Вышел из левого виража курсом на английскую столицу, выровнял самолёт по горизонту, прибрал обороты, держу высоту. Вот теперь хорошо. Да вообще всё хорошо. Прозрачный круг вращающегося воздушного винта передо мной рубит в клочья небесную синеву, и мотор работает ровно, как часики, рокочет, поёт свою механическую песенку. Красота! Ну а сопутствующая его работе мелкая до дрожи вибрация всего лишь маленькая неприятность, к которой довольно-таки быстро привыкаешь. Или не привыкаешь, но тогда и летать тебе нечего.

И на душе светло. Почему? Да потому что за спиной в светлое синее небо чёрные клубы дыма поднимаются. Оглядываться не хочу, насмотрелся, сейчас лучше вперёд смотреть, туда, где скоро точно такие же дымы небо закоптят. К сожалению, дымов тех будет немного, у меня ведь всего две бочки с горючей смесью остались. Нет, бочки-то ещё есть, но, увы, с другим содержимым, с бензином. И расходовать его, сбрасывая на головы пусть и врага, у меня нет никакого желания.

Почему? Да просто всё. Обстановка сложилась такая, что о нормальном возвращении домой теперь можно забыть. Ведь предполагал же, знал всю гнилую сущность правящей европейской элиты, о чём не раз и говорил, но кто бы меня в столице слушал? Эх, теперь остаётся лишь вздыхать зло и думать, как отсюда выбираться.

Зря организаторы этой задачи на свои родственные связи понадеялись. Нас ещё на пути сюда датчане хотели за цугундер прихватить, да не вышло у них ничего, моя подозрительность помешала. Им. А нас, наоборот, спасла. Успели улететь до того, как на нашу стоянку группа захвата приехала, опередили их буквально на секунды.

И в Англии эта же история повторилась, только в отличие от датской, здесь она своё продолжение всё-таки получила. И никакая родственная кровь не уберегла нас от вероломного нападения царских родственничков, и даже присутствие великого князя не спасло. Как бы наоборот, это его присутствие выступило лакмусовой бумажкой для всей ситуации. И очень на это надеюсь, наконец-то открыло глаза нашему Александру Михайловичу на истинное, настоящее отношение европейцев к нам. К тому же, удар дубиной по голове здорово мозги прочищает. Враз великий князь поумнел, уже и не возражает против изменения курса на Лондон и моей инициативы провести там очередное показательное бомбометание.

В общем, впереди огромная по своей площади английская столица, и сейчас я нахожусь перед выбором, что же выбрать в качестве цели? Может быть, королевские верфи? Наверняка ведь и там какие-нибудь корабли строят. Там хоть что-то сгорит. Те же строительные леса, какая-то техника, машины. А если повезёт, и корпуса кораблей тоже без верхних палуб окажутся, то будет вообще хорошо. Главное, прицелиться получше, и положить смесь точнее. А это я умею. И толку больше будет.

Или плюнуть на верфи и по больному ударить, по носу англичан щёлкнуть? Думается мне, что любой из лайми серьёзно обидится, если я на парламент или королевскую резиденцию свои две бочки с напалмом сброшу? Это же такой удар по национальному самомнению островитян будет? Про моральный урон вообще промолчу, тут всё и без слов понятно. Позор на весь мир…

Об одном только жалею — мало у меня смеси, очень мало. Смех сквозь слёзы. Ну, выльем мы смесь на крышу, ну погорит она немного, ну, может быть, стены слегка закоптятся. И на этом всё. Если, конечно, не протечёт смесь внутрь. Ну а вдруг повезёт и разыщет она там какую-нибудь лазейку? Вот тогда был бы совсем другой результат.

Ну почему всё так криво получается? Средств поражения катастрофически не хватает и, увы, на борт взять больше было никак нельзя. Оттого и проскакивает у меня сейчас такая мысль — а что было бы, если бы у меня не отобрали мои предприятия? Успел бы я нормальный бомбардировщик построить или нет? С хорошей грузоподъёмностью и большой дальностью полёта? На котором можно было бы без посадки сюда добраться, отбомбиться и обратно вернуться? Эх-х…

Кстати, никаких моральных терзаний в данный момент не испытываю. Я военный, офицер, и просто выполняю свою задачу, долг, приказ, в конце-то концов. Правда, в том приказе о сбросе горючей смеси на столицу противника речи не шло, предполагалось полностью отбомбиться по верфям Портсмута, но ведь и предательства не предполагалось?

Так что действовать вынужден, исходя из сложившихся обстоятельств…

— Николай Дмитриевич, вы уверены в своём решении лететь на столицу? — ворвался в мои размышления резкий голос его высочества.

А вот и он, лёгок на помине. Великий князь Александр Михайлович, мой шеф и одновременно компаньон. Нарисовался за спиной, не выдержал молчания, всё-таки не удержался от вопросов.

— Абсолютно, — даже не оглянулся на него. Занят я, занят! Некогда мне пустые разговоры водить, княжеские сомнения развеивать и объяснять, почему это я в одиночку, надо же, принял такое важное для Империи решение.

Да мне и вид делать не нужно, что я сильно занят, что не до разговоров мне сейчас. У меня ведь и на самом деле работы по уши. С картой сличаться нужно? Обязательно! Компас компасом, а визуальную ориентировку ничто не заменит. А вперёд смотреть, нужную мне цель искать среди сонма незнакомых строений? Это сейчас важнее всего. Опять же пилотировать кто будет? Правильно, кроме меня, некому. Пилотирование, друзья мои, никто не отменял. Так что не до разговоров мне сейчас. Александр Михайлович понял и надоедать не стал, вернулся в грузовой отсек.

И, кстати, есть ещё одно дело, как бы не менее важное — отдать необходимые распоряжения техникам. Тем, кто и будет за борт горючую смесь из бочек выливать, выполнять самую ответственную на этом этапе работу. Пора расшвартовать и приготовить к сбросу напалм, убрать от дверей всё лишнее. А то споткнутся обо что-нибудь, руки дрогнут, да и плеснут не туда — и ага, сразу полыхнём.

И, пожалуй, остался ещё один, самый важный вопрос — что мне дальше делать? Не нам, а именно что мне. Потому что тут от меня всё зависит. Куда после столицы лететь, как домой добираться, через что? Обратный маршрут закрыт, другого безопасного варианта нет. С европейскими странами Империя находится в состоянии войны, так что обратный путь через Европу тоже заказан. Или нет? Никто ведь на самом деле нас там не ждёт, можно же краем пройти, мимо густонаселённых районов? Можно. А ещё можно вообще обнаглеть, сделать морду ящиком и… Ну ка, ну ка, где там моя карта?

Достал, развернул, всмотрелся одним глазом. Второй был делом занят, работу-то никто не отменял. Всё нужно одновременно делать, самолёт не машина, с ним на обочину не съедешь, не остановишься на минутку-другую для принятия решения.

Был бы один, всё легче было бы. Но с двумя техниками ситуация становится сложнее. Нужно будет их из кабины не выпускать, они же языками не владеют, да и одеты они явно не по европейской моде. Князю проще, он ведь на то и князь, великий причём. Такой нигде не пропадёт, везде понимание и приют найдёт. Пусть даже и в качестве почётного пленника, что и собирались проделать его здешние родичи, земля им всем стекловатой, но ведь найдёт. А мне, нам с ребятами, будет сложнее. Ну да ничего, выкручусь. Не в первый и, судя по всему, не в последний раз…

Мысли быстрые, шмыгают туда-сюда, цепляются друг за друга. Но и зацикливаться на них некогда, тут и без этого дел хватает. Вон, пока меня вопросами отвлекали, да пока сам за думками репу морщил, в сторону и ушёл. Ненамного, на градус по компасу, но всё равно неприятно. Это здесь, в кабине градус, а на земле километр в сторону. Хорошо ещё, что ориентироваться днём легко, дорога на Лондон прямо под нами находится, можно просто по ней вперёд идти. А компасный курс это уже старая привычка летать в сложных условиях. М-да, привык по приборам по небу ходить и неважно, какая в реале погода.

Скорректировал курс креном, так оно проще для всех будет. И для меня, и для моих пассажиров. Ну и для груза в кабине, само собой. Наверняка ведь нужные бочки уже расшвартовали, от верёвок и ремней освободили, к дверям перекантовали. А сунул бы педаль, пусть ненамного, на чуть-чуть всего, но и этого бы за глаза хватило. Там же сразу такой разворачивающий момент возникает, что ого. Или даже ого-го. И закувыркались бы они по салону, сметая на своём пути и людей, и прочие грузы. И последствия подобного даже представлять не хочу.

Так что никаких педалей, только лёгкий крен. И пора, пора уже начинать потихонечку снижаться. Подойду к цели метрах на пятидесяти, так оно лучше будет.

— Николай Дмитриевич? — тронул меня за плечо его величество.

Ишь, как подкрался, я и не услышал. Оглянулся на секунду, но отвечать ничего не стал, лишь брови поднял в немом вопросе. Умному достаточно. А мне вперёд смотреть нужно, Лондон уже впереди. Между прочим, огромный город, и где мне этот парламент искать? Ну не был я здесь ни разу, не довелось посетить. Головой кручу, глаза в разные стороны разбегаются.

— Вы цель уже выбрали? — верно понял моё замешательство Александр Михайлович.

— По парламенту отработаем, — повысил голос, чтобы всем слышно было. И на всякий случай спросил. — А вы здесь бывали? А то где он находится, я как-то и…

Ну, да, не знаю я, где этот самый парламент располагается. Точнее, не он сам, а здание, в котором этот самый парламент заседает.

— Приходилось, — наклонился вперёд князь, тоже принялся всматриваться вниз. И, кажется, увидел знакомые места, потому что встрепенулся. — Подсказать?

— Сделайте одолжение, — сарказм в голосе даже скрывать не пытаюсь. Время идёт, лондонские окраины уже под нами, извилистый рукав Темзы впереди, а мы тут вежливо расшаркиваемся друг перед другом.

Хорошо ещё, что высота уже к полсотни подходит. Ещё немного и можно в горизонтальный полёт машину переводить. Тогда легче пилотировать будет.

— А вы так прямо курс и держите, — наклонился ещё сильнее вперёд его высочество. — Тауэр гарденс видите?

— Что? — удивление моё оказалось столь велико, что я на мгновение повернул голову в его сторону. Нужно было обязательно на этого чудака посмотреть. — Какой ещё гарденс? Вы попроще что-нибудь покажите. Или вообще пальцем в нужное здание ткните!

— Да, простите, — смутился Александр Михайлович. — Просто я тут давно не был. А сверху, понимаете, совсем не те виды, что с земли.

— Александр Михайлович! — рыкнул укоризненно, прекращая княжеское пустословие. — К делу! Где парламент?

— Да вон же он! — его высочество наконец-то вытянул вперёд руку.

— Где? — ни черта не понимаю. Как в этом нагромождении зданий можно незнакомое нечто узнать? — А точнее?

— Аббатство во-он там слева видите?

— Вижу, — кивнул. Готические башни собора точно издалека видны. Уж это-то архитектурное чудо я на картинках ещё дома видел. Хоть что-то знакомое, даже чуть легче стало в эмоциональном плане.

— Ну а справа и будет то здание, в котором и заседает парламент! Вон то огромное.

Александр Михайлович повернул голову ко мне, убедился, что я смотрю в правильном направлении и подтвердил:

— Да, это оно самое. А чуть дальше и левее, вон там, видите? Располагается здание королевского суда. А как раз за ним находится резиденция премьер-министра.

Вот теперь всё понятно. Целей много, но метаться поздно. Выбор уже сделан.

— Савельев! — обернулся и окликнул техника. — Готовьтесь к сбросу!

Удостоверился, что тот меня правильно услышал и понял, улыбнулся зло. Успел заметить краем глаза, как от моей улыбки лицо его высочества перекосилось. Родственную кровушку жалко? А голова после удара не болит? Но это его проблемы, а мне сейчас нужно курс выдерживать и постараться лететь ровненько-ровненько, по ниточке, чтобы точно через центр этого каменного прямоугольника идти.

— Готовы, вашбродь! — донеслось из кабины.

И тут же зашумело, засвистело в ушах, это двери открылись.

Ещё немного, ещё чуть-чуть. Здание под нами! Пора!

— Давай! — оборачиваюсь назад и кричу во весь голос. Понимаю прекрасно, что меня и так услышат и увидят, а всё равно ничего с собой поделать не могу. Да и, честно говоря, хочется лично убедиться в том, что содержимое бочек вместе с ними самими вниз пошло. Иначе смесь не воспламенится, увы.

Курс, высота заданные. Ещё раз оглянулся — закончили или нет? Есть! Сделана работа.

— Закрывайте двери! — киваю головой, поймав вопросительный взгляд Савельева. Второго техника мне не видно, он у меня за спиной находится. Так что всё наше общение через молодого строится.

— Ну⁈ — кричит мне в правое ухо Александр Михайлович. — Как сработали⁉

Ишь, нахватался у меня фразеологизмов. Как будто я знаю, как. Вот сейчас развернёмся на обратный курс и посмотрим, что и как у нас получилось. Вот только в развороте немного высоты наберу. С высоты оценивать работу и проще и легче, потому что больше видно.

— И фотоаппарат не забудьте, — подсказывает мне о самом важном его высочество.

— Не забуду, — киваю в ответ.

А сам уже голову влево вывернул, к боковому стеклу наклонился, пытаюсь увидеть результат нашей работы, одновременно левой рукой нашаривая этот чёртов футляр с аппаратом. И куда он завалился? Только что здесь лежал. А вот он, назад уехал.

— Смотрите, смотрите! — восторженный крик обоих техников заставил зло усмехнуться и побыстрее расчехлить фотокамеру. — Оно горит!

Конечно, горит, теперь и я увидел чёрный дым над центральной частью этого большого комплекса. А вот что там конкретно горит, это нужно поближе подлететь. Но фотографировать уже можно. Вот только подойти нужно немного сбоку, чтобы всё хорошенечко рассмотреть. И левый крен заложить, чтобы фотографии хорошо получились…

Над дворцом сделал два полных торжественных круга. Высота полёта всего-то сто метров, а с этой высоты нам не только сам пожар виден, мы даже выражение испуганного удивления на обращённых в нашу сторону лицах разбираем. Ишь, замерли, рты пораззявили, смотрят, пальцами указывают, невежи. Кто ж пальцем показывает? А людей на улицах много, ещё и из зданий на рокот мотора повыскакивал народ, любопытствует, что это такое в небе нал их головами летает?

Горючая смесь отработала отлично. И даже куда-то там протекла, потому что огонь с каждым мгновением всё набирал и набирал силу. И дым уже не только над дворцом стоял, он уже чёрным туманом по улице растёкся, даже за Темзу перешёл.

О, пожарные подъехали, засуетились.

Топливо, конечно, жалко, но не сделать ещё одного круга над вражеской столицей я не мог. Интересные ведь кадры получаются. Нужно обязательно что-нибудь придумать, чтобы один экземпляр фотографий себе оставить. Это же исторический момент!

Об одном жалею — эти перестраховщики из Генштаба или из Ставки запретили мне наносить опознавательные знаки на самолёт. Вечно чего-то опасаются. Эх, лечу над городом и представляю, какой бы эффект сейчас был — русский самолёт над Лондоном. Шок для всего мира…

И, да, не удержался от ма-аленького хулиганства — всё-таки снизился и прошёл над резиденцией премьера. Только что колёсами по крыше не прокатился. Так или не так, но показалось, что какой-то флажок колёсами сбил.

А потом выполнил правый разворот на курс сто тридцать, набрал тысячу метров по альтиметру и приготовился к многочасовому перелёту. А вообще, ощущение полного сюрреализма присутствует. Я один во всём небе и никто мне ничего сделать не может! И долго ещё не сможет, потому что самолётов у них вообще никаких пока нет, как нет и противовоздушной обороны. Разве только из винтовки кто-нибудь выстрелит? Но вряд ли попадут без должных навыков.

В общем, летай куда хочешь и бомби кого хочешь. Как наши ребята в Индии и делают, громят английских колонизаторов в хвост и гриву.

Ладно, разошёлся я что-то, раздухарился. На карту глянул ещё разок, чтобы успокоиться. Что там впереди? Пролив? Вот и поглядим сверху на Па-де Кале, что это за достопримечательность такая разрекламированная. Кстати, по возвращении домой обязательно нужно подать заявку на первый в истории благополучно выполненный перелёт через Ла-Манш. Да, над Францией нужно будет поосторожничать, не хочу, чтобы противник отследил и просчитал мой дальнейший путь. Мало ли встретят где…

Обойду по югу Лилль, Люксембург, а посадку буду рассчитывать где-нибудь в районе Страсбурга. О, Баден-Баден! Зацепился взгляд за знакомое название на карте. Чем не вариант?

К вечеру я настолько устал, что подумывал приземлиться где угодно, лишь бы не лететь до намеченного пункта посадки. Какой к чертям Баден, когда у меня ниже спины всё одеревенело? Я без отдыха уже который день парашютный ранец своими штанами полирую? Не помните? Значит, давно. Насилу себя заставил продолжить полёт. Потому что стоило только глянуть на карту, как сразу становилось понятно, если сядем здесь, то потом точно придётся лететь над самыми оживлёнными районами центральной Европы. Так что лучше потерпеть сейчас и пролететь потом по краешку, по югу, над менее населёнными территориями. Топливо? Достанем. Вот когда отсутствие опознавательных знаков сыграет в нашу пользу!

Французским мы все владеем, князь так и вовсе на нём как на родном разговаривает, так что сойдём за своих. Надеюсь, до этих мест нескоро дойдут вести о моих похождениях на берегах туманного Альбиона.

М-да, звучит-то как… Красиво — Альбион… А на деле одно… гм-м. Вот когда название абсолютно не совпадает с содержанием. Вспомнил увиденное сегодня днём, когда пролетал над этим… гнездом кукушки…

Центр города остался позади, а наш курс пока идёт вдоль русла реки. Да, широкая она, не спорю, но, только для этого острова. Видели мы реки и пошире, и почище. Да мне даже с высоты хорошо видно, насколько она грязная и забита у берегов разным хламом. Сразу вспомнились Питерские Фонтанка и Мойка конца тех наших девяностых, вот там столько же бытового хлама на дне лежало.

Чем дальше удаляемся от центра, тем беднее становятся районы, улицы у́же, а здания приземистее, нет уже той многоэтажности. Вроде бы как всё, закончился город, лес пошёл, поля и поля, перелески, и нате, чуть дальше за ними снова виднеются плотные застройки.

— Гринвич, — пробубнил прямо в ухо Александр Михайлович.

— Что? — отстранился, потому что щекотно стало.

— Я говорю, Гринвич прошли, — кивнул его высочество, указывая подбородком куда-то в сторону реки. — Обсерватория здесь всемирно известная и парк. Неужели не слышали?

