— Ну что, приятель, хана чистописанию? — хмыкнул Венедикт Аристов, разглядывая в зеркале интеллигентного, небрежно одетого мужчину лет тридцати.

— Отчего ж хана? — ухмыльнулся в ответ зазеркальный визави. — Хана — это строительный котлован для твоего будущего многоэтажного Анаха. Прими житейский раздрай как насильственный обморок ума перед очередным марш-броском в вечность!

— Мудрено говоришь. Может, лучше сойти с ума и посвятить остаток лет натуральной биологии?

— Э-э нет, батенька! — рассмеялось отражение. — Нам велено жить с умом! Есть такая обязанность перед человечеством.

— Обязанность? — Венедикт усмехнулся. — Нет у меня никаких обязанностей. Дарвин прав: все в мире — лишь способ выживания!

— Н-да, — возмутилось отражение, — хорош иконописец! Дарвин, может, и прав. Но, надеюсь, ты понимаешь, что разумное начало не конструируется из биологических процедур?

— Это еще почему? — Венедикту вдруг захотелось позлить собеседника. — Гусеница сворачивается в кокон, из которого вылетает… бабочка. Может, и с интеллектом происходит то же самое — рождается чудесным образом из накопившегося количества бессознательного? И человеку ничего не остается, как придумать Бога, чтобы хоть как-то объяснить преображение материи в мысль?

Зазеркальный Аристов не различил в словах Венедикта подвоха. Отражения не владеют диалектикой и не способны обнаружить движение мысли.

— Наш спор не имеет смысла, — ответил Зазер, — мы смотрим в одну сторону, но с противоположных точек зрения.

— Это как? — Венедикт замер.

— А так. Ты готовишься к подъему на вершину, с которой я уже спустился. Значит, у тебя вершина впереди, а у меня — позади! Это понятно?

Диалог Аристовых прервал звонок в дверь.

— Иду-иду! — Венедикт первым поспешил в прихожую.

Выходя из комнаты, он оглянулся и с улыбкой заметил, что зазеркальный визави оглядывается и улыбается ему навстречу. Припомнился Гераклит, созерцающий гармонию мира в единстве противоположностей. «Будет о чем поговорить!» — одновременно подумали собеседники, расходясь по половинкам Гераклитова единства.

Немного истории. По окончании московской математической школы № 2 семнадцатилетний Аристов — «алгебраический мачо», как прозвали Венедикта в классе, — поступил в престижный Инженерно-физический институт (МИФИ). В отличие от большинства абитуриентов, вступительные экзамены сдал шутя, но не обошлось без курьеза. На экзамене по физике, отвечая на вопрос: «Назовите параметры среды, при которых происходит молекулярная конденсация влаги» (иными словами, когда выпадает роса?), Венедикт, рискуя получить пару, улыбнулся и простодушно брякнул: «Утречком!» Экзаменатор замер, сдвинул брови и внимательно посмотрел на юного наглеца. Чутье педагога различило в наивной улыбке бесстрашного абитуриента многие испытания будущих лет. Физик потупился в бумаги и задал вопрос вне школьной программы. Венедикт ответил. Экзаменатор, в свою очередь, улыбнулся, поставил в ведомость «отлично» и отпустил юношу со словами: «Молодой человек, будете гулять по росе, не застудите голову!»

Обучение в институте не принесло Венедикту удовлетворения. Многое из того, что преподавалось, он знал со школы и к концу второго курса запустил учебу совершенно. Про такого в народе говорят: «Паял-лудил и ум нудил о том и этом понемногу». Наступил первый в его биографии период размытых смыслов. Однако Аристов и тут нашел экстравагантный выход: бросил институт, объявил матери: «Хочу знать, что ничего не знаю, а там поглядим!» — и отправился служить в армию.

Увы, армейская служба также не задалась. Из сборного пункта колонну призывников посадили в поезд Москва — Симферополь и отправили в далекие крымские степи. Зелень распихали по полкам плацкарта, объявили отбой, и наступила ночь. Под утро Веню разбудил нечеловеческий рык. Рычал новобранец. Бедняга метался между полками и разбрызгивал повсюду окровавленные сгустки пены. «Е-мое, эпилептик… — промычал сквозь зубы громила-сержант. — Че пялитесь, а ну, навалились!» Сержант и два ближайших новобранца прижали несчастного к полу, уворачиваясь от брызг пенистой кровянки, которую непрерывно извергали уста припадочного. «Вы ж парня убьете!» — крикнул кто-то из-за спин. Эпилептик и вправду сдавленно захрипел, обмяк телом и закатил глаза. «Врача! За врачом во второй вагон, живо!» — заорал сержант ефрейтору из сопровождения. Тот, работая локтями, стал продираться в сторону тамбура.

«Веселенько…» — вздохнул Веня, глядя на происходящее с третьей, верхней полки плацкарта, отведенной ему за выдающийся рост и громоздкое телосложение. «Вене… дитя Аристов, ну и имя, ешкин корень, язык сломаешь, — щерился старшина-контрактник, распределяя бритоголовую зелень по ярусам плацкартных лежаков, — учись, Венебдит, брать высоту, в бою пригодится!»

В подклете старой московской церкви, среди глиняных гидрозамков и стен, сложенных на известковом растворе, бывший алгебраический мачо, а ныне стенописец Венедикт трапезничал с товарищем школьных лет.

«Стенописец? — удивится сквозь помутневшее от времени зеркало персональный Зазер бывшего мачо. — А как же карьера ученого, МИФИ и все такое?…» Хороший вопрос! Окончить с отличием одну из лучших — реально МИФИческую! — научных школ и добровольно оставить ученый олимп? Сменить вельветовый костюм и рубашку с галстуком на перепачканную в краске робу художника — это как? А вот так. Судьбы наши писаны не нами. Чтобы понять смысл житейских перемен, надо подняться с ученого Олимпа на высоту прожитой жизни.

…Пахло сырым гидратом окиси кальция и меловой, еще не просохшей побелкой подсобных помещений. Собеседники расположились за импровизированным столом, собранным из ящика и небольшого куска толстой фанеры. Роль скатерти выполнял разворот московской газеты. Заголовок передовицы «Государственная дума сообщает» томился под горкой наваленных в беспорядке бутербродов. Над трапезным великолепием высилась початая бутылка водки «Белуга».

Товарища звали Юрием, вернее, Юлием Владимировичем Родзянко. Никакого отношения к знаменитому однофамильцу он не имел, но магия исторического имени, как невидимый и требовательный камертон, настраивала общение друзей на неспешный рассудительный лад. Обоим собеседникам было немногим за тридцать. Лет десять назад их разговор пестрил бы курьезами да небылицами, но к тридцати годам болтушки изнашиваются и уступают место степенным монологам о прожитом и пережитом.

Несмотря на разницу в характерах, Венедикта и Юрия связывала давняя дружба. Аристов, вдохновенный романтик, с азартом экзаменующий собственную судьбу на выдержку и прочность, и Родзянко, пугливый расчетливый педант, наперед всякого действия размышляющий о надобности оного. Их знакомство произошло случайно. Как-то, возвращаясь из школы, Веня увидел толпу ребят, обступивших какого-то паренька. Назревал самосуд. «Храбрый портняжка» бросился на помощь. Орудуя локтями и портфелем, раздвинул судилище и встал рядом с будущей жертвой.

— Ты че? — попер на него рыжий пацан, видимо, заводила.

Рявкнув на рыжего: «А ну, пусти!», Веня сгреб паренька в охапку и вывел из окружения. Уже в безопасном месте Юра (так звали спасенного мальчугана), подрагивая от страха, спросил:

— Почему они отпустили нас?

— Не знаю. Испугались, наверное.

Веня действительно не знал, по какой причине эта вызывающая дерзость сошла ему с рук, зато понял: в патовой ситуации наилучшее решение — иррациональное.

После похорон Галины Георгиевны друзья не встречались долгие три года. Разлука пришлась на конец восьмидесятых, время сложное, скользкое. Уже дышали в спину пагубные девяностые, уже искрили то тут, то там первые социальные беспределы. В то же время жизнь Венедикта полнилась множеством мажорных событий. Библия бабы Зины распахнула перед ним путь в церковное искусство. Вертикали храмовых стен возносили дух художника к подпружным сводам и требовали: «Пиши, брат, пространство Бога ждет твои мысли!»

В отличие от товарища Юра Родзянко жил неприметно. Работал в ЖЭКе электромонтером, место не денежное, но с возможностями: вкрутит лампочку одинокой бабушке, поговорит с ней часок о том о сем, глядишь, частная копеечка к государственному рублику и прибавится.

— Вот скажи, Вень, — Юра разлил остаток водки и ладонью расправил завернувшийся край газеты, — ты, гляжу, к попам в услужение подался. Оно че, теплее тут?

— Не форси, — улыбнулся Венедикт.

— Нет, правда! Объясни, что ты нашел в этом поповском муравейнике?

Вместо ответа Венедикт встал и подошел к висящему на стене церковному календарю с изображением иконы «Благовещение Пресвятой Богородицы» древнего письма.

— Скажи: куда сходятся линии перспективы?

Юра вразвалочку подошел к стене, стал водить пальцем в продолжение архитектурных построений и вдруг хмыкнул:

— Не понял. Они сходятся прямо в меня!

— Верно, — подтвердил Венедикт, — все линии на этой иконе сходятся в тебя, точнее, в твое сердце.

— Ну, выпили чуток, бывает, — хмыкнул Родзянко, продолжая разглядывать «Благовещение».

Он обернулся к товарищу.

— А как тебе такое? Уплыли мы с тобой в море далеко-далеко. Я на веслах, ты правишь. Я говорю: «Нас сносит в течение!» «Это теплый Гольфстрим, — отвечаешь ты, — если не потеряем курс, все будет хорошо». «Мы вернемся?» — спрашиваю. «Зачем? — улыбаешься ты. — Жизнь слишком коротка, чтобы возвращаться! Помнишь, у Шпаликова:

— Юр, — в трубке шевельнулся хрипловатый голос, — узнаешь?

— В-вень… Ты?!

— Я, дружище, — Венедикт будто выдохнул.

— Ты где, что? Или нет, когда и где? — рассмеялся Юра, настраиваясь на дружеский разговор после многолетнего взаимного молчания.

— Я в тюрьме, Юр. Дали позвонить. Не делай круглые глаза, так повернулась жизнь. Жизнь, она везде. Разница в расходных материалах.

Юра сменил тон разговора.

— Я могу тебя увидеть?

— Да, раз в месяц нам положены свидания. Вот я и подумал: ты единственный человек, который имеет ко мне хоть какое-то отношение…

— Ничего себе, хоть какое-то! — перебил Юра.

— Не бузи, у меня мало времени. Решай: приедешь — порадуешь, нет — судить не буду, суды человеческие вот уже где…

Венедикт продиктовал адрес исправительной колонии и сообщил, что через два дня в распорядке значится день свиданий и передач. Затем поспешно попрощался и завершил звонок. Юра долго не сходил с места и не клал трубку. «Как так?… — в его голове пружинил ворох воспоминаний. — Дружище, ты же был моим талисманом! Абсолютный Homos, человек-людэн, сталкер…»

Юрию было что вспомнить. По разным причинам друзья не виделись семь лет. За это время многое изменилось в жизни электромонтера Родзянко. Давняя встреча с иконой в подклете храма оказалась пророческой. Хитрые «поповские крючочки» подцепили-таки его сердце!

В тот вечер он никак не мог добраться до дома. Дорожки, по которым вела его февральская поземка, почему-то не сходились туда, где его ждали теплая постель и холодильник с пивом, но странным образом разбегались, будто шарахались друг от друга. «Прям как в иконе!» — хохотал Юра, скользя по тротуару очередного переулка. Только через два часа, уставший, спящий на ходу и с обмороженным носом (февраль — не лето!), он добрался до дома. Переступив порог, потерял сознание и рухнул на пол.

В третьем часу ночи пришел в себя, вышел на балкон и всей грудью вдохнул черный морозный воздух. Посмотрел на звезды. Галактическая россыпь почудилась светящейся паутиной, нити которой, подобно линиям обратной перспективы, сходились в область его грудной клетки. Юрий изменил положение тела, но паутина, как матрица, преобразованная загадочным оператором, повторила его движение. Он улыбнулся, припомнив золотистый отблеск иконы.

— Как она хороша!..

Все смешалось в голове электромонтера Родзянко. Благая весть преследовала его повсюду. На святую Богородицу, изображенную на иконе, оказались похожи все женщины, которых Юра встречал по пути на работу. «Богородицы», обвешенные сумками, оборачивались, смотрели ему вслед и говорили: «Храни тебя Бог!» Какой-то старец, одетый в голубой хитон и плащ цвета желтой греческой охры, остановил Юрия возле диспетчерской, обнял за плечи и сказал: «Наш Бог — Слово. Пиши, брат Юрий. В твоих безыскусных творениях нуждается мир». Сказал и пропал.

Рядом курили сослуживцы. Юра спросил: «Видели желтого старика?» «Не-е, — ответили они, — не видели. Тебя видели. Ты, блин, обернулся, будто забыл че, потом вроде оклемался, нашел, значит. Вот и все».

— Наваждение! — со страхом подумал Юра. — Так скоро, пожалуй, и…

Кризис сознания набирал обороты. Родзянко стал воспринимать окружающие предметы как ряд осмысленных речевых конструкций. Например, по поводу интерьера собственной комнаты: платяного шкафа, напольного зеркала и висящих над столом книжных полок — ему слышалось следующее: «В зеркале шкаф платяной отразился. Книжные полки, покрытые пылью, молча хранят потускневшее время…»

Прошла неделя. В понедельник Юрий явился в диспетчерскую, но переодеваться не спешил.

— Тебе что, особое приглашение? — спросила Надежда, дежурный техник-смотритель.

— Надь, тут такое дело, — смущаясь, заговорил Родзянко, — короче, увольняюсь я.

— Офонарел, родной? — рассмеялась Надя. — À жить на что собираешься? Ты ж гол как сокол. Шутишь или заколбасило по шейку?

— Заколбасило, Надь, — Юра потупил глаза.

С Надежды слетела бабья игривость. Она переспросила:

— Ты серьезно?

— Да, Надюш, серьезней не бывает. Хочу стать другим. Если спросишь кем — не скажу, сам не знаю. Время покажет.

— Ой, Юрка, — нараспев заговорила Надя, — боязно мне за тебя, неспокойно.

— Надь, похлопочи, чтоб без отработки отпустили. Поверь, дни наперечет стали.

— Ладно, поговорю, — ответила Надежда, — а сегодня-то как?

— Да я уж с Савельичем созвонился. Подменит меня с обеда. А до обеда ты прикроешь.

— А ты что ж?

— А я помолюсь, чтоб нигде не коротнуло!

— Че, не поняла я?

— Не спрашивай, Надь! Сам не знаю, что говорю.

Через три дня Юлий Владимирович получил расчет и отправился покупать на выходные деньги компьютер.

Венедикт закончил роспись Воскресенского храма в Марокко, потрудился в Испании, аккурат «через речку», как он в шутку называл Средиземное море, и вернулся к работе в России. Всякий раз, возвращаясь в Москву, чтобы отметиться или переоформить визу, он первым делом звонил Юре, но почему-то не заставал дома. Пару раз писал. Не получив ответа, плюнул и решил: «Захочет, сам объявится». Так прошло четыре года.

Закончив зарубежные труды, Аристов вернулся в Россию. «Уфф, нагулялся! — объявил он зеркальному визави. — Отныне Дом Божий рисую только дома!» Заключил договор на роспись Ильинского храма в городе Россошь, сел в поезд и покатил в Воронежскую область — чем не испанская степь!

В Липецке в купе к Венедикту подсел парень лет двадцати. Попутчик представился: Антоний Горячев, студент, активист, агитатор за справедливую жизнь.

— За справедливую — это хорошо! — усмехнулся Веня, нарезая на купейном столике походную снедь.

— А то! — надул грудь Антоний. — У нас не шайка задвинутых, мы организация!

Он затараторил быстро и слаженно.

— Мы даже зарегистрированы как некоммерческая молодежная движуха «Я — тысяча-тысяча первый». Маркер!

— Круто, даже маргинально! — отшутился Веня.

— Именно, дядя!

Слово «дядя» неприятно подрезало слух Венедикта.

— У нас программа! — не унимался Антоний. — Если честно, я ее в глаза не видел. Но знаю, писали классные чуваки, в общем, программа что надо.

— Программа — большое дело! — одобрительно кивнул Венедикт.

— Молодой человек, а каковы основные цели вашей программы? — вступил в разговор третий пассажир купе, мужчина средних лет. — Простите, не представился. Доцент кафедры истории Гризли Исаак Омарович.

Парень ухмыльнулся.

— Главная цель нашей программы — справедливость! Мы считаем…

— Да-а? — Гризли изобразил на лице любопытство. — О какой такой справедливости, позвольте узнать, идет речь в вашей программе? Ведь она разная. У феодала своя справедливость, у раба или крепостного — своя. Даже советский принцип распределения материальных благ говорит нам: «От каждого по способностям, каждому по труду», — то есть, очевидно, неодинаково. Так как же?

Мужчина задал явно не самый простой вопрос. Антоша растерялся, но быстро пришел в себя и небрежно ответил:

— А так. Никто никому не завидует, потому что все имеют полное довольство. Вот такая наша позиция!

— Замечательно! — Исаак Омарович захлопал в ладоши. — Я ваш союзник! А что скажет наш молчаливый собеседник, — он обратился к Венедикту, — например, о…

И Гризли повел разговор о скрытых рычагах управления человеческим поведением, о формировании агрессивных мотиваций и многом другом, о чем в России прилюдно говорить не принято. Но что не скажешь под перестук колес! Позже Веня узнал, что Исаак Омарович Гризли — никакой не Исаак Омарович и даже не Гризли, а обыкновенный стукач-информатор, рассеянный в толпу в поисках негатива. Что же касается Антония, его роль в биографии Венедикта оказалась, увы, гораздо более значительной. Однако обо всем по порядку.

На следующий день после телефонного разговора Юра набил походный рюкзак и отправился во Владимир. Часа через три в раздумьях о случившемся сошел с поезда и сел в автобус.

— Мне в тюрьму, — он обратился к водителю.

— Это ж в какую? — ощерился тот. — Не в Центральную ль?

— Да-да, в самую Центральную.

— Централ, стало быть… — Мужик покачал головой. — Можно и в Централ, но до порожка тюремного волынить не проси. Нету на то моей волюшки сызнова со смертью боковаться.

— Что, отец, довелось хлебнуть лиха?

Заместо ответа мужик буркнул недружелюбно:

— Неча тут. Сказал — и будя.

Автобус тронулся. Юра подсел к окну и стал разглядывать унылый владимирский посад. Минут через сорок автобус остановился, и мужик прохрипел по селектору:

— Посидел, а теперя слазь и глянь, как другие сидят!

Юра сошел на растрескавшийся от жары асфальт и направился к комплексу высоких кирпичных зданий. «Н-да, — мрачнел он, приближаясь к тоскливому нагромождению тюремных казематов, — воистину владимирские Черемушки».

Сделав заявку на свидание, расположился на лавке в небольшой комнате для посетителей. Старые обшарпанные стены, ржавый, в разводах, потолок, на подоконнике — горшок с разросшимся столетником. «Арестантское алоэ, — Юра припомнил, — род суккулентных подсемейства асфо… или… нет, забыл, забыл окончательно!»

Вошел сержант:

— Вы гражданин Юлий Владимирович Родзянко?

— Да, — ответил Юра, вставая.

— Пойдемте.

Они вышли из комнаты и направились по длинному узкому коридору. Сержант шел впереди молча, не поворачивая головы. «Разводят, как баранов», — подумал Юрий. Через несколько минут они вошли в ярко освещенное помещение, разделенное высокой стеклянной перегородкой. Юра сразу увидел Венедикта. Его друг сидел, ссутулившись, по ту сторону стекла. Слева и справа от перегородки стояли небольшие телефонные аппараты старого образца.

— Веня! — Юра бросился к трубке.

— Не положено, — раздался монотонный голос откуда-то из дальнего угла помещения, — разговор следует вести спокойно.

«Ну, сволочи!» — у Юры непроизвольно брызнули из глаз слезы. Глядя на него, Венедикт еще больше нахохлился и попытался улыбнуться.

— Как хорошо, что ты пришел, — сказал он тихо, — мне в утешенье!

— Веня, радость моя, что стряслось? — заговорил Юра, наваливаясь всем телом на телефонную трубку.

— Да я и сам не понимаю, — ответил Венедикт.

— Веня, ты же!.. — Юра гаркнул в трубку.

Тотчас послышалось:

— Прекратить! Иначе я буду вынужден закончить свидание.

— Что прекратить?! — не сдержался Юра.

— Свидание закончено. Рубаев, заключенного Аристова в камеру, — из тени выступила маленькая, почти карликовая фигурка офицера. — Сержант, проводите посетителя на выход.

Юра понял, что переступил черту, за которую нельзя было заступать. Наверняка Веня хотел сказать ему что-то важное, а теперь что?…

Опустив голову и спотыкаясь на ровном бетонированном полу, он побрел вслед за сержантом к выходу. Когда они прошли караулы и оказались на улице, Юра подошел вплотную к провожатому и спросил:

— Скажи, как мне увидеться с другом еще раз?

Сержант зыркнул по сторонам.

— Подай прошение и припиши, что все осознал и раскаиваешься. Они это любят. А там как решит Бог.

При слове «Бог» он сделал шаг в сторону и добавил:

— Тут случается невозможное.

Юра пустил в ход писательское красноречие и добился повторного свидания. Со второй попытки Венедикту удалось пересказать товарищу предысторию обвинительного заключения.

Случилось вот что. Вскоре после разговора в поезде Венедикт получил от Антония письмо. В небольшом убористом тексте юноша молил о помощи российским гражданам, страдающим от несправедливости местных чинуш. Дважды перечитав письмо, Венедикт задумался. Его не смутила просьба Антония прислать деньги («Сколько можете! Каждая ваша копейка — это спасенная человеческая жизнь!»). «Ну конечно, — размышлял доверчивый богописец, — без денег что сделаешь». Ему не показалась странной и приписка в конце письма о том, что через две недели в Москву должна приехать группа верных товарищей. Остановиться им в незнакомом городе негде, как только у гостеприимного Венедикта. «Понятное дело, — соглашался великодушный адресат, — меня не убудет, а общему делу — польза!»

Так и случилось. Через две недели Венедикт тепло принял шестерых верных товарищей, нагрянувших в его однокомнатную квартиру с какими-то рыночными баулами, и с того дня стал координировать свои действия, исходя из нужд этой благородной и несколько странной организации.

Товарищам нужны были деньги, много денег. Дело спасения тысяч обездоленных россиян требовало от каждого волонтера высочайшего напряжения сил по пополнению «партийной» казны. Трудились ударно. Поутру, распахнув холодильник, товарищи завтракали чем Бог послал и исчезали до вечера. К ночи возвращались угрюмые и хмельные.

В один из дней, наблюдая их помятые физиономии, синяки и кровоподтеки, Венедикт спросил бригадира группы Протаса:

— Я могу быть полезен?

Тот сплюнул на паркет и ответил:

— Катись отсюда. Понял, хозяин?

Ответ Протаса не смутил Венедикта. Он не осознал всей мерзости прозвучавших слов, но соотнес услышанное с упрощенным этикетом ратников-народовольцев.

В женской исправительно-трудовой колонии № N распорядок дня не злобствовал. День начинался с утреннего построения не в 6:30 утра, как в мужской колонии по соседству, а в половине восьмого. Хмурые, едва очнувшиеся ото сна женщины воспринимали утреннее построение как тревожную и болезненную процедуру. Растрепанные, закутанные в серые одинаковые платки, они мерно покачивались из стороны в сторону, будто плыли по волнам потревоженных сновидений. Деточки и радости прошлых лет, снившиеся только что, еще не растворились бесследно в морозном воздухе, но продолжали быть где-то рядом. Оттого арестантки ежились от солнца, как от летящего в небе айсберга, набирающего холодную владимирскую силу.

Год назад сменился начальник колонии. На место отвратительного тюремного полкана пришел молодой, интеллигентного вида, подполковник без зверских гендерных замашек. Первое, что он сделал, — привел в соответствие с тюремным уставом внутренний распорядок, исковерканный прежним самодуром. Жизнь в колонии стала терпимой. «И раб судьбу благословил!» Арестанты и надзиратели выдохнули с облегчением. Никому не хотелось быть зверем и превращаться в него по прихоти обстоятельств.

— Летова, танцуй, а то не дам!

Надзирательница заложила за спину руку с конвертом и выжидающе уставилась на Младу.

— Мне что, письмо, что ли? — закатилась румянцем девушка, тщетно пытаясь остановить расползающуюся по лицу улыбку.

— Ну, не хочешь как хочешь.

Охранница сделала вид, что собирается уходить. Испуганная Млада развела руки в стороны и балетной «сороконожкой» плавно пошла по кругу.

В свое время она окончила хореографическое училище. Выпускной совет рекомендовал ее в местный знаменитый на всю область ансамбль «Воронежские березки». О том, чтобы танцевать в именитом коллективе, мечтала каждая девочка в небольшом провинциальном городке Россошь. Ежедневные полуторачасовые поездки на автобусе до райцентра на репетиции, поздние возвращения домой, переходы по темным замерзшим улицам не пугали Младу. Она вообще была смелая девушка. Недаром на нее положил глаз Колька Брунов, заводила всей окрестной шпаны. Он же лишил Младу невинности. Случилось это наспех, в неприятном месте. Млада испугалась и хотела кричать, но Колька вытащил нож, вспорол блузку и, приставив лезвие к горлу, не торопясь, с оттяжкой сделал свое паршивое дело до конца, надменно и больно.

— Ты че, у меня первая, что ль? — хмыкнул Колян, застегивая штаны. — Не будешь дурой — сделаю кралей. Усекла?

