таком неприглядном виде! Конечно, Пётр немедленно лишил Александра Васильевича должности, но, памятуя прошлое и учитывая его возраст, окончательно уничтожать его не стал, надеясь на то, что тот исправит свои ошибки. Увы, при всей своей решительности, порой жестокости, при железной воле царь был наивным и порой даже сентиментальным человеком. Его расчёт на покаяние не оправдался. Озлобившийся Кикин стал в результате одним из главных лиц, всячески усиливавших раскол между Петром и Алексеем, между отцом и сыном, и позже тайно пытавшихся возвести Алексея на престол…

Но всё это будет несколько лет спустя. А сейчас, при первых же признаках болезни Пётр заменил его на должности провиантмейстера другим человеком, и велел выдавать матросам мясо. Ему напомнили про пост. Он и вообще-то не очень строго постам следовал, а в этот раз сказал, сурово насупившись:

– Господь служивых простит. Куда больший грех, если они свою службу справлять не смогут, отечество не смогут защищать!

Но было уже поздно, даже мясо не помогло. В полной беспомощности Пётр пожаловался в письме: «Когда бы шведов так кормить – зело изрядно б было, а нашим я не вотчим». И к моменту, когда шаутбенахт в который раз измерял палубу огромными шагами (взад-вперёд, взад-вперёд – как маятник, за часом час), русский новоиспечённый флот практически был полностью небоеспособен, не мог выйти в море по злой воле бывшего денщика… Одного человека! Впрочем, человека ли?

А дождь всё лил и лил бесконечно. Хотелось есть, но на всякий случай царь и добровольно изнурял себя голодом. А от этого на память приходили случаи, с хорошей, богатой едой связанные. И не только с богатой. Вспомнился такой же дождливый день несколько лет назад, когда ехал он на верфь один, с кучером. Белая в серых яблоках пара не шибко и не весело тащила за собой возок с царём. А с чего веселиться-то? Глинистая дорога раскисла, кони вязли, возок скользил на взгорках, а ехать было ещё далеко. Он тогда пожалел коней, решил дать им передышку, тем более что в серой пелене дождя сформировались несколько серых изб небольшой деревни. Остановились у крайней. Кучер, зная, как Пётр любит скрывать своё имя, постучал кнутовищем в дверь:

– Хозяин! Позволь проезжим отдохнуть!

Дверь открыла усталая, уже стареющая женщина, на лице которой будто колеи на размокшей дороге отпечатались следы перенесённых в жизни бед. Не удивилась и не проявила какого-то естественного в таких пустынных местах любопытства. Но и страха при виде незваных гостей не было в её глазах: она спокойно посторонилась, пропуская путников в дом. Пётр быстро глянул, оценил бедность обстановки, скинул накидку, шляпу, остался в потёртом дорожном сюртуке. Спросил:

– Муж-то твой где?

– Нету мужа-то…

– Помер, что ли?

– Да нет, спаси, Господь. Царь его забрал.

– И куда забрал?

– Корабли строить. Всех плотников забрали.

– А деревня ваша как называется?

– Негодяево.

Пётр фыркнул:

– Это что за негодяи здесь жили, что деревню даже так назвали?

Женщина покачала головой:

– Негодяев у нас спокон веку не было. Другое было. Это давно уже, сто лет прошло почти, когда великая смута была. Тогда ополчение собирали против поляков и русских изменников, чтобы, значит, нашего русского царя выбрать, а не польского. Тогда народ собрался, деревня о те времена большая была, стали судить-рядить: идти или не идти. Были люди – говорили, что годить надо, посмотреть, на чьей стороне сила. А вот Федька, его ещё Ухарем звали, вышел вперёд и сказал:

– Не годить надо, а в ополчение иттить!

С той поры прозвали его Ухарь-Негодяй, а деревню, что раньше Постылихой была, стали называть Негодяево. Я и сама Ухарева…

…Насмешила тогда его эта история. Подумал о том, как иногда самые благие вещи оборачиваются плохой стороной. А ещё о том, что не мешало бы не забыть дать деревне другое имя, более подходящее, не двусмысленное. Скажем, – Нежданное… А что? В самом деле – неожиданно ведь в деревеньку заехали, и жители тут долго не ждали, когда отечеству на помощь идти нужно было…

Попросил хозяйку что-нибудь перекусить. Та смутилась:

– Да неужто я стол не накрыла бы гостям, если б было что поставить!

Пётр улыбнулся:

– А мы люди простые, мы и кусочку хлеба бы обрадовались.

Женщина встрепенулась:

– Ой, хлеб-то есть, квасу немножко, маслица деревянного пара ложек осталась… Я ж не думала, что вы это есть будете. Так я вам мурцовку сделаю.

– Мурцовку? Не слыхал.

– А её ещё мурзовкой называют, тоже не слышали? Я сейчас, это быстро.

Уже через пару минут на столе стояла деревянная миска, в которую хозяйка накрошила хлеб, бросила туда же крупно порезанные лук и огурец, растолкла в ступе корешок хрена, распространивший по избе острый запах, посолила, добавила ложку масла лампадного, перемешала и залила туда же кружку кваса. Ложки подала новые, только недавно вырезанные из липовой баклуши:

– Кушайте на здоровьице, богу помолясь!

Что произошло тогда, Пётр не смог бы ответить и много лет спустя. То ли приветливость хозяйки, то ли тепло избы подействовали, то ли, действительно, голод подступил, но мурцовка была съедена в одно мгновение. В тот момент он твёрдо знал, что ничего вкуснее есть ему не приходилось. Пётр отодвинулся, вытирая усы большим платком:

– Ну, порадовала душу, хозяюшка!

Положил на стол монету. Женщина не взяла:

– Не по-людски получится. Вы – гости.

– Тогда спасибо, бог тебе в помощь.

…История эта имела продолжение. Уже вернувшись, Пётр как-то вспомнил свою поездку и велел приготовить мурцовку. Повар послушно склонился, но через некоторое время вернулся с виноватым видом:

– Все записи перерыл, не нашёл такого блюда!

Пётр усмехнулся:

– Поди на конюшню, где пара в яблоках стоит. При ней кучер. Так вот пусть отвезёт в ту деревню, где мурцовкой угощали. Вот тебе кошель с деньгами, отдашь его хозяйке, мол, покупаешь способ приготовления.

Повар отправился тотчас же, добрался благополучно, узнал всё про мурцовку. Не удержался, правда, сказал-таки:

– Ты хоть знаешь, кто у тебя в гостях был? Сам царь!

Женщина не поверила:

– Грех неправду говорить. Какой же он царь, когда ни золотинки на нём нет, да и одёжа старенькая, сукно на кафтане потёртое…

– Зато платит тебе по-царски! Избу новую можешь поставить!

Вернувшись, повар тут же приготовил мурцовку да со своими придумками. Так и стала появляться мурцовка-мурзовка на царском столе время от времени.

А сейчас… Что за жизнь пошла! Даже о такой простой штуке царь размечтался!

…Дни шли за днями. Ничего не происходило. Всё так же накатывались невысокие волны, всё так же пронзительно кричали чайки, сообщая, видно, товаркам о том, что можно поживиться салакой из небольшого косячка. Покричав и исполнив свой долг, они переставали кружить над водой и бросались вниз, в волны, выхватывая с небольшой глубины рыбёшку. Пётр подолгу вынужденно смотрел на это действо стремительной охоты и сам не замечал, как постепенно охватывает его азарт: заметить, налететь, схватить… Ах, как же томительно было ждать вестей от Апраксина, с финских берегов! Он, конечно, находил непрерывно себе занятия: писал письма и оставлял записи в своём дневнике-журнале, становился к токарному станку, который всегда брал с собой, и точил всякие безделушки… Любое ремесло привлекало его, скорее, не тем, что в результате работы рождалась какая-то нужная вещь, а самим процессом рождения этой вещи. Из корявой чурки постепенно проявлялась изящная точёная чаша. Какая бы она ни была, она всегда прекрасна, потому что твои руки держали её, твоё дыхание её касалось, ещё в заготовке ты увидел в ней красоту, как в незаметной красивой женщине, и шаг за шагом приручал её к себе, передавал ей свою душу…

А чайки бесконечно охотились. От этой бесконечности и однообразия нахлынувший было азарт проходил. Нет, такой бессмысленный, безмозглый соперник ему не нравился. Рыбка ничем чайке ответить не может, она сдаётся обстоятельствам, служит кормом чайкам и выживает лишь своим множеством. Человек не может и не должен быть таким покорным. Если ему не терпится померяться силами, то и соперника он должен выбирать себе по плечу.

Вспомнилась медвежья забава из далёкого детства. Смутно всплыл в памяти ужас при виде вздыбившегося огромного зверя. Особенно поразило Петра, совсем ещё малыша, то, что человек, вышедший на поединок, был вооружён не копьём, не рожном, не протазаном, не ножом даже, а обыкновенными крестьянскими вилами, которыми мечут стога. Ведь они не железные, а деревянные, с сухими, упругими, острыми корнями-остриями, и всем своим видом напоминают о том, что в каждое мгновение могут сломаться от удара мощной лапы…

Эх, пожил бы отец подольше, тогда, может быть, и страсть к охоте передалась бы по наследству. Алексей Михайлович охотником был знаменитым. Вот ему-то умение во всех видах охоты передал дед, Михаил Фёдорович. Когда его сын подрос и увлёкся соколиной охотой, Михаил Фёдорович, пристрастившийся к ней ещё в Костроме и уже большой её знаток, стал непременно участвовать в попытках сына, чтобы пример ему показать, обучить наглядно. Надо сказать, что это ему удалось, и сын постепенно превзошёл отца в мастерстве. И не только, кстати. Он всю дворцовую охоту перестроил, составил целый свод законов, касающихся всякой охоты, поскольку к тому времени он не только в соколиной, но и в псовой охотах стал мастером. Может быть, и он своим сыновьям передал бы это умение, но один сын неспособен был к этому делу, а Пётр не подрос ещё настолько, чтобы можно было его учить. Ко времени смерти отца он только к лошадям начал привыкать. Так что вначале рядом не оказалось достойного учителя, а потом захватили Петра военные игры. И напрасно люди из ближайшего окружения нашёптывали, что охота есть, по сути дела, та же военная подготовка, те же умения, недаром из хороших охотников всегда получались отличные воины. Не помогало. Пётр тогда оставался от этой забавы в стороне. Его смешило, когда множество охотников и ещё больше челяди выезжали в поле с красивыми, гордыми птицами или сворами быстрых собак, чтобы всей этой армией гоняться за очумевшим от страха зайцем.

Именно тогда он быстро стал взрослеть умом, именно к тем годам относится первое самостоятельное участие Петра в государственной жизни. Это случилось во время запомнившего всем иностранным послам вручения верительных грамот. Тогда послов принимали оба царя, делившие трон, – Иван и Пётр. Первый в силу болезненности своей был практически безучастен к действу, Пётр же, мальчишески подвижный и весёлый, живо воспринимал всё происходящее, и в момент, когда по ритуалу надлежало обоим царям одновременно обратиться к шведскому посланнику, вскочил с трона со словами:

– Его королевское величество, брат наш Каролус свейский, здоров ли?

Простой этот вопрос стал для послов особым знаком: перед ними – будущий единственный царь всея Руси. А Каролус-Карл, – король шведский, – был здоров, и именно тогда продолжилась его династия: родился у него наследник, будущий Карл XII. Именно с этого времени судьбы двух молодых правителей двух сильных государств пересеклись. Они не стали ещё соперниками, но имена их уже произносились рядом…

…Несколько лет спустя, когда Пётр единолично утвердился на троне, он всё же однажды согласился по приглашению бояр участвовать в псовой охоте. В пути его вновь одолевали мысли о бездельниках, которые, сами ничего не умеючи, перекладывают всю охоту на слуг, а сами только и думают, чтобы показать новые наряды да выставиться на глаза юному государю. Когда добрались до места, созрел у него в голове план жестокого испытания. Обратившись к свите, сказал:

– Вы уверяли меня, что охота – занятие прекрасное, многие умения вырабатывает. А я вижу, что рвение проявляют слуги ваши, а не вы. Так возьмите же своры собачьи каждый свою, отпустите слуг. Будем сами охотиться!

Меж расфуфыренных всадников прошёл лёгкий ропот недоумения, но Пётр его пресёк:

– Я так велю! Ведь вам же нравится охота?! Извольте выполнять!

Уже через несколько мгновений началось такое, за чем молодой государь наблюдал, получая немалое удовольствие: собаки тянули куда попало, многих бояр стащив с сёдел, своры сцепились друг с другом, кавалькада рассыпалась, кого-то понесли испуганные лошади…

На следующий день, когда участники «охоты» растирали синяки и ушибы от падений, Пётр предложил:

– А что, если мы сегодня тоже устроим охоту? Только теперь уже соколиную!

Почти у всех нашлось множество причин, по которым сделать это было ну никак нельзя! Пётр выслушивал отказы, тихо наливаясь гневом. Потом сказал:

– Поскольку светлая слава есть в оружии, то почему же вы меня ко псовой охоте от дел царских отвлекаете и от славы к бесславию приводите? Я – царь, и подобает мне быть воином! А эта охота прилежит псарям и холопам!

С тех пор и на десятки лет вперёд охота, как часть государственной жизни, как принадлежность придворного этикета, как непременная составляющая ритуала приёма иностранных гостей, прекратила своё существование. Остались без работы сотни кречетников, сокольников, псарей-выжельников, вся иерархия смотрителей охотничьих хозяйств и собственно охот, бездельничала вся конюшенная обслуга. И не только сверстники Петра сражались уже на потешных полях. Теперь становились солдатами, пусть и не взаправдашними, их отцы, и обращались в опытных бойцов первых и самых лучших регулярных полков – Преображенского и Семёновского. В то же время их старшие сыновья постигали науку войны посложнее, и сначала в игре, а потом в боях настоящих, становились молодыми, дерзкими, отважными офицерами новой русской армии. Голицын, Бутурлин, тот же Меншиков – все они и многие другие проходили постепенно через экзерциции, через многократные штурмы построенной неподалёку от Преображенского потешной крепости Прессбург, а позже – уже изрядного сооружения возле деревни Кожухово, где навыки правильного ведения боя приобретали одновременно до тридцати тысяч человек. Зато потом, спустя годы, одолевали не учебную фортецию, а мощные крепости.

Говорят, что детство вспоминается людям в радужной оболочке, в радостях, сладостях, родительских нежностях, в открывании маленького мира вокруг себя… У Петра детство и отрочество были совсем иными. Жёсткими и жестокими. С внешними смертельными опасностями и бегством от них, с отсутствием настоящей заботы и воспитания, но с сюсюкающими и буквально пританцовывавшими женщинами, от которых хотелось бежать к настоящей мужской компании, с её грубыми, но открытыми правилами. Уже с мальчишеского возраста, с военных игр он заставил себя не бояться смерти, которая приходила и на потешные поля. За несколько лет более двух десятков солдат были убиты пыжами или «огневым духом» из пушек, пятьдесят раненых. Самого его обожгло при разрыве гранаты, когда Пётр учился гренадёрскому мастерству!

Да и вообще – тогда отчего-то очень рано пришло к нему понимание, которое обычно приходит к людям уже почти во взрослом возрасте: понимание необходимости постоянно чему-то учиться. Но и в этом он отличался от многих себе подобных. Не учёба вообще привлекала его. Обычно голова человека заполняется всяческими знаниями без конкретной, определённой цели. А когда в жизни приходит подходящий случай, он эти знания тут же применяет. Бывает, правда, что случай может так и не прийти. И знания, наработанные когда-то, пропадают втуне, без применения просто устаревают.

Пётр сначала сталкивался с проблемой, и лишь потом искал пути её решения. Заинтересовавшись артиллерийской стрельбой, он быстро понял, что без знания математики, геометрии, фортификации он не достигнет в этом деле успеха. И вот уже по его поручению князь Яков Долгорукий привозит из Франции астролябию, с которой никто не умел в Москве обращаться, ему находят-таки человека сведущего – голландца Франца Тиммермана, – и Пётр вгрызается в науки, отбрасывая за ненадобностью многие их разделы. Оттого и познания у него всю жизнь были отрывочными и бессистемными, но уж если он знал что-то, то знал лучше других! Потом началось увлечение флотом и кораблестроением. И вновь тот же принцип: до всего дойти, до каждой мелочи, достичь мастерства…

…Может быть, именно поэтому не ушёл он от охоты! Она захватила его позже, когда почувствовал её красоту и понял, что и у отца главным в отношении к охоте было не убийство птицы или животного, а сам процесс, при котором уже и не так важно: есть добыча или нет. Попался ему как-то на глаза «Урядник Сокольничья пути»: правила охоты с ловчими птицами, предисловие к которому было написано его отцом. И поразился словам и тем, как они были написаны, – с любовью и нежностью:

«Зело потеха сия полевая утешает сердца печальныя и забавляет веселием радостным и веселит охотников сия птичья добыча… Красноосмотрителен же и радостен высокого сокола лёт. Премудра же соколья добыча… Будьте охочи, забавляйтеся, утешайтеся сею доброю потехою, зело потешно и угодно и весело, да не одолеют вас кручины и печали всякия. Избирайте дни, ездите часто, напускайте, добывайте нелениво и безскучно, да не забудут птицы красную свою добычу».

