1.0
— Вечной любви, господа, не бывает! Поэтому и пить за нее я не намерен, увольте, — говорил, выходя на палубу большого парохода «Речная красавица», совсем еще молодой русский офицер Самсонов, явно считающий себя хорошо пожившим и все познавшим человеком.
Обращался он со своей речью к трем другим русским офицерам, также, как и он, одетым в штатское платье — пиджаки, брюки, сорочки, галстуки, шляпы. И лишь выправка легко выдавала во всех этих людях военную косточку. Все они были изрядно навеселе, и пьянее других — Самсонов, которого заметно пошатывало.
Шесть лет назад в Петрограде, тогда еще Петербурге, он окончил Михайловское артиллерийское училище и первым делом познал горечь отступления из Брест-Литовска, потом — безуспешную Барановичскую операцию, получил ранение, валялся в госпиталях, рвался снова на фронт, но драться вскоре пришлось уже не с немцами, а со своими. Шел с Корниловым на Петроград, после победы большевиков осенью 1917 года отказался выступить на защиту Временного правительства, бежал в Гельсингфорс, вступил в армию Юденича, кормил вшей в эстонских бараках, а после неудачного нового похода на Петроград решил искать военного счастья за Уралом и попал к Колчаку в то самое время, когда того уже били и гнали вглубь Сибири. Принял участие в Сибирском Ледяном походе, оставившем на его щеках темные следы обморожений, а после гибели Колчака вместе с остатками его армии отступал до самой Манчжурии.
И вот теперь он плыл по главной китайской реке на пароходе и, пьяный, рассуждал о природе любви:
— Имел, господа, практические занятия. Сначала мы горим и пылаем, кричим, что, наконец-то, идеал найден, но — месяц, другой, от силы третий — и мы уже зеваем и шепчем себе под нос: «Будь проклята эта любовь!» Далее — пошлое однообразие очередного расставания, слезы, слюни… Короче, так.
Четверо китайцев разного возраста, также одетых в европейские костюмы, недорогие, но опрятные, разных оттенков серого, с неприязнью покосились на пьяных русских, но пока ничего о них не сказали, охваченные лирическим настроением, вызванным красотами природы, распахнувшимися перед ними в это прекрасное июльское утро.
«Речная красавица» своей белоснежной грудью величественно рассекала волны реки Янцзы в ее широком течении на полпути между Нанкином и Шанхаем. И что там какие-то пьяные русские иммигранты — слишком большая честь обращать на них свое внимание, устремленное к возвышенному. Дул ветер, по реке ребрами бежали волны.
Самый старший, сорокапятилетний Хэ Шухэн, выделялся среди своих товарищей пышными усами, и прозвище у него было Усатый. Он изображал из себя солидного профессора, при котором путешествовали ассистент и двое студентов, один — младшего курса, другой — самого старшего.
— Стихотворец! Прочти что-нибудь из своих стихов под стать мгновению, — обратился Усатый к «ассистенту», который давно уже слыл хорошим поэтом.
Двадцатисемилетний сочинитель выделялся среди своих спутников гордой осанкой и высоким ростом — под метр восемьдесят, тогда как другие были чуть выше метра семидесяти. Его звали Мао Цзэдун, что означало — «тот, кто облагодетельствует Восток», а если совсем чуть-чуть изменить иероглиф «дун», то будет не «Восток», а более глобально — «всех живущих».
Выпрямившись во весь рост, Мао в свойственной ему поющей манере прочитал-пропел одно из лучших своих стихотворений:
— Красиво! — восхитился Ронг, по фамилии Мяо и по прозвищу Тигрёнок, что по-китайски — Сяо Лаоху. — Только я бы по-другому сочинил: «чтоб струи любви в жизни вечно текли».
Мин Ли, знаток Конфуция и носивший среди товарищей прозвище Конфуций, хлопнул Ронга по плечу:
— Что ты понимаешь в стихах, малыш!
Мин был на целых два года старше Тигрёнка. Тому двадцать один, этому — двадцать три.
— Нет, он прав, так тоже хорошо. Струи любви… — защитил Мяо Ронга поэт.
— Тоскуешь по своей Зорюшке? — спросил поэта Усатый.
— Закончим наши дела в Шанхае — с нетерпением полечу к ней, — решительно ответил Мао.
— А как же твоя первая законная жена? — спросил Мин.
— Не говори мне о Ло! — поморщился Мао, с отвращением вспоминая, как, когда ему исполнилось четырнадцать лет, отец решил женить его на троюродной сестре по имени Ло Игу. В день свадьбы жених попросту сбежал из родного дома и полгода жил в Шаошани у одного своего знакомого студента. — Я никогда не любил ее. Родители заставили. Конечно, многие скажут, что сейчас, после смерти отца и матери, я обязан уважать их волю… Но теперь не те времена, чтобы жить с нелюбимой ради уважения к усопшим родителям!
— Хочешь сказать, что любовь выше, чем уважение к отцу и матери? — спросил Ронг.
— Любовь выше всего, выше неба, — ответил поэт и, задумавшись, добавил: — Или она и есть небо.
Тем временем четверо русских, стоявшие неподалеку от четырех китайцев, тоже поддались лирическому настроению.
— Чем вам не Волга, господа! — воскликнул пьяный Самсонов.
Двадцатисемилетний Арнольд Гроссе, племянник Виктора Фёдоровича Гроссе — генерального консула Российской империи в Шанхае, самый трезвый из всех четверых, красивым голосом пропел:
— Волга, Волга, мать родная, Волга — русская река…
— Штабс-капитан Гроссе, а то же самое по-немецки можете? — спросил его тридцатипятилетний полковник Борис Трубецкой, приходившийся Арнольду троюродным братом.
В своей компании он выглядел наиболее подтянуто, был чисто выбрит, причесан. Изящно посеребренные виски придавали его внешнему лоску особый шик.
— Да запросто! — ответил штабс-капитан и не менее красиво пропел: — Wolga, Wolga, Mutter Wolga, Wolga — unser russischer Fluss…
— Вот ведь этот наш русский фольклор, — поморщился Трубецкой. — Самая любимая в народе песня — и о ком, господа? О лютом разбойнике Стеньке Разине, который по существу был пират, убийца, грабитель. Астраханского епископа живьем сжег, когда тот отказался признать в нем царя. Хорошо ли это? Не говорит ли это о том, что народ наш в душе своей тоже разбойник, убийца и грабитель?
— Конечно, говорит! — согласился Самсонов. — Возьмите хоть меня, к примеру. Я чистой воды разбойник и плут и ни от кого не скрываю, что я такой.
— И что вы, княжну тоже бы? — спросил Гроссе.
— Запросто! Где там княжна? Эй! Подайте княжну! — Самсонов стал оглядываться, будто в поисках официанта, призванного принести ему персидскую красавицу на подносе. — Не видала такого подарка эта желтая река.
— Нет, княжну жалко, — сухо засмеялся Трубецкой. — Она, поди, была хорошенькая. А этот варвар…
Все как-то разом притихли, глядя на проплывающие мимо берега с муравейниками бедных селений, с многочисленными джонками, прилепленными к прибрежьям, а поручик Лопаткин, самый из всех грустный, промолвил:
— Волга! Никогда нам ее не видать больше!
В отличие от Трубецкого и Гроссе, он не блистал происхождением. Здесь, в Китае, его ждало, скорее всего, скудное существование, а тоска по потерянной Родине сверлила Лопаткина, как проникающее ранение.
— Невелика потеря! Чем вам Янцзы хуже? — хлопнул его по плечу Трубецкой.
— Тем, что она — Янцзы, — ответил поручик.
Все посмотрели на него, вздохнули, а Самсонов крикнул, будто ему чем-то острым ткнули под ребра:
— Довольно! Пойдемте еще кутить, господа! Я трезвею, а это уже полное свинство.
Четверо китайцев поморщились, глядя на шумную компанию иностранцев. В последнее время в Поднебесной все чаще можно было встретить выходцев из России, грустных, потерянных, злых и чаще всего — нетрезвых.
— Эти русские офицеры уже в Нанкине сели на пароход пьяными, — с укором произнес Мао.
— Как ты определил, что они офицеры? — спросил Тигрёнок.
— По выправке видно. И по поведению, — ответил поэт, всегда все точно подмечающий.
— Скоро их много будет у нас в Китае, — проворчал Усатый Хэ. — Ленин разгромил контрреволюцию по всей России. Остался последний оплот во Владивостоке.
— Но и там им долго не продержаться. Такие вот, как эти, ездят по всему Китаю, убеждают в необходимости противостоять Советской России. Только все напрасно. Их дни сочтены, — произнес свой приговор Мао.
Русские офицеры собрались было уходить, как вдруг все тот же Самсонов притормозил:
— Постойте, господа! Гляньте-ка вон на того китаеза! — Он кивнул в сторону Усатого Хэ. — Сдается мне, я видел его среди краснопузой сволочи в боях под Читой.
— Самсонов, как ты можешь отличить одного китайца от другого? — спросил Лопаткин. — Они же все на одно лицо.
— Они, между прочим, о нас такого же мнения, — усмехнулся Трубецкой.
— А мне лично плевать на их мнение, — заявил Самсонов. — Не пойти ли посчитать зубки вон той подозрительной роте?
— Еще чего не хватало! Вам бы, подпоручик, не мешало проспаться. Завтра прибываем в Шанхай, — строго пресек полковник возможные действия драчуна.
— Нет-нет, господа! Сначала — нарезаться, а уж потом — проспаться, — ответил Самсонов и, уходя с палубы парохода следом за своими спутниками, с затяжной ненавистью посмотрел на Усатого: мол, вот только рыпнись — и я из тебя отбивную сделаю, а потом — как ту княжну.
Вскоре он уже сидел за столиком и, произнеся очередной тост за Россию, ревел:
— Выпьем чарку удалую за помин ее души!
Вечером того же дня обе компании оказались на корме «Речной красавицы» за столиками ресторана под открытым небом. Пламенел закат, приятный ветерок обдувал лица. Не совсем молодая, но все еще сказочно красивая певица в черном вечернем платье с блестками и с перьями фазана в смоляной высокой прическе пела песню, какие были в моде в Шанхае в начале XX века — некое смешение китайского и европейского эстрадного пения. Ей подыгрывал небольшой оркестр из четырех исполнителей — пианино, янцинь, баньху и флейта.
На корме расположились шесть столиков. За одним Мао, Хэ и Мин распивали одну на всех бутылку легкого винца. За другим, уставленным бутылками и закусками, восседали важные Трубецкой и Гроссе, грустный Лопаткин и буйный Самсонов, успевший за сегодня дважды нарезаться, дважды проспаться и теперь снова напивавшийся. За третьим столиком расположились две испуганного вида молодые француженки, пришпиленные к своим чашечкам кофе. Тигрёнок Мяо подсел к ним и ненавязчиво охмурял обеих. Один столик пустовал, а еще за двумя столиками сидели мужчины-китайцы в европейских костюмах. Они с особенным трепетом слушали красивую и грустную песню Лули. В отличие от мнимого профессора, на лице у которого застыло явное недовольство.
— На каком языке она поет? — спросил Усатый Хэ гневно.
— Разве не на китайском? — удивился Мин, в отличие от старшего товарища, слушающий певицу с нескрываемым восторгом.
— А по-моему, ее китайский как-то не по-китайски звучит, — возразил Усатый.
— Есть такое ощущение, — кивнул поэт Мао. — Выслуживаются перед европейцами, скоро вообще по-английски да по-французски петь станут. Хотя нельзя не признать, что поет очень красиво.
— По-моему, так очень и очень! — воскликнул Мин.
— А эти опять нажираются! — перевел Хэ свое недовольство на русских. — Свиньи!
Иммигранты пили, давно уже забыв о тостах и о том, что надо чокаться. При этом Трубецкой пребывал отчего-то в прекрасном расположении духа, на лице у Гроссе играла ирония, Лопаткин изнывал от тоски, а Самсонов — от злости, толкавшей его под локоть — ну когда же драка?!
— Я не понимаю: это народная песня или какая? — спросил он, слушая дивную певицу.
— По-моему, просто красиво поет, а до остального мне нет дела, — сказал Трубецкой.
— По-моему, полковник, вам вообще ни до чего нет дела, — мрачно промолвил Лопаткин. — Россия летит в тартарары, а вы находите удовольствие, слушая эту…
— Эту китайскую красавицу, — зло и весело сказал Трубецкой. — Что мне за дело до России? Если ей до меня нет дела. Если она вышвырнула меня. Я обожал свое Отечество, был как никто предан ему, а оно… Начните жизнь сначала, господа белогвардейцы. Была жизнь русская, теперь будет китайская. Чем плохо?
— Конечно, когда у некоторых денег куры не клюют! — хмыкнул Самсонов.
— Подпоручик! Не стыдно? — укорил его Арнольд.
— А чего мне стыдиться? Что у меня нет таких деньжищ, как у вас? Да еще не даете мне кулаки почесать об эти азиатские морды!..
— Янцзы… — Лопаткин опрокинул очередной стаканчик. — Головой бы в эту Янцзы…
— И найти в ней «концзы», — засмеялся Трубецкой.
— Подумаешь, жена нашла себе большевичка! Не горюй, Лопаткин! — Гроссе хлопнул поручика по плечу. — Мы тебе китаяночку найдем. Хочешь, с этой певичкой договоримся?
— Ну уж нет! — возмутился полковник. — На нее я глаз положил. Вам же не нравится, как она поет, а мне так очень по душе. — И Трубецкой послал певице воздушный поцелуй.
Певица из вежливости ответила ему улыбкой. Но ее глаз черным агатом сверкал в сторону молодого красавчика, непринужденно щебетавшего с француженками на их родном языке. Закончив грустную песню, певица выслушала аплодисменты и запела легкую и задиристую — о том, как молодой англичанин хочет соблазнить юную китаянку, но сам попадется в ее сети, ничего не получит, уедет в свою Англию и будет долго с тоской вспоминать ту, в которую влюбился в далеком Китае.
— Как хорошо поет эта женщина, — восхитилась одна из француженок.
— Ее зовут Лули, — сказал Ронг.
— А что означает это имя?
— Оно переводится как «влажный жасмин».
— Очень красиво! Влажный жасмин… Откуда вы так хорошо знаете французский?
— Я вырос в Париже. Мой отец — владелец ресторана на Монмартре.
— Вот как? А мы из Марселя… А на какой улице ваш ресторан?
— Прямо возле площади Тертр. Там, где недавно построили огромный собор.
— Сакре-Кёр?
— Совершенно верно. И после пресного причастия прихожане спешат в ресторан моего папаши поесть чего-нибудь повкуснее.
Француженки, будучи явно не из тех, кто рьяно причащается, весело рассмеялись. Тигрёнок тем временем незаметно от них подмигнул певице. Та мгновенно откликнулась юноше ласковой улыбкой.
В это время Мао, Хэ и Мин все вместе посмотрели на Ронга.
— Похоже, наш парижанин готов охмурить этих французских дурочек, — сказал Мао.
— И певичку в придачу, — недовольно проворчал Хэ.
— Да уж, малыш пользуется успехом у женщин, — с нескрываемой завистью произнес Мин.
— Завидуешь? — засмеялся Мао.
— Вовсе нет. Думаю, Ронг поделится со мной одной из двух.
— Ну и нравы! — возмутился Хэ.
— Да ладно тебе, Усатый! Будто сам в юности не был таким, — весело похлопал его по плечу поэт.
— Я? Ну уж нет…
Мао толкнул его под бок:
— Не ври, Хэ! Признавайся, бегал за каждой юбкой?
Хэ пуще прежнего рассердился, раздул свои пышные усы, но вдруг — рассмеялся:
— Еще бы не бегать! По молодости-то! На то она и молодость.
— Надо бы еще чего-нибудь заказать. Усатый Хэ, не жадничай! — сказал Мао. — Ведь ты же у нас богатый профессор! Мы не должны вызывать подозрений. Давай заказывай!
— На этой корме я кормчий. Когда ты будешь кормчим, тогда и приказывай.
За столиком русских Лопаткину стало совсем худо:
— Тошно мне, господа! Пойду пройдусь…
Он встал, медленно покинул корму парохода, побрел вдоль бортика. Музыка и пение стали удаляться от него, потом где-то вдалеке снова раздались рукоплескания. Он остановился и принялся с тоской смотреть, как впереди парохода гаснет прощальный луч китайского заката.
— Волга… Янцзы… Пропади все пропадом!
Усатый не сильно расщедрился, заказал всего лишь еще полбутылки вина и вскоре уже расплачивался с официантом. Мао, Мин и Хэ покидали ресторанчик, бросая смешливые взгляды на Ронга, который продолжал развлекать своей болтовней глупеньких француженок, одновременно ревниво поглядывая на Лули, которую Трубецкой пригласил за свой столик. Этот русский с хозяйским видом, будто ему принадлежит если не весь Китай, то, по крайней мере, бассейн реки Янцзы, провел певицу под локоть, усадил за столик, сам налил ей шампанское:
— Parlez-vous français? Do you speak English? Sprechen Sie Deutsch?
Она отвечала, что говорит и по-французски, и по-английски, и даже немного по-немецки. Трубецкой заговорил с ней по-французски:
— Я никогда не слышал ничего более божественного, чем ваше пение. Позвольте поинтересоваться, как вас зовут?
— Лули.
— Какое волнующее и прекрасное имя. Оно похоже на лепесток сладкой розы, лежащий на языке. Господа, давайте выпьем за здоровье этой прекраснейшей женщины, подарившей нам сказочные минуты наслаждения от ее непередаваемо чудесного пения.
— Птица Сирин! — сказал Самсонов, чокаясь своим бокалом о бокал певицы. — Где там Лопаткин? Еще свалится за борт в своей дурацкой тоске.
В тот же миг вдалеке прозвучал выстрел.
— О, я же говорил! Лопаткин застрелился! — хмыкнул Самсонов.
— Типун тебе на язык, подпоручик! — возмутился Гроссе.
— На язык лучше лепесток розы, — ответил Самсонов. — Лепесток сладкой розы, — добавил он, шаржируя слова Трубецкого.
— Меня зовут Борис. Скажите, а вы поете только по-китайски? — продолжал полковник нежным голосом очаровывать певицу. — Знаете ли вы французские песни?
— Да, и немало, — ответила Лули. — Но мне больше нравятся песни на моем родном языке. Я считаю его самым красивым.
Пока Лули отдыхала за столиком русских, музыканты развлекали публику игрой на своих инструментах. Вдруг на палубе появился капитан парохода. Вид его не предвещал ничего радостного.
Он приблизился к Трубецкому, наклонился к его уху и сообщил по-английски:
— Простите, что нарушаю ваш отдых, но матрос видел, как один из вашей компании застрелился из пистолета и упал за борт нашего судна.
— Проклятие! — воскликнул Трубецкой, вскакивая. — Господа, Лопаткин застрелился!
— Я же говорил, — усмехнулся Самсонов, но тотчас до его пьяного сознания дошло, что здесь не водевиль, а трагедия: — Что вы сказали? Как застрелился?!
— Мер-р-р-з-з-завец! — негодовал полковник по поводу самоубийства поручика.
Вечер был безнадежно испорчен.
Суета вокруг гибели Лопаткина продолжалась часа три. Расспросы, охи и вздохи, сожаления по поводу страшного и при этом глупого поступка горестного поручика, фамилия которого почему-то показалась смешной одному из китайцев, нападение на наглеца жаждущего избить его Самсонова, потом заглаживание этого еще одного инцидента…
Лишь через три часа Трубецкой, вызнав, наконец, где ночует певица, постучался в дверь ее каюты. Молчание. Он постучался еще раз, решительнее прежнего. Ему никто не ответил.
Тем временем в кровати Лули все было в самом разгаре, и стук лишь на пару мгновений прервал течение реки наслаждений.
— Тихо. Нас нет. Мы спим, — сказала певица со смехом.
— Конечно, нас нет, это не мы, и эти «не мы» спят, и все это им только снится, — тоже смеясь, ответил Ронг.
В дверь продолжали настойчиво стучаться. Наконец, когда надоело, русский полковник снова выругался в адрес Лопаткина, столь некстати решившего свести счеты со своей неудавшейся жизнью:
— Мер-р-р-з-з-завец!
Отдыхая от любовных дел, Тигрёнок с облегчением произнес:
— Кажется, нас оставили в покое.
— Я думаю, это тот русский по имени Борис, — сказала Лули. — Возомнил, что невероятно хорош собой и я захочу после одного бокала шампанского провести с ним ночь.
— К тебе, наверное, часто пристают.
— Случается. Ненавижу это! Особенно проклятые иностранцы. Считают — раз всем поет, значит, всем дает. Наши китайцы куда более скромны и воспитаны. А эти негодяи уверены, что каждая понравившаяся им китаянка готова… Не хочу даже говорить о них. Тошно.
— А сколько у тебя было любовников?
— Не ожидала от тебя такого бестактного вопроса. А скольких ты привлек своим обаянием, милый мальчик?
— Я первый спросил.
— Не так много, как ты можешь подумать. Не мало, но и не много. Я выбираю только тех, кто мне очень нравится.
— Значит, я очень понравился?
— Ты славный паренек. Такое определение подходит тебе лучше всего. Славный паренек.
— Но я ведь еще и красив?
— Это не главное в мужчине. Мужчина может быть даже уродлив, но иметь мужское очарование. Обаяние, перед которым не любая устоит.
— Я хороший любовник?
— Ты — молодец. Наша вторая ночь, а ты неутомим. Что? Снова? Ну, иди ко мне!
Двадцать второго июля 1921 года на шанхайской пристани собралось много народу, самого разношерстного — китайцы в национальных и европейских одеждах, англичане, французы, русские, даже немцы и голландцы. Все они махали руками, цветами и шляпами, встречая подплывающую «Речную красавицу». У борта парохода, повернутого в сторону пристани, среди прочих пассажиров стояли неподалеку друг от друга Мао Цзэдун, Хэ Шухэн, Мин Ли, Борис Трубецкой, Арнольд Гроссе, француженки Катрин и Николь.
— Конфуций! Иди-ка вытаскивай своего дружка из объятий певицы, — сказал Мао.
— Пожалуй, пора, — усмехнулся Мин и покинул палубу.
Трубецкой, в отличие от вчерашнего злобно-веселого, теперь пребывал в мрачном расположении духа, злясь на певицу, а еще больше — на самоубийцу:
— Нет, ну каков мерзавец Лопаткин! Так испортить вечер!
— А Самсонов намеревается вставать или нет? — недовольным голосом спросил Арнольд.
— Пойду его будить. Свинство! Еще удивляемся, почему мы просрали большевикам! — выругался полковник и тоже покинул палубу.
— Куда же вчера подевался наш милый китайчонок?… — сказала с грустью Николь.
— Как думаешь, он все вчера про себя наврал или только частично? — спросила Катрин.
Зная, где сейчас Ронг, Конфуций громко постучался в дверь каюты певицы. Именно в это же время мимо проходил Трубецкой. Он увидел, как распахнулась дверь каюты Лули, и оттуда выскочил растрепанный, но одетый Ронг. За его спиной на мгновение мелькнуло лицо красавицы-певицы. Трубецкой позеленел от злости, прошел мимо, скрипнул зубами — но в его усмешке вспыхнули и злоба, и восхищение:
— Ах ты щенок!..
Сходя с трапа парохода, француженки оглядывались по сторонам — не появится ли вчерашний симпатичный китаец. Их встречали пожилой господин, одетый с иголочки, и довольно неряшливый слуга.
— Здравствуй, папа!
Катрин и Николь с двух сторон поцеловали представительного господина и, казалось, уже забыли о молодом китайце, но, усевшись в экипаж, стали вновь оглядываться. И вдруг увидели его. Спускаясь с трапа парохода, Ронг махал им приветливо, и они в ответ радостно помахали ему.
— Кто это? — спросил отец.
— Забавный паренек, — ответила Николь. — Между прочим, сын богатого владельца ресторана на Монмартре.
Экипаж умчался с пристани, а Ронг в компании с Мао, Хэ и Мином, спустившись с трапа, пошел навстречу некрасивой тридцатилетней женщине по имени Ван Хуэйу, одетой, как и большинство китаянок на пристани, в нарядное летнее платье, длинное и легкое.
— Здравствуйте, дорогая Ван! — почтительно обратился к ней Усатый Хэ.
— Здравствуйте! — официальным тоном произнесла встречающая. — Мне поручено размещение гостей нашей научной конференции. Прошу в автомобиль.
Четверка приехавших направилась в сопровождении встречающей к большому трипль-фаэтону. Невысокий крепенький водитель, типичный шанхаец, выскочил из-за руля, стал укладывать чемоданы гостей.
— Здравствуйте! Как доплыли? Кушали сегодня? — спросил он.
После приветствия спросить человека, кушал ли он сегодня, являлось традиционной формой вежливости.
— Познакомьтесь, это Го Лиан, представитель Шанхайской организации, — сказала Ван Хуэйу.
— Очень приятно, Го, — стали знакомиться приехавшие. — А ты кушал?
— Кушал, большое спасибо, кушал.
Когда гости уселись, трипль-фаэтон тронулся и покинул пристань — как раз в тот момент, когда с трапа парохода спускались Трубецкой, Арнольд и Самсонов. На пристани их встречали дипломат Дубов и подпоручик Григорьев, увидев которого, Самсонов, доселе хмурый, озарился радостью:
— Григорьев! Ты!
— Самсонов! Дружище!
Их судьбы были схожи: они вместе отступали с Колчаком, делили горечь поражений. Оба слыли забияками и весельчаками. Старые приятели радостно и крепко обнялись, хлопая друг друга по плечам.
— Ну, теперь, Шанхай, держись! — веселился Самсонов.
— Приветствую тебя в китайском Париже. Так с недавних пор называют этот город, — радовался приятель.
— Лучше бы мы с тобой оказались во французском Шанхае!
— Главное, что не в каком-нибудь Замухрайске.
Вскоре новоприбывшие иммигранты ехали по шанхайским улицам. Григорьев сидел за рулем линкольна, Самсонов — рядом с ним, а остальные — на заднем сиденье, где при желании можно было разместить еще одного человека, но тот человек не пожелал ехать дальше по дороге своей жизни.
— Он застрелился ночью. И упал за борт, — рассказывал Трубецкой. — Видел один из матросов. Но к тому все шло. От бедняги Лопаткина ушла жена, он потерял все свое состояние, победы Красной армии подействовали на него угнетающе. Он уже давно стремился к суициду.
— Жаль беднягу, — горестно вздохнул Дубов.
— Я не жалею самоубийц, — холодно возразил полковник.
— Я тоже, — поддержал его Арнольд. — По-моему, они вырожденцы. Только вырожденец может добровольно стремиться к смерти.
— Это верно. Хотя и мне жаль бедного Лопаткина, — отозвался Самсонов.
— А мне не жаль, — сказал как отрезал Трубецкой. — Тоже мне, персидская княжна!
— При чем здесь княжна? — ерепенился Самсонов. — Персиянка же не сама себе пулю в лоб пустила — ее Стенька, выродок… Кстати, может, эти косоглазые сами Лопаткина за борт выбросили? Почему тот негодяй смеялся над его фамилией?
— Потому что окончание на «кин» у китайцев звучит неприлично, — пояснил Дубов, давно уже работавший здесь. — Они стараются все наши такие фамилии произносить иначе: вместо Пушкин — Пусицин, вместо Кошкин — Косицин, и так далее.
— Сволочи! — скрипнул зубами Самсонов. — Они у меня еще попляшут!
— Как тут обстановка? — поинтересовался Арнольд.
— Пока все спокойно, — ответил дипломат. — Консульству подняли плату за услуги, но пока выживаем неплохо.
— Радуйтесь, господа, скоро будет бал-маскарад! — сообщил Григорьев.
— Ого! Это хорошая новость! — Самсонов даже стряхнул с себя жалость по Лопаткину.
— Наверное, Арнольд, твой двоюродный дядя отмечает юбилей? — спросил полковник.
— Да, по всей видимости, — сказал Гроссе-младший. — Двадцать лет с тех пор, как Виктор Фёдорович был назначен генеральным консулом Российской империи в Шанхае.
— Российской империи… — печальным эхо отозвался Дубов.
— Не вздыхайте, Леонид Петрович! — сказал ему Трубецкой. — Лопаткин тоже начал с того, что все вздыхал: «Ах, Волга!.. Ах, Россия!..»
— А главное, господа, у нас теперь новый предводитель дворянства! — сообщил Григорьев.
— Кто же?
— Генерал Донской. Александр Васильевич.
— Да ну! Предводитель? Хотя этому паркетному генералу как раз и руководить дворянством. Арнольд! Опять твоя родня! — засмеялся полковник. — Ведь, если не ошибаюсь, Донской женат на твоей родной тетушке?
— Так точно! На тете Марго.
— Ну ты и обложился тут родственниками!
— А главное, господа, у них дочка — пальчики оближешь! — лукаво подмигнул куда-то в небеса Григорьев.
— Моя кузина. Елизавета Александровна, — живо откликнулся Арнольд и повернулся к полковнику: — Борис! Ты же у нас теперь вдовец. Давай женим тебя на ней? А что, приданое генерал даст богатое.
— Лиза, Лиза, Лизавета… Моя сладкая конфета… — промурлыкал в ответ Трубецкой.
Тем временем в другом автомобиле, едущем в это утро по шанхайским улицам, тоже шел оживленный разговор.
— Мы разместимся на территории французской концессии, в общежитии женской гимназии Бовэнь, — оповещала приехавших Ван Хуэйу. — Там же будут проходить заседания съезда. Заранее приношу извинения: условия весьма простые, но, сами понимаете, денег у нас не много, а директор гимназии госпожа Хуан Шаолань, моя знакомая, согласилась за все про все взять лишь двадцать юаней.
— Не беспокойтесь, уважаемая Ван, — успокоил ее Мао Цзэдун. — Древние римляне говорили: «Удобствами разрушается достояние отечества».
— Госпожа Ван, ведь вы — жена Ли Дачжао, не так ли? — спросил Мин.
— Верно.
— Я очень уважаю вашего мужа. Я, как и он, убежденный конфуцианец.
— Мин наизусть знает всего Конфуция! За это все его прозвали Красным Конфуцием, — сообщил Ронг.
А Мао важно заявил:
— Пришло время китайцам жить не одним Конфуцием.
— А директор гимназии знает, кто мы такие на самом деле? — спросил Усатый.
— Нет. Поэтому прошу вас как можно более старательно изображать из себя профессоров и студентов, участников научной конференции, — строго объявила Ван.
Во дворе российского консульства в Шанхае на изумрудном английском газоне лежал футбольный мяч. Женская ножка, обутая в белую туфельку на невысоком каблуке, сильно ударила по нему. Мяч полетел подобно выпущенному из пушки снаряду и весьма метко попал в спину Веры Михайловны Ландышевой, довольно молодой и весьма энергичной полноватой, но подвижной женщины.
— Ах ты демон! — возмутилась Вера Михайловна, подбежала к мячу и тоже ударила его.
Мяч направился в сторону клумбы с цветами и убежал в заросли пышных разноцветных гортензий. Девятнадцатилетняя Лиза Донская полезла в клумбу и прямо оттуда выбила мяч обратно на лужайку.
За этим уже наблюдала появившаяся мать девушки Маргарита Петровна, одних лет с воспитательницей, то бишь неполных сорока. Любуясь дочкой, она одновременно сердилась на нее:
— Осторожнее, Ли! Ты все цветы измяла! Такие превосходные гортензии. Как не стыдно!
Лиза, в отличие от большинства русских иммигрантов, охотно и, можно сказать, жадно шла навстречу всему китайскому и даже свое имя сократила до двух букв, требуя ото всех, чтобы ее так и называли — Ли.
— Ей можно! Она сама как цветочек! — сказала Вера Михайловна.
Красивое и величественное здание консульства Российской империи на улице Хуанпу, дом 20, при впадении реки Сучжоухэ в более широкую реку Хуанпуцзян, все еще было увенчано трехцветным знаменем Российской империи. В те минуты, пока на лужайке перед ним шел футбольный «матч», появился зеленый линкольн, остановился перед главным входом. Из автомобиля вышли дипломат Дубов, полковник Трубецкой, штабс-капитан Гроссе, подпоручики Самсонов и Григорьев. Им навстречу уже выдвигались генерал Александр Васильевич Донской и консул Виктор Фёдорович Гроссе, обоим по пятьдесят два года от роду. Оба словно из рассказа Чехова — генерал толстый, чуть ли не семипудовый, с окладистой густой бородой, а консул — высокий и тонкий, с пышными усами, подвинченными кверху.
Поздоровавшись со всеми прибывшими, коих он уже знал, генерал одышливо произнес:
— Позвольте вам представить: Виктор Фёдорович Гроссе, генеральный консул Российской империи в Шанхае.
— Здравствуйте, господа! — коротко поклонился консул.
Все пожали ему руку, а Арнольд сказал:
— Здравствуй, дядя. Если не ошибаюсь, вы с генералом Донским ровесники?
— Мы одногодки. И даже оба родились в мае, — ответил Гроссе, подкручивая ус.
— Отчего нам теперь и придется тут маяться! — засмеялся генерал, потряхивая пузом. — Позвольте, Виктор Фёдорович, представить вам полковника Трубецкого Бориса Николаевича. Отважнейший вояка, я не раз видел его в деле.
Разговаривая и знакомясь, встречающие и приехавшие неспешно двигались по двору консульства. Самсонов и Григорьев, откланявшись, поспешили удалиться от офицеров выше их по званию.
Трубецкой сообщал о невеселых новостях:
— Дела на Дальнем Востоке из рук вон плохи. Скоро сюда хлынут толпы наших соратников, разбитых Красной армией. Отсюда, из-за стен «недвижного Китая», как назвал его Пушкин, мы начнем новый освободительный поход.
— Вы полагаете?… — спросил консул с большой неуверенностью в голосе.
— По крайней мере, хотелось бы так полагать, — услышав эту неуверенность, с иронией промолвил полковник. — Я…
В это мгновение футбол ударил ему прямо в грудь, отскочил и наглой жабой медленно заскакал в сторону. Тотчас пролетел ветерок в виде легкой и озорной девушки, подхватил мячик и понесся дальше, успев лишь выпалить:
— Пардон!
— Ли! Несносная девчонка! Как не стыдно! — воскликнула стройная и привлекательная генеральша, подходя к гостям. — Здравствуйте, господа!
— Позвольте представить: моя несравненная супруга Маргарита Петровна, — заговорил генерал. — Полковник Трубецкой. Ну а своего племянника ты сама знаешь.
— С приездом, Арнольд!
— А несносная девчонка — наша дочь Елизавета Александровна. Увы, пока еще во многом ребенок.
— Ах, это «увы» довольно скоро проходит, — засмеялась Маргарита Петровна. — Как сказал Конфуций, жизнь наша стекает быстро, как струи дождя по окну. Ли! Прекрати бить футбол! Подойди к господам офицерам!
— Ли? — удивился Трубецкой.
— Е-ли-завета. Придумала, что теперь ее надо звать на китайский манер — Ли. А нам всем и понравилось.
— Очень даже миленько — Ли. Ей подходит, — улыбнулся Арнольд.
— К тому же у меня одна из дочерей тоже Елизавета, так чтоб не путать, — добавил Виктор Фёдорович.
Девушка, наконец, подошла к компании с капризным видом ребенка, которого оторвали от игрушки.
— Здравствуйте, господа офицеры!
— Здравствуйте, очаровательная Ли! — промурлыкал Трубецкой тем же в точности тоном, как давеча на пароходе обращался к певице.
— Все-таки не смогли справиться с большевиками? — неожиданно очень по-взрослому спросила генеральская дочка. — А все потому, что государя свергли. Такого хорошего. Керенскому присягали.
Все с раскрытыми ртами замерли от подобной бестактности, простительной разве что лишь юному неразумному существу.
— Лиза!!! — отчаянно воскликнула Донская, пылая гневом.
Генерал и консул почему-то посмотрели на Трубецкого. Он на мгновение растерялся, но тотчас захохотал:
— Браво! Устами младенцев глаголет истина! Младенцев и ангелов. Хотя лично я Керенскому не присягал.
— Ли до сих пор влюблена в покойного Николая Александровича, — извиняющимся тоном заговорил Донской. — Ведь он был восприемник при ее крещении. Ступай, дочка, а то еще чего наговоришь, — отпустил девушку генерал, и та не заставила себя упрашивать остаться. Она радостно убежала, а Донской вздохнул: — Когда государь отрекся от престола, она три ночи напролет плакала.
— А когда его расстреляли, наверное, плакала неделю? — спросил Трубецкой, на что генеральша, не заметив иронии, тоже вздохнула:
— Почти. Почти неделю.
В тот же вечер на сцене одного из шанхайских ночных клубов снова блистала несравненная певица Лули. Название этого клуба, расположенного вблизи порта, было почти списано с наименования парохода — «Ночная красавица».
Когда в помещение клуба вошел Ронг, Лули пела щемящую и томную песню о том, как соловьиха влюбилась в сокола, и сколько бы ни были прекрасны песни окружающих ее соловьев, она все смотрит и смотрит в небо, ожидая, когда же по нему снова пролетит ее возлюбленный. Лули пела в сопровождении такого же оркестра, как на пароходе, только теперь добавился скрипач. В зале было накурено, за столиками сидели разношерстные компании — британские офицеры, французские торговцы, китайские коммерсанты, менее богатая публика тоже присутствовала. И всех их певице было противно видеть.
Но вдруг вечер озарился радостью — вошел ее долгожданный речной паренек. Он направился к столику на одного человека в углу, присел за этот столик, заказал что-то официанту. Посмотрел на Лули и слегка помахал ей рукой.
В эту их третью ночь певица решилась, наконец, узнать, кто он такой. Доселе она знала лишь, что его зовут Ронг Мяо и ему двадцать с небольшим.
— Я студент, — сказал он, лежа на спине и отдыхая после любовной бури. — Мы приехали сюда со своим преподавателем на лингвистическую конференцию.
— Значит, ты лингвист? И что же ты изучаешь?
— Лингвистику, — засмеялся Ронг. — Я пока еще только осваиваю азы этой науки, а в будущем решу, чему именно посвящу свои изыскания.
— Зато науку любви ты уже хорошо освоил, — сказала Лули, у которой давно не было такого хорошего любовника. — В каких университетах ты изучал ее?
— Самый лучший университет — жизнь, — хвастливо заявил Тигрёнок. — Но есть и хорошие книги. Например, «Искусство любви» древнего римского поэта Публия Овидия Назона. Кстати, она у меня с собой. Французский перевод. Ты ведь понимаешь по-французски?
— Да.
— Могу принести тебе.
— И почитаешь мне вслух?
— Если захочешь, почитаю.
— Ты славный малыш.
— Я не малыш, я уже большой, — игриво отозвался Ронг, изображая, как эти слова произнес бы мальчик лет пяти.
— Мы снова сегодня будем спать урывками? — засмеялась Лули.
— Что поделать, придется. Нам так много задали домашних заданий! По науке любви. Их надо выполнить.
— Мне нравится твой острый ум, малыш. Ну что ж, приступим к домашним заданиям?
Над входом в здание общежития женской гимназии Бовэнь утром 23 июля красовалась вывеска, написанная на длинном куске простой материи: «Всекитайская лингвистическая конференция». Перед зданием важно прогуливались Мин Ли и Го Лиан, следя за тем, чтобы все было в порядке.
А тем временем в небольшом общем зале этого женского общежития, поставив стулья кружком, рассаживались участники «лингвистической конференции», прибывшие в Шанхай из разных концов Китая. Из Пекина — Чжан Готао и Лю Жэньцзин по прозвищу Книжный Червь, из Чанша — поэт Мао Цзэдун и Усатый Хэ Шухэн, из Ухани — Дун Биу и Чэнь Таньцю, из Гуанчжоу — Чэнь Гунбо, из Цзинани — Ван Цзиньмэй и Дэн Эньмин, от Шанхая тоже двое представителей — Ли Дачжао и Ли Ханьцзюнь, а один — Чжоу Фохай — приехал из Токио.
Эти двенадцать человек являлись делегатами и имели решающие голоса. Кроме них приехали участники, имеющие совещательные голоса, — Бао Хуэйсен из Гуанчжоу и два иностранных гостя, представители Коминтерна — Хендрикус Сневлит, более известный в Китае под псевдонимом Маринг, и Владимир Абрамович Нейман, носивший псевдоним Никольский; при них два переводчика: один, Чжан Тайлэй, переводил Сневлиту на немецкий, другой, молодой журналист Цюй Цюбо, Никольскому — на русский. Из собравшихся здесь молодых людей только Ли Дачжао, Хэ Шухэну и Сневлиту-Марингу было за тридцать. Остальные — совсем еще юноши от девятнадцати до тридцати. Все достали тетрадки и ручки, чтобы записывать происходящее.
В наступившей тишине первым взял слово Мао Цзэдун:
— Итак, нас здесь двенадцать делегатов съезда. По двое от Пекина, Шанхая, Чанша, Ухани, Цзинани и по одному от Токио и Гуанчжоу. В качестве присутствующих — спецпредставитель от Чэнь Дусю — Бао Хуэйсен, наблюдатель от Коминтерна Сневлит и наблюдатель от Дальневосточного секретариата Коминтерна Никольский. Учитывая конспирацию, предлагаю сразу перейти к делу. Наша цель — создание Гунчаньдана — Коммунистической партии Китая!
Го и Мин, прогуливающиеся у входа в здание, имели задание следить за конспирацией. В случае появления подозрительных личностей, они должны были немедленно сообщить об этом внутрь, чтобы там принялись обсуждать вопросы лингвистики.
— Наш парижский Тигрёночек так до сих пор и не появился! — сказал Го с усмешкой.
— Опять у своей певички, — ответил Мин.
— Какой еще?
— Певица Лули. Поет то на пароходе «Речная красавица», то в ночном клубе «Ночная красавица».
— А, так я ее знаю. Бывал на ее выступлениях. Очень красивая. И поет очень красиво. Но постой… она же лет на пятнадцать его старше.
— Если не больше. Но разве это помеха для любви? Она действительно красива и поет волшебно.
— Но разве Мяо Ронг сюда для этого приехал?
— Получается, для этого. Конфуций сказал: «Я еще не встречал человека, который любил бы добродетель так же сильно, как любят женскую красоту».
В зале продолжалась «лингвистическая конференция». Снова выступал Мао Цзэдун:
— Предлагаю выбрать председателем съезда представителя пекинской делегации Чжан Готао, а секретарем — представителя от Токио Чжоу Фохая.
— Обоим по двадцать с небольшим, — возразил Ли Дачжао. — У нас есть делегаты постарше — Дун Биу, Хэ Шухэн… Конфуций учит всегда отдавать предпочтение старшим.
Шанхаец Ли Дачжао считался в зарождавшемся китайском коммунистическом движении одним из бесспорных лидеров, и к его мнению принято было прислушиваться, но тут вдруг второй делегат от Шанхая, молодой богач Ли Ханьцзюнь, дерзко возразил ему:
— Мы с порога отметаем устаревшие догмы Конфуция! Да и ты, Ли Дачжао, насколько мне помнится, в своих статьях развенчиваешь Конфуция как философа тирании.
Ли Ханьцзюня поддержал Чэнь Таньцю:
— Слушаясь его заветов, Китай соблюдал покорность и попал в зависимость от иностранцев.
Неожиданно на сторону молодых встал Усатый:
— И вправду, наша молодежь сейчас очень хороша!
— Кто за выдвинутые мной кандидатуры? — громко спросил Мао.
Все подняли руки. Кроме Ли Дачжао.
— Почти единогласно, — обрадованно произнес Мао.
— Предлагаю избрать не одного, а двух секретарей, — продолжил развивать успех Усатый Хэ. — И вторым — Мао Цзэдуна. Кто — за?
Снова все подняли руки. Кроме Ли Дачжао. Но, посмотрев на всех, он тоже на сей раз позволил своей руке устремиться вверх. И потом стал смущенно накручивать усы, которые у него были еще пышнее, чем у Хэ Шухэна.
— Мао так Мао. Кстати, очень хороший поэт, — бормотал он.
Перед входом в здание Го и Мин продолжали неспешно беседовать:
— Как думаешь, Конфуций: чья линия сегодня одолеет? Мао Цзэдуна или Ли Дачжао?
— Я за Ли Дачжао. Он конфуцианец. И он — сторонник Ленина, — без тени сомнений откликнулся Мин Ли.
— А я за Мао Цзэдуна. Он — сторонник Китая! — с вызовом возразил Го Лиан.
В зале продолжали решаться отнюдь не лингвистические дела. Теперь все сидели на стульях, а Чжан, Чжоу и Мао — отдельно за столом. Чжан руководил съездом, а Мао и Чжоу записывали.
— Переходим к первому и главному вопросу, — взволнованным голосом произнес Чжан и важным взором обвел всех собравшихся. Наступила благоговейная тишина. — Кто за то, чтобы сегодня и сейчас мы провозгласили создание Гунчаньдана — единой Коммунистической партии Китая?
Все делегаты подняли руки.
— Единогласно! — воскликнул Мао.
— Поздравляю! — выдохнул Чжан. — С этого момента начинается история нашей партии!
Все в зале дружно захлопали в ладоши.
Тем временем перед зданием женского общежития наконец-то появился заспанный и взъерошенный Ронг, который не был делегатом, а таким же, как Го Лиан и Мин Ли, одним из рядовых организаторов Первого съезда Компартии Китая.
— А вот и наш Тигрёночек! — засмеялся Го. — Как спалось в объятьях влажного жасмина?
— Не сыро? — съязвил Конфуций.
— Песенками не замучила?
— Напрасно веселитесь, — сердито ответил Ронг. — Я не зря припозднился. Мне удалось подслушать разговор двух шпиков. Наша научная конференция кажется им подозрительной. Кстати, вон и они.
Ронг кивнул в сторону улицы, на которой появились два шпика. Они остановились, стали прикуривать. С подозрением посмотрели на здание общежития.
— Надо сообщить об этом, — сказал Мин.
Он помчался внутрь здания, вбежал в общий зал и сделал знак Мао Цзэдуну — ударил ребром правой ладони свою левую руку, как бы перерубая ее.
Увидев сигнал, Мао немедленно воззвал:
— Предлагаю вернуться к обсуждению лингвистических вопросов. У нас есть докладчик — Лю Жэньцзин. Пожалуйста, Лю.
И Книжный Червь неспешно принялся читать заготовленную заранее статью из малотиражного журнальчика «Родной иероглиф».
Солнце клонилось к закату, озаряя розовыми и оранжевыми красками сказочно красивые виды окрестностей горы Шэ. По реке в широкой лодке, любуясь закатом, плыли Мао, Хэ, Сневлит и Никольский, Мин налегал на весла, а Ронг переводил гостям с китайского на французский.
— Скажи, что все в порядке, — сказал Мао. — К счастью, среди делегатов есть один богач. Ли Ханьцзюнь, делегат от шанхайской организации. Он приходится младшим братом Лю Шучэну, одному из богатейших людей в Шанхае. И сам очень богат. В прошлом году Ли Ханьцзюнь построил новый особняк в Хуанпи Нан Лу. Это неподалеку от гимназии, в которой мы провели первое заседание. Ли Ханьцзюнь любезно предложил съезду переместиться туда. В его владения никакие шпики не сунутся.
Ронг перевел сказанное Мао, а Сневлит перевел Никольскому на немецкий, сильно укоротив информацию:
— Съезд перемещается в более надежное место, в какой-то богатый особняк.
— Ну и прекрасно! — отозвался гость из Советской России, встал, расправил плечи, любуясь красотами горы Шэ. Произнес по-русски: — Красота-то какая!
Мао и Хэ, отвернувшись от Сневлита и Никольского, смотрели на гору Шэ.
— Вот проныра этот Ли Ханьцзюнь! — усмехнулся Усатый. — Представитель богатой буржуазии в коммунистическом движении.
— Зато дом у него куда более надежный, чем выискала жена Ли Дачжао, — произнес Мао. — Не могла сразу обратиться к Ли Ханьцзюню!
Ронг, которому больше не надо было переводить, лег боком на край лодки, смотрел в воду, опустил в нее руку, наблюдал, как струи воды обтекают его кисть, и в голове его звучал голос поющей Лули.
— Струи любви… — произнес влюбленный юноша мечтательно.
— Что, дружок, уже скучаешь по своей певичке? — отдыхая от весел, спросил Конфуций.
— Нет. Не по ней. По той, кого еще не встретил, — вдруг неожиданно даже для самого себя признался Тигрёнок.
— «Скучаю по той, кого еще не встретил». Красиво сказано, Мяо Ронг! — похвалил поэт и стал снова задумчиво смотреть на гору Шэ. — Как пленителен наш Китай на закате! Гора Шэ… Изящная, словно молодая красавица…
Усатый хотел было попросить друга, чтобы тот прочел какое-нибудь из своих стихотворений, но Мао сам стал читать в своей певучей манере:
— Он поет? — спросил Сневлит по-французски.
— Он читает стихи. Мао Цзэдун — превосходный поэт, — сказал Ронг.
— Поэзия и революция — сестры, — заметил Сневлит.
— Что он сказал? — спросил Хэ.
— Что поэзия и революция — сестры, — перевел Тигрёнок с французского на китайский.
— Нет, — возразил Мао. — Революция и есть поэзия.
В тот же вечер Гроссе и Донской решили устроить Арнольду и Трубецкому китайский вечер в ресторане на берегу пруда, примыкающего к территории консульства. Официант подавал весь джентльменский набор китайских блюд, и на столике для ознакомления даже появился графинчик с китайской водкой. Остальные напитки были традиционно-европейские и русские.
— Тут даже вечер не приносит прохладу! — сказал Арнольд, пробуя китайскую.
— Ни в коем случае не злоупотребляйте местной водкой, — предостерег его генерал. — У нас и у китайцев разный подход к крепким напиткам. Мы пьем, чтобы разгореться, чтобы встать перпендикулярно к жизни. «У бездны страшной на краю…», как сказал Пушкин.
— А китайцы? — спросил полковник.
— Китайцы пьют, чтобы расслабиться после трудового дня, ни о чем не думать, — продолжал свою лекцию Донской. — Поэтому на русский мозг китайская водка действует угнетающе, подавляюще. От нее хочется спать, исчезнуть, не быть. Победитель станет философствовать о том, зачем ему эта победа. Проигравший впадет в еще большее уныние. Влюбленный заметит в предмете своей любви недостатки, а тот, кто не способен влюбляться, сделается еще большим циником.
— Пожалуй, я перейду на более привычный коньяк, — засмеялся Трубецкой.
— Выпьем, господа, за то, чтобы не помнить о России! — произнес Гроссе-младший.
— Да уж, давайте пускать корни тут, в Китае, — поддержал племянника Гроссе-старший.
— Попали мы с вами, полковник, в лапы к немцам! — прорычал генерал.
Все стали чокаться, опрокинули в себя кто коньяк, кто русскую, кто вино, обратились к закускам.
— Вот у них и пельмени… — продолжал экскурсию Донской. — Сотни разновидностей. Кроме тех, что нам привычны.
— Заказывайте вашему повару, и он будет готовить на ваш вкус, — посоветовал консул.
— А что, Борис, приглянулась вам моя дочка? — изрядно закусив десятком пельменей, спросил генерал.
— А вы заметили?
— Еще бы мне, отцу, да не заметить!
— Прекрасная девушка. И главное, в ней есть нечто совсем необычное. Искра!
— Уж не высекла ли та искра в вас пламя? Помните, как там поется: «И в душе моей, хладной, остылой, разгорелося сердце огнем»?
— Может быть, может быть… — неожиданно по-французски произнес в задумчивости Трубецкой довольно артистично.
— Пора уже по-китайски говорить, — заметил ему генерал. — Виктор Фёдорович, как будет по-китайски «может быть»?
— Кененг ши, — отозвался Гроссе.
— Так вот, Борис, — кененг ши, довольно вам нести печальный образ вдовца! Нет иного лекарства от любви, как новая любовь.
Трубецкой в ответ улыбнулся грустной улыбкой и поднял рюмку:
— Кененг ши.
В «Ночной красавице» Лули снова пела в ожидании появления Ронга. С тревогой поглядывала она в тот угол, где стоял столик на одного, но столик по-прежнему оставался пуст.
Ронг так и не придет к ней сегодня. Наплававшись на лодке, его компания заночует на берегу реки в крошечной гостинице у однорукого Лао Бао, будет есть его пельмени восьми сортов, пить китайскую водку, чтобы поскорее уснуть и завтра пораньше проснуться.
Грустная Лули ляжет в свою кровать одна и будет ворочаться и сгорать от жажды по ласкам славного паренька Ронга, сходить с ума от того, что его нет рядом. И заплачет горестно.
На другой день утром Григорьев и Самсонов шли по Торговой площади с озорными лицами.
— Который день мы в Шанхае и до сих пор ни разу не почесали кулаки. Разве это дело, друг мой? — говорил Самсонов.
— Ты-то всего лишь третье утро здесь встречаешь, это я уже второй месяц живу.
— И ни разу не подрался с косоглазыми?
— Тебя ждал.
— Да уж! Как вспомнишь китайские отряды у большевиков под Читой… Они ведь государя императора расстреляли!
— Нет, государя — мадьяры, — возразил Григорьев.
— Ну по Кремлю в семнадцатом из орудий лупили.
— Там тоже мадьяры и чехи.
— Да какая разница! Главное, что китаезы в рядах у красных воевали. Скажешь, нет?
— Воевали. А за нас — не воевали.
— Ну так а я о чем говорю!
Они шли дальше, разглядывая бушующее море товаров и примеряясь, над кем сподручнее учинить расправу.
Женское общежитие стало роддомом, из которого ребенка вскоре перевели в более удобные помещения. Второй день «лингвистического съезда» новорожденной Коммунистической партии Китая проходил в богатом доме Ли Ханьцзюня на улице Ванчжилу.
Супруга Ли Дачжао, изрядно накормив голубей, слетавшихся к ее угощению, казалось, со всего Китая, сбросила остатки корма с тарелки на асфальт, вошла в дом, прошла через внутренний дворик и заглянула в гостиную.
Не сказать, что зал второго дня заседаний был намного больше. Комната восемнадцати метров, посередине — большой четырехугольный обеденный стол, а вокруг него — стулья и табуретки. Но внутреннее убранство гостиной отличалось куда большей роскошью и изысканностью, нежели простенький общий зал в женском общежитии. На столе красовался изящный чайный сервиз, возвышалась дорогая стеклянная цветочная ваза, рядом — целое озеро меди, обрамленное берегами, украшенными деревцами, среди которых блуждал олень — пепельница. В углу поставили маленький столик, за которым сидели Чжан, Чжоу и Мао.
Мао вел протокол. В отличие от остальных, он сегодня неожиданно явился в длинном традиционном халате и был похож на даосского монаха.
За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда — Ли Дачжао, Хэ, Дун, Таньцю, Гунбо, Лю, Ли Ханьцзюнь, Ван Цзиньмэй, Дэн, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский.
Ван почувствовала, как в зале растет напряжение, разгораются споры. Делегаты вскакивали, махали руками.
— Вы что, действительно верите в возможность захвата власти? — шумел ее муж.
— А почему бы и нет? — воскликнул Лю, и Ван с неприязнью подумала о нем: «Молокосос! Еще смеешь перечить моему мужу! Книжный Червь».
— Юношеский максимализм! — возразил девятнадцатилетнему пекинскому делегату Дэн Эньмин.
«Правильно», — подумала Ван.
— Впереди великие сражения! — с пафосом объявил Цзиньмэй. И вдруг сильный кашель стал его колотить.
И первое сражение было не за горами. Пока второй день съезда бурлил дебатами, по той же Торговой площади шли Го Лиан, Мин Ли и Мяо Ронг. Покупали на вечер еду и выпивку.
— Сами там решают судьбу Китая, а нас отправили за выпивкой и закуской, — проворчал Конфуций.
— Да ладно тебе! Хорошо, что дом Ли Ханьцзюня не надо охранять, — возразил Го.
— Смешно, что полиция, которой мы боялись, теперь нас же и охраняет, — улыбнулся Тигрёнок.
Го заметил Самсонова и Григорьева:
— Противно, что мы боремся за коммунизм, а здесь, в Шанхае, находят прибежище недобитые белогвардейцы.
— Вот нам и надо их добить! — сжал кулаки Мин. — С чего-то ведь следует начинать борьбу за дело коммунизма!
— А что Конфуций говорил о поверженных врагах? — ехидно спросил Ронг.
— Они еще не до конца повержены, — возразил ярый конфуцианец. — Кстати, вон — два русских офицера. Один из них был пьяный на пароходе, когда мы плыли в Шанхай. Все на нас пялился злобно.
— Давайте их лучше обойдем стороной, — предложил Мяо Ронг, предчувствуя, что эта встреча добром не кончится.
— Ты что, Тигрёнок, струсил? — усмехнулся Го Лиан.
— А ты предлагаешь подойти и спросить у них, кушали ли они сегодня?
Самсонов и Григорьев неуклонно двигались им навстречу.
— Вон, глянь, какие рожи! — сказал Самсонов. — Постой, постой… Вон того я на пароходе видел. А еще раньше — как раз в бою под Читой. Бог мне судья, но это он. За большевичков кровь проливал, стервяка!
И оба подпоручика с неприязнью воззрились на идущих им навстречу Го, Мина и Ронга. Встали у них на пути.
— Здравствуйте, уважаемые! Куда путь держим? — грозно спросил Григорьев.
А Самсонов дал ускорение:
— По мордасам не желаете ли получить?
Китайцы не понимали по-русски, и Го поспешил поставить иммигрантов в известность об этом.
— Что он сказал? — спросил Самсонов.
— Говорят, не понимают по-русски, — перевел Григорьев, поверхностно успевший нахвататься расхожих китайских слов и выражений.
— По зубарикам не хотите огрести? — снова поинтересовался Самсонов, говоря столь милым голосом, будто спрашивал, не хотят ли молодые китайцы принять приглашение за его счет в ресторан. И тотчас, без промедления, ударил Мина в лицо. Мин рухнул навзничь.
Ронг, растопырив руки, встал перед Самсоновым и Григорьевым как ненавистная им пятиконечная звезда и воззвал по-французски:
— Постойте, вероятно, тут какая-то ошибка!
Однако его чистейшее парижское произношение не помогло.
— Ты тоже хочешь? Будьте любезны! — И Самсонов нанес ему удар в лицо.
Однако Ронг ловко увернулся и сам ударил Самсонова в ухо. Тем временем Григорьев точным ударом сбил с ног Го Лиана. Мин, вскочив, ударил Самсонова в живот, но тотчас получил удар со стороны Григорьева и снова упал.
Людей на Торговой площади было много, но никто не вмешивался, все расступались, с любопытством взирали на то, как разворачивается драка. После подавления Боксёрского восстания за двадцать лет англичане сумели заново привить уважение к иностранцам, которые, что бы ни делали, всегда останутся правы. Ненависть к некитайцам кипела внутри, но боялась даже носа высунуть наружу.
Самсонов, Григорьев, Ронг, Мин и Го продолжали обмениваться ударами. Мин в третий раз был сбит с ног.
— Вставай, я тебя еще не до конца угостил! — стал поднимать его Самсонов, чтобы еще раз врезать, но тут Ронг ударил его в другое ухо, и Самсонов взвыл.
Григорьев пытался сбить Ронга ударом, но Тигрёнок снова ловко увернулся, пытался достать ударом Григорьева, но тот был умелый драчун. Они встали друг против друга в позе боксеров.
— За что вы на нас напали? — спросил Ронг.
— А, так ты по-французски лопочешь? Ну так regarde toi! — И Григорьев сделал выпад.
Трое молодых китайцев не выдержали и бросились из толпы на помощь своим сверстникам и соотечественникам. Тут же обнаружилось еще двое русских офицеров, которые приняли сторону своих. Драка стала расширяться.
Случайно на площади оказался Арнольд Гроссе. Видя дерущихся, поспешил на помощь русским, охотно влился в стихию драки, сильными ударами свалил с ног одного, второго, третьего китайца.
Ронг заметил приближающийся наряд полиции.
— Уходим!
— Трус! — воскликнул Го.
— Полиция!
Мин и Го тоже увидели полицейских и вместе с Ронгом поспешили убежать с поля боя.
— Ага! Трусливые зайцы! — вопил Самсонов.
— Господа, нам тоже пора давать деру! Фараоны! — призвал Арнольд.