Млада наскоро по скрипучему снегу побежала домой, стараясь не поскользнуться на мерзлых лужах. Открыв дверь квартиры, она опрометью бросилась в свою комнату и заперла дверь на щеколду. Юркнула так быстро, что ни мать, ни отчим, сидевшие в это время на кухне, не приметили шорох в дверях и ее быстрые босые шажки.

Девушка сбросила порванную одежду, запахнулась в домашнее и хотела было отправиться на кухню, пока не постучала мать. Вдруг ее хрупкое тельце затряслось в страшных размашистых конвульсиях, из горла вырвалось хриплое рыдание. Она едва успела уткнуться в подушку и вдавить в нее исковерканную девичью честь и внутренний ужас случившегося.

— Ты слышала? — спросил отчим у матери, отставив граненый стакан с чаем. — Наша дева фыркнула, что ли.

— Так ее ж нет еще, — ответила мать, громыхая посудой в раковине.

— Выходит, пришла, — сказал отчим, отхлебывая чай, — пришла, ну и слава Богу.

— Темнота-то какая, — вздохнула мать, глядя в черный проем окна поверх тюлевой занавески, — что-то сердце кольнуло, пойду лягу. Господи, жизнь наша бабья…

Млада долго не могла успокоиться. Казалось, не она прильнула к подушке, а подушка обхватила ее лицо и душит. Постепенно дрожь в теле стихла, и девушка забылась.

Очнулась среди ночи. Мать, почувствовав себя неважно, в тот вечер не проведала дочь. Отчим любил Младу всем сердцем, но не считал правильным наведываться в девичью светелку. Млада присела на край кровати. Раскалывалась голова, сильно подташнивало. Она провела рукой по лицу. Прикосновение холодных пальцев было неприятно. Пыталась озлобиться на Кольку, на зимний холодный вечер, загнавший их в этот отвратительный сырой подвал. Но даже на это не хватило сил. Как мумия, просидела девонька до самого утра с прямой спиной и упавшей на грудь головою.

— Хватит! Ишь, расходилась, — фыркнула надзирательница с внутренней обидой, а может, завистью к молодости Млады. — Получи, коза.

Пару секунд она покружила конверт в воздухе, затем опустила заветную бумажку на прикроватную тумбочку и, взметнув на груди две внушительные пирамиды, вышла из камеры.

Пока Млада ублажала танцем надзирательницу, таинственный конверт, как сказочный крысолов, провел перед арестанткой вереницу событий из прошлой жизни. Все смешалось. Мать, отчим, заносчивая брань Коляна, сопливые тисканья его подельников, холодные глаза и мокрые жирные губы их шефа Давида Самойловича, которому Колян исправно шестерил. До того шестерил, что сам подвел и бросил к ногам бедную Младу. Так собака кладет перед хозяином тапочки.

Встреча с Венедиктом всколыхнула в девушке природную женственность. С глаз спала липкая вуаль установленного порядка. Открылось ничтожество поработивших ее мужчин, алчных примитивных самцов, подорвавших ее здоровье, отнявших счастье быть любимой, превративших ее тело в послушный инструмент похотей и мерзких причуд. Младе стало очень жалко себя. Она с тайной завистью глядела на восторженного Венедикта и совершенно не видела себя рядом. Учеба в школе, занятия хореографией готовили ее к красивой, наполненной высокими смыслами жизни. Чуткая преданность матери, отеческая любовь доброго душевного отчима, ласковый, уютный мир девичьей светелки — все это способствовало грядущему проявлению чистой, как родниковая вода, будущей женственности.

Как хочется отмотать назад дни, мысленно вернуться в прошлое и спросить себя: «Могло ли случиться по-другому?» Ведь мы умеем предугадывать будущее. Крысы, бегущие с корабля, которому предстоит затонуть, вряд ли умнее нас…

Девушка взяла с тумбочки конверт, прочитала имя и адрес отправителя и тихо заплакала. Письмо, как читатель уже догадался, было от Венедикта.

«Милая Млада! Я долго думал, как начать это письмо. Мы настолько мало знакомы, и в то же время я настолько хорошо чувствую Вас (ощущения — тоже знания), что откровенно теряюсь. Писать, как подсказывает сердце, не могу из опасения невольно обидеть Вас. Но уверенность в том, что Бог свел нас неслучайно, придает мне смелости.

Вначале расскажу о себе. Приезд Вашей группы смутил мою налаженную жизнь церковного художника. Я решил отложить умозрительные опыты и заняться настоящим, нужным для людей делом. Признаюсь, многое в Ваших боевых товарищах мне с самого начала не понравилось. Их поведение отличали душевная грубость и непристойность в мыслях. Особенно задел меня звеньевой Протас. Столь циничного отношения ко всему, что возвышает нашу жизнь, делает ее по-настоящему прекрасной, я не встречал. Возможно, я ошибаюсь, и он хороший человек, зачем-то играющий роль плохого парня. Но разве можно так намеренно искажать мир?

Главное, я разглядел Вас, Вашу чистую душу. Как дикарка-невольница, Вы сторонились меня. Однако я заметил, что Вы не были близки и Вашим товарищам.

Млада, милая, я люблю Вас. Люблю, несмотря ни на какие прошлые и будущие обстоятельства. Люблю Вас больше самого себя и готов за Вас и Вашу честь идти на лишения, даже на смерть.

Заканчиваю. Пусть сумбурно, но мне удалось сообщить главное: тревога о нашем затянувшемся неучастии в судьбе друг друга не дает моему сердцу покоя. Еще раз простите, если бестактно встревожил Вас. Я первый раз в жизни объясняюсь в любви. Должно быть, неумело.

Любящий Вас Венедикт Аристов».

Оставим Младу наедине с письмом Венедикта, перенесемся в степной городок Россошь в типовую двухкомнатную хрущевку и подсядем за столик рядком с Екатериной Осиповной и Иваном Матвеевичем, матерью и отчимом Млады.

— Отправила письмо? — Матвеич оторвал взгляд от газеты и посмотрел на Екатерину.

— Отправила, Вань. В обед сбегала на почту и отправила. То, прошлое-то, помнишь, поди, цельный месяц шло. Кабы это не залежалось.

— Я узнавал, чаще писать нельзя. Раз в месяц — и баста.

Иван Матвеич встал и приоткрыл балконную дверь. Ледяной холодок потянул по ногам, хлопьями полетели снежинки.

— Закрой, Вань, зябко! — взмолилась Екатерина. — Как-то там наша ласточка? У них посеверней будет. Пишет, все есть. Кто правду знает! Велят отвечать: мол, все хорошо, а на самом деле не так…

— Не надо, Кать. По весне поедем, как хотели, все разузнаем.

— Дожить бы.

Прозвенел входной звонок. Иван мельком взглянул на часы и направился в прихожую.

— Кого несет? Час-то поздний.

Из прихожей донесся незнакомый мужской голос. Через минуту порог кухни переступил высокий плотный мужчина лет сорока пяти. Поддерживая гостя под локоть, следом вошел Иван.

— Проходите, мы тут как раз чаевничаем. Присаживайтесь. Тесновато, да уж как есть! — Матвеич усадил незнакомого гостя на свое место, а сам подсел напротив на табурет.

— Кать, налей-ка нам чайку! — с улыбкой добавил он. — Послушаем, с чем гость дорогой пожаловал.

Женщина поставила на стол еще один стакан в подстаканнике и наполнила граненую форму раствором рубинового цвета с ароматом суданской розы.

— Вот наш чаек! — пробасил Иван. — Очень мы этот капиталистический гибискус уважаем.

Сделав еще пару реверансов в сторону гостя, Иван принял серьезный вид и приступил к делу.

— Что ж, начнем разговор, пожалуй. Во-первых, познакомимся.

Он привстал и с легким поклоном представил себя и Екатерину.

— С Вашего позволения, Константин Александрович, — ответил гость, — отец девушки по имени Валечка.

Когда гость произнес имя дочери, его голос дрогнул и на мгновение будто повис в воздухе.

— Расскажу по порядку.

Константин вынул из кейса фотографию дочери и положил на стол перед собеседниками.

— Нашей Валюше пятнадцать лет. До последнего времени это был идеальный ребенок, отличница, вожатая младших классов, занималась хоровым пением. Но пол года назад с ней что-то произошло. Девочку как подменили. В последние два месяца она стала по неделям где-то пропадать. Появится на пару дней, и снова нет. Спрашиваем: «Где ты, что с тобой?» — молчит или огрызается, мол, как вы мне все надоели…

Гость достал носовой платок и вытер глаза. С минуту сидели молча. Набравшись сил, Константин продолжил:

— У нас с вами есть один общий знакомый. Артем Холмогоров…

— А, Артемка! — перебил гостя Иван. — Знакомая личность, и, кстати, весьма неплохая!

— Да, вы правы. Я Артема знаю около двух лет. Он здорово помог мне однажды. Когда я поведал ему наше с Настей горе (Настя — это жена моя), он в ответ рассказал, что и вас коснулась крылом странная черная птица. Артем предположил, что у наших с вами нестроений есть какая-то связь и общая причина. Говорили мы с ним вчера. Я записал ваш адрес и, простите, пришел без звонка. Подумал — так вернее, вдруг вы не захотите ворошить прошлую боль.

— Какая ж она прошлая! — в один голос выдохнули Екатерина и Иван.

— Вот такие дела, — Константин замолчал и выжидающе посмотрел на хозяина.

Лицо Ивана Матвеича сделалось красным от напряжения и покрылось легкой испариной. Он встал и подошел к балконной двери. Не замечая струящегося по ногам холодка, жадно вдохнул морозный воздух.

— Артемка прав. Тут наверняка есть связь, и я даже догадываюсь какая.

Иван задумался.

— Мы с Катей внимательно следили за процессом обвинения Млады и ее товарищей, вернее, подельников. Представьте, все дружки оказались отпетыми негодяями! Особенно этот, как его, Кать?

Екатерина подхватила речь мужа:

— Вроде Протасом его звали.

— Ну да, Протас, — продолжил Иван. — Исключительная сволочь! Его судят, а он:

«Вернусь, всех порежу, гадом буду!» Прокурор не выдержал и говорит ему в ответ: «Да ты уже гад!» А судья прокурору: «Товарищ прокурор, соблюдайте этику судопроизводства». Вот в какую мерзость вляпалась наша ласточка.

Матвеич вытер платком взмокшую шею.

— Хуже немцев, в самом деле!

Он присел снова за стол и сложил перед собой руки.

— Прости, Кать, сорвался…

— Ничего, ничего, Ванечка, кто ж гадал, что все так будет. Ты пораскинь, пораскинь-то головой, ты ж следопыт! — Екатерина подошла к мужу и обняла его со спины.

— Вот что, — поджав губы, заговорил Иван, — помнится, в деле фигурировал некий загадочный наставник этих головорезов. Я даже помню, звали его Давидом. «Экая карикатура на библейского Давида!» — подумал я тогда. Его роль так и не выяснили. В разбое не участвовал, наговора ни одного на себя не принял. Спросили Младу — та молчит как рыба. Прокурор девоньку нашу расшевелить пытается — нет, молчит и, как кукла, отнекивается: не знаю, не видела. У нас с Катей, помнится, прямо в зале суда слезы потекли. Плачем, ничего с собой поделать не можем. Только прячем лица от Младушки, чтоб не смутить ее, голубку. Короче, отвели тогда подозрение от этого Давида, не царапнуло его правосудие. Так и вышел он из зала суда — холеный, наглый. А я-то чую, что не чист он. Кулаки сами сжимаются. Катя видит такое дело, меня в охапку, и домой. А уж дома она меня по первое число встряхнула. «Дурень ты, — говорит, — бестолковый! Ежели нас засадят, кто Младушке пособит, когда надобно будет?!»

Иван направился было опять к балкону, но на пол пути остановился и сказал:

— Заболтался я паче меры. В общем, не выходит у меня из ума этот Давид. Чует сердце, есть в горести нашей дочери его поганое участие. А там, может статься, и ваша беда неподалеку.

— Так что ж, надо искать этого Давида? — Константин вопросительно посмотрел на Ивана.

— Похоже на то, брат, надо!

Снегопад обрушился на город с такой силой, что на долгом перегоне от Котельников до Заречной подножка трамвая превратилась в сплошной белый сугроб. Когда раскрылись трамвайные дверцы и пассажиры, поторапливая друг друга, стали выходить, одна бабка замешкалась, поскользнулась на обледенелой ступени и неуклюже повалилась на заснеженный тротуар. Иван и Костя, стоявшие в очереди на посадку, бросились поднимать упавшую женщину. Помогли встать на ноги и собрать вещи, вывалившиеся из хозяйственной сумки.

— Мать честная! — шепнул Костя Ивану на ухо. — Это ж кофточка Валентины!..

— Как так? — тихо, чуть отвернувшись от бабки, проговорил Иван.

— Ну да, чернильное пятно на рукаве. Я сам его закрашивал…

— Молчи! Работаем.

Матвеич любил читать детективы. Деньги, свободные от семейных нужд, он тратил на книги. Покупал в магазинах, заказывал по почте, обменивался с такими же, как сам, любителями поискового жанра. Домашняя библиотека множилась и уже не помещалась на самодельных антресолях, которыми Иван занял все пространство от потолка до притолок в их скромном двухкомнатном жилище.

Екатерина и Млада посмеивались над ним и после каждого очередного приобретения брали с Ивана слово: книги больше не покупать. Ведь существуют библиотеки, читай — не хочу! Однако запах свежего, местами недоразрезанного, новенького книжного блока, таящего в себе незнакомую историю о смелом похищении, головокружительной погоне и торжествующей в финале справедливости, действовал на Ивана магически и неотвратимо. Когда ему удавалось обнаружить на стеллажах книжного магазина еще не читанный детективчик, он воровато оглядывался по сторонам, брал книгу и шел к кассе, не листая и даже не прочитав аннотацию. По возвращении домой Иван старался незаметно вставить новое приобретение в плотные ряды уже имеющихся книг, и если девушки (так Матвеич величал женскую половину своей семьи) обнаруживали его тайные действия, все долго и весело смеялись. «Иванов криминал» являлся забавным украшением их дружной семейной жизни.

Это лирическое отступление имеет целью предупредить читателя: если он обнаружит в речи Ивана Матвеевича специальные слова и выражения, свойственные полицейской профессии, не надо удивляться. И еще. В год конфликта на Даманском (1969 г.) Матвеич геройски служил сержантом на лучшей в Иманском погранотряде заставе № 1 («Кулебякины сопки») и язык таежного охотника знал в меру служебной необходимости.

Иван молча гнал перед собой толстяка и бесцеремонно наступал мокрыми ботинками на его ворсистые тапочки. Понимая, что в этой квартире их ждет много неожиданного, разведчик металлическим голосом скомандовал:

— Лицом к стене, руки за голову!

Давид рухнул на колени, подполз к стоявшему у стены шкафу и уткнулся лбом в дверцу, сомкнув на затылке руки. Он ни о чем не спрашивал непрошеных гостей, не возражал и, казалось, внутренне был готов к внезапному крушению своей крохотной империи зла. Прилив страха превратил его в лугового зверька, пойманного соколом и безвольно висящего в сомкнутом клюве. Действительно, по мелкому дрожанию дряблого тела несложно было предположить, что этот человек принимает случившееся с покорностью побежденной твари.

Млада бесчисленное количество раз перечитывала письмо Венедикта. Всякий раз она бережно сворачивала листки, исписанные небрежным от волнения почерком, и прятала письмо в конверт. Застав девушку за очередным прочтением, сокамерница Полинка шутя сказала:

— Младик, да ты никак не начитаешься, дала б хоть глазком глянуть!

— Поль, не липни, — ответила Млада и густо покраснела.

— И-и!.. — закудахтала Полина. — Все, все, все — не видела, ничего не знаю, прости, подруга!

Тюремные отношения имеют особенность. Если между сидельцами накапливается неразрешенное зло, их взаимоотношения становятся болезненны и нетерпимы. Когда же удается сохранить в диалоге друг с другом человеческий облик, общение даже отпетых разбойников обретает бережный и предупредительный характер. Ведь как ты поступишь с товарищем, так и он протянет тебе однажды руку помощи — или не протянет. Тот, кто выстраивает линию поведения по праву сильного, о будущем не думает. Ему важно утвердиться в настоящем. Это касается человека всякого: от подневольного блатаря до высших должностных лиц в государстве.

То-то раньше была надзирательница, милая тетя Клава (Клавдия Александровна Шапошникова). Целых полтора года Млада и Пол инка жили не тужили под ее материнским покровом.

— Девоньки, — говаривала добрая женщина, — да как же мне вас жалко-то! Вам любить да любезничать с телочками надобно, а вы что? Какая нелегкая занесла вас в это урочище, голубоньки мои! Здесь же все ненормальные, будто нелюди, рычат друг на дружку да сами с собой собачатся…

— Тетя Клава, а вы? Вы же нормальная, а тоже здесь оказались, как так? — спрашивали подружки добрую надзирательницу.

— Так то, милочки мои, ради таких, как вы, и пришла. Грех на мне великий лежит!..

— Какой же грех, тетечка?

— Ой, милушечки, не спрашивайте, загубила я дитятко свое. Могла родить и должна была, да только хотелось мне в миру-то покружиться, разных пакостей его сладостных перепробовать. И мужа я обманула, доложилась ему, мол, выкидыш случился. Мужики — они доверчивые. Им что ни скажи — всему верят с порожка. А уж когда вскрылось мое позорище, он мне и говорит: «Прощай, Клавушка. Люблю тебя безмерно, но веру в тебя потерял, потому и ухожу». Уж как я, паскудная, в ноженьках его валялась, как умоляла простить, не поверил он мне. А я так думаю: и правильно сделал. Обман, что расколотая чашка, — как ни клей, следок все равно остается…

Через полгода надзирательницу Клавдию Шапошникову уволили. Ее добрый образ, как эхо в горах, еще долго бродил по гулким тюремным коридорам. А потом не стало его. Подставили Клаву сами же заключенные, ради которых она, как мотылек, залетела на это поросшее увядшими цветами минное поле. Как ни пыталась Клавдия Александровна оживить полумертвые, изъеденные бабской обидчивостью сухоцветы — ничего у нее не вышло.

Млада и Полинка долго кручинились о тетушке. Оставила она в памяти девушек много добрейших фраз и рассуждений. Говорила простые русские слова, а казалось, что говорит волшебница!..

Тут-то и обнаруживает себя главный вопрос исправительно-трудовой колонизации: в чем смысл принудительного лишения свободы? В исправлении человека через осознание совершенного греха и внутреннее раскаяние или в попытке отвести его от повторного преступления, пугая воспоминанием о пережитых зверствах тюремной жизни? Первый путь — это путь света. Второй — путь страха. Но страх никогда не исправлял человека, лишь делал его хитрей и изворотливей.

Как-то вечером, возвращаясь из храма, Венедикт обнаружил в почтовом ящике письмо. Ответное письмо Млады. Припомнились ощущения полуторамесячной давности. Заполняя данные на заказном конверте, он подумал: «Зря все это». С трудом верилось, что письмо каким-то образом попадет в руки Млады, а если и попадет… Так моряк, терпящий крушение, бросает в волны бутылку с мольбой о помощи и затем, переодевшись в чистое, готовится к смерти. Но Млада ответила. Ее письмо по счастливой традиции — уж так повелось в российской словесности — сохранилось и было передано автору для ознакомления и возможного использования в развитии сюжета.

Итак, перед нами письмо Млады Летовой, осужденной на четыре с половиной года за участие в групповом разбойном нападении на автомобиль частной инкассаторской службы.

«Милый Венедикт, здравствуйте! Ваши слова потрясли меня своей откровенностью. Я не мастерица говорить и уж тем более писать. Мне трудно объяснить вам все, что я передумала, читая и перечитывая ваше признание. Кто я и кто вы! То, что вы написали, — сказка. Быть может, вам стало жалко меня. Я люблю, когда меня жалеют. В детстве, когда я что-нибудь делала не так и мама ругала меня, отчим, бывало, скажет матери: «Кать, уймись!» Потом обнимет мои плечи огромными руками, прижмет к себе и жалеет. И так-то сладко в его объятиях!

Но ваша жалость причинила мне боль. Неужели я такая порченая, что вы, человек, которому до меня не должно быть никакого дела, вдруг начинаете жалеть эту тюремную дуреху, как драную кошку, перебегающую улицу. Мне не нужна такая жалость! Пусть я потеряю последнее, что еще есть у меня в этой жизни, — надежду, но цепляться за вашу жалость, как за спасительную соломинку, не буду. Слышите, не буду!

Простите, милый Венедикт, я не верю в вашу любовь.

Будьте счастливы и не тревожьте меня больше.

Прощайте. Любящая вас Млада».

Ранним утром поезд прибыл во Владимир. Утро выдалось холодное. Облака висели над Владимиром, как опрокинутая ружейная пирамида сказочного войска, заполненная до отказа надувными мечами и ватными секирами. Гонимые ветром, дымные массы бесшумно сталкивались, образуя новые причудливые формы. Самые агрессивные из них высекали из собратьев рваные протуберанцы и, празднуя пиррову победу, продолжали мчаться по небу в поисках добычи.

— Какой-то дутый каннибализм! — заметил Юра, вглядываясь в небесное представление.

— Вот-вот! — буркнул Венедикт. — Все, как у людей.

Друзья направились в вестибюль вокзала. В зале ожидания они долго разглядывали автобусное расписание, пытаясь выяснить маршрут. Но адрес, указанный в разрешении на свидание, на карте автовокзала не значился. Не прояснив обстановку, они вышли на привокзальную площадь и направились к стоянке такси.

— Че, на зону потянуло? — усмехнулся водила, покручивая пальцем цепу с ключами.

— Какая мама догадливая сегодня! — Юра вспыхнул в ответ на хамоватые слова таксиста.

— Ладно, ты не очень-то. Отмотал свое и будь. Такого, как ты, посадишь на колеса — самого назад на катафалке привезут, проверено.

Таксист повернулся спиной.

— Шеф, не обижайся, — миролюбиво продолжил Юра, — мы, еврейские писатели, своих не режем. Чуешь разницу?

— Так бы и сказал. И неча тут мамку поминать. Не твоего ума Богородица наша…

— Ого! — присвистнул Юра. — От тебе и Владимир Красно солнышко. Слыхал, Веня?

— Слыхал. А еще слыхивал, что Владимир — городище грозное, так что не бузи понапрасну.

Заключив с водилой мир, друзья покатили по назначению. Владимирская земля равнинная — поля, поля. Но вот вдали показались красные однообразные постройки. Водила махнул вперед рукой и сказал:

— Баста, приехали.

Такси подкатило к тюремным воротам. Друзья простились с водителем и направились к окошку охраны.

— У нас разрешение на свидание, — обратился Венедикт к сержанту, — как нам следует поступить?

— Прямо по дороге в главный корпус, — он махнул рукой в направлении самого внушительного здания тюремного комплекса, — там приемная посетителей. Удачи!

Друзья отошли от ворот. Юра усмехнулся:

— Зачем он пожелал нам удачи?

— Здесь на хорошее можно только надеяться, а плохое случится само собой, — ответил Венедикт.

В приемной у Венедикта спросили документы. Затем не спеша принялись выяснять цель запрашиваемого свидания, а также в каких родственных или иных отношениях он состоит с осужденной Летовой, отбывающей наказание в данном исправительно-трудовом учреждении. Веня сказался женихом Млады и, несмотря на предварительное разрешение столичных органов правопорядка на встречу, написал пространное обращение на имя начальника колонии с просьбой предоставить ему возможность увидеть любимую девушку. Дело подошло к развязке.

— Завтра в час дня вы получите ответ на ваш запрос, и в случае положительного решения завтра же вам будет предоставлено свидание.

— Завтра?… Скажите, где мы с товарищем можем переночевать?

— Для влюбленных Ромео у нас имеется гостиница, — усмехнулся дежурный лейтенант. — Не обижайтесь, вы улучшили мне настроение!

Он встал, вышел из-за стола и проводил Венедикта до двери.

— Из проходной направо вдоль стены двести метров. Увидите строение полутюремного типа. Это гостиница. При входе предъявите дежурному — он вручил небольшую плотную бумагу желтовато-серого оттенка — до девятнадцати часов работает буфет. Расстегай не обещаю, но кофе и бутерброд с колбасой вас ждут непременно! За волокиту простите — таков порядок.

Легким кивком лейтенант дал понять, что разговор окончен, повернулся и зашагал к своему рабочему месту.

Венедикт вышел в холл, сгреб в охапку прикорнувшего на казенном диванчике Юру, и друзья направились в гостиницу.

— Веня, как ты думаешь, пить в режимной организации — хорошо или очень нехорошо? Только не подумай, что я ставлю под сомнение сам факт выпивки! Меня интересует нюанс: куда следует отнести наречие «очень»?

С этими словами Юра извлек из походного рюкзачка фляжку армянского коньяка, прибавив:

— По два глотка за грядущее завтра!

Они шагали по разбитой временем дорожке, огибавшей крепостную стену тюремного комплекса.

— Странная околесица, — сказал Юра, разглядывая под ногами в проталинах снега асфальтовый нахлыст, положенный если не до войны, то уж точно сразу после Победы.

— Наверное, здесь слишком давно ничего не случалось, — заметил Венедикт.

— Ты так и не вынес обиду. Боюсь я за тебя. Тюремная свиданка — штука непредсказуемая, по себе знаю.

— Я и сам побаиваюсь. После освобождения со мной несколько раз происходили очень странные вещи.

— Знаю, ты рассказывал, — Юра остановился, — выходит, время не лечит?