— Понял, слышал, — кивнул. То-то мне этот лес каким-то искусственным показался. Ухоженный такой. Или просто вычищенный. Наверняка горожане все упавшие деревья тут же на дрова разбирают, пока лесничие не увидели. И сухостой до мельчайшей веточки подбирают. Ещё и дорожки ровные, людей прогуливающихся на них хватает, припаркованных на обочинах упряжек много. Парк, значит, с обсерваторией? Бывает. Что-либо ещё говорить не стал, как-то всё равно мне, над чем конкретно мы сейчас пролетаем. А его высочество всё не успокаивается, воспоминаниями делится:

— А дальше мне не приходилось бывать. Трущобы.

Похоже, ностальгия одолела нашего князя, вон какими глазами на городские окраины поглядывает. А что на них смотреть? Частный сектор. Везде, в любой стране, в каждом городе такой есть. И каждый, кстати, имеет своё персональное, довольно колоритное название.

По правому борту железную дорогу разглядел, да и то лишь потому обратил на неё своё внимание, так как железнодорожный состав увидел. Привлёк он моё внимание густым дымом из паровозной трубы. Тоже куда-то к морю спешит, вон как пыхтит, старается.

Всё закончился город, дальние предместья пошли. Ещё немного лёту, и впереди тонкая полоска моря показалось. Чем ближе к нему подлетаем, тем эта полоска шире и шире становится, вырастает в размерах. Князь всё не унимается, на достопримечательности указывает:

— К Дувру подлетаем. А на той стороне пролива Кале будет, если вы, Николай Дмитриевич, курс не поменяете.

А зачем мне его менять? Так прямо и пойду, насколько топлива хватит, а примерный маршрут в голове уже построен.

— Вот он, Дувр! — радуется его высочество, словно дитё малое при виде любимой игрушки. И начинает меня просвещать. — А это пролив Па-де-Кале, здесь самая узкая часть Ла-Манша.

Киваю в ответ, что-либо отвечать нет никакого желания. Чую, скажи я хоть слово и из князя такой водопад слов о местной истории польётся, что только держись. А там и до воспоминаний о собственных путешествиях дело дойдёт и тогда всё, останавливать его высочество замучаюсь. Лучше бы о своей стране с подобной горячностью рассказывал. Но нет же, мы «сиволапые», нечего о нас говорить. А тут другое. Тут «славны бубны за горами». Тьфу!

Городишко как городишко, ничего особенного. Поля, перелески, дороги грунтовые и железные, кое-где пляжики песчаные и множество разнообразных судёнышек на берегу и в воде. Даже в какой-то момент поймал себя на чувстве простой человеческой зависти. Я тут корячусь с неясными перспективами в будущем, на моей шее три дармоеда сидят, а внизу люди просто живут в своё удовольствие, огородики выращивают, в море выходят, рыбу ловят, эль свой варят и хлещут. Да, по разному живут, не спорю, но живут же?

Может и мне к морю податься? Куда-нибудь на юг, к теплу поближе? В Крым, например? «Там тепло, там яблоки…»

Обязательно так и сделаю, но, попозже. Сначала поправлю свои дела…

Да кого я обманываю! В ближайшей перспективе никуда я не поеду. Раз уж взвалил на себя такую ответственность, то спрыгивать с поезда на ходу… Впрочем, некорректное сравнение — с поезда, пардон муа, спрыгивать мне уже доводилось. В общем, пока моя страна воюет, пока она не победит, я буду делать всё возможное для приближения этого славного дня. А вот потом будет видно…

Десять минут полёта и вот он, противоположный берег пролива. Всё точно так же, такая же жизнь, похожие дома, огородики, дороги и даже лодки такие же. Всё везде одинаково…

А ещё через пять с половиной очень длинных часов, под вечер, вымотанный событиями этих крайних дней до чёртиков, садился на пологом холмистом склоне, выжигая последние капли топлива из основных баков. Резервные решил пока не трогать…

— Ну и с какой целью вы именно сюда нас привезли? — его высочество проигнорировал лесенку и просто спрыгнул на землю. Огляделся по сторонам, потянулся…

Протяжный зевок Александр Михайлович скромно прикрыл ладошкой, смутился и, чтобы скрыть смущение, быстро проговорил:

— Давно бы где-нибудь сели. И светло было бы. Зачем вам именно Баден понадобился, не скажете? Для чего мы столько времени мучились?

Это они-то мучились? Несколько раз за время полёта оборачивался, интересовался, что там мои пассажиры делают, почему притихли и отчего перестали ко мне заглядывать? Оказалось, они там дрыхли без задних ног, бессовестно и нагло. И теперь ещё кое-кто имеет совесть мне выговаривать. Наверное, выспаться не успел.

— Во-первых, именно тут нас никто ждать и разыскивать не станет, слишком нагло с нашей стороны оказаться здесь, на этом фешенебельном курорте, — объяснять князю истинную причину моего интереса не стал. — Хотя, фешенебельный он только для русских, а для немцев просто заштатный захудалый городишко.

Слишком много для меня в этой точке завязано, пора бы разобраться в этом запутанном клубке. Катанаева со своей подружкой тоже здесь зависали частенько. По какой причине, интересно? Вот и прогуляюсь по городу, себя в качестве наживки использую, глядишь кто и клюнет. Опасно? А у меня здесь вся жизнь такая. И никто, никакая хвалёная имперская служба как бы не пыжилась, а ничего для моей безопасности сделать не смогла. Всё приходится делать самому. Вот и сейчас буду рассчитывать лишь на свои силы. А его высочество тоже мне в этом послужит. Как? Он персона известная, своим неожиданным появлением на водах уж точно привлечёт к себе, значит и ко мне, пристальное внимание местной публики.

Опасно ли это для нас всех? Уверен, что нет. Связывать князя со мной в свете налёта на верфи Королевства никто не будет, оснований нет. Если только даны проболтаются? Нет, эти молчать будут. Так что опасность определённого рода здесь существует только для меня. И я это знаю, а, значит, опасность уже можно делить на два. Да и никто не станет сразу стрелять, для начала поговорить попробуют. Мне же именно это и нужно. В общем, война план покажет.

Посмотрел на терпеливо ожидающего продолжения князя и договорил:

— Во-вторых, никто не знает, что мы способны настолько далеко улететь. Если и будут нас искать, то где-нибудь в непосредственной близости от пролива, пока отсюда слухи о нашем появлении по всей Европе не разлетятся. И то лишь в том случае, если кто-то умудрится связать нас с бомбардировкой. Но оснований для подобного заключения я не вижу, пока наш с вами самолёт не обнаружен.

— Не думаю, что нам удастся долго скрывать ваш аппарат от посторонних глаз, — задумался его высочество. — Всё-таки места здесь довольно оживлённые, и местная отдыхающая публика очень любит по горам гулять. Да вы и сами могли заметить огромное количество вытоптанных троп вокруг.

— Да мне как-то не до того было, я самолёт на склон сажал, — улыбнулся. — Уверен, пока есть возможность использовать эффект неожиданности, то какое-то время нам о безопасности можно не беспокоиться. Ну и, наконец, очень мне интересно, что за публика сейчас отдыхает на этом популярном курорте? Сколько наших с вами соотечественников прожигают здесь жизнь, пока мы с вами воюем?

— Николай Дмитриевич, первые два пункта я ещё могу понять, — удивлённо смотрит на меня его высочество. — Но, Господи, остальное-то вам зачем?

— Не мне, вам, — покачал головой. — Чтобы истинное представление имели, на кого в реальности можно полагаться, а на кого лучше вообще не рассчитывать. Да сами всё увидите. Сейчас переночуем спокойно, а завтра, с утра, двинем вниз, в город. Бензин добудем и по улицам прогуляемся, на людей посмотрим.

— Думаете, после того, что мы с вами в Королевстве учинили, нам можно будет спокойно гулять? — удивился Александр Михайлович.

О, как. Его высочество о том же думает. Впрочем, глупо бы было полагать обратное. Все свои мысли и выводы озвучивать не стану, но кое-что сказать можно и нужно.

— А почему нет? Я же говорю, здесь нас никто не ждёт. Газеты что-то напишут? Так кто, кроме нас, о нашем участии в тех событиях знает? — сделал секундную паузу, внимательно посмотрел в глаза князю и осторожно произнёс. — Или вы предполагаете, что всем всё уже известно? И кто же тогда мог об этом газетчикам рассказать? Там, на острове, я всех задвухсотил, некому язык распускать. Или вы в подданных его величества не уверены? Предполагаете утечку из Генштаба?

— Вы в своём уме, Николай Дмитриевич? — прошипел Александр Михайлович и оглянулся, не слышат ли наш разговор техники?

— Успокойтесь, ваше высочество, мы здесь одни, подчинённым сейчас не до нас, люди делом заняты, топливо в баки переливают, — постарался успокоить шефа. Терять мне нечего, поэтому спокойно договорил. — В своём, в своём. Знаю, что говорю, на собственной шкуре убедился в правдивости своих слов.

— Довольно, — властным жестом оборвал разговор князь. — Потом об этом поговорим.

Потом так потом, пожал плечами. Похоже, тут я наблюдаю тяжёлый случай, и для выздоровления пациенту требуется что-то посерьёзнее удара дубиной по голове.

Ночевали в самолёте. Мне привычно, да и вымотался я за эти дни. Поэтому спал без задних ног и ничего меня не тревожило. Впрочем, вру — ночи тут пока холодные, замёрз. Зато утром подскочил ни свет, ни заря, бодрый и свежий, как огурчик. И такой же пупырчатый, от выступивших на коже мурашек.

Даже зарядку делал с превеликим удовольствием. Воистину лёгкий утренний морозец настоящие чудеса творит, вон как лихо заставил руками-ногами шевелить. Глядя на меня и его величество из кабины на свежий воздух вылез. Правда, в кабине он точно такой же, воздух этот, но это уже мелочи. Да, Александр Михайлович вылезти-то вылез, но перед этим разбудил и выгнал наружу техников. Правда, в отличие от меня, разминаться и умываться никто из них не стал, посмотрели, передёрнули плечами от озноба, дружно сказали «бр-р», и полезли снова в кабину. Зря, между прочим. Солнышко уже из-за холмов высунулось, воздух снаружи быстро прогреется. А в кабине он ещё долго холодный будет. Мы же вчера самолёт под хвойные кроны закатили, ещё и лапника наломали, постарались ветками его замаскировать, по возможности максимально укрыть аппарат от посторонних глаз. Так что тень здесь долго держаться будет.

Но что-то говорить и советовать не стал, у каждого вон какая голова на плечах, пусть сами соображают. А вот позавтракать необходимо. К сожалению, всё, что у нас из пайков оставалось, мы вчера перед сном уговорили, остались жалкие ошмётки. И костерок не разожжёшь, чаёк не вскипятишь. Так что остаётся терпеть и ждать. Пусть солнце повыше поднимется, тогда можно будет и вниз спуститься. Ещё час пролетел за всякой суетой.

— Николай Дмитриевич, прервал подзатянувшееся молчание князь. — Как долго вы планируете здесь оставаться?

Всё утро молчал. Я уж думал, что обиделся он на меня за наш вчерашний откровенный разговор, ан нет, прорезался. Понимаю, осознать тот факт, что тебя просто использовали, что ты тут вроде балласта, очень сложно. А уж принять его вообще не каждому по силам. Вот и посмотрю, что из себя его высочество представляет. Не там, где его каждая собака в лицо знает и подтявкивает, а вот тут, в глуши, среди врага, где подтявкивать никто не собирается, а как бы наоборот, готов с превеликой радостью дубиной по голове огреть. Или нож под ребро сунуть.

Так что молчал и молчал, его дело. Но хочется надеяться, что поумнеет, что не пройдёт просто так эта встряска для его высочества.

И я не возражал — пусть молчит, у меня дел выше крыши, не нужно ни на кого отвлекаться. Самолёт при дневном свете осмотреть нужно? Обязательно! Техники техниками, но лично проверить все системы тоже необходимо, как необходимо и подготовить машину к новому вылету. На Бога, г-м, на техсостав надейся, а сам не плошай!

В общем, надо сделать послеполётный, осмотр и провести межполётную и предполётную подготовку. Это если умными профессиональными терминами говорить. А если по простому, если глазами обывателя посмотреть, то просто походил вокруг самолёта, попинал колёса, руками за разные части конструкции похватался, капот открыл и зачем-то в моторный отсек заглянул. А что ещё делал, это постороннему глазу не видно. И не нужно. Должна же быть хоть какая-то тайна для обывателя в нелёгком, но почётном труде авиатора.

Остановился, глянул вниз, на виднеющиеся вдали черепичные крыши, задумался. Вспомнилось горящее здание парламента, чёрный дым над доками Портсмута. Всё не то. Оглянулся на самолёт, подошёл ближе, пнул пневматик, ещё раз на далёкие крыши глянул и задумался — а почему бы не использовать наряду с бомбами и горючей смесью ракеты? Они же здесь тоже давно известны? Ещё Константин Константинович, сын великого князя Константина Павловича первым успешным ракетостроителем был, основоположником боевого применения этого нового реактивного оружия. Почему бы не вспомнить давно забытое старое и не превратить его в новое, более мощное и современное? Разработку горючих смесей для движителей можно академикам поручить, а пока использовать пороховые. Всё равно эффект ещё какой получится. Решено, сразу по возвращении и займусь этим делом. Всё равно пришла пора новый самолёт строить, с нормальной дальностью и грузоподъёмностью, чтобы не попадать вот в такие ситуации, чтобы лететь так лететь, а если уж вдарить, то… В общем, понятно.

Внизу мы разделились. Его высочеству было неинтересно ходить по аптекам и лавкам с нами, ему больше хотелось воспоминания освежить, прогуляться по памятным для него местам. Условились встретиться рядом с Курпарком в полдень. Надеюсь, к этому времени хотя бы с бензином вопрос решу.

И ошибся. В первой же аптеке меня расстроили — должного количества так необходимого мне топлива в городе я не найду. Можно обратиться к частным лицам, к владельцам автомобилей, но вряд ли и у них окажутся большие запасы. Все предпочитают заказывать бензин заранее, и привозят его из крупных городов, таких как Кёльн, Бонн или даже из Франции.

На вопрос, сколько времени может занять доставка, меня уверили, что долго ждать не придётся. Уточнил, к кому лучше обратиться с подобным заказом, хотя был уверен, что этого делать не нужно. И не ошибся, владелец аптеки тут же принялся горячо уверять, что другого столь надёжного как он партнёра я вряд ли смогу найти.

Пришлось пообещать подумать и в случае чего обязательно обратиться именно к нему. А сам вышел на улицу, выдохнул с облегчением, утёр со лба пот и огляделся по сторонам. Лучше всего будет обратиться непосредственно к владельцам автомобилей, чем я и занялся. Ну и, само собой, так и вышел на нужного мне поставщика, через которого и заказал всё необходимое. Ждать недолго, уж к завтрашнему вечеру товар будет на месте. Правда, на слово никто верить не собирался, поэтому пришлось потратить бо́льшую часть своих денежных запасов. И почему-то мне кажется, что никто ничего компенсировать мне не будет. Ну и ладно, я всё равно своё потом возьму.

С его высочеством встретились, как и договаривались ровно в полдень. Пришёл пораньше, поэтому пришлось чуть-чуть подождать Александра Михайловича. Время ожидание не прошло впустую, успел и позавтракать, и пообедать заодно в расположенном неподалёку ресторанчике.

Какого-либо внимания к своей персоне не заметил, но это и неудивительно, никто же меня здесь не знает и не узнаёт. Хожу, словно праздный отдыхающий. Правда, несколько раз пришлось отвечать на приветствия незнакомых мне людей, но, думаю, это просто проявление обычной вежливости.

А вот с появлением его высочества события понеслись вскачь…

Если бы видели эту раскрасневшуюся усатую физиономию, то точно подумали бы, что её обладатель или слишком доволен своей жизнью, или выиграл чего-то этакое хорошее, и уж точно бесплатное. Впрочем, выигрыш он на то и выигрыш, какого-то иного положительного толкования не предполагает, за исключением, само собой, налогов. Налоги, судари мои, никто не отменял.

В общем, сначала я услышал надвигающийся лёгкий смех и гомон, насторожился, собрался, на всякий случай приготовился, просто приготовился, неважно к чему, и только потом обернулся.

Его высочество, кто бы сомневался, возглавлял пешеходную процессию довольно-таки порядочной группы разновозрастных людей. И шёл он, нет, даже не шёл, а шествовал с самым что ни на есть важным видом, словно линкор в боевом ордере неудержимо разрезал усищами пространство перед собой, снисходительно снисходил до выслушивания склонившихся к нему каких-то хлыщей, одновременно высматривая кого-то взглядом по сторонам. И за ним в кильватере волочится вся эта преданная свора.

Кого ищет? Да меня, кого же ещё. Чертыхнулся — не так я намеревался привлечь к себе внимание, совсем не так. После ТАКОГО триумфального шествия каждая собака в Бадене не только будет знать о нашем прилёте, она меня в лицо узнавать станет. И попробуй теперь среди этой толпы перевозбуждённых прожигателей жизни вычислить тех людей, которых по озвученным ранее причинам заинтересовала бы моя персона.

Больше всего поразили два молодящихся организма, семенящих мелкими шажками чуть позади всей этой группы с большими, серебристого цвета, подносами в руках. А ещё больше удивился, как это так у них получается не уронить с этих подносов высокие бутылки шампанского с бокалами на высоких ножках. Причём какие-то из бокалов были полными. И почему они не падают?

Чёрт! Вся задумка коту под хвост. В данном случае не коту, само собой — князю, что б его за штаны и об угол. И ведь уже ничего не исправить, не скрыться, потому что взгляд Александра Михайловича уже углядел мою фигуру на фоне цветущего декоративного кустарника, навёлся на неё, подобно орудиям главного калибра на каком-нибудь крейсере и теперь целенаправленно двигался в моём направлении. Кажется, я попал. Сейчас вся эта гуляющая публика закрутит в своём разгульном хороводе и понесёт за собой, как понесла великого князя по местным пабам или как там они ещё здесь называются.

Замер — а что это я так распереживался? Никто меня не сможет заставить куда-то пойти вместе с этими людьми и никакой приказ его высочества, кто он мне такой, не заставит меня делать то, чего я сам не желаю делать.

А с другой стороны, подумал, почему бы и не использовать этот момент в своих целях? Ведь именно этого я и хотел — взбаламутить это болото и выловить жирную рыбу в мутной водице. Так вот же он, отличный шанс для этого. Получится — хорошо, не получится, тоже неплохо. Слухи о моём появлении моментально разлетятся, и мне останется лишь поджидать скорых гостей. Не здесь, так дома. Всех не переловим, но как-то проредить эту дрянь сможем.

Ладно, тогда придётся не просто поучаствовать в этой неожиданной гулянке, нужно будет её постараться возглавить, чтобы, как говориться, не упустить бразды правления из своих рук. Оттолкнулся от шершавого ствола местной разлапистой сосны и вышел на открытое пространство, на дорожку, оставляя за спиной ярко-жёлтые кусты форзиции.