При виде приближающихся полицейских русские офицеры разбежались во все стороны.
А в доме Ли Ханьцзюня тоже накалялись страсти.
— Я требую четко определить в партийной программе, что только диктатура пролетариата может спасти Китай, — кипятился Лю Жэньцзин.
— Он требует! — возмущался Усатый.
— Да, я требую!
— Наш маленький Книжный Червь недавно прочитал «Критику Готской программы» Маркса, — засмеялся Дэн Эньмин.
— Да, прочитал! А все ли тут собравшиеся ее читали? — Лю с вызовом обвел товарищей взглядом.
— Да уж умеем читать-то! — возмутился хозяин дома Ли Ханьцзюнь.
— Маркс четко пишет, что в переходный период от капитализма к коммунизму может осуществляться только диктатура пролетариата… — отчеканил Лю.
— Это у них, на Западе, — заметил Ли Дачжао.
— Только диктатура пролетариата! Иначе я готов покинуть съезд! — заявил Книжный Червь, похожий сейчас на воробушка, пытающегося перед кошкой изобразить из себя коршуна.
Мао наклонился к Чжану и вполголоса потребовал:
— Председатель, скажите же что-нибудь.
— Я как раз и собирался это сделать, — вскинул брови Чжан и громко объявил: — Уважаемый Лю Жэньцзин напрасно так кипятится. По-моему, здесь все разделяют его точку зрения.
— Я не разделяю! — сказал Ли Ханьцзюнь.
— Вот так новость! — удивился Таньцю, словно только что проснувшись.
— Давайте послушаем Ли Ханьцзюня, он прекрасно разбирается в экономическом учении Маркса, — предложил Гунбо.
Ли Ханьцзюнь выдержал паузу, пока не наступило подобие тишины, и произнес:
— Маркс призывает к осторожности и не советует спешить с социалистической революцией в отсталой стране. Вы можете спорить, но Китай — страна отсталая.
Он еще говорил минут пять, пока Книжный Червь не осмелился перебить его:
— Наша программа с самого начала должна быть зубастой, как акула!
— Прекрасно сказано, Лю Жэньцзин, — поддержал его Мао.
— Пустые слова! — зло произнес хозяин дома.
Мао Цзэдуна внезапно горячо поддержал Ли Дачжао:
— Простите, Ли Ханьцзюнь, мы приняли во внимание все ваши доводы, но, похоже, вы остались в одиночестве. Все поддерживают Лю Жэньцзина.
Все это время молчавший Ван Цзиньмэй вдруг словно взорвался:
— Наш первый съезд должен выстрелить, как из лука! — И снова стал сильно кашлять.
Все посмотрели на него, и Лю Жэньцзин сказал более сильно:
— Как из пушки!
— Хватит осторожничать! — поддержали его Мао и Дэн.
Ли Ханьцзюнь обиженно сел на свое место.
— Ну, как знаете…
Слово вновь взял председатель съезда:
— Давайте, наконец, перестанем бушевать и перейдем к трезвой выработке программы партии.
Постепенно к полудню на съезде восстановилась деловая обстановка.
— Я думаю, надо в первый пункт еще вставить слова о возрождении нации, — предложил Мао, и все снова обратили внимание на его национальный костюм.
— Верно, — согласился председатель Чжан.
— Согласны! — сказал Дун Биу.
— Впишите, Мао, — приказал председатель. — Со вторым пунктом покончили, переходим к третьему.
В комнату, где проходил съезд, вошли Го и Мин, потрепанные, со следами драки на лицах, а за ними Ронг, чистенький, лишь плечо пиджака порвано.
— В чем дело? — спросил Мао.
— Кто это вас так разукрасил? — спросил Чжан.
Мин Ли, как положено, процитировал Конфуция:
— Лучше всяких украшений — следы битвы на лице мужчины.
— На нас напали! — куда менее пафосно выпалил Го.
— Кто?
— Где?
— На рынке, — пояснил Тигрёнок. — Двое русских офицеров.
— Потом к ним еще присоединились несколько, — чуть не плача, сказал Го.
Мин Ли продолжал украшать случившееся:
— О, это была превосходная потасовка! Мы дрались, как тигры. Я вырубил двоих напрочь. Вот этим боевым кулаком. Если б не полиция, мы бы их всех перебили!
— Надеюсь, полиция вас не засветила? — спросил Чжан Готао.
— Нет. Мы успели удрапать.
— Драпать надо было сразу. Не хватало только, чтобы вас сцапали, — недовольным тоном пробурчал Ли Дачжао.
— Напрасно вы так говорите, уважаемый Ли Дачжао, — возразил Мао. — Разве это плохо, что молодые коммунисты дрались с белогвардейскими офицерами, подобно тиграм? Пока мы здесь вырабатываем программу, они уже вступили в бой с классовыми врагами!
Все дружно рассмеялись. Один только Ли Дачжао продолжал выказывать недовольство:
— Не вижу ничего смешного! Нам приходится соблюдать конспирацию, мы боимся арестов, а белые русские офицеры спокойно переселяются в Харбин, а теперь и в Шанхай, свободно разгуливают по улицам да еще нападают на мирных китайцев.
— Возражаю! Мы не мирные! Видели бы вы, как мы им врезали! — воскликнул Мин Ли.
— Поддерживаю товарища Ли Дачжао, — сказал Мао, стараясь время от времени выказывать уважение к одному из признанных лидеров китайского революционного движения. — Это возмутительно: пока наши красные братья добивают в России белую сволочь, китайские власти попустительствуют иммиграции недобитых контрреволюционеров.
— Ну ничего! — сказал Мин. — Я слышал, у них в консульстве скоро будет бал-маскарад. Мы зададим им перцу!
Тут вмешался председатель:
— От лица Первого съезда Коммунистической партии Китая запрещаю вам какую-либо самодеятельность в отношении белых иммигрантов.
— И вообще, вы мешаете работе съезда, — возмутился Бао Хуэйсен.
— Идет выработка программы, а вы сбиваете нас с толку! — добавил Дун Биу.
— Ступайте, юноши, — махнул рукой Усатый Хэ, этим жестом выпроваживая участников сражения на Торговой площади.
— Пойдемте, ребята! — обиженно буркнул Го Лиан.
— Да, у них своя программа, у нас — своя, — с презрением добавил Мин Ли. И все трое покинули помещение.
Тигр по прозвищу Рыжий Дракон носился по клетке шанхайского зверинца, с ненавистью глядя на посетителей. Его злые зеленые глаза выстрелили и в новых посетителей, подошедших к клетке. Ими были Маргарита Донская и ее дочь Елизавета.
— Хорош тиграша! — сказала Маргарита Петровна. — Твой отец был очень похож на него, когда мы впервые встретились с ним в Массандре.
— А этот Трубецкой совсем не тигр, — сказала Елизавета.
— Не тигр, так лев, — возразила мать. — Блестящий офицер. К тому же богат. Это, знаешь ли, тоже немаловажно.
— И не лев вовсе. От чего умерла его жена?
— От чахотки. Если я не ошибаюсь.
— Я на ее месте тоже бы зачахла и умерла.
От клетки с Рыжим Драконом Донские вскоре перешли к вольеру, в котором паслись горные козлы. Один из козлов забрался выше всех и гордо посматривал на мир свысока.
— Во! Вот этот козел очень похож на вашего Трубецкого, — засмеялась дочь.
— Лиза! Как не стыдно! Бессовестная.
Но, приглядевшись к высокопоставленному козлу, Маргарита Петровна не выдержала и рассмеялась.
— Что? Видишь? Похож? Скажи, похож?
— Что-то есть… Но вообще, безобразие! Ты стала очень дерзкой в последнее время. Тебя тоже пора в клетку, как этих всех зверей. Пойдем от этих козлищ, от них пованивает. À полковник Трубецкой, да будет тебе известно, доблестно сражался с большевиками, трижды был ранен. Внешне он порою выглядит несколько артистично, ненатурально, но, поверь мне, это настоящий русский отважный воин! А как хороши его серебряные виски! Согласись, в этом есть несравненное очарование.
— Не удивлюсь, если он их нарочно подбеливает.
— Лиза!
Вечером того дня этот настоящий русский воин в обществе генерала Донского, а также обоих Гроссе, дяди и племянника, явился в «Ночную красавицу» и с удовольствием увидел на сцене притягательную Лули, завораживающую публику своим несравненным пением в сопровождении небольшого оркестра.
— Я же говорил вам, что это лучший ночной клуб Шанхая, — сказал Донской.
— Интересно — то, что она поет, это китайские народные песни? — спросил Арнольд.
— Ах нет, увольте! Французский шансон, сваренный по-китайски, — улыбнулся Александр Васильевич.
Лули запела новую песню о том, как река спешит на свидание с морем, и ей не терпится поскорее добежать, а берега все тянутся и тянутся вдоль равнин и гор, лесов и полей. И река грозит: «Вот возьму и выскочу из берегов, полечу в небо, чтобы поскорее долететь до моего возлюбленного и упасть на него в виде дождя!»
Лули увидела Ронга и засветилась радостью. Жадно ждала, когда он посмотрит на нее, а он не спеша сел, дал распоряжение официанту, лизнул взглядом газету и лишь после этого удосужился посмотреть в сторону сцены. Наглый мальчишка! Он улыбнулся и помахал Лули. Она сделала вид, что не замечает его. Но долго не продержалась и, воспользовавшись паузой, когда оркестр делал проигрыш, глянула на паршивца и улыбнулась ему.
Официант принес Ронгу пиво, и он стал пить, глядя на Лули теперь уже ласковым взглядом, и она, снова радостная и счастливая, отвечала ему взорами, полными огня.
— Что будем делать с Самсоновым и Григорьевым? — спросил Трубецкой.
— Их надо примерно наказать, — ответил генерал. — В кои-то веки нам с Виктором Фёдоровичем пришлось сегодня выслушивать претензии от властей.
— Я весьма вовремя подоспел, иначе их бы схватила полиция, — заметил Арнольд.
Трубецкой рассмеялся:
— Выпороть мерзавцев на конюшне! Хотя они и молодцы. У меня самого руки чешутся отомстить за то, что китайцы сражаются вместе с красными.
— Надеюсь, вы не пойдете на рынок драться с первыми попавшимися?
— Увы, Александр Васильевич, положение обязывает.
Лули продолжала петь с большим чувством, смотрела вверх, протягивая руку к небесам, куда река взмыла в виде дождя, чтобы поскорее полететь к морю. Закончив песню, она поклонилась, принимая бурные аплодисменты, шепнула оркестру, какую следующую песню хочет петь, и запела радостное: «Вот, наконец, ты ко мне пришел, мой милый рыболов, принес мне рыбу и, наконец-то, сегодня увидишь, как сильно я тебя люблю, и именно я — твой главный и лучший улов».
— А как движутся ваши свадебные хлопоты? Скоро помолвка? — с иронией спросил Г россе-младший.
— Ничего, рано или поздно Лиза поймет, какую блистательную партию ей предлагают, — вздохнул Донской.
— Порой крепости приходится брать после длительной осады, — усмехнулся Борис.
Он посмотрел с нежностью на Лули, снова мечтая попробовать добиться свидания и горюя, что не может сейчас домогаться ее в присутствии генерала и консула. Арнольд бы отнесся спокойно, а эти двое — увы…
Продолжая счастливое пение, Лули в очередной раз бросила влюбленный взгляд на Ронга и вдруг с ужасом увидела, как он допил свое пиво, расплатился с официантом и ушел. Ей захотелось броситься следом за ним, и лишь гордость не пускала ее превратиться в реку, выскочившую из своих берегов в небеса.
После двух дней дебатов по разным организационным и идеологическим вопросам настало 27 июля, день подведения первых программных итогов съезда. И вот, стоя перед собравшимися, Мао Цзэдун в красивом китайском халате зачитывал текст программы:
Первое: вместе с революционной армией пролетариата свергнуть капиталистические классы, возродить нацию на базе рабочего класса и ликвидировать классовые различия.
В то же время в российском консульстве Елизавета Донская в своей комнате одевалась перед зеркалом, а Ландышева и служанка Джиао ей помогали. Ли наряжалась к балу-маскараду в китайский национальный костюм, надевала юбку-плахту. В костюме преобладали ярко-красные цвета.
— Второе: установить диктатуру пролетариата, чтобы довести до конца классовую борьбу вплоть до уничтожения классов, — продолжал Мао зачитывать текст программы.
Ли пристегнула плетеными пуговицами пояс и сказала:
— Какой приятный ласковый шелест у этих тканей.
— Третье: ликвидировать капиталистическую частную собственность, конфисковать все средства производства (как то: машины, землю, постройки, сырье и так далее) и передать их в общественную собственность.
Ли прикрепила спереди богато украшенный фартук и сетку цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами.
— Ах, какая красота! — восхитилась Вера Михайловна.
— Это очень красивый свадебный наряд невесты, — произнесла Джиао по-китайски.
— Что она сказала? — спросила Ли.
— Джиао, ты бы по-русски научилась говорить! — проворчала воспитательница, на что воспитанница возразила:
— Зачем ей? Она у себя дома. Это мы у них в гостях. Нам надо учить китайский.
Четвертое: объединиться с Третьим, то есть Коммунистическим, Интернационалом, — закончил Мао оглашать текст программы.
— Прошу проголосовать. Кто за такую программу? — обратился к съезду председатель Чжан.
Ли продолжала наряжаться. Надела головной убор из золотых лепестков, украшенный цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков.
— Ах, какое чудо! — восхитилась Вера Михайловна. — Будто струи дождя стекают тебе на лицо. До чего же ты хороша в этом костюме, Лизочка!
Ли в задумчивости посмотрела на себя в зеркало:
— Струи дождя… Струи любви… Я словно услышала чей-то голос, который произнес эти два слова: «струи любви». Только почему-то по-французски — les jets d'amour.
— Да пора уж тебе влюбиться-то! — засмеялась воспитательница. — И желательно в Бориса Николаевича.
— О нет! Только не Трубецкой, — мгновенно вспыхнула воспитанница. — Ты-то уж хотя бы не зли меня!
— Зря, — возразила воспитательница. — Отличная партия! Все голосуют за него единогласно.
Все присутствующие делегаты дружно подняли руки.
— Единогласно! — воскликнул председатель Чжан Готао.
— Теперь следует выработать и утвердить тактическую линию партии, — предложил Ли Дачжао.
Мао вдруг решил дерзнуть, сбить с лидера его спесь:
— Товарищ Ли Дачжао, у нас ведь есть председатель — Чжан Готао.
И тот смутился, забормотал:
— Да, да… Прошу прощения!
Ли закончила наряжаться. Она вертелась перед зеркалом, рассматривая себя в великолепном наряде.
— Чем вам не китаянка? — засмеялась она.
— И при том — прехорошенькая! — похвалила Ландышева.
Ли внимательно пригляделась в зеркало и вдруг увидела, как сзади к ней в китайском национальном костюме подходит какой-то юноша. И это не простой юноша, это… Видение длилось всего одну секунду. Ли вздрогнула в испуге, захлопала длинными ресницами.
— Господи, что это?
— Что именно? — спросила Вера Михайловна.
— Нет, ничего.
— Где-нибудь жмет?
— Да нет же! Говорю: все хорошо.
А в доме Ли Ханьцзюня продолжался съезд, и Ли Дачжао язвительно бросил в сторону Мао:
— Не пора ли тебе, дорогой мой, и косу отращивать? Очень не хватает к этому халату.
В лучах заката из дома Ли Ханьцзюня вышли сам Ли Ханьцзюнь, Мяо Ронг, Лю Жэньцзин и Мин Ли. Все они были одеты в праздничные китайские национальные костюмы — халаты, расписанные драконами, с просторными колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, по талии — широкие пояса иного цвета, нежели сами халаты.
Возле дома стоял роскошный просторный трипль-фаэтон «Делонэ-Бельвиль» с открытым верхом, за рулем сидел Го Лиан в обычных одеждах. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Лю и Мин расселись в салоне автомобиля, и его богатый владелец приказал водителю:
— Поехали!
И машина покатила по вечерним улицам Шанхая.
— Ли Ханьцзюнь, и много у тебя таких роскошных нарядов? — спросил Лю Жэньцзин.
— Хватило бы на всех делегатов съезда, — похвастался молодой богач. — Жаль, что только Мао Цзэдун воспользовался.
— Недаром говорят, что ты и твой брат — одни из самых богатых людей Шанхая.
— Есть такое дело.
— И машина у тебя — высший класс.
— У последнего русского императора была такая.
— А не боишься, что пролетарская революция отнимет у тебя все богатство?
Ли Ханьцзюнь задумался и не сразу ответил, но ответ его пришелся всем по душе:
— Революция — сама по себе богатство. Ради нее я готов всем пожертвовать.
— Прекрасно сказано, Ли Ханьцзюнь! — восхитился Ронг. — Конфуций, какое изречение есть у тебя на сей счет?
— Низкий человек суетливо поджидает удачу, а благородный муж с достоинством ожидает велений неба, — не моргнув глазом произнес Мин Ли.
— Все-таки, без Конфуция нам хреново! — засмеялся Лю.
И все тоже засмеялись, находясь в возбуждении от предстоящего события. Лю дергал ногой, и Ли Ханьцзюнь заметил это:
— Лю, ты чего ногой дрыгаешь? Перестань так волноваться!
— Благородный муж в душе безмятежен. Низкий человек всегда озабочен, — нашлась у Мин Ли цитата из Конфуция.
Лю взъерепенился:
— Слушай ты, благородный муж! Мало тебе тогда синяков понаставили? Я могу добавить.
Конфуций продолжал сыпать мудрыми изречениями:
— Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь. А если воспитанность затмит естество, получится Книжный Червь Лю Жэньцзин. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем.
— Заткнись, Конфуций! — сердился Лю. — Коммунистическая партия Китая не нуждается в твоих изречениях.
Но Конфуция уже невозможно было остановить:
— Прошу тебя, Лю Жэньцзин, будь более человеколюбивым! Для народа человеколюбие нужнее, чем огонь и вода. Я видел, как от огня и воды погибали, но не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человеколюбия.
— Слушай, я ведь точно тебе сейчас врежу!
— Закрой ручей своего красноречия, Конфуций, не то его устье может и впрямь быть повреждено, — засмеялся Тигрёнок.
— Не поговорить с человеком, который достоин разговора, то же самое, что пройти мимо бесценного клада.
— Ну все, сейчас ты у меня получишь по морде!
Лю сделал замах, как бы намереваясь ударить Мина, но Мин выхватил из кармана маску морщинистого старика и проворно надел ее себе на лицо.
Трипль-фаэтон выехал на мост Вайбайду, с которого открылся прекрасный вид на консульство Российской империи. Уже отсюда можно было заметить, что там вовсю идет праздник. Из дверей выбегали гости бала-маскарада, разодетые в основном в китайские национальные костюмы, у многих на лицах маски. Со двора консульства начали взмывать в небо фейерверки.
Ронг воскликнул:
— Ух ты! Здорово!
А Ли Ханьцзюнь заметил:
— Главное — прибыть в разгар праздника, когда всем уже до фонаря, кто ты и откуда прибыл. Тигрёнок Ронг, приготовь свой французский.
— Он у меня всегда наготове, Ли Ханьцзюнь.
Го Лиан вел машину по мосту над рекой Сучжоухэ. Со всех сторон открывались прекрасные виды Шанхая.
— До чего же красивый город! — воскликнул Ронг.
На бал-маскарад в консульство Российской империи в Шанхае собралось человек сто. Большинство было наряжено в китайские национальные костюмы — да и немудрено: их легче всего было достать или заказать на прокат. Над входом в здание, иллюминированное несколькими десятками разноцветных лампочек, красовался большой портрет Гроссе и надписи на китайском и русском языках:
В. Ф. ГРОССЕ. 20 ЛЕТ КОНСУЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ В ШАНХАЕ
Уже стемнело. В небо взлетали фейерверки, с треском взрывались, рассыпаясь многоцветными искрами. Гости весело смотрели в небо на эти огненные букеты, стараясь отогнать от себя невеселые мысли о потерянной Родине, о пугающем будущем, о нехватке средств, которую неизвестно чем можно будет пополнять.
Здесь же присутствовали в своих повседневных церковных облачениях двое священников — отец Лаврентий Красавченко лет шестидесяти и отец Иоанн Витютнев лет на пять помоложе. Оба сурово молчали.
Донской явился в генеральском мундире, но на лице у него сидела маска удивленного розовощекого юноши.
— Прикажите музыкантам поспешить сюда! Будем танцевать в парке, — велел он.
Самсонов и Григорьев пришли в облачениях даосских монахов, на лицах — одинаковые маски бледных исхудавших старцев. При этом они не пропускали ни одного официанта с подносом, чтобы непременно поставить осушенные бокалы и взять новые с вином или пивом. Приподнимали маски с изнуренными минами и пили за милую душу.
— Я уже не разбираю, кто тут настоящие китайцы, а кто наши, — признался Самсонов.
— Вон те — китайцы. Гости от шанхайского правительства. Вон те — тоже. Богатые меценаты. Видишь, как наш консул перед ними выплясывает. — Григорьев показывал на две группы гостей. Около одной из них стоял сам виновник сегодняшнего торжества, наряженный как китайский император.
— Выгадать момент и навалять им по первое число!
— Нельзя, брат Самсонов! На какие шиши потом Гроссе будет задвигать такие журфиксы?
Музыканты уже разместились в отдельном уголке парка, дирижер взмахнул руками, и струнный октет принялся играть «Канон» Пахельбеля.
Автомобиль Ли Ханьцзюня, в котором сидели также Ронг, Лю и Мин, выехал с моста на улицу Дамин и свернул на улицу Хуанпу, приближаясь к консульству Российской империи.
— Только чур не сразу! Дождитесь, когда они хорошенечко поднапьются, и только тогда действуйте, — предупредил Ли Ханьцзюнь.
— Если удастся поджечь здание, это будет хороший подарок нашему съезду, — сказал Книжный Червь.
— Только умоляю: действуйте осторожнее, чтобы никто нас не заподозрил, — наставлял благоразумный Ли Ханьцзюнь, на что у Конфуция мгновенно нашлась цитата:
— У сдержанного человека меньше промахов. Как можно не доверять нам? Это все равно, что ехать в повозке без оси.
— Конфуций, сними маску — я тебя все-таки ударю! — зверски оскалился Лю.
— Не вздумайте только мне еще там подраться друг с другом или с кем-то из русских, — предупредил Ли Ханьцзюнь.
— Да я же в шутку ему угрожаю, — буркнул Лю, явно криводушничая.
Трипль-фаэтон самого богатого коммуниста подъехал к консульству. Го остался за рулем, чтобы быть всегда готовым дать по газам и увезти своих товарищей с поля боя, а Ли Ханьцзюнь, Ронг, Мин и Лю вышли из машины. Ли Ханьцзюнь зашагал впереди всех, показывая пример, как надо идти — неспешно и с достоинством.
— Учись, Лю Жэньцзин, как должен вышагивать благородный муж, исполненный достоинства и чувства собственной правоты, — промолвил Конфуций, у которого неплохо получалось подражать походке Ли Ханьцзюня.
Ронг вышагивал просто и естественно, а Лю никак не мог справиться со своей дерганной, взволнованной походкой. Все четверо вошли в парк, где их встречали двое лакеев. Ли Ханьцзюнь остановился, пропуская вперед Ронга.
Тигрёнок обратился к лакеям по-французски:
— Добрый вечер! Этот человек — Ли Ханьцзюнь, самый богатый предприниматель и меценат в Шанхае. Помогал деньгами Белому движению. Мы — его братья. Мы приглашены господином консулом Гроссе участвовать в празднествах по случаю двадцатилетия его деятельности в Шанхае.
Лакеи, из бывших солдат Белой армии, с полупоклоном показали жестами, что гости могут пройти. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Мин и Лю вошли в парк, на ходу надевая: Ли Ханьцзюнь — маску сердитого черного лица, Ронг — озорного и совсем не злобного тигра, Лю — зеленого болотного чудища, а Мин так и не снимал маски, надетой еще на мосту.
— Здорово! Прошли, как по маслу! Что ты им сказал, Мяо Ронг?
— Что все мы друзья самого Ленина.
— Не ври, скажи правду, — не отставал от Ронга Лю Жэньцзин.
— Я просто знаю одно заветное русское слово, но тебе не скажу.
— Скажи!
— Только за очень большие деньги.
— Это не по-коммунистически!
Арнольд Гроссе в костюме китайского воина, но без маски, с подозрительностью глянул на новоприбывших китайцев.
— Вот этот тоже принимал участие во вчерашней потасовке на Торговой площади, — заметил его Мин.
— Держитесь от него подальше, — приказал Ли Ханьцзюнь. — А вон тот господин — генерал Донской.
— Вон тот? — взвился Книжный Червь. — Самый наш отъявленный классовый враг!
Официант подошел к новым китайским гостям с подносом, все четверо взяли по бокалу, стали отпивать. Ли Ханьцзюнь и тут встрял со своими наставлениями:
— И смотрите не напивайтесь! Если захотите, я потом вам выкачу выпивона на любой вкус — хоть обпейтесь!
Ронг глубоко вздохнул и посмотрел на небо, озаренное полной луной:
— Взгляните, сегодня полнолуние!
Музыканты закончили «Канон» Пахельбеля и замерли. Гроссе обратился к публике, стараясь говорить как можно громче:
— А теперь, господа, внимание! На небе воссияла луна, и все мы готовы встретить царицу бала, богиню луны — несравненную Чан Э!
Музыканты немного замешкались и заиграли «Марш пышных церемоний» Элгара. На здании выключилась иллюминация, и все остальное электричество погасло. Вдруг вспыхнул прожектор, озаряя лестницу в одном из углов парка, которая прежде не была видна.
На верху лестницы стояла Чан Э, богиня луны, а точнее — Елизавета Александровна Донская в своем костюме, который она примеряла накануне утром.
В небо с хлопками и треском вновь взвились фейерверки. Ли начала торжественно и неспешно спускаться по лестнице. Все стали ей рукоплескать, а генерал Донской обратился к балу-маскараду со своей речью:
— У богини луны есть жених. Самый лучший охотник в Китае по имени И. Сейчас он сделает выстрел из своего лука, поразит стрелой бога зла, и богиня луны сойдет своими ножками на землю.
В одном из окон консульства появилась Ландышева, она вывесила наружу поясной портрет Ленина и удалилась. Портрет нарисован был кое-как, но Ленин узнавался.
Донской продолжал:
— Перед нами демон зла, разрушитель космического и социального равновесия Гунгун.
При виде портрета Лю Жэньцзин рассердился:
— Подождите, это же Ленин! Ну, я им сейчас!..
Но Ли Ханьцзюнь схватил его за широкий шелковый рукав:
— Это не Ленин, а Гунгун. Терпение, друг мой, терпение!
Охотник И взял свой лук, вставил стрелу, натянул тетиву, прицелился и выстрелил. Он оказался хорошим стрелком — стрела вонзилась Ленину прямо в грудь. Все закричали от восторга, захлопали в ладоши. Все, кроме Ли Ханьцзюня, Ронга, Мина и Лю.
— Я не буду хлопать!
— Ни за что!
— На нас уже косо смотрят.
— Ну и пусть.
— Ронг, ты чего замер, как окаменевший янтарь? Эй, приятель!
Ронг стоял, слегка разинув рот под тигриной маской, закрывающей его лицо как раз до рта. Он застыл, глядя на Чан Э, которая медленно спускалась с лестницы и ступала на землю. Донской подал ей руку и повел к охотнику И. Охотник принял богиню луны и стал танцевать с ней.
— Я не заказывала себе никакого жениха, — сказала Чан Э.
— А я вот возьми и появись! — ответил охотник.
— Охотник И… А вы знаете, что, согласно китайской мифологии, Чан Э приняла снадобье бессмертия и унеслась на луну, поскольку охотник И надоел ей хуже горькой редьки?
— Обещаю вам, что я не надоем.
Музыканты закончили играть Элгара.
— Пустите меня, охотник И, музыка кончилась, — сказала Чан Э и вырвалась из рук Трубецкого.
— Прошу вас: еще один танец! — воскликнул охотник И в восхищении перед красотой богини луны в ее великолепном облачении.
Музыканты, взяв совсем небольшую паузу, заиграли вальс Штрауса «На прекрасном голубом Дунае». Чан Э стремительно подошла к первому попавшемуся гостю в маске смешного тигра, взяла его за руку и увлекла в танец.
— Что же вы, охотник И, не удержали свою добычу? — подойдя к Трубецкому, с укоризной спросил Донской. И оба они, генерал и полковник, стали смотреть, как прекрасная богиня луны вальсирует со своим новым избранником. По ее примеру дамы стали сами приглашать кавалеров, и все вокруг наполнилось кружением вальса.
— Эта богиня луны на самом деле — дочка генерала Донского, — оповестил своих товарищей Ли Ханьцзюнь.
— Нашего заклятого классового врага! — воскликнул Книжный Червь.
— В программе нашей партии пока еще ничего не сказано про то, можно ли танцевать вальс с дочерьми классовых врагов, — усмехнулся Ли Ханьцзюнь.
— Предложу завтра же это вписать, — не унимался Лю Жэньцзинь.
— А проводить коммунистический съезд в доме классового врага можно? — смеялся молодой богач. — А в компании классового врага приезжать на бал-маскарад к классовым врагам? Ну что молчишь, Червячок?
А тем временем Тигрёнок Ронг продолжал вальсировать с богиней луны, зачарованно глядя на нее.
— Что вы так смотрите на меня, тигр? — вскинула бровь Чан Э, спрашивая его по-русски. — Эй, скажите хоть что-нибудь!
Он понял, что она вызывает его к разговору, но не знал, что сказать.
— Ну же! Не то я не стану с вами дальше вальсировать.
И он вдруг выпалил по-французски:
— Струи любви…
— Что-что?!
— Впервые в жизни… Впервые в жизни я чувствую, как струи любви текут по моему сердцу.
— Вы что, не говорите по-русски? Вы француз? — спросила Чан Э, тоже перейдя на французский.
— Я — китаец. Говорю по-китайски и по-французски. Но ни в том, ни в другом языке нет слов, способных выразить то, что я чувствую, — смелел Тигрёнок.
— Китаец? Я тоже китаянка — богиня луны Чан Э, — немного смутившись, сказала его партнерша по танцу.
— Нет, я и в самом деле китаец. Меня зовут Ронг Мяо.
— Как смешно! Тигрёнок Мяу! — засмеялась она по-русски.
— Что вы сказали? — не понял он.
Она вернулась к французскому:
— У вас такой голос… Как будто я уже много раз слышала его. Но не наяву, а во сне. Боже мой! Я видела вас в этом наряде!
— Где? Тоже во сне?
— Нет, тоже сегодня утром. В зеркале.
— В зеркале?!
— Приподнимите маску.
— Зачем?
— Делайте все, что я вам приказываю!
Ронг открыл лицо, и богиня луны на несколько мгновений замерла, пораженная до глубины души.
Арнольд, танцуя с какой-то дамой, в этот момент бросил взгляд в сторону Ронга и увидел, как тот приподнял маску. Смеющееся лицо Арнольда вмиг наполнилось гневом.
— Да, это ты! — сказала Чан Э.
— Да, это я! — согласился Тигрёнок. — А это ты! Как звать тебя на самом деле?
— Ли.
— Ли? Но это китайское имя, а ты не китаянка.
— Я русская. Мое имя Елизавета. Но все зовут на китайский лад — Ли. Это я сама себе так придумала.
— Ли… По-китайски это значит «вертикаль». Вертикаль между небом и землей. И я чувствую, как ты соединяешь меня, живущего на земле, с небесами.
— Ты говоришь такие слова…
— Плохие?
— Прекрасные! Самые прекрасные, какие я только слышала в жизни! И ты сам так прекрасен. Покажи мне еще раз твое лицо.
Ронг снова приподнял маску.
— Сейчас ты еще прекраснее, чем когда открыл маску впервые, — сказала богиня луны.
Музыка уже кончилась, но они продолжали вальсировать. Музыканты заиграли другой вальс того же Штрауса — «Сказки венского леса». Ронг и Ли продолжали вальсировать под него.
Арнольд раскланялся со своей дамой, подошел к охотнику И, который стоял в сторонке, пил вино и ни с кем не танцевал.
— Она танцует с одним из тех китайцев, с которыми мы дрались на Торговой площади.
— Да ты что? А кто он такой? — встрепенулся охотник.
— Это не мешало бы выяснить.
А Ронг и Ли продолжали влюбленно танцевать.
— А твое имя? Что значит твое имя?
— Ронг значит «воинственный», а фамилия Мяо — «растущие саженцы».
— Ронг Мяо… Смешно. Тигрёнок Мяу. Я буду так тебя звать, — Ли снова перешла на русский язык.
— Как прекрасна русская речь в твоих устах! Доселе русский язык казался мне некрасивым и бесформенным, — сказал Ронг по-французски.
Пока продолжались танцы, Лю и Мин уже пытались хоть как-то напакостить. Незаметно переливали водку из рюмок, стоящих на столе, в расположенные рядом бокалы с вином и пивом. При виде двух даосских монахов отскочили от стола и ушли в тень.
— И подраться не с кем! — сказал один из монахов.
— Связаны по рукам и ногам! — согласился второй.
— Давай хотя бы напьемся, друг Григорьев.
— Давай, брат Самсонов!
И они принялись пить все подряд из бокалов с вином и пивом, куда Лю и Мин только что перелили водку.
— За нашу любимую Родину, пропади она пропадом! — сказал даосский монах Самсонов.
— Пусть там теперь краснопузые с ней мучаются, — согласился даосский монах Григорьев.
— Вот именно!
— А мы и тут, в Китае, не пропадем.
Тем временем Лю и Мин уже проникли тайком в здание консульства в поисках, что бы здесь натворить.
— Во мне так и пылает классовая ненависть! — воскликнул Книжный Червь.
— Мудрый не знает волнений, человечный не знает забот, смелый не знает страха, — молвил Конфуций.
— Слушай, ты, Конфуций, сейчас не до тебя!
А в парке все танцевали: Ронг вальсировал с Ли, генерал — с генеральшей, консул — с консульшей.
Арнольд и Трубецкой о чем-то поговорили с китайцами — гостями от шанхайского правительства, затем вместе с ними подступили к одиноко стоящему Ли Ханьцзюню. Тот снял маску, представители шанхайского правительства тотчас узнали его и стали по очереди с почтением пожимать ему руку. Арнольд и Трубецкой тоже вынуждены были обменяться с ним рукопожатиями. С разочарованным видом они отошли от китайцев и стали танцевать с двумя дамами. Оба с ненавистью поглядывали на то, как Ли танцует с Ронгом. Это был уже их третий вальс Штрауса — «Весенние голоса».
Из здания консульства вышли Мин и Лю. Даже по походке легко было заметить, что они уже напакостили. Подошли к Ли Ханьцзюню.
— Ли Ханьцзюнь, нам пора отсюда сваливать.
— Сейчас такое начнется!
Молодой богач мгновенно оценил обстановку:
— Надо только вырвать Тигрёнка из цепких лап вальса.
— Как? Он все еще танцует?
— С дочкой нашего классового врага?!
Мин торопливо направился к Ронгу и попытался ухватить его за широкий рукав халата:
— Ронг! Нам пора сваливать! Ты что, не слышишь меня? Ронг!
И тут в здании консульства раздались первые тревожные крики, оттуда повалил дым — сначала слабый, потом все гуще и гуще. Танцующие пары стали распадаться: всех привлекло то, что творилось в здании. А там явно начался пожар. Музыканты, поглядывая в сторону клубов дыма, продолжали играть вальс, а Ронг и Ли оказались теперь единственными танцующими среди разгорающейся паники. Теперь к ним подошли все трое молодых коммунистов:
— Мяо Ронг, мы уходим. Хорошо бы и тебе с нами.
— Бежим вместе, Ли! — выпалил Ронг, нисколько не ожидая, что девушка согласится. Но она вдруг засмеялась и воскликнула:
— Бежим!
И, пользуясь тем, что внимание всех без исключения было привлечено к пожару, четверо молодых китайцев и похищенная ими богиня луны бросились наутек. Они выскочили с территории консульства на улицу Хуанпу, где их с нетерпением ждал за рулем Го Лиан. С громким смехом нашкодившая банда диверсантов вскочила в автомобиль, и водитель рванул с места в карьер.
В трипль-фаэтоне с открытым верхом было три ряда сидений. На переднем ряду сидели водитель и владелец шикарного автомобиля Ли Ханьцзюнь, на втором ряду разместились Книжный Червь и Конфуций, а на заднем — влюбленная парочка. Ронг даже слегка приподнял кожаный верх машины, как бы уединяясь со своей возлюбленной ото всех остальных.
— Что вы там натворили, разбойники? — оглянулся с переднего сиденья Ли Ханьцзюнь.
— Мы? — откликнулся Конфуций. — Ничего особенного. Мы просто прогуливались по залам консульства, как на экскурсии. Но Лю Жэньцзин так сильно пылал классовой ненавистью, что пламя от него перекинулось на портьеру, и она возгорелась. Нет ничего более прекрасного и непонятного, чем природа огня!
— Надеюсь, этого никто не видел?
— Никто. Ли Ханьцзюнь, за кого ты нас принимаешь! — возмутился Книжный Червь.
А на галерке шел разговор по-французски:
— О чем они говорят? — спросила Ли.
— О том, что пожар, пылающий в самой России, перекинулся на российское консульство в Шанхае, — ответил Ронг.
— А куда мы едем? Я сошла с ума! Вот безумная! Но до чего же хорошо это безрассудство!
Ронг сорвал с лица маску и, набравшись храбрости, жадно приник губами к губам Ли. Тотчас же и смутился. Первый поцелуй получился коротким.
— Что это было? — спросила богиня луны.
— Бабочку моих губ давно манили лепестки твоих прекрасных уст, — ответил храбрый Тигрёнок.
— Не улетай, бабочка! Вернись скорее!
И Ронг снова приник губами, на сей раз увереннее и дольше. В отличие от первого, второй поцелуй не остался незамеченным. Ли Ханьцзюнь и Мин издали возгласы веселого восторга.
Книжный Червь сморщился от негодования:
— Ронг! Что ты делаешь? Ты знаешь, кто она?
— Моя невеста!
— Твоя невеста — дочь генерала Донского. Нашего лютого классового врага!
— Правда?
— К сожалению, правда, и тебе не видать ее как своих ушей, — подтвердил Ли Ханьцзюнь.
— Ты — дочь генерала Донского? — спросил Ронг, вновь перейдя с китайского языка на французский.
— Да, конечно, — ответила богиня луны. — А ты разве не знал?
— Нет, откуда мне было это знать?
— Теперь ты узнал, и что?
— О, лучше бы ты была у генерала кухаркой!
— Но почему, Мяу?
— Потому, что мы — молодые китайские коммунисты и наша цель — бороться с такими, как твой отец.
— О Боже! Не может быть! Так не должно быть! — Богиня луны закрыла лицо руками, но не разрыдалась, а расхохоталась.
Машина выскочила на мост Вайбайду, с которого было хорошо видно, как над зданием российского консульства встает облако дыма, а в окнах здания полыхает огонь. Го Лиан остановил машину, а Ли Ханьцзюнь, Мин и Лю встали, чтобы лучше разглядеть происходящее на левом берегу реки.
— О, не закрывай луну своего прекрасного лица облаками рук! — сказал Ронг богине Чан Э.
Он взял ее руки, отвел их от ее лица и в третий раз приник к губам. Никто не видел этого третьего, долгого и страстного поцелуя — все были захвачены зрелищем пылающего здания.
По мосту мимо их автомобиля с ревом пронеслись пожарные машины.
На территории консульства уже не звучала музыка — вместо нее в полутьме метались крики, возгласы возмущения, кто-то негодовал:
— Ни в России, ни здесь нам житья нет!
А кое-кто уже спешил покинуть тонущий и горящий корабль, жалобный осколок великой Российской империи.
Донской и Донская чуть ли не за грудки схватили Трубецкого.
— Где моя дочь? — спросил генерал.
— Где наша дочь? — спросила генеральша.
— Откуда мне знать? — сердито отвечал полковник.
— Как откуда! Разве вы не жених ей? — взвизгнула Маргарита Петровна.
— Да какой там жених! Она знать не хочет, как меня зовут!
— Так сами же себя и вините за это, голубчик, — горестно заявил Александр Васильевич.
Двое даосских монахов уже лыка не вязали. Едва стоя на ногах, один из них смеялся, глядя на пожар:
— Гори! Гори, Россия-матушка!
Другому, напротив, было не до смеха. Он готов был разрыдаться:
— Там ребенок сгореть может! Спасу!
Монах Григорьев бросился в сторону горящего здания. Монах Самсонов пытался его задержать, и они сцепились друг с другом у входа, прямо под портретом Гроссе.
— Да какой ребенок, очухайся! — кричал Самсонов.
— Маленький такой. Крошка! Его забыли в колыбельке, он сгорит! — вопил Григорьев.
— Да нет там никакого ребенка!
— Убери руки!
— Не уберу!
— Отцепись от меня, тебе сказано!
— Сгоришь, дурень!
— Я дурень?!
Григорьев вырвал руку из цепких лап Самсонова и подарил приятелю вескую зуботычину.
— Ах вот как!
Самсонов схватил друга за грудки, и они стали бороться. И в это трагикомическое мгновение сверху на них упал портрет консула Российской империи в Шанхае Виктора Фёдоровича Гроссе. Выполненный из тонкого картона, но заключенный в тяжелую дубовую раму, он рухнул с такой силой, что голова Григорьева проткнула его, и даосский монах оказался в новом карнавальном костюме, не понимая, в чем дело, потащил за собою портрет, пока Самсонов не освободил его.
Вместо музыки зазвучали клаксоны пожарных машин. Замелькали пожарные, засуетились, разматывая пустые голодные шланги, которые вскоре превратились в толстых сытых удавов.
— Скорее! — кричал Виктор Фёдорович. — Умоляю! Спасите! Голубчики! Китайчики мои!
— Содом и Гоморра, — вдруг, словно припечатал, произнес изрядно подвыпивший отец Лаврентий Красавченко и осенил горящее здание широким крестным знамением: — Господи, спаси и сохрани!
А шикарный трипль-фаэтон Ли Ханьцзюня рассекал шанхайскую ночь — скатившись с моста Вайбайду, помчался по правому берегу реки Сучжоухэ вдоль парка Хуанпу.
Ронг и Ли снова целовались, и теперь все опять обратили на это внимание.
— Мяо Ронг! Перестань целоваться с дочкой классового врага! — негодуя, требовал Книжный Червь.
— Отстань от них, Лю Жэньцзин! — рявкнул на него Ли Ханьцзюнь, а Конфуций изрек цитату:
— Человек, ни разу не влюблявшийся в женщину, опасен для общества и не способен к добродетели.
Ронг и Ли перестали целоваться и, пьяные от любви, взглянули на своих попутчиков.
— Остановите машину! — потребовал Тигрёнок.
— Зачем?
— Остановите, мы хотим тут выйти.
Ли Ханьцзюнь толкнул Го Лиана в плечо:
— Остановись на минутку!
Автомобиль затормозил. Ронг встал, взял за руку Ли:
— Выходим!
— Зачем?
— Не спрашивай, просто иди со мной, и все.
Они вышли из машины и направились в сторону западных ворот парка Хуанпу.
— Скатертью дорожка! — крикнул им вслед Книжный Червь и добавил: — Надеюсь, вернувшись поутру, он сообщит съезду нашей партии, что утопил ее в озере.
Трипль-фаэтон устремился дальше.
А Мяо Ронг и богиня луны вскоре брели, обнявшись, по прекрасному парку, озаренному луной.
— Это самый старый парк Шанхая, — говорил юноша. — Парк Хуанпу. Полвека назад его устроили англичане на свой лад. Еще недавно у входа можно было увидеть табличку, повешенную англичанами: «Собакам и китайцам вход воспрещен». Но Китай поднимается с колен, и теперь уже появление таких надписей невозможно.
— Как здесь хорошо! И никого нет. Мы одни, — произнесла девушка. — И нисколько не страшно.
— Я люблю тебя! — сказал Ронг. — Я полюбил тебя сразу, едва только увидел, как ты спускаешься с лестницы.
— А я тебя еще раньше, когда увидела в зеркале.
— Но я не мог в нем отражаться. Это противоречит реальности.
— А то, что мы встретились и полюбили друг друга — молодой китайский коммунист и дочь русского белогвардейского генерала, — разве это не противоречит реальности? Что с нами будет, мой Мяу?
— Если ты меня любишь, то станешь моей женой.
— Но как?!
— Очень просто. Не вернешься к родителям. Мы уедем с тобой куда-нибудь из Шанхая. В Париж! Это чудесный, волшебный город. Я буду много работать, мы заживем на Монмартре, а когда разбогатеем — в Пасси. Там, где жил Оноре де Бальзак, где окончил свои дни Мопассан, а сейчас там селятся русские писатели-иммигранты.
— Париж… Опять иммигранты… Ну хорошо, пусть даже Париж. Но как мы поженимся? По-русски или по-китайски?
— Как ты захочешь.
— Мне нравится твоя решительность. Ее так не хватает у наших белых офицеров! Я хочу и по-русски, и по-китайски. Для этого ты должен будешь покреститься.
— Да? Это обязательно?
— Ну конечно. Я хочу, чтобы все было по-настоящему.
— Я подумаю об этом.
— Ну вот, ты уже сомневаешься…
— О нет, луна моя светлая! Я не сомневаюсь! Все, что ты пожелаешь, я сделаю. Креститься — значит креститься!
Они вышли к маленькому очарованному озеру, озаренному луной. Здесь же поблизости шумел водопад. Ронг и Ли уселись на скамейке в уютной укромной беседке и снова целовались.
— Нет, нет… Я уже задыхаюсь от тягостных желаний! — выдохнула Ли, отрываясь от губ своего возлюбленного, которого еще несколько часов назад знать не знала.
— Я тоже, Ли! Я тоже.
Ли взъерошила волосы на голове у Ронга:
— Мой Тигрёнок Мяу!
— Как будет по-русски «я люблю тебя, Ли»? — спросил он.
— Я люблю тебя, Ли, — ответила она по-русски.
— Я люлю тиба, Ли, — повторил он.
— Сам ты люлю! — засмеялась она. — Боже, как мне хорошо! А ведь все так плохо! Как я буду жить дальше без своего Мяу!
— Что ты лопочешь? Я по-русски знаю пока только «Я люлю тиба, Ли».
Она прижалась к его груди щекой.
Пожар в консульстве Российской империи потушили, но праздник был безнадежно испорчен. Гости разъехались, и по парку ходили только Гроссе, Донской, Донская, Арнольд, Трубецкой да еще несколько человек. Все они оставались в маскарадных костюмах, кроме слуг. Пожарные, намереваясь уехать, сворачивали своих «удавов», вновь превратившихся в голодные кишки. Самсонов шастал по парку в поисках Григорьева.
— Как мы будем жить теперь там, в такой вонище? — сокрушался генерал. — Мало нам было русских пожарищ — теперь еще будем дышать китайскими.
— О чем ты горюешь, Александр Васильевич! Где мы будем искать нашу дочь — вот что скажи мне! — переживала Маргарита Петровна.
— Она отыщется. Вздорная девчонка. Воспользовалась суматохой и сбежала с китайцами. Это видели лакеи. Какой стыд! — негодовал Донской.
— Видели и не остановили, мерзавцы! — произнес охотник И. — Пора нам, господа, переодеться. Позвольте откланяться. — И охотник И навсегда ушел с театра истории, чтобы снова превратиться в полковника Трубецкого.
— Полагаю, и пожар устроили те же китайцы, — высказал предположение штабс-капитан Арнольд Гроссе. — Мне сразу показалась подозрительной их компашка. Этот молодой богач привел с собой троих бандитов-поджигателей. Надо разыскать его и взять за жо… за шкирку. Забыл только, как его зовут.
Самсонов, наконец, нашел где-то в кустах Григорьева. Пьяный приятель сидел, обхватив голову, и рыдал:
— Малютка! Маленькая крошечка! Ребенок! Сгорел в пожаре, а мне не дали его спасти.
— Дружище, опомнись! — стал трясти его Самсонов. — В здании не было ни одной штуки детей. Даже подростков, не говоря уже о младенцах.
— Нет, нет, ты не знаешь. Маленький-маленький малыш. Остался один и сгорел, — не унимался Григорьев.
— Вот заладил! Пойдем лучше выпьем еще. Хорошо, что хоть водка и вино не сгорели.
— Малыш, малыш… Остался один и сгорел. — Григорьев в страшнейшем горе красными глазами посмотрел на своего приятеля: — И этот малыш был я!
Певица Лули в клубе «Ночная красавица» пела о том, как сердце разговаривает с ногами, руками и головой, спрашивая их, почему они еще способны ходить, действовать, думать, если тот, кого сердце любит, перестал являться на свидания, и оно, сердце, не хочет больше работать бесполезно, привыкшее стучать в такт другого сердца, которое отныне бьется не для него.
Лули пела, осторожно поглядывая на тот столик, где когда-то сидел ее Тигрёнок Ронг, а теперь восседал какой-то другой китаец. Он расплатился и ушел, столик ненадолго остался пустующим, и вдруг она увидела, как за этот столик садится тот русский офицер, что пытался ухаживать за ней на пароходе «Речная красавица». На душе стало еще тоскливее. Русский офицер примерно ее лет смотрел на нее, не отрывая взора. А когда она закончила песню о сердце, он встал и решительно подошел к сцене. Обратился к ней по-французски:
— Позвольте угостить вас вином, прекраснейшая Лилу.
— Мое имя не Лилу, а Лули, — холодно ответила певица. — И если я захочу вина, то могу сама его себе преподнести.
Потом она снова пела, а он сидел, напивался и угрюмо смотрел на нее весь вечер, пока не разошлись гости «Ночной красавицы» и ранний июльский рассвет не оповестил о своем приближении легкими дуновениями ветерка. Оркестранты стали складывать свои инструменты в футляры, пианино накрыли льняным балахоном. Лули, как водится, поблагодарила музыкантов за их добросовестную работу и спустилась со сцены, чтобы идти к себе домой, но русский офицер перегородил ей дорогу и теперь просто молча смотрел на нее.
— В чем дело? — спросила она по-французски.
— Я дам вам денег, — сказал Трубецкой почему-то по-английски. — Много денег. Сколько вы получаете за месяц своим пением?
— Bastard! — сказала Лули тоже по-английски и влепила ему сочную пощечину.
Негоже было ему, представителю одного из самых славных русских княжеских родов, получить пощечину — и от кого! — от расхожей китайской певички с каким-то условным именем Лули.
Борис Николаевич знал свое генеалогическое древо от единого для всех Трубецких корня — то бишь от великого князя Литовского Гедимина, а стало быть, аж с XIII века от Рождества Христова. Внук Гедимина Дмитрий Ольгердович, участник Куликовской битвы, владел Трубчевском, и от того-то и пошла фамилия Трубецких. Один из сыновей Дмитрия Ольгердовича перешел в услужение к московским государям, и от него пошла та ветвь, к которой принадлежал получивший пощечину от китаянки Борис Николаевич. В разные века разные его предки имели славу, служа государству Российскому; среди них были и опальные, и опричники, и храбрые воеводы, и перебежчики в стан вражеский, и собиратели, и расточители, и строители, и разорители. Во времена Смуты один из них сверкал среди соискателей короны царской и потом возненавидел Романовых. Потомки его унаследовали неприязнь к царствующей династии, и сия неприязнь стала особой семейной традицией — хорошо отзываться о ком-либо, кто в данное время сидел на троне, считалось не просто дурным тоном, а пощечиной всем представителям этой ветви Трубецких. Служить верой и правдой являлось для них главной честью, но произносить искренние хвалебные слова — увольте!
Предок Бориса Николаевича в восьмом колене родился в один день с Петром Великим, был его полным тезкой — Петром Алексеевичем, во всем поддерживал царя-реформатора с самого «начала славных дел», можно сказать, сидел на краешке «гнезда Петрова» и почти был одним из птенцов оного гнезда, отличился в Полтавском сражении и искренне оплакивал преждевременную кончину русского исполина… Но в домашнем кругу он не называл первого российского императора иначе, чем Петрушкой или голландским коньком.
Сын того Петра Алексеевича Игнатий Петрович вместе с Долгоруковыми способствовал восхождению на престол юного царевича Петра II, но дома говорил:
— Сего легоглавого Романёнка в обозрении его пристрастия к пианству, унаследованному равно от папаши и деда, следует и впредь спаивать, дабы пресечь династию, бесполезную для Отечества нашего.
Кстати, сей же Игнатий Петрович первым из Трубецких столкнулся с китайцами, когда империя Цин, пользуясь размножением своих подданных в сибирских землях, вознамерилась отхватить себе немалый кусок Сибири, вплоть до Тобольска. Вместе с графом Рагузинским Игнатий Трубецкой участвовал в горячих спорах и устрашении китайских дипломатов, в результате чего был заключен мирный договор, китайцам предоставили больше свобод в торговле, а земли остались российскими.
Василий Игнатьевич, будучи молодым гвардейцем, находился в той самой гренадерской роте Преображенского полка, что ворвалась в Зимний дворец и возвела на престол незаконнорожденную дочь Петра Великого и Екатерины I. В знак благодарности веселая незамужняя Елизавета Петровна ввела хорошенького гвардейца в число своих любимчиков. Когда он обзавелся семьей, ничуть не считал зазорным помнить об этой мимолетной близости, и всякий раз, услышав имя Елизавета или прочитав его где-нибудь, Василий Игнатьевич мурлыкал себе под нос:
— Лизавета, Лизавета, моя сладкая конфета.
И сия поговорка вошла в традицию данной ветви князей Трубецких.
В битве при Кунерсдорфе, сражаясь под знаменами славного Петра Семёновича Салтыкова, Василий Трубецкой вкупе с другими славными воинами уничтожил прусскую армию, а затем победоносно вошел в Берлин.
Преданно служа Романовым и одновременно тайно презирая их, предки Бориса Николаевича Трубецкого неизменно богатели, несмотря на то что и среди них попадались транжиры, как сын Василия Игнатьевича — Дмитрий Васильевич. Во время убийства Петра III он находился в Ропше, но к восшествию на престол Екатерины II не мог быть причастен, ибо пребывал еще в десятилетнем возрасте. И в отличие от своего отца не стал одним из фаворитов великой женщины, которая, лишь овдовев, стала государыней императрицей. И в семье не появилось поговорки: «Катерина, Катерина, моя сладкая перина».
Молодым офицером Дмитрий Васильевич вместе с генералом Александром Васильевичем Суворовым участвовал в пленении Пугачёва, присутствовал при первых допросах самозванца, но, вместо того чтобы еще более ожесточиться против кровавого бунтаря, вдруг попал под некое очарование этой личности и даже позволял себе в нетрезвом виде высказываться в таком духе:
— Русский мужик. Вот кого на трон бы. Зачем служим немке?
Когда Пугачёва везли в Москву на двухколесной арбе в клетке, Трубецкой даже пытался устроить ему побег, но не получилось, и попытка, к его счастью, осталась незамеченной. À когда на Болотной площади в Москве при огромном скоплении народа голова Пугачёва откатилась от тела, Дмитрий Васильевич плакал и среди кучки единомышленников скрипел зубами:
— Покатятся и их головушки, придет пора!
Но бунтовщика из него не получилось: после тридцати лет он стал бражничать и едва не прокутил все богатства, собранные его предками.
От этого Дмитрия Васильевича произошел прапрадед Бориса Николаевича — Кирилл Дмитриевич. С детства болезненный, он тем не менее являл стойкий и боевой характер. Горячий поклонник Наполеона и столь же пламенный ненавистник Романовых, он, однако, участвовал в Бородинском сражении, в котором погиб геройски, защищая нелюбимую Россию от наполеоновской Франции, пред которою восторженно трепетал.
Ровесник Пушкина, прадед Бориса Николаевича, Василий Кириллович, как и его отец, слывший отъявленным галломаном, никогда не имел склонности к военной карьере, писал стихи и считал свои окропленные вдохновением строки во сто крат лучше пушкинских. Он даже издавал свои произведения под ярким псевдонимом Аполлон Трубящий, но их почему-то никто не ценил, не читал, не хвалил.
— Немудрено, — говорил Василий Кириллович, — коли в Отечестве нашем процветают ничтожества с бакенбардами.
Поэтические сборники Аполлона Трубящего «Марево зари», «Туманы и росы», «Песня соловья», «Колокол надежды», поэмы «Веспасиан» и «Калигула», роман в стихах «Олег Печенегин» и другие сочинения так и не вошли в сокровищницу русской литературы — точнее, как он уверял, вошли, но в ту заветную кладовую поэзии, которую откроет и войдет в нее один только Господь Бог. Ведь недаром Он спас поэта от участия в восстании на Сенатской площади, куда тот стремился попасть: по пути ему перешла дорогу баба с пустыми ведрами, и он вернулся домой. Не то бы делить ему сибирские уроки с другим Трубецким, известным декабристом. А так он остался в городе на Неве и продолжил свое соперничество с «потомком негров безобразных».
Автора непризнанных толпою шедевров неизменно утешала и поддерживала любящая супруга Елизавета Семёновна, которую он ласкал семейной присказкой:
— Лизавета, Лизавета, моя сладкая конфета.
Она была намного моложе своего мужа, и если Василий Кириллович родился в один год с Пушкиным, то дедушка Бориса Николаевича появился на свет как раз в тот год, когда солнце русской поэзии закатилось, подстреленное на Чёрной речке французским шуаном. И, как ни странно, ненавидя своего соперника, Аполлон Трубящий дал новорожденному сыну имя Александр. Впрочем, как видим, подобные противоречия нередко проявлялись в семействе Трубецких.
Василий Кириллович стал автором нового презрительного прозвища Романовых:
— Что может быть путного в России, покуда в ней царят ромашки! — произнес он однажды, и домочадцы мгновенно с восторгом подхватили новую цветочную классификацию царствующей династии.
При нем же в семействе Трубецких галломания сменилась англоманией, в доме заговорили по-английски, обращались друг к другу только на «вы», носили платья исключительно лондонского покроя, ели бифстейки, порридж, «фиш», пили не чай, а «ти», не молоко, а «милк», не пиво, а стаут или эль, неукоснительно соблюдали «файф-о-клоки», а когда дождь лил как из ведра, у Трубецких он падал кошками и собаками. В церковь ходить окончательно перестали, поскольку православие немедленно нуждалось в реформе по образцу англиканства во главе с архиепископом Кентерберийским — в русском варианте такой фигурой мог бы стать митрополит Александро-Невский, а пока таковой нет, то и ретроградские русские храмы следовало «to ignore». Вместо «Боже, Царя храни! Сильный, державный…» Трубецкие пели «God, save and shield the Tsar, mighty and sovereign…».
Надежда на превращение Российской империи в United Kingdom of Russia, Syberia & Turkestan рассветным лучом проклюнулась, когда началась война за ясли Господни, которую европейцы стали называть Восточной, а в России — Крымской. Встретить дорогих англичан в Крым отправился восемнадцатилетний Александр Васильевич. Он участвовал в Балаклавском сражении и с восторгом видел знаменитую атаку легкой британской кавалерии под убийственным перекрестным огнем орудий и пехоты, о которой французский генерал Боске сказал: «Это великолепно, но это не война, это безумие». Молодой Александр Трубецкой лично застрелил одного из лихих всадников, посланных в бой лордом Регланом, и вернулся с войны, еще больше обожая все английское. Со временем на самом видном месте в гостиной он повесил копию картины Вудвилла «Атака легкой кавалерии».
Александр Васильевич Трубецкой горячо приветствовал отмену крепостного права, не сильно скорбел по случаю убийства императора Александра II, ненавидел Александра III с его широкими шароварами, короткими сапожками и куцей шапкой, скептически относился к усилению русской армии и флота, началу строительства Транссибирской магистрали, словам «Россия для русских и по-русски», называл это национал-самодержавием, презирал мирную политику государя, при котором впервые Отечество ни с кем не воевало:
— Царь без единой войны? Какой это царь! Одно слово: ромашка!
Когда представитель другой ветви Трубецких изваял покойного Александра III сидящим на лошади, которая вот-вот рухнет, все были в восторге.
— Молодец, Паоло! Точно схватил. Россия того и гляди подохнет под тяжестью этой туши! — веселился Александр Васильевич.