— Что-то лечит, а что-то, как родимое пятно, не сходит, как ни три. Вот слушай, этого я тебе еще не говорил. Иду как-то вечером домой из храма. Слышу, за гаражами перед самым моим домом какая-то нехорошая возня. Сворачиваю, вижу: мужик лет тридцати залез на молоденькую девчушку. Одной рукой зажимает ей рот, а другой расстегивает штаны. Верь, Юр, меня перехватило! В глазах мелькнула история Млады и Бог знает что еще. Я сдернул лихоимца, крикнул ей: «Беги!» — а сам сдавил горло мерзавцу, чтоб не заорал. Драки не получилось. Он оказался эпилептиком. Тут же закатил глаза и повалился на землю. «Мать твою! — думаю. — Я ж его того. Кому теперь объяснишь, как все было». Девчонки, понятно, и след простыл. Я в бега. До самой ночи плутал-пересаживался, проеду на трамвае пару остановок, выхожу, бегу на метро, выйду из метро — в такси, в общем, вернулся домой уже ночью. А потом неделю дрожал — месяца не прошло, как освободился!

— Этот факт я, пожалуй, опубликую после твоей естественной смерти, — Юра весело улыбнулся, — при одном условии: обещай в будущем искать другие решения в подобных ситуациях!

— Ну да, — вздохнул Венедикт, — ведь мог поступить как-то иначе. Такого себя и боюсь.

За разговорами часовая стрелка уперлась в небо, обозначив полдень, и друзья повернули к проходной главного корпуса.

— Я вся дрожу! — Млада посмотрела на Полину взглядом прижатого к флажкам волчонка.

— Ну ты даешь, подруга! Ей предлагают глоток свободы, а она кобенится. Глупая, это ж твоя судьба приехала и хочет на тебя одним глазком поглядеть.

— Поля, милая, я ничего не могу с собой поделать. Как представлю, что увижу его, ведь он из-за нас сел, значит, и из-за меня… Ну зачем он приехал!..

Млада уткнулась в подушку, не имея сил сдерживать подступившие к горлу рыдания.

— Тише ты! — зашипела Полина. — Обход же. Провинишься — свидания лишат!

Но Млада не унималась.

— Младочка, девонька моя, угомонись, угомонись ты наконец, дура безумная! Идут же…

За дверью камеры послышались шаги вечернего обхода. Лязгнула задвижка глазка. Казалось, огромный круглый глаз надзирателя залетел, как шершень, в полумрак камеры и шарит по углам, выискивая нарушение распорядка или иное противоправное действие. Млада нашла в себе силы затаиться, а Полинка, как обезьяна, в один прыжок перелетела на свой топчан и юркнула под одеяло, успев в полете скинуть с себя верхнюю арестантскую одежду и платок.

С минуту глаз въедливо осматривал закоулки камеры, потом нехотя убрался в дверной глазок. Лязгнула задвижка, обвисла смотровая щель. Шаги последовали дальше по коридору и через минуту стихли.

— Младочка, ты спишь? — прошептала Полина.

— Нет, — ответила Млада, — уснешь тут.

— А вот поспать тебе очень даже надо. У тебя завтра свидание. Понимаешь это, подруга? Ты должна хорошо выглядеть. Он тебя помнит ту еще, крашеную и свободную. А ты нынче, мягко говоря, мадам без макияжа. Младочка, постарайся уснуть. А я за тебя полежу-поволнуюсь. Ах, ко мне никто не ходит и гостинцев не несет!

Полина потешно закатила глаза и откинулась на подушку.

— Поль, а вдруг я расплачусь?

Полина нахмурилась.

— И ничего особенного. Плачь, Младочка. Чего он вообще приехал, на слезы твои глядеть, что ли?

Полина подпустила в голос нотку серьезности, всеми силами стараясь оградить подругу от ужаса, который она испытывала при одном упоминании о предстоящей встрече с Венедиктом.

— Поль, так тоже нельзя. Он же не виноват, что я, такая дура, реву и всего боюсь.

Полина удовлетворенно захихикала под одеялом: «Ага, сработало! Будешь, подруга, в другой раз строить из себя недотрогу».

— Так и скажи, — продолжила она, — ступай, любовничек, откуда пришел! А сама держись, будь молодцом.

— Я так тоже не хочу!.. — Млада снова взялась реветь.

Она плакала бесшумно, вздрагивая плечиками. Полина терпеливо подождала, пока ее собеседница успокоится, и ласково прошептала:

— Младочка, миленькая моя, как же я за тебя рада! Будь умницей, не спугни свое счастье. Оно так близко.

Подруги еще долго перешептывались, всякий раз замирая, когда в коридоре слышались шаги надзирательницы. Уснули обе только под утро. Окончание их беседы походило на щебетание горлиц.

Венедикт передал встретившему его офицеру документы и теперь сидел на жестком диванчике в вестибюле приемного отсека в ожидании дальнейших распоряжений. Прямо перед ним висело небольшое овальное зеркало. Размышляя о том, как следует держаться на свидании с Младой, наш герой встал и, внимательно оглядев себя, поправил волосы, немного сбившиеся на висках.

«О Господи, что я делаю!» — он отшатнулся от зеркала и вернулся на диван. В это время открылась дверь, и офицер, оглядев Венедикта, сказал:

— Аристов Венедикт Сифович, пройдемте.

Веня выдохнул, задержал на несколько секунд дыхание, усмиряя по методу Бутейко колыхнувшееся в груди волнение, и последовал за провожатым. Изощренная фантазия художника не раз разыгрывала перед Венедиктом сцену предстоящего свидания. Вот он идет по длинному полутемному коридору. Шаги гулко раздаются в тишине сырого кирпичного каземата. Вот он входит в залитую светом комнату с огромной стеклянной стеной, за которой… Дальше его фантазия давала сбой, все начинало плавиться в свете рамп и какого-то неестественно рыжего утреннего солнца. Венедикту ни разу не удалось представить бледное лицо Млады. То, что лицо любимой девушки должно быть бледно, и то, что она будет смотреть на него большими голубыми глазами, он полагал наверняка. Венедикт знал, что занимается самообманом. Но желание приблизить миг встречи было так велико, что удержаться от умозрительного искушения он попросту не мог.

Однако офицер повел нашего героя не глухими подклетами и подземельями, но через непонятно откуда взявшуюся в тюрьме цветущую оранжерею. Ступая за провожатым по узкой, выложенной камнем дорожке, Венедикт шел между кустистыми переплетениями роз, цветастых бугенвиллей и сказочных алоэ. Он трогал на ходу сочные листья вечнозеленых растений и даже один раз неосмотрительно коснулся ладонью огромного игольчатого кактуса. Очарованный сказочным поворотом дела, он спросил офицера:

— Вы меня в рай ведете?

Тот хмыкнул и бросил через спину:

— До рая отсюда, пожалуй, далековато будет. А то, что вы видите, — прихоть нового начальства. И нам в радость!

«По уставу караульной службы, — подумал на ходу Венедикт, — ему со мной трепаться не положено. Выходит, живое начало сильней тюремных запретов!» Из галереи они перешли в служебное помещение, где два сержанта еще раз проверили все документы. Венедикту показалось странным — сержанты проверяют офицера? Заметив его удивление, провожатый сказал:

— Не удивляйтесь, это другая служба.

Лейтенант отдал честь и вышел в дверь, не ведущую к оранжерее. «Ага, — подумал Венедикт, — оранжерея — это, стало быть, тюремная показуха». Один из сержантов встал подле Венедикта, другой принялся заполнять лист с огромным количеством каких-то пунктов и особых отметок. «Ну вот, — Венедикт искал повод отвлечь сердце от смущения перед скорым свиданием, — из рая прямиком в адскую канцелярию».

— Гражданин Аристов Венедикт Сифович, пройдемте.

Еще одно «пройдемте». Веня почувствовал, как по его телу начинает метаться, подобно белке, болезненное отторжение липкой, удушливой несвободы. Захотелось кричать. Он открыл рот, чтобы на громком выдохе ослабить внутреннее напряжение, но тотчас ум, подобно гепарду, вцепился в горло и предотвратил нелепицу.

1943 год, война, Сталин вызывает с фронта ученых-биологов Д. Н. Насонова и В. Я. Александрова и назначает им Сталинскую премию за книгу «Реакция живого вещества на внешние воздействия», изданную в 1940 году. Как понять столь необычное событие военного времени? Быть может, к этому решению Верховного главнокомандующего подтолкнула главная мысль упомянутой книги: «Жизнь существует не благодаря окружающей среде, но вопреки ей»?…

Давайте вдумаемся. История любви Венедикта и Млады иллюстрирует догадку ученых-биологов. Порабощение девушки похотливым Давидом Самойловичем, лицемерный обман Венедикта преступной шайкой «народовольцев», многолетние тюремные узы — вот реперные точки житейского лиха, вопреки которым любовь наших героев отвоевала у окружающей среды право на жизнь.

Очевидный пример — самолет, летящий в небе. Вот уж где окружающая среда во всеоружии: сила тяжести, сопротивление воздуха, воздушные воронки, облака, громы, молнии — все против! И если бы не труженики-моторы, не летать комфортабельным аэробусам в солнечные Анталии!

У английского поэта XIX века Перси Биши Шелли есть замечательные слова: «Истинная любовь тем отличается от золота и глины, что она не становится меньше, будучи разделенной». Определение любви, данное Шелли, — наилучший способ отличить добро от зла. Как бы злоба ни рядилась в добренькие одежды, как бы добро ни принимало порой жесткие принудительные формы, если посмотреть на двух ряженых антагонистов глазами поэта — причудливые наряды их не перепутают.

То, что любовь и доброта, будучи разделенными, не уменьшают своих значений, говорит об их универсальной сущности. Всякое произведенное над ними действие, любой порез, вызванный прикосновением остроконечных выступов бытия, затягивается и заживает. Поверхность добра смыкается, как ряска потревоженного болотца, а любовь забывает или прощает случившееся.

Испания. Приморский городок Сан-Педро. Оздоровительный бассейн «Талассия» на окраине города. Йодистый аромат подогретой морской воды. Плюс тридцать два по Цельсию — плати и купайся, пока в море плюс тридцать два по Фаренгейту[3] В раздевалке одни старики, сущие «экорше» от слова «ободранный». «Ambrosia!» — перешептываются милые развалюшки, погружая пролежни в хлорированное морское удовольствие. Санта Мария, какая амброзия?! «Талассия» — это тропический лягушатник для кандидатов в покойники, земноводных туристов и беременноликих мадам. Нормальному человеку тут делать нечего. «Сынок! — смеялся отец, вручая абонемент. — Моряк из тебя не вышел, хоть ноги подсоли на здоровье». Зря он так. Ведь знаю, что любит, только любовь у отца чудная, не поймешь, шутит или злится. Смотрит на меня, холеного всезнайку, а видит себя, растратившего лучшие годы не на образование, а на семейную традицию — безликий промысел рыбаря.

…Я иду по коридору, разделяющему голубой оазис бассейна и многочисленные кабинеты спа-процедур. Долгое двухчасовое купание в соленой псевдомарине превратило мое тело в антропоморфный сгусток взопревшей биологии. Спешу покинуть влажные пределы «Талассии» и окунуться в прохладу вечернего морского бриза.

Из бокового прохода вышаркивает огромный сутулый старик и, покачиваясь на худых жилистых ногах, направляется к выходу. Его походка напоминает колыхание шлюпки в волнах на короткой береговой привязи. Скрежет шагов наполняет коридор отвратительной мелодией смерти. «Хватит с меня!» — мысленно восклицаю и пытаюсь обойти громоздкий «экорше». Хм, не получается. Сила, похожая на взаимодействие однополярных зарядов, отбрасывает назад. Делаю вторую попытку. Вновь старик «включает» закон Кулона и не подпускает меня.

Ах, так! Демонстративно перестаю куда-либо спешить. Если честно, мне и спешить-то некуда — вторую неделю не случилось найти хоть какую-то работу. Топь безделия, как известно, — среда с вывертом! В голову лезут всякие мысли. Например, заняться частным сыском. Зачем? Неважно. Сыскарь, как комар, высасывает из объекта непонятку и сцеживает ее в свои порожние умственные пазухи. Отлично сказано! Верно, Шерлок?

— Да, Огюст! — отвечает дух знаменитого сыщика, набивая вирджиниевым табачком глиняную трубку. — Тебе двадцать лет! Помни: жизнь — игра, в которой ты должен играть на выигрыш независимо от окончательного результата!

Справка.

Я, Огюст Родригес Гарсиа, окончил лучшее Bachillerato[4] в Сан-Педро. Сам сеньор Пабло тискал меня в объятиях и бубнил в ухо: «Иди, сынок, пусть дорога укажет тебе путь к счастью!» Какая дорога? Повсюду, где я ни пытался устроиться на работу, холеные менеджеры лапали мои документы и отвечали, лыбясь, как раздавленные помидоры: «Сеньор Огюст, очень сожалеем, но ваше досье нас не убеждает. Позаботьтесь обзавестись протекцией». Протекцией! Где я возьму протекцию? Мой отец, простой рыбак, не вхож в большие кабинеты. А протекция сеньора Пабло им нужна как на базаре тухлая рыба: вечно, мол, этот школьный нянька пристраивает своих бездельников в теплые местечки. У-y, сволочи раздавленные…

Перевожу взгляд на объект сыска. Полированный затылок старика колышется из стороны в сторону, как маятник напольных часов в конференц-зале Bachillerato. Примечаю необычайно развитые теменные бугры. Старикан-то непростой! На уроках психометрии модница Эльза утюжила нас цитатами из какой-то темной книжонки: мол, развитые теменные кости указывают на наличие в экстрасенсорике человека паранормальных способностей. Чушь собачья, но я запомнил. Может, потому что отец часто говорил мне: «Где б ты ни был, наблюдай человека, так познаешь самого себя».

Пока я припоминал бородавку на шее Эльзы, старик набрал крейсерскую скорость и футов на шестьдесят ушел вперед. Э-э, дырявая субмарина, так дело не пойдет! Прибавляю в скорости. Огюст, ты сегодня — Шерлок и не валяй дурака. Fac quod debes, fiat quod fiet![5]

Как гребцы на двухместном каноэ, мы синхронно движемся по извилистому коридору и через пару минут выходим в просторный вестибюль. Старик останавливается возле стойки ресепшена, что-то говорит консьержке. Та улыбается и подает конверт. Мой визави вскрывает печатку и погружается в чтение. По мере того, как его глаза перебегают с одной строки на другую, корпус старика медленно разворачивается в мою сторону. Внезапно он прекращает читать и… Я едва успеваю сменить маску охотника на гримасу беззаботного гуляки и увернуться от выпущенных в меня двух колких смоляных стрел.

«Не суетись! — одергиваю себя. — Старик целился не в меня, а в того, о ком сказано в депеше». В самом деле, в вестибюле людно, и каждый может стать его «законной» целью. Увы, как показали дальнейшие события, роковая ошибка, подобно испуганной ящерице, вкрадывается в мои взъерошенные мысли: стрелы предназначались мне.

…Старик мнет бумагу в комок, бросает в урну и с минуту стоит неподвижно. Затем расправляет сутулые плечи, отпускает в мою сторону еще одну стрелу с прищуром и решительно направляется к выходу. Следую за ним. Эпизод со стрелами рассыпается в памяти. Так волна при ударе о волнорез крошится на миллионы незначащих брызг и перестает существовать. À ведь только что она, как всякая большая форма, обладала уникальным внутренним содержанием…

Наше «двухместное каноэ» пересекает бурлящую гавань вестибюля, минует пороги выходных дверей и оказывается на ступенчатой отмели огромного уличного океана. Я крадусь футах в пятнадцати от старика, а он прибавляет шаг, будто сбрасывает с сутулых плеч мне под ноги частицы своей прожитой жизни.

Я полон молодецкого задора. Интрига происходящего погружает меня в чужую тайну. «Буду писателем, — подумалось тогда, — судьба подносит перо — пиши!»

Вышагиваю за спиной старика и любуюсь деталями его забавного экстерьера. Передо мной необыкновенный «исторический» артефакт! Длинные шорты болтаются, как открепившиеся паруса двухмачтовой бригантины. Обут старикан в поношенные кроссовки поверх плотных шерстяных носков. Сутулое, обнаженное до пояса тело исковеркано бесчисленным количеством лилово-коричневых пятен и мозолистых бугорков. Спина напоминает старый морской бакен с налипшими чешуйками устриц, рачков и перевязей ссохшейся морской травы. Поминутно спрашиваю себя: «Зачем ты идешь за ним?» — и продолжаю идти, не ожидая ответа.

По прошествии лет я много раз мысленно обращался к собственным действиям в роковой день встречи со стариком. Искал ответ на вопрос: какая сила понуждала меня сопутствовать случившемуся? Да, я играл в сыщика в надежде насытить приключением мой диалог с миром, превратившийся по окончании Bachillerato в гулкое и пустое горное эхо. Но вот какое дело. Мои «сыскные мероприятия» не походили на визуальный тренинг — этакий рисунок «экорше» с натуры. Я так же, как рисовальщик, усердно скользил взглядом по поверхности формы, но замысел был в другом. Мне нужна была не информация, но сам старик. Я вонзал в «экорше» любопытство, как комар — жало, сознательно нарушал неприкосновенность чужого жилища. Иными словами, вживаясь в приключение, я добровольно погружал свое будущее в тело старика.

…Мы покидаем территорию бассейна. На одном из круговых перекрестков старик задерживает шаг и неожиданно оборачивается. Я тоже замираю и оглядываюсь. На балконе роскошного особняка резвится девушка лет семнадцати. Подбрасывает красный шарф и перебегает с одного края балкона на другой, при этом шарф, как воздушный змей, послушно следует за ней. Внезапно девушка останавливается, обматывает шарфом тонкую шею и превращается в огненный кокон! Припоминаются строки из учебника начальной мореходки: «Красный свет маяка обозначает левую от безопасного сектора область для приближающихся судов». Знать бы тогда, сколько горя добавит к моей судьбе этот красный ориентир житейского фарватера!..

Очарованный танцем милой сеньориты, стою, забыв о старике. Но вот сквозь шум машин и дальние крики чаек доносится шарканье подошв. Оборачиваюсь в сторону моря и вижу далеко впереди, почти у самой бухты, его покатую спину. Несоответствие расстояния и звука озадачивает. Вновь оглядываюсь: милой сеньориты нет в помине. На месте старинного особняка тусуется обыкновенная курортная мля, и черные размалеванные негры липнут к посетителям, как сладкая вата…

С того дня прошло шестьдесят лет, но я отлично помню ужас, охвативший меня от внезапной перемены декораций. Однако самым ужасным оказалось вовсе не это. Увлеченный преследованием, я не стал ломать голову над очевидным смещением времени и пространства, но беспечно — о, молодость! — поспешил за стариком.

Объект сыска подошел к причальной стенке, махнул кому-то рукой, и через пару минут к ближайшему от нас пирсу причалила двухмачтовая яхта. Судя по облупившейся покраске и канатным скруткам, время службы старой посудины давно подошло к концу. Я не большой знаток бригантин, но смею сказать: в послужном списке причалившей яхты значится не одна сотня бедовых океанических лет. Допотопное убранство старушки-марины напомнило мне картинки про пиратов, которые я любил рассматривать, сидя на коленях отца.

Корпус яхты обволакивало странное мерцающее над водой облако. Оно скрывало судно от посторонних глаз, в то же время для тех, кто находился на самой яхте (в этом свойстве «облака» я вскоре убедился сам), окрестная видимость никак не менялась. Сейчас я видел одновременно яхту и облако.

Помню, как отец посмеивался, слушая мои пересказы сновидений. «Папа, что все это значит?» — теребил я отцовскую смекалку. «Успокойся, сын, — отвечал родитель, — просто ты оказался в собственном будущем раньше времени!»

В тот вечер мне приснилось…

Плывет яхта по морю. Непогода усиливается, раскачивает мачты, срывает паруса. Матросы карабкаются в надежде поправить парусиновые полотнища, но порывы штормового ветра сбрасывают братишек вниз, сдирают с них просоленные тельняшки.

И видится: не матросы это вовсе, а причудливые морские существа присосались хоботками к древкам мачт и ползут вверх, упираясь головами друг в друга. Самые бесстрашные доползают до грот-брам-рея, но, не удержав высоты, шлепаются на палубу и разбегаются по корабельным щелям. Мне весело, я готов смеяться над чудачествами беспомощных каракатиц. Но что это?! Гул водяного переката доносится до моего слуха. Вглядываюсь в волнистую рябь и вижу: море сворачивается в огромную воронку! Вращение воды увлекает бригантину и, как щепку, уносит в бездонную вертикаль, ломая мачты и превращая корабельный порядок в месиво из человеческих тел и судового оборудования.

Вдруг некая сила выхватывает меня из воронки и, как мертвую чайку, бросает в сторону, миль за десять от адской круговерти. Волны смыкаются, я погружаюсь в глубину и через неопределенное время касаюсь дна. Гибельная центрифуга еще крутится в сознании. Но вот замирает и она…

Открываю глаза и вижу гигантский трон, сложенный из розовых кораллов. Коралловые пряди переплетены пучками водорослей и скрутками корабельных канатов. Свесив по сторонам десятки жировых складок, на троне восседает морское чудище. Отвратительное тело сокращается, подобно колыханию зонтика медузы.

— Здесь останешься! — до меня доносится голос чудища, гулкий, как вздох затонувшего «Титаника».

— Женить его! Не то сбежит, ей-ей, сбежит! — обращается к чудищу донное сообщество.

И тотчас каракатицы выводят из тины русалку. Плечики дрожат, глазки испуганные. Хвост длиннющий, как утренняя тень.

— Откуда ты, милая? — спрашиваю.

— Из Картахены, господин, — отвечает русалка.

— Соседушка, значит!

Расспрашиваю дальше. Как зовут, как в море оказалась. Выясняю: зовут Катрин (странное скандинавское имя). В море оказалась по любви — дело обычное. Был жених, рыбачок из Сан-Педро. Был да сплыл. Не вернулся парень из путины. Узнала о том дева, написала отцу с матерью прощальную записочку и в море искать жениха подалась. Велико оказалось море. Не встретила Катрин суженого рыбачка. Так и осталась ни с чем, одно слово — русалка.

Расщедрилось чудище, закатила нам морская братия веселую свадебку, и зажили мы с Катрин душа в душу. Вместе над морским властелином посмеиваемся, вместе о родине скорбим — чем не любовники!

— Ах, Огюст, Огюст! — нашептывала дева. — Открою тайну: моего суженого тоже Огюстом звали. Уж не ты ли новый он?…

Время под водой прозрачным становится: день, ночь — все одно. За тинными шепотками да любовными переглядами забыл я, что все на свете (и под водой тоже) заканчивается. «Счастливые часов не наблюдают!» — любил повторять отец русскую поговорку. Вот и мое счастье недолгим оказалось — пропала девонька.

Вызвало меня чудище на разговор. То да се. Возвращаюсь домой — нет моей любимой. «Где она, что случилось?» — спрашиваю. Каракатицы отвечают: объявился Огюст, суженый ее, с ним и уплыла…

К вечеру погода стала меняться. Проснулся я от звука испаряющейся влаги, огненный зигзаг молнии пронзил море футах в ста от корпуса яхты. Сонный, я вжался в поперечину и застыл, как таракан, застигнутый светом включенной электрической лампочки. Мой испуг прервал хриплый голос.

— Эй, челнок, тебя кличет хозяин.

Огромный матрос с рыжей копной вьющихся до плеч волос навис надо мной. «Хозяин? Какой еще хозяин?» — проворчал я, втайне радуясь, что обо мне наконец вспомнили.

Дверь в рубку управления отсутствовала. Я пару раз стукнул кулаком по сводчатой притолоке и, не ожидая ответа, — за грохотом волн все равно никто ничего бы не услышал, — переступил порог крохотного, уставленного приборами помещения. Старик в повелительном тоне беседовал с капитаном о предстоящих морских передвижениях. Оба стояли ко мне спиной. Кэп обернулся и кивком головы приветствовал меня.

— Кого там носит? — проворчал старик, не оглядываясь.

Неожиданно я ответил так:

— Хозяин, ты звал меня.

Старик ухмыльнулся и прошамкал съеденной нижней челюстью:

— Ну-ну.

Шестое чувство подсказало мне, что этим «ну-ну» я только что зачислен в судовую команду.

— Эй, парень, рулить умеешь? — ухмыльнулся кэп. — Нет? Ну и лады, держи румпель прямо на волну и не сс…

Меня подмывало съерничать и в витиеватой манере поблагодарить кэпа «за оказанную честь», но он уже отвернулся и продолжил разговор со стариком, видимо, хозяином яхты.

Вскоре у двери в рубку собралась в полном составе корабельная команда. Кроме старика-хозяина, кэпа и рыжего матроса, еще пять отпетых морских волков в рваных просоленных тельняшках представляли это странное сообщество. Все ждали, когда старик и капитан закончат разговор. Наконец собеседники обернулись. Старик сел.

— Как зовут? — спросил меня кэп, стоя за спиной хозяина, развалившегося на единственном судовом стуле, привинченном к крепежным вертикалям рубки.

— Огюст, — ответил я.

— Ага, тезка, значит, — прошепелявил старик, и все в рубке уставились на меня. — Ты шел за мной. Зачем?

— П-просто, — ответил я, не зная, что следует прибавить.

— Просто? — он усмехнулся. — Просто ничего не бывает. Я вел тебя, мальчик.

Рыжий матрос поднес кальян старику. Тот сделал затяжку, закрыл глаза и, казалось, отключился от происходящего.

— Это мои товарищи, — продолжил он через пару минут, указывая рукой на собравшихся матросов, — они свидетели моей долгой жизни.

Старик откашлялся.

— По глазам вижу, тебе не терпится узнать: какова твоя роль в этом спектакле на водах? — хозяин посмотрел на меня как-то особенно, печально, что ли. — Потерпи, дружок, скоро все узнаешь сам. А теперь спать. Вахтенные — Филипп и Васса.

Из рубки я выходил последним. Переступая металлический порожек, почувствовал спиной взгляд старика и невольно задержал шаг.

— Постой, Огюст! — послышался его голос.

Я с готовностью обернулся.

— Подойди, мой мальчик.

Старик внимательно посмотрел на меня. Во взгляде не было черноты, скорее, глубина, и только желтые белки с красными прожилками вздувшихся капилляров поблескивали в изумрудной тине глазниц, как две перламутровые жемчужины.