С тех пор относился Пётр к охоте по-разному. В дни наибольшего напряжения сил, когда должно было решиться что-то большое, его так и тянуло в поле. Он должен был ещё раз увидеть свободный и стремительный полёт сокола, бросок, сравнимый лишь с полётом стрелы, удар и – гордую посадку головы над поверженной добычей. Когда назревала Полтавская баталия, он велел прислать ему из Москвы охотников-сокольников, и несколько раз уходил с ними в бескрайние приполтавские поля…

Он к этому времени давно уже не летал во сне, он уже позабыл дивное ощущение своей невесомости, полёта лёгкого и плавного, глаза – острого и дальновидящего. Когда такие сны ещё снились, он пытался расспрашивать окружавших его людей: а было ли у них такое, когда дух захватывает свободой и отрешённостью от земных оков? Но из ответов не мог понять природу летания своего. То ли это напоминание о Боге, о силах небесных, об ангельском полёте; то ли говорилось ему в этот момент, что точно так же душа человеческая воспарит над миром когда-нибудь и вознесётся; то ли была это подсказка из немыслимой глубины времён о том, что человек когда-то мог летать птицей…

Он следил за сокольим полётом, и непроизнесённые слова толклись в голове, как языческое моление: о, краса земли гордая и совершенная, посмотри окрест, не добычу ищи, а ворога, который за окоёмом собирается, дай мне силу, и ярость, и скорость, и умение твоё разбить те полчища… Но не отвечал сокол…

И наверно поэтому царь русский говорил в ответ на приглашение высоких особ за границей на охоту: «Гоняйтесь за дикими зверями сколько угодно; эта забава не для меня. Я должен вне государства гоняться за отважным неприятелем, а в государстве моём укрощать диких зверей и упорных подданных»…

Да, неприятель был отважен до безрассудства, упрям до самоотречения, а умом… Если бы властителям давали по уму какие-нибудь специальные титулы, то в прежние времена Пётр назначил бы Карлу звание великого шахматного мастера, гроссмайстера, которому иногда и проиграть не зазорно. С тех пор многое изменилось, но и после Полтавы и бегства Карла царь не ставил крест на Швеции и на венценосном «брате». Партию Россия выиграла, бесспорно. Но впереди была схватка, в которой помимо солдат, офицеров, коней в бой должны вступить, как главная ударная сила, ладьи! Предстояла война на море, война, к которой Пётр начал подготовку уже много лет назад…

…Из глубокой задумчивости вывел шаутбенахта вахтенный. Он доложил, что к сторожевой группе от финского берега приблизилась скампавея и после проверки идёт к гавани. Не иначе – весть какая-то.

Неужели Ваттранг всё же решился сделать ход, которого его соперник не ожидал? Оказалось – с письмом прибыл любимец Петра Змаевич, капитан-командор, тот самый, который с адмиралом Боцисом занимался организацией галерного флота. Ещё не открыв письма, Пётр уже примерно знал его содержание: Апраксин попросит подкрепления, которого он ему дать не может из-за повальных матросских болезней, а также попросит личного присутствия на месте предстоящего сражения. Для того и лучшую скампавею послал, и лучшего капитана, потому как царя поперёк Балтийского моря переправлять не всякий может… Что ж, посмотрим, посмотрим, что там за зверь поперёк дороги стал!

Ещё в Кроншлоте, перед самым выходом всего флота в море Пётр лично проверял состояние кораблей, галер и скампавей. Корабли были к походу готовы полностью, галерный флот тоже мог в любую минуту сняться с якорей, но войска, которые он должен был перевозить, оставались пока на берегу: в тесном пространстве галер гребцы размещались на банках, всё их скудное имущество находилось возле бортов. Вдоль них были устроены широкие доски, дававшие возможность плотно усадить десант. Одна полугалера вмещала до трёхсот человек, скампавея – сто пятьдесят. Десантники хорошо вооружены, их снабдили всем, что могло потребоваться в бою: фузеи со штыками, пистолеты, шпаги, палаши, копья, алебарды, полупики… Да и команда каждой галеры тоже вооружена – мушкетонами, пистолетами, палашами и абордажными топориками. А ещё на носу, на так называемом «шпироне», довольно мощная куршейная пушка, да ещё несколько – по бортам. Всё это составляло главную ударную силу этих неказистых на вид небольших судов.

Хотя… Почему «неказистых»… Это на огромном морском пространстве, рядом с каравеллами, фрегатами, барками и другими красавцами могут они кому-то показаться маленькими и утлыми. Но они ведь не для этого созданы! Их стихия – прибрежный бой, их преимущество – поворотливость и ловкость, возможность резко, быстро менять направление, заходить в мелкие воды, где не пройдёт никакой морской корабль. А что касается мореходности, то и скампавея, и галера ничуть не уступят своим большим собратьям, спокойно преодолевая большие пространства в тихую погоду на вёслах и под двумя своими косыми парусами. В тихую… Да, в этом-то, в неустойчивости, в слабости перед большой волной, их недостаток. Но как хороши они, готовые к выходу в море, в большой поход!

Пётр заинтересовался этим средиземноморским чудом после рассказов Боциса. Там, откуда тот был родом, эти древние суда совершенствовались и применялись повсюду. Лучшего для восточного Средиземноморья с его тысячами островов и островков, с изрезанными берегами и подводными скалами нельзя было и придумать. Впрочем, всех подробностей Пётр не знал, когда брал Боциса на работу в России. Он твёрдо знал одно: на юге уже очень давно, столетиями создавался мощный военный и торговый флот. Даже англичане, добившиеся мировой известности в этой области, признавали до поры до времени за венецианцами первенство. Так что там есть чему поучиться.

Однажды он сам собирался с близкими соратниками отправиться в Венецию, чтобы увидеть, как это делал в Голландии, в Англии, типы кораблей, понабрать новых знаний, поработав на верфях. Не получилась тогда поездка. Пришлось срочно мчаться из Вены в Москву – усмирять вспыхнувший бунт и вести розыск против смутьянов. Конечно, позже сведения, которые он хотел получить в Венеции, собирались и накапливались, но когда в поле зрения оказался этот далматинец, который много лет делал карьеру на генуэзском и венецианском флотах и имел огромный опыт, царь немедленно призвал его для знакомства и разговора.

Его тогда поразило даже не то, как подробно, дотошно знал этот иностранец своё дело. Это чувствовалось сразу, после нескольких минут беседы. Поразило другое. Боцис, проживший в России к тому моменту всего пару месяцев, уже довольно свободно говорил по-русски! Многие приезжие за долгие годы так и не сумели (или не захотели?) освоить такой необходимый им в предстоящей жизни язык. Конечно, выходцам с Балкан русский давался легче, но всё же так быстро это пока никому не удавалось! Отсюда неизбежно следовал вывод: человек он – способный, но главное – настроенный на долгие годы работы. А это Пётр ценил очень высоко.

– Чем России полезен можешь быть?

Боцис улыбкой подтвердил, что он готов к такому вопросу. Он открыл дорожный ларец, принесённый с собой:

– Вот, государь, на этих бумагах – плоды трудов моих по описанию устройства венецианского флота, заметки по строению венецианских лёгких кораблей, скампавеями и галерами именуемыми, с подробными чертежами и руководствами по управлению подобными судами. Я человек морской, на флоте – всю жизнь. Воевал и строил, торговал и строил, снова воевал и снова строил. Мне показалось, что такой человек нужен сегодня в России, где царь затеял великое дело: создаёт сильный флот и бьётся за выход к морю. И поскольку этот выход намечается на Балтике, а она устройством своим очень напоминает хорошо знакомую мне часть Средиземного моря – те же архипелаги, множество отдельных островков, изрезанные берега, – я подумал, что русский царь сделал правильную ставку на сочетание больших парусных военных кораблей с хорошо вооружёнными малыми судами, зело приспособленными к таким условиям. И ещё мне показалось (а прав я или нет – решать не мне), что я многими делами смогу помочь в этом великом строительстве.

…Пётр слушал Боциса и радовался тому, как совпадают у них мысли и устремления. Нет, поистине этот человек был ему нужен! В течение всего разговора царь чувствовал, что далматинец близок ему не только в умениях и познаниях. Было что-то ещё, что вызывало симпатию, но уловить это «что-то» он никак не мог. И только приготовившись отпустить собеседника, он вдруг чуть ли не хлопнул себя по лбу: как же можно было упустить такую необычность! Боцис, в отличие от десятков иностранцев, принимавшихся Петром на службу, ни слова не сказал о желаемом вознаграждении, о каких-то чинах или привилегиях! Тут же спросил его:

– На каком месте работать желал бы?

– Знаю я, ваше величество, что новые верфи вы намерены заложить. Вот там и хотелось бы быть, чтобы с самого начала дело на ноги ставить.

– Что ж, быть по сему. Назначу-ка я тебя главным устроителем галерного флота. А чтобы слушали тебя и чтобы власть у тебя была в руках, даётся тебе чин повыше, чем мой сейчас. Первый адмиральский чин. Будешь шаутбенахтом!

Засмеялся, посмотрев на ошарашенного Боциса, заглянул в бумаги:

– Полностью тебя как величать?.. А-а, вот… Ну, что ж, буду звать тебя Иваном Федосеевичем. Ступай, влезай в это дело, не мешкая. У нас сейчас промедление смерти подобно. Со всеми планами, со списком всего необходимого жду тебя, Иван Федосеевич, через… десять дней!

Он пришёл уже через пять дней. В сбережённые оставшиеся дни Пётр внимательнейшим образом изучал представленные проекты, нашёл их отличными, но в настоящий момент преждевременными. Шаутбенахт Боцис ещё два года выполнял разные поручения царя и только потом, когда в городе Святого Петра началось строительство верфей, окрылённый, отправился претворять задуманное в жизнь. Здесь, на Галерную верфь уже прибыл знаменитый мастер грек Юрья Русинов. Совместная работа быстро дала результат: одна за другой спускались на воду скампавеи и полугалеры, множилось число русских мастеров, привезённых сюда с Беломорья и быстро научившихся делать непривычные им корабли. Пётр, часто бывавший на верфях, не ограничивался своими познаниями и своей точкой зрения. Офицер, унтер-лейтенант флота Филисов, обучавшийся несколько лет в Испании, докладывал: «Галеры… во время всякого случая как в ходу на гребле и под парусами, и в повороте, и в подымании райн, и в обороте – во всём к морскому случаю годны и лехки, но токмо маниром не так красивы, как виницыанские, также и покоями каютными не так доволно». Последнее, впрочем, при неприхотливости Петра, не имело для него никакого значения…

И вот сейчас он проходил с последним предпоходным осмотром галерного флота. Он был спокоен и сосредоточен: дело превыше всего. Но, по совести сказать, то, что было перед ним, нельзя было назвать иначе, чем чудом. На воде, слегка колыхаемый волною, расположился мощный и манёвренный флот, взявший на себя главную тяжесть бесконечно продолжавшейся войны. Почти сотня стройных красавиц – полугалер и скампавей со свёрнутыми косыми парусами на склонённых реях двух мачт – в любую минуту могла обернуться грозной силой, способной выступить вблизи берегов и в тесном пространстве против любого противника. Эх, посмотрел бы на них граф Боцис, нечаянный русский патриот, все силы положивший на это дело и так и не дождавшийся его результата…

Хоронили его накануне. Одного дня не дожил Иван Федосеевич до того момента, когда эта галерная армада с таким размахом должна выйти в поход, навстречу схватке с весьма серьёзным противником. Одного дня…

Он будто чувствовал близкий конец, регулярно испытывал свои детища в бою, рвался в опасные места. Он словно не хотел даром есть хлеб страны, ставшей его второй родиной, старался доказать верившему в него человеку, что не зря поручено ему такое великое дело и в залог будущих побед присвоен высокий чин. И за последние несколько лет он неоднократно выходил победителем из морских сражений, становясь и взаправду шаутбенахтом, достойным этого звания.

Когда ещё только назревала решительная схватка со шведами, когда Карл предпринял замысловатое по маршруту наступление на Москву, Пётр направил Боциса в подчинение Апраксину: нельзя было оставлять без присмотра северное направление, тем более что там тоже пошли в наступление значительные шведские силы, а в особенности – там действовал шведский флот, один из лучших в мире. К тому времени Россия уже могла что-то ему противопоставить, особенно по части галерного флота, более удобного и боеспособного вблизи финских берегов. Боцис блестяще справился с поставленной задачей: под командованием Петра и Апраксина он со своими скампавеями и галерами, пусть ещё и небольшим числом, нападал на шведские корабли, доставлял вооружение и продовольствие русским войскам. Весь тот год прошёл в непрерывных походах и боях. Был взят Выборг, за ним пал Кексгольм. Одновременно Шереметев взял Ригу и Ревель. Узнав о том, что возле Ревеля шведский адмирал Анкерштрем (поляки его называли и другим именем – Анкашерны) устроил постоянную стоянку своих судов и уже начинает превращать её в крепкую морскую базу, Апраксин послал туда Боциса с отрядом в пять сотен человек и коротким приказом: «уничтожить или крепко повредить все места шведские», что и было тщательно выполнено. А потом Пётр решил использовать преимущества галерного флота, которого у шведов почти и не было. Армии предстояло двигаться по финскому берегу по бездорожью, в густых лесных зарослях. В таких условиях и при бедности, если не сказать – нищете, финских сёл, раздобыть продовольствие для войск было невозможно, тащить за собой большие обозы тяжело и опасно – их могут просто отбить. Именно такие условия, правила этой сумасшедшей, кровавой игры заставили действовать и с суши, и с моря, хотя галерному флоту Пётр тогда ещё не очень доверял боевые действия, но роль обозов тот вполне мог выполнить.

Боевую операцию удалось осуществить только через год. Было много внешних помех, одна из которых – очень серьёзная: угроза Турции начать новую войну. И только в начале мая 1713 года началось совместное наступление армии и флота.

Первой целью тогдашнего броска был Гельсингфорс. Трое суток шли практически всё время на вёслах, без остановки. Здесь от самого Кроншлота (через десять лет он станет Кронштадтом) берега были ровными. Это дальше начинались шхеры, и в случае нападения можно было укрыться, а здесь нужно было поспешить. Благоприятного ветра вдоль берега не было, и паруса почти не использовались. Корабельному флоту адмирала Крюйса, сопровождавшему галерную флотилию значительно мористее, было легче: здесь ветер хотя и менял часто направления, но он был, и при умелом его использовании паруса нормально выполняли своё назначение. Но галерный флот тем не менее упрямо продвигался вперёд. За сутки проходили до шестидесяти вёрст. И это – при тяжелейшей работе огромными вёслами, работе, которую во многих странах называли каторжной и выполняли каторжники. И это – при необходимой осторожности и осмотрительности: лоцманы знали этот прибрежный путь весьма приблизительно. Именно поэтому на передовой скампавее почти непрерывно можно было видеть высокую фигуру царя, лично возглавившего авангард похода. В центре была группа, возглавляемая Апраксиным, замыкала выход галерного флота группа кораблей прикрытия. Командовал арьергардом Боцис.

Когда подошли к Гельсингфорсу, Пётр отправил группу скампавей бригадира Чернышева в разведку боем, а это значило, что Чернышеву нужно было удержаться на острие ножа: нахально, в открытую подойти к укреплениям города и порта, открыть огонь, демонстрируя явное желание на Гельсингфорс напасть. При этом не позволить себе увлечься и всё время маневрировать на грани дальности орудийных выстрелов противника так, чтобы создать иллюзию доступности цели. Чернышев блестяще справился со своей задачей. По его шести скампавеям открыли огонь все береговые батареи. Оставалось только отметить на картах дальность досягаемости и точное расположение всех орудий…

На ночном военном совете после целого дня артиллерийской перестрелки Пётр изложил свой план взятия города. Главный удар должны были нанести десантники Апраксина и Боциса. Они высадятся значительно левее города. На правом фланге пойдут войска Волконского и Толбухина, но там Пётр не ожидал успеха и не настаивал на нём. Этот фланг, так же как центр, руководство которым Пётр взял на себя сам, должен был атаковать город с явно ожидаемых противником направлений, открыто, в лоб, отвлекая начальника гарнизона генерала Армфельда от действий Боциса и Апраксина. О том, что Пётр выбрал для десантирования отрядов, которыми намерен был командовать сам, гельсингфорсскую косу, – самое опасное направление прямо напротив батарей противника, – он предпочёл не говорить.