Но императорская Россия свалилась под другой тяжестью, и, когда в 1917 году большевики взяли власть, Александр Васильевич решил остаться жить в Великобритании, где как раз в то время находился.
Отец Бориса Николаевича родился в год отмены крепостного права, и угораздило его назваться Николаем Александровичем. Не подумали родители, что на престоле может оказаться точно такой же по имени и отчеству Романов. Хуже того: в семье его звали на английский манер Никки, последнего русского императора — тоже. Стоило бы ради этого переменить англоманию на что-либо иное, сделать неожиданный поворот, полюбить все итальянское — и он стал бы Николо, как скульптор Паоло, или все испанское, португальское, шведское, древнегреческое, южноафриканское… Но в семье Трубецких словно иссяк запал, родилось обломовское желание ничего не менять в жизни, и по-прежнему соблюдались «файф-о-клоки», устраивались пикники, готовились сэндвичи, стриглись лужайки, а в парках, наоборот, сохранялась некая романтическая небрежность и не стриглись ради приобретения строгих геометрических форм деревья и кустарники, дожди шли кошками и собаками, да еще в жизнь ворвался теннис, при котором нужно было орудовать ракетой, словно отмахиваясь от огромных мух или ос.
Полковник Николай Трубецкой доблестно сражался в Порт-Артуре и вернулся оттуда генералом, георгиевским кавалером, но без правого голеностопа. С Дальнего Востока он привез японскую нотку в виде дюжины роскошных кимоно, сотни сказочных вееров и двух сотен изумительных акварелей с иероглифами, но японство, тонкой струей влившись в англизированную жизнь семьи, растворилось в общем потоке, устоявшемся и уверенном. «Гордость и слава России, украшение древнего рода», — так отозвался о генерале Николае Александровиче Трубецком полковник Николай Александрович Романов, награждая его в Зимнем дворце именным оружием.
Все эти люди, предки Бориса Николаевича, вкупе со всеми остальными родственниками, составляющими различные родовые ответвления, никуда не делись — они жили в Борисе Николаевиче, стояли в нем верой и правдой.
И все они в эту ночь получили пощечину от гордой китайской певицы Лули!
Никогда в жизни он ни от кого не получал пощечин: ни от мужчин, которые немедленно были бы вызваны на дуэль и убиты, ни от женщин, которые, будучи хоть как-то обижены им, просто с негодованием исчезали из его жизни. И вдруг — такое, теперь, после всех неистовых и незаслуженных пощечин судьбы. Да, только судьба позволяла себе доселе отвешивать ему оплеухи, но ее на дуэль он вызвать не мог.
Борис Николаевич родился в Москве в фамильном доме Трубецких, расположенном на Моховой, в двух шагах от Кремля, чтобы, как шутили в семье, недалеко было перебираться в том случае, если сбудется, наконец, вековая мечта о российском престоле. О его отце говорили, что он будущий Николай II, но Николаем II стал Романов, и в ответ на хвалебный отзыв, услышанный в Зимнем дворце, генерал Трубецкой, с трудом осваивавший выписанный из Лондона дивный протез голеностопа, проскрипел, вернувшись в родные пенаты:
— Жаль только, что сам он не гордость и не краса, а всего лишь очередная ромашка.
О дедушке Бориса Николаевича говорили, что он будущий Александр II, но Александром II стал сын Николая I. Прадед мог стать Василием IV, но не стал. Прапрадед не стал Кириллом I, прапрапрадед — Дмитрием II… И так далее. Родившийся в 1886 году Борис Николаевич получил условное обозначение «будущий Борис II»: имелось в виду, что первым являлся Годунов. Обнадеживало то, что среди нынешних Романовых не наблюдалось ни одного Бориса.
На английский манер звали его либо с ударением на первый слог, либо и того хлеще — Бобби. Рос он здоровым, красивым и волевым мальчиком, хорошо учился, выказывал острый и стремительный ум. Когда он летал по теннисной площадке, все любовались стройным шестнадцатилетним юношей, прекрасным, как юные античные боги, а девушки сходили с ума, мечтая о замужестве с ним, и он рано познал радости мимолетной успешной любви, сменив десяток возлюбленных, прежде чем влюбился по-настоящему, страстно и всепоглощающе.
Случилось это на головокружительном выпускном балу в Александровском училище, которое он, сын генерала, героя Порт-Артура, георгиевского кавалера, с блеском оканчивал. Златые ворота грядущей славы легко раскрывались пред успешным выпускником.
Следует сказать, что удачный рассвет жизни никоим образом не испортил молодое создание. Светлый и чистый душою Борис Николаевич вступал в свою жизнь и карьеру, сердце юноши не успело покрыться коростой, как нередко случалось у многих его столь же успешных сверстников, рано приобретших привычку на все взирать с иронией и равнодушием, свойственным пресыщенным людям, во взгляде которых можно легко прочесть: «Видали мы все такое и даже не такое!» Борис Николаевич оставался жадным до жизни, уверенным, что впереди раскроется огромное счастье, коего до него не знал ни один человек в мире. И это счастье он увидел в семнадцатилетней дочери князя Хворостовского, Надежде Александровне, приглашенной на выпускной бал юнкеров-александровцев. Не сказать, чтобы она была несравненной красавицей, подобной какой-нибудь Princesse Nocturne или Наталье Гончаровой, но слегка испуганное и одновременно горделивое выражение лица Наденьки с первого взгляда коснулось сердца юного Трубецкого, а когда они слились и закружились в танце, в голове у Бориса Николаевича тоже все закружилось и слилось в единый соловьиный хор, и он понял: вот она, его ожидаемая встреча!
После зализывания ран, нанесенных неудачной японской кампанией и революцией 1905 года, Россия выздоравливала, набирала силу, наступило недолгое счастливое время расцвета, о котором еще не знали, что это не весна, а бабье лето, за которым наступит суровая зима. И это кратковременное возрождение как раз совпало с тем отрезком жизни Бориса Николаевича, когда он был упоительно счастлив и в службе, и в браке. Он горячо любил и был ответно любимым. Наденька, которую, конечно же, на английский манер называли Нэдди, дарила ему все, что может подарить искренне и всем сердцем любящая молодая жена. Она даже обрела женскую красоту, которой не успела достичь тогда, в день их первой встречи, и он, будто в благодарность, полюбил ее еще более. Она не разделяла англомании, но с уважением относилась к традициям семьи мужа.
Подобно тому, как издалека пахнет надвигающейся мощной грозой, начинало пахнуть войной. О ней говорили как о чем-то неотвратимом и необходимом, как о незначительной операции, которую доктора предписали, дабы больного перестали мучить постоянные глухие боли в животе. Спорили лишь о том, кто с кем и против кого будет сражаться. Трубецким хотелось, чтобы продолжилось сближение России с Англией и Францией; Хворостовским — чтобы царь Никки одумался и задружился со своим двоюродным братцем Вилли. Наденька была на стороне мужа, но тайком все чаще почитывала немецких авторов на языке оригинала.
К тому времени, когда Борису Николаевичу пришлось получить первую, сильнейшую в жизни пощечину судьбы, у него и Надежды Александровны рос четырехлетний мальчик Микки — Михаил Борисович, уже получивший условное обозначение «Михаил II».
Гром среди ясного неба прогремел летом 1912 года. Вернувшись с очередных воинских сборов, Борис Николаевич, тогда еще в звании штабс-капитана, отправился в подмосковное имение Трубецких Лихотурово, предвкушая радостную встречу с женой, сыном, отцом и матерью, дедушкой и бабушкой. Все они оказались на месте. Кроме жены.
— Где же Нэдди? — спрашивал он, недоумевая, и все отводили глаза, не решаясь первыми сообщить ему страшную новость. В сердце у него высохло, как во рту при жаре и жажде.
— Послушайте, Бобби, — сказал, наконец, Николай Александрович. — Приготовьтесь услышать худшее, мужайтесь.
— Умерла?! — воскликнул несчастный муж.
— Хуже, — сокрушенно ответил отец. — Ваша жена сбежала с другим.
— Сбежала?! С другим?!
— Вот ее письмо.
Глазам не верилось, строки письма разлетались шрапнелью.
«Дорогой мой супруг Борис! В это трудно поверить, но я встретила человека, которого полюбила всем сердцем, без которого не могу жить. Вы сейчас, читая сии строки, спрашиваете: «Как же так? Разве не меня Вы любили все эти годы?»
Не знаю, что Вам ответить, дорогой мой супруг. Любила. Я не лукавила, когда говорила, что люблю, не обманывала, выходя за Вас замуж, не притворялась, отдаваясь Вам всецело и страстно. Проведенные с Вами годы были счастливы. Мне не в чем упрекнуть Вас. Должно быть, Вы самый лучший человек на всем белом свете. Одного письма не хватит перечислить все Ваши добродетели. Вы красивы, мужественны, добросердечны, способны любить женщину как никто другой.
Что же произошло со мной? Это было столь неожиданно, странно, дико, но, встретив этого человека, я почувствовала в груди тошноту, но не оттого, что он был мне противен, а оттого, как бывает, когда перекачаешься на качелях, и мир начинает кружиться, к горлу подступает тошнота. Мир перевернулся во мне. А когда я заговорила с ним, то влюбилась в его голос, в его манеры говорить, в его острый ум и необычайную образованность в тех категориях человеческой жизни, в которых мало кто образован. Я почувствовала себя книгой, которую он распахнул и стал читать мои страницы, которые я и сама читать не умела. Да, я была книгой, которой Вы дали роскошнейший переплет и которую держали в красивом шкафу на самом видном и почетном месте, Вы гордились своей книгой, которой любовались, но которую — так и не удосужились прочитать…»
— Которых, которую, которые… — пробормотал Борис Николаевич сердито, будто читал не письмо неверной жены, а роман дурного стилиста.
Дальше шло описание каких-то смутных и противоречивых чувств и желаний, вспыхнувших среди строк раскрытой и читаемой книги души Надежды Александровны. Это читать уже и вовсе было невыносимо. Добежав глазами до финальных строк письма, обманутый муж позволил, наконец, себе ослепнуть на несколько минут от горя и ярости. В голове мелькнуло нечто саркастическое, что он выплеснул изо рта, словно каплю недопитого яда:
— Надежда рухнула!
Отец и мать переглянулись в испуге, не тронулся ли их сын умом.
— Мужайтесь, — снова повторил герой Порт-Артура.
Борис Николаевич посмотрел на него и зло усмехнулся:
— Хотите сказать, что лучше бы мне оторвало стопу, как вам? Ну уж нет. Руки-ноги целы, Микки с нами. А эта… Кстати, куда и с кем она сбежала? Известно?
Лучше бы это осталось тайной. Но, как выяснилось, Надежда Александровна сбежала с каким-то заезжим австрийцем, исповедующим некое новое учение на основе опытов своего учителя Зигмунда Фрейда. И сбежала, соответственно, в Вену. Все сие Николаю Александровичу удалось разведать чрез имеющиеся у него связи в различных департаментах. Даже адрес, где искать беглянку, имелся в наличии.
— Что же, вы думаете, я поеду искать ее, уговаривать? Вызову на дуэль паршивого австрийского шарлатана? Полагаю, надо просто обо всем забыть и жить дальше, воспитывать Микки, а ему после сказать, что мать его утонула и тело не было найдено. Полагаю, нам всем надобно так думать. Так что успокойтесь: жизнь пойдет своим чередом, как ежели бы Нэдди и впрямь утонула. И ни в какую Вену я не поеду! — сказал штабс-капитан Трубецкой и… на третий день отправился в столицу Австро-Венгрии.
Все равно, при каких декорациях переживается горе человеческое, — оно одинаково и среди дворцов, и среди ветхих строений, но Борису Николаевичу страстно хотелось увидеть Вену в уродливых развалинах, дымящейся, распластанной, со вспоротым брюхом. Но Вена оставалась прекрасной, в золоте дворцов и зелени листвы; в парках цвела сирень, втрое более пышная, нежели в России; люди смеялись, будто им было весело оттого, что ему хотелось удавиться, они даже и смотрели на него с ехидством: ты что, еще жив?
Он поселился неподалеку от памятника Марии-Терезии, так похожем на петербургский микешинский монумент Екатерине Великой, и на второй день отправился на Лотарингерштрассе, где жил психоаналитик Юпитер Шварценшванн, ученик самого Фрейда, чье имя уже вовсю гремело по Европе, и лишь несколько избранных имели право считаться его учениками. Борис Николаевич ожидал, что с ходу получит аудиенцию, но, к своему величайшему изумлению, получил отказ и вынужден был записаться к Шварценшванну аж через семь дней.
В эту томительную неделю он ходил в оперу, бродил по улицам, осматривал достопримечательности и кутил в ресторанах, в одном из которых познакомился с забавным человеком, назвавшимся графом Лихтентрегером, и, получив от него приглашение на ужин, охотно согласился. Граф Лихтентрегер с гордостью показал ему картину, висевшую на самом видном месте его апартаментов:
— Я заказал ее самому модному нынешнему художнику Густаву Климту, — сказал хозяин дома.
Черноволосый мужчина, повернутый к зрителю затылком, тянулся к губам бледной девушки, жадно желая ее поцеловать. Слившиеся в тесных объятиях любовники были одеты в причудливые золотые облачения.
— Кажется, лицо девушки написано с вашей супруги? — спросил Трубецкой, кивая в сторону жены Лихтентрегера, столь же бледной, как изображенная на полотне Климта. Ей отчего-то стало совестно, и она покраснела, потупив глаза. «Э, миленькая, — тотчас мелькнул в мыслях Бориса Николаевича огненный бесенок, — а ведь у тебя что-то было… с художничком? Да, да, с художничком!» Теперь ему казалось, что все жены мира неверны и всегда готовы наставить рога своим доверчивым мужьям.
На другой день он поднялся на самую вершину Штеффи и с восторгом представлял себе, как бросится вниз на каменную мостовую площади Святого Стефана. При этом душа его оставалась прочно прибитой к телу гвоздем, на котором было написано: «Только дурак способен на такое!»
Наконец, пришла его очередь побеседовать с психоаналитиком. Доселе Борис Николаевич не удосужился найти где-либо его портрет, даже нарочно не делал этого, желая сразу же лично увидеть мерзавца. Юпитер Шварценшванн представлялся ему огромным и мускулистым брюнетом, с затылком, как у того, изображенного на картине Климта, и даже с лавровым венком, заплутавшим в смоляных кудрях. Прекрасный боксер, штабс-капитан Трубецкой воображал себе, как будет долго избивать психоаналитика и, возможно, забьет до смерти.
Его ввели в комнату, богато обставленную, и усадили на краснокожий диван, подали кофе с бледным штруделем и черным пирожным от Захера. Лишь спустя десять минут дверь открылась и вошел… Отнюдь не Юпитер! Господин Шварценшванн оказался высоким, но весьма худосочным существом с зеленоватым оттенком кожи и рыжими неопрятными волосенками, с неказистой бороденкой и усишками, будто наполовину вырванными. Изысканный дорогой костюм, столь же изысканные шелковые рубашка и галстук никоим образом не сглаживали общего впечатления.
«Что?! Эта штафирка?! Это ничтожество?! Этот хлюст?!» — чуть не закричал князь Трубецкой, медленно поднимаясь с краснокожего дивана. Бить такого сразу же показалось ему нелепым и глупым. Такого разве что лишь отхлестать перчатками по морде, а перчатки сразу же выкинуть.
— Господин Цауберфлют? — насмешливо спросил хлюст, ибо именно так Трубецкой записался к нему на прием.
— Да, Цауберфлют, — растерянно ответил Борис Николаевич, не понимая, каким образом он станет убивать такого.
Шварценшванн потирал руки одна о другую, но не протягивал правую для «шейк-хэнда», а вместо того вдруг сцепил непомерно длинные, похожие на бледные водоросли, как на картинах Эль Греко, пальцы и громко хрустнул ими. Щелчки посыпались мелкой дробью, и Трубецкой сразу вспомнил Каренина, который точно так же любил хрустеть и щелкать суставами. «Проклятье! Он — Каренин, а я — Вронский, и Каренин увел у Вронского жену!» Смешнее всего было то, что Борис Николаевич раньше любил сравнивать себя с Вронским — решительные и изящные манеры, белоснежные зубы, обрамленные тонкой щеточкой усов…
— Присаживайтесь. Что привело вас ко мне?
И Трубецкой сел. Помолчал немного и ответил:
— Мне хотелось бы сразу определить цель моего визита. От меня сбежала жена, и я не могу найти в себе сил смириться с этим. Хочу услышать ваш совет относительно того, как мне жить дальше, как забыть горе и обиду.
— Вы русский? — спросил Шварценшванн по-русски, но с сильным немецким акцентом.
— Да.
— Это чувствуется по вашему произношению, — продолжал психоаналитик по-русски. — И ваша настоящая фамилия не Цауберфлют.
— Это не имеет значения. Приступайте к вашей работе, — жестко произнес Трубецкой, наконец, возвращая себе самообладание.
Потом он брел по Лотарингерштрассе, не замечая ничего вокруг, вошел в Штадтпарк, прошел мимо толпы народа вокруг скрипача в позолоченном костюме, играющего вальсы Штрауса, затем двинулся вдоль воды, разговаривая с самим собой:
— Мер-р-р-з-з-завец! Почему ты не убил этого зеленого червяка? Эту штафирку! Вырожденец! Ты утратил естественную способность самца устранять соперника. Ольгердович просто зарубил бы гаденыша напополам мечом! Дедушка бы отхлестал его по роже и тотчас, вызвав на дуэль, застрелил бы в той же самой комнате, где… где…
Где проходил постыднейший разговор между потомком древнейшей русской фамилии и рыжим гнусным существом непонятного происхождения, с зеленой кожей и напыщенными именем и фамилией, которые явно были им же самим придуманы для одурачивания таких же дураков, каким выглядел теперь в собственных глазах Борис Николаевич.
Теперь-то он понимал, что мгновенно, как муха в паутину, попал в гипнотические лучи психоаналитика, связавшие его волю. Иначе как объяснить, что он покорно докладывал этой гадине о самых сокровенных интимных подробностях своего отрочества.
— А какой ваш любимый цвет?
— Вишневым.
— А любимая птица?
— Сойка. Из-за красивого оперения.
Он вышел из Штадтпарка на Рингштрассе и добрел до реки, которую ошибочно считал Дунаем, хотя это был лишь его рукав, а сам Дунай протекал севернее. Свернув налево, Трубецкой двигался по набережной, а в голове его оттаивали подробности постыдного разговора, как ноты, замерзшие в музыкальных инструментах одной из баек Мюнхгаузена.
— Любите ли вы сыры с голубой плесенью?
— Под тонкое белое сухое вино.
— Кажется ли вам, что брать в губы мундштук кларнета — в том есть нечто неприличное?
— Забавный вопрос. Нет, не кажется.
— Вы курите?
— Не так, чтобы очень много, но после спиртного тянет.
— Сигары?
— Люблю.
По Ротентурмштрассе он снова вышел на площадь Святого Стефана и отчетливо увидел, как лежит на мостовой лицом к небу, подобно князю Болконскому на поле Аустерлица. Он подошел к себе мертвому, заглянул себе в мертвые глаза и ужаснулся их мертвой красоте.
— Снилось ли вам, что вас закопали в одной могиле с мертвецом?
— Хм… Представьте себе, однажды снилось.
— Нравилось ли вам в детстве лизать сосульки?
— Очень нравилось.
— Не было ли у вас попыток суицида?
— Ни разу в жизни.
— А в мыслях?
— Что ж… Не буду скрывать.
— А сколько ваших предков покончили с собой?
— Представьте себе, у нас в роду не было самоубийц.
По Кернтнерштрассе Борис Николаевич снова спустился к Рингу, свернул налево и, когда с Кертнерринга вышел на Шварценбергплац, то понял, что сомнамбулически двигается туда — на Лотарингерштрассе, где в сетях мерзкого гипнотизера живет его Нэдди.
— А какого зверя вы больше всего любите наблюдать в зоопарке?
— Льва, конечно же.
— А хотелось ли вам расширить пространства своих сексуальных связей?
Дальше снова пошло неприличное, о котором невозможно было теперь вспоминать без стыда, горячо заливавшего ему лицо… слова, значения которых он знал, но никогда не употреблял их… И все время перед глазами стояла картина Климта, на которой черное существо тянется к светлому, желая поцеловать, открыть это светлое, как книгу, и прочитать его.
Трубецкой развернулся и пошел обратно на Рингштрассе. Его завлекали извозчики в красивых каретах с лошадьми, украшенными ярко-красными плюмажами, но брошенному мужу хотелось еще ходить по этому прекрасному и такому страшному для него городу, топтать его ногами, как город растоптал его, потомка Гедиминовичей.
Из Вены он поехал в Париж и в пути все думал о том, почему не убил карикатурного Юпитера, почему так покорно отвечал на его похабные расспросы, почему не потребовал очной ставки с женой, почему, почему, почему… Неужели он и впрямь вырожденец? Лев должен был разорвать на части подлого шакала, принюхивающегося к его львице. Но если львица сама сбежала с шакалом? Не могла она это сделать по доброй воле. Менелай с огромным войском бросился отбирать у Париса похищенную Елену. Он не стал миндальничать: «Давайте забудем, давайте договоримся, что Елена утонула в море». И никто на протяжении столетий не осуждает решительные мужские действия обманутого мужа. Напротив, ими восхищаются. Почему же он, офицер доблестной русской императорской армии, не вытащил пистолет и не застрелил шакала? Прямо в его лоб, усеянный мелким бисером пота, который подлец то и дело утирал. Выстрелить и уйти. Нет — пойти к Нэдди и сказать ей:
— Я убил его. Ты свободна. Едем со мной. Ты любишь меня?
А если она плюнет ему в лицо и скажет, что не любит?
Тогда, как сказано у его любимого поэта Гумилёва: «И когда женщина с прекрасным лицом, единственно дорогим во вселенной, скажет: я не люблю вас… и уйти, и не возвращаться больше». А если женщина с прекрасным и самым дорогим лицом — жена? Это не просто женщина. Она — твоя. И ты должен добиваться, наказывать — нет, карать!
В таких мрачных мыслях он приехал в Париж и там пустился во все тяжкие. Доселе не ведавший, что такое расхожая и продажная любовь, он познал ее. Нет, он не ходил в публичные дома и не пользовался профессиональными проститутками, но, если женщины не поддавались изящным ухаживаниям молодого и красивого русского офицера, он элегантно намекал на хорошие подарки и в обмен на них чаще всего добивался встречного движения.
Как ни странно, после посещения Вены и сеанса гнусной психотерапии ему стало не то чтобы легче, но внутри словно что-то очерствело; там, где была содрана кожа, нарастал тонкий слой свежей шкуры, и уже не больно было посыпать там солью.
Из Парижа Борис Николаевич отправился в Лондон и всюду в разговорах доказывал, что русский медведь вместе с британским львом и галльским петухом должны ощипать обоих орлов — германского и австрийского. Всю свою ненависть к Вене он изливал в этих призывах к войне и пророчествах о грядущем падении двух императорских тронов — Вильгельма и Франца Иосифа.
Вернувшись в Россию, Трубецкой всего себя посвятил сыну, его воспитанию и образованию. Микки был смышленым, развивался стремительно.
— В будущем он станет великим человеком, — говорил Борис Николаевич, мечтая, что именно величием сына он отомстит изменнице.
По ее требованию он дал ей развод и старался не думать о ней. Его удивляло, что Нэдди совсем не интересуется сыном. Скорее всего, здесь действовали чары талантливого психоаналитика, ибо и сам Трубецкой чувствовал их воздействие — после той постыдной беседы он перестал страдать по поводу измены жены и думал о ней тоже как о чем-то постыдном, о чем неприлично даже мыслить.
— Где ты, мама? — спросил однажды Микки, стоя у окна и глядя на дождь.
Отец подошел к нему неслышно, и мальчик думал, что он один. Слезы потекли из глаз Бориса Николаевича.
Микки оглянулся:
— Папа? Ты плачешь?
Он схватил сына, стал осыпать его лицо мокрыми поцелуями, и они долго оба вместе плакали.
Всюду Борис Николаевич говорил о необходимости скорейшей войны с Австрией и Германией, которые должны навсегда исчезнуть с театра истории. Их следует превратить в карликовые княжества, крошечные герцогства, малюсенькие графства, мелкие республички, сотнями рассыпанные по карте Европы, как бусы по полу. Ведь некогда так и было. À нынешние Deutscherreich und Ôsterreich только мешают всечеловеческому счастью. И когда ровно спустя два года после его постыдной поездки в Вену великая война, наконец, разразилась, Борис Николаевич Трубецкой, к тому времени уже подполковник, с гордостью говорил, что в этом факте есть и его несомненная заслуга, ибо он являлся самым ярым пропагандистом войны с немцами и австрийцами. Он был уверен, что очень скоро войдет в Вену не в качестве жалкого обманутого мужа, а как победитель, триумфатор, доблестный рыцарь, и в начале августа уже прибыл в 8-ю армию генерала Брусилова, которая вскоре пошла в наступление, а австрийцы по какому-то дивному недоразумению эту армию вообще не учли или, как смеялись русские, потеряли ее из виду. Наступление оказалось столь сокрушительным и стремительным, что у Бориса Николаевича голова кружилась от приятной мысли уже в сентябре быть в Вене! Удар, нанесенный австрийцам, казался смертельным, русские армии освободили Галицию и подошли к Карпатам. Там, за горами, открывалась Венгерская равнина. Вперед! На Будапешт и Вену!
Но за летним наступлением не последовало осеннего развития, и с каждым днем душа подполковника Трубецкого чернела от напрасных ожиданий.
Начало Первой мировой войны не принесло радости никому из ее участников, успехи тех или иных вскоре окончились. Англия, Франция и Россия сшиблись с Германией и Австро-Венгрией с такой силой, что быстро истощили ресурсы, и для всех требовалась передышка. Все оказались разочарованы итогами первых пяти месяцев бойни. Потери чудовищные, сотни тысяч трупов усеяли Бельгию, север Франции, Польшу и Галицию, а пополнение приходило куда более слабое, неподготовленное, растерянное и уже не имеющее того боевого настроя, с каким в августе кадровые офицеры и солдаты — немцы, австрийцы, венгры, англичане, французы и русские — шли с единственной мыслью о скорой и блистательной победе.
Трубецкой, влюбленный в Брусилова, все же злился на полководца из-за того, что он не вел его дальше на Вену, хотя прекрасно понимал, что развитие наступления невозможно. И уже тогда зазвучали из уст солдат и нижних чинов сомнения в необходимости войны. Многие солдаты, когда им говорили об интересах славянства, не понимали, о чем идет речь, даже само слово «славянин» не каждому из них было известно! Тульские, вятские, тверские, псковские, смоляне — понятно. А где эти славяне? Что за народ?
Началась затяжная позиционная война, а значит — строительство сплошных линий траншей, в которых теперь предстояло мокнуть, гнить, кормить вшей и проклинать все на свете. За мужество и умелые боевые действия, проявленные в начале осени, полковник Трубецкой получил Святого Георгия четвертой степени, но даже это не утешало его, мечтавшего зиму встречать в покоренной Вене, а не в Карпатах, где австрияки перешли в наступление, и понадобилось большое напряжение для того, чтобы его отбить. Летом Юго-Западный фронт полностью перешел к обороне и с поставленными задачами не справился, потерял полмиллиона убитыми, ранеными и пленными и пополз назад, оставляя еще так недавно завоеванную Галицию.
С этого проклятого года вся жизнь Бориса Николаевича слилась в некое бесконечное и постоянное отступление. Блистательный Луцкий прорыв, названный в честь своего главного героя Брусиловским, увы, оказался лишь недолгим лучом военного счастья России, и опять-таки за ним не последовало желанного рывка дальше — в Паннонию, на Будапешт и Вену.
Отречение Николая II, а фактически — свержение последнего царя из династии Романовых, Трубецкой воспринял с ликованием. Наконец-то! И пуще прежнего возлюбил Брусилова, который горячо поддержал падение романовской монархии. Понравилось Борису Николаевичу и создание Временного правительства.
Но солдатская смута со всеми унижениями и издевательствами, постигшими русское офицерство, после Февральской революции мгновенно усилилась. Всем стали целиком заправлять наглые солдатские комитеты. В штабе полка, которым руководил произведенный в полковники Трубецкой, рвали на себе волосы, когда каждое решение штаба подвергалось обсуждению и недоверию со стороны руководителя местного солдатского комитета — солдата со странной фамилией Ненако — то ли русина, то ли украинца. Постоянно только и знай слышалось:
— Ненако запретил выполнять приказ.
— Вы, вашскородь, сперва у Ненако разрешение спросите.
— Товарища Ненако есть резовлюция? Нету — тогда не будем подчиняться.
Всех, кто подчинялся не офицерству, а Ненако, один из записных полковых остроумцев наименовал «ненакомыслящими».
Однажды Трубецкой в бешенстве воскликнул:
— У нас теперь не жизнь, а какое-то сплошное ненако!
Его охватило отчаяние, как тогда в Вене, когда он не смог наброситься на Шварценшванна и избить его до смерти, вместо чего впал в какую-то позорную покорность этому ничтожеству.
— Где там этот Ненако? Ведите меня к нему!
Его привели, и взору полковника предстал наглый прохвост, вышедший навстречу храброму георгиевскому кавалеру, что-то жуя.
— Чего надь? — спросило это жующее существо, и Трубецкой понял: сейчас или никогда!
— Вы Ненако?
— Ну я.
— Отвечать по уставу!
— Кончились ваши уставы.
— Молчать!
— Но-но! Революцию не перекричишь, офицерик!
И тут он решился. Стремительно выхватил револьвер и выстрелил прямо в жующее рыло. И еще раз — в уже упавшего навзничь и брызжущего кровью Ненако. Солдаты обомлели от такой контрреволюции. Трубецкой медленно развернулся и зашагал прочь. И никто не выстрелил ему в спину.
Брусилов вскоре вызвал его к себе лично и объявил, что отправляет Трубецкого в продолжительный отпуск, поскольку здесь, в окопах, его ожидала неминуемая расправа. Так, в мае 1917 года Борис Николаевич оказался в своем имении в окружении отца, матери и сына, сестер и племянников. Вскоре он узнал о назначении своего кумира Верховным главнокомандующим. Вместо генерала Алексеева.
— Романовы всегда ничего не понимали, — прокомментировал он эту новость. — Его с самого начала войны надо было сделать верховным. À теперь… Лучшего полководца войны поставили командовать всей русской армией тогда, когда этой армии уже на деле не существует.
Однако недолго любимый полководец продержался на посту Верховного главкома — менее двух месяцев. После неудачного июньского наступления Брусилова сняли и заменили… Кем! Корниловым! Этим авантюристом! В ноябре 1914 года Корнилов, будучи начальником 48-й пехотной дивизии, желая выделиться, вопреки указаниям Брусилова, совершил безрассудный рывок на Венгерскую равнину, был разгромлен дивизией гонведов, угробил тысячи людей и был бы отдан Брусиловым под суд, не случись заступничества со стороны генерала Цурикова.
После смещения Брусилова и назначения на его место Корнилова Борис Николаевич полностью разочаровался во Временном правительстве и возненавидел Керенского.
Тем же летом у него состоялся неожиданный разговор с сыном. Девятилетний Микки достаточно возмужал в отсутствии отца, казался чуть ли не четырнадцатилетним. И однажды, гуляя вдоль берега пруда, резко обратился к отцу:
— Папа, почему мы все говорим друг другу «вы»?
— That's because…
— Прошу вас, давайте по-русски!
— Хорошо. Потому что так заведено в нашем семействе. Ведь и в английском «уои» — это «вы».
— Но при чем тут английский! Мы же не англичане! Мы русские и должны жить по русским обычаям.
— А вам не кажется, Микки, что вы еще слишком молоды и не можете ставить под сомнение семейные традиции?
— Я не хочу быть Микки! — воскликнул сын. — Я не хочу, чтобы моего отца называли Бобби. Хочу говорить «каша», а не «порридж». Кстати, и в английском существовало слово «thou», то есть «ты».
— Существовало. Но англичане решили, что для всеобщего равенства всем лучше называть друг друга на «вы», то есть «уоu».
— Но о каком равенстве может идти речь в этом мире! Хочу, чтобы вы называли меня Мишей. Чтобы ты называл меня Мишей. Папа, разве ты не видишь, что в русском семействе все эти английские традиции смешны?
— Я гляжу, вы отменно развиты, коли способны на столь дерзкие рассуждения, — не на шутку растерялся Борис Николаевич.
— Понятно, — грустно усмехнулся сын. — Стало быть, только «вы». Тогда скажите мне, мистер Бобби, где на самом деле моя мать?
— Она утонула.
— Я много раз слышал эту сказку. Где она?
— Ее нет. And that's the final truth.
Когда осенью большевики взяли власть, семья Трубецких находилась в Москве. Они сидели безвылазно в фамильном доме, а Борис Николаевич ходил на встречи общества георгиевских кавалеров, собиравшихся на квартире Брусилова, отстраненного от должности Верховного главнокомандующего. Как и множество других офицеров, находившихся в Первопрестольной в те роковые дни, кавалеры вместе с Брусиловым постановили ни во что не вмешиваться, не выступать вместе с восставшими юнкерами Александровского училища за ненавистного Керенского против большевиков. Пусть две гадины сожрут друг друга — таково было их наивное рассуждение. И когда войска большевиков разгромили сопротивление юнкеров и штурмом взяли Кремль, все эти мудрые и осторожные офицеры, словно проснувшись, вздрогнули и потянулись подальше от столиц развалившейся империи — на Дон — собирать ополчение, чувствуя себя новыми Миниными и Пожарскими, призванными явиться вскоре и освободить Москву и Петроград. Все они верили, что «ненакомыслящие» в недалеком будущем перегрызутся между собой, и их можно будет взять голыми руками. Но на самом деле, для Бориса Николаевича Трубецкого продолжилось его затянувшееся отступление, начавшееся пять лет назад в Вене.
Отец, мать, сестры и племянники вскоре переправились в Англию к деду Александру Васильевичу, в революционный год находившемуся на Туманном Альбионе. А вот сына Борис Николаевич оставил при себе.
— Я не хочу в Англию! — решительно заявил Микки и так зло посмотрел на отца, что тот испугался.
— Но я не могу оставить вас при себе, Микки. Предстоят тяжелейшие испытания, лишения, опасности.
— Я хочу быть с вами, — сжав побелевшие губы, объявил сын и еще решительнее добавил:- С тобой, папа!
И сердце полковника Трубецкого дрогнуло.
Герой Первой мировой войны генерал Брусилов во время Московского сражения был тяжело ранен снарядом, залетевшим в его квартиру, и остался выздоравливать там, в Белокаменной. Добровольческую армию начал формировать в Новочеркасске генерал Алексеев, а возглавил Белое движение на Юге России не кто иной, как Корнилов. Боготворя Брусилова, Трубецкой не мог теперь подчиняться ни Алексееву, ни тем паче Корнилову и отбыл не на Дон, а на Волгу — в распоряжение подполковника Генерального штаба Каппеля. Под его командованием брал Сызрань и Симбирск, действовал столь храбро и умело, что Каппель, произведенный в полковники, сказал ему:
— Я бы ходатайствовал о присуждении вам Георгия третьей степени, но в братоубийственной войне орденами не награждают.
Вскоре армия Каппеля, назвавшая себя Народной, овладела Казанью, где захватила огромную часть золотого запаса Российской империи, склады с вооружением, боеприпасами, амуницией, медикаментами. На сторону каппелевцев перешла находившаяся в Казани Академия Генерального штаба во главе с генералом Андогским, и в ней же состоял Донской, тогда еще полковник. С тех пор они и подружились — Борис Николаевич и Александр Васильевич, тезка его деда и Суворова.
Август 1918 года в череде непрестанного отступления Трубецкого оказался подобен Брусиловскому прорыву — бабье лето перед долгой зимой. Казалось, вот-вот отсюда, из Казани, начнется стремительный и победоносный поход на Москву, а оттуда — на Киев, Будапешт, Вену. К началу сентября советская власть была уничтожена на всем Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, и вся эта восточно-русская мощь готова была потечь на запад…
Но красные начали наступление и стали побеждать. Народная армия Каппеля, даже имея таких храбрых офицеров, как Трубецкой, не смогла удержать Казань. На другой день после Казани пала и Сызрань. Для Бориса Николаевича снова началось унылое отступление.
— Ненако… Кругом какое-то сплошное ненако, — часто шептал он, скрипя зубами.
В ноябре 1918-го он был в Омске при формировании правительства Колчака. В декабре колчаковцы предприняли наступление, взяли Пермь, но под Уфой потерпели поражение и стали медленно отступать. Весной следующего года полковник Трубецкой участвовал во взятии Ижевска и Воткинска, но в душе он уже разуверился в возможности избавления от унылой череды отступлений и оказался прав — колчаковцев снова остановили и заставили отступать.
Он и в своем любимом Гумилёве разочаровался, однажды с горькой иронией вспомнил его «Наступление»:
— Какие жемчуга! Какая еще девушка! Как это — рядить победу в жемчуга? Чушь собачья!
Сын был при нем, переезжал из города в город, носил мундирчик и страстно желал победы Белой армии, за которую безнадежно сражался его отец. Он настоял, чтобы они перешли на «ты» и чтобы отец называл его Мишей, а не дурацким Микки.
— Папа, я не хочу отсиживаться. Хочу быть рядом с тобой в строю.
— Ну о чем ты говоришь, Мишенька! Успеешь еще повоевать, милый. Эта свистопляска надолго раскручивается.
Борис Николаевич похоронил его в Уфе, где Мишу убило крупным осколком снаряда во время наступления красных. Похоронил в тот же день, потому что надо было спешить — белые оставляли Уфу. Стоя над свежей землей, полковник Трубецкой обещал сыну, что вернется на могилу своего Миши, хотя знал, что обещание вряд ли выполнит и его отступление, ставшее пожизненным, продолжится. Где его мать, Миша так и не узнал, поскольку Борис Николаевич считал, что сможет поведать ему о таких вещах не ранее достижения восемнадцати лет.
Потом было решающее сражение с красными, разгром колчаковских армий, отступление, отступление, отступление — из Западной Сибири в Восточную, из Красноярска в Иркутск, выдача и расстрел Колчака. В отряде Каппеля Борис Николаевич стремился к Иркутску, чтобы освободить несчастного адмирала, но весть о расстреле заставила Каппеля изменить решение о штурме города.
На этом история Белой армии Колчака завершилась. Вместе с ее остатками полковник Трубецкой оказался в Чите, а когда красные захватили Забайкалье, отступление привело его в Маньчжурию.
В Харбине он встретился с Донским, коего Колчак за какие-то неведомые заслуги успел произвести в генералы.
— Борис Николаевич, — скорбно произнес Донской, — я знаю, как высоко вы почитаете генерала Брусилова. Мужайтесь…
— Убит? Расстрелян этими подонками?! — вскрикнул Трубецкой в ужасе.
— Хуже, — ответил Донской точно так же, как некогда отец сообщил ему о бегстве Нэдди. — Перешел в услужение к большевикам.
— Не может быть! Не верю! Это точные сведения?
— Точнее не бывает.
— Ах ты… Боже мой!.. Опять ненако!
Еще одна нестерпимая пощечина судьбы досталась несчастному Борису Николаевичу. Осознание того, что кумир оказался предателем, жгло его столь же сильно, как потеря жены и сына. Целый месяц приходилось преодолевать черную душевную боль. Даже к Донскому, вестнику беды, отношение стало прохладнее. Ну кто такой Донской? Штабной генерал. Таких еще называют паркетными. Какое точное слово! Положа руку на сердце, Борис Николаевич за последние семь лет жертвенной службы Отечеству куда больше Донского заслужил генеральское звание. И он понимал это теперь как никогда ясно.
Начались разговоры о создании здесь, в Китае, грядущей освободительной армии, которая, набрав силу, начнет новое наступление на большевиков. Борис Николаевич в этих разговорах участвовал, но относился к ним с иронией. Кто будет создавать эту освободительную армию? Паркетные генералы? И такая паркетная армия мигом сгорит от красного огня.
Вскоре Донской отправился в Шанхай, где уже давно находилось его семейство. Жена Донского была сестрой генерального консула Гроссе. Здесь же, в Харбине, оказался и племянник Гроссе, Арнольд, приходившийся Борису Трубецкому троюродным братом по материнской линии. С ним и еще двумя офицерами Борис Николаевич и отправился следом за Донским в Шанхай.
На пароходе «Речная красавица» полковником Трубецким вдруг овладело чувство какой-то легкомысленной новизны. Будто не было на свете венского психоаналитика, укравшего у него жену, не было трагических отступлений от самых Карпат до самой Маньчжурии, свежей земли над могилой сына в Уфе, обещания вернуться, не было предательства Брусилова, не было самой жизни Бориса Николаевича, а он только что появился на свет — прямо здесь, на палубе «Речной красавицы», уже тридцатипятилетним полковником.
Лопаткин своим идиотским самоубийством подпортил ему это ощущение неожиданной свежести. И с певичкой на пароходе у него ничего не вышло. Зато, когда он увидел юную дочь генерала Донского, свежее рассветное чувство вновь засияло в нем. Чудесная девушка Ли не просто понравилась ему. Она вселила надежду, что никакие надежды не рухнули.
А потом… Потом было ее бегство с китайцами, пожар в консульстве.
И, как восклицательный знак, эта оскорбительная пощечина от китаянки.
В парке Хуанпу светало. У озера в беседке на скамейке сидел Мяо Ронг. Ли спала, положив ему голову на колени. Рядом шумел водопад. Ронг задумчиво смотрел на озеро и на водопад, на ветви деревьев и крыши беседок в парке.
Ли проснулась, медленно подняла голову, посмотрела на водопад. Произнесла по-русски:
— «И водопад белел во мраке, точно встающий на дыбы единорог…» Струи любви…
Она посмотрела на Ронга. Он сказал по-французски:
— Проснулся первый луч солнца моего. Доброе утро, луч!
— Струи любви… — повторила Ли, тоже возвращаясь к французскому. — Так ты не приснился мне, Тигрёнок Мяу!
— Как видишь, нет.
— Ты еще не передумал на мне жениться?
— Как же я могу передумать! Конечно, нет! Я люблю тебя так сильно! Кроме тебя мне никто не нужен.
— Но я ненавижу коммунистов. Они лишили нас Родины, разрушили наш прекрасный мир. Они убили нашего государя, прекраснейшего человека. Заставили бежать сюда.
— О, как я благодарен им за это!
— Благодарен?!
— Конечно, ведь иначе мы бы не встретились с тобой.
— Ах, вот оно что… Да, а ведь ты прав. Спасибо вам, коммунисты!
Ли улыбнулась Ронгу, поцеловала его в щеку. Ронг сильно прижал девушку к себе. Она продолжила рассуждать:
— Получается, что… Что и я благодарна большевикам! Вот так новость! Я, дочь белого генерала Донского, теперь говорю спасибо Ленину и его шайке!
Ли задорно рассмеялась. Ронг тоже. Вдруг неподалеку зазвучала флейта.
— Что это? — спросила девушка.
— Тайцзицюань, — ответил юноша.
— Что-что?
— Оздоровительная гимнастика, которую выполняют под музыку на рассвете. Вон, смотри, уже сходится народ. Эту утреннюю гимнастику предпочтительно совершать в каком-нибудь красивом месте на природе. Парк Хуанпу, озеро, водопад — что может быть лучше для такой цели?
И действительно, к озеру начали стекаться люди, под звуки флейты они принялись исполнять упражнения гимнастики тайцзицюань.
— Нам пора уходить, — с грустью сказала генеральская дочка.
— Пойдем на набережную. Встретим вместе наш первый рассвет! — предложил молодой китайский коммунист.
— Мне теперь решительно все равно, куда идти, — отрешенно сказала Лиза по-русски.
На рассвете в парке возле консульства Российской империи за столиком сидели, выпивали и закусывали Арнольд и только что явившийся откуда-то злой, как собака, полковник Трубецкой. Неподалеку от них за другим столиком расположились Самсонов и Григорьев. Самсонов спал, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову чуть ли не на спину себе. Григорьев тоже спал, но — уронив голову на тарелку.
— A glooming peace this morning with it brings. The sun for sorrow will not show his head… — проговорил Борис Николаевич.
— Что это вы, полковник, на английский перешли? — спросил штабс-капитан.
— Шекспир, — пояснил Трубецкой. — Мрачный мир приносит нам сегодняшнее утро. Солнце от горя не хочет показать свою… башку. — Он схватился обеими руками за голову, которая у него явно раскалывалась, и тихо проскрипел зубами: — Ненако!
— Ах, ну да, вы же у нас англоман. Если все же срастется ваш брак с моей кузиной, куда вы ее потащите? В православную церковь или в англиканский храм?
— Хотелось бы вообще без этих дурацких церковных обрядов. Но придется вытерпеть венчание у здешнего попа Лаврентия. Все эти «аллилюй» да «помилюй» и прочую катавасию. А он, судя по всему, вдобавок и пьянчужка.
Григорьев на секунду проснулся, поднял голову и вновь уронил ее на тарелку. Пробормотал:
— Малыш!.. Бедный малыш!..
Самсонов вздрогнул, приоткрыл глаза, посмотрел внимательно на Григорьева, словно удостоверяясь, что друг здесь, и очнулся на короткое время, чтобы изречь истину:
— А я, господа, уважаю красных. M-да… Так сказать… Они похожи на глупых юнцов, но за ними будущее. Трам-пам-пам… А за нами, господа, прошлое. За которое мы совершенно напрасно проливали кровь. Чижик-пыжик, где ты был?… Будущее главнее прошлого, господа офицеры! На Фонтанке водку пил…
И он снова упал лбом на сползающую под стол руку.
— Создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил… — усмехнулся Арнольд.
— Что ж, его устами глаголет истина, — кивнул Трубецкой. — Жаль только, что устами пьяного.
Арнольд вдруг щелкнул пальцами, как бывает, когда человека клюнет какое-нибудь озарение:
— Вспомнил! Этот, который танцевал с Лизаветой, он же и на пароходе с нами плыл. Тот, что потом с певичкой…
— Да ну! — так и подпрыгнул на своем стуле Трубецкой. — Ах ты щенок!..
Ронг и Ли вышли из парка Хуанпу на набережную. Как раз вовремя — вдали, за рекой, только что проклюнулось солнце.
— Здравствуй, солнце! — сказала девушка, полагая, что к солнцу надо обращаться только по-русски. — Видишь, это я и Тигрёнок Мяу.
— Наш первый с тобою рассвет, Ли! У нас их будут тысячи и тысячи! — сказал Ронг по-французски.
— Как хочется в это верить! — воскликнула Ли тоже на французском.
— Верь мне! — горячо заговорил Ронг. — Смотри, какое красное солнце. Оно символизирует зарю новой жизни. Весь мир, бывший доселе царством несправедливости, обновится, как этот новый день. Я верю в то счастье, которое принесет Китаю, России и всему миру грядущая революция. И я хочу, чтобы и ты в это верила.
— Но я пока не верю, — печально отозвалась генеральская дочь.
— Все очень просто. Посмотри на окружение своего отца. Ведь это люди побежденные, которые никогда не воспрянут и не отвоюют у своих врагов победу. Потому что они служили и служат царству несправедливости. В этом царстве социального неравенства люди получают не по заслугам, а по сложившимся веками привилегиям. За ними — прошлое, старость, отмирание. За нами — будущее, молодость, процветание. И любовь!
— Не хочу быть дочерью генерала. Не хочу, чтобы ты был коммунистом. Хочу, чтобы были просто ты и я. Ли и Тигрёнок Мяу.
— Ты увидишь, как я прав. Моя дорогая, возлюбленная моя Ли!
Неподалеку появился ранний рикша, заспанный, со смешным клоком волос, торчащим из нечесаной головы.
— Хорошо, — сказала Ли. — Но сейчас я должна вернуться к своим родителям. Я не могу быть столь бессердечной по отношению к ним.
— Как?! Вернуться?! Ты не останешься со мной?! — не поверил своим ушам Тигрёнок.
— Только после нашей свадьбы. Скажи рикше, чтобы он отвез меня.
— Нет!
— Прошу тебя, Мяу!
Ронг с грустью послушался, остановил рикшу:
— Доброе утро, уважаемый! Ты уже покушал?
— Покушал немного, — ответил рикша.
— Отвези, пожалуйста, девушку в российское консульство. Вот деньги.
Ли уселась в повозку, рикша накрыл ее тентом.
— До свидания, Мяу!
— Когда же мы увидимся? Где?
— Сегодня вечером, в шесть часов. Возле нашего водопада. Отныне он называется Струи Любви.
— Лиу де аи.
— Что?
— Так будет по-китайски «струи любви».
— Как-как?
— Лиу де аи.
— Красиво. Лиу де аи. Очень красиво!
Ронг держал Ли за руку, не в силах отпустить ее.
— Поклянись, что не обманешь!
— Клянусь красным солнцем твоей революции!
Ронг улыбнулся, поцеловал руку Ли и отпустил. Рикша старательно и торопливо повез девушку в северном направлении, в сторону моста Вайбайду. Ронг с тоской смотрел вслед удаляющейся повозке.
Мимо в другую сторону бежал другой рикша. Ронг остановил его, уселся в повозку и укатил в южном направлении.
Утром 28 июля в гостиной дома Ли Ханьцзюня проходило очередное заседание учредительного съезда Коммунистической партии Китая. Как и прежде, за маленьким столом сидели председатель Чжан Готао и два секретаря — Чжоу Фохай и Мао Цзэдун. Последний снова пришел в длинном традиционном халате, вел протокол. За обеденным столом на стульях и табуретках расположились другие делегаты съезда, а также участники с совещательным голосом — Бао Хуэйсен и коминтерновцы, при них переводчики. В углу комнаты на стульях сидели Мин Ли и Мяо Ронг. Влюбленный юноша уронил голову на грудь и спал.
Мао зачитывал текст очередной резолюции:
— Наша партия одобряет форму советов, организует промышленных и сельскохозяйственных рабочих, солдат, пропагандирует коммунизм и признает социальную революцию в качестве нашей главной политической установки. Она полностью порывает все связи с желтой интеллигенцией и с другими подобными группами. В отношении существующих политических партий должна быть принята позиция независимости, наступательности и недопущения их в свои ряды.
Со стороны Ронга донеслось крепкое похрапывание. Все с неодобрением посмотрели на спящего.
Мао усмехнулся и продолжил зачитывать документ:
— В политической борьбе, в выступлениях против милитаризма и бюрократии, в требованиях свободы слова, печати и собраний мы обязаны открыто заявлять о своей классовой позиции; наша партия должна защищать интересы пролетариата и не вступать ни в какие отношения с другими партиями или группами.
Со стороны Ронга теперь уже доносился просто богатырский храп. Все с возмущением посмотрели на спящего, Мин толкнул его в бок, Ронг проснулся, стал сильно тереть лицо руками, виновато на всех поглядывая.
Мао разрядил ситуацию добродушным смехом:
— Возможно, товарищи, вы уже слышали, что сегодня ночью случился пожар в российском консульстве?
— Слышали! — сказал Дун.
— Пожар? В консульстве России? — спросил Ли Дачжао.
— Да, — ответил Мао. — Недобитые беженцы-белогвардейцы устроили шабаш с обжираловкой и пьянством. Веселились на всю катушку, хотя им-то как раз нужно лить слезы, а не отплясывать. В разгар этой свистопляски кто-то поджег здание консульства. Давайте похлопаем товарищам Ли Ханьцзюню, Лю Жэньцзину, а также двум молодым коммунистам, являющимся не делегатами нашего съезда, а лишь одними из его организаторов, — Мин Ли и Мяо Ронгу.
Все тоже рассмеялись и весело захлопали в ладоши.
— При этом, заметьте, я вовсе не утверждаю, что это именно они испортили белогвардейской банде праздник, — со смехом сказал Мао, вызвав новый прилив дружного и веселого хохота.
— Нет, нет, это не они! — сказал Чжан, смеясь.
— Конечно, не они, куда им! — со смехом добавил Усатый.
— Товарищи Мин Ли и Мяо Ронг, вы можете быть свободны, идите отсыпаться, — тоном доброго руководителя приказал Мао Цзэдун.
Сыщик Рогулин был по отцу русский, а по матери и по внешности — китаец. Трубецкому посоветовали его как лучшего специалиста по сыску во всем Шанхае, и в час дня полковник и сыщик неторопливо брели по набережной реки Хуанпуцзян. Вдалеке виднелось тронутое пожаром здание российского консульства.
— Господин Рогулин, у вас, благодаря происхождению, весьма удачная внешность. Это очень хорошо. Начните с выяснения, кто из китайцев присутствовал на вчерашнем празднике.
— Нельзя ли сразу оговорить сумму предполагаемого вознаграждения? — напрямую задал вопрос Рогулин.
— В зависимости от успеха нашего предприятия, господин китайский Шерлок Холмс. Скажите, что делают эти люди? — Трубецкой обратил внимание на то, как с некоторых лодок рыбаки запускают водоплавающих птиц, а потом притягивают их к себе на веревке.
— Очень просто, — усмехнулся Рогулин. — Ловят рыбку на баклана. Привязывают глупую птицу за ногу, горло перетягивают кольцом, чтобы баклан не мог глотать, и отпускают на некоторое расстояние. Баклан ныряет, хватает рыбу, но проглотить не может, и тут его подтягивают за веревку и рыбу вытаскивают из его клюва.
— Замечательный способ! — подивился полковник. — Китайцы весьма хитроумны.
— Не зря они изобрели бумагу и порох.
— Учтите, господин Рогулин… Вы, конечно, знаете, что у искомого прохвоста есть богатые покровители?
— Боитесь, что они перекупят меня? Уж не хотите ли мне перетянуть горлышко?
— Нет. Но, если что, я его вам попросту перекушу. Видите, какие у меня крепкие клыки? — И Борис Николаевич оскалился, являя взору сыщика два ряда безукоризненных белейших зубов, коими всю жизнь особо гордился.
По окончанию очередного дня съезда Мао Цзэдун, Хэ Шухэн, Мяо Ронг и Мин Ли отправились погулять по местам Сунь Ятсена, основателя китайского освободительного народно-демократического движения, создателя партии Гоминьдан.
Они шли по улице Синан, и Мао показал:
— Вот это и есть дом Сунь Ятсена.
— Жаль, что он сейчас скрывается в Японии, и мы не можем сходить к нему в гости, — вздохнул Усатый.
— А неплохой у него домик! — сказал Мин. — Даже, я бы сказал, богатенький.
— Конфуций, ты только больше никому не рассказывай, как вы с Лю Жэньцзином подпалили русским усы, — посоветовал ему Мао.
Все четверо свернули на улицу Фусин и отправились в сторону парка.
— Об этом потом напишешь мемуары, когда наша партия победит, а ты будешь одним из министров коммунистического правительства, — добавил Усатый, поглаживая усы, будто это ему их подпалили.
— Министром по делам конфуцианства, — пошутил Тигрёнок.
— У тебя была кличка Конфуций, отныне ты должен зваться Огненный Конфуций! — Поэт Мао похлопал Мин Ли по плечу.
— Совершить подвиг и никому об этом не сказать: вот поступок истинного добродетельного мужа, — тотчас извлеклась цитата из великого китайского мудреца и проповедника.
— Ну сейчас посыплются цитаты из Конфуция! — засмеялся Усатый. — Поговорим о чем-нибудь другом, кроме пожара в русском консульстве.
— Похоже, у коминтерновцев голова кругом пошла от нашего революционизма, — усмехнулся Мао.
— Маринг вообще разъярился по поводу избранной нами тактической линии, — сказал Хэ.
— Ленин не верит в возможность интернациональной революции в Китае. Боится, что наша интеллигенция склонна к национализму. — Мао пнул ногой подвернувшийся камешек, а Усатый продолжил:
— Идеи заботливого национализма легче воспринимаются массами. В отличие от абстрактного и беззаботного интернационализма, за который ратует Коминтерн.
— Да, — согласился Мао. — Коминтерн нацелен на новую политику в Китае. В ее основу положена особая теория антиколониальных революций, разработанная Лениным.
— Поэтому Маринг и Никольский так рассердились на нас за нашу программу тактических действий.
Они вошли в парк Фусин. В 1921 году он еще носил многие черты французских парков, причудливо сочетающиеся с чисто китайским парковым стилем.
Мао и Ронг чуть отстали от Мина и Хэ, шли поодаль. Мимо пробегали дети, запускающие бумажного дракона.
— Представь себе, — засмеялся Мао. — Однажды, когда мне было лет шесть, соседские мальчики запускали летучих змеев, а мне не давали. Тогда я снял со стены картонный портрет Конфуция и из него сделал себе змея. Летал он превосходно, но и высекли меня отменно. Неделю не мог сидеть. С тех пор я как-то Конфуция недолюбливаю.
Усатый от души рассмеялся. Вдалеке уже показался пруд, по которому плавали рыбацкие лодки. Догнав своих старших товарищей, Ронг и Мин попросили поделиться причиной смеха, и Усатый пересказал им историю Мао о драконе, сделанном из Конфуция.
Отсмеявшись, Ронг обратился к поэту:
— Мао, прочти что-нибудь.
— Про изумрудные воды, — добавил Мин.
И поэт не заставил себя упрашивать:
— Красиво. Очень. Мао, помнишь, я тебя спрашивал… — начал Ронг, но Мао уже отвечал ему:
— Я обдумал твой вопрос, Мяо Ронг.
— И что ты ответишь мне?
— Отвечу так: валяй, парень, крестись! Если это единственное условие твоей женитьбы, то нет ничего страшного, коли ты покрестишься. Ленин тоже был крещен в детстве, но это не помешало ему исповедовать атеизм и стать великим коммунистическим вождем. Сунь Ятсен и вся его семья — христиане, но это не мешает нам почитать его как основоположника национально-освободительных идей в Китае.
Лицо Ронга засветилось от радости.
— Мао Цзэдун! Ты действительно самый мудрый коммунист в Китае! Тебе надо быть председателем нашей партии, а вовсе не Чэнь Дусю, который даже не присутствует на нашем первом съезде.
— Чэнь Дусю скрывается от полиции, — заступился за старого борца Мао. — И пока что он лидер. Чэнь Дусю для Китая то же, что Лев Толстой для России. Он точно так же стремится к правде и отстаивает ее, невзирая на то, что думают другие. Мы должны почитать Чэнь Дусю. Но спасибо тебе, Мяо Ронг. Ты первый, кто пожелал мне быть председателем Коммунистической партии Китая.
Они приблизились к пруду, вокруг которого рыбаки ловили рыбу. Кому-то улыбнулась удача, и он вытаскивал удочкой крупного сазана, сверкающего на солнце золотом.
— Так что действуй смело, Ронг, — сказал Мао, — желаю тебе поймать свою золотую рыбку. Представляю себе, какой это будет удар по нашим классовым врагам. Похлеще, чем поджог здания их консульства! Увести из-под носа у отца-генерала дочку, а у жениха-полковника — невесту. Ай да Мяо Ронг! Ай да Тигрёнок!
Мао одобрительно похлопал Ронга по плечу. Все четверо подошли к столикам, расположенным на берегу живописного пруда, стали усаживаться за один из них, к ним тотчас подбежал официант.
— Здравствуй, любезный, ты кушал сегодня? — обратился к нему Мао Цзэдун.
— Так точно. Что изволите заказать?
— Литр крепленого сливового вина и пельменей всех сортов, какие у вас имеются в наличии, — быстро распорядился поэт.
— И свежей рыбки для нашей молодежи, — добавил Усатый Хэ, подмигивая Ронгу.
Конечно, встреча Ли с родителями после ночного гулянья не предвещала ничего хорошего, но, явившись пред грозные очи Александра Васильевича и Маргариты Петровны, хитрая лиса быстро настроила их на иной лад.
— Где ты была, негодная девчонка? — первым делом спросила мать и, не дожидаясь ответа, воскликнула: — Тебя выпороть бы стоило! Тебя под замок и не выпускать никуда из своей комнаты!
— Так где же вы были, Елизавета Александровна? Извольте отвечать! — сурово, как на трибунале, вопросил генерал Донской.
— Я согласна, — изображая из себя кроткую, сказала дочь.
— Что значит «я согласна»? — спросила генеральша. — Согласна с тем, что ты негодная девчонка?
— Извольте объяснить! — топнул ногой тезка Суворова.