— Не удивляйся и верь всему, что ты сейчас увидишь, — сказал старик и вдруг стал… раздваиваться, как бы отслаиваться от самого себя! Вспомнился ролик про то, как змея сбрасывает кожу. Его крутили нам на уроке зоологии. «Какая чушь!» — думал я тогда, с отвращением глядя на естественный акт обновления. Теперь же мне выпало наблюдать зоологическую метаморфозу применительно к человеку. Бред!

От старика отделилась оболочка (пространственный скриншот). Она была прозрачна и походила на рисунок, выполненный объемным графопостроителем. Слепок старческой фигуры (так и хочется сказать — прожитой жизни) застыл в полуметре от тела и оставался неподвижен, несмотря на то что «оригинал» продолжал двигаться.

От увиденного я потерял дар речи.

— Что встал? — старик нахмурился, тон его голоса обрел волевые нотки. — «Быть или не быть» — так, кажется?…

Он не договорил, глубокий грудной кашель сотряс дряхлое тело, зрачки стали черными. «Те же глаза…» — подумал я, припомнив взгляд старика возле стойки ресепшена. Через минуту судовладелец пришел в себя. Смоль во взгляде вновь сменил ровный изумрудно-карий цвет.

— Что скажешь? — старик исподлобья посмотрел на меня.

Я не ответил. Время замерло, вернее, приобрело резиновые свойства: не шло вперед, просто растягивалось, не позволяя совершиться никакому действию. Я медлил с уходом, старик сам положил конец свиданию, миролюбиво пробурчав:

— Тоже мне Шерлок.

И тут же отрывисто выкрикнул:

— Вон отсюда, щенок! Баста!

«Что происходит?» — думал я, возвращаясь на корму и застилая плащом кормовую поперечину. Непогода прошла. Небо прояснилось. Положив под голову канатную скрутку, я лег на спину и стал смотреть на звезды. Серебристые горошины сверкали на бархате небосклона, как песчаная отмель в лунную ночь. Звезды казались настолько близкими, что пару раз я невольно протянул к ним руку. Вскоре сон сморил меня. Несмотря на тягостный разговор со стариком, я уснул, спокойно и легко, доверив судьбу новым биографическим обстоятельствам.

Солнечный луч брызнул в расщелину растянутых в небе парусин. Я открыл глаза и увидел над собой золотистую физиономию капитана.

— Господин Огюст, — кэп склонился надо мной, подобно знаку вопроса, изъеденному морскими течениями, — как почивали?

— Спасибо, хорошо, — ответил я, немало удивленный его вниманием.

— Завтрак готов! — гаркнул один из матросов, подбегая с подносом, полным морской всячины. У подноса были загнуты края, чтобы при качке горшочки с кушаньями не падали за борт.

— Спасибо… — еще раз ответил я, стараясь скрыть удивление перед весьма странным вниманием к моей персоне.

Пока я завтракал, матрос покачивался надо мной сообразно наклонам яхты. Поднос он держал строго горизонтально независимо от положения тела.

Окончив завтрак и отпустив матроса, я огляделся. Первое, что показалось странным, — отсутствие старика. Несколько раз я внимательно обшарил глазами палубу, но хозяина яхты действительно нигде не было… Вокруг меня деловито совершалась обыкновенная морская работа. Я подошел к капитану.

— А где старик?

— Какой старик, господин Огюст? — переспросил кэп.

Я хотел продолжить дознание, однако в голове мелькнула странная мысль: «Что если роль старика в этом спектакле на водах перешла ко мне? Его самого нет и быть не может, потому что теперь есть я…» Невероятно! Но как иначе объяснить изменившееся поведение команды и исчезновение хозяина яхты? Значит, ночью случилась неизвестная мне история. Припомнился жуткий момент пространственного раздвоения и странный взгляд старика. Он прощался!..

Я бродил по палубе и внимательно всматривался в лица матросов. Каждый склонял голову в знак послушания моей еще не высказанной воле. Переступив порог рубки управления, я присел на тот самый стул, на котором еще вчера сидел старик. В голове отчаянно пульсировала кровь. Необходимо было сосредоточиться, обдумать новое положение и тактику общения с командой. Переубеждать их не было никакого смысла. Я еще раз вспомнил прошлый вечер. Говоря «уходи», старик глазами умолял остаться, словно просил: «Стой, я еще не нагляделся на тебя! Побудь рядом…» Но я выполнил его команду — вышел вон. И он не остановил меня.

— Господин Огюст, — в рубку вошел капитан, отдал честь и обратился ко мне с докладом, — фарватер, предложенный вами вчера, слишком сложен даже для такого маневренного судна, как наше. Мы правим на шельф, где каменистые пороги могут повредить корпус и создать нам определенные трудности. Прикажете не менять курс?

«Зачем он это сделал? — подумал я, понимая, что решение о порожистом фарватере было принято стариком сознательно. — Этой ночью закончилось его время. Он передал мне право на продолжение жизни и решил, не откладывая, проверить, готов ли я заменить его, — так, что ли? Ну, хитрец!»

— Нет, кэп, мы меняем курс на обратный. Возвращаемся в порт! — объявил я как можно более твердым голосом и хотел уже выйти из капитанской рубки, но один из матросов, кажется, Филипп, неожиданно вырос на моем пути.

Он держал перекинутую через локоть идеально выглаженную одежду.

— Господин Огюст, вчера вы просили подготовить вам новую одежду, — кэп склонил голову в вежливой улыбке, — она готова.

С этими словами он принял у матроса и переложил на свою согнутую руку милый старомодный костюмчик с большими узорчатыми пуговицами и жестким накрахмаленным воротничком.

— Пройдемте в вашу каюту, я помогу вам переодеться.

Честно говоря, необходимости в каком-либо переодевании я не видел, но по правилам игры, невольным участником которой я стал, другого выхода у меня не было.

Начинался прилив. Движение воды увеличило без того предельную скорость хода, и через три с половиной часа перед нами забрезжил тонкий горизонтальный силуэт берега.

Не передать словами изумление, которое я испытал, когда яхта приблизилась к гавани Сан-Педро. Вместо привычной многоэтажной гостиничной застройки 1991 года, напоминающей игольчатую спину гигантского дикобраза, передо мной предстал одно- и двухэтажный уездный городок с симпатичной вереницей домишек вековой давности!

Капитан направил яхту к ближайшему свободному пирсу. Команда стала готовиться к швартованию. Матросы поглядывали в сторону берега и улыбались, приветствуя друг друга жестами, понятными только им.

«Странно! — удивился я. — Они что, не видят, куда мы причаливаем? Это же не СанПедро!»

Я искренне возмутился и готов был отдать приказ к отплытию, но услышал за спиной добродушный голос кэпа:

— Господин Огюст, согласитесь, милее нашего Сан-Педро нет города на свете, не так ли?

— Капитан, вы сказали: «Сан-Педро»? — воскликнул я, хмурясь от мысли, что он меня разыгрывает. — Но это не Сан-Педро, капитан!

— Вы шутник, сеньор Огюст. Я узнаю Сан-Педро с закрытыми глазами!

— Это как же?

— Сердце подскажет. Порой сердце — лучший советчик, чем глаза и уши! — улыбнулся кэп, всматриваясь в берег.

Я ничего не ответил, но подумал про себя: «Ладно, главное — не торопить события».

Я смотрел, как они уходят, и задавался вопросом: «Это мои новые друзья?…» Как много странного явила судьба за последние сутки: старик, яхта, кэп, эта девушка… Я прервал размышления и обернулся. Дева находилась в состоянии крайнего возбуждения и беззвучно, по-рыбьи шевелила губами, умоляя поторопиться.

«Она хорошенькая», — подумал я, припомнив недавний сон. Не может быть! Прелестная незнакомка точь-в-точь походила на русалку Катрин. Те же тонкие хворостинки рук, то же золото волос… «Разве что нет рыбьего хвоста», — ухмыльнулся я, совершенно сбитый с толку.

— Огюст, что с тобой?

Не дожидаясь ответа, девушка схватила меня за руку и повела вглубь прибрежного квартала. По дороге она без умолку рассказывала о событиях в Сан-Педро, случившихся в мое «отсутствие», а я вглядывался в приметы незнакомого времени и не мог налюбоваться их причудливым разнообразием.

Мы подошли к роскошному особняку. Фасад дома был украшен затейливой колоннадой. Над центральным портиком на уровне второго этажа располагался просторный балкон, увитый многолетней виноградной лозой. Точно такую архитектурную деталь я видел по выходу из «Талассии», когда вслед за стариком задержался на круговом перекрестке.

Скаты крыши и пологие фронтоны дома посверкивали свежей кровельной медью. Ступенчатое крыльцо было выполнено из ценных пород мрамора и украшено затейливыми вазонами с садовыми цветами. Во всем чувствовались мужская рука и женское внимание к мелочам.

— Пойдем же! — девушка открыла парадную дверь и буквально впихнула меня в прихожую. Навстречу вышла служанка средних лет.

— Беренгария, это сеньор Огюст, — девушка представила меня, — его пригласил папик. Я покажу гостю дом, а ты, пожалуйста, иди к себе.

Лицо служанки осветила едва заметная улыбка. Женщина ответила: «Да, сеньорита», — и вышла.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору с высоким потолком и, распахнув узорчатые двери, оказались в большой светлой зале. Богатство настенной декорации определенно указывало на то, что зала является центральным помещением в доме. Потолок был украшен крупными архитектурными кессонами, выполненными из дерева. Потоки дневного света вливались в пространство залы через три высоких готических окна. Солнечные лучи дробились в узорах тюлевых занавесок. При малом колыхании тюля на стенах возникало движение света, и причудливый рисунок венецианской штукатурки включался в танцевальный круговорот. Я невольно улыбнулся, разглядывая дивный солнечный аквариум, в котором человек должен был по замыслу архитектора ощущать себя веселой рыбкой, потерявшей связь с земной гравитацией.

В центре залы торжественно стоял большой дубовый стол нарочито витиеватой формы. «Не иначе Гауди проектировал эту чудаковатую столешницу!» — подумал я, припоминая свои впечатления от экскурсии по Барселоне. Я считаю себя истинным испанцем, но разделить национальный восторг по поводу Гауди и исковерканных им фасадов не могу. Простите, тошнит!

С уходом Катрин я ощутил себя рыбой, сорвавшейся с крючка. Очарование милой девы отступило, и ко мне вернулась способность анализировать происходящее. «Господь Всеведущий! — взмолился я. — Что происходит?» Мысль о потере родного дома и близких (отец, сестра, как они сейчас… там?) жгла сердце и плавила сознание. С другой стороны, исполнилась заветная мечта идиота о личной независимости. «Неужели для того, чтобы обрести свободу, — усмехнулся я, — надо сменить эпоху?»

Говорят, большое видится на расстоянии, — подтверждаю! Из глубины времени я ощутил огромную любовь к отцу. Его вечное недовольство мною теперь казалось сладчайшим выражением родительской любви. Еще я открыл в себе платоническую привязанность к главному оппоненту юности — сестре Тони. Ах, Тони! Ты считалась в семье старшей, хотя на самом деле была моложе меня на два года. Как давно мы не сидели напротив и не таращили глаза, переглядывая друг друга! Милая сестренка, твой брат в самом деле полный идиот! Ты представить не можешь, куда его угораздило провалиться: в историческом подземелье исполнять игры живой плоти вместе с ожившими мертвецами! Может ли здравый рассудок представить такое?…

Я истязал себя размышлениями о случившемся и одновременно… любовался проснувшимся красноречием. Действительно, там, наверху, в славном испанском будущем я безуспешно пытался реализовать хоть что-то из очевидных талантов, которыми наделили меня Бог и попечение отца. Я неплохо владею пером и мог бы писать приличные тексты. Но о чем писать? О воинствующем дарвинизме просвещенной Европы? Катись она с ее развращенными респектами! Надо или уметь, как Сервантес, из навозной жижи выписать романтическое приключение, или использовать эту жижу вместо чернил, чтобы текст обрел соответствующий запашок. Увы! Делать первое не умею, второе — не хочу.

Я мог бы стать неплохим референтом или бизнес-вокером, но устроиться в приличную компанию на мало-мальски значимую должность трудней, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко.

Да, я читал Библию и могу цитировать Бога, я образованный человек. Но жизнь — это не знания. Таинственный диалог со временем — вот что такое жизнь. Я рано остался без матери. Отцовское воспитание походило на десятилетний курс самостоятельности без права на ошибку. С любимой девушкой отношения, несмотря на взаимную любовь, не сложились. Она не приняла моего хронического безденежья, я — ее высокомерную заносчивость по пустякам и внутренний настрой на всеядный разорительный шоппинг.

«Тут, пожалуй, такого нет», — подумал я, возвращаясь к воспоминаниям дня. Какого дня?! На афишной тумбе, мимо которой мы с Катрин пробежали, значилось… 12 апреля 1911 года. И еще. Отсутствие техники на улицах, за исключением двух-трех забавных автомобилей с ревущими, как львиный прайд, двигателями и выхлопными трубами, извергающими громады черного дыма, меня нисколько не напрягло. Наоборот, я наблюдал городские экипажи и огромные, несоразмерные человеческим пропорциям велосипеды с трогательным удовольствием. Меня так и подмывало остановить какую-нибудь пролетку, развалиться на кожаном сидении и мчаться вдоль набережной, глядя свысока на осанистое дефиле гуляющих горожан!

Но самое главное: «новины» незнакомого времени вызвали во мне ощущение… дальнего с ними родства. Я смотрел на причудливые изгибы архитектурных форм и не чувствовал культурного отторжения. Так упавшее дерево оглядывает свои вывороченные из земли корни. «Все, что я вижу, мне уже известно не только по фильмам и историческим книгам…» — размышлял я, погружаясь в сладкую дремоту.

Юнг прав: коллективное бессознательное действительно существует. Сегодня мне открылось то, что по разным причинам припрятано в подсознании за ненадобностью. Выходит, я не былинка перекати-поле, а фрагмент общечеловеческой культуры, это круто!

Проспав, вернее, пролежав в забытьи ровно сутки, я очнулся только на следующее утро. Меня разбудило осторожное постукивание.

— Кто там? — спросил я, выдавливая звук из пересохшего горла.

— Сеньор Огюст, вас ждут к завтраку, — ответил низкий женский голос, видимо, служанки.

Голос показался знакомым. «Опять коллективное бессознательное?» — подумал я и вдруг вспомнил: Беренгария! Ну конечно, этот голос я слышал вчера, когда Катрин запихнула меня в этот чудесный дом. Выждав небольшую паузу, я ответил, впервые украсив речь вежливым словом благодарности:

— Благодарю, сеньора Беренгария, сейчас иду!

Вдруг сгусток крови, как вылетевший из пращи камень, сотряс мой рассудок. Надежда на то, что я в бреду, обмороке, больнице — где угодно! — еще трепетала в сознании. Но теперь… Я остановился посреди комнаты. Вернуться назад — как? Идти вперед — куда?…

Повторный стук прервал мысли и заставил поторопиться. Я оделся, тщательно оглядел себя в зеркало и вышел из комнаты.

Мое появление Беренгария приветствовала легким книксеном и, не говоря ни слова, торжественно поплыла вверх по парадной лестнице. Я последовал за ней. Служанка ввела меня в залу, описанию которой я уже посвятил несколько восторженных строк. В центре за столом а-ля Гауди сидели три человека: мужчина лет пятидесяти, красивая статная женщина неопределенного (бальзаковского!) возраста и моя несравненная Катрин. Мужчина, в котором нетрудно было определить главу семейства, встал из-за стола и вышел мне навстречу.

— Папа, это Огюст, я прошу вас с ним познакомиться, — сказала Катрин отрывисто, как бы роняя слова; она казалась взволнованной.

— Хуан Антонио Гомес Гонсалес де Сан-Педро, — торжественно произнес хозяин, протягивая мне руку.

— Огюст Родригес Гарсиа, — ответил я, принимая рукопожатие.

— Моя жена, Мария де Монтсеррат Риарио Мартинес де Сан-Хосе, — выговаривая имя жены, дон Хуан отвесил супруге церемониальный поклон, — моя дочь, э-э… впрочем, мою дочь вы, насколько я понимаю, уже знаете. Прошу за стол, сеньор Родригес, — он улыбнулся и указал на единственный свободный стул.

Не успел я присесть, как слуга в потертой малиновой ливрее поставил на стол четвертый прибор и принялся накладывать на тарелку всевозможные яства.

— Сеньор Родригес, моя дочь рассказала нам о несчастье, которое случилось с вашим родовым гнездом в Картахене: пока вы были в плавании, ужасный пожар уничтожил все дотла, и вам предстоит отстраиваться заново. Примите мои самые искренние сожаления.

Я склонил голову, лихорадочно соображая, как следует реагировать на это печальное известие.

— В связи со случившимся позвольте мне, сеньор Родригес, — продолжил дон Гомес, — предложить вам гостеприимство нашего дома, пока вы пребываете в положении погорельца.

Отмалчиваться дальше не представлялось возможным.

— Досточтимый дон Гомес, примите мою искреннюю благодарность, — коротко ответил я, припомнив наказ отца: «Меньше слов — меньше печали».

По завершении ритуала знакомства дон Гомес, за ним все остальные приступили к завтраку. Впервые в жизни я чинно принимал пищу. Это что-то! В нашем светлом будущем мы совершенно не заботимся об изобразительной стороне дела. Польза целиком определяется количеством и качеством съеденного. Во время трапезы за спиной практически каждого едока изнывает от безделья какая-нибудь техника. Электроника не знает этикета и ежеминутно просит аудиенции, нарушая установленные правила жизни.

Теперь же я постигал науку неторопливого разговора и по ходу беседы вживался в чужую, незнакомую мне реальность. Одновременно резал на кусочки дымящуюся мякоть кордеро, сдобренную десятью приправами и соусами, которые предлагали слуги и лично сам хозяин. Я глотал отрезанные кусочки, не пережевывая. Жевать и одновременно отвечать на вопросы у меня просто не получалось.

— Сеньор Родригес, — обратился ко мне дон Гомес, — пусть дамы простят меня за не свойственную их интересам тему, но мне непременно хочется знать одну деталь. Скажите, вы играете в шахматы?

Он перевел на меня взгляд, полный нетерпеливого ожидания. При этом тело дона Гомеса подалось вперед и выразительно нависло над столом, готовое вот-вот потерять равновесие и упасть прямо на приборы. Опасение, что хозяин действительно может грудью коснуться тарелки с недоеденным кордеро, заставило меня поспешить с ответом: «Да, играю». Краем глаза я подметил, как донна Риарио подняла к глазам лорнет и внимательно посмотрела в сторону мужа. О причинах ее необычной реакции на столь безобидную тему я узнал чуть позже.

Оказывается, шахматы для дона Гомеса были не азартной игрой с целью победить соперника, но скорее средоточием некоего философского ритуала. Именно в шахматах дон Гомес находил мистическое отражение всего, что так или иначе происходило в испанской действительности. Поэтому всякий играющий с ним в эту древнюю игру становился для добрейшего дона Гомеса желанным духовным собеседником. Для остроты дискуссии играли на мелкие деньги. Проиграть пару реалов (а то и не пару) за разговорами о мистике бытия дон Гомес не считал для себя зазорным.

Должен признаться, я весьма неплохо разбираюсь в шахматах. Мое умение видеть игру — скорее следствие природных причин, чем результат осмысленных занятий шахматной практикой. Я легко запоминаю расстановку фигур, могу восстановить позицию с любого хода.

— Огюст, ты настоящий кент и должен стать гроссмейстером к пятнадцати годам! — говорил старый Санчо, добряк и шахматный дока, обучивший меня основам этой увлекательной игры. Он любил словечко «кент», и я не обижался, когда Санчо называл меня не по имени.

— Да, — ответил я, опасаясь, чтобы дон Гомес не рухнул ниц, — играю, сир.

— О досточтимый Огюст! — вспыхнул хозяин. — Вы употребили слово «сир», потому что слишком любезны ко мне. Даже в своей семье я не монарх, но скорее добросовестный исполнитель воли моей несравненной Дульсинеи донны Риарио! Мари, ну что ты молчишь? Подтверди мои слова!

Казалось, дон Гомес был в наилучшем расположении духа. Ему не сиделось на месте. Хаотичные движения, которые он совершал в подтверждение сказанных слов, выглядели забавно и походили на беспорядочное кружение мошки вокруг горящего ночника.

— Вот и замечательно! Не правда ли? Пойду принесу фигуры. Почему бы нам не сыграть партейку прямо сейчас?

Как только дон Гомес скрылся за небольшой дверью, ведущей в его личную потайную каморку, донна Риарио подошла ко мне и торопливо с волнением в голосе заговорила:

— Милый Огюст, как бы вы хорошо ни играли в эти ужасные шахматы, умоляю вас: будьте снисходительны к моему мужу. Он не умеет проигрывать. Каждый проигрыш побуждает его задуматься о конце света. И тогда он превращается в совершеннейшего тирана. Он требует от нас с Катрин беспрерывных молитв и каких-то немыслимых жертвоприношений. Я ему говорю: в христианстве нет жертвоприношений, Христос — жертва, и все такое. Но нет! Ничего не хочет слышать дон Гомес.

Она виновато улыбнулась.

— Но стоит ему выиграть, как у нас в доме наступает рай. Я читаю ему свои стихи, Катрин поет нам и танцует фламенко. Мы с дочерью совершенно счастливы! Иногда я беру на себя смелость и прячу эти дурацкие шахматы в самый дальний угол от греха подальше. Иначе беда! Но он их находит, и все самое ужасное повторяется. Как-то муж пришел домой в обнимку с доном Хуаном, это его служебный приятель, и давай искать шахматы. Я знаю, Хуан играет лучше. Уж как я просила: «Хуан, голубчик, сыграйте вполсилы. Ну что вам стоит проиграть Гомесу? Вы же крестный Катрин! Пожалейте свою крестницу, не наводите на нее, голубку, отцовского мракобесия». И что бы вы думали, милый Огюст? Этот лицемер Хуан кивает, соглашается, обещает проиграть во что бы то ни стало, а потом берет и выигрывает. Я ему: «Вы же обещали!» А он: «О Мари, сам не знаю, как это получилось. Только подумал, что надо бы поддать ладью, гляжу, а Гомесу уже и ходить некуда. Прости ради Бога!»

В это время дверь каморки распахнулась, и на пороге показался сияющий дон Гомес. В руках у него была шахматная доска, а в глазах восторг и сладостное предвкушение игры.

— Я, пожалуй, пойду, — донна Риарио встала со своего места, — Катрин, проводи меня. Я должна тебе кое-что показать.

Сеньора бросила на меня умоляющий взгляд и в сопровождении дочери покинула залу. Мы остались с доном Гомесом вдвоем.

— Ну-с, милый дружочек, давайте расставим наши преимущества!

Хозяин водрузил на стол большую красивую шахматную доску и положил рядом два батистовых мешочка с фигурами.

— Вы расставляйте белых храбрецов, а я, соответственно, черных, — сказал он и принялся развязывать свой мешочек, — расставим и потом кинем жребий.

Я взял свободный мешочек и начал вытряхивать из него шахматные фигуры. Но нет, это были не шахматные фигуры, а сказочные нэцке невероятной красоты. Пешки изображали бравых вояк времен италийской войны 1504 года. Фигуры слонов походили именно на слонов, а не на башенки из обиходных шахматных наборов конца XX столетия. А ладьи! Ладьи представляли собой дивные пиратские вельботы, ведомые одноглазыми Флинтами и его дружками-головорезами.

Мои руки буквально задрожали от волнения, когда я взял первую выпавшую из мешочка фигуру. Этой фигурой оказался ферзь. Представьте себе Александра Македонского в военных регалиях средневекового императора. Фигуры были вырезаны из дерева особой, неизвестной мне породы, отдельные места фигур инкрустированы смальтой мельчайшего подбора или расписаны цветной эмалью.

— Ну что вы так долго? — услышал я нетерпеливый голос дона Гомеса. — Расставляйте, пожалуйста, быстрее!

— Да-да, — я отложил рассмотрение нагрудных лент короля до будущих баталий и принялся выкладывать передовую линию из видавших виды средневековых аркебузиров с походными ранцами за спиной и тяжеловесными аркебузами. Все детали воинской экипировки были выполнены так тщательно, что, потемнев от времени, они производили впечатление настоящего оружия, а сами аркебузиры воспринимались как живые воины-лилипуты, застывшие в ожидании кровопролитного боя.

Наконец оба войска выстроились друг перед другом, и настал черед жребия.

— Послушайте, дон Родригес, — обратился ко мне отец семейства, — как вы думаете, не заключена ли в шахматах главная дилемма нашего бытия: противостояние добра и зла? Ведь если принять, что белые — это добро, а черные, соответственно, — зло, перед нами разворачивается их нешуточное сражение, причем цель этого сражения — завладеть душами людей! В самом деле, вы, например, играете белыми и утверждаете добро везде, где появляются ваши фигуры. Я же, напротив, принимаю на себя — временно, конечно! — роль зла и пытаюсь вам противостоять. Если выигрываете вы, значит, проигрываю я. По-своему это хорошо — в мире утверждается добро. Но поверженное зло ведь никуда не делось, оно тут же рядом в мешочке и при первой возможности вновь бросается в бой. Как в картах, проигравший, ослепленный неудачей и мечтающий о реванше, готов пойти на любую мерзость ради того, чтобы доказать противнику свою силу.

На мгновение мне показалось, что дон Гомес забыл о своем желании сыграть в шахматы, настолько расстановка фигур увлекла его сознание, побудив к витиеватым размышлениям о смысле жизни.

— Помните, у русских лет сто назад был такой поэт Пушкин? Хотя нет, вряд ли вы что-то знаете об этом. Так вот, у него есть забавный рассказик про то, как некий Германн узнал карточный секрет и стал выигрывать крупные суммы денег. Но рок судьбы выше удачи. Этот хитрец Пушкин заставляет Германна совершить ошибку и обнуляет все ранее приобретенные им богатства.