Боцис и Апраксин сумели настолько скрытно сделать высадку и так быстро сделать глубокий рейд в тыл, что Армфельд, узнав, наконец, что он практически взят в кольцо, с остатками гарнизона сделал то единственное, что ещё мог сделать: собрал жителей, поджёг оставшиеся ещё целыми склады и по оставшейся пока свободной дороге ушёл в сторону Борго, чтобы влиться в корпус Любекера…

Боциса могли высоко оценить участники взятия Борго, других операций, где были необходимы действия с моря. Когда Апраксин осадил Выборг, и наступление замедлилось из-за нехватки оружия, боеприпасов, подкреплений и продовольствия, Боцис пробился через мощное кольцо кораблей противника с отрядом из двухсот семидесяти кораблей, доставивших всё необходимое.

Ивану Федосеевичу всего этого было мало, и он непрерывно стремился в самые «горячие места». Именно он впервые на российском флоте в боевой операции применил сочетание лёгких парусных кораблей и гребного флота. По дюжине бригантин и скампавей он выделил на этот поиск противника. Около недели у Боциса ушло на то, чтобы добраться до мест, где можно было встретить шведские корабли, несколько дней его отряд прятался за мелкими островами, укрывался в шхерах. Зато следующие четыре дня оказались для Боциса победными: были захвачены шесть судов с тридцатью шестью орудиями…

…Пётр шёл вдоль выстроившихся команд матросов и десантников, расспрашивал офицеров: хорошо ли знают они тактику посадки войск на суда, правила следования морем, десантирования, построения в боевой порядок… Ах, Боцис, Боцис! Опять Боцис! Ведь всё это разработал он, всё это записал он, всему этому учил он… Судя по всему, хорошо учил: ответы были правильными и чёткими.

Вспомнилось венчание с Катеринушкой. Тогда Пётр попросил Ивана Федосеевича быть его почётным отцом. Боцис отнёсся к этой просьбе с такой готовностью, если не сказать – трепетностью, что совершенно невозможно было в нём различить человека, всего десять лет прожившего в России, настолько сросся он с русскими в обычаях, поведении, жестах, даже лицом, кажется, стал похож на всех окружающих. Он, наверно, был одним из тех немногих, кто искренне радовался за Петра с Екатериной, кто после венчальных обрядов и торжества не перешёптывался злорадно у себя дома по поводу запоздалого освящения брака…

Прошлым летом, когда русская армия, взяв Гельсингфорс, направилась к другому крупному городу, – к Або, Боцис должен был со своим шхерным флотом пройти из моря Балтийского в Ботнический залив, на восточном берегу которого находился город, обогнуть Гангутский полуостров и атаковать Або с моря. Он благополучно преодолел всё расстояние, но когда оставалось только один-два перехода, возле полуострова, в бухте Тверминне ему… трудно сказать – повезло или нет. Передовая, разведочная скампавея вовремя заметила, что впереди расположился чуть ли не весь парусный флот шведов. А это – сотни бортовых орудий, куда более мощных, чем вооружение вёсельных кораблей. И если попытаться пойти напролом, то гибель всех трудов по созданию шхерного флота будет неизбежной, и тогда становились зыбкими и неопределёнными мечты о победе России в этой затянувшейся на многие годы войне.

Боцис выбрал. Выбрал будущие победы вместо сегодняшних своих амбиций и репутации. Иван Федосеевич, пока их не заметили шведы, потихоньку отвёл свою галерную флотилию. Нет, его никто потом не упрекал в излишней осторожности, тем паче – в трусости, в конце концов обуха плетью не перешибёшь, но русский гарнизон Або, который поселился в городе, взятом всё же только сухопутными силами, оказался без поддержки. Неистовый Голицын был вынужден через некоторое время вывести из Або свои войска.

Увидев Боциса после всего произошедшего, Пётр поразился тому, как разом постарел этот любимый и уважаемый им человек. Из него, казалось, выпустили всю его решительность и твёрдость, лишили сил. Иван Федосеевич обмяк и стал напоминать бурдюк, из которого выпили всё вино. Говорил тихо, словно боялся обратить на себя внимание, в речи появились совсем не свойственные ему прежде интонации извиняющиеся, просительные. Пётр пытался утешить его, говоря, что у любого полководца бывают неудачи:

– Посмотри на меня, граф. У меня вон какая конфузия на Пруте была! Страшно вспомнить, как встали мы все в последний бой. Янычар этих мы там семь тыщ положили, но осталось-то вдесятеро больше! Да что там – вдесятеро… С крымскими и того поболе будет. Есть тут моя вина? Есть. Можно было получше всё продумать, а я не сделал, как надо бы. Вот меня и наказали. Территориями, крепостями, другими уступками… А тебя уж совсем никто не упрекает ни в чём. Правильно сделал, что отошёл. Так что же нам – горевать и на всех уныние наводить? Нет, от нас с тобой, Иван Федосеевич, требуется совсем другое. Мы должны уверенность излучать! Все должны понимать, что победа всё равно в конечном итоге нашей будет.

…Он говорил и видел, что речи его напрасны, что всё сказанное сейчас человек уже не воспринимает, для него это уже суесловие, он уткнулся лицом в свою вину, она его гнетёт и сгибает, сгибает… Как бы не сломала окончательно…

Так и произошло. Он умер через несколько месяцев после того разговора, так и не поняв, что стоял он на пороге больших побед… Иван Федосеевич Боцис, шаутбенахт русского флота умер 18 мая 1714 года. На следующий день флот должен был выйти в море, навстречу… Победе? Поражению? Нет, всё-таки правильнее будет сказать – навстречу неизвестности…

Отплытие задержали на один день.

Ещё до ухода парусного флота в Ревель, освобождённый трудами Боциса, шаутбенахт Михайлов, разбирая предстоящую операцию на военном совете, посчитал нужным приказать Апраксину и Голицыну, которые должны были занять частью своих сил полуостров Гангут и на самой оконечности полуострова, взяв Гангут-поселение, поставить несколько береговых батарей, чтобы шведский флот не мог приблизиться вплотную. Приказ был выполнен очень быстро. Три гвардейских батальона Апраксина без боя заняли Гангут и установили батареи, а Голицын с несколькими полками выступил из Або и к десятому июля появился на полуострове, готовый выполнить любую задачу.

Наблюдая за этими людьми в течение многих лет, Пётр понял уже давно, что имеет дело с двумя типами человеческого поведения. В общем-то, каждый из них, если складывать заслуги на весы истории, сделал для России немало – чаши вполне уравновесятся. Но до чего же они были разными!

Апраксин для всех подчинённых – Высшая власть. Закон. Порядок. Никогда ни одной улыбки не допускал он в разговоре с нижними чинами, чтобы она не могла быть истолкована как поощрение или одобрение. Любую заслугу подчинённого, даже подвиг он принимал как исполнение долга и только, не веря ни в какие чувства и мысли. И всё же армия Фёдора Матвеевича любила, подчиняясь неукоснительно. Любила и за резкость, и за осторожность, но и за беспощадную правдивость. И уважала его за… победы, которые часто увенчивали его действия. В сражении он никогда не забывал о своей должности, чине, всегда внимательно наблюдал за схваткой, сам в ней участвуя лишь в случае смертельной опасности. Он всегда был настороже, и не принимал никаких решений, если только обстоятельства не вынудят его к этому.

Голицын – полная ему противоположность. Горяч, решения принимает очень быстро, и, как ни странно, но время доказало это, всегда правильные. Солдаты уже привыкли к тому, что их офицер, генерал, командующий всегда идёт в первых рядах на неприятеля, на пули, на ядра, на штыки и сабли. Многие уверены в том, что Голицына не берёт никакая пуля, а те ранения, которые он получал, – это тоже везение, поскольку другой человек в такой ситуации наверняка бы погиб. Те, кому довелось повоевать с ним несколько лет, а уж сам Михаил Михайлович воевал ещё задолго до этой, такой затянувшейся, войны, твёрдо знали: если командует Голицын, то победа будет обязательно.

Пётр как-то сравнил Апраксина с добродушным садовником, который велит слугам посадить зерна ситуации, затем пропалывать их, удаляя сорняки, поливать и удобрять, долго ждёт, когда это всё будет сделано, а потом собирает венки из лавровых листьев именно в свою кладовую. Голицын зёрна не перебирает. Он одним взглядом отделит их от плевел, в добрых зёрнах сразу же выберет то самое одно, которое принесёт ему самый лучший урожай, и сразу же с небес посыплются на его главу лавры, которые он щедро раздаст всем, кто хотя бы стоял рядом… Апраксин побеждает трудами солдатскими и офицерскими, Голицын – своим умом, смелостью и неизменно сопутствующей ему удачей. Ведь он умудрился на протяжении столь долгой боевой карьеры не проиграть ни одного сражения! И выбирать не приходится: нужны-то и тот, и другой!

Ах, как порадовали они минувшей осенью! После летней успешной кампании на территории Финляндии оставалась единственная помеха: корпус того самого генерала Армфельда, который, как птица Феникс возрождался вновь и вновь после каждого поражения. После изгнания из Гельсингфорса, после взятия Борго ему удавалось с частью сил ускользнуть, и уже вскоре, пополнив ряды и вооружение, он вновь становился угрозой для русских войск. Вот и теми сентябрьскими днями поступило сообщение, что Армфельд закрепился в городе Тавастгусе и, возможно, вскоре предпримет активные действия. Апраксин немедленно приказал войскам двигаться в том направлении, но уже на подходе к городу дозорные группы донесли, что шведский корпус покинул Тавастгус, не имевший укреплений. А может быть, Карл Густав Армфельд этим самым спасал население города? Возможно, так оно и было, во всяком случае разбираться в этом просто не было времени, поскольку нынешнее расположение корпуса уже было обнаружено.

Апраксин и Голицын вместе отправились в том направлении, и уже скоро нашли точку, откуда вся позиция шведов была видна. И, кстати, сразу становилось понятно, что шведский генерал выбрал место очень удачно, и атаковать его войска будет совсем не просто.

Апраксин в раздумчивости долго сморкался на холодном ветру первых октябрьских дней, потом всё же высказался:

– Думаю, Михал Михалыч, до зимы, до морозов нам придётся здесь сидеть. Иначе не подойти.

…Действительно, Армфельд великолепно использовал местность. Корпус стоял между двумя озёрами, соединённым достаточно широкой и, видимо, глубокой рекой. Малое озеро было расположено несколько выше, поэтому течение реки было быстрым, она могла и не замёрзнуть. Шведы расположились за рекой Пелкиной, на высоком её берегу, там же построили укрепления, там же поставили и батареи. Конница реку ещё, может быть, преодолеет, а пехота без плавающих средств – нет. Армфельд учёл и ещё одно обстоятельство. Позиция была выбрана с учётом вероятного направления появления русских. При любых наступательных действиях они должны были оказаться на низком берегу реки, на огромном лугу, по которому так удобно было бы стрелять шведским артиллеристам!

…Голицын переспросил, не понимая:

– Какой зимы?

– Как какой? Желательно холодной, чтобы и озеро, и река замёрзли.

– Ну, насчёт реки – это вряд ли. При такой скорости течения… Так мы же сами тут замёрзнем, дожидаючись! Или с голоду помрём.

Апраксин усмехнулся:

– Ну, с этим как-нибудь разберёмся. А сейчас… Ты же сам видишь, Михалыч, что позиция неприступна.

– Вижу. Но неприступна она только с фронта. А посему шведов обмануть надобно, Фёдор Матвеевич. Обойти надо по воде. Иначе много солдатской крови прольётся.

– А лодки где взять? Здесь на всём озере едва с десяток их наберётся рыбацких. А нам тысячи солдат перебросить надо будет!

Голицын уже придумал:

– Вон там, по берегу озера видите мыс? С позиции шведов он и не виден совсем. Мы там проезжали только что. А какой там лес? Сосна, Фёдор Матвеевич, хорошая сосна. Мы пехоту и драгун выведем открыто сюда, на опушку, пусть готовятся к штурму – ставят батареи, вяжут плотики небольшие для одоления реки… Тысяч несколько пехотных да столько же кавалерии, думаю, хватит, чтобы произвести впечатление серьёзности намерений. А остальные, которых я сам отберу из своих, останутся за мысом, противник о них и знать не будет, и начнут сооружать большие плоты, чтобы перебросить штурмовой отряд на другую сторону озера. А затем, выйдя на берег, делаем марш-бросок и бьём Армфельда с тыла! Вы в это время ведёте интенсивный артобстрел, готовитесь к генеральному штурму, в общем, отвлекаете шведов на себя. А когда они запаникуют, узнав о нашем обходе, распылят силы на два фронта, вот тогда, Фёдор Матвеевич, на малых плотиках на правом фланге и в устье, где помельче, там гальку намыло, вы перебрасываете солдат на другую сторону реки и штурмуете шведские укрепления…

На том и порешили. Пока Апраксин располагал свои войска прямо напротив крепости, солдаты Голицына валили огромные сосны, сплачивали их, и один за другим спускали на воду мощные плоты, каждый их которых был способен держать на себе несколько сотен человек и лошадей… Три дня люди сменяли друг друга, три дня шла непрерывно эта работа. К концу дня третьего на целой флотилии этих плотов разместились четыре тысячи лучших солдат. Каждого из них Голицын отбирал сам из числа тех, кто прошёл через многие сражения. С этим – возле Доброго, с этими – в Лесной, этот был ещё при Ниеншанце, а этот батальон почти наполовину состоит из тех, кто гнал вместе с ним шведов в Полтавской баталии до самой Переволочны, до полного разгрома армии Карла…

На плоты погрузились ночью. Голицын, хотя и не верил в подобную ситуацию, всё же учитывал возможность существования всяких лазутчиков и перебежчиков, поэтому заранее никому не говорил о времени отхода. Теперь же, первым ступив на передовой плот, назначал старших на каждом плоту и инструктировал их:

– Следовать один за другим в пределах видимости, все должны сидеть, чтобы быть незаметнее. И – полная тишина, никаких разговоров, никакого курения!

Тронулись от берега в пять утра, затемно. Густой утренний туман уже спустился на воду и плыл слоями у самой поверхности; если бы человек встал, то остальным были бы видны только ноги. Вышли на глубину. Ненужные уже шесты, которыми отталкивались от дна у берега, сложили, взялись за вёсла, обмотанные ветошью для чистки орудий. Тихо гребли, стараясь не плеснуть ненароком. Сколько было нужно вот так плыть, воспринимали по-разному. Кто-то думал, что плыть ещё очень долго, кто-то нетерпеливо привставал чуть-чуть, вглядываясь и не видя берег, в который плот должен был, по их мнению, вот-вот уткнуться… Но его всё не было.

…Когда приблизились и продрались через камыши к открытому берегу, их ждал, ещё неясно различимый на опушке леса, шведский заслон – три конных отряда. Голицын так никогда и не узнал, как эти конники оказались в это время в этом месте. Направлялись ли по какому-то заданию или Армфельд был таким провидцем, что решил подстраховаться и оставил эту группу здесь специально? Во всяком случае, шведы заметили противника не сразу. Когда это произошло, и они начали стрельбу, передовая часть десанта уже выстраивалась в боевой порядок. Голицын вначале подумал, что стрельба встревожит основные силы, но тут же с радостью сообразил, что туман – вьюн над водой – погасит все звуки, есть надежда, что помощь шведам не придёт.

Высадились пока всего два батальона. Где же остальные? Неужели в тумане сбились с курса? Конники дважды бросались в атаку, но ряды не дрогнули, грянули огнём, ощетинились штыками, и конница вынуждена была отступить. Но что это? Голицын даже крякнул с досады: шведов становилось всё больше и больше: примерно два пехотных полка пришли на подмогу. Михаил Михайлович подумал, что Армфельд, толковый генерал, предусмотрел защиту и с этого направления, и что теперь придётся, наверно, драться до конца, если основные силы десанта не просто задержались, а свернули куда-то в сторону, заблудились. А ещё подумал о том, что если бы он был на месте Карла Густава Армфельда, то не упустил бы момента для штыкового броска: ведь русские солдаты зажаты между водой и наступающими, и тут всё должна решить беспощадная драка, в которой, к сожалению, не всегда побеждает храбрейший, чаще побеждают те, кого больше. И в этот момент никто и никогда не думает – какой кровью даётся эта победа…

Но Голицына в который раз осенила удача. С озера раздался, наконец, торопливый плеск вёсел, и к берегу один за другим стали причаливать плоты с отставшей основной частью десанта. Солдаты, хорошо обученные по инструкциям Боциса, соскакивали на берег, а кто и в воду, быстро разворачивались. Другие открывали огонь прямо с плотов. Ну что ж, Голицын, теперь ты уже не на месте Армфельда, а на своём! Генерал высоко поднял свой палаш, стоя в первых рядах, обернулся к остальным:

– Наше время пришло! С Богом, вперёд! За Отечество!

…Они бросились с такой силой, что летевшие навстречу кавалеристы бросились в бегство, а оставленная без помощи пехота стала отступать – медленно, отстреливаясь, но отступать!