— Я подчиняюсь вашей воле и согласна выйти замуж за полковника Трубецкого, — пояснила лиса, продолжая прикидываться овечкой. Ее покорность и внезапное согласие выполнить волю родителей застали их врасплох.
— Вот как? — вскинул брови Александр Васильевич.
— Хм… Интересно, — хмыкнула Маргарита Петровна. — Может, ты хочешь сказать, что провела эту ночь в его компании?
— Нет, мы были с ним далеко друг от друга. Я не собираюсь ничего скрывать от вас. Когда начался пожар, я сбежала с компанией молодых китайцев. Мы всю ночь катались на роскошном дорогом автомобиле, принадлежащем одному из них по имени Ли Ханьцзюнь. Это один из богатейших людей в Шанхае, и, я думаю, дружба с ним нашей семье не повредит.
— Но где же приличия, дочь? — спросила Маргарита Петровна, явно смягчаясь. — Сами же китайцы осуждают подобное поведение.
— Ли Ханьцзюнь — человек новых взглядов…
— …согласно которым девушка может шляться всю ночь с молодыми людьми?
— Папа!.. Я не шлялась. Все было чрезвычайно целомудренно. И притом весело. Не надо меня оскорблять. Разве нам не нужны связи с богатейшими китайцами? Для создания освободительной армии, папа!
— Вернемся к тому, с чего ты начала, — в хмурых раздумьях проговорил генерал. — Ты сказала, что согласна выйти за Бориса Николаевича. Это выглядит странно, учитывая, что еще вчера ты выступала решительно против.
— Действительно, странно, — пожала плечами Маргарита Петровна. — Даже слышать ничего не хотела. Что же подвигло тебя изменить мнение? Отвечай без лукавства! Уж я-то тебя, хитрую лису, насквозь вижу.
— Вы не поверите, но я вдруг прочувствовала всю ответственность… Мы здесь, вдали от России, и должны создавать оплот…
— Оплот? — удивился генерал таким словам дочери. — Так-так, дальше.
— Я поняла, что китайцы относятся к нам двояко. Они презирают наши поражения от большевиков, но видят нашу сплоченность и решимость продолжать борьбу. Моя свадьба с полковником убедит их, что мы стараемся укреплять связи внутри своего иммигрантского сообщества. И к тому же я вдруг осознала, что мои родители не станут желать мне быть несчастной, что вы все взвесили, прежде чем соглашаться на сватовство майора… — Ли едва сдержалась, чтобы не хихикнуть при воспоминании о забавной картине Федотова, и тотчас поправилась: — Прошу прощения, полковника.
Родители посмотрели друг на друга, не зная, что и сказать.
— Подойди ко мне, — приказала мать.
Когда Ли приблизилась к ней, она взяла руку дочери и внимательно всмотрелась в ее глаза.
— Ой ли? Ведь я тебя, шельму, знаю. Что ты на самом деле задумала, говори!
— Мама!
— Марго, может, ты несправедлива? Вряд ли notre petite fille станет нас обманывать столь коварно.
Ли покраснела, и в лисьей голове у нее рыжим огоньком промелькнуло: «Еще как стану!»
— И все же, хотелось бы знать подробности ночных похождений, — сердито произнесла генеральша, отпуская руку дочери.
— Мы просто катались по городу. Гуляли по ночному саду. Любовались водопадом, озаренным луною. Говорили о поэзии.
— На китайском?
— Отчего же? Молодые люди хорошо образованны, мы вели беседы по-французски. Они бывали в Европе. Мы говорили о памятниках архитектуры, об Эйфелевой башне…
— Которую я терпеть не могу! — фыркнул Александр Васильевич.
— А мне она нравится, — сказала дочь.
— Мне, кстати, тоже, — сказала жена. — Но как мы объясним Борису Николаевичу твое беспримерное ночное гуляние?
— Позвольте, я сама объяснюсь со своим женихом.
Произнести последнюю фразу лисе удалось столь искренне, что родители вдруг рискнули поверить ей.
— Хорошо же, негодная, ступай и поспи в своей спальне, а я распоряжусь, чтобы дверь закрыли на ключ, — сказала мать.
И лиса отправилась в свою норку, где поспешила лечь в кровать. Сон стремительно овладевал ею, ведь в том райском саду она не так-то и много поспала на коленях у Ронга. Но она не засыпала, ожидая, когда в двери щелкнет ключ, превращая ее в затворницу. Ждала, ждала, да и уснула, не дождавшись. Упала в сон, тотчас выскочила из него и увидела яркий свет полудня, а напольные огромные часы сообщили ей, что она в единый миг проспала пять часов. Первым делом Елизавета Александровна подбежала к двери, толкнула ее и обнаружила, что угрозы матери не исполнились: спальня не стала тюрьмой.
— Это очень хорошо! — обрадовалась девушка, весело подходя к окну и выглядывая во внутренний дворик консульства.
В воздухе все еще довольно сильно пахло вчерашним пожаром. Слышался недовольный голос генерала:
— Нет, в такой вонище жить нельзя. Надо переезжать на эту русскую улицу. Как, бишь, ее?
— Авеню Жоффр, — отвечал голос Маргариты Петровны.
В три часа дня в домовой церкви российского консульства не было ни души — только протоиерей отец Лаврентий Красавченко и генеральская дочь Елизавета Донская. Они стояли в углу церкви, как два заговорщика.
— Повсюду до сих пор пахнет горелым — даже здесь, в консульском домовом храме… — сказал отец Лаврентий.
— Что же ты не отвечаешь на мои вопросы, отец Лаврентий? — сердито спросила девушка.
Священник долго молчал, потом заговорил решительно:
— Ты — моя озорная голубка, душой чистая и светлая. Трубецкой тебе не пара. Я вижу его насквозь. Да он и не скрывает своего презрения к православию, преклоняется перед Англией, открыто говорит, что у нас надо ввести Русскую протестантскую церковь. Нас с отцом Иоанном называет попиками. Я сам слышал.
— Да он просто противный, вот и все. Лощеный красавчик. Ненавижу таких, — сказала Елизавета Александровна.
— Ненавидеть не надо, Господь не велел. — Отец Лаврентий тяжело вздохнул, будто сожалея, что Господь запретил ненавидеть тех, кто неприятен. Он лично слышал, как Трубецкой в разговоре с кем-то назвал его забулдыгой.
Справедливости ради следует признать, что отец Лаврентий и впрямь имел пагубное пристрастие, появившееся несколько лет тому назад. История отца Лаврентия такова. Предки его происходили из кубанских казаков, но сам он родился в Ярославле и там же потом сделался священником. Женился на благочестивой девице Домне Алексеевне, не очень красивой, но обладавшей приятным, почти детским голосом и, в полном соответствии с именем, весьма домовитой. Она родила ему двух сыновей да двух дочерей, в доме всегда был порядок — и чего еще, казалось бы, желать. Но когда дети выросли и зажили своей жизнью, а отец Лаврентий с Домной зажили жизнью внуков, в один ненастный день случилось нечто странное. «Какой неприятный у нее голос!» — вдруг однажды ни с того ни с сего подумал отец Лаврентий.
И чем дальше, тем больше стал раздражать его голос жены. Некогда он умилялся детскостью этого голоса, стоило закрыть глаза, и представлялось, что жена гораздо красивее, не так располнела, что она стройна и молода. Но теперь он стал видеть чудовищное несоответствие тучной и некрасивой женщины с ее голосом девочки. И в один еще более ненастный день отец Лаврентий откровенно признался себе, что не любит свою жену, что он постоянно думает: «Зачем ты такая жирная! Почему не смиряешь себя, когда жрешь так много! Неужто не видишь в зеркале, что тебе давно пора питаться одной водой да сухарями! Зачем при этом говоришь таким голосом, ровно ребенок!»
Шло время, а нелюбовь росла и росла. Супруга стала видеться ему не только жирной и некрасивой, но хуже того — лживой, лицемерной, алчной, злой и лишь притворяющейся ангелом во плоти. Ложиться в постель с нею стало ему невмоготу настолько, что, найдя причину в ее храпе, он спал отдельно, а когда не было постов, избегал супружеских обязанностей по любым причинам, пока не соврал ей, что вовсе стал неспособен.
— Немудрено, — сказала кроткая Домна Алексеевна и замолчала, явно намекая на то, что он пристрастился к выпивке.
А как ему было не пристраститься, ежели лишь во хмелю он кое-как смирялся со своей нелюбовью к ней! Опрокинет несколько стаканчиков — и вот уже не так свербит душу раздражение от ее детского голоса, который как будто нарочно такой, будто жена притворно играет в театре пятилетнюю девочку. И так часто подмывало его рявкнуть во все горло:
— Да заткнешься ты когда-нибудь?!
И в такой муке, в таком аду продолжалась жизнь мужчины на шестом десятке лет.
Однажды, за год до революции, в середине лета в Ярославль приехала из Москвы настоятельница Марфо-Мариинской обители великая княгиня Елизавета Фёдоровна. О ее приезде только и говорили. Мученица, пережившая трагическую смерть мужа, великого князя Сергея Александровича, взорванного бомбой террориста в самом центре Кремля, она основала обитель милосердия и теперь ходила в белом апостольнике — особого покроя монашеском облачении. Говорили и о том, что к ней являются за советом все, кто утратил душевный лад, любовь к ближним, радость жизни, и она всем дает утешительные советы. А еще всей Руси было известно, что она — неземная красавица.
Отец Лаврентий решил, что пора и ему обратиться к московской праведнице, раз уж она сама пожаловала в Ярославль. На вокзале ее императорское высочество встречал исполняющий должность губернатора со всей своей многочисленной свитой, и пробиться никакой возможности не представлялось, равно как и в Спасском монастыре, где она слушала Божественную литургию и молебен перед мощами святых князей Фёдора, Давида и Константина. И в городском соборе во время поклонения Толгской Божьей Матери. А вот потом великая княгиня задумала посетить детские приюты, в одном из которых отец Лаврентий совершал требы, и там-то ему удалось с глазу на глаз перемолвиться с нею. Его поразило, что, вопреки слухам, она оказалась отнюдь не красивой, усталой женщиной, во взгляде которой сквозило: «Когда же вы меня перестанете мучить и отпустите?» И он уже почти передумал, но все же осмелился и признался ей.
— Что делать? — ответила она, надменно вскинув бровь. — Любить.
Отец Лаврентий сначала смутился, а потом возмутился:
— Но как же любить, если я не люблю?
— А так. Любить, и все. Очень просто, — тихо и устало произнесла Елизавета Фёдоровна, и на том их минутный разговор окончился. А на другой день великая княгиня укатила обратно в Москву.
Отец Лаврентий испытывал сильнейшее разочарование. Мало того — возненавидел настоятельницу московской обители пуще собственной жены. В разговорах с самим собой скрипел зубами:
— Красавица! Тоже мне, нашли красавицу! Уродина! Напыщенная немка. Что она может понимать?
И к его душевным страданиям прибавилось еще одно — ненависть к Елизавете Фёдоровне. А потом случилось совсем неожиданное — апоплексический удар. Узнав об отречении государя императора, попадья вдруг побледнела, села на кровать и повалилась на бок. «Жрать меньше надо было!» — злобно подумал отец Лаврентий. Он был уверен, что жена поправится и снова будет раздражать его, да еще сильнее прежнего. Но на третий день, так и не оправившись после удара, Домна Алексеевна скончалась. Овдовевшему священнику стало жутко. Ему показалось, что это он своей нелюбовью и злобой — убил ее!
Он ждал, что теперь, когда ее нет и он больше никогда не услышит ее голос, не отвратится при виде ее неприятной и нездоровой полноты, к нему вернется если не любовь, то хотя бы то снисходительно-нежное чувство, которое он испытывал к ней в самом начале их совместной жизни. Но дни убегали все дальше от разверстой могилы, в которую опустился гроб, а любовь так и не возвращалась. Стоило ему начать думать о Домне Алексеевне и представлять ее той двадцатилетней барышней с золотисто-рыжей косой, которая рассыпалась водопадом, когда он распускал ее, как снова слышался детский голос, казавшийся приторным, а потому притворным, фальшивым, и отец Лаврентий злился:
— Нарочно сдохла, чтобы я мучился угрызениями совести!
Молился, каялся, на исповедях не стеснялся даже еще больше сгущать темные краски своей прижизненной, а теперь загробной нелюбви к жене. И не мог найти лекарства — все сильней и сильней не любил покойную Домну Алексеевну. Особенно когда собирались люди и вспоминали, какая она была хорошая, добрая, приветливая, и какой ангельский был у нее голос. И приходилось притворно соглашаться, что-то говорить, поддакивать, а хотелось взять да и крикнуть:
— Гадкий был у нее голосок! Лживый!
По стране прокатилась революция, и отцу Лаврентию не сиделось на месте, и он стал ездить туда, куда его просили и не просили, — лишь бы убежать из того дома, в котором у него родилась нелюбовь, а вместе с нелюбовью пошатнулась и вера.
— Господи, почему Ты меня оставил? — восклицал он порою в отчаянии и смело продолжал: — Чтобы я разуверился в Тебе? Не дождешься. Я верю, что Ты есть. Да, Ты есть. Но Ты какой-то недобрый. Посмотри, что вокруг творится. И это Тебе по вкусу? Да, я не люблю Домну — и после смерти не люблю. А Ты? Разве Ты любишь людей? Разве Ты не разлюбил их подобно тому, как я разлюбил покойницу? Разве Тебя они не раздражают? По всему видать, раздражают, и в этом раздражении Ты ополчился на них. И правильно сделал, Господи! Аминь.
В конце апреля 1918 года отец Лаврентий оказался в Москве и решил пойти в Марфо-Мариинскую обитель, чтобы поделиться с настоятельницей своими размышлениями о природе Божьей нелюбви к людям, а заодно сообщить, что и его собственная нелюбовь к жене не исчезает, а становится все более ветвистой, так что даже в пьяном состоянии он продирается через этот колючий терновник, царапая себе душу.
— Ее нет, — ответил привратник обители.
— Когда будет?
— Неведомо. Третьего дни арестовали матушку.
«Нет, — решил отец Лаврентий, — ты от меня просто так не уйдешь». И стал узнавать, что да как, да где и куда. Говорили, что патриарх Тихон пытался заступиться за арестантку, но его не послушали. Ходили слухи, что она уже расстреляна или повешена, что ее обвиняли как германскую шпионку, а потом — как проповедницу контрреволюционного восстания.
Лишь в конце лета удалось узнать, что она жива и находится под стражей на Урале, в городе Алапаевске. Далековато, но осенью, услышав об успешном наступлении адмирала Колчака, под которым трещали и в панике разбегались дивизии красных, отец Лаврентий отправился в Алапаевск. Там узнал страшное — великую княгиню, с которой он так рвался поговорить, вместе с другими членами императорской фамилии, находившимися при ней, сбросили в заброшенную шахту. Причем уже давно — в июле. Отец Лаврентий прибыл в Алапаевск как раз в тот момент, когда начали извлекать тела мучеников.
Страшное зрелище изуродованных тел сильно поразило отца Лаврентия. Когда-то он слышал, что Елизавета Фёдоровна отличалась неземной красотой, ей посвящались восторженные стихи. Потом в Ярославле перед ним предстала некрасивая усталая женщина, выглядевшая старше своих лет. Теперь он увидел ее мертвую и ужаснулся. Когда ее тело извлекли наружу, все, глядя на Елизавету Фёдоровну, утверждали, что, пролежав во мраке шахты три месяца, тело великой княгини не подверглось тлению, а лицо по-прежнему прекрасно. Но отец Лаврентий не видел ничего прекрасного, а видел страшный труп с черным кровоподтеком на лбу. Говорили, что от тела исходит благоухание, а он его не слышал и мог даже признаться, что, напротив, явственно ощущает запах тления.
И это сильно напугало его — не достоин лицезреть и обонять святость!
Когда гробы с телами алапаевских мучеников поставили в Екатерининской церкви, отец Лаврентий участвовал в панихидах и чтении Псалтири, в заупокойной всенощной и крестном ходе под пение «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный…», в литургии и отпевании. Звонили колокола, военный оркестр исполнял гимн «Коль славен наш Господь…», а в душе у отца Лаврентия царил мрак.
Гробы поместили в склепе, устроенном в южной стороне алтаря Свято-Троицкого собора. Вход в склеп замуровали кирпичом. Отец Лаврентий остался здесь, служил в соборе, а когда изредка оставался в алтаре один, прижимался лбом к свежему кирпичу и шептал, обращаясь к Елизавете Фёдоровне:
— Помоги мне! Попроси Бога: пусть вернет мне способность ощущать благоухание святости. Господи, дай мне увидеть величие Твоих замыслов, дай понять, в чем Твоя любовь к людям! Господи, дай мне снова любить Тебя!
Летом 1919 года из-за наступления Красной армии постановили везти останки на восток, и отец Лаврентий решил примкнуть к игумену Серафиму, другу и духовнику Елизаветы Фёдоровны, который получил разрешение от адмирала Колчака на вывоз гробов. При игумене Серафиме состояли двое послушников и еще несколько добровольцев, среди которых оказался и священник Красавченко.
В августе прибыли в Читу. Там в женском Покровском монастыре гробы открыли. Все в восторге говорили о том, что Елизавета Фёдоровна не подверглась тлению, слышали от ее мощей благоухание. А отец Лаврентий и теперь никакого благоухания не чувствовал, а на лице мученицы видел одну лишь гримасу смерти.
В Чите он пробыл полгода, исповедовал и совершал литургии в Покровском монастыре. Попивал и все пытался вымолить у Бога, чтобы Господь укрепил его.
Зимой 1920 года, в виду продолжающегося победоносного наступления красных, тела восьми алапаевских мучеников отправились дальше на восток, в Пекин.
— Нет, не уйдешь от меня! — решил отец Лаврентий и тоже последовал в Китай.
В Пекине его приютили при Духовной миссии, на кладбище которой тела мучеников разместили в одном из склепов. Затем их перенесли в другой склеп, на средства атамана Семёнова устроенный в храме Всех Святых под амвоном.
Так для отца Лаврентия началась китайская жизнь. Теперь он не видел безобразий, подобных тем, что творились у него на Родине, и казалось, душа должна была начать размягчаться. Но и тут он не обрел покоя. Китайцы не нравились ему, раздражали, он видел в них лишь трудолюбивых человекоподобных насекомых. Они не думали о Боге. Ни с любовью, ни с нелюбовью, ни с вопросами, ни с молитвами, ни с непониманием. Никак.
— А эти Тебе зачем? — спрашивал он Бога. — В чем смысл этого многочисленного народа? Может быть, в том, чтобы доказать, как могут люди жить без Тебя?
В сентябре 1920 года декретом Китайской республики Русская миссия в Пекине упразднилась. Возникло опасение, что власти насильно выдадут большевикам всех русских. Решено было гробы с великой княгиней Елизаветой и инокиней Варварой отправить в Иерусалим. Отец Лаврентий договорился, что тоже будет их сопровождать. Жить в Иерусалиме казалось ему куда лучше, нежели в Китае. В конце октября поездом отправились в Тяньцзинь, оттуда на пароходе — в Шанхай.
И здесь, в Шанхае, отец Лаврентий сразу отметил дочку генерала Донского, увидел в ней чистоту и непосредственность. Она и исповедовалась ему совсем не так, как другие. Как-то просто, по-детски.
— Скажи мне, чистая дева, — обратился он к ней решительно. — Вот все говорят, что от гроба великой княгини Елизаветы исходит благоухание. Скажи честно, ты его чувствуешь?
— Чувствую, — простодушно, без пафоса, ответила генеральская дочка. — А вы разве не чувствуете?
— А какого рода сие благоухание? — спросил священник.
— Пахнет ландышами. Как бывает, когда у нас, в России, идешь по весеннему лесу и вдруг еле слышно почувствуешь тонкий аромат ландышей.
И в ту же ночь отец Лаврентий увидел чудесный сон: великая княгиня Елизавета в красивом белоснежном апостольнике — и сама дивно красивая, какой и в жизни-то не была, — подошла к нему в храме и, источая тонкое благоухание весны и ландышей, сказала:
— Слушай, поп Лаврентий, оставь меня в покое! Хватит таскаться за мной по пятам. Господь с тобою. Останься в Шанхае. Крести китайцев. Хоть одного покрестишь, и то — Богу подарок. Да не пей больше, батюшка!
И ни слова в ответ на все его накопившиеся вопросы! Повернулась и ушла в некое раскрывшееся светлое пятно.
В середине ноября гробы с мощами Елизаветы Фёдоровны и инокини Варвары отправились в дальнее плавание — в Порт-Саид, оттуда — в Иерусалим, где они и упокоятся навеки на склоне горы Елеонской.
А отец Лаврентий остался в Китае при консульстве, старался постепенно уменьшать количество выпитого и сильно прикипел душой к девушке, звавшей себя на китайский манер — Ли.
— Так как же мне быть, отец Лаврентий? — спросила дочь генерала Донского.
Несколько минут назад она поставила священника в весьма затруднительное положение, которое надо было смело разрешить.
— Как быть… Так сразу и не скажешь… — Поп залез всею пятерней в свою густую бороду, словно оттуда хотел извлечь ответ на трудный вопрос. — А помнишь, как ты мне сказала про ландыши?
— Помню.
— Я с той поры иногда во сне чувствую запах ландышей. Запах русского весеннего леса… Послушай, я хочу исповедоваться тебе.
— Вы — мне? — удивилась Ли.
— Да.
— Разве я священница?
— Иному священнику не исповедуюсь, а тебе — хочу. Наберись терпения и выслушай меня.
Видя, как девушке не терпится услышать ответ на ее вопрос, отец Лаврентий довольно быстро, не сгущая красок и не вдаваясь в подробности, рассказал историю своей нелюбви к жене, затем — к Елизавете Фёдоровне, а затем — и к Господу. Ли слушала его поначалу невнимательно, всем своим видом показывая: «Ну скорее же!» — потом вникла, потом прочувствовала и, наконец, прониклась глубоким сочувствием.
— Что же скажешь мне? Как быть мне, старому? — спросил отец Лаврентий, окончив свою внезапную исповедь.
— Смеетесь? — спросила она. — Какой же вы старый?
— Изволь отвечать на мой вопрос, а тогда я отвечу на твой.
— Что вам делать? А очень просто — исполнить мою просьбу. А тогда к вам все и вернется.
— Ты в это веришь?
— Безусловно!
Он внимательно посмотрел на нее, увидел в ее глазах искренность, и вдруг ему стало необыкновенно легко на душе.
— Ну вот что, — сказал он весело, — была не была! Если он согласится, мы его быстро покрестим, и сразу же я вас тайно обвенчаю. Как, говоришь, зовут твоего Мяу-Мяу?
— Ронг Мяо.
— До чего же смешные бывают у них имена! Ронг Мяо? В крещении будет Роман.
— Спасибо, отец Лаврентий! — И Елизавета Александровна, радостно подпрыгнув, поцеловала священника в щеку, а ему на секунду показалось, будто пахнет ландышами.
Выйдя из церкви, Ли нос к носу столкнулась с собственным отцом.
— Ты что, была в храме? — опешил Александр Васильевич.
— Конечно, папа, — засмеялась девушка. — Если я выхожу из храма — стало быть, перед этим я в нем была. Неопровержимые законы физики.
— Но что ты там делала? Доселе я как-то не замечал за тобою религиозного рвения.
— Я исповедовалась.
— Отцу Лаврентию? И в чем же?
— Ты забыл о тайне исповеди.
— Хм, хм… И то верно.
— Но тебе, как отцу, признаюсь. Исповедовалась в недостаточном почтении к родителям, в непослушании их, в ретивости и своенравии. Ты доволен?
— Вполне. Но учти: после того, как ты в чем-то исповедовалась, следует не повторять грехов, упомянутых в исповеди.
— Я знаю. Тебе бы пошло быть священником, кстати. Такой же тучный, бородатый.
— Значит, отныне будешь послушной и покорной воле родителей?
— Буду.
— Прекрасно. Мы только что беседовали с Борисом Николаевичем, он очень рад твоему решению, официально просил твоей руки. Ты не представляешь, как он несказанно рад!
— Представляю. В конце концов, я не такая уж и дурнушка.
— Ты егоза! И несносная девчонка. Он хочет теперь поговорить с тобой. Готова ли ты через час встретиться с ним наедине?
Ли не могла долго сохранять неискренность и потому откровенно сморщила нос при такой просьбе родителя. Но тотчас махнула рукой:
— Трем смертям не бывать, а одной не миновать. Через час — так через час. Нет, лучше через два.
— Даже и не верится. Слава Тебе, Господи! — шептал Донской, глядя вслед удаляющейся дочери и размашисто осеняя себя крестными знамениями.
Узнав от генерала неожиданную приятную новость, Борис Николаевич Трубецкой воспрянул духом. Неужто злодейка судьба, наконец-то, решила рекупировать все его страдания, возместить все нанесенные ею пощечины?
Он тотчас заказал себе ванну и, нежась в ней, оттаивал, отмокал, размягчал свой черствый сарказм, давно поселившийся в нем по отношению к жизни. Уходили головная боль и отчаяние, переставало мучить горькое похмелье. Мысли зашевелились в мозгу, как муравьи в муравейнике.
Предстоящий разговор… Он должен быть недолгим, но точным, как удар саблей… Ну нет, полковник, оставьте ваше солдафонство. Как росчерк пера. Стремительный, красивый, изящный, с необходимыми, но не обременительными вензелями. Сказать о своей судьбе. Но не кирпичами, доставленными с развалин. Было бы, конечно, хорошо, чтобы она его за муки полюбила, но, помнится, конец у той истории, рассказанной великим англичанином, был не веселый. Нет, разговор о предыдущей жизни должен быть… должен быть… как атака легкой кавалерии в Балаклавском сражении. Опять солдафонство! Как легкая рябь холодного ветерка на поверхности пруда. Того самого, в котором якобы утонула неверная Нэдди.
Начищенный, намытый, сверкающий и почти без следов ночного пьянства, явился полковник Трубецкой на свидание с невестой. Щека его все еще горела стыдом от пощечины певички, но легкий ветерок, гуляющий по саду консульства, остужал кожу, и Борис Николаевич старался не думать обо всем своем предыдущем ненако. Он ждал счастья.
Когда в саду появилась Ли, он тотчас с усмешкой понял, откуда она пришла.
— Здравствуйте, Ли, — улыбаясь, приветствовал он невесту.
— Good afternoon, Mister Colonel, — ответила дочь паркетного генерала.
— Готов сказать, откуда вы ко мне явились.
— Откуда же?
— Из «Барышни-крестьянки», сударыня.
Ли рассмеялась. Он угадал. Она нарочно размалевала себе лицо и навела сатирическую прическу, уподобясь героине веселой пушкинской повести.
— Ну что скажете, озорная девушка?
— Я гляжу, что в сражениях вы не забыли русскую литературу.
— Всегда был ее поклонником.
— А я думала, вы только English literature читали.
— Нет, и Пушкина, представьте.
— Perhaps, в английском переводе?
— В русском. То есть в оригинале.
Они пошли по саду в сажени друг от друга. Он поглядывал на нее и усмехался. Эта девушка все больше и больше ему нравилась. Ли тоже бросала в его сторону взгляды и мысленно щипала себя за то, что он вдруг стал казаться ей не таким противным, — после того, как разгадал ее фортель.
— Зачем же вам понадобился сей новый маскарад?
— Новый маскарад?… Чтобы проверить вас.
— Знаю ли я Пушкина?
— Нет, проверить, понравлюсь ли я вам в виде страшилицы.
Трубецкой улыбнулся:
— Вы мне нравитесь, Ли. Очень нравитесь.
Она внимательно посмотрела на него и снова убедилась, что он вовсе не такой противный, как казался вначале. Человек, побывавший в тяжелых сражениях и при этом сохранивший тот офицерский лоск, который поначалу так раздражал ее в нем.
— Что же вы хотели сказать мне? — спросила она.
— Я хочу, чтобы вы стали моей женой, Елизавета Александровна.
— Я это знаю.
— Ваш отец сообщил мне, что и вы теперь не намерены более противиться.
Она сделала несколько шагов молча. Он ждал.
— Скажите мне, Борис Николаевич, ваша жена, она умерла от чахотки?
— Никак нет, Елизавета Александровна. Была пущена версия, что она утонула, и тело не было найдено.
— Версия?
— Да. На самом деле… Я не намерен ничего скрывать от вас изначально. На самом деле моя бывшая жена покинула меня из-за некоего ученого-психоаналитика и переехала к нему в Вену, где, должно быть, здравствует и по сей день.
— Вот как? И что же вы?
— Я ездил в Вену, хотел убить похитителя, но не убил. И, как говорится, смирился со своей участью.
— Вы? Смирились? В это трудно поверить. Мне кажется, вы непримиримый человек и никогда не отдаете свое.
— Я не отдаю, вы правы. Но судьба отнимает у меня и отняла очень многое — жену, любимого полководца, Родину, сына.
— Сына?
— Да, мой сын сопутствовал мне при отступлении от красных и погиб при бомбардировке Уфы.
Ли остановилась и внимательно посмотрела на Трубецкого.
— Я ничего не знала об этом.
— Этого никто не знает. Все думают, он отправлен в Лондон, где живут мои родители. Но он лежит в сырой земле.
Ли тронула его за руку.
— Как его звали?
— Микки… То есть Миша. Михаил.
— Мне очень жаль его. И вас.
— Благодарю… — расчувствовавшись, он едва не прослезился. — Кстати, на кладбище Донского монастыря захоронения рода Трубецких расположены в непосредственной близости от усыпальницы Донских.
— Вы приглашаете меня лечь с вами рядом в сырой земле? — не сдержалась от дерзости генеральская дочка.
Трубецкой оскорбился, но сделал усилие над собой, взял себя в руки и строго спросил:
— Так что вы скажете в ответ на мое предложение руки и сердца?
Она посмотрела ему в глаза и не смогла ему сейчас отказать.
— Да.
— Вы согласны?
— Согласна. Можете начинать приготовления к свадьбе.
— Благодарю вас. — Он коротко поклонился ей и поцеловал руку. — В таком случае предлагаю пойти и объявить вашим родителям о предстоящей помолвке.
Трубецкой оттопырил локоть, и Ли взяла его под руку.
В эту ночь парк Хуанпу снова был дивно озарен полной луною. Шумел водопад, Ли стояла в некотором отдалении от того места, где он низвергался в озеро, и весело наблюдала за тем, что там происходило.
А там отец Лаврентий уже дошел до троекратного погружения:
— Крещается раб Божий Роман — во имя Отца, аминь! и Сына, аминь! и Святаго Духа, аминь!
И с этими словами священник трижды окунул обнаженного юношу в воду озера, временно превращенного в Иордан. Ронг встал, подошел к водопаду, вступил в его мощные струи.
Прошло всего лишь каких-то полчаса — и вот уже новокрещенный китаец со своей невестой предстали перед священником в тех же самых красивейших китайских национальных костюмах, в которых они были на бале-маскараде. Здесь же, в парке Хуанпу, неподалеку от озера и водопада, в той самой беседке, в которой Ронг и Ли провели предыдущую ночь, отец Лаврентий вопреки всяким правилам совершал таинство бракосочетания. Надевал обручальные кольца:
— Обручается раб Божий Роман рабе Божией Елисавете во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.
Обручив жениха и невесту, он перешел к венчанию, возложил свадебный венец на Ронга, отныне — Романа, затем — на Елизавету:
— Венчается раба Божия Елисавета рабу Божиему Роману во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.
Отец Лаврентий воздел руки в сторону водопада:
— Господи Боже наш, славою и честию венчай я!
Он повернулся к молодоженам и благословил их.
Из зарослей парка вышли и направились к беседке, превращенной во временный храм, Мао Цзэдун, Ли Ханьцзюнь, Хэ Шухэн и Мин Ли. Они изначально присутствовали при таинстве — только из вежливости, не будучи христианами, наблюдали за происходящим издалека. С четырех сторон, как восток, запад, север и юг, они окружили беседку.
— Поздравляем тебя, Ронг! — сказал Усатый Хэ с севера.
— Тот, кто женится по любви, подобен солнцу, влюбленному в землю и берущему ее себе в жены, — сказал Конфуций с юга.
— Мяо Ронг показал нам, как действовать решительно, — с востока заговорил Мао в своей напевной манере, словно читал стихи. — Цезарь говорил: «Пришел, увидел, победил». Ронг сделал примерно то же: увидел, влюбился, женился. Сейчас мы с вами в своих мечтах увидели Китай, влюбились в него и должны столь же решительно бороться за власть над ним.
— Поздравляю, — произнес с запада Ли Ханьцзюнь и протянул молодоженам увесистый кошелек. — Я в восхищении от вашего поступка!
Водопад весело низвергался в воды озера, сверкая струями любви в лучах полнолуния.
Лули пела переложенную на китайский язык французскую старинную песню о том, что милый покинул ее и женится на другой, которая моложе и свежее, но та молодая и свежая непременно заболеет и умрет, чтобы милый мог вернуться, дабы возрадовались розы и лилии. Она пела, с тоской поглядывая на тот столик, за которым когда-то сидел Ронг. Теперь там сидели двое, парень и девушка, они держались за руки и влюбленно смотрели друг на друга.
Жалобная песня Лули летела над Китаем, кружилась в небе, не спеша в нем растворяться. Уже и Лули отправилась спать к себе домой, а ее песня все кружилась и кружилась, пока не встретила рассвет над рекой Хуанпуцзян. Вставшее из-за горизонта солнце приветствовало песню, но тотчас же ушло в тучи, нависшие над Шанхаем. Тогда песня полетела в город, нашла дом Ли Ханьцзюня и спальню с богато украшенным интерьером в старинном китайском вкусе. А в той спальне на огромной кровати лежали, обнявшись, Ронг и Ли. В прошедшую ночь они стали мужем и женой и теперь, утомленные любовью, крепко спали. Песня влетела к ним, нависла над ними и лишь теперь позволила себе раствориться в воздухе, перестать звучать, исчезнуть. Но Ли успела услышать ее и проснуться в сильнейшей тревоге. Она посмотрела на спящего Ронга, стала гладить его волосы и медленно успокаиваться. Наконец, и он проснулся, открыл глаза, счастливо взглянул на жену.
— Доброе утро, Роман! — заговорила жена по-русски. — Хорошее имя придумал тебе отец Лаврентий. Давным-давно в России был князь Роман, от которого пошел род Романовых. Первой царицей стала жена Ивана Грозного — Анастасия Романова. Roma nova — новый Рим.
— Я не понимаю, что ты говоришь, — улыбался китаец, говоря по-французски, и она тоже перешла на этот язык, понятный ему:
— Все произошло так, как мы и хотели. По православному обряду, но в китайских облачениях. Свадьба получилась и по-китайски, и по-русски.
— И по-коммунистически, — добавил Ронг. — В присутствии членов партии во главе с Мао Цзэдуном. Он среди нас самый мудрый. И первая брачная ночь прошла здесь, в доме Ли Ханьцзюня, в котором проходит первый съезд Китайской коммунистической партии.
— Мои родители сойдут с ума от горя, — вздохнула Ли.
— Но почему ты должна жить их жизнью, а не своей?
— Ты мой Тигрёнок Мяу! — снова по-русски сказала Ли.
— Тигэлёнок Мяу… — повторил он и снова вернулся к французскому: — Я уже знаю, что это я.
— А как по-китайски Тигрёнок?
— Сяо Лаоху.
Она так и покатилась со смеху:
— Как-как? Сяу-мяу?
— Сяо Лаоху.
— Очень смешно! Сяо Лаоху, скажи еще раз по-русски, что любишь меня.
— Я тиба люлю.
— И я тебя очень люлю!
— А теперь ты скажи «я тебя люблю» по-китайски. Повторяй за мной: во ай ни.
— Во ай ни.
— Еще, еще раз!
— Во ай ни!
— Я тиба люлю!
— Во ай ни, Сяо Лаоху!
— Люлю!
— Ай ни!
Их первое в жизни слияние, произошедшее сегодня ночью, когда после крещения и венчания они прибыли сюда, было молниеносным и недолгим, и после него они вмиг, усталые от переживаний, уснули. Но теперь они, восстановив силы, с жадностью набросились друг на друга, чтобы закрепить успех.
В тот день, 30 июля 1921 года, в шанхайском доме Ли Ханьцзюня состоялось заключительное заседание первого съезда только что созданной Коммунистической партии Китая.
Как и в прошлый раз, за маленьким столом сидели Чжан, Чжоу и Мао. Последний в длинном традиционном халате вел протокол. За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский, при них переводчики. Вид у Сневлита и Никольского был крайне недовольный.
Слово предоставили Мао Цзэдуну. Он сказал:
— Великий мудрец Лаоцзы когда-то изрек, что в этом мире самыми твердыми оказываются только те, кто проявляет исключительную мягкость. Все мы признаем эту истину. Но все мы молоды и не в состоянии ей следовать. Я лично сознательно ее отвергаю. И поступаю прямо противоположно без всякого сожаления!
В зале зависла пауза, после которой все участники съезда громко захлопали в ладоши, поддерживая Мао Цзэдуна. Сневлит и Никольский выслушали переводчиков и с еще более недовольным видом смотрели на аплодирующих делегатов, не хлопая.
— Пришло время молодых и смелых! — воскликнул Мао.
Тем временем Ронг и Ли, прогуливаясь вокруг дома Ли Ханьцзюня, подошли к очень живописному саду камней, устроенному около высокой стены, увитой густым плющом с толстыми стеблями.
— Как красиво расположены здесь эти камни, — сказала Ли.
— Вообще-то, сады камней — японское изобретение. Ли Ханьцзюнь позаимствовал его после путешествия в Японию, — поведал Ронг, присаживаясь вместе со своей молодой женой на скамейку.
— Теперь мы с тобой муж и жена, и я хочу, наконец, узнать, кто ты, — сказала Ли.
— Ты во всем необыкновенная, — засмеялся юный супруг. — Все люди сначала узнают друг о друге, а потом женятся.
— Просто я сразу очень захотела стать твоей женой, а потом — узнать о тебе всю правду, даже если она окажется ужасной.
— Почему она может оказаться ужасной?
— Мало ли… Может, ты убийца или еще хуже.
— Нет, я не убийца… — Ронг задумался. — Но я пока никто.
— Никто? Ты уже мой муж!
— Ты права. Это хорошее начало, чтобы из никого стать кем-то. В коммунистическом гимне так и поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Итак, первый камень в моем саду камней заложен — это моя женитьба на тебе.
— Можно сказать, первая глава романа написана. Кстати, слово «роман» по-русски звучит точно так же, как твое новое имя — Роман.
— Вот как? Забавно.
— Итак, каково твое прошлое? Твои родители?
И Ронг принялся рассказывать:
— Двадцать один год назад назад, когда начался новый век, я родился в Ситане, городке, расположенном неподалеку от Шанхая. Там очень красиво, много каналов, и иностранцы называют Ситан китайской Венецией. По каналам плавают лодки, рыбаки без устали ловят рыбу, как большинство моих предков. Но мой отец нашел в себе таланты кулинара и стал поваром в одном из ситанских ресторанчиков, где и сейчас работает. А мать занимается вышивкой, она прекрасно вышивает картинки — виды Ситана, каналы, в которых отражаются крыши домов и лодки. У нее хорошо получается, картинки имеют спрос. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, родители скопили сумму денег, достаточную, чтобы отправить меня в Париж. Отец хотел, чтобы я научился искусству французских поваров и привез это искусство в Ситан, где бы я смог тоже стать поваром и готовить французские блюда, чтобы иностранцы были довольны. Так семь лет назад я попал в столицу Франции. Поначалу пришлось работать мойщиком посуды, уборщиком, официантом, и лишь потом меня стали мало-помалу подпускать к кухне. В это время в России продолжалась революция, и о ней все только и говорили. «Кто был ничем, тот станет всем». И мне это понравилось. Приезжающие в Париж китайцы сообщали о том, что и в Китае скоро грянет революция.
— В Париже много китайцев?
— Немало. Еще перед большой войной французам лень было самим рыть траншеи, и они позвали наших. Более ста тысяч рабочих прибыли тогда во Францию, многие из них осели в этой стране. Когда война кончилась, в Париже прошла конференция стран-победительниц. Китайцы ждали, что немецкие колонии в Китае будут возвращены Китаю, но этого не случилось — их отдали Японии. Такое предательство настроило нас против французов. А тут еще из России стали приезжать восторженные молодые китайцы, опьяненные происходящей там революцией. Они говорили, что надо делать революцию и у нас, в Китае. Они говорили, что надо ее делать, покуда мы молоды. И тогда я подумал: «Там молодежь будет творить новую жизнь, а я здесь буду мыть тарелки и учиться французской кулинарии? Для чего?» Так у меня созрел план вернуться в Китай. И я вернулся. Вот тебе вся моя жизнь, не слишком уж увлекательная.
— Но это и хорошо, — откликнулась Ли. — Наша жизнь начинается с самого для нас главного — с обретения друг друга. Ведь и у меня нет за плечами груза прошлого, все начинается с чистого листа. Когда мне было три года, в Москве полыхало пламя восстания и всюду чувствовалась тревога. Возможно, это пламя поселилось с тех пор во мне, и я ощущаю его в своих жилах. Но я ненавижу революцию. Она убила государя Николая, самого хорошего в мире человека. Он был моим восприемником при крестинах. Мне бы очень хотелось жить не здесь, среди побежденных белогвардейцев, а там, в России, среди победителей. Но я не смогу простить большевикам казнь государя. Как не могу простить белым, что они в семнадцатом году отреклись от своего царя. Поэтому — Париж так Париж. Я не вернусь уже к родителям. Напишу им душевное покаянное письмо, и мы с тобой отправимся в Париж. Ведь так, мой милый?
— Так, моя милая.
В парке Хуанпу было довольно многолюдно. В лодке по озеру, тому самому, в струях которого нынче ночью крестился Мяо Ронг, теперь плыли Трубецкой, Арнольд и сыщик Рогулин. Арнольд налегал на весла. Лодка приблизилась к водопаду. Сидящие в ней даже не догадывались, что отныне этот водопад носит название Лиу де Аи — Струи Любви.
— Его зовут Ли Ханьцзюнь, — докладывал сыщик. — На вечеринку он пришел с тремя приятелями. Полагаю, они могли совершить поджог.
— А заодно умыкнуть невесту полковника Трубецкого, — прокряхтел Гроссе.
— Слежка за домом Ли Ханьцзюня установила, что там происходят некие подозрительные собрания молодежи, — сообщил Рогулин.
— Значит, надо нагрянуть и повязать там всех, — сказал Арнольд.
— Не так все просто, — возразил сыщик. — Ли Ханьцзюнь богат, нанял полицию, чтобы она охраняла его и его гостей.
— Что же делать? — спросил Трубецкой.
— Вам нужно прибегнуть к помощи французской полиции, — ответил Рогулин. — Поскольку дом Ли Ханьцзюня находится на территории французской концессии. Надо испугать французов тем, что там могут собираться националисты, которые намереваются затеять резню всех иностранцев, как во время Боксёрского восстания.
— Хороший совет, господин Шерлок Холмс. Мы так и сделаем!
Наступил вечер. На «подозрительном собрании молодежи» председательствующий делегат от Пекина Чжан Готао ближе к вечеру объявлял:
— Пришла пора подвести итоги Первого съезда Гунчаньдана — Коммунистической партии Китая. Мао Цзэдун, зачитайте текст итогового документа.
Мао с важным видом поднялся со своего места, помахивая листами бумаги, как веером. Он стал зачитывать:
Итак: делегаты Первого съезда заявляют о создании Китайской коммунистической партии. Съезд обсудил и принял программу партии, направленную на свершение коммунистической революции…
В эту минуту Чжан заметил некоего незнакомого китайца, появившегося в зале. Одет незнакомец был в черный национальный костюм.
— Погоди! — прервал Мао председатель съезда. — Кто вы такой? — обратился он к незнакомцу.
— Я? — переспросил тот, оглядываясь по сторонам.
— Да, вы. Кто вы и что тут делаете?
— Я ищу господина Вана — директора издательства, — ответил Рогулин, ибо именно он был тем незнакомцем.
— Какого еще издательства? Что вам нужно?
— Простите… Я, кажется, что-то перепутал.
Рогулин поспешил удалиться, а среди участников съезда возникло сильное замешательство. Сневлит-Маринг объявил по-французски:
— Нам следует немедленно разойтись. Это был провокатор.
— Товарищ Маринг говорит, что надо немедленно разойтись, — перевел его слова Ли Ханьцзюнь.
— Перенесем заключительное заседание на лоно природы, — предложил Мао.
Вскоре в сгущающихся сумерках с улицы можно было наблюдать, как из богатого дома Ли Ханьцзюня один за другим выходили Сневлит и Никольский с переводчиками, Чжан, Чжоу, Ли Дачжао, Хэ, Дун, Таньцю, Лю, с трудом сдерживающий свой кашель Ван Цзиньмэй, Дэн, последними — Бао и Мао. Все они озирались по сторонам и поспешно расходились в разных направлениях.
Едва ушел Мао, как на улице появился автомобиль с нарядом французской полиции из трех человек во главе с инспектором Дерньером. Полицейские, а с ними вместе Рогулин, Арнольд и Трубецкой, выскочили из машины и стремительно направились в дом Ли Ханьцзюня. Там они застали самого хозяина дома и делегата от Гуанчжоу — Чэнь Гунбо.
После обмена любезностями Дерньер приступил к допросу:
— Что у вас было за собрание?
— Никакого собрания, — отвечал по-французски Ли Ханьцзюнь. — Просто несколько профессоров из Пекинского университета обсуждали планы издательства «Новая эпоха». Теперь они отправились по своим делам.
Тем временем двое других полицейских французов и Рогулин спешно осматривали помещения дома, а Арнольд и Трубецкой буквально рыскали в поисках Ронга и Ли, неумолимо приближаясь к спальне, где прошла их первая брачная ночь. Молодожены в это время находились там, спешили переодеться в одежды простых китайцев, в рубашки и штаны. Конфуций стоял у двери спиной к ним, поторапливая:
— Скорее!
Елизавета Александровна уложила в плетеный заплечный короб наряды, в которых она и Ронг венчались. Ронг взял у нее этот короб, закрыл его, застегнул на нем ремешок, надел себе на спину.
— Мы готовы.
Конфуций выглянул за дверь и увидел Арнольда, который приближался по коридору.
— Поздно! Сюда идут. Прыгайте в окно и бегите через сад! По плющу заберетесь на стену и перепрыгнете оттуда на улицу. Потом ищите дом Чэнь Дусю — все договорились там встретиться.
Ронг и Ли бросились к окну, выбрались через него наружу. В это время Конфуций пытался закрыть дверь на ключ, но Арнольд резко распахнул ее, откинув Мина. Конфуций тотчас набросился на него, сильно толкнул, и Арнольд упал навзничь.
В комнате, где еще недавно проходил съезд, Дерньер продолжал допрашивать Ли Ханьцзюня и Гунбо.
— Я не понимаю по-французски, — сказал Гунбо по-английски.
— Кто вы и как тут оказались? — спросил Дерньер тоже по-английски.
— Я профессор Гуандунского юридического института. Сейчас у меня летние каникулы, вот и приехал в Шанхай поразвлечься, — соврал Гунбо.
Тем временем Ронг и Ли, а за ними в отдалении Конфуций бежали по саду в сторону каменной трехметровой ограды и сада камней. Из окна с револьвером в руке выскочил Арнольд.
— Остановитесь! — крикнул он и стал целиться в убегающих.
Ронг поднял Ли на руки, она ловко запрыгнула на ограду и перемахнула через нее на улицу. Ронг стал карабкаться по веткам растущего рядом с оградой дерева.
— Стоять! — крикнул Арнольд и сделал подряд три выстрела.
Оглянувшись, Ронг увидел Конфуция, сраженного пулей и падающего в шаге от ограды. Он спрыгнул с ветвей и, очутившись в саду камней, схватил круглый булыжник величиной с апельсин. Не задумываясь, швырнул его в приближающегося Арнольда и попал прямо в голову. Племянник консула Российской империи упал, как подкошенный, не успев сделать четвертого выстрела. Склонившись над Мином, Ронг перевернул его на спину, увидел кровь.
— Конфуций! Ты жив?
— Даже умирая, человек понимает, что так и не сумел разгадать тайну своего существования на Земле, — слабым голосом отозвался Мин и умер.
Ронг в отчаянии стал его трясти:
— Мин Ли! Конфуций! Друг мой лучший! Не умирай!
Но поздно было просить друга не умирать. Ронг с ненавистью подбежал к Арнольду, схватил его за грудки, но тотчас увидел, что мстить уже некому. Камень, брошенный почти наугад, попал в перекресток между лбом, глазами и переносицей, а потому насмерть сразил штабс-капитана Гроссе.
— Проклятье! — воскликнул Ронг, понимая, что убил двоюродного брата своей жены, и тут увидел в окне другого своего врага.
— Руки вверх! Ни с места! — крикнул полковник Трубецкой по-французски, целясь в Ронга из пистолета.
Ронг побежал к ограде, быстро стал карабкаться вверх по дереву. Трубецкой выстрелил, и пуля ударилась в стену рядом с плечом Ронга. Ронг прыгнул и оказался на стене. Еще три пули впечатались в ограду, прежде чем он, живой и невредимый, спрыгнул и оказался на улице.
Ли в нетерпении и отчаянии стояла там, слушая выстрелы, но, наконец, ее Тигрёнок оказался рядом и крикнул по-французски:
— Бежим скорее!
И они побежали.
— Кто там стрелял? В тебя не попали?
— Нет. В меня не попали.
Увидев, что его выстрелы не дали результата, полковник Трубецкой тоже подбежал к стене и попытался вскарабкаться по стеблям плюща, но удача, давно бросившая его, не вернулась и теперь: стебель оборвался, он неловко упал и со стоном стал кататься по земле, схватившись за подвернутую ногу:
— Будь ты проклят, щенок!
А тот, кого он проклинал, бежал по шанхайским улицам, сворачивая в самые узкие переулки, путая след. Любимая бежала с ним, держась за руку, ей не терпелось расспросить его, но она понимала, что нужно как можно дальше уйти от погони.
Наконец, оба выдохлись и остановились в очередном узком переулке, припав спинами к стене обшарпанного дома. Несколько минут они способны были лишь тяжело дышать.
— Что там было? — восстановив дыхание, спросила Ли. — Кто стрелял?
— Я должен сообщить тебе страшные новости, — печально произнес Ронг.
— Что? Говори!
— Это твой двоюродный брат и твой жених стреляли в меня, но, как видишь, не попали.
— Как они посмели! Милый мой Мяу! Пули летели в тебя, но ни одна не задела. Какое счастье!
— Но твой двоюродный брат застрелил Мина.
— Конфуция? Насмерть?
— Насмерть.
— Арнольд! Негодяй!
— Это еще не все.
— Что же? Что еще?
— Я убил Арнольда.
— Ты? Не верю своим ушам! Убил Арнольда?
— Ты помнишь сад камней? Я схватил один из булыжников и бросил его наугад.
— И что же?
— Попал ему прямо в лоб, вот сюда. Даже не я сам, а моя рука инстинктивно сделала это.
— В лоб? Насмерть?
— Каким-то плохим чудом. Я даже не помню, когда в последний раз в жизни кидал камни. В детстве мы с ребятами соревновались… А тут… Даже не верится.
— Ты точно знаешь, что убил его?
— Да. Я удостоверился. Он был мертв. Теперь ты вправе проклясть меня и прогнать.
— Бедный, бедный мой Мяу! — Ли вместо проклятий прижала к себе Ронга, прислонилась щекой к его щеке.
— Разве это я бедный? Это они. Конфуций и твой двоюродный брат.
— Они тоже. Но мне больше всего жалко тебя. Теперь тебя не оставят в покое, будут разыскивать, чтобы убить.
— Ты не прогонишь меня?
— О нет, нет. Я люблю тебя! Нам надо будет где-то скрываться, любимый!
— С тобой я готов остаток жизни прожить где угодно, хоть в подземелье!
В эту тревожную ночь делегаты съезда собрались в доме Чэнь Дусю при свете лампы. Едва начали обсуждать, что делать дальше, как объявились Ли Ханьцзюнь и Чэнь Гунбо со своей женой.
— О, вы вовремя! — сказал Мао Цзэдун. — Мы как раз обсуждаем, в каком направлении плыть.
— Именно плыть! — воскликнул Ли Дачжао. — Мы можем отправиться в Цзясин, там взять большую лодку, поплыть на ней по озеру и на лодке завершить наш съезд.
— Это будет очень поэтично, — в восторге от решения своего мужа промолвила Ван Хуэйу.
— Особенно, если нас там же и арестуют! — скептически отозвался Гунбо.
Рикша ошибся адресом и привез Ронга и Ли не туда, куда следовало, и когда они, наконец, приехали в дом Чэнь Дусю, то застали там только Гунбо и его жену.
— Озеро Наньху, — сказал тот.
— А почему ты с ними не поехал? — спросил Ронг.
— Еще чего не хватало. Мы только что поженились и не хотели бы, чтоб наш медовый месяц окончился трагедией.
Тут встряла жена Гунбо:
— Вы ведь тоже только что поженились. Не ездите в Цзясин. Оставайтесь тут, с нами. Завтра все вместе отпразднуем и окончание съезда, и наши медовые месяцы.
Ронг задумался, но принял иное решение.
— Пойдем, Ли, — сказал он жене по-французски, но, сделав несколько шагов, оглянулся и бросил в лицо Гунбо: — Трус!
Рано утром в парке российского консульства за столиком сидели и с самым мрачным видом пили чай князь Виктор Фёдорович Гроссе, генерал Донской, его супруга и полковник Трубецкой. Поврежденная нога Бориса Николаевича покоилась на табуретке.
— Как это ужасно! — всхлипывала Донская. — Я не могу поверить! Бедный Арнольд!
— Да уж… — убитым голосом промолвил консул. — Какая нелепая смерть! Но если вы говорите, что он первым застрелил китайца, то нам лучше не раздувать шумиху.
Генерал вспыхнул от гнева:
— А я считаю это трусостью. Они уважают силу, а если мы смолчим в тряпочку…
Он подумал, отхлебнул из чашки, отщипнул сдобный рогалик, бросил его себе в рот и тяжело вздохнул, медленно пережевывая вкусное тесто:
— Ну, впрочем, как знаете.
— Мы найдем мерзавцев, можете не волноваться. Они получат свое, — пообещал полковник. — Кстати, Александр Васильевич, я подыскал для вас приемлемую квартиру на авеню Жоффр. Во французской концессии. Неподалеку от дома, в котором снимаю квартиру я сам.
— Благодарю вас! Здесь еще долго будет пахнуть гарью. Мы с женой не высыпаемся. Голова раскалывается.
Как быстро бегут струи времени! Еще недавно все они съезжались в Шанхай, взволнованные предстоящим событием, предвкушая создание своей партии, — и вот они все уже снова на пристани готовятся сесть в просторную, рассчитанную на двадцать человек лодку, чтобы плыть по озеру Наньху. Все, кроме Чэнь Гунбо, его жены, коминтерновцев со своими переводчиками, да еще Мяо Ронга и его друга Мин Ли по прозвищу Конфуций.
Погрузились, стали рассаживаться. Мао разместился на корме, Ли Дачжао со своей женой — на носу. Как два полюса.
— Хэ Шухэн, позволь, теперь я буду кормчим? — дерзко спросил старшего товарища Мао Цзэдун.
— Ладно уж, поэт, будь им! — махнул рукой Усатый.
— Отчаливаем?
— Поплыли!
Но, едва только лодка стала отдаляться от пристани, Мао воскликнул:
— Постойте! Вон они!
И все увидели бегущих к ним Ронга и его молодую жену.
— Подождите! Не отплывайте! Мы с вами! — кричал Мяо Ронг.
— Гляньте, товарищи! — крикнул Хэ Шухэн. — Это же наш Тигрёнок со своей молодой женой!
— Дочерью нашего классового врага, — добавил Лю Жэньцзин.
— Не ворчи, Книжный Червь, — засмеялся Мао. — Ведь она отринула своих родителей ради нашего Ронга.
Посудину вернули к пристани, Ронг подхватил жену на руки и вместе с ней впрыгнул в лодку. Тигрёнка стали хлопать по плечам, усадили вместе с Ли поближе к Мао Цзэдуну.
— Как жаль, что мы потеряли твоего друга, нашего Конфуция, — сказал кормчий, выслушав из уст Мяо Ронга о трагедии, разыгравшейся в саду камней Ли Ханьцзюня. — Мы непременно отомстим за него.
— Кто нам теперь процитирует великого мыслителя… — вздохнул Ван Цзиньмэй.
— Время Конфуция прошло, — жестоко прищурился Книжный Червь. — Мы не нуждаемся в его изречениях.
— Я смотрю, тебе нисколько не жаль нашего друга Мина! — сердито воскликнул Ронг.
— Нет, мне жаль его, — поспешил возразить Лю Жэньцзин. — Очень жаль. Я любил его всем сердцем. — Он задумчиво смотрел вдаль. — Но это только первая жертва. Мы должны быть готовы, что многие из нас погибнут в предстоящей борьбе.
— Быть может, мы все уйдем из жизни, и другие молодые коммунисты закончат начатую нами революцию, — сказал Мао Цзэдун.
Вскоре лодка плыла уже на середине живописного озера Наньху. Погода стояла пасмурная, начал моросить мелкий дождик. Участники съезда заканчивали работу.
Говорил Мао:
— Можно смело признать, что представители Коминтерна испугались, поэтому не поехали с нами сюда, на это прекрасное озеро Наньху. И мы теперь можем, не глядя на них, принять все выработанные положения в таком виде, в котором они нам нравятся!
— Хорошо ли это? — усомнился Ли Дачжао.
— Хорошо! — пылко воскликнул Лю Жэньцзин.
— Очень хорошо! — еще громче выкрикнул Дэн Эньмин.
— Только так и никак иначе! — добавил Ли Ханьцзюнь.
Слово взял Чжан Готао — он все еще председательствовал:
— В таком случае кто за то, чтобы принять «Программу», «Решение о целях КПК» и «Манифест» в том виде, в котором мы огласили их только что?
Все подняли руки. Ли Дачжао замешкался, но тоже проголосовал за. Хэ Шухэн и Чжан Готао подняли свои руки следом за ним.
— Кто против? — спросил Чжан. — Никого. Кто воздержался? Стало быть, единогласно!
— Теперь мы можем чувствовать себя героями, которые никого не боятся! — воскликнул Мао Цзэдун.
— Есть предложение избрать Чжан Готао ответственным за организационную работу, Ли Дачжао — ответственным за пропаганду, — сказал Чжоу Фохай.
— Кто за?
И вот уже окончился учредительный съезд Коммунистической партии Китая. Как многое в нашей жизни кончается неожиданно и почему-то очень легко, несмотря на то значение, которое мы придаем событию! Так и первый съезд легкими шагами ушел из настоящего в прошлое.
Лодка плыла по живописному озеру. Делегаты съезда обменивались тостами. Все были возбуждены, счастливы, веселы, не замечая моросящей влаги. В Шанхае начинался сезон затяжных дождей. Ронг и Ли сидели на корме, крепко прижавшись друг к другу. Их лица сияли особенным счастьем. И особенной грустью.
Мао поднял бокал с вином:
— Да здравствует Коммунистическая партия Китая!
Все дружно взревели, поднимая свои бокалы.
— Да здравствует Третий Интернационал! — воскликнул Ли Дачжао.
Собравшиеся снова дружно заревели.
— Да здравствует коммунизм — освободитель человечества! — произнес Чжан Готао.
Все еще громче взревели, начали вставать в лодке, воздевая бокалы к небу.
— Мне кажется, мы не плывем в лодке, а низко летим над водой озера, — произнес поэт Мао и, глянув на Ронга и Ли, добавил: — Да здравствует любовь!
— Да здравствует молодость! — воскликнул Хэ Шухэн.
Все обернулись к Ронгу и Ли, кивая, показывая, что пьют за них.
— Они пьют за нас с тобой! — сказал Ронг по-французски. — Мы плывем в лодке будущего, Ли! Впереди — борьба за счастливый Китай, впереди у нас огромная и светлая жизнь, Ли!
— Во ай ни! — сказала по-китайски дочь русского генерала.
— Я люлю тиба! — произнес по-русски сын китайского повара.
— Мао! Стихи! — взмолился Дун Биу.