— И что же?

— А ничего. Германн заканчивает жизнь в больнице для умалишенных. Согласитесь, печальная история.

Я почувствовал, как дон Гомес постепенно приходит в волнение.

— Вот к чему ведет проигрыш черных! Зло, даже побежденное добром, может нанести ответный удар. Разрубленная на части змея по-прежнему опасна и готова угостить вас ядом. Умирающий зверь из последних сил грызет вложенную в пасть палку. А уж куда приводит нас ситуация, в которой над добром торжествует зло и белые терпят поражение, — общеизвестно. Впрочем, — он хитро улыбнулся, — это у русских так. Все-то у них странно и не по-человечески!

Я был смущен прелюдией дона Гомеса. «Опять Пушкин! — подумалось мне. — Что нам, испанцам, до него? О чем ни заговори — он на слуху. Что за человек?»

— Дон Гомес, — осторожно ответил я, — может, нам вообще не стоит играть? Зачем создавать заведомый цугцванг добрым намерениям?

Мои слова привели дона Гомеса в состояние полной растерянности.

— Как не играть? — едва слышно прошелестел он губами. — Мы же все расставили…

— У меня есть предложение! — я попытался разрядить неловкость минуты. — Не взять ли нам какую-нибудь интересную шахматную задачку и вместе поискать на нее ответ?

— Это как?

В глазах хозяина засветились искорки любопытства. Недолго думая, я убрал с доски лишние фигуры и из оставшихся составил позицию, воспроизводящую поединок Капабланки и Маршалла на недавнем турнире в Сан-Себастьяне. Помнится, сыграли они тогда вничью.

Изобразив вид третейского шахматного судьи, я произнес речь, придав голосу как можно более официальный тон:

— Сеньор Хуан Антонио Гомес Гонзалес де Сан-Педро, вы согласны играть за Капабланку?

— О да! — рассмеялся он, стряхивая с себя мировые рассуждения, как ловчие сети.

Часа полтора мы разбирали эту непростую позицию, вместе отыскивая наилучшие, на наш взгляд, продолжения игры как за Капабланку, так и за его противника Маршалла. Несколько раз наш общий ум заходил в тупик, и тогда мне приходилось вспоминать реальные ходы гроссмейстеров и таким образом подталкивать игру к благополучному окончанию.

Где-то в середине партии я услышал за спиной шуршание дамских платьев и ощутил легкий сквознячок со стороны входной двери. Наверняка это была Катрин. Вряд ли донна Риарио подсматривала за нами с порожка. Через минуту дверь щелкнула, и сквознячок прекратился.

Наконец мы согласились на ничью и торжественно пожали друг другу руки. Как раз в этот момент «совершенно неожиданно» в залу вошли донна Риарио и Катрин. Сеньора искоса взглянула на мужа и, заметив его расплывшуюся в улыбке физиономию, также улыбнулась и спросила:

— Хосе, ты выиграл у нашего гостя, как я понимаю? — И иронично добавила: — Это не гостеприимно!

Дон Гомес всплеснул руками, торопливо подошел к супруге и обнял ее за плечи.

— О, mi amor, игра в шахматы — это великолепный способ постичь мудрость мира и достоинства своего шахматного собеседника!

При этом он обернулся ко мне и призывно махнул рукой как бы в подтверждение сказанных слов.

— Я рада, — ответила донна Риарио, — если ваш гость, сир, не в обиде на вас.

Она взглянула в мою сторону и легким наклоном головы дала понять, что исполнена ко мне искренней благодарности.

— Мама, ты не против, если Огюст проводит меня на набережную? — спросила Катрин, довольная не меньше матери мирным окончанием шахматной баталии.

— Ступай, детка, — ответила донна Риарио, помогая мужу собрать фигуры.

Мы шли вдоль вереницы швартовочных пирсов, пока не оказались на месте нашей недавней встречи.

— Любимый, здесь закончилась наша разлука, — тихо сказала Катрин.

Я вновь вспомнил отчий дом, представил состояние отца и действия, которые он предпринимает в поисках сына. Произошла трагедия. Отец потерял сына, сестра — брата, я — отца и сестру. Плохо всем, но труднее всего мне: помимо личных потерь я несу на плечах груз исторического одиночества…

— Катрин, скажи, твоего настоящего возлюбленного тоже звали Огюст? — неожиданно спросил я, злясь на путаницу в мыслях.

Девушка остановилась и испуганно посмотрела на меня. Почудилось, будто в ее глазах под вуалью испуга проносится время, мелькают мириады житейских подробностей.

— Не спрашивай меня так! — она схватила мою руку и до боли вжала острые ногти в ладонь. — Ты мой настоящий любимый, только ты, Огюст. Понимаешь? Ты!..

Столь проникновенного заверения в любви (если судить по отпечаткам на подушечках ладони) оказалось достаточно, чтобы я… влюбился в Катрин без памяти! Как долго и безнадежно зрело в моем «будущем рацио» это сладчайшее чувство! Чтобы отыскать его, потребовалось растревожить столетнюю глубину коллективного бессознательного. Верно говорят святые отцы: в Боге все живы.

Через год, как и положено в благородных семьях (знал ли я, что стану благородным доном!), у нас с Катрин родилась дочь Мария Луиса Родригес Гомес Гонсалес де Сан-Педро. Мы по-прежнему жили у гостеприимного дона Гомеса, всеми возможными уловками отдаляя его внимание от Картахены. Катрин была моей верной союзницей. Однако наши разговоры и интимные шепоты по ночам неизменно прерывались ее гробовым молчанием, лишь только я заводил речь о прошлом. Мне это казалось странным. Чудилось, что есть некто третий, и мы с Катрин странным образом ему служим. Я даже хотел наделить эту таинственную личность приметами благородного дона — все сущее приводить ко благу. Однако вскоре ощутил, как невидимая петля затягивается вокруг моей шеи, приятно щекоча кожу…

В одно из посещений церкви (на воскресную мессу мы ходили торжественно всей семьей) я исповедал святому отцу душевное смятение, вызванное предчувствием тяжких перемен. Я поведал падре все как есть, умолчав… о главном. И получил дежурный совет: «Молись Благому Богу, сын мой, Он наставит во всем». Исповедав полуправду, я не прояснил для себя ничего.

Взяв за привычку бродить вдоль береговой кромки не только вечером, но и днем, я отправлялся на прогулку сразу после семейного обеда. Во время одного из дневных путешествий со мной случилась странная история. Милях в полутора от города среди прибрежных гранитов я обратил внимание на существо, отдаленно напоминавшее человека. На него было больно смотреть — исковерканное, сложенное пополам тело, вдавленная в таз грудная клетка и непомерно широкие плечи, прикрытые ветхим куском парусины. Я перевел взгляд на ноги. В песок упирались обрезанные чуть ниже коленных суставов культи. Руки, на которых я насчитал в общей сложности шесть пальцев, выполняли функцию общения с окружающим миром. Все говорило о великом несчастье, выпавшем на долю этого широкоплечего и сильного в прошлом человека.

Я хотел пройти мимо, но чувство сострадания и, не скрою, писательское любопытство остановили меня. Я подошел, поздоровался. Калека удил рыбу. Рядом с валуном, под которым он сидел, посверкивали на солнце три небольшие рыбки, нанизанные на веревочку, привязанную к торчащей в песке тростине. Волна оплескивала улов, и, несмотря на полуденное солнце, вид у рыбех был вполне свежий. Они прыгали, ворошили песок хвостами и разглядывали немигающими шарами глаз воздушный аквариум, в котором оказались по досадной неосторожности. Не зная, с чего начать разговор, я подсел к калеке поближе и бестактно спросил:

— Где это вас так?

Несчастный взглянул на меня голубыми глазами альбиноса и в свою очередь спросил:

— А вас?

Я отшатнулся и едва не загремел в воду.

— Э-э, осторожней, приятель! — хмыкнул калека.

Он повернул голову к заливчику, где плавал поплавок, и, казалось, забыл о моем существовании. Омыв лицо морской водой, я вновь подсел к неразговорчивому собеседнику.

— Огюст. Меня зовут Огюст, — представился я.

Калека отложил удочку, обернулся, и… я заметил, что он плачет. Слезы одна за другой намывали дорожки на спекшихся морщинистых щеках и падали в песок.

— Ну что вы! Что вы! — я принялся утирать отворотом манжета глаза несчастного. — Будет!

— Меня зовут… — он запнулся. — Когда-то звали Сандро. Его больше нет. Если хочешь, я расскажу тебе о нем. А ты напишешь книжку, ведь ты писатель, так?

Второй укус пришелся аккурат в ладонь правой руки, вернее, в подушечку указательного пальца, к которому я прижимаю цевье пера, когда пишу тексты.

— Сандро, — ответил я, стараясь не показать внутреннего волнения, — я вас внимательно слушаю.

Сандро закончил рассказ, а в моем воображении еще катилось по улицам Мессины грозное пенистое цунами, и отвратительные зубастые пасти акул пожирали попавших в беду моряков.

— Почему ты решил, что я писатель? — спросил я после некоторого молчания.

— У тебя в глазах будущее, — ответил Сандро.

Слово «будущее» он сказал так просто, будто моя история была ему знакома. «Он знает обо мне все!» — ужаснулся я, возбуждая себя мыслью о роли, которую Сандро сыграл в том, что со мной случилось. Смута, терзавшая меня последнее время, внезапно вырвалась наружу, помутила разум и…

— Ты скажешь правду?! — закричал я, впиваясь, как барс, в беспомощные плечи уродца. — Кто ты? Говори, кто ты?

— А-а-э…

В сущности, несчастный не сделал ничего дурного. Мое возбуждение стало проявлением элементарного эгоизма: в каждом встречном видеть источник собственных бед. Почудилось, что Сандро вовсе не калека, а огромная, изготовившаяся к прыжку блоха. Стало противно.

Такое же пакостное ощущение я испытал однажды на уроке биологии. Кто-то принес банку с блохами и поставил на стол учителя. Мы надеялись, что будет скандал и отменят занятие. Но Альварес, наш биологический мачо, не обратил на банку никакого внимания. И только в конце урока, перед тем как выдать домашку, сказал: «Бестолочи, заберите эту гадость и живите с ней сами».

Помню общее охватившее нас чувство мерзости от прикосновения к банке. Кого-то даже стошнило. Короче, закопали мы эту стеклянную кунсткамеру на соседнем дворе и запомнили на всю жизнь: удар ниже пояса всегда имеет обратную силу!

Это сейчас я так складно рассуждаю про банку. Но тогда, возбужденный нелепым молчанием Сандро, я не вспомнил урок Альвареса, но, раздосадованный упорством калеки, обхватил несчастного поперек торса и хорошенько встряхнул, как полупустой мешок с костями.

— А, эх-хо… — раздался мучительный вздох.

Отбросив обмякшее тело в сторону, я отвернулся и зашагал прочь. Но что это? С каждым шагом идти становилось все трудней. Сила, как нарастающая за спиной волна, заставила меня обернуться. Тело Сандро лежало неподвижно между камней и напоминало фрагмент огромной сферической рыбы, выброшенной на берег штормовым всплеском моря. Рыба была мертва.

Завалив тело прибрежными валунами, я покинул место невольного убийства. К калеке могли прийти люди, с которыми встречаться не следовало. Послышался гул. Он нарастал. Масса ревущего от напряжения неба сконцентрировалась в форму пролетающего реактивного самолета. «Как хорошо!» — подумалось мне. Стальная птица чертила в небе знакомую белую дорожку, а в розовой дымке остывающего дня виднелась не разрозненная вереница рыбацких домишек, но многоэтажная застройка, похожая на кардиограмму молодого здорового сердца…

Я глядел на современное Сан-Педро и попросту терял голову: во мне проснулся источник смерти или судьба повторно сыграла со мной каверзную шутку?

В неопределенном расположении духа я шагал по знакомым улицам. Щемящее чувство упущенного, недожитого в девяностые годы времени терзало сердце и «девственную» историческую память. Как малыш, потерявший мать, я плакал, утираясь манжетами раритетного сатинового сюртука.

От покаянных мыслей меня отвлекла разгульная болтовня за спиной. Я обернулся. Ватага рослых марокканцев вальяжно дефилировала по противоположной стороне улицы. Причмокивая пухлыми, как отъевшиеся гусеницы, губами, африканцы жевали фри и пили фастфудовскую дрянь из больших бумажных стаканов.

Вообще-то афропарни — ребята безобидные, никогда не проявят себя открытым образом, даже те, кто приворовывает у туристических простофиль. Но сегодня все было иначе. Компания из десяти верзил пялилась на меня и явно шла на конфликт. «Пьяные, что ли?» — подумалось мне.

Парни перешли улицу. Кто-то бросил в спину пустой бумажный стаканчик.

— Эй, чучело! — загоготали они. — Дай прикид поносить?

Моя историческая одежда и вправду располагала к подобным скабрезностям, но наглость африканцев зашкаливала. Я вытащил из кармана сюртука небольшой малахитовый ларчик. Эту забавную кабинетную безделушку я всегда брал с собой, отправляясь на прогулку. «У человека должен быть талисман-оберег, — не раз вещали мои главные герои, — если его нет, надо создать!» Направив ларчик на наглецов, я сказал:

— Видите эту белую кнопку?

В крышку ларца была встроена круглая клавиша по весьма незначительному поводу.

— Если я ее нажму, через тридцать секунд здесь будет полиция.

Мой палец недвусмысленно завис над крышкой. Повторять не пришлось. Несмотря на баскетбольный рост, компания исчезла в глубине ближайшей подворотни.

Когда до родительского дома оставалось футов шестьдесят, на балкон мансардного этажа вышел… отец. Мне ничего не оставалось, как укрыться за распахнутой дверью соседского особняка. Это была резиденция дона Диего. Вечно он забывал закрыть входную дверь — заходи, бери, что приглянется!

Отец оперся об ограждение и застыл, глядя поверх крыш в сторону моря. Вдруг его руки взметнулись вверх, приветствуя меня. Я распрямился и готов был броситься на зов, если бы не… В мысли ворвалась Катрин. «Нет! — закричала она, стремительная, как порыв ветра. — Уходи отсюда! Слышишь? Уходи!»

…Минут через двадцать отец покинул балкон, я выбрался из укрытия и направился к гавани: на сегодня с меня хватит! Обогнув бассейн «Талассия» — да-да, тот самый, с которого начались мои приключения! — я зашагал по извилистой асфальтовой дорожке в сторону знакомого яхт-клуба. Рестораны и прибрежные танцплощадки зажигали посетителей причудливыми мотивами а-ля фламенко. Джентльмены увесистых средних лет гуляли вдоль кромки воды от пирса к пирсу и болтали без умолку о пустяках. Я подошел к стоянке сотен первоклассных парусных яхт, назначенных для чего угодно, только не для рыбной ловли. «Старина Хэм был не дурак выпить! — ухмыльнулся я. — Но этих…» Я запнулся, не находя подходящего слова для огромной армии бездельников, оккупировавших лучшие мореходные снасти.

— Этих ему не перепить!

Миновав территорию клуба, я вышел к береговой линии. Солнце уже село, бордовые скрутки облаков тлели в седеющих сумерках. Укрывшись от ветра в распадке песчаных дюн, постелил под голову носовой платок, свернулся калачиком и уснул, как если бы оказался в открытом море на жесткой и гостеприимной кормовой поперечине.

Утром меня разбудило чувство тревоги. «Пора принимать решение», — шепнула приливная волна. Явиться к отцу с повинной и предать Катрин? Или вызвать Viejo dueno[8] — возможно ли это? — и отправиться на поиск утраченного счастья?… «Впрочем, — решил я, — первое, что следует предпринять, — не умереть с голоду». Я поднялся, стряхнул песок с одежды и зашагал к городской управе. По приметам, известным лишь коренным жителям Сан-Педро, мне не составило труда определить: сегодня четверг, день работы городского рынка.

Навстречу двигались полуголые толпы иностранцев. Одетые в набедренные лоскуты скорее для хохмы, чем для приличия, они испытывали на прочность мое патриархальное чувство социальной этики. «Ну что, — усмехался я, пересчитывая складки на животе очередного вальяжного европейца, — отвык, братец? Это тебе не примитивное пуританское прошлое! Это, дружок, — твое прекрасное будущее».

Город постепенно оживал, улицы наполнялись людьми. Я вышел на Victor(a) Pradera, с которой начинались торговые ряды. Испанский рынок — оазис общения, где можно купить, продать или обменять что угодно. Как только я извлек из кармана сюртука шкатулку и показал ее первому попавшемуся на пути старьевщику, глаза милого на вид старичка вспыхнули огнем нечаянной наживы. Он несколько раз пренебрежительно чмокнул губами, сбивая цену, и предложил за антиквариат двадцать евро. Я понятия не имел, какова на самом деле цена моей вещицы, но, понимая, что меня топят, назвал спокойно:

— Sesenta.

Старьевщик схватился за голову и стал кричать в толпу, указывая на меня, что этот молодой сеньор его немилосердно обкрадывает! На что я ответил:

— Enfonces setenta.

При этом демонстративно завернул ларец в носовой платок и положил обратно в карман.

Старик выбежал из-за прилавка, ухватил меня за манжет камзола и забормотал, как сумасшедший:

— Bien, bien, setenta! Aqui està el dinero[9].

Отсчитав пачку новеньких червонцев и ласкаясь ко мне, как собака к руке хозяина, он буквально выцарапал из ладони раритетную вещицу. «На пару сотен старик от меня подкормился, это точно», — подумал я, деловито пряча деньги во внутренний карман.

С деньгами на рынке вообще следует быть осторожным. Раньше я негодовал:

«Сволочи!» Теперь же, вглядываясь в суету девяностых из далекой и неспешной идиллии двадцатых, смотрю с жалостью на будущих сверстников, вынужденных жить, позабыв нормы благородства и приличия.

Яхта подхватила попутный ветер и набрала ход. Я стоял на корме и всматривался в исчезающую кардиограмму девяностых. Два патрульных катера промчались метрах в ста от нас. Если бы не фирменный дымок, окутавший яхту сразу, как только беглянка снялась с якоря, у нас могли быть неприятности. Яхту долго преследовал сухой треск вертолета, то зависающего прямо над головой, то уходящего в сторону и блуждающего вдоль берега. Потом стих и он.

Когда все опасности остались позади, я попросил капитана собрать команду. Шесть головорезов во главе с интеллигентным и рассудительным кэпом столпились у железной двери, не смея войти без приглашения. Я жестом пригласил их в рубку.

— Друзья, — начал я свою речь, — сегодня вы спасли мне жизнь, и я хочу отблагодарить вас. Давайте накроем в кают-компании хороший стол и на время забудем о своих обязанностях!

Утром следующего дня я никак не мог проснуться. На море начинался шторм, а как известно, штормовая качка — источник упоительных сновидений. Точно так замерзающему человеку незадолго до паралича сердца становится тепло и уютно. Меня разбудила какая-то мелочь, упавшая со стола. Я открыл глаза и только тогда услышал негромкие постукивания. Под дверью наверняка стоял капитан, никто другой так интеллигентно постукивать не мог. Напрягая голос, чтобы кэп услышал меня за громовыми раскатами моря, я крикнул:

— Войдите!

— Доброе утро, господин Огюст.

Капитан протиснулся в отверстие входного люка, взял под козырек и доложил:

— Картограф Грегор утверждает, что за ночь мы удалились от берега достаточно далеко, и приспело время сделать выбор: или мы следуем дальше в открытое море, полагаясь на ветер и причуды звездного неба, или…

Он запнулся. По гримасе, с которой кэп произнес окончание фразы, несложно было понять, что вариант возвращения ему не по душе.

— Милый капитан, почему вы не хотите возвращаться в Сан-Педро? — спросил я напрямую, хотя сам уже принял решение о безусловном возвращении.

— Видите ли, господин Огюст, у меня нет уверенности, что мы доставим вас именно туда, где вы хотели бы оказаться. Со смертью Сандро все странным образом усложнилось. Я и команда несем за вас ответственность перед…

Тут он еще раз запнулся и постарался перевести разговор в другой фарватер. Из его недомолвок я понял главное: то, что он не решился сказать вчера, не скажет и сегодня. Мне остается или терпеливо ждать прилив его откровенности, или самому обнаружить недостающее звено в цепи происходящих событий.

— Ладно, капитан, не будем мучить друг друга праздным любопытством. Велите подать завтрак.

Капитан облегченно выдохнул, повернулся и вышел.

В ожидании швартовки я разглядывал набережную и приметил возле одного из пирсов человеческую фигуру. Утренняя дымка снижала видимость. Я спросил бинокль. Ну конечно! Комочек, притулившийся к швартовочному граниту, — моя несравненная Катрин! Закутав плечи в серебристую шаль, она спала и совершенно сливалась с массой громоздкого кнехта. «Катрин!..» — радостно забилось мое сердце. Я принялся теребить капитана за рукав и поторапливать со спуском шлюпки.

— Сейчас-сейчас, господин Огюст! — взмолился тот. — Мы и так спешим что есть сил!

Шлюпку спустили на воду. Не дожидаясь веревочной лестницы, я прыгнул с борта в лодку, подхватил болтающиеся в уключинах весла и стал усердно грести к берегу.

— Господин Огюст, хоть Вассу возьмите! — услышал я окрик капитана.

— Тише, вы ее разбудите! — ответил я, стараясь как можно спокойнее управлять веслами.

Минут через пять, причалив к берегу и опасаясь потревожить спящую мадонну, я присел чуть поодаль и стал с благоговением рассматривать милые черты. Никогда прежде мне не доводилось видеть Катрин спящей! Всякий раз она просыпалась раньше меня. А уж после рождения дочери — подавно. Теперь же я вволю любовался на собственную любовь — да-да, именно так выглядит моя чистая светлая любовь! — и подмечал едва уловимую вибрацию век, свойственную тонкому утреннему сну.

Я наблюдал спокойное ровное дыхание Катрин, будто пил из хрустального кубка прозрачную родниковую воду. Будущее, в котором мне довелось прожить двадцать бестолковых лет, не содержало ничего, что могло бы сравниться с утренним дыханием Катрин.

«Не замерзла б моя дева!» — подумал я, ища причину разбудить любимую женщину. В эту минуту Катрин сладко улыбнулась, запрокинула руки за голову и открыла глаза. Она еще спала, несмотря на признаки пробуждения. Вдруг зрачки ее расширились.

— О-огюст!..

Я подсел ближе и тотчас оказался в объятиях тонких соломенных крыльев. Это напомнило нашу первую встречу.

— Огюст, как долго я тебя ждала!

— Да, любимая!

Удивленный тишиной швартовочного мероприятия, я обернулся к морю. Яхта подруливала к ближайшему от нас кнехту. Кэп то и дело поглядывал в мою сторону, общаясь с матросами посредством неизвестной мне азбуки жестов. Казалось, даже судно откликается на его немые распоряжения и без лишнего скрипа причаливает к пирсу. Облачко вокруг Viejo dueno отсутствовало.

Я махнул рукой: «Можно!» Тотчас под руками матросов все заскрипело, заерзало друг о друга, слова обрели звук. Яхта, кряхтя канатными скрутками, пару раз глухо ткнулась в дощатую стенку причала и пришвартовалась.

По перекинутому деревянному трапу команда во главе с капитаном сошла на причальный пятачок и выстроилась, ожидая хозяйских распоряжений.

— Хорошенько отдохните на берегу и возвращайтесь в море, — сказал я, обнимая по очереди всех, начиная с капитана, — время ждет вас!

— Хозяин, — обратился ко мне кэп от лица команды, — зовите нас в любой час дня и ночи. Вам следует лишь произнести Viejo dueno, и мы окажемся рядом!

— Кто эти люди? — спросила Катрин, когда матросы разбрелись по набережной и потерялись из вида в дымке утра. — Кажется, троих из них я уже видела.

«Титаник»

— Что случилось? Почему ты оказался в море, кто эти люди? — Катрин не умолкала ни на минуту. — Ты ушел вчера около двух часов дня, сейчас шесть утра, значит, тебя не было целых шестнадцать часов! Я так измучилась, Огюст!

«Странно, — соображал я, слушая Катрин, — если сложить все последние действия: ночь, проведенную на берегу возле яхт-клуба, ночную пирушку на яхте и ночь, прожитую в дрейфе перед заходом в гавань, — мое отсутствие длилось не менее трех суток…»

— Катрин, милая, я так устал! Мне надо хорошенько выспаться и привести себя в порядок.

С этими словами я повалился на супружеское ложе и для убедительности захрапел.

— Огюст! — взвизгнула Катрин. — Ты ведешь себя вызывающе!

Визг Катрин отрезвил меня. Между нами никогда не возникало недомолвок или эмоциональных возмущений. Все житейские шероховатости тонули в обоюдном удовольствии видеть друг друга. И вдруг такое… Я приподнялся на локтях и посмотрел в глаза Катрин.

— Радость моя, а что, собственно, произошло?

Катрин стояла у окна, ее тело сотрясал нервический озноб. «Бедная дева! — подумал я. — Пока я пьянствовал в море, она сходила с ума. И теперь, когда нервы, выжженные заботой обо мне, отказывают ей в послушании, я дарю любимой порцию снисходительного удивления, будто бросаю собаке кость… Хорош пилигрим, нечего сказать!»

Я встал с кровати, подошел к Катрин и обнял ее за плечи.

— Прости, милая. Со мной произошла весьма странная история, и мне необходимо время, чтобы осмыслить случившееся. Единственное, о чем могу сказать сейчас, — это то, что все шестнадцать часов нашей разлуки я прожил с мыслью о тебе и желая одного — как можно скорей вернуться.

Дни подготовки к путешествию прошли в ожидании неприятностей, связанных с крушением «Титаника». Двадцатого апреля я получил благословение дона Гомеса на разрешение всевозможных вопросов, нежно поцеловал Катрин и простился с ее родителями. Маленькую Мари решено было оставить дома на попечение верной служанки Беренгарии.