…В это же самое время, несмотря на задержку Голицына, в точности по плану, Апраксин приказал идти на штурм позиций шведов на реке. И всё сгодилось: и маленькие плотики, и галечная отмель в устье, и точные залпы батарей! Шведы к такому повороту событий были готовы и, используя высоту берега, дважды бросались в контратаку, сбивая противника в воду, но эти упрямые русские всё лезли и лезли вверх, постепенно заполняя всё пространство. А где-то в недалёком тылу тоже началась стрельба: отряд Голицына поспел к штурму и уже врывался в укреплённый лагерь, сея вокруг смерть и ужас…

Шведы были сломлены. Армфельд дал приказ войскам отступать… Голицын рвался преследовать, но Апраксин отсоветовал, а точнее – настоял на своём:

– Тебе, Голицын, что – славы мало? Одержана виктория, Армфельд уже никогда от поражения не оправится, очищение финской земли от шведов можно смело считать законченным. Так что давай не тратить зря силы. Впереди зима, шведы зимой воевать не очень-то любят, а сейчас и вовсе не будут. Приказывать тебе я не хочу, но кажется мне, что Пётр Алексеевич такое решение одобрит.

Голицын всё же пытался доказывать свою точку зрения:

– Солдаты злы и горячи именно сейчас, полки готовы гнать Армфельда, нельзя упустить такой настрой. Азарт преследования – великое дело. А шведы, наоборот, – духом ослабли, но если им дать передышку, то Армфельд очень скоро устроит нам весёлую встречу, недаром его Фениксом называют…

Апраксин оказался в какой-то степени провидцем в общей оценке ситуации: Швеция опустила руки. Страна не понимала, почему её король уже несколько лет отсиживается в Бендерах, у турок, почему он против любых мирных переговоров. Многочисленные пополнения армии полностью разорили сёла, в них уже практически не осталось мужчин. А потому ожидать появления в Финляндии каких-то значительных военных соединений не приходилось.

Но в этих рассуждениях не учитывалось одно, то, что оказалось впоследствии главным: упрямство генерала Армфельда, его талант, храбрость и нежелание смириться с поражением. Уже в январе соглядатаи и конные разъезды, рыскавшие по всей Финляндии в соответствии со специальным царским приказом, донесли Петру сведения о том, что в районе города Ваза к остаткам корпуса Армфельда, к его былой славе, к его авторитету начинают стягиваться небольшие группы солдат и офицеров, вновь поверившие в возможную победу.

Узнав об этом, Пётр, фактически, поддержал точку зрения Голицына с одной, правда, существенной поправкой:

– Азартное дело – дело хорошее. Но только если оно имеет опору. Вы вот с Меншиковым после Полтавской баталии погнали шведов до Переволочны и всех в живых оставшихся в плен взяли. Но ведь войска наши рядом были! Не так уж и далеко. В случае сопротивления, когда б шведы, к реке припёртые, дали вам встречный бой, мы пришли бы вам на помощь. И Левенгаупт это прекрасно понимал, потому и согласился сдаться. И сейчас, с Армфельдом этим, нельзя давать ему большой передышки, надо вынудить его воевать зимой и самим готовиться получше. А так… Прошёл бы ещё один день, другой – и вы с Апраксиным обнаружили бы у себя в строю персону по имени Голод, поскольку запасов у вас уже не было. Как воевали бы?

– Ну, в этом мы были б на равных, государь. А воевать… Голод ведь можно было обогнать!

– А не обогнал бы?

– С повинной пришёл бы, ваше величество!

Оба расхохотались. Успокоившись, Пётр добавил:

– Ты мне с повинной не нужен. Ты ко мне всегда, как до сих пор, победителем приходи. Назначаю тебя главнокомандующим войсками в Финляндии и поручаю тебе лично разгромить воссоздаваемый корпус генерала Армфельда уже этой зимой. Войск возьмёшь столько, сколько сочтёшь нужным. Но к весне, к распутице, когда пехота передвигается еле-еле, Финляндия уже полностью должна быть очищена от шведов, понеже есть у меня мысль о перенесении дальнейшей войны уже на территорию Швеции. И всё это делать мы будем с моря.

Голицын позволил себе пошутить:

– А мы, пехота и кавалерия, все в отставку?

– Хотел бы вам покой дать, да не получится. Апраксин сейчас на морских планах наших сосредоточится. Он генерал-адмирал и президент адмиралтейств, хотя и сухопутный. Найдётся и для всех остальных работа. Даже и на море. Времена у нас такие…

…До конца января Голицын полностью подготовил экспедиционный корпус. Сила немалая: восемь батальонов пехоты, а это – более пяти тысяч солдат, да три тысячи драгун. Генерал-аншеф делал ставку на умелых воинов и на подвижность всего корпуса. Артиллерии брал немного, преимущественно – лёгкие орудия, большим обозом тоже решил не осложнять себе жизнь, хоть и позаботился о разнообразии продовольствия. В общем, подготовка прошла нормально, корпус в начале февраля вышел в поход.

Тревожило только одно: снег. Почти непрерывно шедший в течение последних двух недель снег, который придал земле сказочно красивый вид. Но любому солдату, знавшему, что такое – передвигаться по глубокому снегу, было не до красивых пейзажей… Густой лес, непривычные русскому человеку скалы, полностью засыпанные снегом дороги, на которых не было ни пешего, ни конного следа, потому что все деревни, встречавшиеся по пути, были пустыми… Запуганные шведами возможным нашествием русских, финны покидали свои дома и бежали подальше от зоны боевых действий, а некоторые прямо шли в ополчение к Армфельду.

Батальоны шли, постоянно меняя места в колонне, потому что первым было совсем тяжело протаптывать дорогу остальным. Шли к морю, к городу Ваза, возле которого, по сведениям конной разведки, расположился корпус Армфельда. Те же конные разъезды сумели выловить двух шведских солдат, – истощавших и замерзающих, искавших в пустой деревне какое-нибудь пропитание, – и получить от них сведения о составе шведского корпуса. Шведов было столько же, сколько русских, даже несколько меньше. Но у Армфельда были ещё пять тысяч финских ополченцев – прекрасных стрелков-охотников. А это при любой атаке было чревато тем, что наступающие, медленно передвигаясь по глубокому снегу, стали бы для них лёгкой целью.

Всё складывалось в картину, которую уж никак нельзя было назвать удачной. Голицын говорил с командовавшим конницей бригадиром Чикиным:

– Они нас уже долго ждут. Позиции крепкие, батареи прикопаны, дорога пристреляна, река – тоже, так что по льду не пройдёшь. Надобно что-то придумать, лишить их этого преимущества, чтобы пошевелились они, сдвинулись с обжитых мест, чтобы прицелы у них сбить…

Михаил Михайлович придумал. Когда до деревни Лаппола, возле которой заняли позиции шведы, оставалось несколько вёрст, он приказал оставить обоз прямо на дороге. На его охрану поставил несколько драгунских полков. Все остальные свернули с дороги и пошли в обход. Чикин не очень верил в удачу такого предприятия и сказал об этом Голицыну.

– Они ж не дураки, у них и группы для разведки есть, и боевое охранение… Моментально узнают, что мы хотим с фланга к ним подобраться. Пока мы тут по этим скалам да зарослям продираться будем, они уже новую оборону наладят!

Голицын засмеялся:

– А ты побыстрей продирайся, чтобы не поспели! Им времени давать нельзя. Расстояние здесь небольшое, если мы поторопимся, то переналадиться, как следует, они не смогут. Но всё-таки нацелятся нам навстречу. Мы идём, впереди Голицын шпагою помахивает, по нам стреляют… А в это время богатыри-драгуны под командованием отважного бригадира Чикина заходят слева, опять выходят на дорогу, но уже у самой деревни, где их может встретить только шведская кавалерия, которую Чикин, конечно же, разбивает, и ведёт наступление дальше, прямо на деревню, в которой почти никого из шведов нет, все ушли нам навстречу, на другой берег реки. Они стреляют по нам, грешным, но когда им начинает казаться, что мы замедлили движение и, кажется, вот-вот начнём отступать, вот именно в этот самый момент они слышат у себя в тылу выстрелы, громкое «ура!» и…

– Обращаются в бегство!

– Естественно! А славный бригадир Чикин их догоняет с саблями и палашами наголо!

…Всё произошло в точности так, как задумал Голицын. Бой у деревни Лаппола позже будут изучать во всех военных учебных заведениях. Правда, при этом будут забываться и уходить в историю кое-какие мелочи. Ну, скажем, такая, как снег, глубина которого доходила порой до человеческого роста. И то, как прокладывали обходной путь в этом снегу люди уже уставшие и измождённые в походе, но вдобавок к тому и обмороженные, прокладывали путь не только для себя, но и для пушек. Кони выбивались из сил раньше людей, но железные голицынские полки всё продвигались и продвигались вперёд. И ещё одна «мелочь»: стрельба по едва продвигающимся русским на открытом поле. Стрельба, после которой осталось немало разноцветных пятен на белом-белом снегу…

Но зато в военную науку вошло нарушение Голицыным правил построения и ведения боя. Не будь Петра, у которого Голицын научился воевать не по теории, а применяясь к конкретным условиям, не будь генерал-аншеф победителем, не сносить бы ему головы. Когда ещё только вышли на поляну, он приказал выстроить пехоту побатальонно в две линии: в первой линии пять, во второй – три. Это ещё как-то согласовывалось с принятыми правилами. Но вот дальше – сплошные нарушения. Артиллерия, которую нужно было бы рассредоточить вдоль всего фронта наступления, была расставлена на флангах, именно там, кстати, где находились сразу обнаружившие себя шведские орудия. В результате артиллерия противника была подавлена очень быстро. Конницу Голицын расставил не по флангам, как требовала мировая военная наука, а в третьей и четвёртой линиях, за пехотой, но в шахматном порядке, что давало возможность в любой момент наступающей пехоте пропустить меж батальонами конные эскадроны на любом участке фронта, если это потребуется.

А потребовалось, кстати, очень скоро, когда шведские стрелки, открыв плотный огонь и нанеся этим сильный урон передовой русской линии, пошли в штыки. И в какой-то момент русская пехота даже дрогнула. Но точно по замыслу Голицына Чикин ударил с фланга по атакующим, а когда обрадованные русские пошли шведам навстречь, обогнул наступающую пехоту, вышел на дорогу, где в короткой стычке рассеял пытавшуюся сопротивляться шведскую конницу, и направился прямиком к деревне. Застоявшиеся резервные драгуны в промежутках между ротами тоже пошли вперёд. Шведы побежали. Первыми, впрочем, стали отступать ополченцы-финны, которым, как справедливо предполагал Голицын, вовсе не хотелось погибать за шведов…

Но отходить Армфельду было уже некуда. Позади были густой лес и высокие скалы. Тех, кто всё же пытался скрыться, настигали драгуны и казаки, которые вначале в бою не участвовали. Оставленные охранять обоз, теперь они были отправлены Голицыным со свежими силами на преследование. Они гнали убегающих вдоль опушки леса, отрезая их от спасения в непроходимых зарослях, десятки, если не сотни солдат полегли там, в глубоком снегу… Тот же снег, кстати, помешал драгунам полностью уничтожить всех, не желавших сдаться в плен. Лошади быстро выбились из сил, ныряя в сугробах, и Чикин, видя это, махнул рукой:

– Хватит, ребята, чёрт с ними, с этими шведами! Пусть живут!

После боя, как положено, считали потери. Погибло более четырёхсот русских солдат, раненых было больше тысячи. Противник потерял пять с лишним тысяч человек, свыше пятисот попали в плен.

И Голицын с полным правом в своём рапорте мог записать, что корпус генерала Армфельда «…полностью своё существование прекратил», и отныне шведов на территории Финляндии не осталось. Феникс не возродился.

Доставленное Змаевичем от Апраксина письмо Петра даже не удивило: насколько точно он предугадал его содержание. Оставив парусный флот в Ревеле под началом капитан-командора Вайнбрандта Шельтинга и едва прибыв на Гангутский полуостров, шаутбенахт Пётр Михайлов в первую очередь потребовал коня, и вдвоём с генерал-адмиралом в сопровождении охраны предпринял осмотр местности, рекогносцировку. Так он поступал практически всегда перед любыми решительными действиями, ведь чужой доклад, даже самый подробный, не заменит собственных глаз. Убедившись в том, что приказ его о захвате территории полуострова голицинскими полками выполнен («Ах, Мишка, Мишка, ты и сам не понимаешь, какое ты чудо, как у нас с тобой всё легко получается!»), что на конечном мысу уже установлены батареи, он решил, что эти меры достаточны против неожиданной высадки шведского десанта и что теперь можно об этой стороне дела не заботиться, а сосредоточиться на морской части операции.

А вот с этой самой морской частью получалось негладко. Ещё только глянув впервые на расположение шведских кораблей, Пётр сразу понял, что в открытом бою нынешними силами победить противника не удастся. Перед русскими во всей своей грозной красоте стояла несокрушимой стеной лучшая часть королевского флота, прибывшая сюда из Карлскруны и Стокгольма с единственным намерением – не пропустить русский флот на запад, а по возможности – и уничтожить его. Конечно, прикинул Пётр, можно бы подогнать парусный флот из Ревеля, тогда силы, считай, уравновесятся… Да, по числу кораблей. Да, по числу пушек. По отваге, пожалуй, и превзойдём шведа. Даже, может быть, победим. Но какой ценой? Гибелью матросов, пушкарей, десантников? Большой кровью и утратой многих кораблей?

Нет, здесь противника переиграть надобно, перехитрить! Придумать ему какую-то неожиданность. Не так ли, Фёдор Матвеевич?

Шаутбенахт не случайно обратился к генерал-адмиралу: тот уже давно был известен коварными, непредсказуемыми ходами. Офицеры, как легенду, передавали друг другу рассказ о сравнительно недавнем случае. Тогда, шесть лет назад, это ещё до Полтавы было, Карл себя очень уверенно чувствовал, и попытался в очередной раз уничтожить строящиеся Кроншлот и Петербург. В приказе генералу Любекеру было сказано просто, без затей и всяких дипломатических финтифлюшек: Кроншлот-крепость, а паче того Петербург, петровское детище, сжечь дотла, сровнять с землёй. Для этого сначала силами морского десанта разгромить русские сухопутные силы, которые, по мнению Карла, совершенно не ожидали нападения со стороны моря. Внушительная группа кораблей с десятками пушек на каждом, несколько тысяч морских пехотинцев, неожиданность – всё говорило о том, что здесь, на топком берегу, русским деваться будет некуда и они не окажут значительного сопротивления. А уже после этого Любекеру надлежало подступить к Кроншлоту и Петербургу. Флот будет атаковать крепости с самой укреплённой стороны, отвлекая внимание русских, а морская пехота ударит со стороны противоположной. Фёдор Матвеевич, стреляный воробей, как только догадался о сём, тут же отвёл основные силы поближе к Петербургу. Вот только совершенно случайно, по чьему-то недосмотру, обоз генерала Фризера отстал от своих, замешкался. А тут ещё, как нарочно, колёса у телег стали ломаться. Когда шведы высадили огромный десант, они быстро узнали от местных финнов, что обоз немалый только час назад ушёл с этого места. Шведы, естественно, кинулись в погоню, охрана обоза, заслышав это, бросилась врассыпную. Обоз достался десантникам почти без боя. Когда стали его потрошить в поисках вина и продовольствия, обнаружили вещи побогаче, принадлежавшие, по всей вероятности, какому-то обер-офицеру. Вещи передали командованию, и уже там обнаружилась среди них элегантная шкатулочка, инкрустированная перламутром и русским северным жемчугом. Но стоимость этой дорогой вещицы буквально померкла рядом с ценой письма, лежавшего в шкатулке. В письме командующий Апраксин просил своего генерала продержаться ещё пару дней. Этого будет достаточно, потому что войско в несколько тысяч солдат под командой самого Фёдора Матвеевича уже выступает и идёт на помощь.

Выслушав перевод письма, Любекер думал недолго. Он не был готов погибнуть в этих болотах, а посему, воспользовавшись тем, что корабли ещё не ушли, отменил всю операцию, вернул десант на фрегаты, которые, по мере того как загружались, уходили от этих мрачных берегов.