— Ба, Николай Дмитриевич, а мы ведь вас ищем, — не дойдя до меня несколько шагов, во весь голос пророкотал Александр Михайлович. Покрутил головой налево-направо, так же громко проговорил своим спутникам. — Господа, вот этот молодой офицер и есть тот самый герой, о котором вы сегодня в газетах читали и о похождениях которого меня расспрашивали. А ещё именно он поразил всю Империю и весь мир своими передовыми, не побоюсь этого громкого слова, изобретениями. И я больше скажу, эти его изобретения, в отличие от многих других, уже принесли России огромную пользу. И ещё принесут! Вчерашние события тому подтверждением.

И вся эта толпа неудержимым бурлящим потоком буквально захлестнула меня, только что не опрокинула. Хорошо ещё никуда не утащила, сумел я на месте остаться. Да и то лишь потому, потому что дёргали меня в противоположные стороны.

Уж на что я, казалось, привык к общественному вниманию, но подобного никак не ожидал. И ладно бы тут одни экзальтированные дамочки были, но среди них и мужская часть занимала если и не половинную часть этой толпы, то ненамного и меньшую. Ни о каком приличии речи не шло, воспитание тоже было напрочь забыто и мне просто повезло, что меня не разорвали на тысячу маленьких Николаев. Одежду уж точно истрепали, каждый из них норовил прикоснуться, потянуть за рукав, привлекая тем самым моё внимание именно к своей персоне.

А потом его высочество вмешался, что-то этакое рявкнул, не разобрал за восторженным гомоном, что именно, но вал насевших на меня тел отхлынул прочь, расступился в стороны, освобождая проход для великого князя.

— Господа, господа, прошу вас остановиться. Николай Дмитриевич, как вы можете видеть, не ожидал встретить столь горячий приём от своих соотечественников в стране нашего противника и несколько растерялся. Кстати, князь, вряд ли вы кого-то из этих господ знаете лично, поэтому это упущение мы с вами сейчас исправим.

И тут же принялся называть мне чьи-то имена, фамилии, титулы и должности. Названные им личности тут же вежливо раскланивались, улыбались, но я-то видел, как в глубине их глаз прячется холодная змеиная хитрость. К таким спиной лучше не поворачиваться, ужалят. Не я им нужен, а внимание великого князя, близость к нему и ожидание неких преференций. А я так, вроде ещё одного внезапно образовавшегося фактора, способствующего этим ожиданиям, который они обязательно постараются использовать. Ну, ну, вы просто не понимаете, что уже начали мою задумку отрабатывать. Я же… А на меня где сядешь, там и слезешь…

А ведь там не только мужчины были, но и женщины. И даже, вот же ж уж так уж, девицы на выданье. Вот от этих-то мне больше всего заинтересованных взглядов и досталось. Да и мамаши их этак оценивающе на меня при знакомстве поглядывали, расчётливо так, что в голове только одна мысль и вертелась — как бы поскорее от этих взглядов смыться? С трудом себя от такого порыва удержал, раз уж задумал себя в качестве живца использовать, так придётся потерпеть.

— Позвольте, а это не вы ли были замешаны в том недавнем скандале? — вгляделась в моё лицо одна из очередных матрон. И уточнила. — В столичном ресторане с баронессой Катанаевой?

Опытным взглядом сумела разглядеть промелькнувшую на моём лице растерянность и тут же с явным торжеством в голосе добавила:

— Как же вы, князь, посмели поднять руку на женщину?

Ох, как я вскипел. Внутри. А так постарался, чтобы наружу ни одна эмоция не выскочила. Ну, ты глянь, какие тут поборники нравственных идеалов собрались. Что же вы всё за границей отсиживаетесь, когда Родина в опасности? Или это другое? Попытка удержать хорошую мину при плохой игре? Неужели так мои враги проявились и уже начали плести свои сети? Ну, для начала переведём эту игру на своё поле:

— Сударыня, — постарался, чтобы на моём лице кроме скуки никаких других эмоций не было заметно. — Вас же там не было…

Александр Михайлович не дал договорить, прервал меня на полуфразе:

— Господа, господа, — быстро сориентировался и влез в наметившийся скандал его высочество. — Не стоит верить всему тому, о чём пишет бульварная пресса. Скажу вам как очевидец тех событий, что газеты многое переврали, и на самом деле события в ресторане разворачивались совсем не так, как их описывали эти ушлые писаки. Поверьте, в тех обстоятельствах его светлость просто не мог действовать иначе. А если бы действовал, то не стоял бы сейчас перед нами.

«Ладно, так тоже хорошо» — промелькнула мысль, пока я старался охватить взглядом как можно больше лиц, в попытке просчитать что именно выражает каждое из них.

Шмелиное рассерженное гудение разгорячённой толпы быстро затихло после этих слов. И даже затеявшая скандал матрона притихла, посмотрела на меня нечитаемым взглядом, потом вежливо улыбнулась его высочеству:

— Мы целиком и полностью доверяем вам и вашему суждению…

Александр Михайлович еле заметно кивнул и воспользовался общим замешательством, тут же утащил меня прочь, на ходу извинившись перед собравшимися. Заодно бросил весьма красноречивый взгляд двум оболтусам с подносами и те взгляд князя истолковали верно, тут же засуетились, выступили вперёд, тонко зазвенело стекло о серебро, и искрящееся в лучах солнца шампанское пенной струйкой ударило в хрустальные донышки бокалов.

— Ваше высочество, — усмехнулся, стараясь не отстать от быстро перебирающего ногами его высочества. — Вот уж чего от вас не ожидал, так это подобного поведения.

— Вы мне мораль собрались читать? — нахмурился князь. После тяжёлого вздоха всё-таки объяснил. — Впрочем, я бы не отказался посмотреть, как бы вы стали выкручиваться из подобного положения. Вы удивитесь, но в здешних утренних газетах подробности о нашем налёте на английские верфи новость номер один. Я даже знаю, что вы мне скажете, когда прочитаете в них наши с вами фамилии.

— Ничего не скажу, — отмахнулся и оглянулся по сторонам. Наконец-то князь перестал меня тащить за собой и мы с ним остановились. — Этого следовало ожидать. Да и не мне с этим разбираться.

— Разберёмся, Николай Дмитриевич, со всем разберёмся, — зло прошипел Александр Михайлович и мимолётно оглянулся на звон бокалов за своей спиной. — Веселятся.

— Так причина есть, — улыбнулся.

— А у них всегда она есть, — ожёг меня взглядом его высочество. — Прожигатели всего и вся. Ладно, Бог им всем судья, вы лучше скажите, что с нашими делами, удалось ли вам найти топливо для аппарата?

Это хорошо, что он себя от меня не разделяет. Ишь, дела нашими назвал.

— Да, удалось, — ответил утвердительно. — Но придётся немного подождать. Надеюсь, вы не говорили никому, где именно находится наш самолёт?

— Я разве похож на идиота? — нешуточно рассердился князь. — К сожалению, это тоже подданные Империи и просто так проигнорировать их внимание я не могу. Придётся вам какое-то время потерпеть.

— Потерпим, — согласился, продолжая внимательно присматривать за этими прожигателями жизни.

— Впрочем, кое-какие знакомства для вас здесь могут оказаться весьма полезными, — отвлёк меня от наблюдения его высочество. — Обратите внимание на вот того молодого человека. Да-да, который именно сейчас подхватил бокал. Это младшая ветвь Волконских. Рядом с ним сестра, Татьяна. Неправда ли, весьма эффектная молодая барышня? Рекомендую обратить внимание, кстати. Пожалуй, это самые известные здесь и сейчас фамилии. Ну и прочие, прочие, которых можно и не запоминать. Вообще, странно, что вы сами всего этого не знаете. Интересно, по какой причине?

— Ничего интересного, ваше высочество, — вздохнул с сожалением, поморщился, якобы от нахлынувших тяжёлых воспоминаний. — Тяжёлая травма и, как следствие, потеря памяти. К счастью, неполная.

— Сочувствую, — поспешил успокоить меня князь. — Империи повезло, что потеря памяти оказалась неполной. Иначе что бы мы делали без этих ваших самолётов? Да, Николай Дмитриевич, а вы знаете, кому именно обязаны своим, хм, довольно-таки непростым положением?

— Вы имеете в виду… — протянул, приподняв брови, и состроил недоумённо-вопросительное выражение лица.

— Да, именно это, — его высочество подхватил меня под руку и отвёл ещё дальше, туда, где нас с ним никто из разошедшихся гуляк не увидел бы. — Такое имя, Константин Петрович Победоносцев вам что-нибудь говорит?

— Впервые слышу, — удивился. — А кто это?

— Вот теперь я и в самом деле верю в вашу потерю памяти, — взгляд его высочества в одно мгновение из весёлого превратился в абсолютно серьёзный. — Его величество, как всегда, оказался совершенно прав, когда попросил меня…

Здесь я удивился, и моё удивление вырвалось наружу. По крайней мере, его высочество тут же обратил на него своё внимание и пояснил:

— Да, вы не ослышались, именно что попросил объяснить вам истинное положение дел и причины, которые его на это сподвигли.

— Зачем это его величеству нужно? — насторожился. Такие разговоры, да ещё и с передачей извинений к добру точно не приведут. Наверняка закончатся очередной какой-нибудь пакостью, от которой я, по их мнению, не должен буду отказаться. — Кто я и кто он…

— Тем не менее, мы с вами не станем обсуждать истинные причины и мотивы, заставившие его величество принять то или иное решение, — не стал отвечать на мой риторический вопрос князь. — Так вот, до известных нам всем событий в высших эшелонах власти существовала твёрдая убеждённость в том, что ваши изобретения ни к чему хорошему империю привести не могут. Признаться, это было и моё мнение…

Александр Михайлович внимательно посмотрел на меня, подождал, ожидая моего возмущения или другой какой-то реакции, но я молчал и он продолжил:

— Я не зря упомянул фамилию Победоносцева. И очень жаль, что вы не знаете или не помните, кто это такой и какую роль играет он в окружении его величества. Чтобы вам было чуть-чуть понятно, влияние его на императора весьма велико. Вы понимаете?

Кивнул, отвечать ничего не стал. Послушаю пока, очень интересно. Вот только не помешали бы нам его компаньоны.

— Хорошо. Константин Петрович настоял, что Империи не нужны ни ваши самолёты, ни автомобили. Что для страны лучше будет, если всё останется как прежде. Господин Победоносцев сумел убедить всех нас в правильности подобного утверждения и привёл, как нам всем тогда казалось, весьма весомые и трезвые доказательства. В результате и произошло то, что произошло. Вас просто отодвинули в сторону. Полностью разрушать созданное вами не стали, посчитали, что без вашего участия рано или поздно производство всё равно остановится. И если бы не вступление в войну, то так бы оно и было. Ну и никто не ожидал, что вы настолько быстро оправитесь от такого потрясения и снова приметесь за старое. И с кем, с одним из богатейших золотопромышленников…

Возникшая пауза не затянулась.

— Сейчас Константин Петрович не то чтобы переменил своё мнение, нет, он понимает и принимает на данном этапе необходимость каких-то изменений, которые смогут привести Империю к скорейшей победе. Связанных с вами, Николай Дмитриевич, и с вашими изобретениями. Длительные боевые действия никому не нужны. Но что будет по их завершении? Возможно, Константин Петрович останется при своём мнении, и кто знает, какое решение тогда примет государь. Ведь его наставник и советник искренне считает, что Империя и её население только проиграет, если по её небу будут летать ваши самолёты, а по дорогам начнут ездить многочисленные автомобили. Смущение умов никогда к добру не приводило, и всеобщие потрясения никому не нужны.

— Прогресс невозможно остановить, — проговорил, чтобы хоть как-то прервать возникшую паузу. Есть что-то в этом, скрывать не стану.

И глянул на дорожку — судя по доносящимся оттуда звукам, разгорячённая толпа устала стоять в неведении и медленно двинулась в нашу сторону.

— Возможно, — согласился, а, может, и не согласился его высочество. — Предлагаю продолжить наш разговор в более подходящем для этого месте. Вы не против?

— Нет, — развернулся и направился прочь, подальше от приближающегося гомона.

В общем, суть такова — какой-то господин убедил императора, что от появления подобной моей технике стране и населяющим её подданным будет только вред. Прогресс никогда к добру не приводит, лучше когда всё остаётся по старому. Это краткий смысл того, что я услышал. И если бы не военные действия, доказавшие её эффективность и необходимость, то вряд ли нам с Второвым удалось бы в Москве организовать новое производство самолётов. Воистину, война настоящий двигатель прогресса…

— В общем, делайте своё дело, — такими словами закончил разговор его высочество. — Палки в колёса вам вставлять никто не собирается. Да и я присмотрю за тем, чтобы подобных желающих больше не появлялось.

Понятно теперь, по какой причине его высочество объявился рядом с нами, почему в Москве обосновался, и по какой причине набился в компаньоны к нам с Второвым. Стало ли мне легче от всего услышанного? Нет. Лично для меня ничего не изменилось. Было предательство и осталось. Сделанные выводы менять не собираюсь…

Как не упирался и не пытался избегнуть участи «свадебного генерала», а ничего у меня не вышло. Нет, всё было прилично, в разумных пределах. Просто развлечений здесь в данную пору немного и народ не смог пропустить такого случая. За столы не тащили, за руки не хватали, поить не поили, но стоило нам с князем появиться в каком-нибудь общественном месте, как тут же вокруг нас собиралась толпа возбуждённых людей и начинала нас чествовать. А в нашем лице всю Империю. И мои задумки тоже пошли прахом. Какое может быть обнаружение слежки в подобных условиях? Как определить заинтересованное лицо, когда они все тут такие? Вот когда я пожалел, что здесь отдыхает и проживает такое количество русских.

И деваться нам некуда было. Жить в городе по этим же причинам было невозможно. Какое-то время отсиживались у самолёта, но потом всё равно потребовалось сначала спуститься в город, чтобы договориться о доставке прибывшего топлива в определённое место. Куда? Ну не к самолёту же! Его высочество благоразумно остался в самолёте, а у меня и выхода иного не было, как спуститься вниз. Там-то, на выходе из местного аналога автосалона, меня и приняли.

Точнее, попытались принять. В первый момент я несколько растерялся. Виноват, привык ко всеобщему вниманию, расслабился, был доволен быстрым исполнением заказа, даже договорился о доставке топлива до нужной опушки леса, бесплатной причем доставки. Потому и настроение было отличное, я уже предвкушал скорый отлёт, вот и не ожидал ничего подобного. А ведь сутки прошли со времени моего появления в городе, мог бы и насторожиться.

Поклонники меня расслабили, они же меня и спасли.

Шагнул с нижней ступени широкого роскошного крыльца на мостовую, остановился, привыкая к уличному ночному освещению. Фонарей вроде бы как и много, но светят они так себе, поэтому нужно подождать, пока зрение адаптируется.

Оттого и среагировал с опозданием, когда из тени вынырнули два лба. Удар под дых заставил сложиться пополам. И это на людной улице, где прохожих… А где все-то, куда вдруг исчезли? Амбалы в мгновение ока освободили меня от оружия, подхватили под руки, вынуждая распрямиться и болезненно застонать, приподняли и потащили в сторону, к стоящему чуть в стороне закрытому автомобилю. Руки сжали словно тисками, попытку вскрикнуть и привлечь к себе внимание тут же пресекли ещё одним сильным и резким ударом по почкам. Настолько сильным, что я задохнулся, а не успевший вылететь из меня крик тут же превратился в болезненный сип или стон. Ноги подкосились, ну да они мне и не нужны были в этот момент, всё равно меня несли. Какие при этом могут быть попытки к сопротивлению, думаю, говорить не нужно. Не было их. Мне бы вдохнуть сейчас.

Тут-то и показались эти две пары. Подбежали с радостными возгласами, на руках амбалов повисли. В смысле, девицы повисли. А я гляжу на них помутневшими от боли глазами, и сквозь слёзы даже узнать своих спасительниц не могу, потому что не вижу ни черта.

Шевелиться начал, когда свободу обрёл, когда ступни ног мостовой булыжной коснулись. Ну, как коснулись? Шмякнулись об неё так, что у меня зубы ляскнули, и я язык слегка прикусил. Меня же несли, оказывается. А тут вдруг отпустили. Оказывается, это спутники девиц в дело вступили. В первый момент думал — кавалеры, оказалось кто-то вроде телохранителей.

В общем, колени не ожидали такой внезапной нагрузки и предательски подкосились. Хорошо, девицы упасть не дали, теперь уже они меня подхватили. Господи, счастье-то какое. И стыдоба…

— Князь, вы в состоянии идти сами? — журчит обеспокоенный женский голосок в правое ухо.

— Пистолет, — сиплю и пытаюсь упереться ногами, потому что девицы меняя куда-то упорно тащат.

— Какой пистолет? — наконец-то движение останавливается, и я обретаю свободу.

Осматриваюсь. Автомобиль, к которому меня так настойчиво приглашали неизвестные, стоит чуть впереди и никуда ехать не собирается. Из двух спутников девиц наблюдаю только одного, да и то лишь часть его. Остальное тело скрыто в глубине машины. Судя по дёрганью торчащих наружу ног, действие там происходит активное. Ну, пока на подмогу не зовут, значит, справляются.

Возвращаюсь назад, наклоняюсь над одним из бессознательных тел и обшариваю его карманы. Нет, я знаю, в котором из них находится моё имущество, но всё равно пошарить в них не помешает — мало ли получится выяснить личность нападавших?

К счастью, следующие за мной девицы глупых вопросов не задают, но стоят за спиной в двух шагах, наблюдают за всеми моими действиями. Вываливаю всё собранное добро в трофейную шляпу, выпрямляюсь. Документов никаких, это плохо. Оружие холодное, пара кастетов на двоих, денег нет совсем. Связать бы нужно, а нечем, на них даже ремней нет. И подтяжек.

Пока копошился, спутники девиц освободились, к нам подскочили:

— Вы как, целы? — обеспокоенно спрашивают.

— Всё нормально, — окидываю обоих быстрым взглядом. Оглядываюсь на скромно стоящих за спиной барышень. Вроде бы и видел обоих совсем недавно, но в круговерти лиц и знакомств этих суток всё смешалось. Обращаюсь к правой из них. Судя по тому, как она ко мне обращалась, то должна меня знать. — Благодарю за помощь, но, простите, вы кто?

— Волконская, — представляется. И участливым таким голосом интересуется. — Сильно по голове ударили?

— Не то слово, — морщусь. — Не то слово.

— Оно и видно, — кивает девушка. То есть, княгиня. И представляет свою подругу. — А это, если вы тоже забыли, Гагарина.

Парней не представляет, значит, я оказался прав в своих выводах и это кто-то вроде охраны.

— Прошу меня извинить, но мне бы дело доделать, — морщусь. Этикет, что б его. И обращаюсь к парням. — Сколько их в машине было? Один?

— Один, — уважительно кивает старший из них. По возрасту старший. С ним и буду разговаривать.

— И что с ним?

— Отдыхает, — мимолётная улыбка тенью пролетает на его лице, и он оглядывается на своего напарника. Или коллегу, фамилии-то у девиц разные. — Вы дальше сами или помощь наша нужна?