— Стихи! Стихи! — подхватили Чэнь Таньцю и Ван Цзиньмэй.
И поэт не заставил себя упрашивать. Застыв в позе взлетающего журавля, он запрокинул голову и нараспев стал читать:
— Да здравствует поэзия! — крикнул Мяо Ронг.
— Да здравствует поэт! — восхитился стихами скептически настроенный Ли Дачжао.
— Да здравствует светлое будущее! — крикнул Ли Ханьцзюнь.
— Да здравствуют тучи! Ведь чем они темнее, тем светлее после них солнце! — воскликнул Мао Цзэдун.
И до самого заката лодка с хмельными от вина и счастья людьми под мелким дождиком плавала по чистым водам озера Наньху.
«Дорогие мои и горячо любимые папенька и маменька! Простите меня за то, что я покинула вас. Я встретила свою любовь, но, зная, что вы никогда не согласитесь выдать меня замуж за этого человека, не могла поступить иначе, нежели совершить побег. Да, я совершила подлость, обманула вас, что согласна выйти замуж за полковника Трубецкого. У нас был с ним разговор, и я поняла, как была несправедлива к нему, называя противным и лощеным. Он совсем не такой, каким мне казался. И даже, наверное, это хороший человек. Глубоко несчастный. Но это несчастье непременно перейдет и ко мне. На нем печать проклятья, равно как на всем белогвардейском офицерстве. И это проклятье за то, что предали Государя. Поймите меня: господин Трубецкой — представитель той части России, которая навсегда останется разгромленной, уничтоженной, за ним нет будущего. А я хочу быть среди победителей, среди тех, за кем будущее. И я нашла их. Точнее, одного из них. И я страстно влюблена в него. Мы поженились. Он принял православную веру, русское имя, и русский священник обвенчал нас…»
Это письмо мальчишка-китаец поначалу принес в российское консульство, откуда его отправили на авеню Жоффр, где только что поселились генерал Донской и его жена. Письмоносец, посланный от Елизаветы Александровны, потребовал у ее отца двойной оплаты, получил ее и, довольный, исчез. Генерал сначала сам прочитал написанные дочерью строки, потом — вслух генеральше, а теперь в присутствии Александра Васильевича и Маргариты Петровны это письмо читал полковник Трубецкой.
Жизнь снова нанесла ему оскорбительную и незаслуженную пощечину. Только ради того, чтобы усыпить бдительность родителей, эта негодная девчонка Ли подло обманула его, приняв предложение руки и сердца, хитрила, изображала сочувствие, а на самом деле гадко смеялась над ним.
— Кто венчал их? — жестко спросил он, дочитав до середины письма.
— Вероятнее всего, отец Лаврентий Красавченко, — ответил несчастный отец.
— Его следует арестовать!
— Невозможно. Еще до получения нами письма он сел на пароход и отправился в Нанкин. Отец Иоанн сопровождал его до пристани и после сообщил нам, что отец Лаврентий намерен держать путь еще дальше и возвратиться в Россию.
— Его следует догнать и примерно наказать! — воскликнул Борис Николаевич, едва не комкая письмо. — Он нарушил… Существуют же какие-то уставы церкви!
— Простите, Борис Николаевич, — произнесла генеральша заплаканным голосом, будто у нее был сильный насморк, — но кого вы намерены ловить в первую очередь? Вашу невесту или самовольного попа?
— Мою невесту… — злобно произнес Трубецкой. — Простите меня, Маргарита Петровна, но мне кажется, вы слишком дурно воспитали свою дочь. Если она способна так зверски оскорбить русского офицера. Согласиться стать его женою, а самой в тот же вечер бежать к какому-то проныре-китайцу. Тайно венчаться с ним. Тайно и незаконно!
— Позвольте, полковник, — вмешался генерал Донской. — Я не позволю обижать свою супругу. Мы воспитывали нашу дочь в самых лучших правилах, в любви к Родине и монархии. В то время как вы и такие, как ваш любимый Брусилов, ликовали при свержении государя императора. И где теперь ваш Брусилов? Служит большевикам! Троцкому! Хорош генерал в услужении у еврея-лавочника!
— Александр… — тихо пресекла гневную тираду мужа Маргарита Петровна.
— Да-с… — осекся Донской, видя, как смертельно побледнел обманутый жених. — Простите, Борис Николаевич. Я погорячился. И давайте мы все не будем горячиться, а подумаем, как нам быть.
— Я намерен отыскать беглянку и вернуть ее к родителям, — отчеканил боевой полковник.
— Да-с, да-с… — пробормотал генерал. — Отыскать. Только, если она и впрямь обвенчалась с этим прохвостом, то как же…
— Найдите ее, Борис! — воскликнула генеральша. — Так не должно быть. Мы убедим ее, что венчание без ведома родителей было незаконным.
— Позвольте мне дочитать письмо?
И Трубецкой сел дочитывать:
«…и русский священник обвенчал нас. Теперь я — жена православного китайца. Но буду носить его китайскую фамилию. При этом мы будем православными. В отношении моего содержания вы не должны беспокоиться. Муж обеспечит меня самым необходимым. Без роскоши, но и не бедствуя.
Главное же, что я не буду больше жить в атмосфере всеобщего поражения, где проклинают победителей. Но ведь победителей, как вы сами знаете, не судят. Мне и вовсе хотелось бы вернуться в Россию, но я понимаю, как это опасно, и не намерена осуществить эту мечту. Сейчас мы отправляемся в один из городов Китая, где живут родители моего мужа. Возможно, у нас будет собственный ресторан и гостиница, что будет давать хорошие средства к существованию.
Видеться с вами, мои дорогие и любимые папа и мама, я пока не смогу, ибо не уверена, что вы не захотите взять меня в плен. Когда представится возможность, я постараюсь неожиданно повидаться с вами, поскольку буду, конечно же, сильно скучать по вам. С тем и прощаюсь. Простите меня! Ваша любящая дочь Ли».
Трубецкой дочитал письмо, откланялся и пошел прочь из квартиры, где происходили этот горестный разговор и это невеселое для него чтение. Закрыв за собой дверь, он услышал голос Донского:
— Незаконным… Законным!
— Паркетный генерал, а туда же! — проскрипел зубами Борис Николаевич.
В тот же вечер в клубе «Ночная красавица» он сидел, слушал пение прекрасной Лули и горестно напивался. Она пела по-китайски о том, как стая журавлей летела с севера на юг и попала в морозное небо, один за другим журавли падали замертво на землю, и лишь один из них добрался живым до теплых краев, потому что ему одному уготовано было встретить свою любовь — изящную журавлиху.
Певица смотрела на этого странного человека, который так нагло преследовал ее, за что получил три дня назад звонкую пощечину. Но теперь он не пялился на нее нахальным взором, полным вожделения. Его глаза были полны горя и безнадежности, и она посылала в его сторону свои песни, чтобы согреть несчастного.
Лули впервые отметила, как изысканно смотрится его серебряная седина на висках. И когда она сошла со сцены, чтобы отправиться в свою комнату выпить чаю и передохнуть, он не встал ей навстречу со своими приставаниями, а продолжал сидеть как каменный и пить коньяк.
Испив чаю и отдохнув, Лули пошла снова петь и, идя в сторону сцены, на секунду склонилась к плечу этого русского офицера и шепнула ему:
— Если хотите, можете меня сегодня проводить до дома.
Голос Лули. От него не так просто было избавиться. Он часто звучал в голове у Ронга, хотя тот всецело отдался во власть любви к своей молодой русской жене. Вот и сейчас, когда они с нею плыли по каналам прекрасного Ситана, называемого китайской Венецией, Ронг, глядя на воду, думал о Лули: простила ли она его за то, что он так внезапно избавился от нее? Ему было жаль эту женщину. Но не мог же он ради нее отказаться от любви всей своей жизни!
А Ли сидела в лодке, смотрела на своего статного и красивого мужа и с грустью думала о Трубецком. Ее жег стыд, что она так подло его обманула. Но не могла же она из жалости к этому, в общем-то, достойному человеку отречься от любви всей своей жизни!
По каналам Ситана плавали лодки, рыбаки ловили рыбу, велосипедисты переезжали через мосты, женщины стирали белье, сидя на ступенях у воды, на набережной двое мужчин играли в шахматы, а рядом с ними художник Яочуан, знакомый отца Ронга, рисовал мужчину и женщину, сидящих в лодке. Всюду царила спокойная, размеренная жизнь. Ронг весело потрошил рыболовную сеть, из которой на дно лодки падали только что выловленные рыбы. Ли смеялась при виде такого улова. За те две недели, что прошли со дня их бегства из Шанхая в Ситан, юные муж и жена успели немного выучить: она — китайский, он — русский — и теперь их разговор являл собою причудливую смесь китайского, русского и французского.
— Мне больше всего нравится имя Аи — любовь, — сказала Ли. — Если мы назовем так нашу девочку, она будет хранительницей нашей любви.
— А если родится мальчик, то пусть будет Джеминг? — сказал Ронг.
— Революция? Ну что же, если тебе так нравится, чтобы твоего сына звали Революция…
— Но если ты против…
— Мне больше нравится Джианджи — красивый и выдающийся.
Конфуций говорил, что внешне красивые мужчины редко бывают добродетельными.
— Но ведь ты у меня очень красивый!
Они подплыли к берегу, Ронг привязал лодку, высадил на берег Ли, забрал свой улов. Тут к ним подошел со своим рисунком художник.
— Яочуан! Ты опять подглядывал за нами и рисовал нас! — засмеялся Ронг.
— Может быть, вам, наконец, понравится мой рисунок.
— О да! Сегодня у вас получилось! — воскликнула Ли. — Мяу, давай купим у Яочуана этот картон!
— Хорошо. Сколько он будет стоить?
— Я отдам его вам бесплатно, если он так нравится красавице Ли.
— Не надо бесплатно, — гордо возразил Ронг.
— А вы поменяйтесь, — предложила Ли. — Удачная картина — такой же улов для художника, как рыба для рыбака.
— Прекрасное решение! — кивнул Ронг. — Меняемся, Яочуан!
— Ну, коли так… Твоя Ли не только красива, но еще мудра и рассудительна, — согласился Яочуан.
И они поменялись. Ронг отдал художнику свой улов, Яочуан Ронгу — свою картину.
В стороне от них на набережной стоял сыщик Рогулин и с удовольствием наблюдал за этой мирной и счастливой сценой. Он сверился с фотографией и убедился, что эта юная девушка в китайских одеждах и широкополой соломенной шляпе — дочь генерала Донского.
А на Рогулина смотрел Лю Жэньцзин по прозвищу Книжный Червь. Пройдя мимо сыщика, он приблизился к Ронгу, Ли и Яочуану.
— Гляньте-ка, кого к нам занесло! — воскликнул Ронг. — Книжный Червь! Какими судьбами! Ты кушал сегодня?
— Привет вам, Мяо Ронг, жена Мяо Ронга, и вам, друг Мяо Ронга и жены Мяо Ронга.
— Здравствуйте, — сказала Ли. — Приглашаем вас к нам в гости.
— Я гляжу, Ронг, твоя жена уже вовсю шпарит по-китайски, — восхитился Лю.
— А как же! — засмеялась Ли.
Лю Жэньцзин недолго прогостил у них. В тот же вечер Ронг провожал его, они шли вдоль набережной, и Книжный Червь зло бросал в приятеля фразы:
— Эта любовь вырвала тебя из наших рядов. Так поступает только смерть. Можно сказать, что ты умер для коммунистического движения. Ты мертвец, Мяо Ронг!
— Какие сильные выражения. И это после того, как мы угощали тебя от всей души, — с грустью отвечал Ронг.
— Пропади они пропадом, ваши угощения! — продолжал злиться Лю Жэньцзин. — Можешь не провожать меня дальше!
— Ну что ж…
Ронг остановился и с грустью смотрел, как приятель удаляется от него. Вдруг Книжный Червь остановился, обернулся и крикнул:
— Советую тебе остерегаться, Мяо Ронг! Я видел сегодня на набережной известного сыщика Рогулина. Не исключено, что он разыскивает тебя и твою жену.
— Почему ты так думаешь?
— Еще в Шанхае видели, как он следил за вами. Прощай, Мяо Ронг!
— Постой, Лю! — Ронг вдруг припустился и догнал товарища. Тот остановился. — Послушай, Жэньцзин, друг мой.
— Слушаю тебя, друг мой Мяо Ронг.
— До меня дошли твои слова, Лю. Вдруг открылись очи, и я увидел, как ты прав. Любовь не должна мешать главному делу, которому себя посвятил человек.
— Смотрю, ты и впрямь будто просыпаешься.
— Ты прав, я слишком надолго отошел от борьбы. Русские называют первый месяц после свадьбы медовым. Но любовь должна помогать общему делу, и Ли станет не только моей женой, но и моей соратницей.
— Дочь классового врага? Сомневаюсь.
— Напрасно.
— Напрасно ты так слепо доверяешь ей, Мяо Ронг. Что, если она связана с сыщиком Рогулиным и поставляет ему сведения?
— Я понимаю твои опасения и прощаю тебе, но ты несправедлив к моей Ли.
— Если я не прав, то Рогулин выслеживает вас с плохой целью. Вы должны немедленно бежать из Ситана. Сегодня же, слышишь меня?
— Слышу, — поник головою бедный Ронг. Ему так хорошо жилось в этот месяц в доме отца и матери, которые окружили его и Ли своей заботой… Самые лучшие родители в мире!
— Понимаю, тебе не хочется. Но если Рогулин выследил вас, сюда вот-вот могут нагрянуть и схватить вас. Торопись, Мяо!
— Я знаю, где могу пригодиться! — Ронг горячо схватил товарища за руку. — Семь лет я провел в Париже, общался с осевшими во Франции китайцами, знаю очень многих из них, в том числе лидеров. Мы с женой отправимся туда, я стану пропагандировать идеи Гунчаньдана и направлять французских китайцев в Китай, чтобы они вставали в наши ряды.
— А много их там?
— Более ста тысяч приехали перед большой войной, их наняли рыть траншеи, и потом половина осталась. В масштабах Китая пятьдесят тысяч — крупица. Но не забывай, что многие из них выучились там, обрели опыт, многие читали Маркса…
— Прекрасная идея, Мяо Ронг! — наконец улыбнулся Лю Жэньцзин. — Поезжай. Я доложу товарищам, что ты отправляешься в Париж для ведения революционной агитации среди китайских масс. Завтра на рассвете я уезжаю в Шанхай, в моем автомобиле найдется два места.
— Спасибо тебе, Лю!
— Вот теперь я вижу, что не зря съездил к тебе в Ситан.
Выследив Ронга и Ли, Рогулин не замедлил сообщить об этом Трубецкому. Из главного полицейского управления Ситана он дозвонился до консульства Российской империи в Шанхае. Трубецкой был в отъезде, но Рогулин попросил найти его и сказал, что перезвонит через три часа. В назначенное время Трубецкой подошел к телефону.
— Слушаю вас.
— Здравствуйте, полковник, — услышал он в трубке голос Рогулина.
— А, это вы? Каковы результаты?
— Я нашел их. Немедленно найдите способ выехать из Шанхая и поспешите в Ситан.
— Ситан? Где это?
— Не так далеко от Шанхая. Я буду ждать вас завтра на главном рыбном рынке. Ровно в полдень.
Попрощавшись с Рогулиным, Борис Николаевич в задумчивости опустил на рычаги телефонную трубку.
Всего две недели прошло с тех пор, как Елизавета Донская сбежала с этим щенком китайцем, а как много воды утекло! Начать с того, что у Трубецкого появилась тайная любовница, у которой он ночевал каждую ночь. Эта певица Лули, загадочная женщина, оскорбившая полковника русской армии хлесткой пощечиной, теперь окружала его заботой и лаской. Он приходил в «Ночную красавицу», пил коньяк и слушал, как она божественно поет свои песни, приносил ей цветы, а когда программа заканчивалась, уходил, дабы не компрометировать ее. Среди ночи он являлся в ее квартиру с напитками и закусками, фруктами, конфетами и пирожными. Разговаривали они друг с другом по-английски. Понемногу он стал откровенничать с ней, начал рассказывать о своей жизни, все больше и больше раскрывая подробности. Она внимательно слушала его, жалела и даже нередко плакала, прижимая к своей груди его голову. И так трогательно произносила его имя:
— Болис.
И теперь в его имени звучал не призыв «Борись!», а нечто больное, что нужно вылечить.
Просыпаясь, он подолгу смотрел на ее нежное плечо, постепенно озаряемое лучами рассвета, на черные завитки волос, растущие из ее затылка. Его охватывала нежность, которой ему так долго в жизни не хватало, он принимался целовать ее шею, волосы приятно щекотали его лицо, и он брал ее спящую, просыпающуюся.
Теперь его уже не так обжигала обида на Ли. Ее звонкий голос то и дело звучал в его воспаленной голове, и он постоянно думал о ней. Он не переставал жаждать мести, мечтал, что Рогулин найдет беглецов и можно будет внезапно к ним нагрянуть. Но постепенно его жажда мести переключилась на убийцу Арнольда.
Дело о двух убитых замяли, поскольку было ясно, что Арнольд застрелил китайского юношу, а друг застреленного убил камнем племянника русского консула. Тело бедняги Мина кремировали, по документам, найденным при нем, вычислили родственников, сообщили им, и вскоре отец Мина приехал за горсткой пепла, которую пересыпал из жестяной коробки в фарфоровую чашу и увез в Харбин, откуда Мин был родом.
В консульстве, где полковник Трубецкой занимался всякими делами, якобы направленными на создание новой освободительной русской армии, после всех потрясений воцарилась атмосфера склепа. На погребении бедняги Арнольда (а хоронили его на британском кладбище Бабблинг Велл) все так сильно рыдали, будто племянник консула и генеральши Донской был не ветреным повесой, а чуть ли не отцом нации, после нелепой гибели которого народ осиротел и не видел впереди никакого будущего. А ведь он-то даже пороху не нюхал, делая такую же паркетную карьеру, как муженек его тетушки. Был он задира, фрондер, зубоскал, и, как только туда, где он находился, приближались вражеские полки, штабс-капитана Гроссе мгновенно командировали по каким-то особым поручениям поглубже в тыл.
Однако, как ни странно, зная все это, полковник Трубецкой, прошедший сквозь пламя и дым, сквозь громы и молнии, дожди и морозы, на похоронах тоже всплакнул, поддавшись общему рыданию. Он плакал не столько о мертвом Арнольде, сколько о потерянной Родине, о погибшем сыне, о своей печальной участи брошенного мужа, а теперь еще и брошенного жениха.
— Однажды в очередном отступлении нам пришлось долго идти пешком по морозу, — рассказывал он Лули в их четвертую ночь. — И я сильно обморозил подошвы. На них получились… как бы это сказать по-английски… морозные ожоги, страшно глядеть и наступать — нестерпимо больно. Я не мог ходить, меня несли на носилках. И они долго не проходили. И вот теперь мне кажется, будто вся душа моя осыпана такими же морозными ожогами.
— Как мне жаль вас! — вздыхала китаянка. — Болис… — И она теснее прижималась к нему — человеку, который поначалу так был противен, а теперь стал чуть ли не родным. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что не любит его, а только жалеет, как пожалела в тот вечер, когда увидела, с каким горем он пьет коньяк в «Ночной красавице», и сама предложила ему проводить ее, оставила у себя, стала его любовницей.
По-прежнему славный паренек Ронг владел ее сердцем, и, явись он внезапно, она тотчас же указала бы этому русскому полковнику на дверь. Но Лули сердцем чувствовала, что более никогда не увидит своего славного паренька, и теперь ей осталось заботиться об этом несчастном, но вполне мужественном офицере с серебряными висками. Израненном, с ожогами на сердце. И она должна была каждую ночь нести его на носилках, которыми стала ее постель.
И вот теперь, когда раздался телефонный звонок из Ситана, Борис Николаевич, выслушав донесение сыщика и повесив трубку, крепко задумался. Нет, он не бросился немедленно выискивать средства, способные как можно быстрее доставить его к месту назначения. Он лишь поинтересовался у друзей-офицеров:
— Что за Ситан такой?
— Где-то неподалеку от Шанхая, — ответил Самсонов.
— Его еще называют китайской Венецией, — усмехнулся Григорьев. — Там сплошные каналы.
— На чем лучше туда доехать?
— Думаю, проще всего домчаться на автомобиле, — со знанием дела сказал Григорьев.
— Было бы лучше поехать не в китайскую Венецию, а в итальянский Ситан, — проворчал Самсонов. В последнее время он сильнее других изнывал: ему не нравилось в Китае, хотелось вырваться из страны древнейшей цивилизации.
— Григорьев, вы со знанием дела мне отвечаете? — спросил Трубецкой. — Во сколько нам надо выехать, чтобы прибыть туда к полудню?
— Полагаю, если отправимся на рассвете, то как раз.
— Могу ли я поручить вам подготовить сию поездку?
— Разумеется, господин полковник.
И, доверив дело двум боевым офицерам, Трубецкой спокойно отправился в «Ночную красавицу».
На рассвете Ронг и Ли стояли на арке моста и смотрели вниз на зеленые, как бутылочное стекло, воды канала. Им было грустно прощаться с чудесным, зачарованным городом, из которого им приходилось бежать тайком, как две недели назад из Шанхая, будто они завзятые злоумышленники. Но что делать…
— Помнишь, как Чэнь Гунбо боялся испортить медовый месяц, и я бросил ему в лицо, что он трус? А сам… — промолвил Ронг, на что Ли мигом возразила:
— Но разве мы не можем хотя бы ненадолго уединиться от этого мира? С его потрясениями, революциями, убийствами, всеобщей ненавистью!..
— Вот и надо бороться, чтобы эта ненависть исчезла.
— Я даже не представляю себя в роли революционерки.
— Я и не требую этого от тебя. Но в роли жены революционера ты можешь себя представлять?
— Даже не знаю…
— Этот ответ уже обнадеживает. Мои товарищи по борьбе продолжают сражаться за идеи коммунизма. Мне пора влиться в общее дело.
— Но ведь твои товарищи по борьбе — те же большевики.
— И что же?
— А то… — лицо Ли сделалось еще грустнее. — Задолго до нашей встречи с тобой в Шанхай привезли великую княгиню Елизавету. Большевики убили ее, сбросив заживо в шахту вместе с другими членами дома Романовых. Потом белогвардейцы вывезли ее тело, чтобы отвезти в Иерусалим. Так, по пути на Святую Землю, она оказалась ненадолго в Шанхае. Когда гроб с ее телом поставили в храме, раздалось неземное благоухание…
— Почему ты вспомнила?
— Потому что я не уверена, будет ли исходить благоухание от твоих товарищей по борьбе, если их убьют.
— Будет, — уверенно произнес Ронг. — Нам пора идти. Вперед!
Вскоре из пункта С в пункт Ш выехал автомобиль марки «Линкольн». За рулем сидел Лю Жэньцзин, на заднем сиденье разместились Мяо Ронг и его жена Мяо Ли — так отныне по документам числилась дочь русского генерала Донского. Отец Ронга имел связи в ситанской управе, и там без труда выправили нужные документы. Теперь она стала китаянкой не только по имени, но и по фамилии.
Сначала ехали молча, пока Лю Жэньцзин не оглянулся и не произнес:
— Я горжусь тобой, Мяо Ронг. Молодец, Тигрёнок! Честно говоря, я опасался, что в назначенный час вы не появитесь.
— Нам так и так надо было бежать из Ситана, — честно ответил Ронг. В голосе его услышалась такая грусть, что Ли резко посмотрела на него и вдруг рассмеялась:
— Ты что, Мяу! Огорчаешься? Брось, Тигрёнок! Ветер судьбы несет нас вперед и вперед!
— А тебе не грустно?
— Вот еще! О чем грустить? Мы прекрасно провели наш медовый месяц в зачарованном городе ста мостов. Но мне нравится состояние бегства.
— Состояние бегства? — приободрился Ронг. — Какое хорошее определение! Ты слышал, Лю?
Книжный Червь не был бы Книжным Червем, если бы не знал языки. И он понял то, что жена Ронга сказала по-французски.
— Твоя жена мне нравится все больше и больше, — усмехнулся он. — Хоть она и дочь классового врага.
— Ты слышишь, Ли? Он говорит, что…
— Я поняла, — ответила Ли по-китайски.
Лю Жэньцзин оглянулся и в восхищении покачал головой. А Ли вдруг стала осыпать поцелуями лицо своего мужа. Тот смеялся, недоумевая, отчего началась такая поцелуйная атака.
— Я люблю тебя! — говорила она. — Мяу мой Мяу! Как это здорово — нестись по белу свету, спасаясь от погони. Был такой итальянский архитектор Аристотель. Он построил в Москве главный храм. А звали его Фиораванти, что значило «цветок на ветру», потому что ему все время приходилось спасаться бегством от кредиторов. Убегая от них, он и в России-то оказался.
— Цветок на ветру? Это очень красивое имя, — согласился Ронг.
— И мы с тобой тоже как цветы на ветру! И мне нравится этот ветер, который понесет нас по всему белому свету!
— Я люблю тебя, Ли! Мой цветок на ветру!
И так они ехали радостно в это свежее и пригожее утро из пункта С в пункт Ш.
А из пункта Ш в пункт С им навстречу мчался другой линкольн. За рулем сидел Григорьев, рядом с ним покачивался Самсонов, а на заднем сиденье развалился Трубецкой. Он думал о том, как не хочется снова пускаться в погоню за чем-то недостижимым и безнадежным. «Выпьем, господа, за успех нашего безнадежного дела!» — с горькой усмешкой вспоминался ему расхожий белогвардейский тост.
Ну вот зачем он туда едет, в этот Ситан? Приедет, устроит облаву, накроет своей сетью двух беглецов, которые к тому же повенчаны русским дураком-попом, и что дальше? Привезет их маменьке и папеньке в Шанхай, и что? Надо бы закончить этот балаган и приказать Григорьеву возвращаться в Шанхай. Всех простить, всем дать жить так, как они хотят, самому утешаться свиданиями с ночной китайской красавицей, а там Господь Бог или — кто там? — судьба выведет его на какую-то новую, глядишь, и хорошую дорогу.
Но навстречу этой вполне разумной и красивой мысли выходило уродливое и глупое ненако. Что ж ты, полковничек, опять в отступление собрался? Тебя — по сусалам, а ты и хвостик прижмешь? Как тогда, в Вене? Ежели так поступишь, скоро красные и до Шанхая доберутся. Дальше будешь отступать? По всему миру придется. Троцкий вон собирается мировую революцию делать. Куда ни сбежишь — опять убегать придется. Трубецкому — от Троцкого!
И он, вот уже три раза решивший поворачивать обратно в Шанхай, так и не отдал приказа, а Григорьев продолжал мчаться вперед.
Где-то на середине между Ш и С, в точке Икс, две машины сошлись, и простенькая алгебраическая задачка могла уже здесь решиться, если бы Трубецкой увидел, кто там едет во встречной. Но в эту минуту голова Ли лежала на коленях у Ронга, и Ронг как раз склонился, чтобы выполнить просьбу жены, сказавшей:
— Поцелуй меня, Мяу!
Поэтому Трубецкой, проводив взглядом промчавшийся мимо автомобиль, увидел лишь водителя в шоферских очках да чью-то спину.
Спасительный поцелуй! Чаще целуйтесь, влюбленные!
Да и не мог Борис Николаевич подумать о такой удачной встрече, которая бы позволила ему не ехать дальше в Ситан, где предстояло сначала встречаться с поднадоевшим Рогулиным, потом — идти и врываться в дом, где двое совсем еще не старых китайцев, муж и жена, испуганно бормотали, что их сын и невестка на рассвете уехали в Шанхай, потому что сыну там предложили хорошую работу, а где и какую, они не знают. И придется пойти на обыск и потом извиняться перед родителями этого щенка, который во всем обскакал боевого полковника.
— Что же вы, Рогулин, не уследили! — закричит Борис Николаевич на сыщика.
— Виноват, — заморгает Рогулин. — Поставил на ночь дурака-филера, а он проморгал, скотина. А так-то кто мог знать, что они скроются? Неужто их предупредил кто?
— Ну и пожалуйста! — поморщится Трубецкой. — Идемте обедать. Где здесь можно неплохо поесть? В животе тигры грызутся.
И они отправятся отмечать неудачу в ресторанчик, расположенный прямо на одном из ста ситанских мостов, будут смотреть в воду канала, кормить рыб, уток, мандаринок и почему-то очень весело напьются. Все четверо. Так что вести машину обратно из пункта С в пункт Ш будет некому. Когда стемнеет, трое русских и один полурусский-полукитаец будут плавать в лодке среди чудесного перемигивания множества огоньков, разноцветных фонариков, отражающихся в водах каналов, и Самсонов воскликнет:
— Венеция, господа! Мы в Венеции, господа!
Ночевать останутся в гостинице для иностранцев, где им будут петь китаянки, ни в какое сравнение не идущие с Лули, и Трубецкой станет требовать:
— Позвоните в Шанхай! Пусть привезут нам сюда певицу из «Ночной красавицы»!
Но это впереди, а сейчас, сойдясь в пункте Икс, две машины устремились прочь друг от друга, и в той, что умчалась в пункт Ш, весело предвкушали жизнь как бегство, жизнь цветов на ветру, а в той, что неслась в пункт С, на заднем сиденье полковник Трубецкой уныло не ждал ничего хорошего от дальнейшей поездки.
— Что такой хмурый, полковник! — кинул ему Самсонов. — Скоро мы вернем вам вашу невесту!
— Я ничуть не забочусь о своем будущем как жениха, — сердито фыркнул Борис Николаевич. — Я обещал генералу русской армии и его супруге, что верну им дочь. Только и всего. Зарубите себе на носу.
— Э нет, вы злитесь, а значит… Ай-яй-яй! — погрозил ему Самсонов.
— Эй, подпоручик! Как разговариваете с полковником! — возмутился Трубецкой и постарался всем видом показать, что нисколько не злится. — Уверяю вас, что мое сватовство к Елизавете Александровне навсегда кануло в прошлое. Но слово чести есть слово чести.
— Не перестаю восхищаться этими багетами! Можно вот так расплющить, и он опять поднимается. О, о! Гляньте! Или вот так разорвать, распластать, как цыпленка, надвое, потом соединить, и обе разорванные половинки как будто прирастают друг к другу заново.
— Да полно тебе, Алёшка, словно мы не знаем свойств парижских багетов, — усмехнулся пятидесятилетний Иван Алексеевич, глядя на то, как его младший собрат по литературе, коему еще и сорока не исполнилось, искренне веселится, плюща и терзая ни в чем пред ним не виноватый свежий французский хлеб.
— Алексей Николаевич, оставьте багет в покое, что вы его мучаете? — произнес хозяин дома Дмитрий Сергеевич, самый пожилой из всех. В свои пятьдесят пять он считал, что прожил долгую жизнь, полную счастья и горя, тяжких испытаний и горьких познаний, и теперь он достаточно стар, чтобы говорить скрипучим усталым голосом, смотреть на мир глазами разочарованного мудреца, сутулиться и медленно двигать руками и головой.
— Просто, друзья мои, сей багет навел меня на грустные размышления о том, что человеку неплохо было бы обладать такими же свойствами, — снова раскрывая надвое разорванный кусок хлеба, сказал Алексей Николаевич. — А то ведь подавляющее большинство, особенно наших с вами соотечественников-эмигрантов, как их расплющишь — они и ходят расплющенные, разорвешь — они ходят разорванные.
— Хотите сказать, мы все меньше похожи на багеты, чем вы, Алексей? — спросила Вера Николаевна, красивая сорокалетняя жена Ивана Алексеевича.
— Он такой! — засмеялась Наталья Васильевна, самая молодая из присутствующих, тридцатитрехлетняя жена Алексея Николаевича. — Его не сломать, не измять. Неиссякаемый оптимист. За что я его и полюбила.
— Однако, Алёша, сколько бы ни были стойкими парижские багеты, а мы их все равно съедим, — ехидно произнес Иван Алексеевич.
— Вот так вот! — рассмеялся Алексей Николаевич, шлепнул на истерзанный им кусок хлеба подтаявшее сливочное масло и отправил себе в рот, быстро прожевал и проглотил. Видно было, что ему не терпится приступить к обеду и слюнки текут при виде тарелок с едой, изящно расставленных на фламандских кружевных салфетках, в свою очередь расстеленных поверх темно-синей бархатной скатерти. — Ам — и нету! Ну где же, где же Зинаида Николаевна! Ведь уже половина пятого!
— У Зиночки новое увлечение. — В усталых глазах Дмитрия Сергеевича на секунду вспыхнули и тотчас умерли искорки.
— Ого? — промолвила Вера Николаевна, но без удивления.
— Какой-то полковник из недавно прибывших в Париж, — сообщил хозяин дома, очаровательно картавя, будто в середине слова «Париж» ему на язык попадала изюминка. И тоже без удивления, а довольно буднично, словно та, что увлеклась новым полковником, не была Дмитрию Сергеевичу законной женой.
Все знали, что у них особый брак, духовный, без телесной близости, а потому Зинаида Николаевна имела право время от времени влюбляться в кого-нибудь, изменять мужу, чтобы потом, разочаровавшись, спокойно расстаться с очередным возлюбленным. Большинство людей потешались над этим, многие считали, что Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна нарочно придумали для себя эдакую странность, дабы о них не смолкали пересуды, а стало быть, не иссякала известность и какая-никакая слава.
Их откровенно не любили. И к тому же им завидовали. Подавляющее большинство эмигрантов не имело надежной крыши над головой, они ютились у друзей и знакомых, чувствуя себя приживалами; счастливчики имели возможность снять худо-бедно квартиру в Париже, зато Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна аж в 1911 году купили эти апартаменты в пригородном районе Пасси, очень хорошем, чистом и ухоженном, на улице Колонель Боннэ, и использовали их как перевалочный пункт во время своих многочисленных путешествий. Пока шла мировая война, апартаменты пустовали, а в 1919 году Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна бежали из горящего Отечества, прибыли в столицу Франции и навсегда поселились здесь.
— Отперли дверь квартиры собственным ключом! — с завистью произносили другие эмигранты одну и ту же фразу, будто в этом поступке было нечто преступное. И тем не менее, не любя эту парочку и иронизируя над ней, осуждая и злословя, беженцы из России не переставали ходить к ним на еженедельные литературные воскресные обеды, которые те устраивали с четырех до семи.
— А вот и они! — радостно воскликнул Алексей Николаевич, вскочил со стула и бросился навстречу хозяйке дома. Он хотел помочь ей снять пальто, но при Зинаиде Николаевне находился изящный господин с серебряными висками, который сам поухаживал за ней, а войдя в комнату, поставил на стол две большие бутылки коньяка.
— Здравствуйте, дорогие друзья, — весело и счастливо воскликнула Зинаида Николаевна. Благодаря стройности и худобе, в свои пятьдесят с хвостиком она считала себя выглядевшей на двадцать пять, а на самом деле выглядела лет на сорок. — Позвольте мне представить вам того, кто сегодня у нас будет самым почетным гостем.
Одной из причуд таких воскресных обедов было то, что всякий раз Дмитрий Сергеевич садился во главе стола, справа от него — Зинаида Николаевна, а слева — гость, которого избирали в этот день самым почетным. И другие гости уже привыкли не обижаться. Мол, завтра, глядишь, и меня посадят в почетные.
— Полковник Трубецкой, — коротко поклонился сегодняшний фаворит, щелкнув каблуками, будто он был в военной форме. — Борис Николаевич.
Все по очереди пожали ему руку и представились.
— Ну наконец-то! — замурлыкал Алексей Николаевич и принялся оживленно накладывать закуски себе и жене, наливать в бокалы вино. Другие гости старались делать это не так оживленно, но и не слишком оттягивали удовольствие полакомиться. Хозяева дома пока еще жили безбедно.
Трубецкой, усевшись по левую руку от Дмитрия Сергеевича, ждал, когда ему предложат, и Дмитрий Сергеевич сам принялся накладывать ему:
— Не стесняйтесь, полковник, будьте как дома. Рекомендую особенно сей паштет из утки с черносливом и коньяком.
— В отличие от Алёшки, который восхищается багетами, — продолжал иронизировать Иван Алексеевич, — меня восхищают парижские паштеты. Что туда ни намешают — все вкусно.
— И коли уж Алексей Николаевич начал проводить сравнения с человеками, то вот вам тоже отменное качество — так и человек должен оставаться вкусным, что бы ни намешали в его судьбу, — продолжила мысль мужа Вера Николаевна.
— А я считаю так: не будь вкусным — тебя и не сожрут! — резко возразила Зинаида Николаевна. — Вот я всегда была для всех невкусной. И очень этим горжусь. Человеку полезнее быть для окружающих неудобоваримым.
— И писателю? — спросила Наталья Васильевна.
— И писателю, — уверенно ответила Зинаида Николаевна.
— Какой же будет читатель у неудобоваримой литературы? Позвольте! — возмутился Иван Алексеевич.
— А такой и будет, — вместо жены ответил Дмитрий Сергеевич. — Уважающий. Для скольких людей удобоварим, к примеру, Кант? Для немногих. Писателя не должны любить как еду или как женщину. Перед писателем должны трепетать, бояться его, испытывать пред ним благоговейный ужас.
— А выпить-то можно хотя бы? — спросил Иван Алексеевич.
— Давно пора и выпить, и закусить! — поддержал друга Алексей Николаевич.
— За нашего почетного гостя! — подняла бокал Зинаида Николаевна.
Она уже успела закурить в длинном мундштуке сигарету, тем самым подчеркивая, что еда для нее далеко не главное в жизни. Все чокнулись бокалами и выпили за Трубецкого, до сих пор не давшего себе труда ни разу улыбнуться.
Ему вообще казалось странным, что он попал в эту компанию известных писателей и их жен. Трубецкой с неприязнью разглядывал обстановку просторной квартиры в стиле ар-нуво, но при этом довольно безвкусную, буржуазную, без малейшего намека на аристократизм. Разве что только книг наблюдалось много и всюду: в шкафах, на столах, на подоконниках. Еще он обратил внимание на статуэтку какой-то католической монахини, украшенную свежими цветами.
События жизни полковника Трубецкого продолжали закручиваться в какой-то непрестанный зловещий узор. Когда в Ситане ему не удалось поймать дочку генерала Донского и похитившего ее китайца, он окончательно махнул рукой на свое нелепое сватовство и несостоявшийся брак. Вернувшись из Ситана в Шанхай, он всецело окунулся в любовное озеро, в которое неожиданно увлекла его лодка судьбы. Певица Лули окружила его заботой и ласками, в которых он купался, очищаясь от толстой коросты нелюбви и несчастья, накопившейся за многие годы.
— Да, господа, — выпив и слегка закусив, продолжил Дмитрий Сергеевич. — Я сейчас пришел к выводу, что мы слишком заигрываем с читателем, говоря с ним на одном языке и желая, чтобы он понимал нас. Доходчивая литература теряет сакральность. Когда невежда стоит в храме и ни бельмеса не смыслит в молитвах, читаемых на церковнославянском, он становится покорным. Мы же не стараемся говорить с животными на понятном им языке. А когда литераторы пришли к заблуждению, что должны толковать с читателями, тогда-то и началась смута, которая зрела десятилетиями. И вот теперь…
— Вы что же — считаете, что писатели виноваты в революции? — удивилась Наталья Васильевна.
— А кто же еще! — зло засмеялся Иван Алексеевич. — Я слыхал, что Ленин в анкетах на вопрос «Род занятий?» ставит: «Писатель».
— С читателями надо говорить непонятными словами, — продолжал развивать свою мысль Дмитрий Сергеевич, лишний раз подчеркивая литературный характер их обедов. — Писатель в таком случае предстает перед ними как демиург, как маг, пред коим следует преклоняться и беспрекословно обслуживать все его интересы.
— Любопытно! — вкусно жуя, воскликнул Алексей Николаевич. — И как вы предлагаете, чтобы звучали литературные произведения? К примеру, как должен был Пушкин написать «Мороз и солнце, день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный…»?
— Хм… — Дмитрий Сергеевич еще не успел подготовиться к переходу от теории к практике. — Допустим… Допустим…
— Допустим, так, — пришла на помощь мужу Зинаида Николаевна. — Мегеон-гелеон, дон магестик! Ээ ту дормеон, ург ээстик. — И сама же хихикнула. И стрельнула глазом в самого почетного гостя.
— Великолепно! — захлопал в ладоши Иван Алексеевич. — Беру вас, Зинаида Николаевна, в свои переводчики. Глядишь, нам с вами за это Нобелевскую премию отвалят. До которой даже Лев Николаевич не дорос в своем стремлении говорить с читателем на понятном и удобоваримом языке.
Дмитрий Сергеевич зло посмотрел на Ивана Алексеевича. Ему не нравилось, когда кто-то не разделял его идей, пусть даже впоследствии он сам же над таковыми идеями посмеется. Но пока идея владеет им — не смейте прикасаться!
— У вас, кажется, своя жена имеется, — проскрипел он голосом старца Оптинской пустыни. — Вот пусть она вам и переводит.
— Не ссорьтесь, мальчики! — сказала Зинаида Николаевна. — А то еще и здесь, в Париже, русские разделятся на красных и белых.
— Точнее, на удобоваримых и неудобоваримых, — огрызнулся Иван Алексеевич.
— Жалко, что Надежды Александровны сегодня нет, — вздохнула Вера Николаевна. — Она бы мигом превратила сей диспут в феерию.
— Фер-то кё! — засмеялась Наталья Васильевна.
И все тоже засмеялись, повторяя:
— Фер-то кё!
— Кё фер-то!
Только Трубецкой, услышав роковое сочетание «Надежда Александровна», вздрогнул и сделался мрачным. «Она?» — мелькнуло в его безрадостном сознании.
Зинаида Николаевна заметила, как он помрачнел:
— Борис Николаевич, вы, наверное, просто не читали рассказ Тэффи. Он в прошлом году выходил в самом первом номере «Последних новостей».
— Нет, не имел удовольствия, — пробормотал полковник.
— А вот у нас тут как раз лежит номер. Мы недавно вслух перечитывали.
Зинаида Николаевна протянула руку, взяла с края буфета пожелтевшую газету, нашла нужную страницу и зачитала:
— «Рассказывали мне: вышел русский генерал-беженец на плас де ля Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пеструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:
— Всё это, конечно, хорошо, господа! Очень даже хорошо. А вот… кё фер? Фер-то кё?»
Зинаида Николаевна дальше прочитала недлинный, забавный и остроумный, но грустный рассказ, в котором во французское выражение «Que faire?» («Что делать?») втесалась русская частичка «то».
Выслушав, Трубецкой, наконец, усмехнулся и промолвил:
— Вот уж действительно «фер-то кё»…
— Зинаида Николаевна, а где вы взяли нашего самого почетного гостя? — спросил Иван Алексеевич, на что раздраженный против него Дмитрий Сергеевич вспыхнул:
— Что значит «взяли»! Соблюдайте приличия, Иван Алексеевич! Он что, ванна? Или кредит?
— Еще города берут, — сказала Зинаида Николаевна.
— О, это уже интереснее, чем ванна или кредит! — засмеялся Алексей Николаевич. — Города берут штурмом. Был штурм?
— Был! И еще какой! — с гордостью ответила Зинаида Николаевна. — На смотровой площадке Флагштока.
Жизнь Бориса Николаевича снова понеслась неведомо куда. В «Ночную красавицу» явился французский антрепренер Марсель Денуар, и ему так понравилось выступление певицы, что он предложил ей и ее оркестру гастроли в Париже. Стоит ли сомневаться, что Лули тотчас приняла предложение. А Трубецкой поплыл вместе с ней. Так в самый разгар осени он оказался в Париже.
— Ну вот, господа, мы и прибыли в наш французский Шанхай! — воскликнул Самсонов, который вместе с Григорьевым вызвался сопровождать Трубецкого.
Обоим драчунам порядком надоело в Китае, и они приняли решение попытать счастья на Западе, нежели на Востоке. Григорьеву быстро предложили работу, и он устроился водителем такси. Самсонов мыкался неприкаянным.
Борис Николаевич со своей экстравагантной подругой поначалу поселился в роскошном отеле «Плаза Атене» на авеню Монтеня, но вскоре, подсчитав свои средства, ужаснулся и вынужден был объяснить Лули, что хотел бы жить не так шумно. Они переехали в более скромную пригородную гостиницу «Этуаль де Пасси», с опрятными и уютными, но маленькими номерами, где и произошло их расставание. Денуар увлекся красавицей-китаянкой настолько, что переманил ее к себе и поселил в роскошной квартире.
— Вы можете меня убить, — сказала Лули. — И, должно быть, я заслуживаю этого. Но прошу вас лучше простить меня. Я не любила вас, мой дорогой. Но я очень страдала за вас, когда вы рассказывали мне о своих бесчисленных несчастьях. На сострадании трудно построить долгую совместную жизнь. Что же вы выберете? Убить или отпустить?
Он посмотрел на нее странным безумным взглядом и пропел:
— Ой да Лули-Лули, се тре бьен жоли, добрый молодец идет!
— Я не понимаю.
— Ступайте, моя дорогая перелетная птица. Я больше не задерживаю вас. Будьте счастливы.
— Благодарю вас! Вы самый благородный человек из всех, кого мне приходилось встречать в жизни! — воскликнула китаянка и, поцеловав полковнику руку, исчезла из его судьбы.
А он снова стал горестно пить в парижских кабаках, где нередко можно было услышать выступления русских певцов, пианистов, балалаечников, гитаристов.
Однажды в «Клозери де Лила», как раз когда зашел разговор о том, что в этом ресторане любили играть в шахматы Ленин и Троцкий, на сцену вышла Лули и запела о том, как молодой англичанин хочет соблазнить юную китаянку, но сам попадется в ее сети, ничего не получит, уедет в свою Англию и будет долго с тоской вспоминать ту, в которую влюбился в далеком Китае. Посетители ресторана не понимали, о чем она поет, но им нравилось пение. Трубецкой мигом расплатился и покинул ресторан. Шатался по ночному Парижу и, дойдя до Эйфелевой башни, зачем-то решил на нее подняться. Был теплый безветренный вечер, на смотровой площадке толпа народу собралась поглазеть, как пьяный Григорьев намеревается прыгнуть вниз.
— Не бойтесь, господа! — кричал он по-русски. — Это не страшно. Тем более что меня уже давно нет. Я был маленьким мальчиком, который сгорел в пожаре. От меня осталась только видимость, господа! Сейчас я вспорхну и полечу на небо!
Собравшиеся в основном желали увидеть полет Григорьева, и лишь некоторые призывали что-нибудь предпринять и не допустить самоубийства. Трубецкой оглядел лица зевак, среди которых его особенно поразили холодные и красивые глаза худой и длинной женщины, курящей сигарету из такого же тонкого и длинного мундштука. Эти холодные глаза показались ему русалочьими. С ледяным любопытством русалка ожидала, что случится дальше, и даже поднесла к своим прекрасным глазам изящный лорнет. Трубецкой от души по-русски выругался и сам полез на парапет смотровой площадки. Встав на нем, он небрежной походкой двинулся к Григорьеву, доставая из портсигара папиросу.
— Подпоручик, огоньку не найдется?
— Полковник? — удивился… Но Трубецкой даже не дал Григорьеву удивиться, а резко обхватил его и вместе с ним упал на смотровую площадку. Прижал к полу и прорычал тому в ухо:
— И не вздумайте повторить ваш глупый подвиг. По законам военного времени за самоубийство полагается расстрел!
— Какой расстрел… Какое военное время… — бормотал Григорьев. — Ребенок сгорел в пожаре…
— Исключительно смелый поступок! — раздался восхищенный голос.
Трубецкой посмотрел вверх и увидел над собой прекрасные и холодные глаза русалки.
— Вот так мы и познакомились с этим отважным человеком, — закончила свой рассказ Зинаида Николаевна.
— Потрясающе! — воскликнул Алексей Николаевич и захлопал в ладоши. Видно было, что он малость опьянел. Вино он подливал и подливал — себе и остальным, но себе чаще.
— Только почему вы сказали: «На флагштоке»? — спросил Трубецкой.
— Как, вы не знаете? — удивилась Вера Николаевна.
— Позвольте, я сама объясню, — перебила ее Зинаида Николаевна. — Когда Эйфель только намеревался строить свою башню, он сказал, что у французов будет самый высокий флагшток в мире. Вот мы и называем башню не «тур Эйфель», как все, а — «Флагшток».
— Вот оно что… — скучным тоном произнес Борис Николаевич.
Он вдруг понял, кого эта женщина ему напоминает с ее длинными и тонкими руками, ногами, пальцами, мундштуком. Карамору. Комара-долгоножку. Почему-то эта немолодая и вычурная женщина решила, что способна увлечь его. Вот уж странно! Неужели думает, что этими иголками холодных русалочьих глаз пришпилит хоть ненадолго его сердце?
Трубецкой стал налегать на коньяк, отказался от предложенного жиденького супчика и закусывал лимонами и сардинками. На горячее подали рыбу в соусе бешамель, и он ел ее маленькими кусочками, сопровождая ими частые рюмки. Ему хотелось запьянеть.
— А вот и Надежда Александровна! — пронзил его сумрачное сознание неприятно бодрый голос Алексея Николаевича.
Вряд ли то могла быть сбежавшая от Трубецкого жена, просто совпали имя и отчество, но Борис Николаевич снова болезненно вздрогнул и в испуге оглянулся — а вдруг и впрямь войдет она, его Нэдди? И вмиг пронеслось в воображении, как он будет хлестать ее словами, как безжалостно высечет рассказом о гибели их сына.
Но, конечно же, вошла не она, а совсем другая женщина, веселая некой нервной веселостью. И тоже не первой свежести.
— Тэффичка! — бросилась ей навстречу Вера Николаевна.
Все стали ее обнимать и целовать.
— А мы как раз только что ваш рассказик читали! Фер-то кё? Как говорится, ничего не поферишь, — сказал Иван Алексеевич.
Полковник тоже встал, чтобы поздороваться и познакомиться. «Ждал Нэдди, а пришла Тэффи», — промелькнуло в его уже слегка захмелевшей голове.
— Простите, что задержалась, — извинилась, усаживаясь, Надежда Александровна. — Пришлось такси взять, чтобы в Пасси с Елисейских полей примчаться. Шофер, как водится, наш брат «лярюсс».
— Небось подпоручик Самсонов, — буркнул Трубецкой.
— Фамилию не спросила, но точно, что бывший военный, — продолжала щебетать новая гостья. — Живем в Пассях, работаем на таксях. А вы, стало быть, нынче почетный гость? — повернулась она с любопытством к полковнику.
— Геройский человек, полковник, до сих пор огнем и дымом пахнет, — язвительно произнес Дмитрий Сергеевич. — Новое увлечение Зинаиды Николаевны.
— Понимаю, — грустно кивнула головой Тэффи. Но тотчас, как птичка, встрепенулась: — А представляете, кого я на Елисеях видела? Александра Фёдоровича!
— Ах ты, Боже мой, голубчика! — с иронией всплеснула руками Зинаида Николаевна. — И как он? Плачет?
— Да нет, весьма бодр. Я поздравила его с четвертой годовщиной.
— Керенского, что ли? — спросил Трубецкой.
— Да, господа и дамы! — взвился Алексей Николаевич. — Действительно! Сегодня же шестое ноября! Завтра ровно четыре года со дня большевистского переворота! За это надо выпить!
— За это надо утопиться, — сердито произнесла Зинаида Николаевна.
— Не шестое, Алёшка, а двадцать четвертое, и не ноября, а октября, — еще более сердито выдавил из себя Иван Алексеевич.
— Да полно вам, — усмехнулся в его сторону Дмитрий Сергеевич. — Живем в Европе, по европейскому календарю, в Париже. Или, как говорит Надежда Александровна, в Пассях.
— Ничего не полно, — огрызнулся Иван Алексеевич. — Никогда не признаю ни календаря этого, ни гнусную новую русскую орфографию, на которой самые преступные слова теперь пишутся.
— А знаете, — вдруг вскинул веки Трубецкой. — В те дни, четыре года назад, я был в Москве и как георгиевский кавалер посещал собрания георгиевских кавалеров в квартире Брусилова в Мансуровском переулке.
— Я тоже в те дни в Москве был… — хотел его перебить Иван Алексеевич и рассказать что-то свое. Но полковник хмуро продолжал:
— Так вот, Брусилов учил, как распознавать тогдашние газеты: какая самая сволочная, какая средней подлости, а какая еще ничего так.
— Это я знаю, — махнул рукой Иван Алексеевич, на что Дмитрий Сергеевич шикнул:
— Дайте господину полковнику договорить!
— Ну-ну, и как же? — спросила Наталья Васильевна.
— Которые еще не совсем совесть потеряли, те обозначали дату по старому юлианскому календарю, которые мерзавцы — уже полностью перешли на новый европейский, а подлецы ставили на всякий случай и новую, и старую дату, — дорассказал Борис Николаевич.
— Однако простите, голубчик, но ваш Брусилов где теперь? Переметнулся к краснопузым? — без обиняков спросил Иван Алексеевич. — Легко променял старый стиль на новый! Воззвание к Врангелю подписал вместе с Лениным и Троцким. Пред-датель!
Напоминание о предательстве бывшего кумира вонзилось в самое сердце Бориса Николаевича. Все продолжали чокаться, пить, закусывать. Трубецкой пил много, закусывал мало и думал о том, почему он сидит здесь, почему не убил Лули, почему отпустил дочку паркетного генерала Донского, не убил ее китайца, не убил венского прохвоста.
Шварценшванн… Черный лебедь по-немецки? Врешь! Ты просто слово «шарлатан» в «шварценшванн» перекроил, собака! Надо ехать. Надо срочно ехать в Вену и замкнуть порочный круг. Совершить то, что здравые древние люди в «Илиадах» и «Одиссеях» совершали, не впадая в ложные слюнявые рассуждения — можно или нельзя, нравственно или дурно, а просто шли и убивали тех, кто похищал у них жен. И если бы он, Трубецкой, не поддался бы тогда чарам шарлатана, а просто убил его, не было бы ни позорного отступления, ни бегства за Урал, в Сибирь, в Китай, а теперь еще и в Париж, не было бы и завтрашней годовщины, потому что и самой бы революции не было. И всего лишь если бы он и другие особи мужского пола действовали по суровым и правильным древнейшим законам. Одиссей всех женихов Пенелопы порубил в капусту, но читающий мир до сих пор этим восхищается. А если бы он вернулся домой, увидел стадо этих похотливых самцов и сказал: «Ах, вам нравится моя супруга? Ну что ж, если она скажет, что любит кого-то из вас, готов ее уступить…»
Он пил коньяк, им самим же и принесенный, продолжал пьянеть, все более утверждаясь в решимости прямо сегодня ехать в Вену. Вокруг него стояла трескотня литературных разговоров, сплетен, шуточек, чаще всего горьких, анекдотов о жизни «лярюссов» в городке на Сене. И эти люди, собравшиеся сегодня за столом в квартире на рю Колонель Боннэ, все больше раздражали его.
— Двадцать первый год был ужасный, — скрипел своим поддельно старческим голосом Дмитрий Сергеевич. — Рухнули последние надежды на то, что кто-то да остановит лавину большевиков. И заметьте цифры! Цифры! Если цифры, составляющие двадцать первый год, сложить вместе, то что получится?
— Один, девять, два, один… — стала считать Вера Николаевна. — Тринадцать.
— Вот о чем я и говорю! — воскликнул Дмитрий Сергеевич, радуясь своему величайшему открытию. — Тринадцать! Страшное число.
— Да ладно! — махнул рукой Иван Алексеевич. — Чепуха это все.
— Напрасно! — зло сверкнул на него глазами Дмитрий Сергеевич.
— Иван Алексеевич, ну вы же знаете, какое он придает значение числу тринадцать, — с иронией заметила Зинаида Николаевна.
— Знаю, — подбоченился Иван Алексеевич. — А вы знаете, почему ваш дом пронумерован как одиннадцать-бис?
— Ну конечно, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич, — потому что в Париже на многих улицах нет тринадцатых домов. Парижане это понимают, в отличие от некоторых «лярюссов».
— Но позвольте, дорогой Дмитрий Сергеевич, — пуще прежнего подбоченился Иван Алексеевич. — Конечно, я понимаю, что нумерация по нечетному ряду идет — первый, третий, пятый, седьмой, девятый, одиннадцатый, затем вместо тринадцатого одиннадцать-бис, затем — пятнадцатый, семнадцатый и так далее.
— Понимаете, и прекрасно!
— Конечно, прекрасно. Да вот только от того, что тринадцатый дом пронумеровали как одиннадцать-бис, он не перестал быть тринадцатым.
— Ян! — Вера Николаевна толкнула Ивана Алексеевича плечом.
— Ну что Ян! — возмутился тот. — Я Ян, да не пьян. А вокруг меня, как я порой невесело думаю, сплошь пьяные. Не от вина — от жизни своей нелепой пьяны.
— А ведь действитель… — горестно понурил голову Дмитрий Сергеевич. — Как же так? Зиночка! Одиннадцать-бис… Это же и впрямь переодетое число тринадцать. Какой ужас! Ты знала?
— Ну конечно!
— Знала и не сообщила мне об этом?
— А что тут сообщать? Это и так ясно. Но все-таки мы живем не в доме номер тринадцать, а в доме номер одиннадцать-бис. В данном случае ноуменальное важнее истинного. Порой наименование важнее предмета.
— Ну да! — не унимался Иван Алексеевич. — Если предателя назвать коллаборацио… цио… — тьфу ты! — коллаборационистом, он уже не предатель, а нечто благородное и объяснимое, понятное и простимое. И если продажную женщину назвать…
— Ян!
— …назвать куртизанкой или гетерой, то она уже как бы и не вполне продажная.
— Мальчики! Не ссорьтесь! — воскликнула Зинаида Николаевна, прикуривая очередную сигаретку и вычурно откидывая мундштук в сторону, чтобы пустить столь же вычурную струйку дыма.
«Боже, какие болтуны! — думал Трубецкой. — Взять бы револьвер — да всех их тут же и к стенке! А что, это мысль! Надо же с кого-то начинать…»
— Позвольте продолжить ваши рассуждения, Иван Алексеевич, — устало произнес Дмитрий Сергеевич. — Если приживалу назвать желанным гостем, он как бы и перестает быть приживалой.
— Дмитрий! — гневно крикнула Зинаида Николаевна.
В квартире повисла зловещая тишина. Трубецкой встрепенулся, глядя на то, с какой ненавистью Иван Алексеевич и Дмитрий Сергеевич уставились друг на друга. Неужели кинутся в драку? Тогда с них можно брать пример. Тогда они не то, что он.
Губы у Ивана Алексеевича побледнели, глаза налились злобой, но вдруг он откинулся к спинке стула и рассмеялся:
— Наповал! Точным выстрелом!
Все с облегчением выдохнули. Алексей Николаевич бросился наполнять бокалы и рюмки.
— Конечно же приживалы! А кто мы еще? Правда, Вера? Приживались у Цетлиных. Но мы все здесь приживалы, хотя называем себя красивым словом «эмигранты». «Лярюссы», как говорит наша Тэффинька.
Нет, они такие же, как он. В последний миг струсят и не бросятся убивать друг друга. А потому, из-за таких, как они, Россия оказалась вышвырнута из своих исконных пределов. Но стоп, Россия ли? Быть может, только старая, отжившая свое страна?… Такие путаные мысли вертелись в голове у Бориса Николаевича.
— Но мы вынуждены были первое время ютиться у Цетлиных ввиду парижского квартирного кризиса, — стала оправдываться Вера Николаевна. — А теперь вот уже полгода как переехали на рю Оффенбах.
— И прекрасно, — дружелюбно произнес Дмитрий Сергеевич. — Выпьем за это и, пожалуй, переходим к чаю, ведь уже полседьмого.
Зинаида Николаевна посмотрела на Трубецкого и поспешила объяснить:
— Наши обеды строго регламентированы. С четырех до семи. Это не скупердяйство, а просто для того, чтобы не проводить драгоценное время за столом. Обычно после каждого обеда мы устраиваем длительные прогулки по городу. В жизни, как и в хорошем литературном произведении, места для разговоров должно уделяться примерно столько же, сколько для действия, для движения. Если хотите, для полета!
Борис Николаевич испросил прощения и ненадолго отлучился. Возвращаясь в гостиную, где проходил обед, он успел услышать, как Дмитрий Сергеевич говорил:
— По-моему, мрачная и малоинтересная личность.