Апраксин, наблюдавший за всеми этими эволюциями из зарослей камыша на ближайшем островке, дождался, когда на берегу осталось несколько батальонов и силы русских и шведов уравнялись, приказал хорошо укрывшимся своим войскам атаковать. Всё произошло так стремительно, что уже через две четверти часа шведов на берегу не осталось, не считая тех, кто в последний момент успел сдаться… Фёдор Матвеевич постарался доказать, что орден Андрея Первозванного он носит не напрасно, несмотря на то, что недавним зимним переходом десятитысячного корпуса по льду из Кроншлота до Выборга и взятием этого города руководил, фактически, сам царь. А новую награду Апраксин получил вполне заслуженно. Он очень гордился этой специально для него чеканенной медалью, где на аверсе был портрет графа и надпись: «Царского величества адмирал Ф.М. Апраксин», а на реверсе – изображены флот, выстроившийся в линию, и надпись, автором которой был сам царь: «Храня сие не спит; лучше смерть, чем неверность»…

Прошло несколько лет, и подобные апраксинские «штучки» применялись не однажды, уже и в практику многих офицеров вошли, примером тому казус с капитаном Бакеевым и шведским офицером, отправленным к адмиралу Ваттрангу с ложными сведениями. Но на сей раз Фёдор Матвеевич задумался надолго, как бы не замечая нетерпеливо притопывающего Петра. А ответа у него всё же не нашлось, развёл Апраксин руками, голову склонил: мол, никак не придумывается… Хитрил старый лисовин, давая возможность царю принять решение, которое само напрашивалось: не вступать в генеральную баталию, а пересечь вытянутый Гангутский полуостров в самом узком месте, устроив на нём переволоку, перетащить по перешейку все галеры и скампавеи на другую сторону, прямо в гущу островов и островков, где малым судам легче и где шведский флот останется далеко позади… Однажды, несколько лет назад, это уже делалось в другом месте, у Орешка, и привело к успеху. Здесь, на Гангуте, перешеек, действительно, тоже узкий, полторы, от силы – две версты. За несколько дней можно всё устроить и, соблюдая осторожность, начать перебираться. Всё это Апраксин уже обдумывал, но… Не предложил он этот план, потому что не был в нём уверен полностью, так и чудились ему в таком замысле всякие случайности и подвохи. Тем не менее царь быстро до этой мысли докопался, покрутил её туда-сюда, как деревянную болванку перед тем, как начать её обтачивать, и всё-таки решил волок устраивать немедленно… Зачем это было делать, когда легко можно блокировать такую попытку? Не мог же Пётр не предвидеть ответного хода! Так думал Апраксин, но сказать об этом не решился.

До заката жизни Апраксин так и не смог окончательно уразуметь: видел ли Пётр отдалённые последствия этого решения или нет. То, что произошло потом, – это сложнейший, многозначный, многослойный манёвр или благоприятное стечение обстоятельств? Во всяком случае, с самого начала из сооружения деревянной дороги не делалось особого секрета. Более того: в помощь русским солдатам из всех окрестных деревень согнали финских мужиков с топорами – валить огромные здешние сосны. А это означало или грубую ошибку, поскольку, вполне естественно, шведам очень скоро донесли о том, что делается в северо-западной части полуострова, или шаг обдуманный с далекими и не очень ясными целями. Было похоже, что дело обстояло именно так. И работы продолжались!

Только когда наблюдатели донесли, что от флотилии Ваттранга отделился большой отряд, более её трети, и направился на северо-западную, противоположную часть полуострова, надо полагать – к перешейку, когда, кроме того, с позиции у Гангутского мыса двинулся ещё один отряд, добрая половина оставшихся кораблей, курсом на зюйд-ост и удалилась с неизвестной целью, Фёдор Матвеевич уразумел, во-первых, что Ваттранг, разделив весь флот на три части, оценил возможность и опасность появления здесь русского царя с парусным флотом из Ревеля и предпринял встречные меры. Пока неясно было – какие именно. Апраксин полагал, что у шведов для второго отряда могут быть два плана: вступить в баталию с русским флотом в открытом море, что шведам было выгодно при преимуществах в опыте и в количестве орудий, или где-то за горизонтом сменить курс и отрезать русскому гребному флоту пути отступления, приблизиться к бухте Тверминне, запереть её, а потом просто расстрелять все эти галеры и скампавеи.

Для осуществления второго плана Ваттранг, явно узнавший о постройке переволоки, просто обязан был отправить первый отряд кораблей под командованием контр-адмирала Эреншельда, чтобы он встретил у перешейка эту попытку прорваться в открытое море. Получалось, что шаутбенахт Михайлов умышленно, задолго до событий, вынудил Ваттранга рассредоточить флотилию на три части, а сам замыслил прорыв именно вдоль берега. Но ждать в бухте он не будет, а поведёт весь гребной флот тайно к мысу, где будет ловить удачный момент для стремительного броска, и в бой вступать тоже не намерен…

Подобные размышления посещали Апраксина все ближайшие дни до заключительного ночного военного совета, после которого к окончанию полуострова, к дозорной группе, был вначале послан передовой отряд Змаевича, а все остальные галеры и скампавеи, практически весь гребной флот России, замерли у скалистых берегов Тверминне перед решительным броском. Медлить было нельзя, потому что очень скоро тайное станет явным, флот будет обнаружен шведами и тогда уже нужно будет думать не о прорыве, а о том, как уносить отсюда ноги с наименьшими потерями… Да, хоть оно всё и похоже было на сложную шахматную партию, но любая ошибка вела не просто к гибели многих людей, результатом её могло стать уничтожение создававшегося с такими трудами несколько лет гребного флота, а в конечном итоге – к возможному поражению России во всей этой бесконечно долгой, разорительной и переменчивой войне. И тогда государству, отрезанному и от Чёрного, и от Балтийского морей, достанется лишь прозябание на долгие-долгие годы…

Фёдор Матвеевич отлично понимал всё это. Его разумение осторожного человека, привыкшего действовать наверняка, отказывалось принять азарт и риск, которые чудились в действиях царя. Но шаутбенахт Михайлов, которому… можно? Да, да, можно что-то и приказать, будучи уверенным, что всё будет исполнено в точности… да, шаутбенахт Михайлов, – дальний отголосок семёновско-преображенского шутейного детского войска, – и царь Пётр! Трудно бывало уследить, когда бомбардир в прошлом, а теперь вот – шаутбенахт, превращался в царя, и, не дай Господь перепутать одного с другим… Апраксину до сих пор удавалось вовремя заметить эти переходы из одной ипостаси в другую. Тем, кто пренебрегал такой линией, приходилось расплачиваться многим. Уж на что Меншиков могуч был, уж на что возвысился дружбою с царём и трудами своими военными и строительно-петербургскими, но по лёгкости характера уверовал в свою непогрешимость, пренебрёг своей же безопасностью. Стал брать по случаю и без случая, получал мзду с подрядов армейских – текстильных и продовольственных, богател, собака, безмерно, уже не оглядываясь на царя! И где же ты, Данилыч, ау! Меншиков, конечно, выкрутится через какое-то время. В лепёшку расшибётся, а вернёт к себе царское расположение. И всё же сейчас царь тебя, лучшего бойца, даже в этот поход не взял, пренебрёг. Да можно ли было представить такое ещё пару лет тому назад? Небось, Алексашка, теперь вспоминаешь, как однажды, после очередной победы, очередного личного твоего триумфа царь сам (!) пошёл тебе навстречь пешим! А ты сидел верхом и ждал, когда он приблизится, чтобы только тогда соскочить с коня и принять дружеское рукопожатие и объятия… Эх, человек неродовитый таковым и останется, скоро вознёсшийся скоро и низвергнется, вот так-то, Александр Данилович!

Апраксин уже знал о примере совсем свежем, когда гром грянул над головой Кикина, ещё одного приближённого Петра, главного провиантмейстера, чуть не уморившего весь парусный флот в Ревеле. Вот потому-то так боялся однажды не уследить приближение грозы, промахнуться! Сейчас был именно такой случай, поэтому Фёдор Матвеевич, принимая участие во всех обсуждениях, старательно уходил от последнего слова, предоставляя его царю. Так он поступил и во время совета, на котором решалось, кто первым пойдёт на прорыв.

Пётр «не замечал» такой уклончивости. Решение у него было готово, он высказал его в форме личного приказа. Потом обернулся к Змаевичу:

– А тебе, Матвей Христофорович, честь особая: пойдёшь первым. Твои скампавеи сейчас – лучшие во всём галерном флоте. В арьергарде группы с тобой Волков пойдёт – тоже зело хорош. По тому, как вы пройдёте, будет равняться вторая половина вашего отряда.

Капитан-командор Змаевич прекрасно понимал, что такое задание – смертельно опасно. Прорваться мимо шведской эскадры за Гангутский мыс? Утреннее безветрие хотя и сковывало действия шведских кораблей, но и галерному флоту тоже доставляло немало трудностей. Нужно было пройти на вёслах около десяти миль на предельно возможной скорости, проскользнуть по линии досягаемости и уйти туда, вслед за контр-адмиралом Эреншельдом, туда, где снова начинались шхеры – тысячи заливчиков, островков и подводных камней. Вот там-то скампавеи окажутся хозяйками положения…

Змаевич выслушал приказ с лицом невозмутимым, только чёрные широкие брови принахмурились. Пётр знал Матвея уже почти два года, с той поры, как русский посол в Стамбуле граф Пётр Андреевич Толстой освободился из плена. С 1710 года в течение двух лет до заключения мирного договора России с Портой делил посол своё бытие в Семибашенном замке со Змаевичем, уже давно работавшим на русскую разведку. Именно тогда граф сумел оценить опыт и способности бравого выходца из Далмации, немало повидавшего в Средиземноморье и прослужившего, кстати, довольно долго в венецианском галерном флоте. Именно поэтому Толстой и направил Змаевича, к тому времени уже изрядно овладевшего русским языком, в Чехию, с рекомендацией к царю, лечившемуся тогда в Карловых Варах.

Пётр лично учинил Змаевичу экзамен по разным флотским дисциплинам. Он засыпал его вопросами, неизменно получая чёткие и правильные ответы. И только убедившись в уверенных знаниях, присвоил ему звание капитана первого ранга и назначил под начало графа Боциса, справедливо полагая, что общее венецианское прошлое поможет им найти общий язык в работе. Так оно и произошло. Очень скоро Змаевич стал незаменим во всех операциях, где участвовал Боцис, проявил немалую отвагу, научил солдат и матросов дружно действовать в бою, команды у него становились единым организмом, будто сросшимся с галерой ли, со скампавеей ли…

Пётр ещё раз взглянул на изготовившиеся скампавеи, на Змаевича и Волкова. Вздохнул:

– Ну, с Богом!

Змаевич – эхом:

– С нашим единым Богом!

Разбежались капитаны по своим судам, послышались короткие команды, скампавеи ощетинились вёслами, которые замерли над водой на несколько мгновений. И вот пронеслось над замершим недвижно морем вначале протяжное, а затем обрывающееся резко:

– Вёс-ла-а-а!.. На воду!

Дружно качнулись гребцы, и понеслась скампавея Змаевича, а за ней, в кильватер, пошли все остальные, быстро удаляясь от берега на зюйд-вест, туда, где в нескольких милях стояла смутно видная простым глазом шведская эскадра…

…Было уже более девяти утра, когда адмиралу Ваттрангу доложили, что в направлении, где расположился в бухте Тверминне противник, наблюдается какое-то движение. Адмирал немедленно поднялся на мостик, ему подали трубу. Нашёл. Прямо на заштилевшую шведскую эскадру шла на вёслах русская скампавея. Ещё пара кабельтовых, – и она окажется в пределах досягаемости орудийного выстрела. Ваттранг повернулся к помощнику:

– Пушки держать в готовности. Неизвестно, что эти русские выкинут. Наверно, предложат какие-нибудь переговоры… Поняли, что Лилье вот-вот будет атаковать их в бухте, попросят дать возможность уйти. Посмотрим, посмотрим…

Он снова глянул в трубу и увидел, наконец, то, чего совсем не хотел бы видеть: за передовой скампавеей шли другие! Сколько их было всего, сказать было трудно: кильватерная колонна шла прямо на наблюдателей, в центр построения шведской флотилии. Хорошо знающий возможности шхерного флота, Ваттранг не стал долго ждать, и когда русские приблизились на достаточное расстояние, велел открыть огонь. Он не дождался совсем немного, и после первого же залпа корил себя: нужно было подпустить русских ближе, чтобы разметать обломки русской авантюры по всему морю. А сейчас цепь всплесков от недолётов сразу указала русским, что ближе они не пройдут. Вон, они уже поворачивают, чтобы вернуться ни с чем. Сколько их? Двадцать? Что за глупость, – посылать горстку скампавей на бессмысленную попытку атаковать королевский флот!

Адмирал Густав Ваттранг не допускал и мысли о том, что могут быть у русских какие-то другие цели. Он наблюдал, как колонна круто свернула влево, к правому флангу шведской эскадры, находясь вне пределов досягаемости. Ах, если бы хоть небольшой ветерок! Тогда б от этих нахалов не осталось ничего… Но что это? Они не собираются возвращаться, а продолжают движение вдоль фронта шведских кораблей и уже почти достигли фланга… Ещё немного и… Да они же обойдут нас! И уйдут туда, куда им заблагорассудится, скорей всего – в шхеры, где они будут чувствовать себя уверенней.

Ваттранг приказал немедленно спустить шлюпки на воду и тянуть корабли на канатах на сближение с русским отрядом. Но поздно, увы, уже совсем поздно! Русские скампавеи на невероятной гребной скорости уходили всё дальше и дальше…

…Когда подходили к шведской эскадре, командор Змаевич стоял на шпироне, носовом помосте, рядом с орудиями. Его уловка удалась: направленная на флагманский корабль колонна была плохо различима. Теперь должна была сработать другая. Он приказал передать всем идущим за ним скампавеям условный сигнал. Ещё перед выходом договорились использовать для гребли не только постоянных гребцов, но и всех десантников. Именно для этого Змаевич перед походом проводил занятия, чтобы каждый из них мог в нужную минуту полноценно заменить, например, погибшего матроса. Морская пехота, по его мнению, должна была уметь делать всё, что могут моряки. Конечно, делали они это хуже, чем настоящие гребцы, но зато Змаевич и все скампавеи отряда получили возможность в наименее опасной части похода использовать другие силы, дав возможность отдыхать лучшим. Но вот настал момент самый необходимый. Прямо на ходу сменились люди на вёслах, на банках заняли свои привычные места настоящие мастера своего дела с задубевшими ладонями и железными руками. И – понеслись, понеслись с крутым поворотом вокруг шведского фланга!

Змаевич продолжал стоять за шпироном, на своём постоянном месте, наблюдая за манёвром. Шведы продолжали попытки достать скампавеи из орудий, корабли заволокло пороховым дымом, но пустые всплески недолётов точно указывали капитан-командору, что всё сделано правильно, отряд вне опасности, нужно только быстрей уйти подальше от случайностей. Он обернулся и посмотрел на колонну. Как же красиво они шли! Полетели, дьяволы! Свежие гребцы удвоили темп, и скампавеи неслись чуть ли не над водой, какими-то неведомыми птицами полетели остроклювыми, ровно взмахивая вёслами-крыльями… Нет, почему «какими-то», почему «неведомыми»? Змаевич вспомнил давние времена, южное тёплое море, вечерние сумерки и стаи бакланов, летящих над самой водой один за другим, цепочкой, повторяя все движения ведущего, точно так же, как летит сейчас весь его отряд… Да и сами скампавеи, как те же бакланы – стремительные, с длинной шеей и вытянутым вперёд клювом. Уж не их ли брали средиземноморские умельцы в образец, когда строили свои небольшие суда?

…Спины сгибаются быстро, быстро идут скампавеи, быстро удаляется шведский флот…

Когда наблюдавшие за броском Змаевича шаутбенахт Пётр Михайлов и генерал-адмирал Фёдор Апраксин увидели, что передовой отряд направился прямо в центр строя шведских кораблей, Фёдор Матвеевич крякнул озадаченно:

– Эх, что же он делает-то? Попадёт под обстрел!

Пётр Алексеевич, не отрываясь от трубы, ответил:

– Обманывает, господин генерал-адмирал! Не понимают шведы, куда и зачем он идёт. А если б он заранее принял влево, то манёвр стал бы понятен, шведы что-нибудь да и придумали бы…

На кораблях в зловещей тишине вспухли облака пушечных выстрелов, после долгой паузы донёсся звук канонады.

– А вот и начало обхода! О, как шведы засуетились! Поздно, братцы, поздно! – Пётр радостно осклабился, довольный. – Пора бы вторую часть отряда посылать. Там у нас молодой Лефорт – племянничек Франца, а ещё кто? Грис и Дежимон командуют? Со Змаевичем и Волковым не сравнять, но все – исполнительные, дело знают. Думаю, сумеют манёвр повторить.

Апраксин засомневался, поёжился:

– Риск большой больно. Змаевич их на неожиданность взял, а ко вторым они уже будут готовы!