— Сам, — отказываюсь от помощи. Ещё не хватало к такому делу девиц привлекать. Но и одному мне сейчас никак не управиться. Пока везёт, что улица пустая. Но если кто-то появится, вопросов потом не оберёшься. Поэтому приходится обратиться с просьбой. — Связать мне их не поможете? И в машину бы обоих закинуть…

— Сделаем, — прежде чем согласиться, старший вопросительно смотрит на свою хозяйку. И соглашается только после того, как княгиня даёт добро, еле заметно кивает головой.

А я снова прошу прощения у девиц, ведь дела не ждут:

— Прошу ещё раз простить, но…

— Да будет вам, Николай Дмитриевич, — всё мы понимаем, поэтому доделывайте своё дело. Только у нас. — Отмахивается от моих извинений Волконская и быстро переглядывается с подругой. — Имеется одно условие. Вы сегодня же всё нам расскажете. Кто эти господа и что им от вас было нужно? Договорились?

— Договорились, — соглашаюсь, потому что иного выхода у меня нет.

Откланиваюсь и возвращаюсь к автомобилю, куда как раз в этот момент парни забрасывают связанные тела. И радуюсь тихонько. Договориться-то мы договорились, но где конкретно, уговора не было. Значит, ничего никому я сегодня не расскажу.

Перетягиваю связанное тело водителя на пассажирское сиденье, забираюсь на его место и запускаю мотор. Трогаюсь, напоследок махнув рукой прекрасным спасительницам.

И куда теперь? Возвращаться с таким грузом на место стоянки нельзя, никто из спутников ни меня, ни мои дальнейшие поступки не поймёт. Я же миндальничать не собираюсь, мне необходимо получить ответы на интересующие меня вопросы…

Зеркал в этом агрегате, само собой, никаких нет, потому я и не видел, как отреагировали на мой торопливый отъезд мои спасители. Опять же, если откровенно, мне в данный момент до моих спасителей и дела никакого не было. Помогли и спасибо им огромное, а теперь у меня за спиной полный кузов забот в бессознательном состоянии валяется и это сейчас куда как важнее. Хорошо ещё, что темнеет здесь быстро. Ещё не ночь беспросветная, серость на улицах, но фонари уже начали зажигать. И, главное, пусто вокруг, нет нежелательных свидетелей, некому в окна машинки заглядывать, любопытство тешить и меня подставлять.

Проехал по мосту, миновал короткую затенённую улочку, вечерний воздух окраины остыл быстро и оттого цветочные ароматы в нём ощущались сильнее, я даже нос потёр, потому что чихнуть сильно захотелось, насилу удержался. А то чихнёшь вот так, а от моего чиха… Ого-го, что может случиться. Например, эти, которые за моей спиной вповалку лежат, возьмут и очухаются. То, что оба вроде бы как связанные, не особо утешает, не я связывал.

Дальше булыжная мостовая превратилась в обыкновенную грунтовку, и шум от движения машины практически пропал. Мотор тарахтел, это да, глушители здесь чисто для вида сделаны. Или их вообще нет, очень уж громко эта таратайка тарахтит.

Притопил педаль газа, чтобы убраться подальше от городской окраины. Чувство, что в эту минуту все местные аборигены только в мою сторону и пялятся, никак не хотело исчезать. Ну и ладно.

Машина пошла быстрее и плавнее. Поневоле вспомнилась поговорка о прямой зависимости между скоростью и попаданием в ямы. Вот тот случай, когда теория подтверждается практикой. Вдавил педаль в пол, в свете фар внимательно отслеживая пересекающую пологий склон холма дорогу. Хорошо укатанную, между прочим. Пыли за мной не было, тут заросшая смятой травой плотная двухколейка, едешь по ней, словно по асфальту летишь. Только аккуратно лететь нужно. Из личного опыта знаю, что по такой вот траве тормозить тоже с головой требуется. При резком нажатии на педаль тормоза можно и в занос уйти запросто. Как на льду.

Потом въехал в лесок, даже не в лесок, а в парк, очень уж он был чистый и вылизанный, в свете фар удалось кое-что разглядеть. Впрочем, ехал по памяти, так что сомневаться в собственных выводах никаких причин не было, потому что ещё днём обратил внимание на этот факт. Слишком разительно отличались от здешних наши родные леса. Останавливаться здесь не стал, и к городу близко, вон внизу фонари огнями подмигивают, и местность здесь слишком открытая, деревья редко стоят. Даже кустарника, за которым можно делишки свои тайные поделать, и того нет. Дальше нужно ехать.

Перевалил через лысый хребет холма, съехал вниз, в ложбину, тут и остановился. Прислушался, тишина вокруг, никого. И птицы ночные через какое-то мгновение эту тишину нарушили, зачирикали что-то своё, подтвердили, что в округе пусто. Ручей где-то неподалёку журчит, это хорошо, будет где умыться и отмыться.

Водитель к этому времени начал подавать признаки жизни, поэтому пришлось начать с него. К сожалению, это был именно что водитель. Его дело привезти и отвезти, большего он не знал.

Ну, это ему так казалось. А вот мне было очень интересно, откуда же и куда он должен был отвезти меня? И где вообще ездил, где в гараже стоял? Узнал, но информация эта пока ни о чём мне не говорила. Просто адрес. А вот кто по тому адресу проживает, об этом я со всем усердием сейчас и постараюсь разузнать…

Возвращаться к самолёту пришлось пешком. И дошёл я далеко за полночь, уставший как собака. Машину-то пришлось отгонять ещё дальше, за следующую гряду холмов, иначе бы огонь из города, с противоположного его склона, точно бы увидели. Вот умом понимаю, что леса здесь не то что у нас, глухомани подобной нет, хоженые они и перехоженные, плюс туристы отдыхающие по своим тропам то и дело шастают, здоровье набирают. Или теряют, не суть важно. А ещё лесников тут что блох на барбоске. В общем, понимаю, что рано или поздно машину всё равно обнаружат, а ничего с собой поделать не могу, захотелось уехать подальше, вот и уехал. Ставил её на поляне, чтобы огонь на деревья не перекинулся, да и запалил вместе с лежащими в ней телами. Мёртвыми, конечно. Не зверь же я, живьём их сжигать.

Почему не отпустил? Смеётесь? Это же враг, и как его не корми, а врагом он так и останется. И с собой их брать не стал. Не хватало ещё лишний груз в самолёте возить. Нет, можно было бы их и прихватить в кабину, а где-нибудь над безлюдной местностью из самолёта выкинуть — «пущай бы полетали», но это уже, как по мне, будет слишком. Я же не зверь какой-нибудь.

Поэтому произвёл три выстрела, быстрых и точных, чтобы сразу и наповал, чтобы не мучить больше. Да ещё и постарался поплотнее прижать пистолет к одежде страдальцев, чтобы звук от выстрелов далеко не разлетался. Загрузил тела в салон, облил бензином. Отошёл на несколько шагов, издалека бросил небольшой горящий факел, прикрылся рукой — полыхнуло сильно. Пришлось ещё отступить, слишком быстро разгорелся огонь, и жарко заполыхало пламя. Повезло, что ветра не было.

Спать мне в эту ночь так и не довелось. Переодеваться в чистое не стал, всё равно скоро ещё больше извазюкаюсь, пополнил запас патронов в магазине и вернулся в город.

Повезло, что расспрашивать меня у самолёта было некому, все дружно в грузовой кабине спали, правда, дверку всё-таки оставили чуть приоткрытой, для меня, наверное. Позаботились таким образом, черти.

Ладно. Сейчас мне это на руку, поэтому никого поднимать не стал, а вот когда вернусь, обязательно устрою показательную порку механикам. Князя нет, он тоже где-то в городе ночует, но уж техники-то могли сообразить и какое-то подобие ночного дежурства установить. Вдруг хулиганы какие-нибудь? Собственная безопасность же, неужели и на неё им плевать? Мне, если честно, тоже, меня больше целостность самолёта беспокоит. А если что, перелить бензин в баки я и сам смогу, руки не отвалятся…

Предрассветный туман застал уже в городе. Ничего не видно дальше трёх домов, дальше улица в дымке тает, и спросить по столь раннему времени дорогу тоже не у кого. Впрочем, это я так, чтобы себя подбодрить, всё-таки бессонная ночь и нервотрёпка сказываются. Верхом глупости было бы сейчас дорогу спрашивать. Да и зачем её спрашивать, если мне и так известно, куда именно нужно наведаться. И чем раньше я нанесу свой нежданный визит хозяевам, тем будет лучше, для меня. А им будет плохо.

Вот и нужный мне домишко. Небольшой, по сравнению со стоящими на этой же улочке окружающими его домами. Всего лишь в два этажа, с колоннами на входе, увитый какими-то вьющимися растениями. Без листьев, по весеннему времени, зато окружённый высоченными, формованными в одинаковые пирамиды, туями. Вот за ними я прокрался к входной двери. Лезть через окна моветон, мы, как порядочные люди, через парадный вход со всем уважением… Вломимся…

А лучше всё-таки через чёрный. И не вламываться, а войти тихо и без шума. Опять же, на ночь, как мне поведали напавшие на меня личности, он не закрывался. Ну не закрывают здесь двери чёрного хода на ночь, не закрывают. Вот страна непуганых… М-да. Ну, мне же лучше. И проще.

Опустившийся на улицы туман и здесь, внутри дома, мне помог. Глаза-то к полумраку уже привыкли, ведь фонари снаружи через мокрую взвесь еле-еле проглядывали. Поэтому через стоящее прямо на пороге полное ведро с отходами я аккуратно перешагнул. Представлять, что было бы, опрокинь я эту дрянь, что-то не захотелось, но дальше осторожность я удвоил.

Прокрался мимо двери в комнатку кухарки, услышал донёсшийся из-за неё богатырский храп и немного успокоился. При таком музыкальном сопровождении меня тут никто не услышит. Дальше мне нужно было пройти через холл и подняться по широкой лестнице на второй этаж. Там находилась нужная мне спальня, и именно там сейчас должен был видеть какой-то там сон мой враг.

Дверь в спальню заскрипела тогда, когда я преодолел половину лестничного марша и оказался как раз на площадке между первым и вторым этажом. Возвращаться назад, как и бежать вперёд поздно, я уже вижу руку, толкающую эту самую дверь. Опять же топот меня сразу выдаст. Страх? Никакого страха не было, была злость на себя — долго добирался, и на него — вот чего ему не спалось? И за оружие не схватился, уж это-то я всегда успею сделать. Пока есть хоть какая-то возможность взять его живым и тщательно расспросить, нужно её использовать.

Поступил проще, шагнул к балясинам и присел за опорным каменным столбом, приник к нему всем телом, словно к любимой женщине, постарался слиться с ним в одно целое и не дышать. Ещё и голову опустил, исподлобья в сторону опасности поглядываю.

Хозяин вышел полностью одетый и, зараза такая, двинулся прямо к лестнице. И что же тебе, гад ты этакий, по ночам не спится? Врут те, кто говорит, что предутренний сон самый сладкий, как есть врут. И вот оно, доказательство этому, уже вниз спускаться начало. До моей площадки всего-то двенадцать, я их даже посчитать успел, мраморных ступенек, а там останется лишь развернуться ко мне лицом и здрасьте, давно не виделись.

Так-то вообще не виделись, но сама обстановка что-то получается слишком нервная, поэтому только что и остаётся пошутить над собой и сложившейся ситуацией. Хоть глупостей не наделаю.

Жду.

Вот он уже на площадке, вот уже и носок одной туфли показался, левой, это я сразу определил. Сейчас шагнёт правой, развернётся ко мне лицом…

Жду. Лишь бы больше ни у кого в доме подобной бессонницы не оказалось…

А вот и он.

Резко выпрямился, в удар вложил всё, и инерцию тела, и всю массу, и даже злость на весь этот несправедливый мир. И почему-то на его высочество. Ведь именно благодаря ему всё закрутилось настолько быстро. Но злость была правильной, благодарной. А ещё в последний момент слегка придержал себя, не стал бить изо всех сил, потому что ясно представил, как от столь сильного удара откинется голова назад и не выдержит шея, как хрустнут позвонки. В общем, ударил «сильно, но аккуратно».

Ещё и придержал его за пояс, чтобы не грохнулся и не покатился со ступенек вниз по лестнице. Только когда его обратно в спальню потащил, тогда почему-то и сообразил — никак не мог он с лестницы покатиться. Он же назад падал…

Званый поздний вечер у Гагариных не задался с самого начала. Сначала сама хозяйка где-то ненадолго задержалась, правда, немногочисленные гости были все «из своих» и к подобным опозданием в своей среде давно привыкли. Опять же кто из них не без греха? Поэтому отнеслись к такой мелочи с понятным пониманием.

Приехала Мария вместе со своей подругой Татьяной Волконской, и вечер вроде бы покатился по своей обычной колее, но что-то всё равно было не так. Какая-то мелочь постоянно цепляла глаз. То Гагарина долго о чём-то шушукалась с подругой, напрочь игнорируя при этом свой постоянный круг общения, даже Вяземская, вот это самое удивительное, не принимала в этих шушуканьях никакого участия. Прежде подобного не было, отметили завсегдатаи, и сделали логичный вывод — что-то произошло. И явно что-то непростое, что столь надолго привлекло к себе внимание обеих девушек.

Значит, за обеими нужно очень внимательно понаблюдать, решило общество и усердно занялось новым развлечением.

— Татьяна, неужели ты и правда думаешь, что этот ужас дело рук твоего князя? — уже в который раз возвращалась к теме недавно обнаруженной в горах сгоревшей машины с тремя неопознанными телами.

Слухи в любом городе расходятся быстро, а уж в курортном тем более.

— Ничего я не думаю, — привычно отбивалась от подруги Волконская и так же привычно возмущалась, переходила в наступление, стараясь при этом не повышать голос. И отворачивалась чуть в сторону, стараясь развернуться к подруге той щекой, на которую сейчас так вовремя падал вьющийся каштановый локон. Новая причёска воистину настоящее спасение, нужно будет обязательно отблагодарить парикмахера, ведь благодаря именно его стараниям никто не видит этого предательского румянца на её лице. — И с чего это ты решила, что князь только мой? Может, он твой? Разве не ты уже в который раз донимаешь меня одними и теми же вопросами?

— А как ты думаешь, — пропустила мимо ушей все вопросы подруги Гагарина. — Он сам, своими руками их всех убил, или ему кто-то помогал?

Мария глубоко вздохнула, так глубоко, что высокая белая грудь едва не вывалилась из лифа, и мечтательно произнесла, не обращая внимания на округлившиеся глаза подруги. — Как бы я хотела оказаться там в ту минуту.

— Маша, ты в своём уме? — прикрыла обеих раскрытым опахалом веера Волконская. И в притворном ужасе ещё больше округлила глаза. В это мгновение она казалась настолько очаровательной в своём нарочитом испуге, а широко распахнутые глаза в обрамлении густых ресниц казались настолько большими, что напоминали глаза лесной лани. — В какую минуту? А если это и правда его рук дело? Ты что, готова убивать? Людей?

— Ну почему сразу убивать, — поморщилась Мария, завидуя красивому лицу подруги. — Можно же и отвернуться. Да и потом, идёт война, кругом враги, можно представить себя в бою, когда нет иного выхода, как смерть твоего противника…

— Ты настоящая амазонка, — восторженно-испуганно выдохнула Татьяна. — Так и представляю тебя с окровавленным мечом в изрубленных доспехах в окружении толпы врагов…

— Дамы, нехорошо игнорировать собравшихся в своём доме, — незаметно для обеих подкралась к ним ещё одна подруга. — О чём это вы весь вечер так таинственно шушукаетесь? Признайтесь, наверное, перемываете косточки молодому князю? Весьма достойный был бы молодой человек, если бы не постигшая его в Петербурге опала.

— А до меня из дома дошли слухи, что это и не опала вовсе была, — тут же переключилась на новую тему Гагарина. — Его величество таким образом обезопасил молодого князя от происков недоброжелателей. Он здесь, да в компании великого князя, и опала? Не верю…

Безжизненное тело хозяина я оставил в спальне на втором этаже дома. Прислуга так и не проснулась, поэтому сдавленное мычание своего хозяина, исправно заглушаемое могучим храпом кухарки, так никто и не услышал. Соответственно и помешать нашей беседе не мог. Кстати, такую ленивую кухарку я бы обязательно уволил. Утро уже, шуршать пора, а она всё спит и спит. И храпит к тому же.

Уходил так же через чёрный ход, через небольшой парк и заросшую, еле открывающуюся по этой же причине, узкую калиточку в каменном заборе.

Улица, на которую я вышел, оказалась пустой, в клочьях тающего на деревьях тумана и обильной росой на земле. Это плохо, дорожка моих следов ясно показывает, откуда я пришёл. Остаётся только надеяться, что утреннее солнце прогреет землю, и следы пропадут. Или будут затоптаны просыпающимися горожанами. Не туристами и отдыхающими, нет, те ещё долго спать будут, а именно что спешащими по своим рабочим делам местными жителями.

Багаж у меня был небольшой и состоял он в полученных от убитого сведениях об основном заказчике охоты на меня. Ну и в саквояже с трофеями, как же без них. Уходить из логова врага без оных посчитал неправильным. Да и как отказаться, если и сам хозяин настойчиво уговаривал меня прибрать их к рукам? Правда, не просто так, эта сво… В общем, жизнь он себе пытался купить. И купил.

Правда, недолгую. Мы же с ним сроки этой жизни не обговаривали, поэтому слова своего я не нарушил.

Общую сумму не оценивал и содержимое сейфа и тайников не пересчитывал, просто переложил всё в один вместительный саквояж, выбрал момент, когда хозяин… То есть, бывший хозяин всего этого добра посчитал себя в относительной безопасности и расслабился, тогда и оборвал его жизнь выстрелом через диванную подушку. Получилось неожиданно для него и, главное, негромко. Кухарка и та храпела куда как громче — в буфете, наверное, посуда от этих громогласных переливов позвякивает.

Жечь не стал, люди же в доме. Ещё как-то прятать следы тоже посчитал неуместным, всё равно чисто убрать за собой не получится. Пусть я и работал в перчатках, и мало к чему прикасался, следов старался не оставлять, что-то да останется. И пусть. Уверен, происшествие расценят как ограбление, распотрошённый сейф и тайники тому подтверждением.

Даже хозяина как бросил на кровать, так с ним лежачим и разговаривал. Ну, штаны разрезал, это было, не спорю. Его же канцелярским ножом, между прочим. Пришлось устрашением заняться, не без этого. Сработало, даже переходить к практике не пришлось. И этот факт тоже должен на версию ограбления сработать. Пытали, выбивали сведения о ценностях и деньгах в доме, так должны подумать. Я бы точно так решил.

Теперь вот жалею, что с Островов улетели. Возвращаться ведь придётся после всего услышанного. Нет, не сейчас, сейчас князь не даст что-то подобное провернуть. Или просто перед фактом его поставить? Взлететь да и развернуться на нужный курс. И что он после посадки сделает? Ничего, примет как факт.