А Зинаида Николаевна возражала:
— Не хочу даже слушать! В отличие от вас, господа, сидящие в тепле, человек бился с проклятыми большевиками. Ах, эти серебряные виски, я без ума от них!
Тут он вошел, и первое его желание было немедленно уйти. Но ему уже наливали чай в чашку и коньяк в рюмку. И неудобно было откланяться. Он сел, мрачно наблюдая балет трех чаинок на дне чашки.
— Господин полковник, а расскажите, голубчик, о себе, нам чрезвычайно интересно, — ласково промурлыкала Надежда Александровна.
— Ничего интересного, дамы и господа, — отозвался Трубецкой. — Решительно ничего.
За столом воцарилось удивленное молчание, в которое через минуту он принялся вколачивать гвозди:
— Я человек, от которого уходят все женщины. И уходят к другим. И я всю жизнь попускаю это. Вместо того, чтобы убивать соперников. Я человек, который всю жизнь только и делает, что отступает. Я отступал от немцев и австрияков, потом отступал от красных. Отступал и отступал. Сначала — за Урал. Потом через всю Сибирь — аж до самого Дальнего Востока. Потом — в Китай. И, наконец, из Китая — в Париж. А отступление, господа, это, знаете ли, не полет. Это бегство. И даже хуже. Это — драпанье, господа. И позвольте мне откланяться!
Он резко встал из-за стола, коротко кивнул, словно ударил лбом кого-то пред собою незримого, и повернулся, чтобы уйти.
— Нет-нет! — вскрикнула Зинаида Николаевна. — Господа! Скажите ему, что так нельзя уходить! Мы не отпустим вас. Мы все вместе отправимся бродить по Парижу.
— Умоляем вас остаться! — всплеснула руками Надежда Александровна. — Я не прощу себе, что задала вам дурацкий вопрос.
— И я очень прошу не уходить, — сказал Иван Алексеевич.
— Нам всем станет плохо, если вы уйдете вот так, — устало проскрипел Дмитрий Сергеевич, а Вера Николаевна добавила:
— Так горестно.
Она взяла его за руку и потянула, чтобы усадить на место. Алексей Николаевич вытянул из кармашка золотые часики и обозначил время:
— У нас еще ровно пятнадцать минуточек.
— Как раз, чтобы я успела рассказать вам о наших удивительных соседях, спохватившись, воскликнула Наталья Васильевна. —
— Но сначала выпьем за нашего самого почетного гостя, — произнес Дмитрий Сергеевич и даже потрудился встать.
Иван Алексеевич и Алексей Николаевич тоже встали и стоя выпили за Трубецкого.
— Пусть ваша жизнь озарится неожиданным счастьем! — произнес Иван Алексеевич с неожиданным для него пафосом, а Вера Николаевна даже вытерла набежавшую слезу.
Делать нечего, пришлось остаться, хотя ему давно уже хотелось бежать от этих прекрасных болтунов. Он опрокинул в себя рюмку коньяка, стал пить чай и не сразу вошел в смысл дальнейшего рассказа, предложенного очаровательной Натальей Васильевной.
— Представьте себе, друзья, у нас в соседнем доме поселились китайцы. Молодая парочка.
— У вас прекрасный вид из квартиры, — сказала Вера Николаевна. — Просто чудный.
— Да, мы все время смотрим на дом Бальзака и воображаем себе, как он убегал через черный ход от кредиторов. По каменному коридору, который называется «улица Бертон». Как видите, и ему, французу, приходилось здесь улепетывать. Или, как сказал наш самый почетный гость, драпать.
— Мне вообще очень нравится улица Ренуар, на которой вы живете, — похвалила Вера Николаевна.
— Так что же китайцы, чем они так интересны? — спросила Зинаида Николаевна, с тревогой поглядывая на Трубецкого, который вздрогнул и словно проснулся при слове «Ренуар». А Борису Николаевичу просто почудилось «Денуар» — фамилия антрепренера, к которому перекочевала Лули.
— Ему не больше двадцати, а ей не больше семнадцати, — продолжила Наталья Васильевна. — Совсем дети, но видно, что без ума друг от друга. Фамилия у них самая смешная, какую только можно себе представить, — Мяу.
— Мяу?
— Действительно смешно. Надо будет в каком-нибудь рассказе использовать.
— Да, Мяу. Ее зовут Ли, а его — Ронг. Но дело не в возрасте и не в именах. Мы пригляделись — а ведь она-то не китаянка. Познакомились. И впрямь. Представьте себе, русская! Дочь генерала Белой армии. Вместе с родителями эмигрировала из России, поселилась в Шанхае при нашем там консульстве, повстречала своего милого китайчика, влюбилась и сбежала вместе с ним, вопреки воле отца и матери. Представьте себе, он уже неплохо говорит по-русски, а она — по-китайски.
— Вы сказали «Денуар»? — спросил Трубецкой.
— Ренуар, — поправил Алексей Николаевич. — Но улица названа так не в честь художника Огюста Ренуара, а в честь писателя, жившего в восемнадцатом веке. Кстати, одного из бессмертных.
— Это что значит? — не понял полковник.
— Ну то есть члена Академии, — пояснил Иван Алексеевич.
— И вы там живете? На улице Ренуар? — спросил Трубецкой.
— Дом номер сорок восемь-бис, прямо напротив Бальзака, — сообщила Наталья Васильевна.
— А китайцы?
— В доме рядом, у нас сорок восемь-бис, у них просто сорок восемь, и тоже на самом верху, как мы.
— Каково бедным родителям! — пожалела Вера Николаевна.
— Ах, оставьте, милочка! — фыркнула Зинаида Николаевна. — В жизни должен быть полет, не скованный никакими узами, включая обязательства перед родителями. Родили, воспитали — и дайте человеку свободу самому искать свое счастье.
— А если дети найдут несчастье? — спросил Трубецкой.
— Все равно, это их жизнь, их выбор, их свобода, — назидательным тоном ответила Зинаида Николаевна.
— Но я не дорассказала, — вновь заговорила жена Алексея Николаевича. — Этот юноша уже открыл собственный небольшой китайский ресторанчик, сам готовит в нем блюда, а юная супруга — ее настоящее имя Лиза — ему в этом помогает.
— Вот тебе и счастье для генеральской дочки! — засмеялся Иван Алексеевич.
— А может, она и в этом счастлива, откуда вы знаете? — возразила Зинаида Николаевна. — А так выдали бы ее замуж за какого-нибудь… — Она явно хотела сказать дальше «за какого-нибудь офицерика», но вовремя осеклась, помолчала и добавила: — Богатого еврея.
— Отчего же именно еврея? — расхохотался Алексей Николаевич.
— Ну не знаю, потому что богатый, — тоже рассмеялась Зинаида Николаевна, и всем показалось смешным, что генеральскую дочку не выдали за богатого еврея, а она убежала с китайчиком.
За столом прозвучал общий смех, в котором один лишь Борис Николаевич не принял участия, а промолвил:
— Улица Ренуар, дом сорок восемь? Верхний этаж?…
— Хотите к ним в гости? — спросил Алексей Николаевич. — Ах, ну да, вы же тоже только что из Китая.
— Соскучились по Китаю? — спросила Зинаида Николаевна.
— В гробу я его видал! — мрачно, словно и впрямь из гроба, ответил полковник.
— Ну все, господа, все! — захлопала в ладоши хозяйка дома. — Заканчиваем посиделки и идем шататься по Собаке на Сене.
— Можно еще назвать Париж Сеновалом, — добавил Алексей Николаевич.
— Прекрасно придумано, Алёшка! — похвалил Иван Алексеевич. — Айда на Сеновал!
В долгом, почти кругосветном плавании на пароходе из Китая в Европу уйму свободного времени Ронг и Ли посвящали изучению родных языков. По четным дням Ронг учил русский, по нечетным Ли — китайский.
Они выплыли из Шанхая во второй половине августа на новеньком, только что сошедшем со стапелей пароходе «Тайпин».
— Какое в нашей жизни все новое! — радовалась Ли. — Вот и пароходик — с иголочки.
Пассажирами пароход был заполнен всего на треть, и это радовало, что не так тесно.
На Филиппинах катались по окрестностям, поражались тому, как хорошо живут филиппинцы. Дома все просторные и опрятные — не то что китайские сельские фанзы; в окнах видны висящие на стенах картины, шкафы и полки, сплошь уставленные книгами. Ли удивлялась необычным платьям филиппинок с корсажами на специальных каркасах, чтобы ткань во время жары не прилипала к телу.
Не хотелось расставаться с Филиппинами, но — вперед! — поплыли дальше. Радовались, наблюдая полет бесчисленных летучих рыб, некоторые очень подолгу держались в воздухе, выпрыгнув из воды и планируя параллельно судну.
— Если бы я была рыбой, то непременно летучей! — смеялась Ли.
На пристани острова Борнео любовались исполинскими медузами ярко-оранжевого цвета. Они особенно понравились Ронгу, который назвал их лунами моря.
Поплыли дальше. По вечерам на палубе устраивались танцы, играл небольшой оркестр, Ронг и Ли отплясывали до упаду вместе с такими же, как они, молодыми парнями и девушками — китайцами, французами, англичанами, американцами.
Когда пришвартовались у Сингапура, на корабль произошло настоящее нашествие новых пассажиров, и сразу стало тесно. Хорошо, что Ронгу и Ли в Шанхае досталась двухместная каюта.
В Сингапуре много гуляли в дивном Ботаническом саду, лакомились великолепными манго, которые тут считаются лучшими в мире. Но змей здесь было так много, что Ли буквально цепенела от страха — они то и дело шныряли у ее ног. К ужасу, большинство оказались ядовитыми, и Ли сказала:
— Нет уж, нет уж, я еще хочу пожить, возвращаемся на корабль!
От Сингапура двинулись к Суматре; там, в Медане, Ронг покупал своей юной жене изящные местные вышивки на шелке, которым Ли радовалась всей душой.
Далее курс корабля лежал в сторону Цейлона, и когда приплыли в Коломбо, на пароход поднялись английские врачи и заставили всех сделать прививки от оспы. Это оказалось смешно, потому что многие стали шуметь, возмущаться и едва не побили английских эскулапов. В итоге прививки были сделаны, и англичане с гордым видом удалились, а пассажиры поспешили на берег, потому что всем изрядно надоело находиться на корабле.
В Коломбо всюду цвели огромные деревья — магнолии, пальмы, мимозы и еще такие, коих наименований прибывшие не знали. В английской части города всюду кто-то играл в теннис или крокет, а в одном месте на огромном поле шел футбольный матч между англичанами и голландцами, которые, конечно же, подрались друг с другом.
Иногда можно было видеть слонов, запросто шагающих по улице, ведомых сидящими на загривке наездниками.
— Боже, слоны! — ликовала Ли.
На пляже Лавиния долго купались в волнах океана, и им попалась огромная черепаха, к которой они ныряли и играли с ней. Какие счастливые дни дарило им это долгое плавание!
От Цейлона долго плыли без остановок до самых берегов Африки и уже устали любоваться летучими рыбами и дельфинами. Продолжали учить родные языки друг друга и однажды впервые в жизни очень сильно разругались.
Ли вдруг решила узнать, какие женщины и в каком количестве были у Ронга до нее. И Ронг простодушно ответил:
— Я не хочу ничего скрывать от тебя. Хочу, чтобы мы всегда говорили друг другу только правду. В Париже у меня было несколько любовниц — две француженки, одна китаянка и одна испанка. А когда я этим летом приехал в Шанхай, по пути познакомился с певицей Лули. На теплоходе. И когда приехал в Шанхай, имел с ней свидания.
Ли, услышав этакое, помертвела.
— Не прикасайся ко мне! Развратник! Как я могла стать женой такого!
— Но я всех их забыл, как только увидел тебя на том маскараде!
— Забыл? Однако вспомнил по первому же требованию!
— Но ты сама спросила меня. И мы договаривались никогда не лгать друг другу.
— В таком случае мог бы и солгать. Думать надо! Ишь ты, какой искренний. И с каким наслаждением всех перечислял! Даже не преминул упомянуть национальность каждой из этих развратных женщин! Поди, постоянно вспоминаешь их ласки?
— Нет, не вспоминаю. Никогда.
— А вот сейчас как раз и врешь. Я же видела, с каким наслаждением ты всех их подробно перечислял. Даже имена не забыл. Лули… Фу, как это противно! К тому же… она Лули, а я Ли. Отойди от меня, умоляю!
Он отошел и виновато смотрел издалека. Они стояли на разных концах палубы, и он ждал, что она одумается, остынет и позовет его, но Ли мрачно смотрела на игру волн, разрезаемых кораблем. Не выдержав, он приблизился к ней.
— Прости меня, Ли. Я ведь не знал тогда, что встречу тебя. Я виноват, что имел тех женщин.
— Тех женщин! Какая гадость!
— Я люблю только тебя и не помню других.
— Мне противно плыть с тобой на одном корабле!
— Хорошо, я готов спрыгнуть с него.
— Только попробуй! Нет уж, плыви дальше. Но на первой же пристани я сойду и останусь жить там, куда бы мы ни причалили. А ты можешь плыть дальше в свой проклятый Париж, к своим француженкам и испанкам. Там много женщин разных национальностей. И все они весьма доступные. Давай, давай плыви к ним. Они уже постельки для тебя расстелили.
— Зачем ты мучаешь меня, Ли? Ведь я так люблю тебя!
— Потому что ты своим признанием прострелил мне сердце.
— Прости меня. Я дулак.
Слово «дулак» тронуло и рассмешило ее. Как и подавляющему большинству китайцев, русский звук «р» очень трудно давался Ронгу, чье имя начиналось с буквы «Р». Но этот китайский звук «р» не такой, как русский, он нечто среднее между «р» и «л»; чтобы его произнести, надо отрывисто коснуться кончиком языка середины нёба.
И вот теперь Ронг так вовремя не смог правильно произнести слово «дурак». Ссора, казалось, угасла. Но когда они пришли в каюту и хотели лечь в постель, Ли стало сильно тошнить.
— Это мне тошно от мыслей о тех твоих развратницах, с которыми ты спал до меня! Не прикасайся ко мне. Займись чем-нибудь. Почитай книгу.
Вскоре ее стало сильно рвать. И последующие дни Ли постоянно мучилась тошнотой и рвотой, одолевавшими ее каждые полчаса. Если это морская болезнь, то почему она не началась с первых же дней плавания?
— Это все ты виноват, — казнила Ли своего мужа. — Зачем рассказал о тех развратницах?
— Но они не были развратницами.
— Что?! Ты еще заступаешься за них! Какой ужас! Ты негодяй! Не смей на меня смотреть даже!
— Просто я не хочу, чтобы ты думала, что Мяо Ронг способен иметь дело с развратницами.
— Конечно! Наверное, они все были монашками! Ой, Ронг, оставь меня в покое. Когда же, наконец, первая пристань?
В середине сентября «Тайпин» вошел в Аденский залив и вскоре поплыл по Красному морю. Здесь приступы тошноты и рвоты у Ли прекратились. А заодно ей надоело продолжать ссору, длившуюся почти неделю и едва не окончившуюся печально — в один из дней Ронг отчаялся настолько, что всерьез собрался броситься в море. Ли отругала его и заставила себя смириться с предыдущими женщинами мужа. А вскоре все снова наладилось в их жизни. На вторые сутки без тошноты настроение у Елизаветы Александровны резко улучшилось.
— Прости меня, Мяу, прости! За что я мучила тебя? За то, что ты не дождался нашей встречи? Но откуда тебе было знать, что мы встретимся?
— Нет, я должен был знать это.
— Милый мой Мяу! Прости меня. Скажи, что все они для тебя тьфу.
— Тьфу!
— И не обнимаешь меня, не целуешь! Как не стыдно!
— Ты же сама…
— Иди сюда немедленно!
И струи любви, на несколько дней взятые в плен ссорой, вновь потекли потоками.
— Я знаю, почему меня тошнило. Это не морская болезнь.
— Не морская болезнь?
— Нет. Я беременна, Мяу. Ты слышишь меня? Мы не зря в Ситане придумывали имена. Во мне новая жизнь, Мяу мой Мяу!
— Я без ума от счастья! У нас будет малыш! — искренне радовался Ронг.
В Красном море то и дело причаливали на час-полтора, и чернокожие торговцы всякий раз устремлялись на палубу со своим товаром. Ронг купил жене великолепное боа из страусовых перьев, в котором она теперь выходила на вечерние танцульки, но, быстро вспотев, снимала и небрежно кидала на спинку стула.
В конце сентября проплыли мимо Синая и вошли в Суэцкий канал, такой узкий, что то и дело «Тайпин» прижимался к берегу, пропуская встречные корабли.
— Почему-то нам никто не уступает, а наш «Тайпинчик» самый вежливый! — возмущалась Ли.
В Средиземном море ненадолго останавливались в Александрии и дальше сразу взяли курс на Геную, где у «Тайпина» был конечный пункт маршрута. Сойдя на берег, Ли заплакала, прощаясь с пароходом, на котором прошли счастливые полтора месяца плавания. Но одумалась и, вытерев слезы, сказала:
— А впрочем, плыви себе обратно, надоел! И уноси с собой наши ссоры, чтобы их больше не было.
— Да, пусть они останутся на корабле, — сказал Ронг.
Во время всего путешествия Ронг учил русский, а Ли — китайский, и когда они приплыли к священным берегам Европы, то уже неплохо овладели родной речью друг друга, а по приезде в Ниццу решили и далее чередовать русские и китайские дни.
В Ницце они пробыли неделю, дул сильный ветер, море похолодало, и купание отменялось. Съездили в Канны и Монте-Карло, а главное — в неописуемо красивом, изысканном храме Святителя Николая, величественно возвышающемся в окружении пальм, на праздник Покрова Богородицы раба Божия Елизавета исповедалась, причастилась и заставила мужа исповедоваться и причаститься, вспомнив, что он теперь не просто Мяо Ронг, но еще и раб Божий Роман. Старый священник долго пытал его в отношении грехов, тяжко вздыхал и даже время от времени стонал, но в конце концов накрыл епитрахилью и грехи отпустил.
— Сия есть кровь Моя Новаго Завета во оставление грехов и жизнь вечную. Сие есть тело Мое, еже за вы ломимое, за всех и за вся.
Выйдя из храма, раб Божий Роман перекрестился, но спросил:
— Ты точно уверена, что все это надо?
— Точно, — сердито сжала губы раба Божия Елизавета. — Спасибо, что все выполнил, не брыкался, хороший мальчик. Идем. И давай теперь так: в китайские дни я — Ли, ты — Ронг, а в русские ты — Роман, а я… Только не Лиза. Терпеть не могу это имя. Лиза-подлиза. Лучше Лиса. Ты Роман, а я Лиса. Согласен? Отвечай!
— Согласен.
Наконец, из Ниццы они отправились на север, приехали в Париж и как раз в тот самый день, когда отмечается память Сен-Дени, небесного покровителя города на Сене — Дионисия Ареопагита, любимца Богородицы, а также учеников его — пресвитера Рустика и диакона Елевферия, принявших мученическую кончину на горе Парижской, за что гору сию и назвали Горой Мучеников, по-французски Монмартр.
— Послушай, Мяу, а ведь ты приехал в Париж, когда тебе исполнилось четырнадцать? — спросила Ли.
— Да.
— Стало быть, в четырнадцатом году?
— Да.
— А ведь весной того года я была здесь с родителями. Мы были в Париже тогда и могли встретиться! Мне было двенадцать, тебе — четырнадцать. Мы вполне могли уже тогда влюбиться друг в друга! И я была бы твоя первая женщина. Ты представляешь?
— Да.
— А в каком месяце ты приехал?
— В начале июня.
— Эх, как жалко! А мы уехали из Парижа в самом конце мая. Мы разминулись с тобой всего на каких-то несколько дней! Боже, какая досада! — Она искренне, отчаянно переживала. Даже расплакалась, и он успокаивал ее:
— Но мы могли и раз… раз…
— Разминуться?
— Да, разминутиться.
— Нет, мы бы обязательно встретились. Где ты жил?
— Монпарнас.
— Ну вот, и мы гуляли по Монпарнасу! Только в мае. А ты жил в июне и после.
Добрый Ли Ханьцзюнь снабдил их в Шанхае значительной суммой денег с условием, что Мяо Ронг вернет, когда разбогатеет, без определенного срока. В первые же дни удалось снять отличную квартиру на рю Ренуар с видом на дом Бальзака и психиатрическую лечебницу, в которой умер Мопассан. Три дня они беззаботно наслаждались прогулками по прекрасной столице Франции, прежде чем заняться делом. Тигрёнок нашел своих старых знакомых китайцев, и они помогли ему быстро открыть свой ресторанчик на шесть столиков неподалеку от Эйфелевой башни, возле которой всегда толпилось много народу. Название ресторанчику Роман придумал самое простое — «Ли».
По ночам в ресторанчике собирались китайцы под видом того, что Ронг взялся прикармливать своих неудачливых соотечественников. Но на самом деле здесь он начал пропаганду, сюда к нему приходили для того, чтобы обсуждать мировое коммунистическое движение, говорить о том, как начинать революцию в Китае, с какими знаниями парижские китайцы должны возвращаться на родину. Все они были молоды, объединились в Коммунистический союз молодежи Китая. В Париже образовался центр европейского отделения этой организации. Особенно Ронг сдружился с семнадцатилетним Дэн Сяопином, который показался ему умнее и начитаннее даже Книжного Червя.
— Подумать только, я — жена коммунистического пропагандиста! — удивлялась Ли.
Недавно она побывала у врача. Вот уже три месяца Елизавета Александровна носила в себе новую жизнь и была счастлива.
Тень новой ссоры лишь надвинулась, но, к счастью, отлетела быстро прочь. В первых числах ноября Ронг и Ли решили пройти по Монпарнасу, посмотреть, где они могли бы встретиться в четырнадцатом году, а заодно посетить ставший модным ресторан «Поместье под сиренью» — «Клозери де Лила» на бульваре Монпарнас. Может, что-то позаимствовать для своего заведения.
— У нас «Ли», у них «Лила», — сказал Ронг. — К тому же в этот ресторан любил ходить Ленин.
— Ле Нин, — нарочито по-китайски произнесла Ли.
В ресторане оказалось многолюдно, свободных столиков не было, сажали за один столик разных гостей. Ронга и Ли усадили с каким-то молодым американцем и его рыжеволосой женой, которая выглядела старше его. Американцы, конечно же, не знали ни русского, ни китайского и по-французски объяснялись с трудом, в отличие от Ронга и Ли. Но, выпив вина, две молодые пары кое-как стали понимать друг друга.
— Советую вам заказать большую тарелку шукрута. Это эльзасское блюдо здесь готовят бесподобно. Мы с Хедли поженились в сентябре и сразу решили ехать в Париж, здесь искать счастья, — сообщил американец. — Живем сейчас в отеле «Жакоб». Дороговато.
— А я вам скажу, что снимать квартиру дешевле и лучше. Мы с моим Мяу поженились в конце июля и сначала жили у родителей мужа. Есть такой город в Китае — Ситан, китайская Венеция. Очаровательно, но скучно. Мяу, ну согласись! И мы потом тоже решили искать счастья в Париже, — призналась Ли.
— Какое совпадение! За это надо выпить!
— Вообще-то, мне не очень-то можно. — Ли так вся и сияла. Ей очень нравилось сообщать всем о своей беременности. — Я на третьем месяце.
— Беременна? Я, наверное, тоже!
— Если пить пиво, ребенок будет потом невысоким. Для девушки это хорошо. А юноша может стать жокеем, — в свою очередь беззаботно стал рассуждать американец. — Подумать только: мы, две пары влюбленных, поженились в один и тот же год и отправились из разных концов земного шара, чтобы сойтись здесь, на бульваре Монпарнас.
— Жаль, что сейчас не весна, и не цветет сирень, — вдруг загрустила Ли.
— Но пройдет осень, зима, и придет весна, — успокоил ее Ронг, всегда готовый развеивать любые ее огорчения.
— Ты так считаешь? — засмеялась Ли. — Ну тогда я спокойна. Мой муж бывает очень смешным и милым. Он вполне может объявить, что после осени наступает зима, потом — весна, потом — лето. И с этим не поспоришь.
— Может, если бы он этого не объявлял, времена года стали бы перепутываться, — с иронией отозвался американец.
— А я бы хотела, чтобы было так: три дня зима, три дня весна, три дня лето и три дня осень, — мечтательно вздохнула Ли.
— Мой Эрнест тоже бывает наивен и мил, как ребенок, — призналась рыжая Хедли. — Мне часто кажется, что я его мама. Он на восемь лет меня моложе.
— Я на два года моложе своего Ронга, но порой и мне кажется, что я его мама. И даже иногда хочется нашлепать его.
— В таком случае, Ронг, выпьем за наших мам! — засмеялся Эрнест. Он был очень славный малый.
— А чем вы занимаетесь в Париже? — придав себе важности, раскачивалась на стуле его жена.
— Мы с мужем открыли небольшой ресторанчик, и муж назвал его моим именем — «Ли». Вот как. Мне приятно.
— А что оно означает?
— Оно очень означает. Вертикаль между небом и землей.
— Правда? Такое длинное значение и такое короткое китайское слово — всего лишь «Ли».
— Да слушайте, в китайском языке много таких чудес. К примеру, наша фамилия Мяо — думаете, это что?
— Кошка?
— Здрасьте вам, кошка! Она означает «молодые растения, победоносно растущие вверх к небесам».
— Ого!
— Хочу учить китайский!
— Зачем ты придумываешь лишнее, Ли, — краснея от ее вранья, сказал Ронг по-китайски. — Мяо означает просто «растущие саженцы».
— Не любо — не слушай, а врать не мешай, — ответила ему Ли по-русски.
— Но вы, кажется, совсем не китаянка, — заметила Хедли.
— Я? — вскинула голову Ли. — С чего вы взяли?
— Вы не похожи на китаянку. У вас вполне европейское лицо.
— О, вы не знаете! Исконные китаянки выглядят, как я, вполне по-европейски. Так выглядели все самые древние китайцы. И лишь потом они смешались с японцами, филиппинцами, вьетнамцами и прочими соседями и стали похожи на них. И лишь немногие унаследовали исконную китайскую внешность.
— Как это интересно! Я и не знала. Ты знал об этом, Эрнест?
— Конечно, знал. А самые древние ирландцы похожи на большинство китайцев, как я. У меня, кстати, и фамилия китайская.
— У вас? А какая?
— Хемин Гуэй.
— А ведь и вправду! Или вы придумываете все?
— Не более, чем вы, милая Ли.
— А каков род ваших занятий, мсье Хемин Гуэй?
— Он журналист. Корреспондент газеты «Торонто Стар». Но, смею вас уверить, в будущем из него получится великий писатель.
— Мы будем следить. Как вы говорите? Хемин Гуэй?
— Именно так. Хемин Гуэй.
— Только слитно, в одно слово.
— По-китайски это означает «человек, чьи слова вызывают восхищение», — мигом соврала Ли.
— А мое имя Хедли тоже очень красивое, только я не знаю, как его перевести на французский. А полное мое имя — Элизабет Хедли.
Ли чуть не выпалила: «Я тоже Елизавета!» — но вовремя вспомнила о своем вранье, что она истинная китаянка.
Расхваливаемый американцем шукрут впечатления не произвел.
— Это же просто кислая капуста, которую отварили и поверх нее насыпали ветчины и колбас, — сказала Ли Ронгу по-русски. — В Москве такое подавали разве что в самых дешевых трактирах. Под дешевую водку.
— Как вам шукрут? — спросил американец по-французски.
— Formidable! — слукавила Лиса, а по-русски добавила: — Вот уж действительно, «формидабль» какая-то, а не ресторанное блюдо.
И все было хорошо до тех пор, пока в «Клозери де Лила» не вышла на сцену китайская певица, не первой молодости, но красивая. При ней был небольшой оркестр из китайских народных инструментов — янцинь, баньху и флейта, а за пианино сидел один и тот же француз, аккомпанировавший предыдущим исполнителям. Она запела грустную и красивую песню на китайском языке. Посетители ресторана, доселе оживленно болтавшие, попритихли, внимая низкому и печальному голосу китаянки.
— О чем она поет? — спросил Эрнест, и Ронг тотчас принялся переводить:
— Ее сердце разговаривает с ногами, руками и головой. Сердце спрашивает, почему они еще способны ходить, действовать, думать. В то время как тот человек, которого сердце любит, перестал являться на свидания. И сердце не хочет больше работать бесполезно. Оно привыкло стучать в такт другого сердца. А другое сердце отныне бьется для другой женщины.
— Потрясающе! — воскликнул будущий писатель. — Какая поэзия!
Певица продолжала петь и вдруг увидела Ронга. Голос ее задрожал, и она с трудом смогла справиться с волнением, но все же допела свою грустную песню. Низко поклонилась в ответ на бурные аплодисменты.
— Перед вами выступает певица из Шанхая, — объявил пианист. — Несравненная Лули!
Ронг сидел ни жив ни мертв. Ли, державшая его руку в своей, впилась ему в ладонь ногтями.
— Вас зовут Ли, ее — Лули, а сидим мы в «Клозери де Лила», — усмехнулся американец Эрнест.
— А что значит Лули? — спросила Хедли.
— Я не знаю, — пробормотал Ронг.
— Он знает! — Голос Ли не предвещал ничего хорошего. — Мяу, что значит имя Лули?
— Влажный жасмин, — промолвил Ронг, готовый провалиться под землю, в чрево Парижа.
— Влажный жасмин! — с ненавистью повторила Ли по-русски.
— Быть может, пойдем отсюда? — предложил ей Ронг по-китайски.
— Отчего же? — сказала Ли по-французски. — Я очень хочу послушать, как поют влажные жасмины.
Китаянка пела другую песню, и Эрнест поинтересовался, какие в ней слова. Нехотя Ронг стал переводить:
— Самка соловья влюбилась в сокола. Вокруг нее множество соловьев, и все они поют для нее. Один лучше другого. Но она разлюбила соловьиное пение и мечтает только об одном — поскорее увидеть, как в небе летает сокол. И бьет добычу.
— Тоже красиво, — оценил американец.
— Только перевод неточный, — зло сказала Ли. — Самка соловья влюбилась не в сокола, а в тигренка.
— В тигренка? — с недоумением переспросила Хедли.
— Не хочу больше ее слушать, — капризно топнула ногой Ли. — Мне в Китае надоело китайское пение, а тут еще и в Париже его выслушивать. Ронг, расплатись, пожалуйста. Простите, но меня тошнит.
— Заболело сердце? — встревоженно переспросил Эрнест. Он явно еще не знал, что французское выражение «j'ai mal au cœur» означает не боль в сердце, а тошноту.
Из Монпарнаса в Пасси шли пешком, долго молчали. Ронг ожидал, что сейчас грянет буря, такая же, как в Индийском океане на «Тайпине», когда плыли от Цейлона к берегам Африки. Но, когда дошли до улицы Ренуар, Ли остановилась и вдруг посмотрела на мужа не то чтобы с лаской, но и без злобы.
— Теперь я хотя бы знаю, что у тебя хороший вкус. Эта Лули очень хороша собой. Только она старая. Ей, наверное, уже под сорок.
— Возможно, ты думаешь, что я нарочно привел тебя в «Клозери де Лила»… — заговорил Ронг. Он уже успел в уме прокрутить все возможные варианты ее обид. — И сразу хочу заявить: я знать не знал, что она будет там выступать.
— Надо же, влажный жасмин… — перебарывая слезы, пробормотала Ли. — Во всяком случае, увидев, какая у тебя была красавица любовница, я успокоилась. Если после такой ты влюбился в меня, значит, я тоже хороша собой.
— Я ослеп от твоей красоты, когда впервые увидел тебя!
— Мяу! Что мы стоим! Немедленно домой! Берегись, Сяу-Мяу! Сейчас я тебе покажу, на что способна в постели молодая русская женщина!
И эта ночь была одна из самых страстных ночей в их жизни.
— Не может ли это повредить тому человеку, что у тебя внутри? — беспокоился Ронг.
— Это сделает его только сильнее, — возражала Ли. — Детям, сидящим внутри, очень хорошо, когда их родители дарят друг другу любовь.
А когда все силы иссякли, она лежала в темноте и грустила:
— Какие у нее грустные песни. Мне так жалко ее. Ведь она потеряла тебя. А я тебя никому не намерена возвращать. И мое сердце жаждет биться, ноги — ходить, ум — думать о нашей любви, а руки — обвивать тебя!
На другой день они гуляли по Монмартру. Художники наперебой пытались их рисовать, но ни у одного из них ничего не получалось. Они старались убедить Ронга и Ли, что таково их художественное видение, но на самом деле видно было, что художнички — так себе.
— От слова «худо», — припечатала их Ли.
Зато их очень хорошо сфотографировал забавный старичок, и когда на другой день они получили у него свою фотографию, то ахнули — со снимка на мир смотрели две пары влюбленных глаз, в которых отражалось небо, но не серое осеннее, а лучезарное, райское. Ронг сидел прямо, стараясь сделать как можно более мужественное лицо, а Ли прижималась к нему своей лисьей щечкой, и казалось, вот-вот замяукает.
Ночью Ли опять говорила про сирень, о том, как каждой весной в московском доме Донских на Пречистенке за окнами она пышно расцветала — белая, лиловая, синяя. И от нее шел такой запах, что казалось, он рождается нарочно для нее, маленькой Лисички, как звал ее отец. А когда шла война, сирень дарила людям надежду, что ничего плохого не предвидится, все опять кончится миром и раем.
— Не кончилось, — вздыхала Ли, глядя из теплого уюта кровати в ночной свет окна, будто мечтая о том, что сирень внезапно заглянет к ним и пришлет привет из далекой России. — Отец всю войну готовил кадры для фронта, служил в Алексеевском училище, обучал юнкеров. Потом началась революция, и, когда в Петрограде большевики взяли власть, он сказал, что ничего хорошего уже не будет. И мы поехали на Волгу в наше самарское имение. А потом соседи прислали нам письмо, что на нашей Пречистенке шли бои. В Москве повсюду шло сражение. Нескольких пленных юнкеров большевики отвели в наш сад и расстреляли среди тех самых кустов сирени. На которые я так жадно любовалась все свое детство.
Еще через пару дней, 6 ноября, вечером стояла хорошая осенняя погодка, и они отправились гулять, оставив ресторан под присмотр нового служащего, пожилого китайца, нанятого несколько дней назад, но быстро зарекомендовавшего себя с наилучшей стороны. День у них был русский, а стало быть, Ли, как в китайской сказке, превратилась в Лису. На ней, свернувшись, сидело боа из страусовых перьев, которое она обожала носить в память о путешествии на «Тайпине», хоть и омраченном ссорами и тошнотой, но в целом счастливом, и Ли любила всячески теребить это боа, подбрасывать на ладони, по-всякому обвивать им себе шею и грудь.
— Почему-то многим парижанам эта башня до сих пор кажется уродливой, — сказала Лиса, задрав голову и любуясь творением Эйфеля, прочерченным на фоне бледного, озаренного луной неба. — Я читала, что Мопассан даже предпочитал обедать в ресторане на смотровой площадке башни. Говорил, что, только находясь на башне, не видишь ее и не возмущаешься ее уродством.
— Большой чудак! — счастливо засмеялся Роман, целуя Лису.
— А мне она нравится. Своей новизной. Своей какой-то упругой юностью.
— Да, мне она тоже очень нравится. — Роман внимательно присмотрелся к башне и добавил: — Она бежит в небо.
— Это точно. Вот смотри, Мяу. Весь Париж — это сплошные узорчатые решетки под окнами домов, понастроенных бароном Османом. Эти бесчисленные красивые узоры бегут и бегут параллельно улицам, ими можно бесконечно любоваться. А Эйфель устремил их в небо. Его башня — как бы продолжение этих узорчатых решеток, но в ней они обрели свой главный смысл — небеса.
— Ты очень красиво говоришь, — восхитился Роман. — Жаль, что здесь нет Мао Цзэдуна. Он поэт. Услышав твои слова, он превратил бы их в стихи.
— И смотри, милый мой Мяу, — продолжала свои рассуждения Лиса. — Это очень похоже на жизнь. Жизнь, как узоры на металлических решетках, движется по-над землею. Движется, движется, покуда не приходит день и час, когда Бог призовет эту жизнь человеческую к себе на небо. И тогда весь хитросплетенный узор человеческой жизни устремляется ввысь, точно так же, как эта прекрасная башня. И это так прекрасно!
— Я не хочу, — сказал Роман.
— Не хочешь в небеса? — засмеялась Лиса. — À я хочу. Но только не скоро. Очень не скоро. Хочу насладиться долгой и счастливой жизнью. С тобой. Моим милым Сяу-Мяу. Хоть ты и противный коммунист.
— Сегодня русский день, а ты называешь меня Мяу, — заметил Роман.
— Но мне так нравится называть тебя Мяу! Вот что: по русским дням я буду называть тебя Ромяу. Пойдем к нам, я так хочу насладиться жизнью!
Они поцеловались и пошли по Йенскому мосту на правый берег Сены. Ночной Париж светился многочисленными огнями, коих с каждым вечером становилось все больше. После великой войны они, как светящиеся перелетные птицы, возвращались в город любви.
— Я попросила Франсуазу, — вспомнила Лиса. — Завтра его унесут.
— А мне он нравится, — пожал плечами Роман.
— Ну как тебе не стыдно, Сяу-Мяу! — Лиса шлепнула мужа ладонью по плечу. — Этот злой гений принес России столько горя. Я всегда говорила, что если в русском доме есть его изображения, картины или статуэтки, то в этом доме живут предатели.
— Ты патриот, — с уважением произнес Роман. — Наша борьба за коммунизм основана на патриотизме. Так решил Мао Цзэдун. Вожди русской революции отказались от патриотизма. Они не хотят любовь к своей стране. Они за полный интернационал.
— Коммунизм, революция, интернационал… Прости, Ромочка, но я очень не скоро смогу слышать эти слова без ненависти и внутреннего содрогания.
— Я понимаю тебя. Но у нас, в Китае, все будет не так, как у вас, в России. Мы будем бережегно…
— Бережно.
— Бережно делать с народом. Чтобы народ не страдал.
— Твоими бы устами да мед пить, — вздохнула Лиса.
— Что это значит? — не понял супруг.
— Это значит, было бы хорошо, если бы твои слова сбылись.
— Они сбылутся.
— Сбудутся, — поправила его Лиса, ласково засмеявшись. Но вдруг задумалась, нахмурилась: — Послушай, Мяу, мы всего три недели в Париже, а мне уже снова хочется куда-то и от кого-то бежать… Во мне что-то странное. С тех пор, как мы с тобою, я не могу сидеть на одном месте. А как подумаю, что мы здесь надолго, у нас дело, ресторан, эта, как ее, оседлость… Что-то и женишок-полковничек про нас позабыл… Душа моя стремится куда-то безоглядно и безотчетно, как эта башня — в небеса. Это плохо?
Она оглянулась и снова смотрела на творение Эйфеля. Ронг последовал ее примеру.
— Это хорошо, — подумав, ответил он. — Что лучше дороги? Но мы можем время от времени куда-то ездить, путешосовать.
— Путешествовать, Мяу. Мой милый Сяу-Мяу! О, смотри! Вон этот, который говорит о себе, что он Толстой! — перестав глядеть на башню, вдруг заметила Лиса хмельную компанию русских.
Впереди всех шел и размахивал руками, что-то говоря и то и дело оглядываясь на своих слушателей, писатель из соседнего дома, Алексей Николаевич. Несколько дней назад они познакомились, разговорившись возле подъезда на рю Ренуар. Услышав, что китайская пара говорит по-русски, Алексей Николаевич удивился:
— Вы что, из России?
— Нет, мы из Китая, — ответила Лиса. — Но я русская, а мой муж — китаец. Его зовут Ронг Мяо, но я его заставила креститься еще в Шанхае, и во святом крещении он Роман. Меня зовут Мяо Ли, но раньше я была Елизавета Александровна. Ох, что это я разболталась! Обещайте, что никому не скажете. Мы сбежали от моих родителей из Шанхая. Они были против нашего брака.
— Как это романтично!
— А вы тот самый писатель, что живет прямо над нами?
— Тот самый.
— Простите, а как ваша фамилия?
— Толстой.
— А если серьезно?
— Толстой. Самая что ни на есть писательская фамилия.
— В таком случае мой муж — Лаоцзы.
— Да нет же, он и вправду Толстой, — вмешалась в разговор супруга писателя. — Алексей Николаевич. Разве не слыхали о таком? Стыдно, знаете ли!
— Могу предъявить свои публикации.
— Стало быть, после Алексея Константиновича и Льва Николаевича — третий?
— Да, мы как цари: Толстой Первый, Толстой Второй, Толстой Третий.
Ли и Ронг повели их в свой ресторан и бесплатно накормили ужином, в разговорах поведали друг о друге, а Толстые, в свою очередь, рассказали о себе.
— О чем же вы пишете сейчас здесь, в Париже, если не секрет? — спросила Ли.
— О двух сестрах, — охотно ответил писатель. — О том, как бессмысленно они жили до революции.
— А революция — что? Принесла в их жизнь смысл?
— Я пока не знаю. Но думаю, что к тому все идет.
И вот теперь они случайно встретились на Йенском мосту. Компания русских, во главе которых жестикулировал и что-то кричал Толстой Третий, состояла из его жены и двух других пар, в отличие от них, довольно зрелого возраста: один дядечка сгорбленно шел, по-стариковски шаркая ногами, держась под руку своей спутницы; другой, в противоположность, выглядел браво, шел стройно, топорща свои донкихотские усы и бородку. Глаза у него были злые, как и у спутницы сутулого. Только у той они словно алюминиевые, а у него — как будто исплаканные.
Когда Ронг и Ли приблизились к компании русских писателей, Толстой кричал:
— Да вы поймите, что там, в России, — молодость, а здесь, в эмигрантском болоте, в этом гнилом Сеновале — старость, отживающая свой век!
— Что же вы торчите в нашем болоте? Катитесь в свою вонючую Совдепию! — шипела на него спутница сутулого, худая, бледная, с сигареткой в длинном мундштуке. — И не забудьте первым делом облобызать могилку Блока. Только обязательно придите к ней в белом венчике из роз.
— Мы даже живем в Пасси, а это почти «passé» — «прошлое», — продолжал Алексей Николаевич. — А там «future», там — будущее!
Тут он увидел Ронга и Ли:
— О! Друзья мои! Да это те самые наши соседи, про которых вам сегодня рассказала Наташа. Легки на помине! Здра-а-асьте!
Он принялся всех знакомить. Сутулого звали Дмитрием Сергеевичем, его жену — Зинаидой Николаевной, стройного — Иваном Алексеевичем, его верную спутницу — Верой Николаевной.
— Приятно познакомиться, — сказала Вера Николаевна. — Какие вы молоденькие! Прямо дети. Вы правда муж и жена?
— Мы не дети! — возмутился Роман. — Мне двадесять один лет, а мояей жене скоро будет двадесять.
— Вот вам молодость! — воскликнул Иван Алексеевич. — И не надо никуда бежать, ни в какую Россию. И в Париже молодости навалом.
— Ах, как вы меня не понимаете! — возмутился Алексей Николаевич, и тут Ли увидела, что он изрядно пьян. Впрочем, и все остальные из его компании не выглядели трезвыми.
— Господа, а что вы празднуете? — спросила Лиса.
— Я же говорю, что заметно! — засмеялась Вера Николаевна.
— Как что! — воскликнул Иван Алексеевич. — Четвертую годовщину с начала кошмара. Четыре года назад в это самое время большевизаны захватили Петроград. Завтра им останется только взять Зимний дворец.
— Ли, пригласите нас в ваш замечательный ресторанчик, — попросила Наталья Васильевна.
— Только сегодня мы платим и угощаем вас! — прорычал Алексей Николаевич.
— Ну что же… — промолвила Лиса и посмотрела на мужа.
— Мы плиглашаем всех, — с важным видом объявил Роман.
— Плиглашение плинято! — радостно рассмеялся Толстой.
И они снова двинулись в сторону Эйфелевой башни.
— Вот единственное, что я ценю в Париже! — указывая на нее, продолжал возбужденно вопить пьяный Алексей Николаевич.
— Эту железяку? — скривил губы Иван Алексеевич. — Моветон!
— Во-во! Для вас все, что необычно, смело, дерзко, устремляет ввысь из вашего болота, все моветон. — Толстой очень смешно брезгливо сморщился, произнося это слово. — Мопассанчики вы мои! Нет, мои хорошие, смена вех — это не пустой звук. Смена вех — вот что главное в жизни сегодня.
— Что-что?! — взвизгнула Зинаида Николаевна. Да так, что все следом за нею остановились как вкопанные. — Смена вех? Я не ослышалась? — И той рукой, под локоток которой держался ее супруг, она подняла к глазам изящный лорнет на перламутровой рукоятке и с презрением лорнировала Алексея Николаевича.
— Да, Зинаида Николаевна, да! — печатал слова Толстой. — Смена вех! Нам всем пора менять вехи и дружной стаей лететь обратно в Россию.
— И вы смеете повторять слова этого подлеца, служившего в пресс-бюро у Колчака, а потом переметнувшегося к краснопузым? Так они же потом сами же его и вышвырнули вон, как нагадившего котенка. Где он сейчас? Да тут, в гнилом Сеновале, обретается.
— Это временно, — махнул рукой Алексей Николаевич. — Там скоро поймут, что он им нужен, и пригласят обратно.
— Алёша! — устало промолвил Дмитрий Сергеевич. — Неужто вы не понимаете, чьи деньги отрабатывают сменовеховцы?
— Вот именно! — вся тряслась от негодования Зинаида Николаевна, и Лиса подумала, что она очень похожа на змею — одну из тех, что напугали ее в Сингапуре. — Не представляйтесь наивным, Алексей, у вас это плохо получается.
— Нет, я не думаю, что они агенты красного Кремля, оставьте! — снова махнул рукой Алексей Николаевич, как машут артиллеристы, отдавая команду «огонь!». — Они говорят мудрые вещи.
— Устрялов и вся его гоп-компания? — фыркнул Иван Алексеевич. — Что же вы подразумеваете под их мудростью? Дурацкую редиску?
— А почему это она дурацкая? — шел напролом Толстой. — Я тоже верю, что Россия только снаружи красная, а внутри по-прежнему белая. Да и не в этом даже суть — красная, белая. А суть в том, что они делают упор на национализацию большевистской революции.
— Ах, ах, национал-большевизм! — закатила глазки Зинаида Николаевна. — Держите меня, я сейчас упаду.
— Да вы давно уже упали и не можете встать, все вы! — гневно обличал Алексей Николаевич.
— Нет, господин Толстой… Точнее, товарищ граф! Нам с вами не по пути, и ни в какой ресторанчик мы с вами не пойдем. — Сингапурская змея резко развернулась и повлекла за собой мужа обратно через мост на правый берег Сены, небрежно бросив через плечо: — Прощайте, друзья, рады были видеть вас у себя.
Оставшиеся смотрели вслед удаляющимся Дмитрию Сергеевичу и Зинаиде Николаевне.
— Вот тебе и отпраздновали четвертую годовщину, — печально произнесла Вера Николаевна.
— Что ты себе позволяешь, Алёшка! — возмутился Иван Алексеевич. — Немедленно догони и извинись.
— И не подумаю.
— Щенок! Да эта женщина — величайший ценитель литературы, патриот России, тончайший знаток русской жизни, знаток человеческой психологии…
— Да какая там психология! Одно психоложество! Таскается от одного кавалера до другого. Сегодняшнего даже удержать не смогла. Сбежал, бедняга, еле ноги унес.
— А мне кажется, ему Тэффичка приглянулась, — засмеялась Наталья Васильевна. — Не зря они от нас откололись, ох не зря!
— Да они же в разные стороны… — сказала Вера Николаевна.
— В разные стороны, да по кривым линиям, — продолжала смеяться жена Толстого. — А кривые линии, разбежавшись, вполне могут сойтись.
— Алёшка, ты подлец! — зло произнес Иван Алексеевич. — Ты должен немедленно догнать и извиниться. Подло кусать ладонь, с которой только что ел.
— Ладно уж, извинюсь, никуда не денусь, — набычился Толстой. — Только не сегодня. Завтра схожу к ним.
— Так что мы стоим тут? Идем в китайский ресторан или нет? — капризно спросила Наталья Васильевна.
— Пожалуй, на сегодня хватит увеселений, — сердито произнес Иван Алексеевич. — А то пуще прежнего рассоримся.
— Я тоже что-то подустала, — зевнула Вера Николаевна. — Двадцать минут одиннадцатого. Пойдем, Ян, домой.
— Доброй всем ночи, — откланялся Иван Алексеевич. — Алёшка, надеюсь, ты еще не сегодня умотаешь?
— Куда?
— В свою Совдепию.
— Не знаю, не знаю, может и сегодня.
— Тогда привет товарищу Троцкому! Оревуар! Или, как теперь принято говорить там, по-ка!
Последнее слово Иван Алексеевич произнес с необычайным артистизмом, будто аккуратно, без выстрела, но с легким хлопком открыл бутылку шампанского. И вторая супружеская пара стала удаляться по Йенскому мосту на правый берег Сены.
— Может, и мы тоже — chez nous? — робко предложила Наталья Васильевна.
— Ну уж нет уж! — сердито-весело взревел Толстой. — Кутить так кутить, гулять так гулять! Вот так и четыре года назад все забились в свои уголочки, chez moi да chez nous, а большевики и взяли нас тепленькими, сонненькими! Да здравствуют большевики, господа! — крикнул он нарочно с вызовом в сторону проходящей мимо еще одной русской компании. Оттуда злобно зыркнули в его сторону и прибавили шагу.
— Алёшка! Побьют! — рассмеялась Наталья Васильевна.
— Кишка тонка, — махнул артиллеристом Алексей Николаевич и крикнул вослед убегающей русской компании: — Трусы! Малохольные! Сеновал!
В поле его зрения возник продавец воздушных шаров, которые, как огромная свора собак, рвались с поводков, завидев в небесах добычу. Он поманил к себе француза, да и тот оказался русским. Толстой ему:
— Permettez, monsieur!
А тот ему таким тульским:
— Сильвуплю, — что оставалось только снова расхохотаться, а это Алексей Николаевич делал с удовольствием и постоянно.
— Сколько нас? Восемь? — глянул Алексей Николаевич на жену, Ли и Ронга.
— Каких восемь! Четверо! — крикнула Наталья Васильевна, простодушно смеясь. А Лиса подумала о ней: «Какая она славная!»
— Так у меня же двоится, — продолжал клоунаду Толстой. — Ладно, мусью сильвуплю, давай нам четыре шара.
Он расплатился и взял шары.
— Мерси баку, — сказал смешной «лярюсс».
— Баку — это за Кавказом, правильно надо говорить: «Мерси в боку», — выдал ерническое поучение Алексей Николаевич.
Но и «лярюсс» показал, что за словом в карман не полезет:
— Спаси боку! — И пошел дальше, восклицая: — Ле баллон! Ле баллон! А вот кому ле баллон!
— Отменный «лярюсс», — похвалил его вслед Алексей Николаевич и роздал всем по шару. — Держите.
— И что мы будем с ними делать? — спросила Наталья Васильевна.
— Как что! Запустим в небо! — ответил писатель. — Каждый загадывает желание и на счет три отпускаем. Раз…
— Погодите, погодите! — взмолилась Лиса. — Ромяу, ты понял, что надо делать?
— Понял, — кивнул Роман. — Поплосить у неба тли желания.
— Очаровательно! — снова рассмеялся Толстой.
— Да нет же, Мяу! Не три, а одно желание, и отпустить шар, когда скажут «раз, два, три».
— Понял, — сказал Роман и нахмурился, формулируя в голове свое желание.
— Раз… Два… Три! — И Толстой первым выпустил свой шар, за ним в небо устремились три других. — Полетели желаньица наши. Aux cœurs légers, semblables à ballons!
Лиса внимательно смотрела, как летят в небо шары. Впереди всех — шар Толстого, за ним дружно держались друг друга трое других. Вдруг один резко отпрыгнул в сторону и полетел отдельно, в сторону Эйфелевой башни. Только Ли уже не смогла определить, чей это был шар — ее, Ронга или Натальи Васильевны. А неугомонный Толстой уже увлекал к другим забавам.
— Такси! — крикнул он проезжавшему мимо водителю, с важным видом сидящему за рулем новенькой желтой «торпеды», как французы окрестили модель «Рено GR». Тот остановился:
— Же вуз экут?
— По роже видно — «лярюсс»! — засмеялся Алексей Николаевич.
— Так точно, ваше сиятельство! — улыбнулся шофер.
— Садимся, садимся! — распоряжался хмельной весельчак, подталкивая двух русских женщин и одного китайца к машине.
— Да здесь пешком же! — возразила Ли.
— Бог с ним, с вашим рестораном! — отмахнулся артиллерист. — Сейчас кататься! Как зовут нашего возницу? Любезнейший, как к тебе обращаться?
— Прапорщик Касаткин, ваше сиятельство.
— Почем знаешь, что я сиятельство? А я ведь, братик мой, и впрямь граф.
— Что же мы, не видим человека?
— Верх опусти, прапорщик, хочется свободы.
— Не застудитесь? — заботливо осведомился шофер.
— Сегодня не холодно.
— Куда изволите?
— В Россию, прапорщик Касаткин!
— Это пожалуйста. По какому маршруту?
— По прямому. Пока что вдоль Сены.
— Рад стараться, ваше сиятельство!
И они помчались в желтой «торпеде» с открытым верхом. Толстой впереди рядом с водителем, его жена, Лиса и Роман — на заднем сиденье. Хоть вечер и радовал теплом, но, когда помчались, ветерок стал быстро остужать головы — мол, я вам покажу Сеновал! Ишь вы!
— Живем в Пассях, катаемся на таксях! — воскликнул Алексей Николаевич. — Второе нашествие русских варваров на Париж.
— И одного китайца! — приплюсовала Лиса своего Мяу к варварам.
Пролетев набережную Бранли, «торпеда» перемахнула через Сену по мосту Альма и устремилась в сторону Елисейских полей. Алексей Николаевич громко пел «Боже, царя храни!», Касаткин от всей души подпевал ему, впадая в патриотически-монархический восторг. Однако, едва «торпеда» свернула на Шанз Элизе, Толстой без паузы перешел от царского гимна к «Интернационалу» и первый куплет пропел в полном одиночестве, при явном и полном неодобрении прапорщика Касаткина, но, когда дошел до второго катрена, Ронг стал вдруг ему громко и весело подпевать:
И следующий катрен они уже громко распевали, совершая поворот по площади Звезды вокруг Триумфальной арки, где еще три дня назад Ли возмущалась надписями, свидетельствующими о том, что Наполеон и при Бородине победил, и при Малоярославце…
— И даже при Березине, где его, драпающего, наши лупили и в хвост и в гриву, еле ноги унес, собака!
И вот теперь под своды чванливой арки неслись голоса писателя Толстого и ее мужа Романа:
— Алёша, тебя арестуют! — с испуганным смехом кричала Наталья Васильевна.
— И прекрасно! — поворачивал он к ней лицо, ставшее цвета красного знамени. — Если я отсижу тут в тюрьме за исполнение большевистского гимна, нас в Совдепии примут с распростертыми объятьями. А вы, молодой человек, откуда знаете «Интернационал»? Уж не коммунист ли?
— Да, я коммунист, — с гордостью объявил Роман.
— Что, взаправду?
— Да, возаплавду.
— Так поедем же вместе в страну большевиков!
— Да, поедем, конечно.
— Прапорщик Касаткин! В Россию, пожалуйста!
— Нет уж, увольте, господа, туда мне путь заказан.
— Ну хотя бы до границы.
— Прошу уточнить, куда на самом деле путь держим-с?
— Прямо, прямо и прямо! Если я не ошибаюсь, Елисейские поля тянутся с запада на восток. Как раз — в сторону России.
— Шутить изволите?
— А разве вы, прапорщик, до сей поры воспринимали этого господина всерьез? — спросила Наталья Васильевна. — Не слушайте его, сворачивайте здесь направо!
И желтая «торпеда» полетела мимо Гран Пале и Пти Пале на самый красивый в мире мост Александра Третьего, подаренный французам Николаем Вторым. Золотые крылатые статуи горделиво сияли в парижской ночи, напоминая пассажирам «торпеды» о величии России.
— Этот мост наш, забираем его с собой! — кипятился Алексей Николаевич. Судя по всему, ему уже хотелось выпить, потому что перерыв в возлияниях затянулся. — Он должен украшать Москву, а не Сену! Заверните нам его! Прощай, Париж! Мы прощаемся с тобой, самый великий и прекрасный Сеновал на свете!
Когда свернули на набережную Орсе, пришлось на пару минут остановиться. Из какой-то повозки выпали кирпичи, и двое старичков подбирали их с улицы, клали обратно в повозку. Тут до уха Лисы долетели слова, сказанные неподалеку по-французски:
— Глянь-ка! Да ведь это наш китаец, с которым мы вместе плыли в Шанхай!
Она оглянулась и увидела двух молодых француженок, которые махали руками и кричали:
— Мсье китаец! Мсье китаец!
Он посмотрел на них и улыбнулся, тоже помахал рукой, чем мгновенно вызвал выстрел ревности:
— Это что за кокотки?
— Это так… Ничего особенного, — покраснел Роман.
«Торпеда» поехала дальше.
— Что значит «ничего особенного»? Признавайся немедленно, что у тебя с ними было?
— Да нет, ничего, — моргал глазами Роман. — Мы просто вместе плыли в Шанхай. На пароходе.
— И?
— И просто ничего. Сидели, разговаривали.
— Может, ты хочешь к ним? Вон они все еще машут тебе, как безумные.
— Нет, я не хочу к ним. У меня есть ты.
— Остановимся у вокзала, не мешает горло промочить, — помрачнев, приказал Алексей Николаевич.
Касаткин притормозил, развернулся и вырулил к вокзалу Орсе. Тотчас возле «торпеды» нарисовалась новая компания русских, среди которых оказался знакомый Толстого, человек лет тридцати с цыплячьими усиками.
— Алексей Николаевич!
— Николай Васильевич!
— Вы тоже куда-то едете?
— Нет, просто хотим выпить.
— Поехали с нами на поезде в Фонтенбло.
— Сколько там? Четверть двенадцатого? А поехали!
— Хотим там отметить четвертую годовщину.
— Замечательно! Едем! Кстати, вот этот китаец — его зовут Ронг Мяу — коммунист. Наташенька, это же сменовеховцы. Айда с ними в Фонтенбло! — И, не дожидаясь ответа жены, которая, судя по всему, обычно соглашалась на все его прихоти, Толстой обратился к Роману и Лисе: — Едете с нами?
— Едем, — кивнул Роман.
— Не едем, — возразила Лиса.
— Отчего же? — огорчился Алексей Николаевич.
— Оттого же! — надулась Лиса, все еще переполненная ревностью. — Оттого, что я соскучилась по мужу.
— Так он же рядом с вами, любезнейшая.
— Рядом. Да только мы с ним не одни.
— А! — понял Алексей Николаевич и снова огласил округу своим громким смехом. — Ну тогда отпускаю вас. С миром изыдите! — И он перекрестил их, но не крестом, а звездой: лоб — нога — плечо — другое плечо — другая нога. Перезвездил. — Касаткин, голубчик, прости за все. Вот тебе. Хватит? А эту парочку довези — рю Ренуар, сорок восемь, напротив дома Бальзака. Хватит?
— Премного благодарны-с.
— Ну все! — Толстой дыхнул на Лису и Романа алкогольными испарениями и духом новых похождений. — Ждите нас на Ренуаре, пакуйте чемоданы, мы вернемся и все вместе, — он лихо присвистнул, — в Совдепию, в страну будущего! Ура!
Так они и расстались. Алексей Николаевич и Наталья Васильевна влились в компанию сменовеховцев, и еще можно было расслышать, как Толстой громко объявил:
— Начистим французам Фонтенбло!
Торпеда покатилась по набережной Орсе вдоль ночной Сены.
— Вон твои француженки! Еще не поздно. Поезжай с ними, а я пройдусь пешочком, — все еще кипела ревностью Лиса.
— Я не хочу, — стойко держался, сжимая тонкие губы, Роман.
— Отчего же? Вон они какие миленькие курочки-дурочки! Давай вали к ним!