– Змаевич большой дерзостью взял, это верно. И шведы ошеломлены, что так счастливо в шхеры часть отряда прорвалась. Но уверены они теперь, что мы замышляем что-то другое, хитрое и умное. Это как в шахматах – глупо повторять один и тот же ход дважды. Ход делается или чтобы атаковать, или ложный, или для защиты. Атаковать мы не можем (это Ваттранг так думает, я так не считаю), час защиты для нас не пришёл, понеже на нас никто не нападает. Значит, думает Ваттранг, ход Змаевича – ложный, отвлекающий, опасности нужно ждать в другом месте. А мы, дураки такие, по тому же пути пойдём, покажем ему, что успех Змаевича нас окрылил, что мы всю свою флотилию в обход пускать будем. Если и вторая группа пройдёт успешно, то Ваттранг будет уверен твёрдо в том, что мы глупы и продолжим прохождение групп скампавей по прежнему пути. А посему он обязательно будет перестраиваться. Как именно – посмотрим, может быть, в новом построении найдём новую брешь. Скорее всего он оттянет эскадру мористее, чтобы перекрыть путь сегодняшний… Но… Посмотрим, посмотрим… Да, на всякий случай нужно приказать Лефорту немедленно отступить в случае какой-нибудь ловушки или в случае изменения погоды, появления ветра. В таких условиях шведы получают неоспоримые преимущества.

Вторая группа, повторив маршрут Змаевича, успешно прорвалась и соединилась с первой. Происходило это ближе к полудню, при промедлении уже начался бы послеполуденный бриз. Собственно говоря, он уже начинался, когда последние скампавеи второго русского отряда уже скрылись за Гангутским мысом. Шведские корабли, стоявшие ближе к берегу, пытались даже поднять паруса, но преследовать стремительных и поворотливых русских среди скал и мелких островков было безумием.

…Когда вторая группа скампавей стала приближаться к центру построения, Ваттранг ждал, что она, повторив трюк первой группы, дойдёт до определённой точки и резко свернёт, но на этот раз вправо, чтобы предпринять попытку прорыва между фланговым шведским кораблём и берегом. За это направление он был спокоен. Во-первых, артиллерия ближайших кораблей достала бы эти русские судёнышки, во-вторых, – утреннее безветрие уже близилось к концу, по воде уже пошла мелкая рябь, и оставалась надежда на паруса. А в-третьих – за крайней точкой Гангутского полуострова (куда, кстати, не очень-то и приблизишься: там настороже мощная русская батарея охраняет своих), за остро выступающим в море мысом ещё не было выгодных русским шхер, были глубокая вода и открытое пространство. На нём, в общем-то, можно догнать противника, тем более что скампавей на сей раз поменьше – пятнадцать.

Но… группа стала обходить эскадру слева, так же как первая! И снова при обходе резко увеличилась скорость, снова стрельба не достигала цели… Это было как в часто повторяющемся сне: ты уже заранее знаешь, что последует дальше, и не можешь ничего сделать, ничего изменить! Попытки двух кораблей прибрежного фланга сняться с якорей и поднять паруса не возымела успеха: паруса вяло полоскались на слабом ветерке и нужного кораблям хода не давали… Пришлось смириться и пытаться угадать следующий ход русских.

…А там, за мысом, между тем разыгрывался ещё один эпизод этой партии, пока неведомый шведам. Змаевич и Волков, ожидая прибытия второй группы, не стали заходить глубоко в шхеры: можно было меж островами и заливами не заметить эскадру Эреншельда, ушедшую к перешейку полуострова. При существенном неравенстве сил это был бы заведомо проигрышный вариант. И когда скампавеи второй группы отряда показались на траверзе мыса, десантники дружно закричали «ура!» и «виват!». Но радостные крики раздавались недолго. Сквозь общий шум вдруг прорезался пронзительный тревожный голос кого-то из солдат:

– Братцы! Свейские корабли идут!

Змаевич снова вскинул трубу, но за скампавеями лефортовского отряда не увидел никакой шведской погони. Да и откуда бы ей быть? Лёгкий ветер шёл от северной Атлантики, а за Гангутским мысом, перекрывающим это воздушное течение, всё ещё был утренний штиль, который обычно, по наблюдениям, закончится только часа через два после полудня. Так откуда же шведы?!

И в этот момент увидел. Это были, действительно, они. Совсем с другой стороны, скрытые дотоле группой скалистых островков, показались галеры и небольшие суда, шедшие по ветру под парусами и на вёслах. Как выяснилось потом, это был специальный шхерный отряд, вызванный Ваттрангом в помощь большим кораблям. Адмирал намеревался, как он выразился, «заткнуть галерами контр-адмирала Таубе дырки в сетях для русской салаки», то есть перекрыть прибрежный фарватер. Но Таубе опоздал. Всего на несколько часов. Если бы не это обстоятельство, если бы не такая незначительная задержка, то очень возможно, что события развивались бы совсем по другому плану…

Змаевич приказал готовиться к бою. Дали сигнальный выстрел из пушки, чтобы скампавеи, идущие на соединение, тоже были бдительны и готовы. Он прикинул расстояния и расположение сил и увидел, что отряд вполне может дать бой, напав на противника с двух сторон, несмотря на перевес сил у шведского шхерного отряда. Уже со второй группы просигналили о готовности, уже пушкари задымили своими трубками и фитилями… Никто не ожидал того, что произошло в ближайшее время. После первого залпа самых мощных носовых куршейных пушек русских галер и скампавей шхерный отряд Таубе резко затабанил, убрал паруса, заработали поспешно вёсла с левых бортов, весь состав быстро и ловко развернулся и… пошёл обратным курсом!

…Позже в шведском адмиралтействе разбирали довольно странный поступок Таубе – уход от боя в ситуации, когда рядом, в нескольких милях находилась мощная эскадра Ваттранга! Он даже не попытался другим курсом соединиться с этой эскадрой! На все упрёки контр-адмирал упорно твердил:

– Русские угрожали нам с двух сторон, взяли в клещи! Мы стояли перед реальной возможностью быть уничтоженными полностью. Именно поэтому я принял решение вернуться на базу, на Аландские острова…

…Ваттранг, разумеется, всего этого не знал. Потрясённый безболезненным проходом русских скампавей в обход его эскадры, он немедленно, как только поднялся ветер, отправил посыльный бот к вице-адмиралу Лилье с приказом изменить дислокацию и присоединиться к основным силам. Более того: когда к вечеру показались корабли отряда, Ваттранг тоже отодвинул свою эскадру от берега, им навстречу, чтобы окончательно и побыстрее объединить все силы.

Сразу же после прибытия, собравшись возле карты, они долго думали над тем, как разместить корабли всей эскадры, чтобы наглухо перекрыть русским возможность соединиться с уже прорвавшимися на другую сторону полуострова силами.

Совещание проходило нервно. Лилье был раздосадован отменой прежнего задания. А ведь он мог его успешно осуществить! Весь оставшийся галерный русский флот всё ещё находился в бухте Тверминне, а это могло означать, с точки зрения вице-адмирала, многое. Прежде всего – нерешительность русских, которые, трезво оценив обстановку, поняли, что пройти мимо Гангута не удастся. И поэтому они ухватятся за свой вариант перетаскивания галер через перешеек полуострова. Работы по сооружению настила там не были прекращены, во всяком случае наблюдатели сообщали о непрерывном стуке топоров на перешейке. Из этого можно сделать вывод о том, что русские привязаны к этому месту и больше не будут делать попыток прорыва. А, следовательно, при таком душевном смятении можно было бы запереть и разбить их в этой самой бухте.

Ситуация именно для таких действий складывалась весьма удачно, и Лилье уже предвкушал ужас Апраксина, когда первая же перетащенная по волоку его галера будет тут же разбита в щепки артиллерией Эреншельда, уже приготовившегося к торжественной встрече. Это во-первых. А во второй раз ужаснётся Апраксин, когда убедится в том, что и пути отхода в Россию тоже отрезаны: шхерный флот полностью окружён, и ничего не остаётся, кроме как сдаться на милость победителя! Именно поэтому Лилье выполнил приказ адмирала с большой неохотой: его отозвали именно тогда, когда победу он уже начал ощущать кончиками пальцев, о чём он не преминул сообщить адмиралу.

Ваттранг же свои опасения и возможные действия связывал главным образом с русским парусным флотом. Он очень боялся, что русский царь выведет свой флот из Ревеля (а этот порт, между прочим, находится чуть ли не напротив Гангута, на другой стороне залива, при хорошем ветре дойти – раз плюнуть!) и ударит во фланг, отвлекая внимание от берегов, вступит в генеральную баталию. Тем временем оставшийся галерно-скампавейный флот (а это – ни много и ни мало, а несколько десятков единиц с тысячами десантников) может атаковать другой фланг построения шведов. Именно поэтому он предлагал, собрав всю эскадру за исключением отряда Эреншельда, ещё дальше продвинуться в море, южнее, чтобы уж совсем перекрыть русским скампавеям возможность пройти тем же путём, что и сегодня. При этом всю линию построения эскадры ориентировать не только на восток, но и на юг, навстречу возможному появлению парусного флота царя Петра с зюйд-зюйд-веста. При этом, правда, несколько расширится проход между берегом и шведскими кораблями. Но прибрежный фарватер плотно перекроет отряд Таубе, который по неизвестным причинам сильно задержался, но вот-вот должен подойти к месту предстоящего главного сражения.

Замысел Ваттранга с его железной логикой и красноречием был принят без оговорок, если не считать затаённую обиду Лилье. План и действительно выглядел разумно, а пытаться обыграть королевский флот в такой крепкой позиции мог разве что безумец… Расставлять корабли по местам начали немедленно.

…К вечеру посланные на мыс гвардейцы точно срисовали новое расположение флотилии Ваттранга. И все шведские корабли, в новом своём порядке, появились на русской карте. На военном совете русского шхерного флота было решено: всем оставшимся силам прорываться вдоль берега, несмотря даже на то, что фарватер там был вовсе не известен. Стало очевидным, что Густав Ваттранг, стремясь охватить обстрелом из орудий возможно большую акваторию, сдвинул свою эскадру, а кроме того ещё расширил фронт за счёт отряда Лилье. И теперь стало невозможно повторить путь передового отряда, но зато стала реально возможной попытка проскочить в узкий проход между берегом и шведскими фланговыми кораблями. Проход, который, кстати, тоже простреливался их орудиями. Этому направлению, как предположил Апраксин, по всей вероятности, Ваттранг значения не придал, упустив из виду малую осадку русских скампавей. Скорее всего, он надеялся на то, что у берега немало подводных камней, на которые русские, торопясь прорваться и не зная здешних условий, неизбежно должны были наткнуться. В этих условиях достаточно одному судну получить подводную пробоину или застрять по какой-то иной причине, и все остальные собьются в кучу, чтобы помочь, спасти, и станут лёгкой добычей для артиллеристов.

Вначале Апраксин предложил прорываться сразу после прибытия из бухты Тверминне основных сил, уже шедших к месту сбора, используя самое тёмное время. Возразил шаутбенахт Пётр Михайлов:

– В ночных боях мы уже побеждали не однажды. Но здесь нам виктории достичь потруднее будет, да и без потерь не обойдёмся. Утром пораньше идти нужно, чтобы хоть что-то видно было. Ныне задача наша – обойти полуостров, дойти до Або, утвердиться там. Так что по возможности нам надобно не в бой вступать, а попытаться прорваться без потерь, как Змаевич и весь передовой отряд. А выступить в четыре утра.

…За спиной Петра медленно начало светлеть небо. Прислонившись к сосне, он смотрел на запад, туда, где сегодня должна во многом проясниться вся многолетняя, затянувшаяся партия, где игра идёт не по правилам, где каждый выбирает себе правила сам и сам же решает: будет ли игра затяжной, выматывающей соперников или вдруг блеснёт в небесах удача, и пойдёт игра к концу!

Яркие ещё час назад звёзды медленно стали угасать, меркнуть. Только планета Венус, утренняя звезда, казалось, набирала силу – сверкала на небосклоне немигающим светлым оком. Ах, Венус, Венус! Всегда ты мне покровительствовала, всегда в пути была со мной, а теперь смотришь мне вслед издалека и молчишь, не подскажешь ничего… А впереди – планета Марс, кровавая планета, которая тоже молчит и не даёт ответа: есть ли победа на этом пути?

В этот предутренний час он вдруг почувствовал, как же он устал за последние годы! Нет, телом он вполне крепок, как всегда, болезни дают о себе знать нечасто, да и походы долгие и переезды длинные всё ещё не утомляют его – что в возочке, что верхом, что пешком… А усталость угнездилась в голове, и не дают покоя люди, беды всякие, война эта, государство, ещё толком не существующее. Одна отрада – армия и флот, с нуля созданные на новый манир, постепенно становятся мощной опорой ему, силой, которой уже начали побаиваться многие. До него доносились разные европейские шуточки, колкости в адрес пока ещё слабой, шатающейся, путающейся в длинных одеждах прошлого России. Но она поднимается, как бывало уже не раз, как всегда будет потом. Встаёт, наливается силой… Плохо только, что русский смирный дух, не желающий никого обижать и никого захватывать, слишком долго позволяет пренебрежительно к себе относиться. Только когда уже противник нож достал да к горлу приставил, тогда шибанёт так, что катится враг далеко-далеко… Многие ведь мирных слов и намерений просто не желают понимать. Мы с открытой душой ехали к ним учиться, а нас считали дураками, коих легко дёргать за ниточки и управлять нами, а то и просто забирать себе всё, что Богом даровано России… Нет уж воистину справедливо: всяк правитель, армию имеющий, всего одно крыло имеет, а у кого и флот есть, тот… И вот скоро наступит час проверить – а окрепло ли крыло второе? Потому завтра нам нужно не в открытый бой вступать, а постараться избежать его, флот сохранить, а там, через Або, через Аландский архипелаг – и прямой путь к Стокгольму, к городу Стекольному, как на Руси говорят… Вот тогда-то и будем разговаривать в полную силу! Пугнём любезного братца, пусть посторонится, пусть даст возможность свободно по морям ходить, свободно торговать, развиваться. Но он-то, как и многие прочие, именно этого не хочет! Не нужен ему сильный и уверенный в себе сосед!

Ну, что ж, посмотрим, посмотрим…

…Боевая тревога прозвучала у шведов не сразу после начала броска русской шхерной флотилии, но и не так поздно, чтобы можно было говорить о промашке. Русские шли, прижимаясь к берегу, шли почти наугад, потому что приблизительно знали они побережье только до Тверминне, дальше – совершенно не известен был фарватер, повсюду из воды торчали камни, предполагалось, что где-то должны быть и мели, но где именно они находятся, никто не знал. В полном безветрии, в тишине скампавеи и полугалеры, как какие-то многоножки-водомерки, скользили по воде быстро и неотвратимо.

Ваттрангу стало не по себе: этих привидений оказалось гораздо больше, чем он предполагал, причём каждое из них было до предела загружено солдатами. Конечно, любая скампавея в отдельности не представляла собой военной опасности. Куда ей слабосильной, с одной, правда, солидной куршейной пушкой на носу и двумя-тремя вспомогательными, сражаться с морским кораблём, несущим на себе десятки мощных орудий! Но таких малышек у русских, как наскоро сосчитал адмирал, на сей раз более шестидесяти! И если эти «мамочки» сумеют приблизиться и высадить своих «деток», то на чьей стороне будет перевес, сказать трудно. А посему драться нужно всерьёз и всеми силами.

Тем временем уже стояли у каждой пушки бомбардиры, уже три корабля на левом фланге лихорадочно спускали на воду шлюпки, берущие на себя в этом мёртвом утреннем штиле всю тяжесть буксировки огромных морских кораблей к берегу, поближе, по крайней мере – на расстояние результативного пушечного выстрела. И уже по авангарду русского строя, по трём его шквадрам (…в каждой – по семь галер и скампавей, а всего – более двух десятков в этом авангарде!) открыт огонь, и ядра падают вокруг стремительно передвигающегося на вёслах русского косяка… Да, косяка, потому что Ваттранг ещё успел подумать о том, как же эти шхерные суда – вытянутые, узкие – похожи в строю на салаку, которая мгновенно уходит из сети, если только обнаружит в ней отверстие! Ну, почему не явился к баталии Таубе, который на своих галерах как раз и должен был стоять там, закрывая ту дыру, в которую проскальзывали сейчас русские!

А ядра ложатся всё ближе и ближе… Уже прошёл авангард, уже идут так, что гнутся вёсла, три шквадры следующей, основной части русского строя – кордебаталии… Затем у русских что-то произошло. Адмирал рад бы видеть, что эту скампавею достало ядро, но она, скорей всего, просто наткнулась на подводный камень или села на мель. Он не мог знать, что именно на это судно погрузили при выходе казну всей экспедиции, поэтому его удивила поспешность, с которой несколько скампавей, несмотря на непрерывный огонь, подошли к застрявшему судну. Начавшаяся суета длилась какие-то мгновения, и затем русские, оставив неподвижную скампавею с частью десантников на борту, продолжили свой безмолвный прорыв. Это было неожиданно. Во имя скорости прорыва они оставили соратников без помощи (Ваттранг не мог знать, что не поместившиеся на соседних судах десантники буквально прогоняли своих товарищей, жертвуя собой во имя общего успеха). Оставили, а тем временем уже и кордебаталия скрылась за мысом, и точно так же пошли шквадры арьергарда… Не прошло и получаса, а вся русская флотилия за исключением одной скампавеи оказалась недосягаемой! Штиль, штиль, дьявол его забери! За всё это время шлюпки, надрываясь, подтащили корабли едва на полсотни саженей. Впрочем, даже если бы поднялся ветер, то адмирал Ваттранг всё равно не сдвинулся бы с места, не пошёл бы вдогон, потому что боялся шхерного фарватера при настоящей морской осадке его кораблей. Кроме того, он полагал, что Эреншельд и Таубе вполне справятся с этой мелкотой. А самое главное – именно сюда, к оконечности полуострова, пожалует со своим парусным флотом русский тсар Пйотор, а это уже не салака, не дающая солидного улова, это рыба крупная!