Путешественникам предстояло на небольшом моторном судне плыть вдоль береговой линии в Альмерию. Из Альмерии на пароме пересечь Средиземное море, высадиться в Мелилье и по прибытии в Африку каким-то образом добраться до Рабата. Говорили, что из Мелильи в Рабат пустили регулярные конки. Дай-то Бог. Я с волнением представлял тяготы дальнего путешествия и возможные невзгоды пути. Однако случившееся оказалось гораздо хуже…

Когда паром должен был войти в территориальные воды Мелильи, с континента внезапно обрушился штормовой ветер. За час он поднял огромную волну. Паром был перегружен: в трюмную палубу кто-то умудрился загнать целое стадо племенных испанских бычков. Большая волна качнула паром (капитан не успел или не смог поставить судно под ветер), корпус присел на борт. Скот шарахнуло в сторону крена, и от резкого смещения центра тяжести паром… перевернулся.

Погибли все — сто пятьдесят четыре пассажира и семь членов экипажа. Не стало благородного дона Гомеса, трогательной донны Риарио. Но главное, я потерял мою восхитительную Катрин и с ней смысл новой удивительной жизни, в которой нашел себя и свое счастье.

Гибель семьи обрушилась на меня тяжелейшим испытанием. Где бы я ни находился, что бы ни делал, я всюду видел перед собой живую несравненную Катрин. Она хмурила бровки и щебетала, как встревоженная чайка: «Нет! Не верь! Этого не может быть!» Мое сердце, переполненное любовью, вторило ее суматошному крику: «Милая, два года счастья не могут рассыпаться, подобно карточному домику. Наша любовь выше, чем тысячепалубный «Титаник»! Пробитая треклятым айсбергом, она не вправе вот так запросто исчезнуть из этой жизни…»

Минуло семнадцать лет. Сколько ужасных событий случилось за эти годы. Безумие правителей, их явное пренебрежение жизнью подданных выплеснулись в братоубийственную Первую мировую войну. Слава Богу, через два месяца после того, как в Сараево какой-то фанатик угробил эрцгерцога Фердинанда, и Австро-Венгрия напала на Сербию, у нашего правительства хватило ума объявить о государственном нейтралитете. Не то — прощай, Испания!

События следовали одно за другим. Только закончились военные действия, поползли слухи о русской революции. Тысячи мигрантов наводнили парижские улицы. Интересные люди эти русские! Первый раз я близко столкнулся с одним из них в Рабате. Случилось это вот при каких обстоятельствах.

Оставив маленькую Мари на попечение Беренгарии, я отправился в Марокко, посчитав своим долгом навестить усыпальницу рода Гомесов и возложить цветы, которые не довезла на могилу предков моя Катрин. Не стану описывать перипетии самого путешествия, остановлюсь вот на каком событии. Побывав в родовом склепе дона Гомеса, я уже собирался отправиться в обратный путь, как вдруг прямо на улице меня остановил человек, одетый в черную священническую рясу. Он улыбнулся доброй открытой улыбкой и спросил:

— Вы, как я вижу, испанец. Вас не затруднит помочь мне в одном деликатном деле?

— Что, собственно, вы имеете в виду, святой отец? — спросил я, отвечая улыбкой на улыбку.

— Мне надо исповедать одного мусульманина, и требуется некоторая помощь.

— Исповедать мусульманина?… — переспросил я с удивлением. — Разве можно в христианские таинства посвящать иноверцев?

Я не был правоверным христианином, но о таинстве исповеди имел кое-какое представление.

— Над мусульманином нельзя читать разрешительную молитву о прощении грехов, — ответил священник, — но исповедать его можно. Это не запрещено.

— Вы русский священник, святой отец?

— Да. Зовите меня отец Варсонофий. Только не называйте святым. Ненароком Бог услышит — сраму не оберешься! — улыбнулся мой визави.

— Отец Варсонофий, а что я должен делать?

— В сущности, ничего. Разве что отвлечь хозяйку разговором, пока я буду беседовать с ее мужем.

Я согласился и таким необычайным образом оказался в особняке знатного жителя Рабата Шерифа Хусейна Джебли. Я назвал жилище Шерифа особняком, потому что не знаю, как правильно величать великолепный вельможный дом с фонтаном и фантастическими птицами.

Два слова о предыстории нашего визита.

Шерифа Джебли постигла тяжкая болезнь. Все марокканские эскулапы были подняты на ноги, но болезнь не отступала. И тогда по совету своей русской супруги знатный марокканец призвал к себе православного священника. Как это могло быть? Радикальный ислам, мягко говоря, не поощряет принимать помощь от неверного. В Коране нет притчи о милостивом самарянине. Но, как известно, утопающий хватается за соломинку. Так случилось и на этот раз. Жизнь и смерть учат нас добролюбию.

Отец Варсонофий окормлял русскую общину эмигрантов, состоявшую в основном из офицеров и матросов Черноморской эскадры (после эвакуации Врангеля из Крыма русский флот базировался, как известно, в тунисской Бизерте, затем часть личного состава переправилась в Рабат). В день нашей встречи отец Варсонофий как раз шел к больному исполнить упомянутую требу.

Зачем священник попросил меня сопроводить его к Шерифу, я так и не понял. Исповедь продолжалась минут сорок. Это время я провел в саду за разговором с супругой болящего Еленой Алексеевной Безруковой. Мы пили вкусный марокканский чай, настоянный на мелиссе, и говорили о России. Вернее, говорила она, а я с наслаждением слушал ее великолепный французский и вежливо переспрашивал то про Пушкина, то про русского царя Петра.

Окончив исповедь, отец Варсонофий простился с Еленой Алексеевной и, отказавшись со всей должной учтивостью от предложенного стаканчика чая, покинул гостеприимный дом Шерифа.

— Как больной? — спросил я по дороге у отца Варсонофия.

— Бог знает. Его недуг тянется с детства и не похож на возрастную простуду. Помолюсь за него, а там посмотрим. Человек он добрый, есть надежда.

Урок любви, преподанный отцом Варсонофием, запомнился мне. Размышляя над Христовой притчей о милосердном самарянине, я всякий раз возвращался к мысли о несчастном Сандро. Как жестоко, как ветхозаветно я поступил с горестным калекой! Да, меня возмутило его молчание. Ну и что? Я даже не счел нужным допустить, что в его молчании могло содержаться неизреченное для меня благо. Господь не напрасно говорил Адаму: «Не ешь от древа добра и зла». Не все человеку следует знать! Есть разрушительные знания, которых следует сторониться.

К примеру, хоррор, заполнивший телек и интернет в дни моей юности. Помню, как в самом начале девяносто первого года я посмотрел фильм «Молчание ягнят». Говорила мне печенка: не надо чухаться на эту похабщину. Нет же, повелся. Мелкодисперсная Лойка таки проткнула мой пыльник: «Ты че, не мужик, Оги? — сказала она, сплевывая жвачку. — Пошли, дурачок, потащимся. Фильм — улет!» Ну, я и пошел. А потом сам плевался с неделю. Какие они все-таки сволочи, эти потешные хорроровцы и их лизоблюды. Нельзя этого делать! Нельзя рубить сук, на котором сидит твоя пугливая задница! Ей же, дуре, самой потом больно будет!

По возвращении в Сан-Педро я стал отслеживать рабатские новости и теперь могу авторитетно доложить: романтическая история межконфессионального таинства, в котором я так странно принял участие, разрешилась ко всеобщему благу!

Джебли выздоровел. В знак благодарности он повелел Варсонофию (как в сказке): «Проси, что хочешь!» Священник поведал ему о нужде в строительстве в Рабате православного храма, и Джебли, исполненный благодарности, пожертвовал русской церковной общине участок земли в самом центре марокканской столицы. 12 декабря 1929 года была оформлена купчая (поверьте, эта история — чистая правда!), где значилась символическая сумма в один франк. В ней уточнялось, что земля может быть использована — внимание! — только под строительство русского православного храма!

По вечерам мы с Марией отправлялись к морю. Гуляли по набережной, потом, когда причальная стенка заканчивалась, шли вдоль берега. Выбирали подсохшие на ветру гранитные проплешины, рассаживались и приступали к разговору.

Волны такие болтушки! Часами могут судачить без умолку обо всем, что видели в море. Нам того и надобно. Лежим на камнях, вслушиваемся в нежный рокот прилива и в шуршании пенистых гребешков слышим голоса Катрин, дона Гомеса, милой донны Риарио и еще многих, известных общей гибелью в то страшное утро.

Катрин… Мари хотела знать о матери все, и волны наперебой нашептывали ей историю нашего недолгого семейного счастья. Я видел, как она ждет, когда сквозь переплеск волн заговорит сама Катрин. Вот тембр шепотков меняется, это значит, Катрин где-то рядом. Мари спрыгивает с валуна и, присев на корточки, обмакивает в пенные буруны розовые ладошки. Она вслушивается в голос, идущий из морской глубины, и обязательно переспрашивает, когда ветер крадет над водой какое-нибудь слово из уст матери…

В дни штормовых волнений мы оставались дома и глядели на море из залы, понимая, что сегодня ветер и грохот волн не позволят нам насладиться беседой.

Дни напролет загруженный сочинительством, издательскими планами и ежедневной текучкой, я не успел истратить любовь сердца целиком на маленькую Мари. Это заметил Бог. Не прошло года, как у меня появилась крохотная внучка Таис.

— Мари, разве ты была такой же очаровательной крохой?! — воскликнул я, когда нам с Альберто разрешили войти в комнату роженицы.

— Папа, — улыбаясь до ушей вымученной улыбкой счастья, ответила Мария, — я была такая же, просто ты был тогда еще маленький!

Альберто предложил назвать дочь в честь бабки, но я воспротивился. В моем сердце никак не умещались две Катрин. Та, первая и единственная, занимала всего меня без остатка. Я же хотел любить внучку особо. Под складками моей огрубевшей от переживаний кожи начал образовываться самостоятельный орган — второе, вернее, третье сердце. И предназначалось оно для выражения зрелой прародительской любви. Мари изящно разрешила наши с Альберто сомнения:

— Папа, Альберто, посмотрите на календарь, — сказала она, — сегодня день святой Таисии, мне так нравится это мудрое имя!

— «Таисия Египетская, V век, мудрая, плодородная…» — щурясь против яркого солнца, прочитал Альберто.

— Быть посему! — я облегченно выдохнул, поцеловал Мари и удалился в кабинет, напевая на ходу «Тая, Тая, Тая. Таи-сия и я!..»

Третий раз начинать жизнь с точки, едва отличной от нуля (Бог сохранил мне кроху Таю), оказалось непросто. Говорят: «Только разодрав пелену страдания, можно обнаружить истину». Помню, отец положил передо мной небольшую книжку и сказал: «Сын, прочти этот русский бестселлер. В нем есть подсказка, как обрести правду перед Богом». На обложке была нарисована белая русская метель и крупными буквами написано: «A. Pushkin. Eugene Onegin, la novela en verso».

Повинуясь воле отца, я перелистал роман до конца. Если честно, текст мне не понравился. Как-то уж слишком красиво написано. Жизнь, она проще, безыскуснее, что ли. А тут и романтично, и насмешливо одновременно. Но одно соображение врезалось в память на всю жизнь: Пушкин очень хотел сделать из фигляра Онегина человека думающего. Заставил Евгения убить на дуэли друга, одарил чистой ангельской любовью и позволил ему от нее отказаться. Когда же Онегин понял, от какого счастья он отвернулся, в нем проснулась настоящая высокая любовь, но поздно. Маленький Наполеон был отвергнут и попросту сдулся.

Я рассеянно листал страницы, и вдруг во мне будто вспыхнула молния: сколько божественных подсказок следует предложить человеку, чтобы он понял простую истину: нельзя принимать обстоятельства жизни за случайную вереницу не связанных друг с другом событий! Все, что кажется разрозненным и не имеющим отношения к линии жизни, на самом деле является полноценным фрагментом судьбы и не может быть изменено или исключено из перечня прожитых лет.

Эту истину я открыл в шестнадцать! И ныне, сорокалетний, вновь припадаю к ней, размышляя о своем патологическом беспамятстве. Если бы накануне отъезда дона Гомеса я, опьяненный вереницей житейских удач, припомнил мысль о грядущих потерях, разве отпустил бы любимую в Рабат? Я бы упал в ноги и просил почтенного дона отменить намеченное путешествие, вцепился бы в Катрин, как клещ, и вырвал ее из родительского сопровождения! Нет! Точно так и в литературе. Томясь жаждой литературной наживы, я бессовестно зачерпнул ковш ледяной Атлантики с места гибели «Титаника». Совершил грех — исполнил танец сочинителя на костях своих героев! И, как оказалось в дальнейшем, не только литературных. Волна народного возмущения ненадолго отрезвила меня. Но перед Богом я так и остался беспамятным проходимцем — грех не исповедал, замял, а вскоре и вовсе забыл, так и не связав его с гибелью Катрин в единую закономерность. И теперь, благословляя Мари в далекое и опасное путешествие, я уверил себя, что нет никакого смысла еще раз ворошить былое, ведь за истечением срока давности мои грязные танцы прощены. И вновь просчитался. Многое могло сложиться иначе, умей я вглядываться в жизнь не как лукавый беллетрист-рассказчик, но как аналитик, наблюдающий промысел судьбы…

Я отложил в стол литературные упражнения и стал просто жить. Утром выходил в город, покупал у мальчишек-разносчиков газеты и читал, читал, читал. Политика, спорт, светские новости… Глотал чужие вести в надежде понять самого себя: «Кто я, участник жизни или сторонний наблюдатель?»

Испания встретила новый, 1931, год на распутье. И хотя последняя цифра по праву принадлежит годовалой Тае, какое будущее ждет эту ангельскую кроху? В нашем государстве творится что-то совсем неладное. Прогнали короля, а как жить без короля? Симпатичные уравновешенные люди один за другим превращаются в жестоких фанатиков и идут на заклание ради ценностей, которые завтра будут объявлены мнимыми. Я не раз убеждался в том, как легко увлечь благородную душу жертвенным призывом! Жертвенное начало — это поводок, за который лукавый бес тянет наши души в ад самоубийства. Ни одна революция или война, развязанная с благими намерениями, не сделала человека счастливым. Бес слишком хитер, чтобы позволить нам творить благо. Конечно, в минуты личной жертвы Бог всегда с нами. Но мы сами отстраняемся от Него в агонии жертвенного сластолюбства. Почему? Да потому, что даже в присутствии Бога бес умудряется нашептывать нам свою волю!

— Господин Огюст, да будет вам! — сокрушалась старушка Беренгария, перебирая ворох газет на моем рабочем столе. — И что им всем от вас надо?

— Милая Беренгария! — отвечал я верной служанке, ставшей с годами членом нашей крохотной семьи. — Я читаю их, потому что беспокоюсь о вас.

— Так я и говорю, — возражала Беренгария, дивясь моему ученому неразумию, — от них все беспокойство и есть!

Закончилась Вторая мировая война. В Сан-Педро вернулись искалеченные лихом добровольцы. И это называется нейтралитет! Впрочем, если б не наш славный каудильо Франсиско Франко, все могло быть гораздо хуже. С этим прохвостом Гитлером мы бы вляпались в дерьмо по самое не могу.

Наблюдать чужое горе тяжело, но полезно. Многие верят в собственную исключительность и часто страдают от ощущения высшей несправедливости. Обида на Бога за несостоявшуюся карьеру, безответную любовь, изъяны тела или недостатки окружающих обстоятельств подобна дамоклову мечу, подвешенному над головой «рокового несчастливца» на тонком конском волосе судьбы. В присутствии же чужого горя собственные проблемы воспринимаются по-другому. Чужое несчастье насмехается над нашей жалостью к самим себе. Мы смотрим на увечных и невольно думаем: «Чаша страданий пронеслась мимо. Выходит, Господь… любит меня? Любит!»

— Дед, завтра твой день рождения! — объявила за обедом Тая.

Я улыбнулся. Как можно что-то помнить, если каждый день делаешь одно и то же — пишешь книгу и не нуждаешься в разнообразии!

— День рождения? — повторил я.

— Ну да, не юбилей, конечно, но честно нажитые пятьдесят шесть!

«Честно нажитые… — подумалось мне. — Ну-ну». Заговорили о подарке.

— Ума не приложу, чем тебя порадовать?

Действительно, что я хочу? Почему-то представились лакированные перила лестницы, уходящей в сумрак цокольного этажа, туда, где располагалась святая святых нашего дома — библиотека. Сколько раз я спускался по винтовому переходу, как по спирали времени, в блаженное царство тишины и книг! Просторная комната с полукруглым окном, замысловатые кованые подсвечники в простенках между книжными стеллажами и, конечно, книги, книги, книги… Вспомнились живописные уроки отца и наши восхитительные путешествия в Мадрид…

Вдруг мое сердце затрепетало от волнения. «Я приведу в библиотеку детей, мы будем читать! А потом поедем в Прадо, и я открою им глаза на красоту живописи! — мысленно воскликнул я, едва сдерживая радость. — Три тысячи жареных черепах, литератор я или ржавый буй, выброшенный волной на берег!»

— Ты придумал? — Тая почувствовала мое волнение.

Мне стало легко и весело.

— Хочу, чтобы в нашем доме звучал детский смех!

— Дед, — Тая рассмеялась, — раз тебе этого хочется, значит, ты перестал стареть. Но учти: день рождения не отменяется!

На следующий день я развесил в городе объявления о наборе детей в кружок искусства. Не скажу, что моя затея пришлась по душе всем ребятишкам провинциального Сан-Педро. Город рыбарей и простоватой разночинной интеллигенции не жаловал вниманием высокие темы. Да я и не рассчитывал на аншлаг. И все же в мои сети попались четыре лупоглазых дорадо — четыре мальчика постучались в двери нашего дома. И занятия начались!

Мы листали альбомы по искусству, читали вслух Конан Дойля и Диккенса. Иногда в библиотеку спускалась Тая и, как большая красивая бабочка, лишала наше собрание последних земных привилегий! Тая обладала немалым актерским темпераментом. Она брала в руки книгу и начинала по ролям вычитывать текст. В такие минуты будущие Веласкесы и Честертоны замирали от восторга и сидели не шелохнувшись, пока чтица, выдохнув усталость, не откладывала книгу в сторону.

По воскресным дням с первым утренним автобусом мы отправлялись всей компанией в Аликанте. Из Аликанте, заранее подгадав электрички, — в Мадрид. Нашей целью был музей Прадо. И хотя свободное время в столице исчислялось тремя-четырьмя часами (вернуться домой следовало засветло), мы успевали пробежать по нескольким музейным залам и даже задержаться в одном из них минут на двадцать, чтобы обстоятельно поговорить о живописи. Путешествия в Мадрид, такие далекие и недоступные прежде, пришлись по вкусу моим сорванцам. Каждую минуту, проведенную в музее, мальчики ценили не меньше, чем найденную в море жемчужину.

Транслируя уроки отца и подкрашивая их личными переживаниями, я учил ребят видеть красоту живописи Веласкеса, понимать глубину тона картин Сурбарана, Гойи, Мурильо. Однажды мы специально приехали в столицу, чтобы поговорить о «Гернике». Скажу честно, меня волновала мысль: воспримут ли юные рыбари кубизм великого новатора Пикассо так, как это случилось со мной?

Пока мальчики протискивались сквозь плотный ряд посетителей, столпившихся у заградительного парапета, я отошел в сторону и стал наблюдать. Зря волновался! В отличие от взрослых, созерцающих живопись великого Пабло с выражением надменного удовольствия, мордашки детей стыли от ужаса и превращались, да простит читатель жесткое сравнение, в белые посмертные маски. Думаю, о таком восприятии «Герники» Пикассо мог только мечтать.

Одним из четверых моих учеников был мальчик по имени Гарсиа. Его манера держаться, торопливый сбивчивый речитатив казались мне странным образом знакомыми и вызывали каскад воспоминаний, так или иначе связанных с отцом. Например, Гарсиа берется за ручку двери. И тотчас в памяти оживает фрагмент прожитой жизни: поздний вечер, мне не спится. Отец подходит и кладет ладонь на хромированную перекладину кровати у изголовья. «Пора спать, сынок», — говорит он тихо, поправляя на моей груди скомканное одеяло…

Подобные рефлексии казались случайными, я не придавал им значения. Однако случай возбудил во мне внимание особого рода.

Мы беседовали с Гарсиа о планах на будущее. С печалью в голосе он сообщал, что отец недоволен нашими занятиями, считает их пустой тратой времени и думает определить сына на промысел. Говорит: «Пора и честь знать. Случись со мной беда, тебе кормить мать и брата». При этом Гарсиа вздохнул и, забавно перещелкнув пальцами, произнес: «Краб-карраб!»

Его прибаутка «Краб-карраб» обожгла мое сознание, как рыбацкая серная спичка. Пресвятая Дева Мария, он сказал: «Краб-карраб!» Так любил говаривать мой отец, когда что-то огорчало его или путало мысли. «Краб-карраб…» Никогда и ни от кого другого я не слышал подобного восклицания. Это было «родимое пятно» отца, его верный отличительный признак.

Я поспешно распрощался с Гарсиа, проводил мальчика до двери и заперся в кабинете. Необходимо было все хорошенько осмыслить. «Не может быть! Не может…» — повторял я, приходя в трепет от собственного предположения. Сбросив с рабочего стола газеты — не до новостей! — я положил перед собой чистый лист писчей бумаги и принялся выпутывать «роковые» свидетельства из собственной биографии.

Так… Отец родился в сорок пятом году, восьмого мая, в день окончания войны. Сейчас — пятьдесят четвертый год. Значит, отцу было бы сейчас… Почему «было бы»? Время не может происходить дважды. Значит, моему отцу в этом году исполняется девять лет. Столько же стукнуло Гарсиа в прошлое воскресенье. По этому случаю мы впятером ели в электричке шоколадное мороженое! Ели три дня назад. Сегодня одиннадцатое мая. Стало быть, мы ели мороженое восьмого мая… в день рождения отца.

Я вздрогнул от невероятной мысли: моего отца тоже звали Гарсиа. Неужели этот мальчуган — мой… отец?! Нет-нет, все следует тщательно перепроверить. Каких только не бывает совпадений!

Я стал незаметно наблюдать за Гарсиа, хотя в конспирации не было никакого смысла: кто в такое поверит? Однако дотошные наблюдения лишь подтвердили еще один невероятный факт моей и без того невероятной биографии: этот мальчуган действительно мой будущий отец. Поистине краб-карраб! И кто в таком случае ты, старина Огюст, если человеку, назначенному быть твоим родителем, три дня назад исполнилось девять лет?…

Налицо забавная и одновременно жестокая головоломка: мои уроки основаны на воспоминаниях об уроках отца, в то же время уроки отца — это продолжение моих уроков, данных ему в молодости! Как в таком случае определить, что первей — яйцо или курица?…

Наши встречи с Гарсиа прервала печальная весть: рыбарь Алонсо не вернулся из плавания. Юноша сообщил, что должен занять место отца и кормить семью. С его уходом занятия раз от раза становились короче, скучнее, а вскоре и вовсе прекратились. Я вновь обрел личную свободу и задумался над вопросом: «Что делать?»

— Посмотри мир, — предложила Тая, — говорят, это способствует.

— Верно, — ухмыльнулся я, — погляжу, как в чужих землях время ходит!

— Дед, ты меня пугаешь! — сухо улыбнулась внучка.

«Странная улыбка, — подумал я и поспешил в кабинет, — уф-ф, что со мной?» Вспомнилось внезапное молчание Катрин, как только я заводил речь о времени и странном стечении обстоятельств. И сейчас, когда я наблюдал улыбку Таи, мне почудилось, что таинственный распорядитель вновь постучался в мою жизнь. Постучался? Нет, подобные персонажи входят без стука.

Утром следующего дня я отправился по делам в Аликанте и, возвращаясь, попросил остановить автобус в Ла Мате, пригороде Торревьехи. Время было дневное, безлюдное. Присев за столик одного из приморских ресторанчиков, я заказал кофе и пару сэндвичей. Огляделся. Внимание привлек плечистый мужчина примерно моих лет с крупной окладистой бородой. Он сидел за соседним столиком и читал книгу, поднимая голову и напряженно размышляя над каждой прочитанной страницей. Одет он был в рубаху-вышиванку, так, кажется, называется эта национальная одежда славян, и синие атласные шаровары с широкими золотыми лампасами. Шаровары были аккуратно заправлены в черные яловые сапоги. Мужчина поймал мой любопытный взгляд, улыбнулся и наклоном головы выразил приветствие.

— Ола! — ответил я.

Мой будущий собеседник отложил книгу.

— День добрый, сеньор, — начал я, — разрешите представиться: Огюст Родригес Гарсиа.

Мужчина ответил:

— Илий Воропаев, русский церковный художник.

— Разве России нужны церковные художники? — я немало удивился его ответу. — Недавно я читал передовицу в El Mundo, так там сказано, что сеньор Хрущев распорядился уничтожить все христианские памятники и показать по телевизору последнего попа!

— Вы правы, в СССР моя профессия, увы, не требуется. Я связан с храмом Трех святителей на улице Петель.

— Это, кажется, в Париже? — спросил я, услышав название знакомой улицы.

— Да, в Париже. Еще я веду реставрационные работы в соборе Александра Невского там же, неподалеку.

— Интересно, — произнес я, — впервые говорю с живым художником!

— А я с живым…

— Просто человеком!

Мы рассмеялись. Илий пересел за мой столик и заказал два пива. Беседа затеялась.

Через полчаса я уже знал, что в двадцать втором году вместе с семьей и стареющими родителями Илий эмигрировал из советской России на знаменитом «философском пароходе». Оказавшись в Германии, он с группой соотечественников перебрался во Францию.

— Какая была компания! — Илий расправил руки, будто хотел обнять небо. — Представьте, Огюст, с того памятного дня прошло тридцать четыре, даже страшно сказать, целых тридцать четыре года!..

— Когда это было?