— Я тебя люблю.
— То-то же! Ладно, прощаю. А раньше говорил: «Люлю». Скажи: «Люлю»!
— Нет, люблю. Я тепель холошо лусский говолю.
— Дико по тебе соскучилась! Господин Касаткин, нельзя ли побыстрее?
— Можно-с. Малость прибавлю. А то боюсь застудить вас. Ветерок-то!.. Может, поднять крышу?
— Некогда. Едем, не останавливаемся! — И Лиса прильнула к своему Роману, прижалась, стуча зубами. — Грей меня!
— К вам заходил некий господин, — доложила консьержка Маруся, тоже из эмигранток. Лиса уже успела прозвать ее Маруся-ларуся. — Весьма импозантный. Только пьяный.
— Что хотел?
— Оставил вам это.
Маруся-ларуся протянула Лисе конверт.
— Ладно, потом прочитаем!
И Лиса нетерпеливо повлекла мужа наверх. Ворвавшись в квартиру, она яростно на него набросилась, жадно целуя и срывая одежды, успела ногой пнуть дверь, замок которой хорошо сам собой закрывался, если с ним обращаться уважительно, а если так, то ударялся и отскакивал, оставляя дверь приоткрытой.
О, если бы не эта невежливость в отношении замка!..
Утолив любовный голод, они лежали, раскинувшись на широкой кровати, счастливые, утомленные. Лиса проводила указательным пальцем по груди мужа:
— На тебе совсем нет ни волоска на груди. И мне это даже нравится. Я чуть не убила тебя, когда ты улыбнулся этим противным француженкам. Такая ревность вспыхнула! А потом — жажда!
В комнате царил полумрак. Эта квартира была обставлена небогато, но с большим вкусом. В спальне висела картина, изображающая повернутую спиной к зрителю девушку в белоснежном кружевном платье, пытающуюся в прыжке повторить летучесть Эйфелевой башни, изображенной на заднем плане.
— Один из четырех шаров сбежал от остальных, — задумчиво произнесла Ли. — Боже, как хочется жить дальше. Так, как мы живем с тобой, мой Сяу-Мяу. Как хочется снова оказаться в том вечере, когда мы впервые встретились! Мяу, сегодня какой-то особенный вечер. Я как никогда счастлива. Лежи и не шевелись.
Она выбежала из спальни в гостиную, закрыла за собой дверь. Роман посмотрел на часы — без пяти минут полночь. Через пять минут у них с Лисой наступал китайский день, и он снова станет Мяо Ронгом, а она — Мяо Ли. Что она там затеяла, какую очередную свою выдумку?
Ровно в полночь дверь спальни распахнулась, и Ронг увидел не Ли, а снова богиню луны Чан Э в великолепном ярко-красном костюме, который они вместе с его костюмом от того маскарада привезли из Китая в Париж. Спереди к платью крепились богато украшенный фартук и сетка цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами. Головной убор состоял из золотых лепестков и был украшен цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков.
— Как ты прекрасна, жена моя! — в восхищении воскликнул Ронг по-китайски.
— Струи дождя… Струи любви… — загадочным голосом ответила Ли по-французски.
Она снова исчезла, а вернувшись, бросила Ронгу его одежды:
— Одевайся, Тигрёнок! — крикнула она мужу по-китайски. — Сегодня у нас маскарад! Три дня назад было сто дней со дня нашей встречи, а мы забыли отпраздновать.
— Как же мы забыли подсчитать, — вздохнул Ронг, облачаясь в темно-синий халат, расписанный драконами, с колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, обтянулся по талии широким поясом вишневого цвета.
— Я сама только что подсчитала, когда захотелось нарядиться в платье богини луны. Идем, Мяу, у нас есть бутылка вина и пирожные.
Они вышли из спальни в гостиную, и он хотел включить электрический свет, но Ли попросила его зажечь свечи. Вскоре пять золотых языков пламени в разных углах озарили комнату.
— Ты так прекрасен, супруг мой! — воскликнула Ли, глядя, как Ронг откупоривает штопором бутылку вина.
Он посмотрел на нее и засмеялся:
— Ты так прекрасна, жена моя!
— За нас, Сяу-Мяу! За нашу любовь!
— За нашу любовь, Ли!
Темно-красное, почти черное бордо побежало в бокалы. Стекло зазвенело, губы приникли к краям бокалов.
— А ты отвернись! — приказала Ли массивной статуэтке Наполеона, хмуро взиравшего на их счастье из темного угла гостиной. — Завтра тебя здесь не будет. Ишь ты, стоит и подсматривает!
Она обратила внимание на белый бумажный прямоугольник, брошенный на пол, когда, обвиваясь вокруг Ронга и целуя его, тащила мужа в спальню. Конверт так и остался валяться, и теперь она подняла его, открыла и прочитала на небольшом кусочке картона написанное пляшущим почерком: «Мне необходимо передать вам значительную сумму денег от организации «Лебединое озеро». Зайду позже. Профессор Юпитер Шварценшванн».
— Что-то мне это очень не нравится, — промолвила Ли по-русски.
— И сегодня, значит, сто дней со дня гибели моего друга Конфуция, — вздохнул Ронг по-китайски.
Душу Ли охватила тревога.
— Замок! — воскликнула она и хотела пойти проверить, захлопнулась ли входная дверь.
Но в ту же минуту дверь распахнулась, и перед ними предстал мрачный и пьяный человек в черном костюме, плаще нараспашку и серой шляпе, которую он снял и отшвырнул в угол. В отличие от Ли, он аккуратно закрыл дверь, и замок за ним надежно захлопнулся.
— Полковник Трубецкой! — в ужасе воскликнула Ли.
— Бон суар, — щелкнул он каблуками и с отвращением усмехнулся: — Гляжу, у вас тут весело! Маскарад устроили, голубочки?
— Кто вам позволил входить без разлешения? — сурово спросил Ронг.
— Кто? — пьяно уставился на него Борис Николаевич. — А вот этот господин. — И с этими словами он вытащил из кармана вороной пистолет. — Ну что скажете, богиня луны Чан Э?
— Скажу, что и сегодня охотнику И не достанется никакой добычи, — ответила Ли.
— А вы еще похорошели, деточка, — зло промолвил Трубецкой. — Пора кончать балаган. Пора вернуться к суровым мужским законам Илиады.
— Вы сильно пьяны, охотник И, — усмехнулась Ли. — Напились для храбрости? А вы, как вижу, отменный сыщик, коли смогли разыскать нас. Вам бы в сыске служить. Хорошая профессия для эмигранта в Париже. Не станете же вы руль крутить. И спрячьте, пожалуйста, свою пугалку.
— Пугалку? Неужто вы, Елизавета Александровна, думаете, что я пришел пугать вас?
— Именно это я и думаю, — продолжала храбриться Ли, почувствовав, что только так можно избежать несчастья. — Спрячьте пистолет, кому сказано! Не то я стану кричать. — Она приблизилась к окну и распахнула его.
В эту минуту Ли померещилось, что сирень — белая, лиловая, синяя — хлынула ей в лицо!
— Вас я не трону, — сказал Трубецкой. — Вы — дочь генерала Белой армии. И я обязан вернуть вас родителям. А вот этого… За то, что он убил офицера Белой армии Арнольда Гроссе, я сейчас застрелю у вас на глазах. Иначе он снова как-нибудь улизнет от справедливого возмездия.
— Вы не сделаете этого, — с презрением произнесла Ли. — Бог не допустит.
— Бог?… — усмехнулся Трубецкой. — Ну и дура же вы, Елизавета Александровна! Да посмотрите на себя трезво. Вырядилась в какие-то китайские тряпки, хочет быть китаянкой. Нашла себе этого урода китайского и бегает с ним по миру. От чего бегаешь? От судьбы своей, лапочка! От меня. Я твоя судьба, а не этот молокосос. Который до тебя из кровати в кровать скакал, да и потом будет изменять тебе направо-налево. Потому что китайцы — сладострастники, у них нет понятий верности. Да, я узнавал про них. Как только ты утратишь красоту молодости, он тотчас найдет себе какой-нибудь новенький влажный жасмин. Ну что ты так смотришь на меня, с такой ненавистью? Я же правду говорю тебе и добра желаю. С певичкой этой, с этой продажной Ай-Лули… Да мы с ним делили ее, вместе спали с ней, только он раньше, а я позже.
— Заткнись! — крикнул Ронг по-французски.
— Нет, это ты tait-toi! — разъярился Трубецкой и направил дуло пистолета на Ронга. — Что, сволочь, не выучил еще, как по-русски «заткнись»? Не нравится правда-матка? А в русском языке есть такое понятие — правда-матка. Она всему основа. А все остальное кривда. Так вот слушайте, птенчики! Ах ты, Лиза-Лизавета, моя сладкая конфета… Еще не поздно, опомнись! Вот моя рука! — он протянул в сторону Ли руку с распахнутой ладонью. Левую, потому что правой целился из пистолета в Ронга. — Бери ее, и мы пойдем с тобой по жизни. Правильно пойдем, а не по подпольным коммунистическим норам. И тогда я не убью этого урода, пусть живет. Все равно рано или поздно подохнет в каких-нибудь застенках. Или в боях за свою, как там ее… la révolution permanente… так, что ли? Хватай мою руку! Я даю тебе спасение. Я, полковник русской армии Трубецкой, георгиевский кавалер. Ну же! Не будь дурой!
— Затыкнись! — крикнул Ронг уже по-русски.
— Молись своим китайским демонам, мальчик! — прорычал Борис Николаевич, стараясь пробудить в себе жестокость, но не находя сил для свершения убийства. Ему бы вспомнить фамилию того руководителя солдатского комитета, застреленного им в окопах весной 1917 года, но, как бывает с пьяными людьми, это слово, эта фамилия, постоянно жившая в его сознании, именно сейчас не хотела выплывать. Он наставил дуло пистолета на Ронга.
— Перестаньте, прошу вас! — воскликнула Ли, и голос ее дрогнул. — Борис Николаевич! Ведь вы же хороший человек!
Трубецкой целился в Ронга, но никак не мог заставить себя надавить на спусковой крючок. Тут почему-то его внимание привлек Наполеон, угрюмо взирающий на происходящее.
— Гляжу, вы уже офранцузились, — зло усмехнулся полковник. — Бонапарту поклоняетесь.
Он перевел дуло пистолета на Наполеона и хотел сделать жест, будто стреляет в него, но неожиданно нажал на курок, и комнату оглушил выстрел. Наполеон отозвался каким-то пружинным звуком, и в следующую секунду Ли упала ничком, ударившись лбом о подоконник.
— Ли! — закричал Ронг и бросился к ней.
— Что за дьявол… — пробормотал Трубецкой, оглядывая пистолет, будто впервые увидел его в своей руке.
Ронг приподнял упавшую жену, в ужасе осматривая ее. Он хотел что-то кричать ей, но горло сковало судорогой, как бывает в страшных снах. Он уже видел, что его Ли мертва. Под левой лопаткой у нее стремительно расплывалось кровавое пятно, не сразу заметное на ярко-красной шелковой ткани.
— Ненако, — произнес полковник. Душу его объяло отчаяние.
Ронг в ярости вскочил, ринулся к Наполеону, схватил увесистую статую, и, прежде чем Трубецкой мог сообразить, что надо защищаться, стрелять, Мяо швырнул бронзового императора со всей силой в полковника. Тот упал навзничь. Ослепший от ненависти Ронг снова схватил статую, поднял ее над собой и обрушил на грудь Трубецкого. Раздался мокрый хряпающий звук, и вот уже два бездыханных тела лежало на полу.
В гостиной квартиры, в которой еще так недавно искрилось счастье и звенела радость, теперь чернела смерть.
Ронг замер, заледенел, окаменел, сам превратился в бронзовую статую. Стоял и смотрел на мертвую Ли и убитого им Трубецкого. Жизнь, которая еще несколько минут назад весело летела в будущее, вдруг свернула не туда и превратилась в небытие. И он, Мяо Ронг, все еще продолжал двигаться в будущее, а эти двое — его самое любимое существо и самое ненавистное — секунда за секундой удалялись от него, оставшись навсегда в прошлом.
Он настолько окаменел, что не мог плакать, и даже не думал, что в таких случаях люди рыдают, рвут на себе волосы, кричат на всю округу. Нет, им овладело какое-то ледяное спокойствие, будто он тоже умер. И даже странно было, что умер, а продолжает двигаться, жить своей ледяной жизнью.
Он взял на руки еще совсем теплую Ли и отнес ее в спальню. Бережно уложил в постель, расправил складки одежды, взял гребешок и причесал волосы. Веки у Ли оставались полуприкрытыми, и он закрыл их, дабы богиня луны Чан Э не видела, что она умерла, а он все еще жив.
Убитого полковника он за ноги оттащил в глухой угол гостиной, уложил рядом с ним кровавую статую и горестно подумал, что не зря Ли намеревалась избавиться от Наполеона. Который в итоге убил и ее, и Трубецкого.
На полу разлилось много крови, особенно от полковника, чья грудная клетка была проломлена. Ронг убрал окровавленные ковры, а лужи крови застелил сухим ковром, взятым из спальни. Потушил свечи.
В голове промелькнуло: «Я как будто убираю следы преступления».
Во входную дверь постучали. Ронг открыл, на пороге стояла Маруся-ларуся.
— Вы слышали выстрел? — спросила она.
— Кто-то стлельял на улице, — ответил Ронг.
— А мне показалось, что где-то на верхних этажах. У вас все в порядке?
— Да, госпожа Мяо Ли спит.
— А тот господин?
— Он ушел.
— Вот как? А я не видела. Наверное, когда отходила на пару минут. Экий на вас наряд интересный!
— Это особенный китайский костюм. У нас сегодня особенный день.
— Красиво. Вам идет. Извините за беспокойство. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Малуся, — холодно отозвался Ронг и закрыл дверь.
Он остался один в этом склепе, еще недавно бывшем их домом. Теперь здесь находились его неживая жена, ее неудавшийся жених, тоже мертвый, и он, Мяо Ронг, пока еще живой, но уже приговоренный.
Он взял у убитого полковника пистолет, прошел в спальню, зажег там свечи — те, которые еще недавно горели для них двоих, живых. Осторожно лег рядом с Ли.
Смотрел на ее лицо. Долго, так долго, что стало казаться, будто Ли дышит. Но она не дышала, и он взял пистолет в обе руки, направил отверстием себе в сердце, палец правой руки просунул к спусковому крючку и стал ждать, когда воля даст толчок к нажатию. Он лежал и долго, очень долго ждал, пока, сам того не заметив, не провалился в смерть.
На другой день Мяо Ронг проснулся около полудня и увидел уже белое и слегка заострившееся лицо Ли. В руках его по-прежнему покоился пистолет, но отверстие смотрело не в сердце ему, а мимо, в потолок. Внутри все заледенело, и больше не осталось желания даже свести счеты с жизнью.
Он вглядывался в любимое лицо, не желающее ничего сказать ему, не стремящееся вернуться в сей мир. На лбу образовалось посинение, и он вспомнил, как, падая, Ли ударилась лбом о подоконник.
Ронг переоделся в европейский костюм и отправился за цветами. Купил их очень много — столько, чтобы можно было унести в охапке.
— Вот это да! — воскликнула консьержка. — У вас праздник?
— Да, — сухо ответил он и стал подниматься по лестнице.
Розы уронили несколько лепестков на ступени.
Войдя в квартиру, он вздрогнул — ему показалось, что Ли шевелится в спальне. Представилось, как она вдруг выйдет ему навстречу, и все, что произошло вчера, — лишь страшный сон.
Но в их кровати лежала вечным сном спящая красавица. И он стал украшать ее цветами. Ему очень хотелось заплакать, но почему-то слезы не шли, будто навсегда кончились.
Даже полковнику Трубецкому досталось несколько цветов. Ведь, как ни крути, он желал стать ее мужем. И теперь Трубецкой, а не Мяо Ронг, ушел вместе с прекрасной Ли туда, в вечный сон.
Дальнейшее движение следовало перепоручить кому-то, и Ронг снова спустился к консьержке.
— Малуся, вызовите, пожалуйста, полицию.
— Зачем?!
— Так надо. Звоните.
Консьержка медленно сняла телефонную трубку, глядя изумленно на странного китайца.
— Но что я должна сказать?
— Звоните, я сам им все скажу.
Первое время его держали в полицейском участке, по нескольку часов в день допрашивали. Он сохранял хладнокровие, на вопросы отвечал спокойно и четко, говорил в основном правду, подробно поведал следователям Виврону и Жюино историю встречи с дочерью русского генерала, историю их любви и женитьбы. Утаил, что участвовал в съезде молодых коммунистов, сказав, что ехал в Ситан навестить родителей, а по пути задержался в Шанхае, чтобы развлечься, и богатый предприниматель Ли Ханьцзюнь привел его в российское консульство на бал-маскарад.
— Вы можете дать телеграмму этому человеку, известному во всем Шанхае, и он все подтвердит.
Ронг ничего не стал говорить об убийстве Арнольда Гроссе. Привез жену в Ситан под благословение родителей, молодожены пожили некоторое время в китайской Венеции и отправились в Париж, где Ронг продолжил свое ресторанное дело. Поведал о знакомстве с русскими писателями.
— Вы можете поговорить с господином Толстым и его супругой, живущими этажом выше. Они расскажут вам о нас.
И, наконец, Ронг подошел к рассказу о самом главном трагическом событии своей жизни.
Следователям нравилось то, что молодой китаец так хорошо изъясняется по-французски, лишь некоторые слова произносил очень смешно, и они в таких случаях не могли сдержать улыбку.
— Мсье Трубецкой считался женихом дочери генерала Донского. Но она предпочла выйти замуж за меня, и мсье Трубецкой затаил сильнейшую обиду. Когда мы отправились в Париж, он пустился за нами в погоню. Каким-то образом ему удалось узнать наш адрес. И он явился среди ночи к нам. Угрожал пистолетом. Возможно, он не собирался стрелять. Но его разозлило присутствие статуи мсье Наполеона, к которому у всех русских неприязненное отношение. И мсье Трубецкой выстрелил в мсье Наполеона.
— Надеюсь, он не убил нашего императора? — спросил с усмешкой Виврон.
— Нет, — не замечая иронии, сказал допрашиваемый. — Но пуля отскочила от мсье Наполеона и попала в мою жену. От этого она мгновенно скончалась. Тогда я схватил мсье Наполеона и бросил его в мсье Трубецкого, а когда тот упал, я еще раз ударил его мсье Наполеоном. И убил его. Вот и все, что произошло. Потом я хотел убить себя из пистолета мсье Трубецкого. Положил жену на кровать, лег с нею рядом, поставил пистолет вот так и хотел выстрелить себе в сердце.
— Отчего же не выстрелили? — спросил Жюино.
— Я заснул.
Следователи переглянулись. Их распирал неуместный смех. Уж очень как-то наивно, по-детски этот китаец рассказывал о страшных вещах.
— Забавный малый, — сказал Виврон.
— Жалко будет отдать его деве, — покачал головой Жюино.
— Вы курите? — спросил Виврон.
— Нет, — ответил допрашиваемый.
— Любите ром?
— Нет.
— И даже этим его не побалуешь напоследок, — усмехнулся Жюино.
Следователи полагали, что китаец не знает, кто такая дева, но арестованный уже успел это узнать. Однажды, во время их прогулок по Парижу, он и Ли проходили по улице Санте и видели толпу народа с возбужденными лицами. Кто-то что-то выкрикивал, какой-то женщине стало плохо, а когда Ли спросила, что там происходит, ей весело ответили:
— Там один парень только что познакомился с девой.
— И что?
— Как что! Все в порядке. Шарик отлетел на полметра.
— Простите, мы иностранцы и не вполне понимаем, о чем идет речь. Какая дева? Какой шарик?
— Да вон она, дева. Железная.
И тут они увидели возвышающуюся над толпой гильотину. И поняли, что за дева и что за шарик.
— Пойдем отсюда, Мяу! — сказала Ли и потащила мужа подальше от страшного места. — А еще считают себя цивилизованными, а нас — варварами!
И сейчас, услышав о деве, Ронг догадался, о чем идет речь. Он мигом представил себе, как соберется толпа и как о его голове тоже кто-то скажет: «Шарик отлетел на полметра». Но если раньше подобная догадка привела бы его в отчаяние, то теперь предстоящее знакомство с девой казалось ему чепухой в сравнении с гибелью его ненаглядной Ли.
Баллистическая экспертиза доказала правоту слов арестованного. Его привели в квартиру на рю Ренуар, где уже не было ни спящей вечным сном красавицы, ни ее жениха и убийцы, ни цветов. Бронзовый мсье Наполеон, отмытый от крови, стоял на прежнем месте и хмуро взирал на следственные эксперименты. Арестованный тихим и холодным голосом рассказывал, кто где стоял в момент трагедии. На статуе нашли выбоинку от пули, все измерили, сопоставили и пришли к выводу, что китайский паренек не врет.
— Покажите, как вы схватили статую и бросили ее в убитого, — приказал Виврон.
— Вот так. — Ронг показал.
— Можете поставить императора на его место.
Жюино сочувственно осведомился:
— Какие вы хотите сделать распоряжения относительно тела вашей покойной супруги?
— Я прошу произвести кремацию и, если это возможно, отдать мне прах, — ответил арестованный. — Деньги я заплачу.
— Мы выполним вашу просьбу, но прах сможем выдать только после того, как вы выйдете на свободу. Если, конечно, вас не приговорят… как говорится, именем французского народа.
Обстоятельства сложились в пользу обвиняемого Мяо Ронга. Могло повернуться и очень плохо для него, если бы из Китая вызвали родителей погибшей Мяо Ли, если бы стали привлекать других русских. Но следователи, а затем и судьи решили, что в Париже и без того слишком много русских.
— Этот генерал Донской скоро и сам сюда припрется со всем своим семейством, — рассудил Виврон. — Что ему делать в Китае? Но чем позже, тем лучше. У нас и так кругом куда ни плюнь русские.
«Санте» по-французски — здоровье. Так называется улица в районе Монпарнаса и так же, по злой иронии, называется стоящая на этой улице тюрьма, устроенная по пенсильванскому типу изоляции — с классическим камерно-коридорным проектом и с прогулочным двором посередине. Здесь некогда сидел поэт Верлен, стрелявший в Лондоне в поэта Рембо, и другой поэт Аполлинер, которого обвиняли в попытке выкрасть из Лувра «Джоконду».
Обвиняемого Мяо Ронга посадили в камеру на четверых, в расчете на то, что трое других сокамерников, отпетые негодяи, придушат его — и концы в воду. Но когда отпетые узнали, что китайчонок схвачен за убийство русского полковника, они прониклись к нему не то чтобы уважением, а снисхождением. Почему-то парижские преступники особенно раздражались на наплыв эмигрантов из России. Причина простая — оттуда во Францию бежали не только аристократы, священники, военные, инженеры, врачи, артисты и писатели, но и в большом количестве жулики, составившие старому доброму парижскому вору и грабителю значительную конкуренцию.
К тому же китаец убил русского полковника за то, что тот застрелил его жену, а уголовники часто бывают не только жестоки и коварны, но и сентиментальны. И в камере тюрьмы Санте молодому китайцу создали вполне терпимые условия, не обижали, не издевались, не били. И уж никак не собирались приканчивать.
Следствие тянулось недолго, и уже в начале 1922 года состоялся суд. Судья Прюшон презрительно относился к китайцам, но при этом люто ненавидел немцев и сильно не любил русских. Обвинение требовало смертной казни, защита настаивала на статусе «убийство во имя страсти», плюс самозащита, к тому же тайком судьи с улыбкой шептались, что русского полковника убил Наполеон, — и в итоге Прюшон вынес совершенно неожиданный приговор: освобождение из-под стражи с выдачей имущества, но немедленной высылкой за пределы Французской республики в течение двадцати четырех часов.
Прах госпожи Мяо Ли выдали освобожденному из-под стражи господину Мяо Ронгу в металлическом сундучке, который можно было даже упрятать в боковой карман пиджака. Кроме родного праха жены он получил почти все деньги и вещи, включая великолепный костюм богини луны Чан Э, с которым не знал, что делать. Без той, которая его носила, костюм полностью терял свой смысл. И даже выглядел зловеще, как чучело прекраснейшего в мире убитого существа. Выдворенный из Франции в Германию, Ронг в один из первых же дней сжег его в печке вместе со своим костюмом, в котором явился некогда на бал-маскарад в российское консульство. Так состоялись похороны богини луны и того, кто ее похитил.
Весной 1922 года в Советской России развернулась кампания по изъятию церковных ценностей. Выступивший с гневным воззванием против этой акции патриарх Тихон подвергся аресту и заточению в бывших казначейских покоях московского Донского монастыря. Находясь в полной изоляции от внешнего мира, он тем не менее имел возможность гулять по монастырской территории и однажды летом познакомился с молодым китайцем, хорошо говорившем на русском языке. Китаец выглядел растерянным, и патриарх Русской церкви сам обратился к нему с вопросом:
— Могу ли я вам чем-то помочь?
— Да, пожалуйста, — сказал китаец. — Где здесь захоронения Донских?
— Здесь, насколько мне известно, нет таковых, — ответил Тихон.
— Но ведь это Донской монастырь?
— Да.
— В таком случае здесь должны быть похоронены представители рода Донских.
— Ах, вот оно, в чем дело, — сообразил патриарх и коротко объяснил иноземцу, почему монастырь так называется. Увидев, что тот огорчился, стал расспрашивать его дальше, и китаец поведал ему, что при нем находится сундучок с прахом дочери генерала Донского, и он хотел бы сей прах предать захоронению.
Выдворенный из Франции Мяо Ронг в Германии встретился не с кем-нибудь, а с Усатым Хэ, который недавно приехал сюда из Москвы, где участвовал в работе съезда народов Дальнего Востока, организованного Коминтерном. Выслушав историю Ронга, Хэ Шухэн отправил его в Москву с самыми лестными рекомендациями, и он прибыл на родину своей Ли, имея репутацию пламенного борца за дело пролетариата, лично уничтожившего двух белогвардейцев — штабс-капитана Гроссе и полковника Трубецкого.
В московском отделении Коминтерна только что приехавшего Ронга приметил ректор недавно созданного КУТВа — Коммунистического университета трудящихся Востока — Григорий Бройдо, предложил ему учиться, и Ронг согласился. Так он стал московским студентом, поселился в общежитии, принялся изучать методы борьбы за установление коммунизма в Китае, а заодно совершенствовать свой русский.
В свободное время он ходил по Москве, смотрел на Кремль, отдаленно напоминающий Врата Небесного Спокойствия в Пекине, — только там небо спустилось на землю, а здесь остроконечные кремлевские башни словно приготовились лететь к небесам.
Конечно же, в один из первых дней он нашел дом на Пречистенке, и как раз стояло то время, когда там вовсю цвела сирень. Белая, лиловая и синяя. Он застыл перед нею и видел, что эта сирень — тоже его Ли, только он не может взять ее за руку, обнять, поцеловать и повести с собой по жизни. Как же так? Вот она, цветет, радует глаз, такая веселая и красивая. Но не принадлежит ему!
Однажды он попросил ректора университета:
— Григорий Исаакович, я хочу побывать в Донском монастыре. Я обещал это своей жене. Она погибла от рук белого офицера.
— Прекрасно! — сказал Бройдо. — Там как раз набирают китайцев караулить арестованного патриарха. За небольшую копеечку. Думаю, это не помешает твоей учебе.
Так Мяо Ронг оказался в стенах старинной московской обители, превращенной в место лишения свободы для предстоятеля Русской православной церкви.
— Как вас зовут, молодой человек? — спросил его Тихон.
— Роман, — ответил он.
— Роман? — усмехнулся патриарх. — Ну да, китайцы часто переделывают свои имена в русские, дабы нам было удобнее.
— Мое китайское имя Мяо Ронг. Но я был крещен в Шанхае русским священником, и мое православное имя — Роман.
— Ого! — удивился и обрадовался предстоятель. — Какая приятная неожиданность! После истребления православных китайцев во время Боксёрского восстания китайцы боятся принимать православие.
— Мне нечего бояться, — сказал Ронг. — После смерти моей жены мне ничего не страшно на свете.
Они подружились. Ронгу очень нравилось, что этот служитель церкви по утрам делает физические упражнения, вертит гантели, совершает приседания, отжимания, бегает.
— Хотите, я покажу вам тайцзицюань, — предложил охранник-китаец охраняемому им патриарху.
— Что-что? — спросил тот. — А что это?
— Оздоровительная гимнастика, совершаемая под музыку на рассвете. Эту утреннюю гимнастику предпочтительно совершать в каком-нибудь красивом месте на природе.
На него, как хищники, набросились воспоминания о парке Хуанпу, озере, водопаде, который Ли переименовала в Лиу де Аи — Струи Любви. И ледяные слезы впервые за все время со дня ее гибели вырвались из его глаз.
— Что с вами? — встревожился Тихон.
Тогда Ронг подробно рассказал пожилому страдальцу о своей жизни и своих страданиях. Упомянул и о том, как в Ницце жена заставила его исповедоваться и причаститься.
— Причастие, — сказал патриарх, выслушав, — означает, что мы становимся причастны ко Христу, становимся Его частью. Но в этом слове заключено и слово «часто». На твоей душе лежит грех двух убийств, пусть даже совершенных вопреки твоим желаниям и твоему естеству. Поэтому ты должен часто причащаться тайн Христовых, раб Божий Роман.
Вскоре патриарх Тихон во время богослужения, которые ему пока дозволялось совершать, исповедовал и причастил русского китайца. Тот спросил его, как ему поступить с прахом Елизаветы Александровны, и патриарх сказал, что негоже носить по миру останки, пусть даже и горячо любимой жены.
— Поскольку она в девичестве была Донская, ты правильно поступил, что привез ее прах сюда. Я разузнал. Оказывается, на территории монастыря действительно есть небольшая усыпальница Донских. Может, ты видел — такая круглая желтая, в виде ротонды.
И он повел Мяо Ронга к этой усыпальнице. Удивительно то, что неподалеку от нее располагалось обширное захоронение Трубецких.
Ронг подговорил сторожа и, с благословения самого патриарха, тот за небольшую плату взломал усыпальницу. Внутри оказалось несколько каменных гробов, поставленных друг на друга, а в стене была выдолблена ниша, будто нарочно для металлического сундучка с прахом Ли.
Так дочь белого генерала Донского и жена китайского коммуниста, в девичестве Елизавета Александровна Донская, в замужестве Мяо Ли, нашла свое упокоение в московском Донском монастыре. И когда на Ронга нажаловались, что он участвует в отправлениях религиозного культа, он спокойно ответил ректору:
— Уважаемый Григорий Исаакович, мне в этой жизни ничего не страшно. И смерть не страшна, потому что жизнь страшнее смерти.
Тот внимательно посмотрел в решительное и холодное лицо своего лучшего студента и снисходительно приказал:
— Хорошо, идите. Но старайтесь, знаете ли, не афишировать.
Второй съезд состоялся ровно через год после первого и там же, в Шанхае. Двенадцать делегатов явились представителями пока еще малочисленной, всего в двести членов, Коммунистической партии Китая. Зародыш медленно, но развивался. Постановили продолжить пропаганду идей коммунизма и постепенную подготовку к революции, направленной на свержение частной собственности и установление диктатуры рабочих и крестьян. Приняли решение вступить в Коминтерн. Председателем партии избрали Чэнь Дусю.
— А почему не Мао Цзэдуна?! — возмущенно спросил Мяо Ронг, когда приехавший в Москву генеральный секретарь Всекитайского секретариата профсоюзов Чжан Готао рассказал ему о втором съезде.
— Опомнись! Кто такой Мао и кто такой Чэнь? Мао считает Чэня своим учителем.
— Чэнь Дусю даже не был на учредительном съезде. Нужны молодые и смелые! Скажи, почему боятся Мао?
— Ну… поэт… — замялся Чжан. — Он слишком эмоционален, слишком подвластен чувствам и страстям, к тому же тщеславен и высокомерен.
— Потому что он выше всех. Боятся его смелости и решительности! Боятся, что он за развитие революции в Китае — и как пролетарской, и как национальной. Вот чего вы там боитесь! — словно обтесывая ледяную глыбу, резал правду Мяо Ронг.
— Ты, как всегда, неосмотрителен в высказываниях, Тигрёнок Мяо, — проворчал Чжан Готао. И уехал, недовольный беседой с Ронгом.
В конце 1922 года в Москву на IV Всемирный конгресс Коминтерна приехали Чэнь Дусю и Книжный Червь Лю Жэньцзин, к которому Ронга приставили в качестве переводчика. Можно было пообщаться, вспомнить все, что было летом прошлого года, гибель Конфуция. Узнав о смерти Ли, Книжный Червь чуть ли не порадовался, но, сделав скорбное лицо, произнес:
— Сочувствую тебе, Тигрёнок. Но она была дочерью классового…
— Заткнись, Червь! — с холодностью стального клинка прошипел Ронг, и Лю понял, что шутки плохи.
На третьем съезде, проходившем еще через год, но уже не в Шанхае, а в Гуанчжоу, Чжан Готао смело выступал против председателя Чэнь Дусю, склонившего коммунистов к объединению с могущественной партией Гоминьдан, которая вела Китай не к пролетарской, а к буржуазно-демократической революции, руководствуясь тем, что пролетариат как таковой в Поднебесной еще не созрел для борьбы за свою диктатуру. Разница между Гоминьданом и коммунистической партией Гунчаньдан была примерна такая же, как в России между меньшевиками и большевиками. Тем не менее вновь избранный председателем Чэнь Дусю повел компартию на соединение с народной партией, а создатель и руководитель Гоминьдана Сунь Ятсен принялся реформировать свою партию с прицелом на ее слияние с Гунчаньданом.
Мяо Ронг продолжал жить и учиться в Москве. На родину его пока нисколько не тянуло. Потеряв Ли, он жил в России, как будто жил в той утробе, из которой она когда-то вышла. Он не мог это объяснить, но в окружении русских людей он словно слышал дыхание той, что стала бездыханной в Париже в четвертую годовщину Октябрьской революции.
От охраны патриарха Тихона Ронга отстранили тогда же, когда кто-то донес на него, что он отправлял религиозные культы. Но он теперь подрабатывал в Коминтерне, переводил с китайского на русский и с русского на китайский. Русским он уже владел в совершенстве, и редкое слово, вылетевшее из его уст, могло вызвать снисходительную улыбку.
Летом 1923 года патриарх Тихон газетно объявил, что отныне не считает себя врагом советской власти, и заведенное на него дело, призванное окончиться суровым приговором, остановили. Временно перестали бороться и с проявлениями религиозной жизни. По слову Тихона, раб Божий Роман нередко ходил к исповеди и причастию, всякий раз раскаиваясь в том, что невольно стал причиной смерти двух человек. Окружающие знали о его церковной жизни, но у товарища Мяо Ронга сохранялась безупречная репутация — сидел во французских застенках и едва не был гильотинирован за убийство двух белогвардейцев.
Вскоре он стал изредка получать письма от Мао Цзэдуна и слал ему ответные. Мао писал, что у него и Зорюшки родился первенец, и его назвали Аньин — «герой, достигший берега». А теперь Зорюшка снова беременна. Ронг отвечал поэту, что очень рад за него, и не пожаловался, что его младенец погиб во чреве матери в романтическом пригороде прекрасного города Парижа.
Чувствовалось, как приходится напрягаться поэту, смиряясь с линией партии на слияние с Гоминьданом. Намеками Мао дал понять, что руководство партии пока целиком зависит от денег, получаемых из Москвы, а потому вынуждено считаться с указаниями Коминтерна. Зато теперь, находясь внутри легального Гоминьдана, можно было забыть о явках, паролях и прочих атрибутах подпольной деятельности.
Пока революция в Китае оставалась мечтой, Мао развивал бурную профсоюзную деятельность, организовывал забастовки и постепенно набирал себе авторитет среди китайских рабочих. А на третьем съезде его избрали заведующим организационным отделом, то есть вторым лицом партии.
В одном из писем он сообщал Ронгу, что придумал лозунг, выудив его из древней китайской книги поэзии «Шицзин», — «Огни Инь приближаются!». Под огнями Инь подразумевалось изменение небесного повеления, при котором право на власть в Поднебесной получат совсем иные люди. И Мяо Ронг так озаглавил свою первую статью о Китае, опубликованную в России: «Огни Инь». А подписал ее литературным псевдонимом Роман Мяулин.
Когда в 1924 году умер Ленин, коммунист Мяо Ронг шел в похоронной процессии и обморозил себе пальцы рук, с них потом слезла кожа, и при холоде руки мерзли быстрее, чем остальные части тела.
Когда с патриарха Тихона были сняты все обвинения, он оставался под домашним арестом в Донском монастыре, но ему снова разрешили совершать литургию, и ставший одним из его духовных чад Роман Мяулин постоянно исповедовался и причащался у святейшего предстоятеля до самой того кончины. Совсем еще не старый, шестидесятилетний Тихон скончался в праздник Благовещения 1925 года, и Мяулин участвовал в его погребении. Там было много таких, как он, поначалу приставленных к патриарху в качестве конвойных, а затем ставших православными людьми.
В том же году Роман выступил в качестве одного из организаторов Коммунистического университета трудящихся Китая на Волхонке и затем преподавал в нем китайцам языки — русский и французский — в течение всех пяти лет существования этого учебного заведения. В университете читали лекции Сталин и Троцкий, преподавал Чжан Готао, ставший представителем КПК при Коминтерне. А одним из студентов стал приехавший из Парижа старый знакомый Ронга — Дэн Сяопин. С ним они много спорили о нэпе, смысла которого Ронг недопонимал.
Тем временем Мао отошел от руководства партии, не участвовал в четвертом съезде, зато организовал в Чанша крестьянское восстание, а затем в провинции Цзянси создал собственную советскую республику. Мяо Ронг восхищался им и все собирался оставить Россию, чтобы ехать и сражаться бок о бок с поэтом.
В одну из своих русских зим Мяулин сочинил первое в жизни стихотворение:
Решительные действия гоминьдановцев в конце двадцатых годов привели к разгрому китайской компартии, и ее шестой съезд проходил не в Китае, а в подмосковном селе Первомайском, бывшем Старо-Никольском, в обширном поместье фабриканта Берга, а еще раньше это была усадьба Мусиных-Пушкиных. Собравшиеся всю вину за поражение в войне с Гоминьданом возложили на Чэнь Дусю и выбрали нового генерального секретаря, им стал Сян Чжунфа. Только потому, что происходил из рабочей семьи, а в Коминтерне сложилось мнение, что в китайской компартии слишком много интеллигентов. Мао Цзэдун в этом подмосковном съезде не участвовал, а Мяо Ронг очень негодовал по поводу избрания Сян Чжунфа, коего считал откровенным тупицей и не стеснялся говорить об этом во всеуслышание.
Однажды в конце двадцатых судьба снова свела Ронга с писателем Толстым. Мяулин стал переводчиком на китайский его романа «Гиперболоид инженера Гарина» и приехал к Алексею Николаевичу в его роскошную квартиру в Спиридоньевском переулке.
— Что же вы один? Без своей очаровательной супруги? — спросил тот с ходу, радуясь встрече с парижским китайцем.
— Ее душа улетела в парижское небо, а прах покоится в Донском монастыре. Но я не хотел бы ничего рассказывать. Разве, когда вернулись из Фонтенбло, вы не слышали, что случилось в соседнем доме?
— О, дорогой мой, мы ведь тогда сразу же и уехали из Парижа. Сначала в Берлин, потом в Москву.
Толстой потчевал гостя богатейшим обедом, редкими яствами, но Ронг привык мало питаться и от всего лишь чуть-чуть пробовал, дабы не обидеть радушного хозяина.
— То-то вы такой поджарый, не то что я! — хохотал Толстой. — Но у нас и фамилия соответствующая.
— Однако Лев Толстой не оправдывал свою фамилию, — отвечал гость.
— Я гляжу, вы совсем без акцента шпарите на русском, как на родном. И литературный псевдоним себе взяли вполне русский. Мяулин. Почему такой?
— Мяо Ли — так звали мою жену.
— Ну конечно же. Алёша, как ты мог запамятовать! — пристыдила мужа Наталья Васильевна.
Толстые оба заметно изменились. На них легла печать обеспеченности и довольства, особенно на нем. Ронгу нечего было бояться, и в разгар беседы он без обиняков заметил:
— Революция в России уже не та юная девушка, что была пять-шесть лет назад. Вожди становятся полнотелыми. Вот и вы располнели. Не боитесь, что придет старость?
— Боюсь, голубчик, очень боюсь! — замахал руками Толстой. — À посему начинаю совершенно новый роман. Про Петра Первого. Этот царь до конца жизни оставался молодым.
— Да он и не старым умер, — повел бровью Мяулин.
— При нем старая кондовая святая Русь прекратила свое существование, — продолжал писатель. — А вместо нее Пётр привел к нам юную и полную сил красавицу Россию. Надел на нее императорский венец. Вместе с нею он плотничал, работал в кузнице, строил корабли и новые города. Ей подарил величественный Петербург. Он окружил себя такими же молодыми сподвижниками. Пётр — настоящий революционер в русской истории. Вы были в Ленинграде?
— Был. Там такой хороший, упругий и смелый ветер. Ветер революций, — отвечал Ронг. — Я даже подумал, что самое подходящее название для него не Петербург, а — Ветербург.
— Ого, как вы хорошо чувствуете слово! Вам безоглядно можно доверить перевод моих книг.
После смерти Сунь Ятсена новым вождем Гоминьдана стал генерал Цзян Цзеши, более известный в России под неправильным чтением его фамилии и имени как Чан Кайши, внесший раскол и принявшийся вычищать из Гоминьдана коммунистов. В апреле 1927 года он устроил в Шанхае резню, во время которой погибли три сотни видных коммунистов. В их числе оказался один из главных создателей Компартии Китая — мудрый Ли Дачжао.
Вдова Сунь Ятсена прокляла Чан Кайши. Однако он добился женитьбы на ее сестре Сун Мэйлин и даже согласился ради этого брака принять христианство. Удивительное дело, но Сунь Ятсен и вся его семья были христианами! Хитрый Чан Кайши выпросил себе три года на изучение Христовой философии и по прошествии срока принял крещение в методистской церкви.
Со времени шанхайской резни между Гоминьданом и Гунчаньданом началась ожесточенная война. В 1930 году гоминьдановцы взяли в плен и убили жену Мао Цзэдуна — Зорюшку. Узнав об этом, Мяо Ронг отправил старшему другу письмо, в котором написал: «Теперь они встретятся в небесах, как два воздушных шарика, улетевшие от нас. Твоя Зорюшка. И моя Ли».
И, следом за полетевшим в Китай письмом к поэту, Ронг, наконец, отправился вместе с Чжан Готао на родину. Чжан Готао возглавил четвертый корпус Красной армии Китая, а Ронг служил при нем в штабе. Во время затиший они много беседовали, в том числе и о христианстве. Чжан Готао очень хотел понять, что притягивало Сунь Ятсена, а теперь и Мяо Ронга, в этом учении.
Война между Гоминьданом и Гунчаньданом затянулась. В 1935 году войска Чжан Готао соединились с войсками центральной армейской группы Мао Цзэдуна.
— Как я рад тебя видеть в рядах сражающихся бойцов, — обнимал Ронга обветренный и обожженный, закаленный в сражениях поэт.
Чжан Готао стал претендовать на лидерство, и между ним и Мао произошел разрыв. Мяо Ронг, больше симпатизируя поэту, перешел на его сторону и дальше сражался бок о бок с Мао Цзэдуном. Их роднило то, что оба потеряли своих любимых жен. Правда, Мао уже нашел себе утешение в другом браке, а Ронг по-прежнему хранил верность своей Ли.
— Прости меня, Тигрёнок, но мне кажется, глупо хранить всю жизнь верность той, кого уже давно нет в живых, — однажды сказал ему Мао.
— Прости меня, друг, но я же не напоминаю тебе о том, как ты бешено любил свою Зорюшку, — ледяным голосом ответил Ронг.
— Договаривай смелее, коли уж начал, — сурово продолжил разговор Мао. — Ты хочешь сказать, что я при живой жене…
— Зачем ты просишь меня договаривать и сам договариваешь? — перебил его Ронг. — Да, я это и хотел сказать. При живой Зорюшке женился на другой.
Это была правда. За два года до расправы гоминьдановцев над Зорюшкой Мао оставил ее в Чанша с детьми и отправился воевать. В горах Цзингана ему встретилась прекрасная восемнадцатилетняя Хэ Цзычжэнь. Мао был тогда стройный, длинноволосый, в глазах то молнии, то лирическая грусть. И девушка влюбилась в него, а он в нее. И они поженились, хотя Цзычжэнь знала, что у него есть жена и трое сыновей.
— Не осуждай меня, Тигрёнок, — вздохнул Мао. — К тому времени Зорюшка стала занудной, чрезмерно партийной, излишне строгой. Утратила женское очарование. А Цзычжэнь оказалась такая веселая, живая и при этом умная, начитанная. А как она была хороша, если б ты знал, как хороша! Нежное овальное лицо, большие сверкающие глаза, кожа тонкая, белоснежная. Стоило попросить ее помочь мне работать с кое-какими рукописями, и она тотчас все поняла. Безропотно отдалась мне. На свадьбе мы ели конфеты и орешки, пили чай. Весело, шумно! Эх, Тигрёнок… Не суди меня строго.
Зорюшка вскоре узнала об измене, едва не покончила с собой и сделала бы это, если б не трое детей, совсем еще маленьких. Аньину — шесть, Аньцину — пять, Аньлуну — полтора годика.
А через два года все эти бедные мальчики остались без матери. В тот день, когда Аньину исполнилось восемь лет, Зорюшку арестовали, посадили в тюрьму, подвергли пыткам, требуя, чтобы она всего лишь отреклась от мужа. Но, даже храня обиду, она не отреклась от неверного мужа, и ее расстреляли на кладбище в предместье Чанша. Один из палачей тотчас сорвал с ее ног башмаки и отбросил их подальше, чтобы тень покойницы не ходила потом за своими убийцами. Вернувшись в казарму, убийцы сели обедать, но к ним прибежали с сообщением, что расстрелянная жива. Они вернулись на кладбище и увидели, как она пытается встать на колени. И еще долго добивали ее.
Узнав подробности гибели второй официальной и первой настоящей жены, Мао дал клятву сурово отомстить гоминьдановцам. К этому времени Хэ Цзычжэнь уже родила от него дочку.
— Не очень-то гордись своей верностью, Мяо Ронг, — говорил Мао. — Еще неизвестно, через какой срок тебе бы надоела твоя Ли.
— Считай, что я этих слов не слышал, — сжал губы Ронг.
Он не осуждал Мао, считая, что у каждого своя жизнь. Хэ Цзычжэнь родила поэту сына, которого назвали Аньхуном — «достигшим берега», потому что Мао сказал:
— Этот красноармеец достигнет берега социализма.
Не сумев перехватить у Мао Цзэдуна лидерство в партии, Чжан Готао в 1937 году пошел на открытое предательство: написал «Обращение к китайскому народу» с целой коллекцией обвинений в адрес Мао и переметнулся к гоминьдановцам. Живя в Чунцине, он подготовил большой доклад о китайских коммунистах для шефа гоминьдановской разведки. Потом он эмигрирует на Тайвань, оттуда — в Канаду, где за год до смерти, вспомнив долгие беседы с Мяо Ронгом о Христе, примет христианство.
С середины тридцатых годов Сталин сделал ставку на Мао Цзэдуна, наконец, признав, что во многом Мао похож на него. Культ личности Мао начался не в самом Китае — его стали раздувать в СССР. К началу Второй мировой войны Мао стал главным руководителем борьбы коммунистов против гоминьдановцев.
Впрочем, эта борьба вскоре остыла, потому что Япония пошла на открытую оккупацию китайских земель, и перед лицом опасности коммунисты, по прямому указанию из Москвы, вынуждены были пойти на союз с гоминьдановцами, дабы единым фронтом сражаться с иноземными завоевателями.
Впоследствии в Китае отправной точкой начала Второй мировой войны станут считать не вторжение Германии в Польшу в 1939-м, а нападение Японии на Китай в 1937-м.
С удивлением узнавал Роман Мяулин о том, что творилось в СССР, где Сталин начал великую чистку, а фактически развязал террор против собственного народа.
— Сталин все делает правильно, — возражал ему Мао Цзэдун.
— Но там тысячи людей расстреливают, десятки тысяч становятся узниками концентрационных лагерей. Ведь ты поэт, Мао, как ты можешь одобрять это?!
— Поэзия революции — самая суровая поэзия в истории человечества, — отвечал поэт.
В конце тридцатых Мяулин прочитал только что вышедший в русском переводе Веры Топер роман американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Фиеста». Конечно же, он сразу вспомнил того американца в «Клозери де Лила», о котором рыжеволосая жена по имени Хедли говорила, что он будущий великий писатель. Роман поразил Мяулина своей силой, но не смыслом, которого он не увидел в мужчинах и женщинах, желающих любви и не находящих ее. Зато следующий роман «Прощай, оружие!» в русском переводе Калашниковой ненадолго согрел обледеневшую душу Мяо Ронга. Особенно финал, в котором герой вынужден пережить смерть своей возлюбленной и навсегда остаться в одиночестве. Ведь это было так про него!
И, что самое удивительное, ни разу в жизни, с тех пор, как погибла Ли, Ронг не мог заставить себя плакать. Что-то случилось с его слезными железами. А тут, дочитав роман Хемингуэя, он вдруг с ужасом почувствовал, как две огромные слезы выкатились из его глаз.
— Что с тобой, Мяу? — откуда-то издалека спросила его Ли.
И он ответил ей:
— Сам не знаю. Воистину был прав Пушкин, написавший: «Над вымыслом слезами обольюсь».
В начале сороковых годов в России началась страшная воина против напавшей на СССР Германии, а когда под Москвой, в Сталинграде и под Курском Красная армия сломала хребет гитлеровскому вермахту, Мао однажды сказал:
— Вот видишь, как прав был Сталин, вовремя очистив страну от возможных предателей и перебежчиков, от зажравшихся и ставших паркетными генералов. Что ты теперь скажешь, Тигрёнок Мяо?
— Скажу, что поэзия революции, быть может, и правильная, но уж слишком суровая и, я бы даже сказал, бесчеловечная, — вздохнул Ронг, чем вызвал у Мао вспышку гнева:
— Ну да, ты ведь у нас христианин! Не хочешь ли ты, Тигрёнок Мяо, переметнуться к Цзян Цзеши? Этот подонок вон тоже принял христианство. Вы с ним споетесь. Он тоже покрестился не по велению сердца, а по требованию жены. Чтобы овладеть наследием Сунь Ятсена.
— За что ты оскорбляешь меня, поэт Мао? — холодно и тихо отозвался Ронг. — Не советую тебе так разговаривать с одним из самых преданных тебе людей.
— Ладно, прости меня, я погорячился. Действительно, я слишком эмоционален.
— Эмоционален — это мягко сказано. Ты невоздержан, мой дорогой старший друг.
Чан Кайши действительно, как и Мяо Ронг, покрестился по расчету, но, как и Ронг, со временем проникся Христовыми истинами и даже написал книгу «Струи в пустыне», в которой доказывал, что христианство, как вода, орошает иссохшую почву человеческой души и заставляет пустыню расцветать. И Ронг сильно сокрушался, что это не Мао Цзэдун написал такую книгу, а его ярый враг.
Сам Мяулин все чаще стал склоняться с авторучкой над чистым листом бумаги, писал публицистические статьи, критические разборы литературных произведений, даже стал сочинять собственные рассказы и повести. Но писать о Ли он даже и не помышлял. Это было нечто священное, сакральное, недоступное для пера. То, куда ни один писатель не имел права даже краем глаза заглянуть. И он писал о ком угодно, только не о себе и не о дочери генерала Донского.
Еще он переводил русских и советских писателей — Куприна, Бунина, Симонова, Фадеева. И Алексея Толстого, с кем ненадолго свела его судьба в Париже, с кем он лихо распевал «Интернационал» за пару часов до того, как погибла Ли.
Когда в 1945 году ставшая самой мощной в мире Советская армия разгромила в Маньчжурии японцев, в Китае с новой силой вспыхнула гражданская война между Гоминьданом и Гунчаньданом. В тот же год Мао Цзэдун был избран председателем Центрального комитета Китайской коммунистической партии.
— Хотя должен был стать им еще на первом нашем съезде, четверть века тому назад, — подчеркнул Мяо Ронг в своем выступлении на седьмом съезде, который проходил в Яньане.
Теперь уж Ронг был в числе делегатов, коих насчитывалось более полусотни, в отличие от того первого шанхайского съезда, где их было всего двенадцать.
Вот уже почти четверть века протекло с тех пор, как он обрел и так стремительно потерял свою незабвенную Ли! И все эти годы струи любви неиссякаемо сочились сквозь его окаменевшее сердце, как струи реки текут мимо высоченных каменных изваяний Гуйлиня. Ему теперь было сорок пять, и на висках у него появился серебряный снежок, не менее привлекательный для женщин, чем серебро на висках полковника Трубецкого, чьи кости давно уже покоились на кладбище Монпарнас.
— Сколько можно носить траур по безвременно угасшей жене? — спрашивал Ронга новоизбранный председатель ЦК КПК. — Оглянись вокруг себя, Тигрёнок! Сколько прекраснейших женских глаз сверкает при виде твоей умудренной мужской красоты. Тебе достаточно только указать пальцем — и в тот же миг перед тобой распахнется неземное блаженство.
— В Гунчаньдане хватает других великолепных членов, — уклончиво отвечал Мяо Ронг. — И среди них можно отыскать неженатых.
— Но как ты можешь жить без женской ласки! — хлопал его по плечу один из главных членов политбюро Чжоу Эньлай.
— Почему вы считаете, что я обделен женской лаской? — холодно усмехался Ронг. — Ли навсегда одарила меня струями своей любви. Мне хватит их до конца моих дней, сколько бы Бог ни отпустил их.
Сам Мао Цзэдун к моменту своего долгожданного избрания на высокий пост в Гунчаньдане был уже в четвертый раз женат. Впрочем, первую свою официальную жену Ло Игу он женой не считал, и по его исчислению прелестная кинодива, на которой он женился в 1938 году, являлась его третьей дарительницей неземных блаженств.
После одной из ссор Хэ Цзычжэнь уехала в Москву, сбежав от мужа из Яньаня, где тогда в пещерах находился штаб Гунчаньдана. И тогда же в Яньане появилась шанхайская кинозвезда, эффектная красотка Лань Пи. Откуда-то она знала, что Мао станет великим вождем Китая, и решительно нацелилась на него. Лань Пи была моложе Мао на двадцать один год. Когда он выступал, она садилась в первом ряду с тетрадкой и все записывала. Мао обратил на нее внимание, и вскоре они стали любовниками. Его восхищала ее хрупкая красота настолько, что он махнул рукой на единственный недостаток актрисы — шесть пальцев на правой ноге. Лань Пи попросила его дать ей новое имя, такое, которое ему больше всего нравилось. И он придумал: Цзянь Цин — «лазурная река». Хэ Цзычжэнь пришлось испытать то же, что в свое время Зорюшке. Она получила развод, а Мао женился на Лань Пи, отныне носившей новое, им самим придуманное имя. Вскоре Цзянь Цин родила ему дочку, которой Мао придумал имя — Ли На.
Став председателем, Мао Цзэдун призвал своих секретарей, во главе которых стоял Чэнь Бода, начать работу над созданием нового коммунистического учения, основанного на опыте борьбы китайских коммунистов.
— Марксизм, ленинизм, троцкизм, сталинизм… Теперь будет маоизм? — холодно усмехнулся Мяо Ронг, тоже входивший в число секретарей.
— Именно так! — воскликнул Мао. — Тигрёнок произнес то самое слово, которое сам я из скромности не мог промолвить.
— Ты и скромность?… — произнес Ронг так тихо, что эти иронические слова мог услыхать только сам председатель.
И Ронг принял участие в создании доктрины маоизма, основанной на сочетании теории Маркса, Ленина и Сталина с учением Мао о необходимости вплетения в коммунистическую канву золотых нитей — идей о патриотизме, о любви к великому китайскому народу — всего того, что недруги потом объявят великоханьским национализмом.
Ронг советовал Мао подумать и о том, чтобы вплести в теорию маоизма многие из идей Христа. Он ссылался на Сталина, который с конца 1943 года резко повернулся в сторону Русской православной церкви. Но, памятуя о том, что главный враг Чан Кайши стал убежденным христианином, Мао и слышать ничего не хотел:
— В данном случае это личное дело Сталина, а не наше.
После разгрома Японии Чан Кайши предложил Мао Цзэдуну создать коалиционное правительство. Силы были неравные: армия Гоминьдана насчитывала более четырех миллионов человек, в армии Гунчаньдана не было и полутора миллионов — но председатель ЦК КПК отказался от протянутой руки, и гражданская война заполыхала по всему Китаю. Мао знал, как коррупция разъедает руководство Гоминьдана, и верил, что рано или поздно победа и власть в Китае должны были сами упасть в его руки.
В 1947 году Гоминьдан одержал свою последнюю победу в войне с Гунчаньданом, штурмом захватив коммунистическую столицу Яньань. Эвакуируясь из пещер Яньаня, Ронг вспоминал слова Ли о том, как ей нравится спасаться бегством от погони, от опасности. И особая грусть пронзала его сердце.
Гоминьдан финансировался Америкой, Гунчаньдан — Советским Союзом. Но американцы вскоре разочаровались в Чан Кайши, чьи люди все разворовывали и не спешили наводить в послевоенном Китае порядок. 28 мая 1948 года генерал Чан Кайши, или Цзян Цзеши, вступил в должность президента Китайской республики. Но это был его последний звездный час. Поток денег из Америки резко сократился, в то время как Сталин все больше оказывал поддержку Мао Цзэдуну, и коммунисты стали на всех фронтах теснить гоминьдановцев. В результате трех стратегических операций армия Чан Кайши потеряла полтора миллиона человек, из нее хлынули потоки дезертиров, и она таяла на глазах. Правительство Гоминьдана эвакуировалось в Гонконг, а оттуда — на Тайвань.
1 октября 1949 года в Пекине на дворцовой башне Небесного Спокойствия Тяньаньмэнь стоял вождь Гунчаньдана поэт Мао Цзэдун и в своей певучей красивой манере громко объявлял о создании Китайской Народной Республики, как будто читал свое очередное прекрасное стихотворение. За его спиной стояли боевые товарищи — Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Чжу Дэ, а также вдова Сунь Ятсена Сун Цинлин. Мяо Ронг стоял рядом с нею. Мао был в новом темно-коричневом френче, на левой стороне которого красовалась алая ленточка с двумя золотыми иероглифами — Чжуси, то есть — председатель.
Бейджин, или, как его неправильно произносят, Пекин, стал столицей нового коммунистического государства, и Мяо Ронг поселился в окрестностях Пекина, в небольшом доме среди живописных Ароматных гор — Сяншаня, неподалеку от виллы Шуанцин, что значит «два чистых источника», куда Мао приезжал из столицы отдохнуть от дел. В Пекине Чжуси жил в дворцовом комплексе Чжуннаньхай.
27 ноября того же победного года Ронг с болью в сердце узнал об одной из самых крупных морских катастроф в истории мореплавания. Толпы гоминьдановцев, плывущих на Тайвань, спасаясь бегством от победивших коммунистов, захлебнулись в ледяных водах залива. Команда корабля, на котором они плыли, перепилась, и, сбившись с курса, судно врезалось в грузовой корабль «Цзинь Юань».
А сам пароход, оказавшийся гибельным для полутора тысяч беженцев, был тот самый «Тайпин», на котором двадцать восемь лет назад Мяо Ронг и его жена Мяо Ли совершили долгое плавание из Шанхая в Геную!
За все эти годы он не пытался найти родителей Ли и встретиться с ними. Своих родителей в Ситане он часто навещал, и всякий раз грусть охватывала его при виде висящей на видном месте картины художника Яочуана — он и Ли в лодке. Так хорошо схвачены фигуры, жесты. И даже — любовь!
Всякий раз, отправляясь в Ситан и возвращаясь из него, Ронг спешил как можно быстрее миновать Шанхай. Но теперь, когда гражданская война в Китае окончилась, Мяо Ронг решительно отправился в город, где он некогда встретил свою судьбу.