…Крупная рыба между тем была совсем рядом, но Густав Ваттранг, всего лишь два года как ставший адмиралом, помнил сведения, полученные от офицера, захваченного русскими и бежавшего из плена, и всё ждал своего шанса прославиться, и ждал русского царя с юга, из Ревеля!

А Пётр тем временем с группой гвардейцев и небольшим отрядом морской пехоты из Галичского полка уходил всё дальше и дальше от этих мест, туда, где по предварительной договорённости недалеко от ложной переволоки уже ждал его любимец, а с недавнего времени – капитан-командор Матеос-Матия-Матвей Христофорович Измайлович-Змаевич… И уже на подходе должны быть один из самых давних, ещё с потешных войск, сподвижников – генерал Адам Адамович Вейде, командующий в походе авангардом и всеми десантниками, а с ним вездесущий, никогда не ошибающийся хитрец Апраксин, возглавляющий сейчас кордебаталию, и командир арьергарда неустрашимый Мишка Голицын…

…Они сошлись ровно так, как было назначено, с той только разницей, что к месту встречи прибыл Змаевич на одной своей капитан-командорской скампавее, все остальные тридцать судов, как доложил царю Матвей Христофорович, под командой бригадира Волкова охраняли выход из Рилакс-фьорда. Именно туда, увидев русских, вице-адмирал Эреншельд увёл свой отряд в надежде на то, что он сумеет, лавируя меж островами, исчезнуть из поля зрения и напасть на русских с тыла. А там, глядишь, и Таубе придёт на помощь. Эреншельд полагал, что Ваттранг изрядно потрепал русский шхерный флот во время прорыва, и сюда, в шхеры западного побережья, явились всего лишь их остатки, с которыми вполне можно управиться, остальные уже лежат на дне морском.

Две ошибки. Две роковых ошибки. О первой он узнал довольно быстро, убедившись в том, что из фьорда выхода нет кроме тех узких каменных ворот, через которые они только что вошли. Но с этим-то он справится. Узкий проход не давал возможности русским скампавеям и галерам развернуться широким фронтом, совершать обходной манёвр, а это – огромный плюс, господа! Как только поднимется благоприятный ветер, вице-адмиральский фрегат «Элефант», несущий на борту десятки орудий, закупорит собой горлышко бутылки, и попробуйте его взять! Мы будем расстреливать русских методично и спокойно, господа!

Примерно в этом ключе он говорил со всеми офицерами отряда. Второй, тайной, целью этих разговоров было узнать настроение команд. Ещё несколько лет назад он не сомневался бы в подчинённых нисколько, но постоянные поражения на суше, слишком долгое отсутствие короля, всё более унывающая страна сделали своё дело, и Эреншельд уже не был ни в чём уверен…

Во второй своей ошибке Эреншельд убедился на следующее утро, когда вернулись наблюдатели, посланные на ближайшие высокие точки побережья. А вернулись они с новостью неутешительной: количество русских шхерботов, полугалер, скампавей возросло до сотни! То есть получалось, что вся мощная шеренга кораблей Ваттранга полностью упустила русских! Что случилось? Во всяком случае, ему оставалось теперь только одно: выстроить глухую оборону, послать гонцов к Ваттрангу за помощью и держаться, держаться до тех пор, пока эта помощь не придёт…

– Да, он явно настроен на оборону. Будет драться и ждать помощи, – Пётр обернулся к Вейде. – Как считаешь, Адамыч?

– Я думаю, что это очевидно. Сам строй кораблей говорит об этом.

За годы шведского плена Вейде не тратил время попусту, а разговорами с разного рода людьми и подробнейшими расспросами сумел не только овладеть шведским языком, но и изучить многое в устройстве, в организации шведского флота, узнать кое-что об излюбленных приёмах здешних флотоводцев. После того как его обменяли на пленённого шведского генерала, Вейде оказался весьма полезным, настолько, что и сегодня Пётр выбрал именно его скампавею в качестве судна командного, в качестве боевого своего местоположения.

…В глубине Рилакс-фьорда, держась поближе к берегу, расположился Эреншельд со всеми силами, которые у него были. Корабли развернулись напротив русских вогнутой дугой, в центре которой стоял на якоре флагманский фрегат, а по сторонам расположились крупные галеры – высокобортные, хорошо вооружённые, взять которые на абордаж будет не так-то просто. Позади флагмана стояли ещё и резервные шхерботы. Всё это было простым повторением самого, пожалуй, древнего боевого строя, который использовался сотни раз столетиями, но находка Эреншельда состояла в том, что на сей раз он заметил возможность защититься и природными очертаниями бухты. При таком расположении он мог одновременно использовать почти всю имеющуюся у него артиллерию. Вейде доложил, что наблюдатели насчитали у противника более 120 орудий – это была сила грозная, способная в щепки разнести всю русскую флотилию, по числу пушек и по мощи одного залпа очень уступавшую шведам.

…А вокруг фьорда громоздились скалы, и надо всем вздымалась давшая название этому месту гора Рилакс. Эреншельд учёл и это: пехоте обойти позицию шведов по берегу практически невозможно, он вполне мог оставаться спокойным за свой тыл.

Русская линия выстроилась поперёк фьорда. Честь первыми атаковать противника досталась авангардному отряду. На флангах – по шесть скампавей, в центре – остальные одиннадцать нацелены на фрегат. Все эти двадцать три полулодки, полукорабля несли на себе четыре тысячи готовых к штурму морских пехотинцев. Сразу за центральной группой – командная скампавея с царём, ещё дальше, в самом горле фьорда, – полугалера Апраксина. И уже за ним, в открытом море, возле острова Сведьехольм находилось то, чего Пётр сейчас никак не хотел бы видеть: наготове, но в полном бездействии стоял весь остальной русский шхерный флот! Только четвёртая его часть смогла развернуться в узком пространстве напротив шведов, и Апраксин резонно, хотя и цинично, сказал, что по мере того, как будут разбиваться ядрами русские скампавеи из передового отряда, строй будет пополняться из этого большого резерва…

Шаутбенахт внимательно изучал построение шведов. Против флангов он недаром поставил самых сильных и опытных командиров: Змаевич, Волков, Бредель, Ерофеев, Лефорт, Полтинин… Галеры шведские отличались от русских не только размерами и более сильным пушечным вооружением, но и довольно высокими бортами, вполне сравнимыми с высотой некоторых крупных кораблей, поэтому штурмовать их нужно было большим количеством людей. Особенную трудность представлял собой «Элефант». Фрегат и взаправду выглядел слоном среди зверей размерами поменьше… Да, с таким справиться будет нелегко! Но справляться-то надо!

…Час за часом ни одна из сторон не предпринимала никаких действий, ожидание решительных событий уже становилось невыносимым. Около полудня на шпироне флагманской скампавеи собрались офицеры. Адмирал Апраксин уточнил варианты предстоящего сражения, условились о сигналах. Шаутбенахт предложил послать немедленно парламентёра к шведам. Выбор пал на Пашку Ягужинского. Собственно говоря, Пашкой он был только для шаутбенахта, поскольку в уже давние времена брал он Ягужинского в преображенцы ещё мальчишкой. С той поры он уже давно стал Павлом Ивановичем. Служил Ягужинский старательно, участвовал в нескольких походах, отличался необыкновенной общительностью и весёлостью, постоянно превосходным состоянием духа, умением расположить к себе собеседника. Всё это вместе взятое постепенно, особенно после близкого знакомства с Меншиковым, вывело его в круг людей, способных выполнять особые поручения дипломатического характера, а через некоторое время, после ознакомления с работой заграничных дипломатов, сделало его одним из доверенных лиц царя. Была, правда, и ещё одна причина их взаимоприязни. Ягужинский смолоду был по характеру щёголь. Все имевшиеся у него деньги он пускал на платья нового покроя, лучшие парики, парижские и кёльнские духи и воды туалетные, на позлащённые кареты, которыми, кстати, охотно пользовался в особых случаях и царь, в обычное время обходившийся своим любимым стареньким возком… Вот и сегодня генерал-адъютант Ягужинский, прибыв к Петру на место событий с отчётом о выполненном очередном поручении, выглядел так, будто явился на дипломатический приём – символом мощного государства, уверенного в своей правоте и силе.

– Вот пусть Ягужинский и поедет. Грамоту давать ему не будем, а на словах ты, Павел Иванович, скажи этому Эреншельду, что против него стоит сам генерал-адмирал Апраксин, так что на успешный исход боя пусть не рассчитывает. При сдаче гарантируем достойное содержание солдатам и матросам, а всем офицерам и командующим – сохранение чести, формы и оружия!

Шлюпка с парламентёрским белым флагом направилась прямиком к фрегату, где Эреншельд нервно расхаживал по палубе. Вся команда «Элефанта» замерла в нетерпеливом ожидании. Ягужинский поднялся на борт по сброшенному верёвочному трапу, словно всю жизнь этим занимался – ловко и непринуждённо, но пробыл там недолго. Вскоре его шлюпка вернулась, и Ягужинский доложил членам консилия:

– Шведский контр-адмирал, сиречь шаутбенахт Нильс Эреншельд сдаваться отказывается наотрез. Сказал буквально следующее, ручаюсь за точность: мол, я всю жизнь верно служил своему королю и Отечеству и, как до сих пор жил, так и умирать собираюсь, отстаивая их интересы. Царю, как от меня, так и от моих подчинённых другого нечего ждать, кроме сильного отпора и, ежели он решится взять нас в плен, мы ещё с ним поспорим шаг за шагом до последнего издыхания… А вначале, правда, просил дать возможность уйти со всеми своими кораблями, на что получил категорический отказ.

Пётр и не рассчитывал на иной ответ. Сразу же после доклада Ягужинского он отпустил всех по местам, и как только это случилось, кивнул генералу Вейде:

– Давай, Адам Адамыч! Теперь дело за вами: Змаевич с одного фланга, ты – с другого…

И ровно в два часа пополудни ударил пушечный выстрел и на мачте скампавеи взвился синий флаг – заранее условленный сигнал общего штурма.

И – взметнулись в воздух сотни вёсел, легли на волну, захватили всю тяжесть морской воды, черпанули, оттолкнулись от неё, как от крепкой стены, рванулись вперёд… Ах, как же это страшно, кабы все это знали! У любого человека в голове желание заложено: встречать смерть лицом к лицу. Он не увидит её, не успеет увидеть, но сознание того, что ты от гибели не уворачиваешься, не бежишь, придаёт тебе силы, наполняет твой дух мужеством. Вот это и чувствуют офицеры стоящие на шпироне со шпагами обнажёнными и пистолетами, морские пехотинцы со своими фузеями. Они идут навстречу смерти, они её презирают, они не боятся её! Но, боже мой, как же страшно другим, остальным, оружие которых – вёсла, а сидят они на скамьях, называемых здесь банками, по нескольку человек, и сидят, уж так устроены все гребные суда, спиной к врагу, спиной к вылетающей из орудий и ружейных стволов смерти, не видят её, и только бесконечная молитва возносится к небу без единого звука, без единого слова: «Пронеси, Господи, пронеси, Господи, пронеси, Господи»… А вокруг крики, выстрелы, пороховой дым, вздымаются столбы воды, и надо в этом аду не смотреть по сторонам, а мерно раскачиваться по команде, не сбиваться с темпа, задаваемого сержантом, и тянуть, тянуть на себя этот толстый валёк и не думать о соседе по банке, которого уже убили и он, упав на дно скампавеи, стал тебе мешать правильно грести… Но не выбросишь его за борт, грех! А ведь не такой же грех ли, когда попираешь ты его ногами, которым нужна опора? Ах, всё это – для мирной минуты, для спокойного времени! Сейчас не до этого. Нужно забыть обо всём и мерно качаться, качаться, качаться… И он качается и качается. А ядра и пули всё летят и летят.

Первая атака на центр разбилась на мелкие брызги, как волна об утёс. Откатилась, оставив на воде обломки бортов и мачт, изо всей мочи пытающихся спастись десантников – бутырских, галицких, семёновских… Отовсюду крики:

– Помогите, братцы! Спасите!

Братцы помогают, спасают многих, но многих же утягивают под воду тяжёлые намокшие мундиры и оружие, которое они не выпускали из рук до конца. Отходят скампавеи по сигналу, становятся в исходный ордер, начальный строй. На пустые места устремляются тут же из тыла новые полугалеры. И вот авангард русского галерного флота уже, будто и не узнавший потерь, через час после начала битвы стоит готовый к новой атаке.

Пошли. Накатились. Почти вплотную подобрались к «Элефанту», но, такой неуклюжий на вид, слон этот оказался довольно ловким: горячими орудийными плевками, плотным ружейным огнём и на сей раз не подпустил к себе нападающих, хотя вся палуба была усеяна убитыми матросами и солдатами, обрывками снастей, остатками рангоута, горящими кусками парусов… Нападающие тоже в долгу не остались: действовали, в основном, тоже артиллерией, тоже десяток куршейных пушек, как самых мощных, долбил борта фрегата на уровне воды, стараясь попасть чуть ниже ватерлинии. Иногда это удавалось, таких пробоин уже было немало, большая часть шведов бросилась в трюм – закрывать путь хлынувшей воде. Борьба за живучесть шла там, по всей видимости, довольно успешно, потому что огонь не ослабевал ни на мгновение. Уже убиты прекрасные офицеры, два Ивана – Ерофеев и Полтинин, уже серьёзно ранен любимец флота Волков, уже шаутбенахт Михайлов десяток раз пожалел о том, что нет здесь незаменимого Меншикова, Алексашки, который способен в любое пекло сунуться, очертя голову, отмахаться от смерти ловкой своей шпагой, попутно отправив первоочерёдно на небеса с десяток противников… Да, пригодился бы здесь Данилыч, чертяка пройдошливый! Хоть и потяжелел в последнее время, а лихость из него всегда так и прёт! Уж он-то нашёл бы способ забраться на борт «Элефанта»! А впрочем… Надо ли сейчас драться со слоном? Фигура, конечно, очень сильная, но её защищают кони, пешки… А что, если…

Шаутбенахт повернулся к Вейде:

– Давай, Адам Адамович, поднимай сигнал отбоя атаки и сбора командиров!

Собрались быстро, по-походному, прямо в шлюпках у борта флагманской скампавеи. Пётр был краток:

– Следующий приступ поведём против флангов. Галеры пониже фрегата, орудий у них меньше, проще будет абордировать. Ветер у нас сейчас с веста, посему нам выгодно приложить усилия к захвату галеры «Транан» на нашем левом фланге. Ветер нам поможет в продвижении захваченной галеры к её соседям – «Эрну» и «Грипену», а может быть, даже перенесёт пожар с «Транана» на них. В третьем штурме, прошу всех запомнить, отбоя не будет. Идём только вдоль шведского строя, последовательно добираясь до «Элефанта». Против фрегата будут стоять из одиннадцати… пять скампавей, остальные поровну направятся на фланги! А сейчас… Помолимся о том, чтобы наше предприятие увенчалось победой. С нами Бог, с нами правда! По местам!

Нильс Эреншельд, наблюдавший за русскими в трубу, видел, как собрались шлюпки, видел высокую фигуру на борту скампавеи, пытался угадать: это не Апраксин, невысокий и малоповоротливый… Меншиков более подошёл бы, но по последним слухам он сейчас в опале. Голицын? Но он – сухопутный предводитель войск, а на море… И с удивлением обнаруживал Эреншельд, что у него нет подходящего человека для этой фигуры. Это мог быть только и только русский царь! Но он, и это абсолютно точно, находится с парусным флотом в Ревеле, недаром Ваттранг не идёт вместе с Лилье и с Траубе сюда на помощь, а караулит русских на пути их возможного появления!