— О, это был великий день — сошлись две непримиримые противоположности: величие слабых и низость сильных! Случилось это 29 сентября 1922 года. Oberburgermeister Haken, кстати, весьма приличная мореходная посудина, выкрал нас из Петрограда и отправил на выселки в Европу! Ха-ха! Не имея повода уничтожить, комиссары решили нас унизить. Представителей ненавистной им интеллигенции они согнали на пристань, как скот. Вокруг меня сутулились с чемоданчиками и саквояжами лучшие российские умы! Помню глаза конвоиров — тупые, наглые, брезгливые! Они ржали и пялились друг на друга поверх толпы русских гениев. Я смотрел и думал: какую страну они построят? Сожрут от злости друг друга разве что.

Илий встал и в волнении продолжил:

— Мы долго плыли в молчании, а потом все как-то разом заговорили.

Он улыбнулся.

— Знайте, Огюст, гений — он и на плахе гений! Бердяев, Франк, Ильин… Господи, какая была компания! Они говорят, а я слушаю и удивляюсь: ни слова упрека! Выгнали как собак: лишили гражданства… А они смотрят в сторону России и улыбаются. Не под силу окаянным комиссарам оказалась высокая нота! Не помню кто, кажется, Ильин процитировал вслух дифирамб Троцкого: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».

— Так и сказал, бесов нетерпеливец, — рассмеялся Илий, — «терпеть невозможно». Видать, идея мировой революции прожгла его классовое терпение до самого неприличия! Милейший Огюст, вот такие люди сошлись на палубе «Обер-бургомистра Хакена».

— Да, — вздохнул я, — сколько людей, столько судеб. А скажите, Россия, она какая? Мой отец как-то побывал в Одессе с траулером. Правда, дальше пристани ему ходить не случилось, но дух южных славян — говорю с его слов — он почувствовал. По возвращении отец купил томик Пушкина в переводе и стал читать между вахтами. Такая история.

— Русские говорят: «Пушкин — наше все». Верно говорят. Я сам замечал: время идет, а Пушкин все тот же, сидит себе на болдинском крылечке да посмеивается, будто каждого человека из его собственной жизни выманить хочет.

— Это как?

— А так. Перечитываешь Александра Сергеича и всякий раз думаешь: вот оно что! Раньше не замечал. Возвращаешься умом назад, ищешь ошибочку, мол, с какого такого места жизнь по кривой дорожке покатилась? Вот он какой, этот Пушкин, — беда!

Илий улыбнулся, заказал еще пива и вдруг предложил:

— Слушайте, Огюст, задумал я в России побывать, землицы родной коснуться. Едемте вместе, а?

— В Россию?! А как же железный занавес и все такое?

— Поверьте, я все узнал! У них появилась новая организация «Интурист». Плати деньги, бери путевку и поезжай! Сервис — м-м-м-ц-ца! — Илий послал в Россию воздушный поцелуй. — Правда, говорят, все дни расписаны заранее, туристов водят по России, как стадо баранов, не режут, но стригут и все время пересчитывают! Другой возможности побывать в СССР нет.

— А зачем едете вы, Илий? Коснуться родной земли — это я понимаю. А еще зачем?

— Зачем? Есть одна идея, — Илий сдвинул брови, — отец обучил меня искусству древней византийской фрески…

— Я что-то слышал об этом.

— Так вот. Благодаря его урокам я являюсь, пожалуй, единственным иконописцем, кто реально что-то знает об этом. Здесь, на Западе, фреска не нужна. Тут пишут маслом, чувственно и нецерковно. А в России, я слышал, вновь заинтересовались древним письмом, даже альбомы издают — Рублев, Дионисий, может, слышали?

— Признаться, нет.

— Так вот я подумал грешным делом, может, и до храма когда-нибудь дойдет дело.

— Вы же слышали про «последнего попа».

— Слыхал. Ну и что? Бог вечен, а Хрущ конечен!

— Я понял, вы хотите…

— Вернуть в Россию фреску, вот что я хочу. Обучить русских художников технике древних — писать по сырому известковому левкасу. И пусть себе Лениных рисуют. Рано или поздно вернутся люди в храм, посмотрят на обшарпанные стены и скажут художникам: «Нарисуйте нам Бога!» Тут-то мои уроки и пригодятся!

— фантазер вы, Илий, а может, пророк.

— Ну что, едем?

— Пожалуй!

Необыкновенное путешествие в советскую Россию длилось две недели, но пролетело как один насыщенный впечатлениями зимний день. Январь 1956 года выдался снежным и солнечным. Мы, привыкшие к зимней отметке термометра плюс двадцать, смотрели на русский снегопад, как на библейскую манну небесную! «Это для вас такая хорошая погода! — говорила веселая и очень симпатичная гид-переводчик Наташа. — Как только вы покинете СССР, тут такое начнется!»

— Что начнется? — переспрашивал девушку один въедливый каталонец (по мнению Илия, приставленный к нашей испанской группе советский комитетчик).

— Как что?… — тушевалась Наташа.

— Ну, в каком смысле начнется? — не унимался тот.

— В смысле погоды, конечно… — отвечала Наташа, пряча подступившие слезы.

— Тогда понятно. Так и говорите — в смысле погоды.

Бедная Натали! В тот день до самого вечера она не могла прийти в себя, говорила тихо, почти шепотом и под вечер, проводив нас в гостиницу, не осталась на обычное чаепитие с разговорами, но сказалась усталой, простилась до будущего дня и поспешила уйти.

По возвращении в Сан-Педро первым делом я отправился повидать Гарсиа. «Он в море», — сухо ответила Аделина и поспешила закрыть дверь. Знала бы она, что разговаривает с любимым внуком! Немного постаревшим, правда, но где, спрашивается, голос крови! Чуть позже я узнал, что Гарсиа подписал контракт с крупной рыболовецкой компанией Garcimar и на полгода ушел в плавание к берегам Австралии.

За обедом Тая заявила:

— Дед, выдай меня замуж! Я одна не справляюсь. Мне уже двадцать два, как ты помнишь.

— Двадцать два?… — удивился я. — Прости, совсем потерял счет времени. Стоит попасть в Россию, время перестает подчиняться какой-либо логике.

Тая нахмурилась.

— Я слышу по ночам странные звуки. Два женских голоса разговаривают между собой. Иду на звук, выхожу к морю и вижу: две чайки о чем-то курлычут друг другу. А бывает по-другому. На дальней кромке залива присели на камни две женские фигуры. Их разговор бежит по воде, будто существует сам по себе. Я никогда не слышала голос бабушки, да и мамин в общем-то не помню, но знаю: это они. Дед, может, я схожу с ума?

— Милая моя девочка! — упоминание о Катрин и Марии растрогало меня. — Я задумал книгу. Господь создал мир, чтобы наделить его любовью. Прочее Ему безразлично. Быть может, моя писанина окажется никому не нужной. «Причем тут любовь? — скажут люди. — Все проще!» Однако опыт прожитой жизни подсказывает мне: любовь — единственное, что следует передавать, как эстафетную палочку, от человека к человеку. Поэтому отныне я запираюсь дома, пишу книгу и выхожу в город только за тем, чтобы найти тебе наилучшего жениха!

— Дед, ты прелесть! — воскликнула Тая. — Слушай! Пока ты подыскиваешь жениха, отпусти меня учиться. Мне пора становиться самостоятельной леди.

— Леди? — улыбнулся я. — А ты знаешь, что слово «леди» на староанглийском диалекте означает «та, которая месит хлеб»?

— Так и есть, мне пора замесить собственный каравай!

— А как же замужество?…

— А ну его! У меня есть ты и наш дом, и нам хорошо, правда?

— Ты шутишь?

— И да и нет.

— Что ж, поезжай!

Тая вернулась через три недели. Она «благополучно» завалила экзамены в Лондонский университет искусств, но, несмотря на это, была весела и чарующе беззаботна.

— Дед, мы снова вместе, какое счастье! — декламировала она на все лады, расхаживая по дому в сопровождении Розиты, шестнадцатилетней внучки почившей Беренгарии.

Несмотря на разницу в возрасте, Розита была для Таи не только горничной, но и заботливой и понимающей подругой.

— Дед, ты нашел мне жениха? — Таисия потешно сдвинула брови и уставилась на меня строгим немигающим взглядом.

— Радость моя! — улыбнулся я в ответ. — С того дня, как ты уехала, я ни разу не вышел на улицу.

— Я так и знала, — девушка сверкнула глазами. — Ты обманул меня!

Она хотела прибавить еще что-то к сказанному, но, не удержав строгой мины, обняла испуганную Розиту и расхохоталась.

Тая оказалась великой умницей. Понимая мою озабоченность написанием книги, она полностью освободила меня от докучливых житейских дел. Но главное, наш дом вновь наполнился пленительным шарканьем детских ботиночек, звонкими криками и всплесками подростковой радости.

К педагогической деятельности Таисия приступила в один из воскресных дней. Прогуливаясь вдоль набережной в сопровождении двух знакомых ребятишек, она стала нарочито громко рассказывать им веселые истории и исторические небылицы. Воскресное утро — подростковое время в нашем городе. Кто-то из пробегавших мимо детей переходил на шаг и с интересом прислушивался к словам веселой тети, кто-то от нечего делать просто пристраивался сзади. Короче говоря, к концу прогулки Тая, как рыба на мелководье, изрядно нагуляла бока: внушительный хоровод благодарных слушателей окружал ее.

Прогулкой дело не закончилось. Таисия пригласила детей в дом, усадила за стол и целых полчаса с шутками и прибаутками поила всю компанию лимонадом и кормила бутербродами. Отдав дань гостеприимству, она приступила к главному — разговору об искусстве, о послушании родителям и о любви друг к другу.

Через два часа притихшие дети неохотно покидали наш дом. Я видел, как, переполненные восторгом и горечью предстоящего ожидания (следующее воскресенье будет так нескоро!), они разбредались по соседним улицам. Когда последний сан-педровский сорванец исчез из виду, я с удивлением воскликнул:

— Тая, что ты с ними сделала?

— Ничего особенного, просто они такие. Вот и все!

Поначалу горожане смотрели на явление барышни-проповедницы с недоверчивостью и усмешкой, мол, нашлась нескромница! Но постепенно город оттаял, Таисию стали специально поджидать — ну какой воскресный день без милой барышни! Дети беспрекословно выпивали свои стаканы с молоком и, догрызая на бегу утреннюю порцию печенья, устремлялись на улицу, чтобы в хвосте ребятишек, сопровождавших тетю Таю, занять место «поближе к голове».

В воскресные дни наш дом походил на малолетний оперный муравейник. Во все прочие дни в залах и многочисленных переходах царствовала пристойная творческая тишина. Я работал в кабинете, Тая что-то читала или отправлялась с Розитой на рынок.

Как-то за завтраком она спросила меня:

— Дед, не прогуляться ли нам сегодня к бабушке Катрин?

Вопрос не удивил меня. Катрин присутствовала в наших мыслях постоянно. Я рассказывал внучке, как мы с «маленькой мамой Марией» бродили по берегу в надежде услышать, а если повезет, увидеть Катрин. Предложение Таи означало одно: нам следует одеться потеплей, выйти на набережную и идти вдоль кромки берега, пока не закончится город. Когда же песчаную отмель сменят каменистые прибрежные пороги, выбрать подходящее место у воды, развести костер и жарить дорадо, замаринованное Розитой. И ждать, когда восхитительная Катрин обнаружит свое присутствие.

Мы остановились среди камней в крайне странном месте. С одной стороны, оно казалось мне знакомым, с другой — неприветливым и даже опасным. Никогда прежде мы тут не останавливались. Я хотел идти дальше, но Тая убедила меня расположиться именно здесь.

Мы развели костер и принялись праздновать наше сакральное одиночество. Вдруг Тая указала мне на стаю чаек, вьющуюся в море вокруг странного белого облака.

— Дед, что это?… — она вопросительно поглядела на меня.

— Мои очки…

— Да вот они, — внучка подала очечник.

Я поглядел в четыре глаза и обмер. На рейде, бросив якорь в полумиле от берега, стояла Viejo dueno. Появление яхты не на шутку озадачило меня, ведь каждая наша встреча знаменовала очередной, мягко говоря, сюрприз в биографии. Я обернулся и посмотрел на Таю — еще одну потерю мне не пережить, три тысячи жареных черепах!

Быть может, яхта — мираж. Надо просто отвернуться и некоторое время не глядеть в море. Наверняка мираж исчезнет! Я опустил голову и принялся за костер.

— Дед, они плывут к нам!

Действительно, спущенная на воду шлюпка приближалась к берегу. Судя по очертаниям фигур, в шлюпке сидели трое — два великана, в которых нетрудно было узнать Филиппа и Вассу, и с ними человек невысокого роста в белом морском офицерском кителе — безусловно, капитан. Вот так встреча…

Наблюдая, как шлюпка лавирует между прибрежными гранитами и пытается пришвартоваться к берегу, я обомлел: «А ведь мы с Таей пируем на том самом месте, где я встретил Сандро! Что ж, удивляться нечему — в этой географической точке может быть все, что угодно». Собравшись с духом, я встал и, опираясь на трость (подарок Таи по возвращении из Лондона), зашагал к воде.

— Господин Огюст, какая встреча! — воскликнул капитан, выпрыгивая из шлюпки.

Его резвый (явно не по годам) прыжок через борт привел меня в замешательство. «Какого черта!» — мысленно вскипел я. Но вместо гримасы ожесточения мое лицо осветила дружеская улыбка.

— Ах, капитан, три тысячи…

— Жареных черепах!

— Вот-вот, три тысячи жареных черепах, капитан. Как замечательно видеть вас здесь!..

— Да-да, сеньор Огюст, именно здесь нам увидеться самое место! — ответил капитан, указывая на граниты.

— Но я не вызывал вас.

— Верно, господин Огюст, не вызывали. Мы приплыли, так сказать, по зову долга. Вот ведь какое дело, — кэп нахмурился, — вас ищет Сандро…

— Сандро?… — я невольно оглянулся на Таю.

— Дед, что им надо? — отозвалась девушка.

— Нет-нет, милая, ничего, — я снова повернулся к капитану, — говорите.

Кэп подхватил меня под локоть и увлек в сторону.

— Вот какое дело, господин Огюст. Как вы понимаете, все мы существуем не просто так. У каждого свое назначение. У одних — титульное, у других — причастное…

— И что?

— Пожалуйста, не торопите меня! — взмолился кэп. — Сейчас я все объясню.

Он оперся рукой о покатую спину валуна. Именно под этим валуном сидел калека много лет назад.

— Так вот. Сандро — весьма титульный игрок в нашем с вами, как говорил старик, спектакле на водах. Его смерть, в которой вы изволили принять участие, изменила смысл происходящего. По прежнему уговору спектакль замышлялся как безобидная игра воображения, этакая хитроумная прогулка ума…

— Безобидная, говорите?! — возмутился я. — Значит, смерть Катрин, дона Гомеса, мадам Риарио, Мари, Альберто и сотен других ни в чем не повинных людей ничего не значит? Как смеете вы, капитан, объявлять факт человеческой гибели хитроумной прогулкой?!

— Э-э, хозяин, — кэп поморщился, — Сандро был вашим, по-церковному говоря, ангелом-хранителем. И пока он был жив, за вами сохранялась роль пришельца, способного перемещаться во времени. Однако с физической смертью Сандро вы потеряли эту способность и теперь навсегда останетесь в… Ну, в общем, останетесь там, где остались!

Чувствовалось, что капитан не доволен своей внезапной откровенностью.

— Дед, что он говорит? — испуганно пролепетала Тая за моей спиной.

Голос внучки прозвучал как набат.

— Вот что! — я почувствовал, как сжимаются мои кулаки. — Плевал я на вашего Сандро и на все, что вы наболтали о нем. Или кончайте этот спектакль на водах — убейте меня на глазах девушки, — или убирайтесь прочь вместе с вашим безликим хозяином! И точка, три тысячи жареных черепах.

На мгновения мы с капитаном застыли друг против друга.

— Ну вот! — шлепком ладони кэп приветствовал разделяющий нас валун. — Наконец слышу голос не мальчика, но мужа! Верно говорят: кто старое помянет, тому тонуть на рассвете! — хохотнул он и, огибая граниты, зашагал к шлюпке.

Громыхнули уключины, послышались всплески весельных погружений, и лодка отчалила от берега. Опершись о плечо Филиппа, капитан помахал мне рукой. «Дружеский» жест призрака в белом капитанском кителе произвел на меня ужасное впечатление. Господь сладчайший! Тая оказалась невольным свидетелем моей тайны. Я принялся судорожно искать слова, которые хоть как-то могли объяснить эту странную встречу. Однако…

Девушка казалась совершенно спокойной. Она собирала намытые волной пальмовые коряжки и ловко складывала из них оголовок будущего костра.

— Таюшка, я сейчас все объясню, — с опаской поглядывая в сторону моря, произнес я.

— Ну вот еще! — она рассмеялась. — С костром справлюсь сама. Разве я не твоя ученица?

— Я не о костре. Этот капитан — мой товарищ. Иногда мы встречаемся, приветствуем друг другу, шутим…

— Какой капитан? — Тая прекратила складывать полешки и, присев на валунок, с удивлением посмотрела на меня.

— Как какой? Тот, с которым я только, что разговаривал…

— Дед, не морочь голову. Ни с кем ты не разговаривал, лучше помоги. К нам скоро явится Катрин!

Слова Таи заставили меня вспомнить утро, когда я проснулся владельцем Viejo dueno и узнал о том не из судовых документов, но ориентируясь по изменившемуся ко мне отношению корабельной команды. Так случилось и сейчас. Реакция Таи определенно указывала: я оказался во власти видения, и на деле ничего не было! Ни капитана, ни Сандро, ни Viejo dueno, ни самой Таи, выходит, тоже…

Вскоре явилась Катрин. Всякий раз она являлась внезапно, как бы случайно и в новом неожиданном образе. На этот раз ее присутствие первой обнаружила Тая. Желая зачерпнуть воды, чтобы залить догорающие угли, девушка перегнулась через прибрежный валун и долго не выпрямляла тело. Сквозь мерный шелест волн я услышал:

— Ба-а, ты сегодня такая красивая! Твоя красота смущает меня. Я начинаю думать о себе. Мне хочется быть похожей на тебя, но как? Я не нахожу для этого ни малейшего повода!

— Сердце мое, — отвечала Катрин, — я лишь твое отражение. Единственное, что нас отличает друг от друга, — любовь к Огюсту. Ты любишь его как милого деда, я же — как смысл собственной жизни.

По мелководью бродила мелкая рябь, появлялись и исчезали белые барашки. Тая обернулась ко мне.

— Да вот же она!

И правда, в блуждающих на воде бликах солнца мне почудилась мерцающая Катрин. Она находилась в непрерывном движении и была похожа на танцовщицу, исполняющую огненный фламенко.

— Здравствуй, Катрин, — прошептал я.

Волна ответила мне, но подступающий вечерний бриз стер драгоценный звук с мелководья.

— Дед, пора собираться.

— Да, милая, здесь хорошо, но нам пора! — ответил я, вглядываясь в расщелину между прибрежных камней, где сидел и удил рыбу фантастический Сандро. Где он так и остался удильщиком моей судьбы — широкоплечий уродец…

Шли годы. Гарсиа тралил рыбу на дальних берегах, периодичность наших встреч исчислялась годами. Всякий раз после долгой разлуки я наблюдал в нем новые строгие черты, накопленные опытом преодоления. На смену юношеской торопливой восторженности пришли обстоятельность и рассудительность.

Последнее семимесячное плавание рыболовецкого траулера «Блаженный Августин», на котором служил Гарсиа, стало событием в жизни Сан-Педро. Курс судна пролегал вдоль западного побережья Тихого океана. Его передвижение тщательно отслеживалось городскими навигационными службами, поэтому о дне возвращения было известно заранее. Помню, как высыпали на набережную горожане, лишь только белые мачты «Августина» привиделись над горизонтом.

Красавец-траулер торжественно вошел в бухту, изящно пришвартовался, и через пару минут команда в полном составе по перекинутым трапам сошла на берег. Что тут началось! Горожане тискали моряков в объятиях, срывали с голов просоленные береты на сувениры! Запомнился момент встречи Гарсиа с матерью. Разглядев в толпе моряков любимого сына, Аделина помчалась со всех ног. Не добежав до Гарсиа метра полтора, она подпрыгнула и, пролетев в воздухе оставшееся расстояние, повисла на его могучей груди. Она висела и подвывала на все лады, выплакивая долгие семь месяцев материнской тревоги и истомившего ее сердечного беспокойства.

Вечером того же дня, успокоив мать лаской и подарками, Гарсиа постучался в наш дом. На беседу он пришел с чайным чемоданчиком:

— Вот, приобрел в городе Иокогама. Три дня стояли на рейде. Кэп оформлял лицензию, а нас отпустил на берег. Понятное дело, все тут же напились. А мне пить неохота, хожу по городу, наблюдаю. С виду японцы худые и маленькие, но плотные, как молодые дорадо. К примеру, плывет японочка вдоль торговых рядов, спинкой покачивает, будто серебрится в волнах, — я млею, три тысячи жареных черепах!

Гарсиа разлил по чашкам приготовленный из чайных листьев напиток.

— Зашел в ресторанчик, не поверите, как в театр попал. Гляжу: дворик вроде нашего патио. Сад камней. Проложены дорожки, текут ручейки. Поверх ручейков переброшены мостки из пеньков и вязаного тростника. Красиво — будто ангелы строили! Дорожки ведут к чайным домикам. Ну, я и пошел. Вхожу. Встречает японка, усаживает на ковер, подает в горшочке чай и лопочет с улыбкой: «Маття». Пробую — экая гадость! Поначалу меня чуть не вывернуло. А потом глоток за глотком все выпил. Даже понравилось! Тычу пальцем в чашку, мол, еще. Она улыбается и подает новую порцию маття в новой фарфоровой чашечке.

Так Гарсиа познакомился с премудростями неторопливого церемониального чаепития и стал поклонником странного зеленого чая маття. Товарищи смеялись над ним: «Ты забыл вкус рома! Жидок чай перед напитком старого Флинта!» В ответ Гарсиа поглаживал ладонью чемоданчик и улыбался:

— Не-е, парни, рому до зеленого чая маття как до Луны!

При этом он поднимал глаза к небу и указывал своим подвыпившим собеседникам на какую-нибудь весьма отдаленную точку на небосводе.

— Видите?

— Что? — спрашивали друзья.

— Маття — это мудрость неба, а ром — сила бури. Они разные, одно не заменит другое. Теперь понятно?

— За твою мудрость, Гарсиа! — хохотал боцман Рэфа, разливая по кубкам ром из фирменного шотландского бочонка.

И матросы смачно пили за здоровье товарища, который запросто умел говорить непонятные вещи. С того дня кличка Мудрец закрепилась за молодым тральщиком. В какой бы порт ни заходил корабль, матросы вели Мудреца в ближайший кабак и сидели там до полуночи, слушая его непонятные байки. А Гарсиа попивал зеленый маття и говорил, говорил… Он знал, что глубоко за полночь ему придется швартовать пьяную компанию к борту родного траулера.

Семь лет Гарсиа странствовал по миру, бывал во многих переделках. Даже моей необычной судьбы (если перевести житейское лихо в парусиновые лиги[10] не хватит покрыть географию всех его приключений.

Книга подходит к концу. Подходит к завершению жизнь, не разгаданная мною. В юности я был неистовым наблюдателем — этакий любознательный Шерлок! — а годам к тридцати под прессом жизненного опыта переквалифицировался в аналитика, весьма никудышного, кстати. Когда же пришла старость, вновь обратился к наблюдениям в надежде на то, что жизнь сама подскажет смысл пути, пройденного наугад.

К примеру, первый закон Ньютона гласит: «Замкнутая система остается в равновесии, если на всякое действие внутри системы находится противодействие, равное по силе совершаемому действию и противоположное ему по направлению».

Закон Ньютона — это закон жизни. Многое в истории моего перемещения во времени становится понятным, если вспомнить, что 12 апреля 1961 года СССР запустил в космос первую ракету с человеком на борту. Старт русской ракеты нарушил равновесие земных начал. Возникла новая координата, обращенная в будущее, ведь космос — это наше общее будущее. Уравновесить взлет в будущее может только падение в прошлое. Значит, то, что произошло со мной 12 апреля 1991 года, явилось релятивистской компенсацией взлета русской ракеты!

— Вот как? — слышу возглас сеньора Пабло. — Огюст, ты не забыл уроки Bachillerato!

— Жизнь — вот истинный Bachillerato, — отвечаю я, увлеченный собственной мыслью.

В ответ сеньор Пабло хватает мел и чертит на доске релятивистскую формулу Эйнштейна: «Е=тс2».

— Ты мыслишь невероятно! — смеется он. — Но в твоих рассуждениях есть ошибка: одно событие датируется 1961 годом, а другое — 1991-м. Что скажешь?

Отвечаю:

— Ошибки нет. Согласно теории относительности, значение времени может флуктуировать в обе стороны в зависимости от скорости движения и прочих обстоятельств. Когда же речь заходит о скорости мысли, даты и вовсе становятся относительными.

— Довольно, Огюст! — молит учитель. — Из сказанного я делаю вывод: твою судьбу изменил не таинственный рок, но сила диалектики!

— Диалектики?! — слова учителя обескураживают меня. — Тогда ответьте, сеньор Пабло: почему у просвещенной диалектики такое смертоносное жало? Почему она оплачивает собственное торжество жизнями лучших из людей?

— Процесс требует издержек… — вздыхает учитель. — Великий грек Протагор утверждал: «Человек есть мера всех вещей».

— Мера всех вещей… — повторяю я, вдумываясь в смысл фразы знаменитого софиста. — Значит, оплевывая друг друга или убивая на войне, мы забываем, что каждый из нас — смысл и конечная цель всех человеческих действий?

— Именно так. Расскажи об этом людям.

Вуаль, подобная облаку над Viejo dueno, скрывает сеньора Пабло, а я думаю вслед: «С такими мыслями надо не заканчивать жизнь, но начинать…»

1969 год. Пригород Торревьехи, небольшой ресторанчик в прибрежном районе Ла Мата. 20 марта. Утро.