Нет, всё равно не получится. Сейчас в Королевстве слишком опасно появляться. Наверняка ещё на подходе срисуют, и ждать будут с распростёртыми объятиями, где бы мы ни сели. Так что как бы ни хотелось мне поскорее завершить начатое дело, придётся отложить его до лучших времён.

Почему-то уверен, что всё у меня будет хорошо. И задумка моя прилететь сюда тоже себя оправдала. Правда, я чуть не вляпался, это было. И если бы не те две девицы… А ведь симпатичные между прочим, девицы, я скажу. Фигуристые такие, всё при всём, да…

Фу ты! В общем, если бы не их охрана, то ничего хорошего для меня тот захват не сулил. Хорошо, что всё удачно закончилось. Нужно будет при случае обязательно поблагодарить спасительниц. Глядишь, и знакомство можно будет продолжить.

Ну и главное — сеть вражескую я потихонечку укорачиваю, а скоро и вообще уничтожу. О полной безопасности речь не идёт, не они, так другие обязательно объявятся, но какое-то время на передышку я получу. Так что спешить не нужно, а вот поторапливаться действительно необходимо.

Мысли мыслями, а по сторонам оглядываться не забывал, ну и по возможности старался прятаться в тень, чтобы быть подальше от любопытных глаз. А то мало ли кому в этот момент навеет из какого-нибудь окна выглянуть? Люди они ведь такие непредсказуемые. И такие болтуны. Мне это надо? Не надо…

До городской окраины добрался быстро, на глаза никому не попался, по крайней мере очень хочется на это надеяться — влезать потом в разбирательства с местной полицией нет никакого желания, теперь осталось до стоянки самолёта без каких-либо накладок дотопать. Всего-то осталось на этот холм подняться и спуститься по противоположному склону, потом перейти через ещё одну гряду повыше, перебраться через ручей и ещё раз подняться. И буду на месте.

Казалось бы, чего тут опасаться? Лес же кругом. Но расслабляться и радоваться прежде времени не подумал, научен горьким опытом. Вот так расслабишься, а жизнь в последнюю минуту обязательно какую-нибудь пакость подкинет. Чтобы не расслаблялся. Так что и по сторонам поглядывал, и ушки держал на макушке, и птичек слушал, а не подадут ли они тревожный сигнал, не топает ли кто мне наперерез? И это не паранойя, это разумная осторожность. Усвоил я жизненные уроки.

Перекинул ношу в другую руку. Саквояж вроде бы и небольшой по размерам, но, зараза такая, до чего же неудобный, все мышцы мне оттянул. Пришлось даже останавливаться разок для отдыха. Не на вершинке холма, нет, там бы я торчал у всех на виду, как тот тополь на Плющихе, я чуть ниже на отдых встал. То есть, сел, спиной к кустарнику, чтобы вся проплешина передо мной просматривалась. И дорога, по которой я сюда шёл.

Нетерпение так и подмывало открыть саквояж и ещё раз, но уже более вдумчиво осмотреть трофеи. Насилу удержался, не захотел время терять. Потом осмотрю, в самолёте. Там же, кстати, и переложу всё добро в свой рюкзак, а от этого баула избавлюсь. Пусть они все одинаковые, но мало ли чего. Раз уж решил везде проявлять осторожность, то и нечего от своего же правила отступать. Вдруг там есть какая-нибудь особенная примета, царапина, к примеру или порез? И ещё один довод для того, чтобы избавиться — нагрянут господа полицейские, начнут наши вещи осматривать и обязательно саквояжем заинтересуются, всё-таки очень необычная для самолёта вещь.

Короче, от таких улик нужно сразу избавляться. Я бы его ещё по дороге выкинул, но как бы я тогда его содержимое нёс? В чём? В карманы всё не влезет. Эх, нужно было там простой мешок искать, которые в любом доме, особенно где-нибудь на кухне, обязательно должны быть. Закинул такой себе за спину и иди спокойно, на обочину поплёвывай. И руки практически свободные.

При мысли о полицейских сразу испортилось настроение. И утро уже не радовало, и солнце не ласково пригревало, а жарило с небосвода, как потерпевшее. Нет, убираться отсюда нужно, и чем скорее, тем лучше. Сгоревшую машину тоже нашли, уж в этом-то я не сомневаюсь, дыма было на всю округу. Да и прислуга в доме скоро проснётся, а, значит, найдут и убитого мной хозяина. Там три тела, здесь одно…

Местная криминальная полиция наверняка свяжет наше появление здесь и череду произошедших в городе убийств. Ведь до нас всё было тихо. И после отлёта так же тихо станет.

Сколько у меня есть времени до того момента, как власти объявят о наших поисках? Да нисколько, утекает оно, словно вода между пальцами. И ждать вечера, пока привезут закупленное топливо, уже не могу. Зудит что-то внутри, ноет. Вот чувствую, что нельзя ждать и всё тут!

Да и Бог с ним, с этим топливом, НЗ в бочках на борту есть, так что перельём бензин в баки и перелетим ещё куда-нибудь, а там и купим. Может быть. Или не купим. Но тогда придётся уничтожать самолёт и искать какой-то другой способ вернуться в Империю. Надеюсь, до таких крайних мер дело всё-таки не дойдёт, и я выкручусь по своей извечной привычке…

А тут ещё и его высочество загулял, свободу почуял, решил в городе остаться, приглашение чьё-то принял на ужин. Ну и где теперь Александра Михайловича искать?

Время за раздумьями пролетело быстро, дорога сама ложилась под ноги. По такой хорошей грунтовке идти одно сплошное удовольствие. Вот и замаскированный хвойными ветками самолёт наверху показался. Да уж, халтура, а не маскировка. По тёмному времени сойдёт, а вот так, когда восходящее солнце рощицу просвечивает насквозь, мой самолёт в его лучах стёклами сверкает, что бриллиант огранённый. Одно обрадовало — подчинённые службу бдили и моё появление внизу на склоне срисовали в тот же миг. Окликать, слава Богу, не стали, но и выскакивать на опушку леса не выскочили. Сообразили, черти, отмашку дали, себя обозначили и дождались моего подхода.

— Ваше благородие, мы там вчера кулешик сварганили, — это вместо приветствия прозвучало. — А с утреца пораньше уже и разогреть успели. Не желаете испробовать? Вон в котелке ваша доля томится.

Конечно, желаю. И ещё как желаю. Вот как только про кулешик услышал, так сразу желудок и проснулся, завопил, забурчал, зажаловался на долю свою тяжкую, голодную. Ну как я ему, родному, могу отказать? Правильно, никак.

— Откуда продукты взяли? — принял протянутую мне ложку, присел на услужливо подстеленную куртку к прогоревшему костерку, лениво попыхивающему сизым дымком.

— Так было у нас маленько, — оглянулся на товарища Савельев. Снял с перекладинки котелок, поставил передо мной, заботливо подстелив под закопчённое днище пучок сухой травы — Из дома прихватили. Дорога дальняя, а в таком пути подобный запасец никогда не помешает.

— Я смотрю, вы тут со всем комфортом устроились, — принюхался к содержимому котелка. Пахнет замечательно. — Философы.

— А как иначе? — пожал плечами техник. — Добрый харч в дороге наиглавнейшее дело. Да вы ешьте, ешьте, я пока в сторонку отойду, чтобы не мешать.

Ишь, тактичный какой у меня подчинённый. И что радует, второй такой же, мы тут разговариваем, а он на посту стоит, по сторонам головой вертит, в мою сторону ноль внимания. Или передо мной показуху устраивает? Впрочем, это вряд ли, ребята серьёзные подобрались, понимают, в какую передрягу попали.

— Чужие были? — первые пять ложек пролетели со свистом, оторваться не смог. Вкуснятина, да на голодный желудок, м-м.

— Подходить, так никто не подходил, но вчера по темноте вон там, внизу, — Савельев показал на дорогу, по которой я как раз и пришёл. — Несколько человек прошли, в форме зелёной и с ружьями.

— Охотники или военные? — уточнил, доскрёбывая остатки кулеша. — Может, лесничие?

— Не военные точно, — принял у меня пустой котелок с ложкой техник, протёр его изнутри той же травой и бережно завернул в тряпицу. Пояснил. — Потом на родник схожу, отмою.

Они уже и родник нашли. Плохо только, что ходят к нему напрямую, через эту поляну до нижней дороги и наверняка успели тропинку натоптать. А ведь хорошему следопыту мятая трава сразу в глаза бросается.

— И не охотники, — Савельев встал на колени возле прикрытых полотенчиком припасов, глянул на меня. — Охотников я у себя дома повидал. Леса у нас знатные, пришлось насмотреться. Те и одеты больше для форсу, и ходят по другому, важно так, солидно. А эти шли ходко и сторожко, ещё и одёжка вроде бы как одинаковая на всех, но простая. Вроде формы. И по ней сразу понятно, что она как раз для леса и приспособленная. Так что точно лесничие. А вы, ваше благородие, дым вчера вон в той стороне не видели? Вроде как горело там что-то сильно?

— И как ты это всё сумел рассмотреть, если они по темноте шли? — усомнился в его словах. — И одежду, и походку. Про лесничих сообразил, ещё и дым какой-то заметил.

— Так я там же был, внизу, — смутился подчинённый. — Как раз воду в ручье набирал. Пришлось схорониться, чтобы не заметили. Они и прошли рядом совсем. А дым я ещё раньше увидел, до темноты.

— Чтобы тебя лесничие не заметили, это большой опыт иметь нужно. Браконьерил, наверное, у себя дома? — хмыкнул, уходя от ненужной темы про дым.

— Ну так не без этого, — сверкнул белозубой улыбкой Савельев. — У нас дома все такие. Потому и представление имею, как по лесу ходить нужно. И как зверя тропить и скрадывать тоже.

— Ладно, ладно, верю, — поспешил успокоить техника. И присмотрелся. — А что это ты там делаешь?

— Кулеш доели, схожу котёл отмою. И прибрать припас нужно, а то глазом моргнуть не успеешь, как мураши всё подберут. Ишь, набежали уже, — добродушно проворчал и принялся стряхивать мелких насекомых с куска сала.

— Значит так, — проговорил серьёзным голосом, привлекая к себе внимание подчинённого. — Котёл домоешь и собирайтесь. НЗ из бочек в бак перелейте. И будьте готовы к вылету. Ветки только пока не убирайте от самолёта. Я в город на поиски его высочества. Как только вернусь, так сразу и взлетаем. Главное, посторонних к самолёту не подпускать ни под каким предлогом. Понятно? Ни под каким.

— Так точно, ваше благородие, — вытянулся Савельев. И осторожно уточнил. — Это что, и стрелять можно?

— Не можно, а нужно. Сначала предупредить голосом, как в Уставе записано, потом дать предупредительный выстрел в воздух. А уж потом, если не поймут, тогда и припугнуть нужно для острастки. Не насмерть, для начала. Ты же служил?

— Служил, — кивнул головой парень.

— Всё, выполняй, — мотнул головой, показывая в сторону родника. — И без оружия не ходите.

— Так мы же в техническом, куда тут оружие? — удивился в ответ подчинённый.

— Ремнём подпоясайся и кобуру прицепи, — скривился. И о чём только что говорил? — Что мне тебя, учить, что ли?

— Так точно, сделаю, — бедняга даже козырнул в полном замешательстве.

Ну, да, никогда раньше такого не было. Здешняя техническая одежда своей формой не подразумевает подобного, а правил и Уставов для нашего рода войск ещё не написано. И, кстати, по старым законам револьверов нашим техникам тоже не положено иметь, только винтовки. С мосинками и в самолёте? Бр-р.

В общем, проявил инициативу и настоял на своём, выбил разрешение перевооружить личный состав, заменить длинноствол на короткоствол. И не жалею об этом.

— И помните, мы с вами сейчас находимся на территории противника, врага. Задание командования выполнили, теперь нужно домой вернуться. Желательно, успешно.

— О том всегда помним, вашбродь, — вытянулся и посерьезнел лицом техник.

— Ну и хорошо, — встал и отошёл в сторонку, не стал мешать подчинённому сворачивать лагерь.

Ладно, мне сейчас остаётся лишь надеяться, что здешняя полиция не скоро раскачается и у меня есть какая-то фора, пока нас не обнаружат. А теперь пора возвращаться в город и искать шефа. Думаю, долго искать не придётся, наверняка каждая собака знает, где именно его высочество гостить изволит…

Мне повезло, и буквально после первого же десятка ненавязчиво опрошенных жителей или курортников этого городишки я наткнулся на того, кто мне помог. Очередной удивлённый моей ненавязчивой настойчивостью( как прозвучало-то а?) прохожий после короткого раздумья всё-таки ткнул пальцем в нужном мне направлении. А потом ещё и адрес подсказал. Правда, без конкретных названий улиц и без номера дома, а просто озвучил тот факт, что его высочество соизволил принять приглашение князя Гагарина отужинать.

Полагаю, на подобную разговорчивость этого господина натолкнул тот факт, что сопровождающая своего возрастного батюшку довольно-таки молодая и симпатичная доченька соизволила узнать меня. По крайней мере долетевший до меня яростный шёпот я смог расслышать:

— Это и есть тот самый князь, о героических похождениях которого вчера в салоне мадам Кики судачили. Он его высочество сопровождает, — дёрнула девица отца за рукав тёплого сюртука. И ловко стрельнула в меня озорными карими глазками.

Вот честно, пробила бы навылет, будь у меня шкура потоньше. А так только пощекотала самолюбие и только. Но и за это ей моё человеческое спасибо. Приятно же, когда на тебя такие симпатичные барышни внимание обращают. Да ещё так многообещающе глазками постреливают. Даже удивительно, сколько на курорте этаких симпатичных барышень присутствует. Задержаться бы…

Стоп! Однако, длительное воздержание никак трезвости мышления не способствует. Какая девица, какие глазки, о чём я вообще думаю! Мне князя выдёргивать необходимо и убираться из этого Бадена как можно скорее. Поблагодарил за полученные сведения и распрощался, испытав удовольствие при виде явно расстроившейся столь скорым расставанием девицы…

К счастью, Александр Михайлович оказался ранней пташкой, и не пришлось ожидать его пробуждения. К тому моменту, как я вошёл в тот дом, в котором, по достоверным слухам он обретался всю эту ночь, всё семейство во главе с великим князем вкушало завтрак.

И опять же не пришлось долго ждать, пока о моём визите станет известно хозяевам. Так бы сначала должны были доложить хозяину, Гагарину, а вот потом уже сам хозяин осведомит гостя о моём появлении. А тут все за одним столом собрались, все рядом оказались на моё счастье.

Ещё что хорошо, так это тот факт, что не потребовалось уговаривать или убеждать Александра Михайловича поторопиться со сборами. Стоило только великому князю увидеть мою обеспокоенную физиономию, как он тут же спустился вниз по лестнице:

— Так понимаю, что пришла пора собираться? — порой я откровенно удивляюсь немногословности великого князя. И конкретике.

— И чем быстрее, тем лучше, — кивнул.

— А как же ваш заказ? Бензин? Его же только вечером должны будут доставить, — оглянулся Александр Михайлович на хозяев дома.

Они же всем своим семейством из-за стола вышли полюбопытствовать, кто это с утра им завтракать не даёт? Тут-то я знакомое лицо и углядел. Смотрю, спасительница моя вчерашняя нарисовалась, папеньке своему на ухо что-то нашёптывает, глазками при этом в мою сторону посверкивает. Наверняка ведь про меня рассказывает. Популярен я, однако, становлюсь в этом городишке.

Вчера мне не до того было, а сегодня смог чуть подробнее рассмотреть девицу. Что могу сказать? Воистину, судьба против меня ополчилась, испытывает мою выдержку. Иначе как объяснить тот факт, что она только за сегодня свела меня уже со второй замечательной во всех отношениях девушкой.

И фигуристая, и симпатичная. Платье закрытое и приталенное, небесно-голубого цвета с накрахмаленными кружевами и оборками по низу эту великолепную фигурку замечательно подчёркивает. В общем, смерть всему мужскому роду. Ну а если к тому же и характер замечательный имеет, то повезёт же кому-то.

И вообще, сегодняшнее утро богато на встречи. Сначала одна прекрасная незнакомка восторженных глаз с меня не сводила, теперь вот эта так и поглядывает, словно сказать что-то хочет, да не решается. Правда, проскочило что-то этакое у неё во взгляде, мимолётное и стылое, но успел я это мгновение засечь. Понял, что поглядывает скорее не с восторгом, а с расчётом, что ли? Словно на заинтересовавшую её вещь в каком-нибудь магазине. Вот сейчас рассмотрит хорошенечко и прилепит на лоб бумажку с ценой. Уф-ф. Короче, держись, Коля, подальше от подобной красоты, ищи что попроще и почестнее.

— Поспешим, ваше высочество, — улыбнулся хозяевам самой своей любезной улыбкой. — По дороге всё расскажу.

На наше счастье, князь Гагарин выделил нам машину. С шофёром, между прочим. Так что до самолёта мы добрались очень быстро, обогнав на выезде из города неспешно передвигающийся в том же направлении отряд полицейских. Как бы не по нашу душу идут.

Скрывать место стоянки смысла не было, поэтому шофёр по моей указке свернул с дороги, прокатился по полю и остановил машину прямо перед выскочившими навстречу техниками. От испуга так зажал педаль тормоза, что автомобиль носом клюнул, несмотря на тот факт, что поднимался вверх по склону. И даже слегка юзом пошёл, скорость-то у нас была приличная для подобного транспорта. Километров двадцать по бездорожью давали. Благо поле ровное и тропинка натоптана.

— Баки дозаправили? — вот что сейчас самое главное для меня, для нас, об этом и спросил, сразу, как только из машины выпрыгнул.

— Все бочки пустые, — тут же отрапортовал Савельев, опередив с докладом чуть замешкавшегося напарника. Покосился на него, потом углядел вылезающего с заднего сиденья Александра Михайловича и вытянулся по струнке. Не привыкли ещё ребята к присутствию в экипаже столь значимой персоны, как рядом с собой великого князя увидят, так в восторженный ступор впадают. Как сейчас. Пришлось приводить командным рыком в чувство:

— И кому замерли? — интересно было бы понаблюдать, как подчинённые медленно-медленно начинают приходить в себя, да времени нет, пришлось вот так незамысловато подстегнуть процесс. Пока мы тут ерундой занимаемся, отряд полицейских всё приближается и приближается. — Готовимся к запуску!

Пробежался вокруг самолёта с осмотром. Причём осматривал не только машину, но и нашу стоянку, проверял заодно, всё ли собрали. Поднялся в кабину, дверка за спиной хлопнула, отрезала все внешние звуки. Поехали!

Взлетать на пустом самолёте наискосок по склону одно удовольствие. Если, конечно, выдержать направление. А выдержать его очень сложно, особенно в самом начале разбега. Боковая составляющая так и норовит утащить аппарат вниз по склону, приходится удерживать его педалями и даже немного подтормаживать одним колесом при страгивании с места.