Шанхай за ту четверть века, что прошла после учредительного съезда компартии, сильно изменился. В тридцатые годы под властью Гоминьдана был застроен современными зданиями район, лежащий к северу от иностранных концессий, и там стал развиваться новый центр. Город превратился в первый китайский мегаполис. После победы коммунистов, уходя из Шанхая, гоминьдановцы пытались уничтожить китайский Париж, но его удалось спасти и взять почти неповрежденным.
Российское генеральное консульство в Шанхае с 1924 года действовало как советское. Виктора Фёдоровича Гроссе один за другим сменяли советские представители с весьма причудливыми, надо сказать, именами — Ричард Осипович Элледер, Эспер Константинович Озарнин-Кистер, Фридрих Вильгельмович Линде. Во время консульства последнего еще не старый Виктор Фёдорович скончался и был погребен на кладбище Бабблинг Велл неподалеку от могилы его племянника Арнольда, убитого камнем, пущенным рукою Мяо Ронга. Забегая вперед, можно еще сказать, что в пятидесятые годы китайские власти сровняли с лицом земли этот погост, на котором нашли свое последнее пристанище многие беженцы из Советской России.
Теперь генеральным консулом СССР в Шанхае оказался полковник Пётр Парфёнович Владимиров, знакомый Мяо Ронга еще по Яньаню, в котором тот в годы Второй мировой войны работал военным корреспондентом ТАСС и нередко общался с удивительным китайцем, безукоризненно владеющим русским языком и пишущим по-русски под псевдонимом Роман Мяулин. Пётр Парфёнович от души обрадовался такому гостю, сразу же усадил за обильно накрытый стол, а потом повел показывать свои владения.
Ронг ходил и не верил, что это все то же российское консульство, из которого более четверти века тому назад он выкрал дочь генерала Донского. Мимо них пробежала стайка китайских юношей, и на секунду Ронгу померещилось, что это молодые Ли Ханьцзюнь, Мин Ли и Лю Жэньцзин, а с ними он, Тигрёнок Мяо, тогдашний, в возрасте двадцати одного. Конечно же, это были другие юноши, но ощущение того, что молодость пробежала мимо него, еще долго сохранялось.
От Владимирова Ронг узнал, что еще в начале двадцатых годов генерал Донской и его жена уплыли во Францию, дальнейшее неизвестно. И он подумал, что надобно будет при случае побывать в Париже и поискать их. После стольких лет вряд ли они станут изливать на него свою злобу.
Но еще больше его тянуло в Москву — в Донской монастырь, к родному праху.
Вскоре случай представился. В отличие от Гоминьдана, компартия стала проводить широкие реформы — аграрную, индустриальную, военную, правовую и культурную. Центральный комитет направил целую армию специалистов для изучения советского опыта этих преобразований. После войны книги Мяо Ронга — как собственного сочинения, так и переводы — стали издаваться. Под все тем же псевдонимом — Роман Мяулин. В конце 1949 года Мао Цзэдун отправился с официальным визитом в СССР и в числе других взял с собой Ронга, которому поручил потом остаться в числе группы писателей перенимать опыт создания Союза писателей.
Приехав в Москву, Мяулин первым делом побывал в Донском монастыре. Долго стоял перед усыпальницей Донских и рассказывал Ли обо всем, что было в его жизни с тех пор, как он вернулся в Китай.
— Родная, попроси там, чтобы меня поскорее взяли к тебе, — сказал он на прощанье.
21 декабря 1949 года Сталину исполнилось семьдесят лет, и Романа Мяулина пригласили в Большой театр на торжественное заседание. Он сидел в дальнем ряду и с гордостью смотрел, как вождь всего коммунистического движения усадил китайского вождя по правую руку от себя. Побывал Ронг и на одной из встреч Мао со Сталиным на загородной даче в Кунцево. Мао попросил его послушать, правильно ли все переводит личный переводчик Ши Чжэ. Оказалось, правильно. Но что поразило Ронга, так это то чудовищное высокомерие, с которым Сталин разговаривал с Мао. Вождь народов недвусмысленно давал понять Чжуси, что он, генералиссимус Сталин, руководит не только Советским Союзом, но и всеми другими социалистическими странами, включая Китай, а Мао всего лишь его подчиненный.
— Иосиф Виссарионович разговаривает с нашим Мао как начальник со своим заместителем, — шепнул Ронг сидящему рядом писателю Константину Симонову.
— В сущности, оно так и есть, — улыбнулся в ответ писатель.
В конце февраля 1950 года Мао Цзэдун, подписав со Сталиным официальный межгосударственный договор, уехал в Китай, а Мяо Ронг остался изучать структуру и работу Союза писателей СССР.
Увы, на сей раз Мяулину не удалось встретиться с Алексеем Николаевичем Толстым, умершим в конце зимы 1945 года, так и не дождавшись Великой Победы. В последние годы он возглавлял Союз писателей, а скончался еще вполне молодым человеком. Говорили, что его сердце не выдержало тех ужасов, что нахлынули на него во время работы в комиссии по разоблачению злодеяний гитлеровцев.
Новый председатель Союза писателей Фадеев довольно цинично откликнулся на смерть своего предшественника:
— Жрать и пить меньше надо было, — сказал он Ронгу. — Я много раз говорил об этом Алексею Николаевичу, но он был неисправим. Жалко его. Великой силы талантище. И пропал во цвете лет.
Сам Фадеев отличался стройностью и подтянутостью, но, как вскоре выяснилось, тоже не дурак был и выпить, и закусить, да к тому же и ходок. И не из тех, что ходили к Ленину. Мяулин прекрасно знал и второе значение этого слова, куда чаще употребляемое.
Узнав, что Ронг хранит верность жене, Фадеев сказал:
— Она и не узнает. Надеюсь, ты не привез ее с собой в Москву?
— Ее прах как раз покоится в Москве, в Донском монастыре.
— Прах? Тогда какая же может идти речь о верности?
— Давайте оставим этот разговор, Александр Александрович, — хмуро отрезал китаец.
— Ладно, давайте. Послушайте, Мяулин, а почему бы вам не перевести на китайский мою «Молодую гвардию»? Как будет по-китайски «молодая гвардия»?
— Ньянцин де йиньвэй.
— Это мне не выговорить. А просто «молодость»?
— Циньен.
— О, другое дело. Циньен. Красиво.
— Покойный Толстой часто повторял это слово. Молодость. Он считал, что во всем мире старость, а только в СССР — царство молодости.
— Что же, друг Мяулин, он был прав.
— Но, мне кажется, молодость теперь перекочевала к нам, в Китай, — не боясь наговорить лишнего, сказал Ронг. — Один только Сталин по-прежнему молод. Остальные становятся очень похожими на чиновников. А чиновник быстро стареет.
Изучая опыт Союза писателей СССР, Мяулин надолго застрял в Москве, жил в гостиницах и даже был включен в одну из писательских делегаций, посетивших Париж. Кто-то припомнил, что именно в Париже он уничтожил белогвардейского полковника. Трубецкому при этом приписали какие-то особенные зверства во время Гражданской войны.
В Париже он долго стоял под окнами дома на улице Ренуар и говорил:
— Вот уже тридцать лет прошло с тех пор, как ты осталась молодой, а я поплыл дальше по реке времени, постепенно старея. Конечно, я еще далеко не стар, мне всего пятьдесят один год, но жизнь моя, хоть и полна событиями, в ней нет самого главного. Тебя.
Писатель Константин Симонов помогал Мяулину в поисках, подсказывал, где что можно узнать. Он каким-то образом умудрился стать вхожим в различные эмигрантские круги. Даже Бунин, ненавидевший все советское, почему-то проникся доверием к советскому прозаику и поэту, лауреату Сталинской премии.
На русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа Ронг долго ходил, пока не наткнулся на могилу с надписями на надгробиях:
Генерал-майор ДОНСКОЙ
Александр Васильевич
1886–1944
ДОНСКАЯ
Маргарита Петровна
1869–1944
Это были его тесть и теща. Оба ушли из жизни в один год, только генерал в семьдесят пять, а генеральша в пятьдесят восемь. Что же с ними случилось? Мяулин занялся выяснением и через некоторое время получил сведения о том, что Александр Васильевич Донской в преклонном возрасте принял участие в движении французского Сопротивления, был схвачен гитлеровцами и расстрелян. Жену расстреляли вместе с ним. Вот вам и паркетный генерал…
Ронг намеревался повиниться перед ними и помириться, он мечтал получить от них фотографии Ли маленькой — в младенчестве, детстве, отрочестве. Но, где теперь искать архив расстрелянного генерала, никто не знал. Так единственная фотография, сделанная на Монмартре за пару дней до трагической развязки, осталась у него единственной.
Крещение, совершенное в парке Хуанпу отцом Лаврентием Красавченко, исповедь и причастие в Ницце по приказу Елизаветы Александровны, наставления патриарха Тихона — все это на целую жизнь дало движение рабу Божьему Роману. И, когда предоставлялся случай, он спешил исповедаться и причаститься святых Христовых таин, соблюдал Великий пост и другие посты, что, впрочем, ему давалось легко, ибо он вообще всегда очень скромно питался. Посетив в третий раз в жизни Париж, Мяулин исповедался и причастился в русском православном храме Александра Невского на улице Дарю.
С годами в сердце у Ронга не осталось ненависти к полковнику Трубецкому. Он пришел к осознанию того, что Ли убил не жених-неудачник, а император Франции мсье Наполеон. Могилу Трубецкого Мяулин отыскать не сумел. И не узнал, что родители полковника скончались еще в конце тридцатых годов, за могилу их сына некому было платить, и захоронение на кладбище Монпарнас уничтожили. Несчастья преследовали беднягу Бориса Николаевича и после смерти!
В 1950-м разразилась война в Корее. Там погиб сын Мао Цзэдуна — Мао Аньин. Узнав о его гибели, Чжуси повел себя в точности так, как некогда Сталин, узнавший о гибели своего сына Якова.
Мао махнул рукой и сказал:
— Ничего. Такова война, жертвы были и будут всегда.
Это была первая в мировой истории война России и Китая против Америки. К счастью, она не разрослась в мировую. Американцы осознали мощь советской авиации, усиленную поддержкой армии КНР.
Но потом пути красного Китая и Страны Советов разминулись. После смерти Сталина к руководству в Кремле пришел человек, которого Мао Цзэдун с каждым годом презирал все больше и больше. Началось с того, что новый советский руководитель сделал большую для себя ошибку, приехав в Китай. Сталин этого бы никогда не допустил. Вождь народов понимал, что как в древности за ярлыком ездили к хану, так и сейчас — тот, кто приезжает, как бы является на поклон к повелителю. Но Хрущёву не терпелось посмотреть мир, и он помчался в Пекин, где постоянно лез целоваться с Мао, травил анекдоты, вел себя как пьяный богатый купец и сделал Китаю слишком много подарков. Таких, которые шли в ущерб Советскому Союзу, еще не до конца оправившемуся после Великой Отечественной войны.
— По-моему, он полный дурак, — отозвался о нем Мао, когда тот уехал.
Вскоре обнаружились тома сочинений Сталина, роскошно изданные и подписанные лично Мао Цзэдуном Хрущёву и Булганину, а те намеренно с презрением оставили их в своих номерах гостиницы. Это уже рассматривалось как личное оскорбление.
— Он действительно дурак, — утвердился Мао в своем мнении.
И с этого началось то, что Мяулин, уже давно вернувшийся в Китай, назвал «Повестью о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».
Хрущёв сдержал свои обещания и надавал Китаю столько, что экономический рост Поднебесной резко пошел в гору. Но вместо благодарности Мао отвечал щедрому Никите все большим и большим презрением. Да и можно ли уважать человека, который отбирает у своих детей всю еду, чтобы накормить детей соседа?
В начале 1956 года из Москвы пришла ошеломляющая новость — на закрытом заседании XX съезда КПСС Хрущёв осудил культ личности Сталина, обвинил покойного диктатора в уничтожении миллионов людей и во множестве ошибок в национальной, международной, военной и сельскохозяйственной политике. Мао на этом съезде представлял член Политбюро Чжу Дэ, он-то и позвонил Чжуси, чтобы сообщить о докладе Никиты.
— Вот дурак так дурак! — только и мог вымолвить Чжуси.
Он ждал, что Хрущёва скинут, бросят в тюрьму, повесят, растерзают. Но прошла зима, отзвенела весна, отсияло лето, а ничего подобного не происходило. Мяо Ронг присутствовал во дворце Чжуннаньхай, когда октябрьской ночью Мао принял у себя советского посла Юдина и в присутствии главных членов Политбюро — Лю Шаоци, Чжоу Эньлая, Чэнь Юня и Дэн Сяопина — гневно заявил:
— Русские отбросили Сталина, как меч. А враги подняли этот меч, чтобы убивать коммунистов.
Как некогда Сталин руководил действиями китайского руководства, так теперь Мао решил взять на себя роль мирового коммунистического лидера. Дабы показать всему миру, насколько он в свои шестьдесят два года здоров и полон сил, Чжуси переплыл три великие реки Китая — Чжуцзян, Сянцзян и Янцзы. К тому времени от его стройности не осталось и следа: он плыл на спине, а огромный живот выступал над поверхностью речных вод. К тому же Янцзы переплыть не удалось — течение слишком сильное, и, отплыв от берега, Мао просто лежал на спине, увлекаемый силой реки, и так проплыл тридцать километров, прежде чем выбраться на берег.
Когда в Восточной Европе начались попытки избавиться от диктата Москвы, Чжуси сперва дал понять, что не поддержит крупномасштабного введения советских войск в Польшу, а затем одобрил такое вторжение войск в Венгрию, где, в отличие от поляка Гомулки, Надь зашел слишком далеко, обратившись за помощью к странам НАТО и папе римскому. И Хрущёв показал, что в обоих случаях прислушивается к мнению Китая, а Мао почувствовал себя новым Сталиным. Отныне не он будет слушаться — ему станут подчиняться в Москве и во всем остальном социалистическом лагере.
Потом Мао разгневали заявления Хрущёва о возможности сосуществования двух мировых систем — социалистической и капиталистической. Мао оставался непримиримым врагом буржуазии. Нельзя было смириться и с высказываниями нового кремлевского хозяина о возможности мирного перехода от капитализма к социализму.
— Он хочет сказать, что можно было обойтись и без Октябрьской революции? Вот болван! — лихорадило Мао Цзэдуна.
А осенью китайские руководители во главе со своим вождем отправились в Москву на празднование сороковой годовщины этой самой революции. Поначалу Мао не собирался ехать, но, когда русские запустили первый в мире космический спутник, к нему вернулось какое-никакое уважение к СССР, и он решил, что поедет.
— Американцы вырабатывают по сто миллионов тонн стали в год, а до сих пор даже одной картофелины в небо не запустили! — в восхищении сказал он тогда.
Мяо Ронга тоже позвали, и 2 ноября он последним выходил из самолета, приземлившегося в аэропорту Внуково, где китайское руководство встречали сам Хрущёв, Ворошилов, Микоян, Булганин. Никита и впрямь как-то по-дурацки радовался, как собачонка, когда домой вернулся хозяин. Только что не скакал и не лаял от восторга.
По приезде в Москву Мяулин первым делом отправился, конечно же, в Донской монастырь, чтобы сказать усыпальнице Донских:
— Вот уже мне пятьдесят семь лет. А тебе, моя дорогая Ли, по-прежнему девятнадцать. И всегда будет девятнадцать. А мне стареть и стареть без тебя…
В отличие от других руководителей стран соцлагеря и лидеров компартий иных государств, которых разместили на подмосковных дачах, китайцев поселили прямо в Кремле, и каждое утро Хрущёв бежал к Мао, заваливал его подарками и смотрел влюбленными глазами, будто вот-вот хотел сказать: «Выходи за меня замуж!» — и лишь ответная холодность Чжуси не позволяла ему это выпалить. Он пригласил китайцев в Большой театр на «Лебединое озеро», явно ожидал восторгов, но Мао словно вылил на него ведро ледяной воды, зачерпнутой из этого самого озера, когда после второго акта объявил:
— Не хочу дальше смотреть. Почему они все танцуют на цыпочках? Меня это раздражает. Неужели нельзя танцевать как нормальные люди?
А ведь когда он в прошлый раз приезжал в СССР, при жизни Сталина, то ходил на балет «Баядерка», восторгался и подарил исполнительнице главной партии огромный букет цветов. Тогда почему-то его ничто не раздражало.
На одном из банкетов Хрущёв стал с упоением заливать о том, как он героически сражался на фронтах Великой Отечественной войны, и Мао разозлился, бросил на стол салфетку и оборвал речь советского руководителя, полную похвальбы:
— Товарищ Хрущёв, я уже пообедал. Вы скоро закончите про Юго-Западный фронт?
Во время совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран Мао сказал:
— Мы не боимся новой мировой войны. Попробуем предположить, сколько погибнет людей, если разразится война? Возможно, что из двух с половиной миллиардов человек населения всего мира людские потери составят одну треть, а может быть, и несколько больше — половину человечества… Как только начнется война — посыплются атомные и водородные бомбы. Погибнет половина людей, многие нации вообще исчезнут, но останется еще другая половина, зато империализм будет стерт с лица земли и весь мир станет социалистическим. Пройдет столько-то лет — население опять вырастет до двух с половиной миллиардов человек, а наверняка и еще больше.
Наступила тяжелая тишина, которую разорвал вопрос лидера итальянской компартии Пальмиро Тольятти:
— Товарищ Мао Цзэдун! А сколько в результате атомной войны останется итальянцев?
Мао надменно посмотрел на него и спокойно ответил:
— Нисколько. А почему вы считаете, что итальянцы так важны человечеству?
И всем пришлось это проглотить.
Прощаясь, Хрущёв вручил Мао Цзэдуну бочонок черной икры. Хоть бы узнал, едят ли ее китайцы, которые вообще не признают сырой, сыросоленой, сыровяленой рыбной пищи.
Вернувшись в Пекин, Мао пригласил на обед охранников дворца Чжуннаньхай и стал угощать их хрущевской икрой. Первый же, кто попробовал, скривился:
— Выглядит-то красиво, но на вкус — какая-то гадость. Меня сейчас вырвет.
— Ну и правильно! — расхохотался Чжуси. — Не можешь жрать — так не жри!
И великолепную дорогостоящую зернистую икру вывалили на помойку.
На следующий год Чжуси обратился к Хрущёву, чтобы СССР помог Китаю создать свой военно-морской флот. Он был уверен, что Никита опять оторвет огромный кусок от бюджета своей страны, но тот неожиданно предложил иное: создать совместный советско-китайский флот. Это Мао взбесило, и когда летом Хрущёв пожаловал к нему в Пекин, Чжуси принимал его еще наглее. Будучи заядлым курильщиком, он во время переговоров пускал дым прямо в лицо советскому руководителю, зная, что тот табачного дыма терпеть не может. Потом, зная также, что Хрущёв не умеет плавать, повел его в бассейн, чтобы там продолжить переговоры.
Мяо Ронг присутствовал при этой комедии. Ему даже жаль стало глупого Никиту, когда тот, скинув с себя костюм, остался в сатиновых подштанниках и от стыда покраснел. Плюхнувшись в бассейн, кое-как забарахтался в воде. А Мао стал ловко плавать, не замечая хрущевского конфуза.
— Ну что, товарищ Хрущёв, можем ли мы начинать ядерную войну против США? — спросил он.
— Что-что? Ядерную? Против Америки? — булькал советский вождь. — Вы это серьезно?
— Сколько дивизий имеет СССР?
Хрущёв тем временем выбрался на край бассейна и сел, уморительно отдыхиваясь, свесив ноги. Он жестом подозвал помощника, тот подплыл к нему с другого конца бассейна.
— Сколько у нас дивизий?
Тот отрапортовал.
— А у США?
Пришлось подзывать другого советника.
— Выходит, у СССР и Китая намного больше дивизий, чем у США и их союзников, — сказал Мао. — Почему бы нам тогда не ударить по Америке?
— Но счет идет уже не на дивизии, а на ядерные бомбы, — разволновался Хрущёв, испугавшись, что его прямо сейчас втянут в Третью мировую.
— Сколько же бомб у СССР и сколько у США?
Пришлось звать третьего помощника. Узнав цифру, Мао заявил:
— В результате обмена ядерными ударами может погибнуть половина населения Земли. Но у СССР вместе с Китаем людей больше, и в результате будет достигнута победа коммунизма во всем мире.
Хрущёва затрясло:
— Это совершенно невозможно. А что произойдет с советским народом, с малыми народами наших союзников — поляками, чехословаками? Они исчезнут с лица земли!
— Ничего, — махнул рукой Мао. — Я принес в жертву собственного сына. Теперь малые народы должны принести себя в жертву делу мировой революции.
Потом, когда перепуганный и униженный Хрущёв уехал к себе в Москву, Мяо Ронг, будучи в очередной раз в гостях у Чжуси, позволил себе заметить:
— Надо ли дразнить русских? Их не смогли победить ни Наполеон, ни Гитлер.
— Зато их победит Мао! — ответил поэт заносчиво.
— У них есть хорошая поговорка: «Дай Бог нашему теляти да волка съесть», — не боясь никого, усмехнулся Ронг.
— Слушай, Тигрёнок, если бы кто другой позволил себе так со мной разговаривать…
— В том-то и дело, что я не кто-то другой. Я — твой настоящий друг. Смотри, поэт, твои склоки с русскими могут сыграть с тобой злую шутку.
Он словно напророчил. Вскоре дела у великого Мао пошли наперекосяк. Не получилось с его идеей Большого скачка, не смогли наладить производство стали, как в Англии, а вдобавок на севере Китая разразилась страшнейшая засуха, а на юге шли непрестанные дожди. Начался массовый голод, каких давно уже не бывало. Еще недавно стали забывать при встрече спрашивать: «Ты кушал сегодня?» Теперь традиция воскресла.
Хрущёв, накопивший обид на Мао, объявил, что отменяет соглашение о предоставлении Китаю технологии производства ядерного оружия. 30 сентября 1959 года отмечалась десятая годовщина Китайской Народной Республики, Хрущёв прибыл на торжества, но сразу же повел себя грубо. Не улыбался, как раньше, не скакал от радости, как собачонка, а казалось, вот-вот оскалится и зарычит.
На другой день после празднования юбилея начались переговоры, во время которых Никита стал в открытую критиковать внешнюю политику Китая в отношении Индии, Тибета и Тайваня. Министр иностранных дел маршал Чэнь И вспылил:
— Политика СССР — это оппортунизм и приспособленчество!
В ответ Хрущёв стал бешено орать на маршала:
— Если мы, по-вашему, приспособленцы, товарищ Чэнь И, то и не подавайте мне вашей руки! Я не пожму ее!
Мяо Ронг, сидевший в дальнем углу помещения, в котором проходили переговоры, в ужасе наблюдал за тем, как накалялись страсти. Ему казалось, что вот-вот Мао щелкнет пальцами, ворвутся солдаты и перестреляют советскую делегацию.
— Вы не плюйте на меня с высоты вашего маршальского жезла! У вас слюны не хватит. Нас нельзя запугать! — кричал Хрущёв маршалу Чэнь И.
Он собирался пробыть в Пекине неделю, но после этих скандальных переговоров заявил, что немедленно уезжает.
— У нас один путь — с китайскими коммунистами. Мы считаем их своими друзьями. Но мы не можем жить даже с нашими друзьями, если они говорят с нами свысока, — сказал Хрущёв в аэропорту, а когда летел в СССР, в самолете напился, называл Мао старой калошей, оскорбительно говорил вообще о китайцах.
На следующий год чудовищная засуха охватила весь Китай, и голод усилился. Ежедневно умирали десятки тысяч человек. Обезумев, люди ели землю, смешанную с сорняками, и от такой еды погибали в страшных муках. Даже в правительственной столовой дворца Чжуннаньхай ввели ограничения, а из меню полностью исчезли мясо и яйца. Всего же за время этого неслыханного по масштабам голода скончалось от двадцати до тридцати миллионов человек.
И в этих условиях Иван Иванович продолжал ссориться с Иваном Никифоровичем. Хрущёв отозвал из Китая всех советских специалистов, а на съезде Румынской компартии в Бухаресте стал орать в лицо главы китайской делегации Пэн Чжэня, который являлся мэром Пекина и заместителем Мао Цзэдуна:
— Ваш Мао — ультралевак! Ультрадогматик! Будда, который, понимаете ли, сидит и высасывает теории из пальца! И эта старая калоша мнит себя новым Сталиным! Он не считается ни с чьими интересами, кроме своих собственных.
— Вас, товарищ Хрущёв, тоже во внешней политике бросает то в жар, то в холод, — ответил Пэн Чжэнь. — А что касается Сталина…
— Что касается Сталина, милый мой, — заорал Никита, — то, если вам так нужен Сталин, забирайте у нас его гроб! Мы пришлем вам его в специальном вагоне!
Обиднее всего для Мао было то, что на фоне его провалов Хрущёв торжествовал, выдержал противостояние в Карибском кризисе и запустил в священные небесные своды первого космонавта.
— Какое прекрасное лицо у Гагарина! — восторгался Мяо Ронг, беседуя с Мао Цзэдуном. Они прогуливались по Великой Китайской стене. — Снова лицом СССР стало молодое лицо, а не оплывшие и покрытые старческими горошинами лица членов Политбюро… — Мяо Ронг прикусил язык, покосившись на шарик — родинку, сидящую у Мао между подбородком и нижней губой. — Хм… Стоят на трибуне мавзолея Ленина в буржуйских шляпах. А теперь в СССР даже появился новый лозунг: «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!»
— Чепуха, Тигрёнок, — скептически отвечал поэт, сделав вид, что не слышал о горошинах. — Весь запас силы у них — это то, что было накоплено Сталиным, а Никита лишь пользуется этими запасами энергии.
— И тем не менее Советский Союз — в космосе!
— Русские, конечно, великий народ, — хмуро отвечал Чжуси. — Но не они, а мы, китайцы, построили такую стену. Подумай только, какая энергия у нашего народа!
Пару раз Мяулин ездил в командировки в СССР и оба раза привозил с собой статьи с обширными впечатлениями. В целом он был согласен с Мао Цзэдуном — коммунистическая идея в России стала подгнивать. Лозунг «Долой советский ревизионизм!» не сильно смущал его, хотя резкое ухудшение отношений между его родиной и родиной Ли не могло не огорчать.
И еще в тот год, когда в космос полетел Гагарин, Мяо Ронг с горечью узнал о самоубийстве американского писателя Хемингуэя. Того славного парня, с которым они познакомились в «Клозери де Лила» за несколько дней до гибели его незабвенной Ли.
А годы все шли и шли, и вот уже сорок лет миновало с года первого съезда в Шанхае, встречи с любимой, крещения, женитьбы, бегства в Европу и гибели той, кого он так и не мог забыть. Когда он смотрел на их единственную фотографию, сделанную истинным фотохудожником на Монмартре, казалось, этот снимок выполнен только вчера, и Ли где-то рядом, вот-вот она подойдет к нему и прикоснется своей нежной щекой к его щеке. Она смотрела на него с фотографии неизменно влюбленным взглядом, неподвластным времени.
— Смотри на меня, — похвалялся Мао, прогуливаясь вместе с Ронгом и красавицей Чжан Юйфэн по горам Цзингана, куда приехал вместе с новой любовницей показать ей места своей боевой славы. — Мне скоро семьдесят, во рту все зубы железные, а я снова влюблен.
Он уже давно не жил с отцветшей красавицей Цзян Цин, а свое неувядающее влечение удовлетворял с танцовщицами из ансамбля песни и пляски Народно-освободительной армии Китая. Но в конце 1962 года в своем спецпоезде познакомился с восемнадцатилетней Чжан Юйфэн, спросил ее, не хочет ли она обслуживать его в личном купе, и та стала его любовницей.
— И тебе еще не поздно вкусить радостей любви. — Мао толкал Ронга плечом.
— Ты опять за старое, — усмехался Ронг. — Лучше скажи: новая влюбленность вдохновила тебя на новые стихи?
— А как же! Слушай:
И сорок пять лет прошло с того самого главного года. Ронгу исполнилось шестьдесят шесть, но он все еще чувствовал себя тем же Тигрёнком Мяу, самозабвенно влюбленным в русскую Лисичку Ли. Годы не брали его, физически он нисколько не истратился, и приди она, девятнадцатилетняя, к нему сейчас, она нисколько бы не почувствовала, что ему пошел седьмой десяток. Разве только виски все больше серебрились с каждым годом, как некогда у ее неудачника-жениха.
Полный сил, товарищ Мяо Ронг принял участие в историческом заплыве по реке Янцзы, устроенном товарищем Мао Цзэдуном. Точнее, он плыл на том катере, с которого Мао сошел в воду, чтобы отдать себя течению и снова проплыть кверху пузом тридцать километров. Вдоль берегов великой реки толпы народу размахивали красными знаменами и алыми флажками, из громкоговорителей неслось «Алеет Восток» — мелодия величественная, но на открытых пространствах становящаяся надсадной, навязчивой. Люди, подъехавшие к берегу на автомобилях, сигналили. С кумачовых транспарантов смотрели на происходящее золотые и белые иероглифы изречений великого Чжуси: «Набраться решимости, не бояться жертв, идти на преодоление любых трудностей ради грядущей победы!», «Сплоченность, напряжение всех сил, ответственность и живость!», «Со всей строгостью отнесемся к тому, как империалисты давят на нас!», «Долой советский ревизионизм!».
Председатель Мао, видя всеобщее воодушевление, взволнованно восклицал в своей певучей манере, будто читал стихи:
— Здравствуйте, товарищи! Приветствую вас! Ура! Ура!
— Мао Чжуси ваньсуй! Да здравствует председатель Мао! — откликалась восторженная толпа.
Когда в одиннадцать часов утра катер подплыл к большой Учанской дамбе, Чжуси разделся до трусов и вошел в воду. Рев толпы резко усилился, словно произошло событие исторического масштаба. Великий пловец в великой реке поплыл, меняя один стиль на другой. Затем просто отдался воле течения. Мяо Ронг смотрел на то, как его друг пытается догнать и поймать свою молодость. По прошествии часа и пяти минут председатель Китая, преодолев по течению пятнадцать километров, поднялся на борт катера.
— Я мог так плыть до самого вечера! — бодро воскликнул он. — Тигрёнок Мяо, не хочешь повторить мой заплыв?
— Боюсь, это не вызовет даже сотой доли того восторга, каким сопровождалось твое плавание, — ответил Ронг.
Когда пропаганда раструбила о свершившемся событии, не было упомянуто, что Мао плыл, отдаваясь стремительному течению, и все недоумевали, как старик в возрасте семидесяти двух лет способен на такое. Президент Международной ассоциации профессиональных пловцов прислал ерническое письмо: «Нам сказали, что Вы 16 июля проплыли 9 миль, показав блестящее время 1 час 5 минут. Это дает Вам возможность принять участие в этих двух соревнованиях, поскольку рекорд по плаванию на 10 миль, установленный в прошлом году на традиционных соревнованиях в Квебеке одним из самых быстрых пловцов мира Германом Виллемсе (Германия), составил 4 часа 35 минут. В феврале 1966 года Джулио Травальо (Италия) на озере Эль-Килья в Аргентине установил новый рекорд, однако и он не так впечатляет, как результат, достигнутый Вами, — 3 часа 56 минут. Время, показанное Вами, означает, что в среднем Вы проплываете 100 ярдов за 24,6 секунды, в то время как до сих пор еще никому не удавалось проплыть это расстояние быстрее, чем за 45,6 секунды. Может быть, Мао Цзэдун захочет представлять красный Китай на очередных Олимпийских играх, прежде чем перейти в профессионалы. Но если он хочет легко заработать большие деньги, я предлагаю ему принять участие в соревнованиях профессионалов этим летом и дать Виллемсе, Травальо и другим, которые, очевидно, ему в подметки не годятся, несколько уроков плавания».
— Вряд ли тебе стоит отвечать на это письмо, — сказал Мяо Ронг, когда Мао Цзэдун в возмущении дал ему почитать.
— Когда тигр идет по джунглям, он даже не слышит перебранки макак в его адрес, — согласился Чжуси.
Ему и некогда было огрызаться на «макак». Вернувшись в Пекин, он ринулся в борьбу против Лю Шаоци и Дэн Сяопина, авторитет которых стал угрожать его славе. Теперь им приходилось отбиваться от нападок, зачастую незаслуженных. Так в Китае, как некогда в СССР при Сталине, началась всеобщая охота на возможных и всевозможных вредителей, получившая наименование «Великой культурной пролетарской революции». В средней школе при Пекинском техническом университете Цинхуа появилась боевая организация «Хунвейбин», что значило «Красная гвардия». Мао потребовал, чтобы по всей стране были созданы отряды хунвейбинов.
— С такой армией мы сможем штурмовать небо! — возгласил он.
Поначалу Мяо Ронг поддерживал «культурную революцию». Ему не нравилось, что общество постепенно стало склоняться к либеральным ценностям, а это, как он считал, начало гниения. Он соглашался с тем, как Лю Шаоци стали называть китайским Хрущёвым, но пытался перед Мао защищать своего другого друга — Дэн Сяопина.
Дуошу — Великий Кормчий, — как отныне стали именовать Мао Цзэдуна, придавал этой революции не меньшее значение, нежели Великой Октябрьской 1917 года. Да она и развернулась-то как раз к пятидесятилетию свержения монархии в России. Передовые отряды бойцов «культурной революции» стали именоваться красногвардейцами, хунвейбинами. А самые радикальные — цзаофанями, то есть «бешеными».
Да, Мяо Ронг не любил либералов. Он видел, как посеянное в обществе либеральное зерно быстро начинает разрушительную работу, превращая здоровых людей в распутников, честных — в воров, бессребреников — в жаждущих наживы, заменяя любовь развратом. Но, видя, как хунвейбины громят все вокруг, он морщился:
— Твоя поэзия становится все более суровой и сокрушительной, — говорил он своему другу в те минуты, когда с ним рядом был не Великий Кормчий, а просто Мао Цзэдун.
— Как там у русских про щепки? — усмехался в ответ друг.
Щепок летело немыслимое количество, и маоистский террор во много раз превзошел собою сталинский. Число жертв составило столько же, сколько унес недавно прокатившийся по всей стране голод. Людей забивали до смерти, рвали на части и вешали без суда и следствия на улицах и площадях. Их закапывали живьем в братских могилах, выбрасывали из окон университетов, школ и других учреждений, топили в реках и озерах, издевательствами и истязаниями доводили до самоубийства.
Китайского Хрущёва Лю Шаоци затравили до смерти. Дэн Сяопина после издевательств отправили в трудовой лагерь «для перевоспитания». Крупнейшего китайского писателя Лоа Шэ довели до того, что он покончил с собой, бросившись в пекинское озеро Тайпинху. Узнав об этом, Мяулин рассвирепел:
— Это уже ни в какие рамки не лезет! Поэт, ты должен остановить разбушевавшийся террор.
— Оставь мне самому решать, Тигрёнок, — рассердился Великий Кормчий.
— Нет, не оставлю, и ты знаешь, что мне нечего терять.
— Конечно, ты нарочно не обзаводился женой и детьми, чтобы не за кого было волноваться.
— Нет, я не обзаводился ими по той причине, что у меня есть Ли. Но мне и впрямь не за кого волноваться. Даже если меня самого подвергнут пыткам. Мне не нужно учиться в Шаолине терпеть боль. Я пробовал — мне ничего не больно. Да и пример христианских мучеников для меня немаловажен.
— Успокойся, Тигрёнок: уж тебя-то я никогда не трону, и ты можешь говорить мне все, что хочешь.
— Как любимый шут короля Лира, — язвительно произнес Мяо Ронг и увидел, как друг сердито вздрогнул, будто его укололи.
— Король Лир глуп и самоуверен. В этом промах Шекспира. Надо было показать, как наивный Лир постепенно начинает прислушиваться к советам шута, умнеет под его влиянием, и это его спасает. В Китае были писатели и выше Шекспира, — сказал Мао.
— Но не было выше Пушкина, — смело возразил Мяулин. — А Пушкин сказал: «Оставь герою сердце. Что же он будет без него? Тиран!» Оставь себе сердце, поэт Мао, и ты останешься героем.
— Красиво сказано, Тигрёнок, и я послушаю твоего совета. С тобой всегда приятно побеседовать. Но пойми: сейчас я не только Великий Кормчий, но и хирург, совершающий операцию, отсекающий от больного организма страны вредные органы и клетки. И я не вправе окончить операцию, не доведя ее до конца. Но, как только закончу, я верну себе сердце, обещаю.
Спустя полтора года он сдержал свое слово, и миллионы красногвардейцев-хунвейбинов, творивших террор в городах, были отправлены им в китайские села, но не для наведения ужаса, а для работы по восстановлению сельского хозяйства.
А в марте 1969 года разразился конфликт между СССР и КНР из-за острова Даманский, который китайцы называли Чжэньбао и стали считать своим, поскольку фарватер реки Уссури изменился, и теперь остров по всем международным законам попадал к Китаю.
— Но ты же знаешь, что по договору с царской Россией граница проходит не по фарватеру, а по нашему берегу, — говорил Мяо Ронг Великому Кормчему, когда они снова прогуливались по Великой Китайской стене.
— Начхать на царскую Россию, — брезгливо отвечал Дуошу. — Ее уже пятьдесят лет не существует. Воды Уссури давно унесли память о ней. И теперь мы будем считать по фарватеру, как принято во всем мире.
В боях на Даманском погибло тридцать советских и пятьдесят китайских военнослужащих. В воздухе запахло великой войной между двумя главными социалистическими державами.
В СССР давно уже правил не либерал Хрущёв, а умеренный консерватор Брежнев. После снятия Никиты появилась надежда на возобновление дружбы.
Все неожиданно испортил совершенно дурацкий случай. Для прощупывания почвы Мао послал в Москву Чжоу Эньлая. Все шло хорошо: дружественные речи, здравицы, клятвы в будущей верности. Но во время банкета в Кремле изрядно поддавший маршал Малиновский, занимавший пост министра обороны, подошел к Чжоу Эньлаю и сказал:
— СССР и Китай как две ноги у одного туловища — марксизма-ленинизма. Но этим ногам мешали ходить две старые галоши — Хрущёв и Мао. Мы свою галошу скинули. Теперь давайте и вы.
Присутствовавший при этом Мяо Ронг попытался лицом сделать знак переводчику Ли Юэжаню, но тот так самозабвенно работал, что не заметил, как перевел с русского на китайский чудовищную фразу.
Чжоу Эньлай пришел в бешенство и тотчас помчался обо всем докладывать Великому Кормчему.
— Из-за одного пьяного дурака нельзя обижаться на всю Россию, — сказал Мао Цзэдуну Мяо Ронг, но Мао был разъярен не на шутку:
— Если Брежнев лично приедет ко мне в Чжуннаньхай и проползет на коленях к моим ногам, умоляя о пощаде, тогда я еще прощу их.
Брежнев не приехал, послал вместо себя Косыгина, председателя Совета Министров СССР. Дуошу соблаговолил встретиться с ним, но вел себя грубо, а под конец дискуссии заявил:
— Мы будем продолжать полемику с КПСС еще десять тысяч лет. Для Китая это не срок.
Но, прощаясь, Косыгин иронично заметил:
— Все-таки, десять тысяч лет многовато. Назначьте хотя бы пять тысяч.
Мао оценил его иронию и махнул рукой:
— Ладно, не будем торговаться. Китай очень великодушен. Назначаю тысячу лет полемики.
Потом началась «культурная революция», и отношения с СССР продолжали ухудшаться. А когда накалились страсти вокруг острова, новый министр обороны Гречко предложил сбросить ядерные бомбы на важнейшие промышленные объекты Китая. Брежнев ограничился бомбардировкой китайского берега Уссури из установок «Град». Погибло более восьмисот китайских военнослужащих.
Все-таки, оценивая мощь советской военной машины, Мао не решился на войну с СССР, а осенью 1969 года Брежнев пошел на уступку и подарил Китаю остров, который отныне стал называться Чжэньбао. Америка и Европа так и не получили желаемого подарка в виде войны между СССР и Китаем.
Заканчивая «культурную революцию», накануне пятидесятилетия Первого съезда Компартии Китая Великий Кормчий отправил Мяо Ронга снова в Россию, чтобы тот мог своими ушами услышать, что говорят русские о китайцах.
Приехав в Москву, Мяулин первым делом отправился в Донской монастырь поговорить с усыпальницей, во мгле которой хранился прах его любимой незабвенной Ли. Живя в Москве, он несколько раз исповедовался и причащался. Заодно, как шпион, слушал, о чем говорят. Недавно прошел Собор православной церкви, и многие осуждали выступление Таллинского митрополита за то, что он призвал к осознанию исторической обусловленности Великой Октябрьской революции.
— «Революции, освободившей народы нашей Родины от капиталистического рабства», — с возмущением зачитывали слова из его выступления. — Каково! Митрополит призывает нас поклоняться Ленину!
Мяулин решил съездить в Таллин, но оказалось, что Таллинский митрополит, будучи управляющим по делам патриархии, большую часть времени проводит в Москве, и китайский гость попросился к нему на аудиенцию. Далеко не каждый приезжий из КНР записывался на прием в патриархию, и Ронгу очень скоро предоставили возможность пообщаться с возмутителем православного московского спокойствия. Тот оказался вежливым добросердечным мужчиной сорока с небольшим лет, радушно встретил китайского гостя в Троице-Сергиевой лавре и целый час с ним проговорил, несмотря на свою загруженность. Сначала официально беседовали в кабинете богословской академии, потом отправились гулять под открытым небом, благо погода стояла солнечная. И тут беседа стала более откровенной. Каково же было удивление Мяулина, когда он узнал, что дед митрополита был белогвардейцем и семья в свое время бежала от советской власти в Эстонию.
— Как же вы произносите слова в защиту Октябрьской революции? — спросил Ронг.
— Изучая историю, мой дорогой китайский друг, я пришел к убеждению, что иного пути не было. Да, через кровь и страдания, через ереси и чудовищное человеконенавистничество наш народ прошел, дабы избавиться от большего рабства, которое несет в себе капитализм. В России этот уклад невозможен. Он приводит к омерщвлению души, к превращению человека в раба денег. Люди достойные не получают по достоинству своему. А люди пронырливые, бессовестные процветают. Не приведи Бог, чтобы в Россию вернулся капитализм!
Когда заговорили о современном состоянии идеи коммунизма, гость заметил, что в русском варианте не хватает национальной компоненты.
— Уже на второй день учредительного съезда компартии в двадцать первом году Мао Цзэдун явился в национальных одеждах, а все были в европейских костюмах, — поведал Ронг русскому архиерею. — Тем самым он сразу обозначил себя как национал-большевика. В России сменовеховцы пытались внедрить национал-большевистскую идею, но она так и не прижилась, поскольку слишком силен был Коминтерн. Во время войны с Германией Сталин закрыл Коминтерн как обанкротившуюся организацию. И потом, после победы над Гитлером, произнося речь за великий русский народ, он дал понять, что начинает движение в сторону государствообразующей нации. Теперь об этом забыли.
— И слова надо перевести на русский, — тихо произнес митрополит. — Ведь что такое коммунизм? Теория общности. À общность в русском языке имеет и очень возвышенный синоним — соборность.
— Это правда, — согласился Ронг. — В Китае мы употребляем родные слова. Коммунистическая партия называется Гунчаньдан. Вот бы и в России была не коммунистическая, а соборная партия!
— Не хватает еще и третьей компоненты, — владыка перешел почти на шепот. — Если бы и ее внедрить, то с такой завершенной триадой коммунистическая идея стала бы несокрушимой. Если вы читали поэму «Двенадцать», то наверняка помните, кто идет впереди в белом венчике из роз в поэме Блока.
— Помню. Я полностью с вами согласен, владыко, — горячо ответил гость, и тут пришло время митрополиту удивляться, когда он узнал, что китаец, лично знающий Мао Цзэдуна еще со времени первого съезда Китайской компартии, верующий православный христианин. И, как некогда патриарху Тихону, так теперь Таллинскому митрополиту, Мяо Ронг вкратце рассказал свою историю.
— Нет слов! Просто нет слов! — едва сдерживал слезы митрополит. — Приходите ко мне завтра в Елоховский собор на причастие.
— Вы сами будете причащать?
— Конечно. Причащать — главное, что должен делать любой священник, любой архиерей, — с улыбкой говорил митрополит. И Мяулин вздрогнул, когда он, точь-в-точь как недавно Мао Цзэдун, заговорил о хирургии: — Совершать богослужения для архиерея все равно что для хирурга делать операции. Если медик наделен какими-то административными полномочиями, отдает себя только делам и перестает практиковать, он даже в своей внешности и характере утрачивает некий особый налет, по которому сразу видно врача, целителя. То же самое и со священниками, перестающими совершать богослужения и причащать. В них постепенно утрачивается благодать, отличающая их от мирян. Это сказывается и во внешности, и в поведении. Появляется мирская вздорность, суетность. — Он помолчал и продолжил: — Можете даже не исповедоваться завтра. Ваш рассказ я засчитываю как исповедь. Просто подойдите ко мне под епитрахиль, назовите имя… Роман?
— Да, Роман. Я даже свои статьи на русском языке подписываю псевдонимом Мяулин. Мяо Ли — так по-китайски звали мою жену Елизавету.
— Мы стали пугалом и страшилищем, — рассказывал Мяо Ронг своему другу, вернувшись из Советского Союза. — Матери стращают своих детей: «Вот начнется война с китайцами — не только колбаски, хлеба не будет!» Ложась спать, русские боятся, что поутру объявят о том, что Китай напал на их страну.
— Боятся — значит уважают, — улыбнулся Мао Цзэдун.
— Нет, Мао, не уважают, — холодно возразил Ронг. — Ненавидят. И боятся не нас, а самой войны. Они уверены, что в случае войны победят, но помнят о тех невыносимых страданиях, которые принес им Гитлер. И не хотят повторения.
— В страданиях укрепляется человек. Лучшая книга, написанная на русском языке, — «Как закалялась сталь», — сказал Великий Кормчий.
— Что верно, то верно, — кивнул Ронг, знающий, что такое страдание. Оно закалило его душу до неуязвимости, и уже ничто не могло приносить боль. — Еще русские сочинили такое двустрочие: «Били немцев, били финнов — разобьем и хунвейбинов».
— Молодцы, что тут сказать, — нахмурился Мао. — Только вот… Немцы — это хорошо, а финны… Как они могли нас сравнить с этим ничтожным народом! Прибавлю-ка я еще пару сотен лет к дате восстановления отношений с Россией.
— А вот еще из нового советского фольклора, — вспомнив, усмехнулся Мяо Ронг. — Девушки поют такие частушки:
— Ты смотри, как они разбираются в отношениях хунвейбинов и цзаофаней! — засмеялся Мао. — Ладно, не буду за это добавлять еще двести лет. Сколько там у нас сейчас до той даты? Не помнишь? Не то восемьсот, не то девятьсот…
— Как бы то ни было, поэт, коль уж ты стал возвращать себе сердце, пусть оно снова обернется с любовью к России, — решительно ответил Мяо Ронг. — Главное для вождя — любить свой народ и его соседей. Если он перестает практиковать любовь, он превращается в суетного служителя своей власти.
— Это все твоя любовь к Ли виновата, Тигрёнок! — пнул его в плечо Мао. — Угораздило же тебя влюбиться в русскую да еще и всю жизнь хранить ей верность! Одумайся, тебе еще не поздно познать радость нового брака, радость отцовства. Сколько тебе?
— Семьдесят один.
— M-да… Ну, знаешь ли… Мне скоро семьдесят восемь, я и то еще не прочь, знаешь ли…
— В Китае и без нас много детей рождается, мой дорогой Мао, — усмехнулся Ронг.
— Что правда, то правда, — засмеялся Великий Кормчий.
Но не до смеха было ему в эти июльские дни 1971 года. Именно сейчас, в преддверии пятидесятилетия учредительного съезда, против него созрел самый мощный заговор, имевший целью убийство Великого Кормчего. Уже в марте заговорщики, называвшие себя «Объединенный флот», разработали несколько вариантов уничтожения «объекта В-52» — так, американским бомбардировщиком, они называли Мао. Предлагалось, когда Великий Кормчий отправится на торжества в Шанхай, поднять в воздух целый авиационный корпус и бомбить спецпоезд, или взорвать нефтехранилище в Шанхае, когда к нему подойдет железнодорожный состав председателя, или устроить аварию на мосту между Шанхаем и Нанкином. Заговор раскрылся, главным виновником был объявлен один из недавних соратников Мао — маршал Линь Бяо, верный пес, льстец и лизоблюд. В последнее время Линь Бяо страдал сильными психическими расстройствами.
В такой обстановке ехать в Шанхай на торжества Мао Цзэдун не решился, да и состояние здоровья не позволяло ему — и юбилей отметили скромнее, чем можно было ожидать. А в Шанхай во главе с Дун Биу и Бао Хуэйсеном отправилась делегация из приближенных Великого Кормчего, но таких, которым, в общем-то, ничто не могло угрожать.
Напутствуя старого друга, поэт сказал ему:
— Съезди, Тигрёнок, в нашу далекую молодость, в ту страну, которую отделяет от нас Великая Китайская стена, составленная из пятидесяти лет. Полных великих свершений. И великой жестокости. Окунись в живительные струи воспоминаний. Как мы тогда были счастливы! Я мечтал о том, как вскоре вновь сойдусь со своей Зорюшкой. Ты повстречал ту, которой до сих пор хранишь стойкую и мужественную верность. Я даже завидую, что не могу составить тебе компанию. Плыви в Шанхай на теплоходе. Я распоряжусь, чтобы какому-нибудь из речных хороших кораблей дали такое же наименование, как у того, на котором мы тогда плыли.
— «Речная красавица».
— Да, совершенно верно, «Речная красавица».
Мяо Ронг чувствовал себя все таким же юношей, как и пятьдесят лет назад, когда точно так же плыл по Янцзы на пароходе, только теперь это был теплоход. И назывался он точно так же — «Речная красавица»: Мао сдержал слово, и его указание выполнили мгновенно, переименовав теплоход, носивший со времен «культурной революции» имя «Дацзебао». И снова дул ветер, и снова по реке ребрами бежали волны.
Из тех, кто участвовал в первом съезде тогда, пятьдесят лет назад, праздновать юбилей ехали в Шанхай только он, Дун Биу да Бао Хуэйсен. Почти всех остальных они растеряли по дороге истории, как огурцы из прохудившегося мешка.
Первым выпал Ван Цзиньмэй. Неслучайно его во время съезда колотил кашель. Бедняга умер через четыре года от туберкулеза, не дожив и до тридцати.
Следующим через два года погиб Ли Дачжао. Один из первых китайских марксистов, выходец из простой крестьянской семьи, ставший интеллектуалом. Он первым горячо приветствовал революцию в России и вместе с Чэнь Дусю загорелся идеей создания китайской компартии, стал инициатором учредительного съезда. После шанхайской резни, устроенной гоминьдановцами, Ли Дачжао был схвачен и повешен. Ему тогда еще не исполнилось сорока лет.
Ханьцзюнь по-китайски — «превосходный парень». Богач, готовый все богатство отдать революции, Ли Ханьцзюнь погиб в том же году, что и Ли Дачжао. После Первого съезда Гунчаньдана он преподавал в Шанхайском университете, возглавлял профсоюз учителей, стал министром образования провинции Хубэй. Расстрелян гоминьдановцами в возрасте Пушкина. Мяо Ронг так и не успел вернуть ему ту сумму, которой Ли Ханьцзюнь снабдил его и Ли перед поездкой в Париж.
Дэн Эньмин после первого съезда был секретарем комитета КПК провинции Шаньдун. Ему было всего тридцать, когда его тоже расстреляли гоминьдановцы.
Через четыре года после Дэн Эньмина в возрасте пятидесяти девяти лет мужественно погиб в бою Усатый Хэ. Давний друг Мао Цзэдуна, вместе с ним создавший в Чанша первообраз компартии, слыл всеобщим любимцем. Находясь в России, Хэ Шухэн страстно полюбил эту страну и, имея слабую память, упорно учил русский язык, тысячи раз повторяя то или иное слово, чтобы его запомнить. Он мечтал легко, как Мяо Ронг, в подлиннике читать русских классиков. И учил труднодоступный для него язык до самой гибели.
Следующим после Усатого Хэ пал, не дожив до пятидесяти, Чэнь Таньцю. В двадцатые годы он руководил комитетом КПК в провинции Хубэй, в тридцатые — в провинции Фуцзянь, а затем работал в Москве в китайском отделении Коминтерна и тоже усиленно учил русский язык. В начале сороковых он возглавлял основные силы Красной армии Китая в Синьцзяне, там же был арестован врагами компартии и тайно убит. На седьмом съезде Чэнь Таньцю избрали делегатом, еще не зная, что вот уже три года, как его нет среди живых.
Погибли и оба иностранца, представлявших на учредительном съезде Коминтерн. Владимир Абрамович Нейман, имевший несколько псевдонимов — Никольский, Берг, Васильев, — капитан советской госбезопасности, после Первого съезда Компартии Китая работал в Дальневосточной республике, Японии и снова в Шанхае в качестве резидента советской разведки. Чекист высочайшей квалификации, имел много наград, но перед войной был арестован как японский шпион и троцкист и расстрелян.
Хендрикус Йозефус Франсискус Мари Сневлит, известный также под псевдонимом Маринг, один из создателей социалистической партии Индонезии и посланный затем в Китай для участия в создании Гунчаньдана, много приложил сил для слияния коммунистов с гоминьдановцами, затем вернулся в свою родную Голландию, а когда страну оккупировали гитлеровцы, ушел в подполье. Арестованный гестапо, был казнен. Перед смертью мужественно пел «Интернационал».
Мяо Ронг не зря тогда назвал Чэнь Гунбо трусом. Видя, что мира между Гоминьданом и Гунчаньданом не будет, Гунбо уже через год после первого съезда вышел из компартии, затем вступил в Гоминьдан, занимал пост министра в провинции Сычуань, а затем стал членом марионеточного правительства Китая, созданного японцами, и в последние годы Второй мировой войны даже возглавлял это правительство. После капитуляции Японии его арестовали, обвинили в коллаборационизме и расстреляли.
Почти такая же судьба постигла Чжоу Фохая — с той разницей, что из компартии он вышел через два года после учредительного съезда. Вступив в Гоминьдан, являлся членом ЦИК, министром. Когда пришли японцы, сразу переметнулся к ним и стал вице-президентом марионеточного правительства. В 1945 году его арестовали и осудили как коллаборациониста, но смертную казнь заменили пожизненным заключением, и через три года Чжоу Фохай умер в тюрьме.
Главный соперник Мао Цзэдуна в борьбе за власть в партии Чжан Готао теперь находился на Тайване, среди ярых врагов Великого Кормчего.
Лю Жэньцзин в двадцатые годы руководил китайским комсомолом, потом учился в СССР и примкнул к троцкистам. Вернувшись в Китай, Книжный Червь был исключен из компартии, два года провел в гоминьдановской тюрьме. В 1949 году покаялся перед Мао Цзэдуном, и тот простил его. Как и Мяо Ронг, он занимался переводами, работал в издательстве, но, когда началась «культурная революция», беднягу все же арестовали, и сейчас он не мог плыть вместе с Мяо Ронгом в Шанхай, потому что сидел в тюрьме. Его освободят уже после смерти Великого Кормчего, и Книжный Червь проживет дольше всех остальных участников первого съезда, до восьмидесяти пяти лет, да и уйдет из жизни не от старости, а погибнет в автокатастрофе.
Так что кроме Ронга в предстоящих торжествах из тех, кто остался жив, могли участвовать лишь Дун Биу да Бао Хуэйсен. С ними ему предстояло встретиться уже в самом Шанхае, куда они отправились на поезде.
Бао Хуэйсен тоже в двадцатых годах вышел из компартии и вступил в Гоминьдан, в тридцатых и сороковых был на госслужбе в Китайской республике, а после войны эмигрировал в Макао. После победы коммунистов над гоминьдановцами вернулся в Пекин, и его простили, разрешили поступить на госслужбу в новой Китайской Народной Республике.
Дун Биу оставался верен идеям учредительного съезда. После победы над Гоминьданом занимал крупные посты, а с 1968 по 1970 год даже исполнял обязанности председателя Китайской Народной Республики. Теперь ему предстояло возглавить торжества в бывшем доме незабвенного Ли Ханьцзюня.
Ронг стоял на палубе, прильнув животом к парапету, и вспоминал их, павших на поле боя или расстрелянных, томящихся в тюрьмах, оставшихся верными или переметнувшихся, уже мертвых или еще живых. Он нежился в лучах горячего солнца и струях освежающего ветра. И в этом ветре из далекого далека прилетали строчки поэта:
— Чтоб струи любви в жизни вечно текли, — бормотал Ронг себе под нос. — Струи любви… Струи любви… Любовь выше всего, выше неба. Или она и есть небо.
Рядом образовалась стайка из четырех молодых студентов, которые весело защебетали о том, какие лучше прокладывать дороги, — как видно, они учились на факультете дорожного строительства.
— Но главные дороги — это те, которые мы прокладываем себе в жизни, — с пафосом сказал один из них, а другие засмеялись и стали толкать его, тормошить, ерошить ему волосы.
А один с опаской оглянулся по сторонам, посмотрел на Мяо Ронга, не заподозрил в нем никакой опасности и заговорщически произнес:
— Но самые лучшие сейчас «Битлз». От них все без ума. Мне обещали достать пластинку, как-нибудь тайком под нее потанцуем.
И все как-то разом приутихли, глядя на проплывающие мимо берега с муравейниками все таких же бедных селений, как и пятьдесят лет назад, и с теми же многочисленными джонками, покачивающимися у прибрежий.
— Я полностью поддерживаю политику партии по преобразованию наших деревень, — сказал один из студентов явно для конспирации.
На самом деле в своих подпольных разговорах юнцы, скорее всего, обсуждали девочек, танцульки и все такое прочее, никак не касающееся политики Коммунистической партии Китая.
— А я слыхал, что «Битлз» уже не в моде, — сказал другой студент. — Есть еще какой-то «Пинк Флойд».
— Звучит вполне по-китайски, — отозвался один из товарищей, и все весело засмеялись.
И вдруг Мяо Ронг отчетливо увидел такое, что поразило его до глубины души. Один из студентов был он, Мяо Ронг, только не нынешний, а тогдашний, двадцатиоднолетний! Совершенно одно лицо. Он поморгал, пытаясь сбросить с глаз наваждение, но снова увидел в одном из студентов себя. А переведя взгляд на того, который с пафосом говорил о дорогах жизни, увидел, что это молодой Мао Цзэдун. А двое других — Хэ Шухэн и Мин Ли. «Конфуций!» — чуть не сорвалось с его уст восклицание.
Он снова моргал, но видение их молодой четверки, той самой, что ровно пятьдесят лет назад плыла в Шанхай на учредительный съезд, не исчезало.
И он вдруг понял, что времени не существует, а есть лишь пространства, в том числе и пространства истории, по которым можно бесконечно путешествовать и возвращаться в них.
И он услышал движение ветра.
И запах сирени. Мощный запах сирени. Откуда?!
Он увидел, что стоит не на палубе корабля, а в просторной комнате с огромным окном, и в это окно стучатся гроздья сирени — лиловой, белой, синей — непомерно огромные, пенные и радостные. И он распахнул окно и шагнул прямо в эту благоуханную цветущую пену, летел, проваливаясь в блаженное и прекрасное лоно сирени.
— Ли, это ты! Наконец-то! — кричал он счастливо.
И это действительно была его Ли.
Во всем сиянии своей неувядающей красоты.
Александр Юрьевич Сегень
Современный русский писатель, автор множества книг, из последних: «Предстоятель» (2017), «Знамя твоих побед» (2019), «За мной, читатель!» (2023), «Волшебный фонарь» (2023), «Эолова арфа» (2024), «Альпийские снега» (2025), а также статей о литературе и истории. Роман «Поп» экранизирован кинорежиссером Владимиром Хотиненко.
Родился в Москве. По деду — белорус, из рода Сегеней* — одного из известнейших в Беларуси. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького, с 1998 года руководит в нем семинаром прозы.
Член Союза писателей России. Лауреат многих литературных премий, включая Патриаршую, Бунинскую, Гончаровскую, Булгаковскую, Аксаковскую, Горьковскую и премию Правительства Москвы.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.