Я сижу за столиком в ожидании Гарсиа. Солнце едва поднялось над морем. Его косые лимонно-рыжие лучи пробиваются сквозь плотные заросли цветущих бугенвиллей. Ресторан пуст, если не считать пожилой пары, склонившейся над чашечками кофе в тени раскидистой садовой пальмы.

Два дня назад Гарсиа вернулся из очередного плавания и первым делом забежал ко мне.

— Сеньор Родригес! — выпалил он, без стука врываясь в кабинет (я прощал ему подобные шалости). — Мне нужно сказать вам что-то очень важное!

— Слушаю тебя.

— Нет-нет, не сейчас. Давайте встретимся послезавтра утром. Вот адрес, — он вручил мне записку. — Сможете?

— Ла Мата? — удивился я, с трудом разбирая каракули, похожие, скорее, на морские водоросли, чем на изящные испанские буквы. — Почему там? Это не близко.

— Очень надо именно там, сеньор Родригес! — взмолился Гарсиа. — Потом я все объясню. Так будете?

— Ну конечно, дорогой Гарсиа, буду непременно.

Получив согласие, молодой человек попятился к двери и, махнув рукой, исчез, как видение. «Хм, — подумал я, возвращаясь к бумагам, — любопытно…»

Я ехал в пустом автобусе и думал о том, что через полтора года согласно семейному календарю мне… предстоит родиться.

Да-да, не отпраздновать ежегодный день рождения в кругу друзей, а именно родиться. Бог запланировал на этот день не веселые посиделки, но долгие и мучительные материнские роды, которые, как ни выворачивай время наизнанку, невозможно ни повторить, ни дублировать.

«Это значительное событие, — думалось мне, — имеет и оборотное значение: за полтора года мне надо… обязательно умереть». Тут есть о чем подумать — представить существование двух независимых Огюстов попросту немыслимо.

— В смерти нет ничего безрассудного! — говорил я себе по дороге в Сан-Педро. — Наоборот, это прекрасная возможность завершить начатые дела и открыть новую страницу собственной биографии. К тому же книга, которую я пишу, подходит к концу. В ней вся моя жизнь. Эта книга, собственно, и есть я. Она не имеет физического тела, но кому нужно тело? Главный итог моей телесной жизни в том, что я написал книгу-рекомендацию для потомков, некий свод правил «Как выжить в окружении смерти». Друзья, читайте ее в мое воспоминание, ведь со смертью человека ничего не меняется. Нет Веласкеса, когда-нибудь не станет Пикассо. Однако написанных ими картин достаточно, чтобы зритель составил мнение не только о живописи гениев духа, но и об их мировоззрении. Любое настоящее произведение искусства — это слепок творца в материале. Тем более книга.

Полина мечтала рисовать Бога. Год назад девушка окончила курсы иконописи и была принята в артель «Изограф» при храме Святителя Алексия. От работы к работе навыки девушки в церковном ремесле совершенствовались, а иконописные задания усложнялись.

— Умница, Полина, толк будет, — заметил как-то глава артели, «бригадный генерал» Григорий.

Ранним июльским утром в квартире на Волхонке раздался телефонный звонок.

— Здравствуй, брат Григорий, здравствуй свет мой, Гришенька! Скажу без предисловий: имею к тебе нужду великую. Попустил я позор, прости Господи! Позволил нечестивцу храминушку мою посечь кистью поганой, блуд на божьих стенах намалевать такой, что вот-вот развалятся святые камушки, не снесут позора. Исправить надо бы. Не откажи! Дружине твоей поклон. За вас, честных богомазов, день и ночь Бога молю. Приезжай, приезжай, брат мой любезный!..

Григорий слушал отца Михаила, но думал о своем. Не виделись лет десять, поди. Настоящий русский батя — борода в капусте, а мысли прямиком к Богу летят, крылатые, как ангелы…

…1993 год, 3 октября, вечер. Двор Белого дома щетинится кольями баррикад. Из Останкино на грузовых машинах везут первые партии раненых. Отец Михаил в переднике, забрызганном кровью, перекладывает увечных с борта на импровизированные носилки. В промежутках между прибытием машин обходит и кадит баррикады. Игры в революцию закончились — это понимают все, но никто не покидает баррикады. Идет молчаливая сосредоточенная работа. Достраивают заграждения, разливают по бутылкам «коктейль Молотова», назначенные командиры взводов инструктируют защитников на случай штурма.

Отец Михаил непрерывно исповедает и причащает. Ограничений никаких. Ел, не ел, читал правила ко причащению, не читал — едино. «Кто не подался прочь — герой и жертвенная душа, — поминал потом октябрьские события отец Михаил, — кого ж причащать, как не их? Небо молю в свидетели: все они полегли наутро. Везучих греховодников, как ваш слуга поп Мишка, мало оказалось…»

— Стойкий батя человек, — рассказывал Григорий сослуживцам, — а спроси его про те денечки, сверкнет глазами и заговорит вроде бодрячком, но на втором слове прикроет лицо ладонями и плачет. Да сквозь слезы сказывает, как утром 5 октября ходил он в рваном подряснике по развороченным баррикадам, кадил на кровь еще не смытую водометами и товарищей поминал…

— Так что ж, родненький, порадуешь старика, приедешь?

— Отче, обещать не буду, но с ребятами поговорю. Может, и стронемся.

— Молю Бога, Гришенька, молю Бога!

Отец Михаил простился и положил трубку.

К тридцати годам личная жизнь Григория Борисовича Камышина укладывалась в стандартный набор социальных стереотипов: школа, институт, армия, работа. Ни романтических приключений, ни отчаянных влюбленностей или безрассудных поступков, несмотря на восторженность души и резкий категоричный ум, за Гришей не значилось. Служить, правда, пришлось ему не в заштатном русском уезде, а в Афганистане. Полчища мух, раскаленный песок в лицо, мутная бессмысленная героика и на каждом шагу смерть, смерть, смерть — вот и вся романтика.

В студенческую бытность зашел он как-то с друзьями в храм. Минут десять парни любопытствовали, затем один за другим потянулись на улицу. У кого-то разболелась от духоты голова, кто-то просто заскучал, глядя на церковное однообразие. С Григорием произошло нечто неизъяснимое. Он почувствовал, что иконы — в храме их было множество — глядят на него и нашептывают в унисон: «Подойди, Гриша, постой со мной. Дай, дружок, наглядеться на тебя!» Григорий обошел зал церковного четверика и перед каждой потемневшей иконной доской его охватывало ощущение гулкого космического покоя.

Он знал, как ликует влюбленное сердце, как блаженствует восторженный ум над решением научной или житейской проблемы. Но перед иконами Гриша испытал непривычное ликование души. Светлое искрящееся ликование о неземном и вечном! «Странно, — думал он, вглядываясь в святой образ, — через месяц мне стукнет двадцать лет, но только сегодня я обнаружил огромное существующее помимо меня пространство. В этом пространстве есть центр, ядро. Я чувствую его сверхплотное образование!» Лики святых, церковная утварь, аромат каждения представились юноше как переплетение нитей, образующих колыбель, в которой покоится сверхплотное ядро — Божественный Младенец! Григорий заметил, что колыбель перемещается в пространстве вослед его движениям, будто находится внутри него самого!..

Ребята курили за церковной оградой, ожидая товарища, а Гриша переходил от иконы к иконе, проверяя хлынувшие в него чувства на принадлежность к фэнтези. Но вот вышел и он.

— Ну, Григ! Мы уж подумали, что ты с ангелами медовуху распиваешь!

Парни рассмеялись. Гриша улыбнулся, хотел что-то ответить, но промолчал. Как объяснить то, что у тебя клубится внутри как некое еще не оформленное ощущение правды.

С того дня Григорий все реже бродяжничал и все меньше по вечерам с друзьями дегустировал пиво в городских пивнушках. На его рабочем столе появились новые, непонятные книги: «Лествица» Иоанна Лествичника, «Иконостас» Павла Флоренского. «Что он нашел в этих книгах?» — дивилась мама, заглядывая сыну через плечо.

Учился Гриша в Суриковке на факультете монументальной живописи. По окончании третьего курса студентам были предложены летние практики. Первой значилась заманчивая крымская одиссея: Крым, Коктебель, курс акварели «Тропой Волошина». Еще набирали группу в Волгоградскую область: «Волга, купеческий Камышин, экстерьер посадского дома XIX в.». Неожиданно возникло третье направление, северное, получившее в народе кличку «комариное»: Вологодская область, город Кириллов, село Ферапонтово, русская икона, фрески. Несложно догадаться — Григорий записался в «комариное».

Покидав в рюкзак кисти, краски, томик «Лествицы», белье на смену, Гриша простился с матерью и, гонимый жаждой увидеть своими глазами знаменитые фрески Дионисия, отправился в путь.

Практика пролетела, как один день. Сотни набросков, акварелей и композиционных схем сделал Гриша, изучая живопись знаменитого изографа в Рождественском соборе Ферапонтова монастыря. Благо директор музея-заповедника Марина Сергеевна Серебрякова, радуясь зрелому вдохновению юноши, во всем шла навстречу.

Встреча с техникой фрески превратила мирского художника-монументалиста в отшельника-изографа, для которого каждая встреча с древним каноническим искусством стала причастием Божественных тайн — живой водой и хлебом насущным.

За пару лет до диплома Григорий бросил Суриковку и стал писать иконы, обучаясь иконографическому мастерству из книг и случайных встреч. Вскоре вокруг Григория собралась группа московских художников. Были среди них и люди случайные. Попробовать себя в канонической пластике хотелось многим. Поработав на ниве иконописания, одни возвращались к светскому творчеству. Другие готовы были идти за «бригадным генералом» Григорием напролом к древнему мастерству. Идти, несмотря на житейские невзгоды и неудачи роста. Так методом естественного отбора сложилась крепкая иконописная артель. Не подумайте, что, упомянув термин «естественный отбор», автор имел в виду дарвиновскую борьбу за выживание. Нет-нет, господин Дарвин тут совершенно ни при чем. Ему вообще в горних сферах (именно там творится иконописание) делать нечего!

Гриша подошел к Полине и, комкая в руках командирский берет, в молчании остановился.

— Вы хотели что-то сказать? — девушка сделала шаг в сторону. — По работе?

— Полина, простите, можно я буду «на вы», мне так проще.

— В храме вы обращались ко мне «на ты».

— Ну, это там, — смутился Григорий, — сейчас другое дело. Вы меня простите, я плохо разговариваю с девушками не по работе. Просто сегодня после нашего с вами рисования произошло что-то непонятное. Короче, кажется, я в вас влюбился, Полина… Не смейтесь, ради Бога. Я бы никогда этого не сказал, если б мог с собой справиться. Такие дела.

Слова Гришиного признания произвели на девушку неприятное впечатление. Она предполагала услышать что угодно, но только не это. От смущения и духоты южного дня Полина готова была упасть в обморок. Что она могла ответить влюбленному генералу, человеку, на которого привыкла смотреть как на персонаж божественной иконографии? Принять сердцем вот так запросто «нетварное» признание в любви было выше ее сил.

— Григорий Борисович, что вы такое говорите! Оставьте сейчас же! Не обижайте меня и сами не обижайтесь, пожалуйста…

Полина неловко повернулась и торопливыми шажками засеменила в глубину церковного участка. Дорожка вела в приходской домик, где настоятель выделил ей маленькую отдельную комнату. Прикрыв дверь, она упала на кровать и… зарыдала, пытаясь сбросить с себя колкое ощущение обиды. Полина была разгневана любовной выходкой бригадира. Почему он оказался таким безжалостным и неучтивым? Как посмел перекладывать на нее внезапное, не проверенное временем чувство, каприз начальника? Или он не понимает, как трудно ей, артельной песчинке, возражать ему! В нем что, совсем нет жалости?!

До позднего вечера Григорий бродил по засыпающей станице. Россыпь небесных светил сопровождала его и к полуночи вывела на задворки. Гриша шел, не разбирая дороги, и вскоре оказался на дне заброшенной балки, поросшей полутораметровой крапивой. Лунный свет играл в зарослях Urtica dioica, рассыпая по верхушкам стеблей дивные серебряные блики. Не обращая внимания на боль от жгучих прикосновений, Гриша пошел напролом, тысячекратно повторяя: «Какой же я дурак!..»

К церковным воротам Григорий подошел во втором часу ночи. Открыл калитку, остановился. Неподалеку за маленьким одностворчатым окошком спала Полина. Григорию стало не по себе, он сдвинул брови.

— Эй, Григ, ты ж десантура, ешкин корень! — в памяти вспыхнул один из горячих афганских эпизодов. — Сопли подобрал — и в строй!

— Есть в строй! — ответил Григорий на призыв воспоминания и, минуя расположение «противника», выдвинулся в отведенный лично для него гостиный уголок.

Григорий поднялся по ступеням крыльца, поскрипывая деревянными половицами, прошел в конец коридора, выпил из общака кружку колодезной воды и скрылся за дверью своей кельи. Не раздеваясь, он повалился на кровать и тотчас уснул глубоким сном. Говорят, любовь и бессонница — сестры. Ничего подобного! Молодой здоровый организм под натиском любовного чувства засыпает мгновенно. Он знает, что наутро ему потребуются силы для продолжения любовной истории, и интуитивно черпает их в забвении.

Наутро Полина проснулась за час до общей утренней молитвы. Она не спешила встать и, обхватив руками колени, в подробностях вспоминала ужасную беседу с Григорием. «А вдруг он и правда…» — при мысли о том, что Григорий Борисович действительно в нее влюбился, Полину охватывала судорога, дыхание замирало. «Нет, нет, нет! Это невозможно, я так не хочу!» — лепетала девушка, прикрывая губы, — не дай Бог, сторож Кузьма услышит ее через стену. Он наверняка уже проснулся и любопытствует до всего, что творится в ее комнате!

«Как я покажусь на утреннюю молитву? — Полина подошла к зеркалу и придирчиво осмотрела свое лицо. — Щеки горят, в глазах слезы! Нет-нет, надо успокоиться, надо обязательно успокоиться». Девушка оделась, еще раз тщательно оглядела себя в зеркало, приоткрыла дверь и по пустому коридору шмыгнула в туалетную комнату. Остудив щеки холодной ключевой водой, она немного пришла в себя, даже попробовала улыбнуться. Вернувшись в комнату и плотно прикрыв за собой дверь, она села на стул и задумалась: «Что делать? Меня наверняка затрясет, когда я его увижу. Ужас, ужас! Они поднимут меня на смех и выгонят из артели! — лепетала бедная девушка, забыв, что коварный Кузьма слышит через стену каждое сказанное слово. Вдруг ее лицо стало серьезным. — Как это выгонят? Выгнать меня может только Григорий Борисович. А он в меня влюбился, значит…»

— Полина, н-на молитву, пожалуйста. Все с-собрались, ждут т-тебя, — за дверью раздался смущенный голос Родиона.

— Да-да, иду!

Девушка выпрямилась, накинула на голову платок и вышла из комнаты.

В работе артели многое изменилось. Григорий то и дело задерживался на ярусе, где работала Полина. Стенопись в барабане без опытного глаза бригадира явно не ладилась. То и дело храм гулко транслировал голоса озабоченных «небожителей»: «Григорий Борисович, вы скоро?»

— Что за люди? — улыбался Гриша, театрально вздыхая. — Иду, иду!

Полина в общении с Григорием хранила холодное каменно-металлическое спокойствие. Если руки начинали дрожать, она сжимала пальцы в кулачки и прятала руки за спиной, моля Бога о том, чтобы Григорий Борисович не заметил неправильного жеста. «В храме руки за спиной держать не принято», — как-то услышала она на одном из артельных собраний. «Почему?» — помнится, спросила она. «Эта традиция существует с древних времен, — ответил Григорий. — А вдруг ты за спиной держишь камень?»

Порой Полина, не одолев волнения, комкала речь внезапным нервическим смехом. В такие минуты она старалась укрыться в дальнем углу яруса и там, прислонясь лбом к прохладной стене храма, успокоиться. Но самые ужасные мучения Полина испытывала от собственных мыслей. Девушка надумала, что товарищи по артели втайне смеются над ней, ведь их странные отношения с Григорием всем известны.

Именно над ней, потому что смеяться над «бригадным генералом» невозможно по определению.

На самом деле все обстояло совершенно иначе. Иконописцы любили своего командора и с дружеской симпатией относились к Полине, почитая ее за ласточку, залетевшую на артельный огонек. Увы, глаза смущенной девушки видели по-другому. В переглядах ребят она различала злорадство и кичливую ревность по отношению к руководителю. «Они мне не простят!» — думала Полина и мучительно искала выход из создавшейся ситуации.

В один из вечеров, обдумывая свою незавидную участь, Полина приняла единственно правильное решение: надо бежать в Москву. Григорий Борисович, понятное дело, не отпустит, значит, надо бежать тайно! Утром следующего дня перед выходом на молитву она собрала вещи в походный рюкзачок, прибрала в комнате и написала записку вежливости, в которой благодарила всех за дни, проведенные в станице, а главное, в храме. Ссылаясь на неотложные обстоятельства, девушка просила простить ей столь поспешное бегство. «Разве бывает непоспешное бегство?» — грустно усмехнулась она, дописывая фразу. Но исправлять не стала.

Время близилось к обеду. Григорий чуть раньше остальных стал спускаться с верхних лесов. На ярусе, где Полина выкрашивала намеченный орнамент, он задержался. «Где она?» — удивился Гриша, оглядывая ярус сквозь контражур осветительных приборов. На выходе из храма ему встретился сторож Кузьма.

— Борисыч, чавой-та твоя Полинка с вещичками подалась? Обидел, поди?

— Что значит «подалась»? — переспросил Гриша.

— А то и значит. Гляжу, выбегает девонька из храма и к себе в домик направляется. Удивился я, что за поспешность такая, может, случилось чаво. Смотрю: бежит она прям к воротцам. Рюкзачок за спиной так и подпрыгивает. Ух ты, думаю, не любо дело такое, ох, не любо! Я вслед. Автобус, как на грех, подъезжает. Минуты не прошло, он уж и отъезжает. А в окошке ейном ласточка наша сидит, головку опустила, не повернется. Я кричу водиле, машу рукой, чтоб не перся прочь, — куды там! Унесся быстрее ветра толстозадый. Как подговорили…

Кузьма перевел дух и уставился на Григория.

— Давно уехала?

— Часа с полтора, поди.

— Что молчал?

— Так ведь, — запнулся Кузьма, — откуда ж мне знать? Ты вот что мне скажи…

— Погодь! — Григорий с минуту молчал, потом встрепенулся: — Отцу скажешь: прощенья прошу. Отворяй ворота!

В голосе Григория сказалось столько решительности, что Кузьма не рассуждая понесся к воротам. Гриша распахнул створы настоятельского гаража, прыгнул за руль УАЗ-Патриота («Михайловой конки») и с замиранием сердца выдвинул бардачок. Есть! Документы на машину лежали поверх ОСАГОвских страховок. В замке зажигания торчал ключ, оставленный отцом Михаилом (чтоб не потерялся). «Господи, прости меня, грешного!» — прошептал Григорий и включил зажигание. УАЗ дрогнул, выкатился из гаража, набирая скорость, промчался мимо Кузьмы и скрылся на дальних улицах…

Удача сопутствовала Григорию. Долгий путь до Ставрополя Гриша гнал батиного «козлика» в галоп поверх всех дорожных ограничений. Как ветер, промчался мимо трех несговорчивых постов ДПС и подкатил к вокзалу на последнем литре бензина.

До отправления московского экспресса еще оставалось время. Григорий вбежал в зал ожидания. В дальнем углу на широкой деревянной лавке сидела Полина. Поджав ноги и опустив голову, она разглядывала стоптанный, давно не крашенный пол.

— Полина… — глотая пересохшим горлом набившуюся в рот дорожную пыль, Григорий беззвучно позвал девушку.

Будто услышав шелест Гришиных губ, девушка встрепенулась, затем, как раненый голубок, нахохлилась и замерла, опустив голову.

Гриша глядел — вот она, Полинка! — и никак не мог сосредоточиться. Взгляд мутили, как ливневые струи по стеклу, некстати нахлынувшие воспоминания. Петербург, Дворцовая площадь. Искусство Древнего Египта, увиденное в Эрмитаже, не помещается в голове, взывает к гениальному безумству. Крым. Он, четырнадцатилетний мальчик, спускается с горы и попадает на нудистский пляж. Вальяжные движения голых человеческих животных вызывает в подростке бесформенное чувство тошноты. Ему нестерпимо больно и стыдно за их поддельное стремление к естеству и за самого себя, увидевшего такое. Не чувствуя усталости, Григ лезет обратно в гору. В зарослях кустарника делает остановку, переводит дух, оглядывается и видит внизу на отмели множество бронзовых точек. Это напоминает ему выброшенный волной косячок мелкой салаки, рыбешки бросовой и неприличной к изысканному столу…

Полина подняла голову и увидела его, стоящего в дверях. Вдруг ватага студентов, тесня друг друга, ввалилась в зал ожидания. Навьюченные рюкзаками, они столкнули Григория с места и повлеки внутрь залы. Гриша очнулся от воспоминаний, на ходу поднял отлетевшие в сторону очки и поспешил вновь увидеть Полину. Их глаза встретились…

— Гляди! — шепнула жена. — Гляди же!

— Ого! — удивился я, вминая нос в стекло иллюминатора.

Каждый год в России случаются редчайшие природные явления. Например, неожиданно для столичных градоначальников в декабре выпадает снег, или с первым мартовским солнцем по московским улицам текут мутные ручьи революционных настроений, подъедая накопившиеся за зиму сугробы народного неудовольствия, — этакие социальные зажоры[13].

В Испании не так. Испанское солнце плавит и уравновешивает. Если какой-нибудь политик из Каталонии возвысит голос, его поведение не следует принимать всерьез. Через пару часов наступит сиеста, он вкусно поест и успокоится сам собой. Это же Испания! Напротив, во французской стороне Марсельеза зовет на баррикады в любое время года. Чтобы угомонить гордого галла, требуется монаршее слово Людовика XIV: «Государство — это я!» В Германии не так. Бережливый дойче сто раз пересчитает возможные убытки, прежде чем простится с милой Гретхен и отправится что-то отстаивать или утверждать. Или, к примеру, итальянец: утром кричит, днем спит или волочится за какой-нибудь красоткой, а часам к восьми вечера, устав от революционного напряжения, весело попивает мартини в ближайшей ресторации под оглушительное шоу студийного телевизора.

И только русский человек идет до конца, пока не потеряет все.

В перечне профессий после первых двух самых древних (из которых вторая — журналистика) третьим номером значится искусство. Тысячелетиями человек не только убивал, ел и снова шел на охоту. Он творил, сочинял и рыдал по пустякам. Ветхозаветный Homo habilis[15] пытался выбраться из трехмерной географической клетки. Для этого он открыл пространство абстрактной идеи, именуемое Искусством.

Пусть скептик бубнит: «Образ Ромео Шекспир выдумал!», но как быть с Джульеттой? В славном городе Вероне вам всякий покажет дом, где жил почтенный род Даль Каппелло, получивший в трагедии имя Капулетти!

Человеку свойственно сочетать пространства. Он может выращивать помидоры и одновременно решать сложную алгебраическую задачу. Трехмерное пространство Евклида и N-мерное пространство абстракции чудесным образом соседствуют в человеческом сознании, и в каком из них пульсирует мысль в данный момент — большой вопрос!

Коррида! Испанцы отчаянно жестикулируют или, обхватив голову руками, всматриваются в желтый овал арены, где под звуки духового оркестра начинается парад участников. Все ждут появления быка!

Мы отличны друг от друга, но бык — это не мы, бык — другое, тупой и жестокий былинный нетопырь. Он живет среди нас и из века в век делает дурное дело. Сегодня — наконец! — произойдет решающее сражение. Красавчик тореадор победит безжалостного быка, ведь не зря говорят: «Красота спасет мир!»

Вот где таится скрытый смысл сакрального испанского представления — корриды. Не правы те, кто видит в ней только унижение и убийство животного. Тореадор — это древний христианский воин Георгий, всякий раз вновь побеждающий проклятого змея!

Авторский взгляд на кровожадное испанское развлечение слишком русифицирован! — усмехнется читатель.

Согласен. И все же помимо физиологического восприятия корриды следует иметь в виду абстрактную N-мерную суть происходящего. Иначе старик Дарвин окажется прав, и мы никогда не станем полноценными сынами Божьими.

История корриды восходит к бронзовому веку, к иберам, населявшим Пиренейский полуостров и почитавшим быка священным животным. Черный окрас toro bravo[16] олицетворяет смерть, это придает поединку ритуальный характер. Желтый овал арены, засыпанный песком, символизирует солнце, источник жизни.

Когда-нибудь подобные зрелища канут в Лету. Кровавые следы ритуальных сражений, подобно пятнам на солнце, перестанут быть обязательным маркером света. В пространстве Евклида наступят новые времена. Под Вологдой в деревне Сенцы русский парень Тимофей отыщет на карте испанского королевства город Сантьяго-де-Компостела[17], примет у матери кувшинчик со святой водой и, приговаривая: «Храни, Господь!», окропит картографический удел своего испанского N-мерного собеседника…

— Наш самолет совершил посадку в аэропорту Барахас города Мадрида. Просим всех оставаться на местах до полной остановки самолета…

Опять запреты! Русский турист не может оставаться на месте, когда сквозь рев авиационных двигателей он слышит пленительный наигрыш фламенко. Нет ничего слаще, чем сбросить привязной ремень и поспешить к выходу, отшлепывая на себе, как вологодских комаров, тысячи лилипутов-погонял. И какая поспешность! Самолет еще выруливает к месту стоянки, а восторженный русич уже спускается на поверхность Пиренейского полуострова и с упоением вдыхает воздух испанской ойкумены, пропитанный авиационным керосином и множеством мелких токсичных материалов.