Скорость растёт быстро, только что стронулись и уже пора штурвал на себя брать. А ещё склон, приходится элеронами самолёт выправлять по горизонту и сразу же уходить в набор, чтобы верхушки деревьев не зацепить. Тут-то и вывалился из рощи тот самый отряд, выскочил на поляну и растерялись люди. Успел ещё краем глаза заметить, как бросились они врассыпную, в разные стороны разбежались. Кое-кто даже на землю попадал, руками голову прикрыл. Понимаю, страшно, когда на тебя такое ревущее, доселе невиданное, чудо несётся. Поневоле штаны испачкаешь.

Не удержался, прошёл над крышами Бадена, над замком, распугал тамошних ворон и сам испугался — а ну как попадёт такая птичка в движок и всё, закончились полёты. Так что заругал сам себя за сумасбродство — покрасоваться захотелось, и прибавил обороты, пошёл в наборе высоты курсом на север. Поднялся выше гор и уже тогда развернулся на восток, в сторону Праги. Городишек по пути много, выберу подходящее местечко и сяду. Пока здесь на самолёт смотрят как на чудо, можно многое себе позволить. Главное — не зарываться…

Хорошо, что с картами проблем нет. Не с игральными, само собой, а с нашими, генштабовскими, по которым я к полёту готовился. Это мне его высочество поспособствовал, чтобы времени не терять. По ним и маршрут прокладывал, и характерные ориентиры поднимал, да и вообще, все интересующие меня подробности отмечал. Вот и теперь развернул нужный мне лист, да и принялся сличать нарисованное с фактическим. Сверху. А что? Высоко сижу, далеко гляжу, так, вроде бы? Так.

Если умеешь грамотно читать карту, если на лекциях по самолётовождению не спал где-нибудь на задней парте, то даже вот такие полёты, если откровенно, не представляют особой сложности. Всё просто — курс приблизительно посчитать и на глазок можно, а если уж совсем грубо, то главное лететь хотя бы в нужную сторону. Думаете, перегибаю? Шучу? Как бы не так. Каких только чудес в авиации не встретишь. И бывает всякое, даже такое, что в нормальной обстановке никогда не придумаешь.

Можно поумничать и поговорить о заблаговременной подготовке к полётам, да, в общем-то, на практике так и делается. Так сказать, основа, проверенная временем и практикой. Лётчики готовят карты заранее, прорабатывают все вероятные маршруты по стране и не только. У каждого из них в запасе имеется хорошая такая по объёму пачечка заблаговременно подготовленных карт. Потому как никто не знает, куда после выполнения очередного задания направит экипаж судьба и приказ начальства. И носят они в портфеле эту пачечку постоянно, чтобы если что, то и вот оно…

Само собой, полёт по курсу с корректировкой по ориентирам высокой точности самолётовождения не предполагает. Плюс-минус километр в ту или иную сторону особой роли не играет, нынешнее время подобную вольность сейчас вполне допускает. И не километр тоже. Вот когда самолётов в небе будет навалом, когда появится радиотехническое обеспечение полётов, вот тогда и введут Особые правила полётов с разномастными Наставлениями, границы маршрутов обозначат, отклонения допустимые введут. И летать мы станем по согласованным маршрутам, по воздушным трассам, от одного маяка до другого, под строгим радиолокационным контролем, и пропадёт навсегда, уйдёт из лётной жизни сегодняшняя безбашенная романтика, останется лишь в старых песнях и разнообразных лётчицких байках. Которые чуть позже обязательно начнут рассказывать в курилках бойкие на язык весёлые рассказчики в синих комбинезонах и потёртых шевретках, тихо вздыхать и сожалеть о былых, давно ушедших временах и потерянных возможностях. И не слетаешь уже никогда на свидание с приглянувшейся тебе селянкой, и больше не рванёшь под закат дня в ближайшую деревню за самогонкой. Настанет другая эпоха и придут совсем другие самолёты…

Но это ещё когда будет. А пока можно и даже, не побоюсь этого слова, нужно в полном объёме насладиться ощущениями полётов в бескрайних просторах пятого океана, когда пока ещё вовсю можно летать куда угодно и как угодно, садиться там, где нравится и никто, повторюсь, никто не потребует от тебя отчёта в твоих действиях. Особенно письменных, туды их в качель. Письменные работы я как-то разлюбил.

Вот и наслаждаюсь я и полётом в полной мере к своему удовольствию и при этом не забываю в процессе корректировать маршрут, чтобы в заданную точку выйти. Способов, чтобы не ошибиться в расчётах, достаточно. И это не наши бескрайние просторы, где при отсутствии должного опыта блудануть проще простого, здесь места обжитые, населённик на населённике стоит и населёнником погоняет. Вон их вокруг сколько, деревенек, поселений, городов и городишек и даже хуторов. Утрирую, конечно, но зерно истины в моих рассуждениях имеется. Это когда там находишься, внизу, на земле, то местность вокруг кажется тебе безжизненной, а вот когда смотришь на землю с высоты птичьего полёта, а то и выше, то отношение к обозреваемым тобой видам совершенно другое, противоположное. И ведь местность вокруг не то чтобы совсем уж гористая, но равниной и не пахнет. А всё равно обжитая.

Ну да не об этом сейчас речь, а о газетной информации, вываленной на меня его высочеством. Уж не знаю, откуда у него эта газетка взялась, но он ведь, к моему кое-как прикрытому неудовольствию, её прямо в полёте просматривать принялся. И это вместо того, чтобы красотами-природами любоваться, перенимать технику пилотирования и тому подобное. Газетку читает! Ишь ты.

Но ничего не сказал, нет так нет. Да и кто я ему, нянька, что ли? Не желает опыта набираться, ну и ладно. Зато отныне у меня будет веский повод ему отказать, когда он в очередной раз попросит научить его пилотировать самолёт.

— Николай Дмитриевич, — прорвался через рокот мотора громкий голос князя. — Вы это читали?

И показывает мне какую-то статейку на второй странице. Ну когда бы я это читал? Ни времени у меня не было, ни желания, право слово. Вот и помотал головой в ответ из стороны в сторону, как бы начисто отрицая подобное предположение.

— Обязательно прочитайте, — и протягивает мне газетный лист.

Делать мне больше нечего. И, вообще-то, мы сейчас в воздухе находимся, вон под нами очередная горная гряда проплывает. И без газетки забот хватает. Но его высочество не унимается, так же громко продолжает вываливать на меня своё возмущение:

— А ведь мы с вами совсем недавно там были. Ну почему мне подобная статья раньше не попалась. Уж я бы уговорил вас ваши бомбы вот на эту цель высыпать.

И даже листом потрясает, настолько разозлился. Пальцем со злости тычет, ещё немного и проткнёт.

А вот теперь мне стало интересно, что же так разозлило его высочество? Кого это там он бомбить собрался? И я взял эту газетку.

Самолёт летит ровненько, ни болтанки в небе, ни какой-другой турбуленции. Словно в молоке плывём. Лафа, можно одним глазком режим полёта контролировать, а вторым статейку наискосок просмотреть. Что я и сделал. А потом просмотрел ещё раз, но теперь уже более основательно, вникая в изложенную там информацию и теперь чуть лучше понимая возмущение своего высокопоставленного спутника.

— На библиотеку⁉ — удивился воинственности и кровожадности Александра Михайловича. — А как же простые обыватели? Мирные жители и читатели?

Нет, сам-то я так не думаю и бомбы бы скинул не задумавшись ни на секунду, но с некоторыми оговорками. Например, с такой, одной из основных и главных — предварительно обязательно нужно разведку провести. А то вот так вывалишь свой смертоносный груз, а внизу нужной цели не окажется, будет она в это время в совершенно ином месте находиться и уцелеет себе на радость и нам на горе. Поэтому слова князя я услышал, запомнил, но сначала домой вернёмся. Потом быстренько подготовимся и вот тогда… Если ничего в его мнении не поменяется, если не передумает он, само собой. Вот тогда и можно будет ещё разок по этому же знакомому маршруту пролететь. Или по другому. Тут же как? Со стопроцентной уверенностью не скажу, на вполне вероятно, что на этом маршруте нас могут уже не так хорошо встретить. И даже совсем нехорошо. Так что можно и даже нужно другой маршрут выбрать для такой благородной миссии. И совсем необязательно библиотеку с землёй ровнять, когда можно сработать более точечно и выборочно. Говорю же, сначала разведка, дело потом.

А пока можно и уколоть великого князя. Почему бы и нет? А то то нельзя, это вот тоже нехорошо, а вон то вообще не делают, потому что не «по чести». И вот те нате. И очень мне интересно сейчас послушать ответ его высочества на мои укоры. И я его услышал, не обманул Александр Михайлович моих ожиданий.

— Я же не буквально, а риторически, — его высочество и не думает смущаться, но, тем не менее, резкие и злые обертоны в его голосе несколько приглушаются. — Знать бы раньше, так мы бы господина Зубатова изначально к этому делу приспособили, с собой взяли. Он в подобных делах, знаете ли, собаку съел.

А про этого господина я слышал. Разное. Больше, конечно, хорошее. Но и плохого хватало. Зато как его шеф жандармов ценит, это я успел понять. Тогда закономерно возникает следующий вопрос:

— А почему это вы раньше не знали об этом? Кстати, о чём именно? — я ведь так и не сумел ни газетку эту рассмотреть, ни тем более статейку прочитать, так что же настолько возмутило всегда сдержанного и даже меланхоличного князя, что он резко воспылал душой и сильно разошёлся? Раньше-то всё больше молчал в полёте, не желал горло напрягать и пытаться перекрикивать гул работающего мотора, а тут нате.

— Вот об этом, — его высочество наконец-то соизволил передать мне этот смятый лист. Ну, как передал? Скорее, впихнул в руку, ещё и пальцы отряхнул после этого, как будто испачкался о бумагу. И брезгливо скривился. — Читайте.

Одним глазком, вторым я и на приборы поглядываю и по сторонам не забываю периодически поглядывать, наискосок проглатываю короткую заметку. Ну и что в ней такого особенного? Ну, подумаешь, какой-то там господин Рихтер перебрался из Мюнхена в Лондон и его несколько раз замечали в залах Британского музея, а именно в его библиотеке.

— И что? — возвращаю газетный листок Александру Михайловичу. — Подумаешь, Рихтер какой-то. Зачем он вам?

Мы сейчас как раз над горным массивом находимся, и вот-вот через хребет перетягивать будем. А место это такое, опасное оно, и требует от лётчика повышенного внимания. Как правило, в подобном месте воздушные массы нехорошо себя ведут, скажем так, без метеопрогноза очень непредсказуемо. Особенно для нынешней авиатехники.

Вот и сейчас, стоило только оказаться на той стороне горного раздела, как снизу в брюхо бьёт резкий поток ветра, неудержимо подбрасывает машину вверх. Парирую кабрирующий момент, но восходящий поток настолько сильный, что все мои усилия пропадают впустую. Говорю же, техника слабенькая, моторчик маломощный для таких выкрутасов. Если бы не опыт, то…

Самолёт задирает нос, заваливается на крыло, скорость резко падает, приходится отдавать штурвал от себя и таким образом выправлять машину, попутно помогая себе педалями и добавлять обороты мотору и даже немного терять высоту, чтобы в снижении поскорее разогнаться. Полное ощущение езды на большой скорости по только что уложенной, но не выровненной булыжной мостовой. Трясёт точно так же, и даже зубы ляскают, челюсть не удержать на месте. А про кишки я вообще молчу, они, бедолаги, вообще перемешались в этот момент.

Хорошо ещё, что среагировал мгновенно, а то можно было бы и в штопор сорваться. В общем, выправил машину, с тревогой прислушиваясь к скрипу деревянного набора планера. Обошлось, но повторения подобного нежелательно, у любой конструкции предел прочности не бесконечный.

А ещё громкая ругань из грузового отсека кабины позволила понять, что механики на самом деле о таких воздушных кульбитах думают. Князь, нужно отдать ему должное, промолчал. Но в подушку сиденья под собой вцепился так, что даже пальцы побелели. Да что там пальцы, он и сам в этот момент лицом белее снежных вершин стал. Вижу же, как медленно-медленно, словно бы пересиливая себя, поворачивает голову в мою сторону.

— Николай Дмитриевич, — просипел Александр Михайлович. — Это что было?

Эка его прижало. Даже горло бедняге перехватило от испуга. Сейчас постараюсь его успокоить.

— Ничего особенного, обычное дело при полётах над горной местностью, — пожал плечами и улыбнулся своей самой доброй успокаивающей улыбкой. Ни к чему столь высокопоставленное лицо пугать. И сразу же отвлёк его внимание от произошедшего новым вопросом.— Так что там с Рихтером? Зачем он вам?

— Так это же Ульянов! — его высочество от удивления моей неосведомлённостью даже глаза выпучил и про страх забыл. Удивительное дело, насколько быстро бледность с лица пропала. На сиденье подпрыгнул, в мою сторону развернулся, щёки порозовели, смотрит, а из глаз возмущение так и выплёскивается.

— Какой такой Ульянов? — не сообразил в первый момент, потому как всё ещё педалями и ручкой шурудил, да обороты прибирал. В общем, занимался своим делом и старательно выводил самолёт на прежние высоту и курс. Ну не до того мне было. Мало ли что я князю для успокоения его нервов говорю, на самом-то деле ситуация и правда была сложная — скорость у нас относительно невеликая, вес небольшой, конструкция деревянная, а тут еще и угол атаки вертикальным порывом задрало. В результате положительная перегрузка получилась большая, так что я и сам маленько струхнул, очень уж сильно она упала, скорость-то. Чуть было не свалились на крыло. И скрип ещё этот. Не слышали, как дерево скрипит при нагрузке? Ну и не надо. Лучше без подобных знаний обойтись. Тем более, когда высоко над землёй находишься.

— Что? Тот самый Ульянов? А что это за газетка? Откуда она у вас? — дошло до меня в следующее мгновение, и я тут же засыпал вопросами Александра Михайловича. Что-то тут не то. Потому что искренне считаю, что не та пока величина господин Ульянов, чтобы о нём в европейских газетах писали. И, тем более, отслеживали все его перемещения. Поэтому уточнил, сам-то посмотреть не удосужился, не посчитал нужным этого делать. И повторил. — А что за газетка? Как называется?

— Искра! — не проговорил, а буквально выплюнул название газеты Александр Михайлович.

Вот теперь не скажу что всё, но многое в поведении великого князя становится понятным. Я до этого момента как-то всё больше изобретательством занимался, старался прогресс вперёд двинуть, а про эту сторону политической жизни Империи к моему стыду, не побоюсь в этом признаться, подзабыл. Посчитал с самого начала, что время у меня ещё есть, что реальность здесь другая и повторить мою родную историю вроде бы как ничего не должно, потому что она, история эта, здесь идёт совсем по другому пути. И выходит, что ошибся. Убаюкало меня спокойное течение жизни.

— А где вы взяли эту газету? — уточнил, так и не дождавшись остальных ответов на свои вопросы.

— У Гагарина на журнальном столике целая кипа местной прессы лежала, я и прихватил с собой первое, что под руку попалось, — расправил смятый листок его высочество, потом аккуратно сложил и убрал в нагрудный карман.

— А откуда она у князя? — закономерный для меня вопрос оказался весьма неожиданным для его высочества.

— А ведь действительно, — в первый момент даже как-то растерялся Александр Михайлович. Впрочем, тут же опомнился и задумался, принялся рассуждать вслух. И пусть за гулом работающего мотора его тихих слов было никак не услышать, но уж по мимике-то и движению губ я смог их прочитать. Ну и догадаться, где прочитать не совсем удалось.

— Каким образом это чтиво могло оказаться у князя? — очнулся от тяжких дум его высочество, попытался развернуться в мою сторону всем телом, да ничего у него не вышло, ремни помешали. Дёрнул за язычок замка раз, другой, оставил эту затею и поднял на меня потемневшие от гнева глаза. — Неужели вы думаете, что и он… Нет, не может этого быть. Я его хорошо знаю и уверен, что он никогда бы не позволил себе ничего подобного. Тем более, князь просто не способен злоумышлять против престола…

— А его дочь? Или ещё кто? — перебил рассуждения спутника. А то что-то он в них путаться начал, растерялся, похоже. Даже обелять его стал. Но ведь просто так подобная газета никак не могла оказаться на столике в доме князя. При всём нынешнем разгуле демократии подобное здесь недопустимо и карается законом. И в доме Гагариных об этом не могли не знать. Не могли, но газета там появилась. То, что она случайным образом попала в руки великого князя, не более чем чья-то досадная оплошность. Чья, интересно? Мария Гагарина, если не юлить перед собой, больно мне по сердцу пришлась. Да и спасла она меня тогда на улице, не одна, в компании, но было же? Было. И что, теперь на подобное глаза закрыть и промолчать? Нет, нельзя, слишком много крови в Империи потом прольётся. И листок этот с буквами не просто листок, а ещё одна ступень в пучину, в Ад.

Так что как бы я сейчас хорошо к ней не относился, но кроме неё больше некому эту газетёнку в дом принести. Или есть кому? Друзья, гости, прислуга, наконец. Выходит, что? А ничего, пока лишь предполагать могу, но не больше. Да и зачем я снова лезу туда, где ничего не понимаю и о чём не имею никаких точных сведений? И, кстати, знаний обо всём этом у меня тоже не много. Так, нахватался в своё время понемногу того-сего то там, то сям, пробежался по верхам, не более. Теперь жалею, да поздно уже, ничего не вернёшь.

Наш разговор плавно сошёл «на нет», его высочество глубоко задумался, ну а я не мешал ему в этом деле, своих забот хватает. Пусть думает, оно для Державы полезно. Но зарубку для себя сделал, что там решит Александр Михайлович не знаю, а я этим вопросом по возвращении обязательно займусь…

До Праги я не долетел, да и не рассчитывал, откровенно говоря. И бензина до неё мне не хватит, и… Короче, не хватит, на этом и остановимся. Какой на пути и не так далеко от Бадена более или менее крупный город? Нюрнберг? Вот рядом с ним и выбрал подходящую для посадки площадку, выбрал и сел. И снизился заранее, подошёл на небольшой высоте, чтобы не привлекать к себе внимания, над верхушками пологих холмов пролетел, чуть ли не цепляя растущие на них деревья колёсами, и посадил самолёт в как показалось мне самом укромном здешнем месте. Но поблизости от города, само собой. Транспортом для доставки в его пределы меня никто не обеспечит, а бить собственные ноги по местным дорогам не слишком хочется.