В том, что помощь шведского флота понадобится, Эреншельд уверился бесповоротно ещё тогда, когда стоял он у перешейка. Вначале у строящегося русскими волока (а работы шли непрерывно, об этом извещала не только разведка, но и недалёкие звуки падающих деревьев и стук многих топоров) всё было в полном соответствии с намеченным планом, всё настолько дышало спокойствием, что Эреншельд поймал себя на том, с каким весёлым нетерпением он ожидает свидания с этими русскими, понапрасну тратящими силы на ненужное дело. В какой-то момент он даже пожалел этих глупцов, совершенно не подозревающих о раскрытии своего замысла выйти в тыл к шведскому королевскому флоту. Они не ведают того, что как только построят свою деревянную дорогу и начнут перетаскивать своих цыплят, из-за ближайшего острова выйдет отряд контр-адмирала Нильса Эреншельда и поджарит этих птичек на огненном вертеле!

И вот именно на таком настроении, на взлёте духа Эреншельд был ранен появлением русских скампавей на юге! Получалось… А ничего не получалось! Русские прорвали строй Ваттранга, строй прославленного флота? Быть того не может! Видимо, Ваттранг получил известие о выходе из Ревеля русского парусного флота и пошёл навстречу, на генеральную баталию? А шхерный флот этим воспользовался и, потеряв при обстреле большую часть своего состава, вышел сюда, и будет играть теперь в другую игру: кто кого поймает…

Эреншельд растерялся. Будь он порешительнее, он пошёл бы на русский авангард сразу же, едва его обнаружив. И одержал бы победу, потому что в открытом море, на больших глубинах он мог двигаться, мог постоянно менять расположение кораблей поддержки. И тогда не Траубе струсил бы между двумя группами авангарда противника, а уже сами русские оказались меж двух огней! Но… произошло прямо противоположное. Русские тоже сделали паузу, тоже не атаковали, явно выжидая чего-то. И уже ранним утром следующего дня стало понятно: шхерный флот противника каким-то чудом, сохранившись полностью, миновал эскадру Ваттранга. Оказалось, что не тридцать пять скампавей будут противостоять шведскому отряду, а полная сотня! А это, господа, уже совсем другое дело! Нужно уходить…

И вот теперь Эреншельду оставалось радоваться тому, что удалось найти практически неуязвимую позицию, что на его кораблях боезапас не растрачен, его хватит надолго, что отбиты уже две атаки, а неисправимых повреждений на фрегате и прочих судах отряда не обнаружено. В общем, в такой ситуации вполне можно было дождаться помощи Ваттранга, Лилье и Траубе. В этом случае русские будут зажаты у входа в этот самый Рилакс-фьорд, и тогда уже они сами будут вынуждены выслушивать ультиматум о сдаче! Или погибнут!

Размышления такого рода посетили контр-адмирала во время созерцания суеты вокруг русской флагманской скампавеи и привели его в отличное расположение духа. И он уже с некоторой снисходительностью наблюдал за непонятными пока перестроениями в русском ордере и готов был к любому продолжению…

А продолжение оказалось стремительным и страшным. Эреншельд не мог знать, что всем русским гребцам сержанты и морские комиты и подкомиты уже объяснили необходимость именно такой предельной скорости:

– Теперь, братцы, от вас самих зависит жизнь ваша. Идём, к примеру, на крайнюю от нас левую галеру. Расстояние, на котором нас могут достать из орудий наверняка, – саженей двести. Поэтому вначале идём нормально, спокойно, но как только подойдём к опасному краю, здесь надобен такой рывок, чтобы пушкари свейские не успевали прицел менять. Нам бы скорей под борт проскочить, там пушки уже бесполезны, разве что их нам на головы обрушат. Чем быстрей проскочим между ядрами, тем живей будем. Ведь там, у борта, уже другой разговор. Там каждый за свою жизнь и за жизнь товарища своего сам отвечает. А пушкарям на подходе надобно давить ихних бомбардиров, не давать им стрелять…

Эх, и как же они рванулись наперегонки к шведскому строю! Всего несколько залпов успели сделать галерные орудия по наступающим. При том, что на каждой галере было от четырнадцати до шестнадцати пушек, и это был очень плотный огонь, скампавеи, как сухой песок меж пальцев, пронеслись, невредимые (!), стукнулись бортами, осыпаемые сверху пулями; полетели абордажные «кошки», крючья, заготовленные заранее смоляные чадящие факелы, поднялись штурмовые лестницы, по которым неистребимые русские десантники карабкались вверх, падали в воду вместе с перерубленными канатами, падали убитые, раненые… Оставшиеся в живых вновь забирались на свою скампавею, снова пробирались к борту, карабкались на палубу, на которой – выстрелы, скользкие лужи крови, лязг оружия, хрипы, крики, стоны… Оттеснили, дьяволы, шведов от бортов, прижали к мачтам, наставили оружие. Стук первого брошенного на палубу шведским матросом ружья не был услышан в грохоте боя, шедшего на всех галерах, но сдался «Транан», сдался! И сдаются одна за другой после бешеного русского штурма, тоже спускают свои флаги галеры «Эрн», «Грипен», «Лаксен», «Геден», «Вальфиш». Только «Элефант» – огромный и грозный слон – ещё оглушительно ревёт всеми орудиями, будто призывая на помощь всех своих соплеменников. А на палубе у него тоже идёт абордажная схватка, во время которой мгновения решают – жить человеку или не жить.

А Эреншельду кажется, что он уже и не живёт вовсе. Кровь струится из колотых и пулевых ран, его окружили защитники и пробиваются с ним к трапу. Капитан «Элефанта» Сунд, старый приятель Нильса, кричит ему прямо в ухо:

– Спасайтесь, контр-адмирал! Не упрямьтесь, во имя дружбы нашей и во имя Господа!

Но скользко, ах, как скользко у трапа от крови! Ноги вдруг ушли из-под Эреншельда, и он упал с высоты в воду, теряя от удара сознание. И последним его ощущением было полное нежелание сопротивляться судьбе…

А первое, что он увидел, вернувшись на этот свет, было красное от напряжения лицо капитана Бакеева, втаскивавшего Эреншельда в свою скампавею.

Позже считали потери, пленных и трофеи. Там же, на берегу Рилакс-фьорда, провожали в последний путь 127 погибших русских солдат и офицеров. Неподалёку хоронили около четырёх сотен шведов. В плен был взят весь оставшийся в живых личный состав кораблей противника. А они, изрядно повреждённые, тем не менее были вполне способны одолеть переход от Гангута до петербургских верфей, где их всех можно было привести в порядок и использовать в русском флоте. Ягужинскому Пётр поручил немедля взять у Голицына сопровождение и скакать в Петербург с донесениями в Сенат и поручениями.

– Впрочем, по пути тебе не грозит почти ничего: вся Финляндия стараниями и усердием Голицына уже чиста от шведов! А на воде нам их королевский флот ещё добивать надо.

Помедлил, поскучал лицом, как бы нехотя добавил:

– Меншикову… Скажи там… от меня. Пусть начинает великий триумф готовить. Когда вернёмся из похода, отпразднуем на славу. И пусть там не воображает о себе много! Просто – он умеет, а поручить больше некому. Скажешь: средств и сил на это не жалеть, но деньги потраченные буду считать сам!

За последовавший месяц успели многое. В последний день июля над Рилакс-фьордом вознёсся к небесам благодарственный молебн, трижды дали залп все имевшиеся в наличии орудия и ружья. В клубах порохового дыма над захваченными шведскими судами далеко-далеко, всей Европе, всему миру были видны Андреевские и трёхцветные петровские флаги над приспущенными и склонёнными шведскими…

Весь галерный флот направился кратчайшей морской дорогой к Стокгольму. Именно на этом пути была опорная точка, над которой русский царь уже давно размышлял. Разглядывая карту, он каждый раз поражался – насколько рационально природа устроила почти в середине входа в Ботнический залив настоящую крепость: густую россыпь скал, небольших и крупных островов со сложными и полностью неизведанными проливами и фарватерами. Похоже было, что давным-давно существовавшая здесь горная страна вдруг опустилась, провалилась, всемирный океан тут же восстановил равновесие, хлынув в образовавшуюся впадину, лишь только макушки высоких гор остались над уровнем выравнивающей всё воды…

Петра всегда привлекало это место, которое при некоторых усилиях могло стать ключом не только к Скандинавии, но и ко всем европейским странам, примыкающим к Балтике. Заглядывая далеко вперёд, он часто представлял себе на этих островах мощную, хорошо вооружённую и укреплённую часть государства российского. Расположившись на пересечении всех морских путей Балтийского и Северного морей, она контролировала бы все неожиданности, которые кто бы то ни было замыслил против России. Кроме того, он не мог не видеть, что сильный флот, создаваемый сегодня, должен иметь постоянную для него базу. Кроншлот постепенно становился всё более и более неприступным для противника, но замерзающий залив мешал русскому флоту в любой момент, когда это было бы необходимо, выйти в открытое море. А вот здесь море замерзало не всегда…

Шаутбенахт Пётр Михайлов (сейчас уже – и царь русский Пётр Алексеевич Романов в одном лице) и предположить не мог, что у последующих правителей будет историческая близорукость, в вихре многих других забот начнётся женский век династии, и об этих островах все забудут прочно и надолго – на сто с лишним лет. Только потом здесь будут сделаны слабые попытки создать морскую крепость. Сто двадцать пять лет спустя потомки и наследники Петра построят здесь всего лишь три башни, казарму, склады, конюшни и прочие вспомогательные помещения. После героической обороны маленького русского гарнизона против английской и французской эскадр всё построенное будет снесено с лица земли. Острова вновь отойдут к Швеции… Но в тот день обо всём этом никто не мог и догадываться хотя бы потому, что война всё продолжалась, острова ещё принадлежали шведам.

Когда флотилия приблизилась к Аландскому архипелагу, у одного из красивейших островов, на котором не было признаков присутствия человека, Пётр, повинуясь неожиданно возникшему желанию, велел сделать остановку. Уже весь дрожа от нетерпения, он торопливо взял ружьё, припасы и ушёл на шлюпке к берегу. Выпрыгнув в прибойную волну, наказал матросам ждать до вечера. И стал подниматься на поросшие лесом холмы, где, по его разумению, можно было хорошо поохотиться. Пытавшихся оградить его от неразумного шага или, по крайней мере, выделить какую-то охрану, царь оборвал резко, не допуская возможности уговоров:

– Мне нужно побыть одному. Заодно, может, и зверя какого-нибудь добуду!

Напомнить Петру о приступах болезни, с непредсказуемой, всегда неожиданной регулярностью посещавших его, никто не посмел…

Предположения об удачной охоте оказались куда бледнее действительности. Остров, по всей вероятности, люди посещали крайне редко, и живность всяческая расплодилась беспрепятственно. Первого зайца он сшиб выстрелом на прыжке, ещё совсем недалеко уйдя от берега. После третьего он пришёл к выводу, что животные здесь совсем не боятся человека… Стало неинтересно. На вершине холма осмотрелся. На запад до горизонта тянулись бесконечные острова, островки, островочки, просто торчащие из воды камни. Где-то там, на западной оконечности архипелага, стоит, наверно, флот Ваттранга и иже с ним. Будет давать бой? Вряд ли. Они недаром ушли от Гангута, прекрасно понимая, что если русский шхерный флот займёт Аланды, то это – прямая угроза Стокгольму, уже полтора десятка лет покинутому королём. И парусный флот России, освобождённый от необходимости поддерживать своих малых собратьев, может просто пойти на соединение с ними, минуя шведский частокол у Гангута. Ведь русские сидели в Ревеле лишь до тех пор, пока была в том необходимость, а сейчас, когда галерники прорвались, их в Ревеле ничто не удерживает и они вдоль южных берегов Балтики могут идти, куда им заблагорассудится…

Он сел на землю, выпил почти всю походную баклагу венгерского и долго смотрел на воду и камни, поднимающиеся из воды. Просто смотрел. Была вокруг тишина, если считать частью этой тишины крики чаек, плеск накатывающихся на берег волн да шум деревьев, клонящихся под свежим ветром. Смотрел без мыслей, без страсти, без прикосновения к сути увиденного, без воспоминаний. Выключились все чувства, самый мозг, казалось, исчез, растворился в этой пустоте. И кто-то в этой самой пустоте задавал вопросы. Это не были слова, он не видел никого вопрошающего. Он почему-то ЗНАЛ, что очередной вопрос, как и самый первый, не возникнет из пространства. Не напишется огнём на стене: мене, текел, фарес… или упарсин… Он был нигде и повсюду, он был никем и всем, он был в этот час камнем, морем, лесом и проникающим каждую частицу Вселенной Духом…

У него не было ответа на всепроникающие вопросы. Он понимал, какого именно ответа ждёт от него ЭТО ВСЁ, но ответить не мог, потому что знал: нужно отвечать истиной. Но что есть истина? Ложное становится правдой, честность – вновь ложью, грязь оборачивается чистотой, красивые люди становятся уродливыми, смешное проливается слезами… Суета, смешение, подмена, забвение самой памяти. И всё это называется жизнью, в течение которой, в этом проблеске, искре, ты что-то делаешь, добиваешься чего-то… И гаснешь. Зачем это всё?! Зачем дела свои оставляем другим, пока живущим? Чтобы помнили? Не будут помнить. Чтобы дело твоё памятником стояло? Исчезнет памятник. Хорошо, если от времени постепенно разрушится, а то придёт кто-то, перевернёт дело твоё, поставит на голову, а оно, дело твоё, почему-то, оказывается, на голове не стоит! Не стоит! А раз не стоит, то и вовсе не нужен этот памятник, стереть его с лица земли…

И зачем меня спрашивать, когда я не знаю ответа? Просто я – ничтожная частичка того, что называется жизнью…

…Так он сидел в великом молчании. В полусне и полугрёзах. В видениях неясных. Голова и тело были пусты и бессильны. Бесконечные образы метались в голове… Какой-то всадник проскакал, за ним – драбанты. Через ночь, ветер и дождь… Что, «брат», домой? Сидеть в турецкой крепости надоело? Или всё-таки самим туркам надоело твоё присутствие и подтолкнули они тебя к новым приключениям? Ты же не был пленником, Карл, ты мог уйти из Бендер в любой момент. Что же случилось, почему ты так сразу сорвался с места и летишь на своём арабском скакуне в неизвестность, а точнее – к смерти твоей неожиданной и ранней, туда, где почему-то на западном горизонте светлеет пятно…

…Что за пятно? Солнце сквозь мглу? Нет, это Анна, её измождённое лицо на подушке. Глаза закрыты, но она ещё жива, хотя умирает она, умирает! Он это понял сразу, как только увидел её обострившиеся черты, желтизну кожи и синеву вокруг глаз… Чахотка уводит её из этого мира, но почему ты меня не покинешь, не уходишь из меня, Анхе-е-е-н!

…Нет, это не он кричит. Это гремят салютом пушки русских кораблей на Неве, за которыми выстроились трофейные шведские суда, это оглушает музыка и крики народа, это поступь любимых преображенцев, астраханцев. А Триумфальные ворота украшены картиною: орёл, ухвативший за спину… слона! Да, слона, ведь «элефант» называемый зверь по-русски – слон. И ещё написано… Что же там написано? А-а, вот: «Русский орёл мух не ловит». И в эти ворота вносят шведский флаг, за которым идут офицеры во главе с Эреншельдом, а за ними пленённые моряки и солдаты… Выстрел!

…Выстрел. Пётр, мгновенно очнувшись, сообразил: на шлюпке обеспокоены долгим отсутствием. Стрельнул в ответ. И был напуган мощным шумом кустов буквально рядом, в двух саженях. Вскочил, выхватив свой узкий меч, и… облегчённо засмеялся: меж кустами мелькнул огромный лось.

Посмотрел на острова. Уже другим взглядом. Их ещё предстояло взять, предстояло идти до Стокгольма и потом заканчивать партию. Пешек карловых выбили удачно, коней лучших переиграли… Улыбнулся своим мыслям: нет, игра ещё не закончена. Вот сейчас, какую странную фигуру взяли – она и ладья и она же слон!

Он шёл к берегу всё в тех же «шахматных» размышлениях. О королеве, например. Эта фигура у брата Карла вживе не существовала, но всё же была – сильная, коварная, с некоторой любовью к королю, готовая предать его в любую минуту, если только он затронет её интересы. Имя ей – Европа! Пётр усмехнулся: а ведь предаст она Карла, обязательно предаст уже очень скоро. Женщины битых не любят… Вот у меня – королева!

Влюблённый до беспамятства в свою Катеринушку, он не знал, что все эти размышления о женщинах – заблуждение, что они жалеют и слабых, бегут и от сильных. Уже очень скоро ему предстояло убедиться в этом и в том, что кольцо замкнулось, что пришёл конец и этой любви, что через несколько лет ему придётся простить свою вторую изменницу, которая своей вины не признала. Что он казнит искусителя – этого мальчишку Виллима Монса, брата той самой, любимой когда-то Анхен, умершей в забвении вскоре после Гангутского триумфа… А он сам, надломленный изменой Катеринушки, через несколько месяцев от простуды, полученной им при спасении тонущих людей, от обострившихся сразу болезней, уже после окончательного завершения войны и полной в ней победы, отойдёт в мир иной в сияньи славы…

Неисповедимы дела твои, Господи!