Город Нюрнберг, славный своим прошлым, мне понравился. Правда, дальше окраин я не забирался, мне повезло договориться о поставке необходимого количества бензина сразу, но очень уж хорошие воспоминания он будил, воспоминания о прошедшем здесь судебном процессе над военными преступниками ещё в том, моём времени. И в моей реальности, тоже в той, не в этой. Здесь, возможно, ничего подобного и не повторится. Ну и я тоже, как могу, постараюсь не допустить этого. Каким образом, если история не только здесь, а вообще в любом из миров идёт своим, присущем только этому миру путём, а роль отдельной личности на этом её пути, в общем-то, ничего и не значит, как бы не уверял нас тот наш классик? Или уже этот, о котором я только что читал в подсунутой мне его высочеством газете. Не знаю. Просто буду делать то, то умею, что знаю и что смогу сделать. И что не смогу, тоже. Всё прочее пшик. Всколыхнула во мне та газетка нечто этакое, то, что я даже классифицировать не желаю. Очень уж оно такое… Этакое…

Здесь же мы и заправились под горловину баков, и неприкосновенный запас восполнили. Без наличия оного на борту в нынешних условиях летать очень некомфортно, не везде сейчас можно топливо найти, далеко не везде.

Всё прошло тихо и спокойно, единственным неудобством было перенести многочисленные жестяные банки с бензином до самолёта. Ох и набегались мы, я вам скажу. Даже его высочество поучаствовал, натрудил и руки и спину. Сейчас в грузовой кабине на скамье отлёживается, спину восстанавливает. Отвык он от физических нагрузок.

А что было делать? Не подъезжать же к месту стоянки? Представляю физиономию водителя, обнаружившего в можжевеловых зарослях замаскированный самолёт. А уж сколько бы шума после такого в городе поднялось и думать не хочу. Вот и пришлось выгружать бензин в чистом, к слову сказать, поле и потом спешно переносить его к самолёту. И переливать его без задержек в баки, потому что кто его знает, что в голову тому доставщику придёт? А ну как заинтересуется он такой странной доставкой и вознамерится проследить за моими дальнейшими действиями со стороны? Кустарника здесь хватает, мы его и не заметим. Нужно ли нам это? Нет, потому и спешили.

И улетели спокойно. Потому что не ленились и на авось не полагались. Город обошли стороной. Понимаю, что всё равно наше здесь появление не останется незамеченным, кто-то да увидит, но зачем на рожон лезть? Вдруг повезёт и не свяжет любопытный и глазастый наблюдатель наш самолёт с недавними событиями там, за проливом? Поэтому тихо-тихо, на малой высоте обошли город и только потом пошли в набор с разворотом на нужный мне курс до Варшавы. Город так и находится под юрисдикцией Российской Империи, как и её пригороды, граница даже передвинулась на запад, в отличие от известных мне событий. Говорю же, здесь всё не так. Да, вроде как, на мой взгляд, продвигаемся мы вперёд не то, чтобы и быстро, но и на месте не стоим. Ещё бы, снова и в который уже раз против нас вся объединённая европа ополчилась. Да, я не ошибся, написав название этой, хм, конгломерации с маленькой буквы. Потому что с большой они не заслужили. Что хорошо, здесь нет ни «братушек», ни каких-то других перевёртышей. Нет, так-то они здесь есть, но мы с ними не дружим и вообще никак не контачим, не было здесь ни тех наших войн, ни союзничества и ни заступничества. Никому мы ничем не обязаны, к счастью. Приказ его величества однозначный — лупить всех без разбора в хвост и гриву! И ведь лупят, перемалывают противника и потихонечку продвигаются вперёд. Мне вот интересно, далеко ли пройдут? И где остановятся? Лично я за Гибралтар и Португалию, самое хорошее будет завершение для России.

Ещё и на юге наши дела обстоят весьма неплохо. Во многом благодаря моим самолётам. Если здесь, на западном театре этих самолётов раз-два и обчёлся, то там их хватает. И количество их постоянно растёт, выпускаемая с завода техника уходит сразу туда.

Что же до меня лично, то выказанный интерес его высочества к личности господина Ульянова касается непосредственно и меня. И если судить по обмолвке Александра Михайловича и ещё по кое-каким признакам, то можно надеяться, история эта с газетной заметкой получит своё продолжение. Каким именно образом, не имею ни малейшего представления, но хочется верить, что так и будет, что не ошибся я в своих выводах. Потому что очень уж мне нужно вернуться назад, на Острова, и не просто нужно, а вот прямо очень нужно. Осталось у меня там незавершённое дельце, проведённый допрос с пристрастием вывел меня на конкретный адрес с именами и фамилиями, и адресок этот надо бы навестить в самом скором времени А то мало ли улизнут мои фигуранты и где я потом их искать стану? В чужой-то стране?

В общем, пока не доделаю начатое, покоя мне в этом мире не будет. Если, конечно, не оставлю я свою изобретательскую деятельность. А я её не оставлю. Вот и выходит, что интересы его высочества, Имперской Охранки и мои собственные сошлись. И пусть на первый взгляд цели у нас разные, но упускать такой шанс нельзя. И с целями не всё так однозначно, тут ещё подумать нужно. Глядишь, что и надумается толковое…

В общем, было мне о чём поразмыслить во время перелёта до Варшавы. И линию разграничения я прошёл на как можно большей высоте. Почему? А чтобы не обстреляли с земли дуриком. Было уже подобное, пришлось столкнуться. И стреляют, что самое интересное, пока только наши, невзирая ни на какие запреты. Вышел недавно такой приказ, ушёл в войска — мол, ни в коем случае не стрелять по самолётам с нашими опознавательными знаками на крыльях. И даже подробное описание этих знаков с иллюстрациями прилагалось. Но приказ приказом, а дураков в армии всегда хватает. Или не дураков, а просто недалёких или неграмотных, которым проще пальнуть по чему-то непонятному над головой, чем заставлять эту самую голову думать.

Так что забрался повыше и пошёл «на кислороде». В смысле на такой высоте, когда уже тяжко без оного обходиться. Жаргон профессиональный, в общем. Зато на такой высоте никто меня не достанет шальной пулей. И ещё хорошо, что противовоздушной обороны пока не существует, иначе бы и здесь без накладок точно не обошлось.

Садились засветло и тоже подальше от города и людских глаз. По тем же самым причинам. Потому как никто нас здесь не ждёт и появление здесь самолёта может грозить нам непредсказуемыми последствиями от излишне инициативных дура… Гм, исполнителей.

Здесь, на Западном театре, самолётов практически нет, в войсках народ если и знает что это такое, то вживую вряд ли видел, поэтому проверять на своей шкуре разумность встречающих не очень хочется. Боевые действия идут, тут сначала стреляют, и только потом, если повезёт уцелеть, вопросы задают.

Так что лучше сесть где-нибудь в сторонке, его высочество вперёд выпустить, уж его-то физиономию у нас в Империи каждый знает, и только потом, прикрываясь от местного начальства великокняжеским именем, легализовываться. Такой вот финт настоящей реальности или реальной действительности. Именно так я и поступил, к неприкрытому неудовольствию Александра Михайловича. Ему-то хотелось, чтобы я посадил самолёт чуть ли не на центральную площадь, поближе к гостинице, чтобы меньше бить ноги. Понимаю, мы все устали не меньше, а кто-то, не буду показывать на себя пальцем, даже больше. И в другое время я бы с ним согласился и сделал бы так, как ему хочется. Особенно тогда, когда это работало бы и на мою популярность тоже. А что может быть лучше посадить самолёт на центральной площади большого города? Правильно! Приземлиться на площади ещё большего, например, в столице. Какая получилась бы реклама. А уж что написали бы газеты… Эх, мечты-мечты. Всё это было бы хорошо, если бы не война. Сейчас здесь военное положение, подобный финт просто не поймёт военное командование.

С последним, впрочем, можно поспорить. Недаром же его высочество так настаивает на своём предложении. Тут же как? Кому-то категорически нельзя, а кто-то всегда оказывается правее правого. Не мы такие, как говорится…

В общем, выслушал я раздражённое бурчанье его высочества и просто сделал то, что считал нужным. И уже после того, как мы выбрались из самолёта по короткой лесенке наружу, а механики принялись проводить послеполётное обслуживание, объяснил великому князю свои резоны. Александр Михайлович, нужно отдать ему должное, выслушал молча, и согласился с моими доводами после короткой, но напряжённой для меня паузы. Всё-таки он моё прямое начальство и не просто начальство, а ещё и из правящей династии.

— Тогда, Николай Дмитриевич, прошу вас лично дойти до города и связаться со штабом, — потом его высочество задумался на мгновение и после коротенькой паузы добавил. — Или с хоть каким-то командованием. Нам нужны охрана, бензин и отдых. В разговоре можете во всём ссылаться на меня.

Повезло мне дважды. В первый раз подвезли на попутной телеге до караульных рогаток, во второй же раз так совпало, что подъехали мы к шлагбауму одновременно с появлением там офицера, проверяющего несение караульной службы подчинёнными. Не повезло в другом — в отсутствии у меня хоть каких-то документов и форменной одежды. Вот так, всё перед вылетом на задание выложил, оставил в Либаве. Не додумал, а его высочество по своей великокняжеской простоте тоже об этом факте не сообразил, когда меня с поручением отправлял. Он же паспортом вообще не пользуется, ему незачем, как и всей правящей династии.

А с другой стороны, присутствие офицера значительно ускорило все события. Говорю же, повезло. Одно лишь упоминание о его высочестве и все проблемы решились самым волшебным образом. И арестовывать меня для проверки личности, как казалось, никто и не собирался, просто предложили прокатиться на автомобиле в сопровождении того самого начальника караула и парочки настороженных солдатиков до стоянки самолёта.

Причину назвали объяснимую — негоже его высочеству ждать. Правда, при этих словах офицер покосился на меня, как он считал незаметно и с большой долей скептицизма на лице. Получается, не верит мне, но то его право. Главное, дело делается, а всё остальное на месте его высочество быстро разрулит. Так что сделал вид, что никакого недоверия не заметил и уселся на заднее сиденье автомобиля. На переднем со всем возможным комфортом устроился сам начальник караула.

Мне вот интересно стало. Что же это за караул такой, в котором его личный состав может разъезжать где угодно? И ещё одно, непрофессионализм налицо, не работали они раньше с задержанными, потому что подобное сопровождение потерей жизни чревато. Ну разве можно задержанного, каким он для себя меня уже явно считает, за своей спиной располагать? Опять же на наличие оружия не проверили. Понимаю, что благородному воспитанию обыскивать как бы собрата по оружию невместно, но тогда хоть бы какого сопровождающего рядом со мной разместили…

Всё закончилось благополучно. И в Либаву мы вернулись, перелетели после дозаправки. Правда, без его высочества. Александр Михайлович остался в Варшаве.

Зарулил я прямо к тому самому месту, где у нас была наша местная импровизированная стоянка. Сохранился здесь и лёгкий навес, укрывающий от капризной балтийской погоды бочки с бензином и жестянки с маслом. Хорошо ещё, что всё это не просто так здесь пылится, а находится под охраной местной караульной роты. И даже грузовичок, что был выделен для перевозки всего этого добра от железной дороги, никуда не делся, стоит под тем же навесом и пылится. И брезентовая палатка никуда не делась, приветствует нас хлопаньем брезентовых полотнищ крыши. Надо бы верёвки подтянуть, ослабли они за время нашего отсутствия. Кстати, а где водитель? Куда остальной техсостав делся?

— Самолёт осмотрите, дозаправьте и зачехлите. Чтобы в полной готовности был, — развернулся к ожидающему распоряжений Савельеву. — Потом можете отдыхать.

Правда, перед этим нужно поставить на место караульного солдатика, не собиравшегося подпускать меня к месту стоянки и угрожающего открыть огонь на поражение. Пришлось напомнить об Уставе и приказать вызвать своё начальство. Пересменки ждать времени и желания нет. Нам отдыхать нужно, а до палатки не добраться.

Приказать-то я приказал и только потом спохватился — а как он его вызывать будет? Выстрелом в воздух? Телефонную линию сюда вряд ли провели.

Угадал. Солдатик без тени сомнения вскинул винтовку и выстрелил. Хорошо, что в воздух, а не куда-нибудь в сторону. Осталось дождаться прибытия бодрствующей смены во главе с начальником.

Прибежали они быстро. И разобрались без проволочек. Вот только почему всё сразу не сделать, заранее? Насколько я понял, само караульное помещение тут где-то неподалеку находится, иначе бы настолько быстро они здесь не объявились. Неужели никто из них приземляющегося самолёта не увидел, шума работающего мотора не услышал? Да не может такого быть. Но права качать и ругаться за задержку не стал, разобрались и ладно. Всю систему не переделаю.

Во время разговора с разводящим углядел приблизившегося к нам на велосипеде младшего чина.

— Твой? — указал на появление нового лица разводящему.

— Нет, — коротко ответил тот и уже открыл рот, намереваясь отдать приказ своему личному составу, но ожесточённо накручивающий педали младший чин его опередил. Быстро подъехал и лихо затормозил, зарывшись задним колесом в песок.

— Пакет для его благородия господина поручика, — отрапортовал и заметался взглядом с меня на разводящего.

Я-то в комбинезоне и куртке без погон, а разводящий тоже из младших чинов, на поручика никак не тянет. Пришлось представляться. Хорошо ещё, что на слово поверили, доказать-то я никак не смогу, никаких документов нет с собой.

Тут же мне и вручили запечатанный пакет с распоряжением ознакомиться с его содержимым сразу же. Как будто можно сделать по другому. Но комментировать не стал, зачем? Просто выполню требуемое под пристальным взглядом фельдкурьера, всё равно тот с меня глаз не спускает. Точнее, с пакета, а не с меня.

Расписался в получении, вскрыл и прочитал…

Потом прочитал ещё раз, уже более внимательно вчитываясь в каждое слово и старательно вникая в смысл прочитанного…

Не опуская руки с зажатым в ней листом осмотрелся по сторонам, пробежался взглядом по водной глади залива, по многочисленным строениям на противоположном берегу, по прибрежным зарослям, состоящим из невысокого кустарника и невзрачных деревьев, вздохнул, просмотрел короткий текст ещё раз, тщательно выискивая в нём какой-то скрытый от меня смысл. Вздохнул и обратился к фельдкурьеру:

— Устные распоряжения были?

— Никак нет, ваше благородие, — вытянулся тот, с пониманием глядя на моё растерянное лицо. — Приказано вручить под роспись и всё.

— Хорошо, свободен, — отпустил курьера.

Вот так. Он что, всё это время меня здесь караулил? Мы ведь только-только остановились, мотор заглушили. Из самолёта на землю выпрыгнул, а он уже на подъезде. Оперативненько. Ждал? Похоже на то. Выходит, о моём скором прилёте здесь знали. Караул же… Обыкновенная несогласованность служб.

Проводил взглядом удаляющуюся фигуру младшего чина. А мне-то что делать? Куда идти?

Куда-куда, в штаб. Уж там-то должны мне помочь, выдать хоть какие-то указания, с чего начинать свою новую службу. Вот только ноги бить нет никакого желания. Грузовичок нам для чего был прикомандирован? Правильно, для того, чтобы на нём ездить. А то что водитель в данный момент отсутствует, так то его трудности. Глянул в сторону порта Александра Третьего со всеми его недостроенными батареями и вырубленными лесами и поморщился — нехорошее соседство. Ну, за неимением гербовой придётся работать с тем, что имеется в наличии. Глянул на грузовичок — получится ли у меня оживить сей агрегат или нет? Или всё-таки лучше не пачкать руки и пешочком пройтись?

Так и вышло. Грузовичок остался предаваться ленивому бездействию под брезентовым тентом, а я так же не спеша и лениво добрёл до трамвайной линии и принялся терпеливо поджидать городского трамвая. Ждать пришлось долго, я уже намеревался плюнуть и идти пешком, как услышал издалека сначала звонок, а потом и громыхание колёс по стыкам рельс. За проезд пришлось платить, халявы здесь не было. И ехал долго, хорошо хоть свободные места наличествовали. Правда, за чистотой сидений никто не следил, но и одежда у меня была рабочая. Не скажу, что и её мне было не жалко, но делать было нечего, смахнул ладонью пыль со скамьи и уселся. И принялся глядеть в мутное окошко, в которое то и дело налетевший веерок бросал ту самую пыль.

Коменданта крепости, генерал-майора Лазарева Петра Степановича я не застал, не было его, как и обычно, на рабочем месте, поэтому пришлось пообщаться с уже известным мне по предыдущей нашей встрече недавно назначенным на должность начальника штаба крепости полковником Рербергом Фёдором Петровичем.

— Признаюсь вам, Николай Дмитриевич, — начштаба не стал мериться чинами и должностями и заговорил так, как принято в нормальной офицерской среде. — Я просто обескуражен высочайшим распоряжением оказывать вам любую возможную помощь для успешной организации…

Тут полковник замолчал, потянулся за лежавшей на столе папкой, развязал её и безошибочно вытянул из тоненькой стопки нужный ему лист бумаги. Бегло просмотрел текст и поднял на меня глаза:

— Испытательная авиационная станция, так она называется, — Рерберг возвращать документ обратно в папку не стал, так и держал его в руке, попутно сверля меня глазами. — Каждое из этих слов для меня понятно, но вот что они обозначают в целом, не понимаю. Может быть вы, Николай Дмитриевич, знаете об этом больше меня? Не изволите ли объяснить, что это будет такое и что вам для этого будет нужно? О каких таких нуждах говорит его величество? Да-да, я не ошибся, приказ исходит именно от него, а не от военного ведомства, как стоило ожидать.

— Я и сам нахожусь в определённом затруднении, господин полковник, — на внимательный изучающий взгляд начальника штаба ответил прямым своим. — И знаю не больше вашего. Думаю, за этим приказом вскоре последую определённые инструкции и нам с вами нужно лишь немного подождать.

— Что же, ничего другого нам с вами не остаётся, — согласился со мной Фёдор Петрович и, наконец-то, убрал приказ в папку. После чего тон его волшебным образом с холодного служебного переменился на доверительный. — У вас и ваших людей есть где разместиться?

— Увы, — пожал плечами. — Мы вообще только что с колёс.

— Да, мне доложили о вашем возвращении, — задумался Рерберг. И после коротенькой паузы предложил. — Вашим подчинённым, как людям штатским, могу предложить разместиться в одном из жилых зданий. За отдельную плату, конечно, пока не будет соответствующих распоряжений сверху. С вами же мы поступим следующим образом. Предлагаю вам пока…

— Со своим размещением я определюсь чуть позже, с вашего разрешения, — не дал договорить полковнику. — Первым делом нам нужно обеспечить охрану самолёта, это главная задача.

Я специально сказал «нам», как бы намекая полковнику отдать необходимое распоряжение караульной роте. Фёдор Петрович понял меня правильно и тут же потянулся рукой к телефонному аппарату. Я же слушал начальника штаба и понимал — сидеть и ждать незнамо чего нельзя, нужно поторопить события. И где Александр Михайлович? Тут его подчинённого озадачивают, а он неизвестно где непонятно чем занимается…

Война войной, а офицерское собрание даже в эти непростые для Империи дни редко когда пустовало. Нет, таких пышных балов как раньше здесь уже почти не проводили и вино игристое в хрустальных бокалах не пенилось и не лилось, как бывало, но вот всё остальное сохранилось. Это и карточные игры, не для заработка, нет, для развлечения только. Впрочем, нужно ли пенять на судьбу-капризницу, если она к одному из игроков по какой-то своей причине вдруг оказывалась более благосклонна? Ни в коем случае. И кроме того, не обязательно же садиться именно за стол для игры в карты? Есть и более достойное занятие. Например, бильярд. Или библиотека. Последняя пользовалась особенным успехом, потому как не все из офицерского состава гарнизона, а на собраниях присутствовали не только офицеры крепости, имели возможность получать или выписывать столичные газеты. А в читальном зале они были и за этими газетами выстраивалась самая натуральная живая очередь. Правда, всегда находились те, кто благодаря своему живому уму и е менее живому языку могли в превосходной форме довести до любопытствующих ушей коллег прочитанные ими статьи с новостями.

Представил меня Собранию полковник Рерберг. Нет, можно было и не представляться, конечно, я бы и без этого прекрасно обошёлся. Тем более времени у меня на подобное времяпровождение, чувствую, не будет от слова «вообще». Но…

Но тому существовало несколько причин. Первая и главная — общество бы не поняло, реши я проигнорировать Собрание. Именно так, с большой буквы Собрание. Традиции святы, что б их, поэтому раз в неделю-две я просто обязан был появляться в этом роскошном по местным меркам двухэтажном здании под железной крышей. И проводить там какое-то время, которого у меня как обычно не хватало.

Вторая причина более прозаичная и существенная. Настолько существенная, что… В общем, именно здесь, в этакой скажем так неформальной обстановке, можно было «навести мосты» с полковником шевалье де-ла-Серром, начальником инженеров крепости, без подписи которого ни одно моё предложение света не увидит. И с которым мне как раз и нужно было начинать строительство новых корпусов для эскадрильи. Как уверял меня начальник штаба, этот инженер весьма одиозная личность, в буквальном смысле помешанная на своём особом величии и статусе. А ещё он имел личное знакомство с военным министром и более того, числился у того в явных любимчиках, причём отлично об этом факте знал и превосходно умел это знание использовать в своих личных целях и к своей выгоде. О службе речи не шло никогда. Зато слыл дамским угодником и неплохо играл в шахматы.

И отношения у меня с инженером не заладились с самого начала. И не я тому был виной, как оказалось, слухи о моей опале давным-давно не были для местных какой-то сверхновостью. Все всё знали, и общаться с опальным офицером мало кто из явных карьеристов изъявлял желание, а шевалье как раз и относился к таким «нежелавшим». Или к карьеристам, что, в общем-то, одно и то же.

Были и исключения, и начальник штаба полковник Рерберг как раз относился к их числу. Небольшому, к моему сожалению. Или к счастью. И последнее утверждение, пожалуй, будет самым правильным. Нет у меня особого желания входить в местный «клуб по интересам», чтобы после службы перемывать друг другу косточки и сплетничать за карточным столом о том, кто вчера сколько выпил на дружеской посиделке у очередного сослуживца. Или, что ещё хуже, обсуждать как бы между прочим «амурные приключения» какого-нибудь местного Казановы. Излюбленное, кстати, дело среди определённого круга молодых людей и совсем не обязательно в офицерской среде.

С какой стороны не посмотри, а весомых причин, кроме одной, посещать местное сборище нет. Дел у меня слишком много, а времени на всё не хватает. И раньше не хватало, а уж теперь, когда на меня навесили задачу по воплощению в жизнь плана создания авиационной базы на Балтике, его и вообще нет. Совместное московское предприятие на паях с Второвым на то и совместное, чтобы поровну делить не только доходы, но и заботы и хлопоты. На расстоянии всё это делать будет несколько сложнее, но я же найду выход из этого положения и выкручусь, как выкручивался всегда? А куда я денусь, найду, телеграф и телефон мне в помощь. Здесь, на минуточку, не Лужский полигон с его продвинутой связью, позволяющей дотянуться до любой европейской столицы, но и не дремучая провинция, тоже есть какие-то возможности.

Ох, что-то я разошёлся, от главной темы ушёл. А ведь кроме слухов обо мне, чёрт с ними, есть и ещё один повод непростых отношениях с начальником инженеров крепости. Какой? Да самый что ни на есть простой. И я, вроде бы опытный и кое-что повидавший не только в этой, но и в той жизни, лопухнулся как неопытный школяр, по недоразумению и незнанию местных реалий влез туда, куда не следовало. А именно помешал шевалье в его амурных похождениях, в очаровании очередной дамочки. А дело было так…

Честно скажу, зарвался я, привык к своей значимости, к тому, что дозволено мне чуть больше, чем многим другим. Нет, лишку никогда не требовал и палку в отношениях с себе равными, не перегибал. Но вот некая нетерпеливость или, скорее нетерпимость, присутствовали. Особенно когда видел пустоту и никчёмность собеседника. Нет, никого я при этом не оскорблял невниманием или пренебрежением, просто в подобных случаях предпочитал не терять время попусту. Пословица про метание бисера перед свиньями как нельзя лучше характеризует моё отношение к подобным ситуациям. И не всегда из таких вот ситуаций получается выйти без какого-либо ущерба для себя. Так и в этот раз прогуливался я по набережной, совмещал полезное с приятным. Приятное это попытка смыть накопившуюся за эти дни усталость лёгким морским бризом. Тёплый ветерок поддувал в спину запахами прогревающейся под весенним солнышком земли, радовал первыми весенними ароматами…

Впрочем, про ароматы я немного загнул. Пенькой пахло, смолой и отработанной нефтянкой от кораблей и судов. А ещё морем, солью и подсыхающими водорослями. Даже лёгкий запах йода можно было уловить, если от всех прочих запахов отвлечься.

В общем, лёгкий ветер благоухал всеми теми будоражищими воображение запахами, на которые обычно богат морской порт с его сооружениями и техникой. И пробивался через эти специфические терпкие запахи еле уловимый лёгкий аромат свежесваренного кофе, на который я и навёлся. Ну а кто бы устоял? И я не смог, поэтому слегка ускорил шаг и, похрустывая мелким гравием на плотно укатанной дорожке набережной, уверенным шагом направился прямиком туда, откуда вкупе с дразнящими обоняние ароматами кофе доносилась лёгкая музыка, где яркими пятнами разноцветных красок пестрели матерчатые зонтики и где толпилась праздная чистая публика.

Минут пять неспешного прогулочного шага и я уже на месте. Брошенные в мою сторону быстрые и оценивающие взгляды штатской публики проигнорировал, меня в данную минуту больше интересовало то, что здесь подавали. Ну а уж когда получил вожделенную чашечку ароматного напитка вкупе с эклерами, да сделал малюсенький первый глоточек, да покатал его на языке, чтобы ощутить всю вкусовую гамму этого бодрящего напитка, проглотил и прислушался к тому, как горячий напиток нырнул в желудок, вот тогда…

И не до «тогда» мне было — первый глоточек до желудка не долетел, растворился где-то на подходе и пришлось сделать ещё один, чуть побольше первого. И с таким же удовольствием проглотить его. И только потом откусил кусочек эклера. С опаской. Не хотелось разочароваться в его качестве.

И я не разочаровался. Эклер был свежим и буквально таял во рту. Крем, правда, чуть отличался от того, к которому я привык. Ну да чему тут удивляться, всё-таки Либава никак не Северная Пальмира и местная кондитерская тоже далеко не Север-Метрополь. Но, неплохо, неплохо и даже очень хорошо.

Первый эклер проскочил настолько быстро, что я его даже не почуял, а вот второй придержал волевым усилием и вкушал его со всем удовольствием, сопровождая каждый новый кусочек глотком кофе. Какое удовольствие! Я даже глаза прищурил, настолько мне хорошо было. Расслабился и лениво рассматривал сквозь прищуренные веки рядом сидящую публику. Интересно же посмотреть, а то всё самолёты, аэродромы, казармы. За редким исключением, конечно, но и там особо не расслабишься, потому как тоже обстановка не позволяет. Другое дело здесь, мирная жизнь, гуляющая по набережной праздная публика, гомонящие чуть поодаль ребятишки, еле различимые за звуками скрипки разговоры посетителей кафе. Но мне ведь прислушиваться к разговорам не нужно, я сюда за гастрономическим удовольствием пришёл и сейчас им просто наслаждаюсь. Раз в кои веки. А то всё работа, служба и прочие хлопоты. И никто меня здесь не знает, никому я не интересен в своём штатском костюме. Так, бросили несколько любопытных взглядов в мою сторону и всё, интерес пропал. Обыкновенный молодой человек. А форму мою из Москвы когда ещё привезут…

— Молодой человек, — пренебрежение в голосе, прозвучавшем у меня за спиной, заставило вернуться в действительность и подобраться. — Не соблаговолите ли уступить место даме? Вы, насколько я вижу, уже практически закончили со своим угощением, и вас это нисколько не затруднит.

Оборачиваться не стал, ещё чего не хватало. Сижу, чашечку кофе в руке держу, не успел на блюдце поставить. И эклер практически закончился, на два укуса осталось. Ещё заказать, что ли? Поискал глазами официанта, подозвал его жестом.

— Молодой человек, я к вам обращаюсь, — говорившему наконец-то надоело стоять у меня за спиной, и он сделал несколько шагов вперёд, оказался чуть сбоку от моего столика. И ещё раз потребовал. — Уступите место даме.

Скосил глаза, поворачиваться к нему лицом снова не стал. Во-первых, невместно, а во вторых на подобное хамское поведение как-то реагировать пока не хотелось. Всё надеялся, что отстанет, успокоится, поймёт что-то.

Оказалось, не понял, и теперь реагировать мне придётся. Прочие посетители уже поглядывают с интересом, всё какое-то развлечение для дам и будет что обсудить потом сопровождающим их мужчинам. Опять же офицер, а мундир на этот факт прямо указывает, уже раздулся от ярости и злости, пыхтит так, что даже я слышу. Вот только никакой дамы я рядом с ним не наблюдаю. Так и сказал:

— Дама, это вы? — признаюсь, специально так поступил. — Вам нужно уступить место? Вот же оно, свободное. Присаживайтесь, прошу.

Через столик от меня раздался отчётливый хмык. Офицер оглядел заулыбавшуюся публику, покраснел, посинел, хотя куда ему ещё больше краснеть. Я даже испугался, что его сейчас удар хватит, забеспокоился, не хотелось чтобы этот удар со мной связали. Поискал глазами запропастившегося куда-то официанта, уже собирался его голосом подозвать, попросить холодной водички для господина… Жаль, снизу погон на его плечах не вижу, звание не могу сказать, но в этот момент офицер очнулся и рассвирипел:

— Хам! Быдло! Шпак! В то время как ямы кровь на фронтах проливаем, вы тут сидите весь из себя такой красивый и пирожными балуетесь! Встал сейчас же и пошёл прочь отсюда, пока я…

— Пока вы что? — аккуратным ударом в живот прервал многослова. Ну не выдержал, заткнул фонтан грязного красноречия. После чего одним слитным движением отодвинул стул и поднялся на ноги.

При этом пришлось отстранить от себя этого говоруна, легонечко толкнув его в лысину. Фуражка-то у него слетела, слишком резким оказался вынужденный наклон, вот среди роскошной шевелюры и показалась на затылке намечающая залысина. Намечающаяся-то она намечающаяся, но на солнышке сияет как то пасхальное яичко.

Офицер, а это оказался целый полковник, не упал при толчке, но отшатнулся, отступил на пару шагов, навалившись задом, пардон, на чужой столик под возмущённые возгласы сидящих за ним.

Он отдышался, с трудом выпрямился, бил я сильно, зашарил рукой по кобуре, расстегнул клапан и нашарил пальцами рукоять револьвера, поднял голову. Усмехнулся зло, а губы тонкие-тонкие и синие-синие, потянул оружие из кобуры, ещё раз зло и предвкушающе оскалился…

И замер, наткнувшись взглядом на смотрящий ему прямо в переносицу пистолет.

Щёлкнул предохранитель, охнула одна дамочка, другая, кто-то из рядом сидящих девиц сымитировал падение в обморок, весьма удачно угодив при этом на руки рядом сидящему мужчине. Вот вы бы смогли так ловко упасть со стула? Не на пол, а именно что на руки соседу за столиком? Я уж точно не смог бы. Воистину, чудеса ловкости. Вот уж где фокусы-то.

— Потрудитесь извиниться, господин… — процедил, выплюнув это слово, — Полковник. Десять секунд вам на принятие решения.

И через пять придавил спусковой крючок. Слегка. Но, заметно для всех, не только для полковника.

Выстрелил бы я? Конечно…

Но стрелять не пришлось, офицер… Какой он, впрочем, офицер? Хам обыкновенный, обнаглевший от блеска звёзд на своих погонах. Наверняка чей-то протеже, иначе бы настолько нагло себя не вёл. Опять же боевых наград я у него не наблюдаю, обыкновенная тыловая крыса, возомнившая о себе много чего и, наверняка, без всякого на то должного повода. В общем, как и следовало ожидать, офицер тут же принёс свои извинения. Через силу, но, тем не менее, извинился.

Аукнется ли мне произошедшее? Несомненно, уж в этом-то я себе отдаю отчёт полностью. Но и поступить иначе не мог, перестал бы себя уважать после такого. Впрочем, выговором больше, выговором меньше, дальше фронта, как говорится, не сошлют. А мне именно того и нужно. Так что всё что не делается, делается к лучшему…

Полковник собрался ещё что-то добавить к своему извинению, но нашу «дружескую» беседу прервали. То ли кто-то подсуетился и вызвал патруль, то ли этот самый патруль был где-то рядом, но прибежали служивые в мгновение ока. Меня попытались было сходу скрутить, но я не дался. Даже объясниться не дали, стоило только полковнику указать на меня пальцем и сказать:

— Вяжите его, мерзавца.

Как на меня тут же и накинулись два солдатика под командованием немолодого уже унтера. То есть, сделали такую попытку. Но тоже быстро сдулись, ведь пистолет я и не думал никуда убирать, просто не успел, так и продолжал держать его в руке. Угрожать наряду не стал, просто рявкнул и приказал служивым оставаться на месте.

Унтер что-то почуял, услышав командные нотки в моём рявке, поэтому сразу присмирел и придержал своих архаровцев. Опытный оказался, битый службой и жизнью, вот и не полез на рожон. Покосился на меня, оценил приличный и решительный вид, заценил и пистолет в моей руке, после чего глянул на исходящего злобой полковника, поморщился, и такая тоска проскользнула в его взгляде, что мне бедолагу даже жалко в какой-то момент стало. Прекрасно понимаю, каково это оказаться меж двух огней. Понимаю, но и отступать не собираюсь. До комендатуры пройду, не вопрос, а там, думаю, разберёмся.

Уже и рот раскрыл, собрался представиться по всей форме, как снова прервали, не дали этого сделать. Что за жизнь пошла, слова не дают сказать. Полиция нарисовалась.

Городовой оказался более опытным, в бутылку сходу не полез и права качать не начал. Оценил обстановку, прищурился, что-то, похоже, сообразил или вспомнил, потому что вежливо попросил убрать оружие и представиться. Что я, наконец-то, и сделал. Какое при этом облегчение проступило на лице унтера, нужно было видеть. А уж как скривился офицер, это отдельная песня.

Кстати, стоило только прозвучать моим имени и фамилии, как за столиками тихо зашушукались. Оживление разошлось кругами от столика к столику, можно было несколько раз расслышать мою фамилию. Однако, и до этих мест докатись отзвуки моей славы. Или слухи об опале. Но, докатились же? Главное, меня здесь знают, значит, и жить будет проще. Полковник, правда, мнения своего не изменил, немного поморщился и подобрался. Одно дело хамить и унижать простого человека из общества, который и ответить-то ничем не сможет, и другое дело равного себе. А то и выше себя не по армейским должности и званию, но по положению.

Городовой чутко уловил изменившееся настроение публики. Но было бы странно, если бы он этого и не сделал, всё-таки служба накладывает свой отпечаток на поведение, и очень вежливо попросил, именно что попросил, к удивлению полковника, пройти нас обоих до выяснения дела с ним в участок.

Кстати, именно в этот момент я и углядел, наконец-то, ту даму, из-за которой и завертелась вся эта история.

Что я могу сказать? В общем-то, ничего. Как плохого, так и хорошего. Да и зачем мне что-то говорить? Своё мнение лучше так и держать при себе. Мало ли у кого какой вкус? Одним нравятся молодые девицы, другим зрелые дамы, кто-то сходит с ума по раскрепощённым дамочкам, другие млеют от скромняшек. Опять же, немалое значение в местном сословном обществе имеют положение семьи в свете, состояние и связи. У спутницы полковника последнее наверняка присутствовало, недаром же он так вокруг этой дамы перья распушал.

Но вот самой даме образовавшееся внимание окружающих было не по нраву. Это сразу стало заметно, очень уж нервно она себя повела, всё за пышным веером укрыться старалась, и всё норовила в сторону отойти. А уж когда патруль и полиция появились, вообще намеревалась в сторонку убраться. Кстати, полковнику тоже не по душе стало, когда события настолько бурно развиваться стали. Наверняка ведь думал просто перед спутницей покрасоваться, мальчишку молодого неопытного прочь прогнать, доблесть свою вшивую показать, да не вышло у него ничего. Ещё и опозорился.

По дороге в участок молчал, в участке попытался права покачать, погонорился, но добиться ничего не добился. И, кажется, только тогда до него доходить начало, на кого именно ему посчастливилось нарваться. А уже когда я упомянул имя великого князя Александра Михайловича, вот тогда он и сдулся окончательно. Похоже, моя крыша оказалась куда как надёжнее его собственной крыши.

Кстати, в полиции обо мне и о моих успехах на благо Империи были прекрасно осведомлены и отнеслись с должным уважением. Полковника этот факт тоже дополнительно покоробил. Дрянь человечишко оказался.

Правда, дождался меня на выходе и уже на улице пообещал, что сегодняшний день я надолго запомню. И слово своё сдержал, как оказалось в дальнейшем, принялся «вставлять палки в колёса»…

Вот только не учёл того факта, что дело это не моё, а государственное, и по недомыслию своему подзабыл о том, кому я подчиняюсь напрямую…

А чуть позже, буквально на следующий же день, и до этой отдалённой от столицы провинции наконец-то добрались центральные газеты с сенсационными сообщениями. Недавняя бомбардировка английской столицы затмила все прочие события. Моей фамилии прямо нигде не называлось, но газетчикам палец в рот не клади, они обязательно исхитрятся обойти все формуляры о неразглашении и секретности и так подать материал, что даже неискушённому обывателю при прочтении сразу становилось понятно, кто именно поучаствовал в этом громком, во всех смыслах, деле.

Фамилии, само собой, прямо не назывались, но и называть их смысла не было, не так уж и много у нас в стране авиаторов, способных на подобный поступок. Газетчики изнывали от любопытства — чем наградят исполнителей за не имеющий аналогов подвиг и что будет дальше. Кое- где проскакивали между строк и робкие намёки о снятии государевой опалы с главного виновника этого торжества, и даже судили о скором возвращении героя отечества в северную столицу.

А вскоре, кто бы сомневался, вся эта шумиха затихла. Прошло время, на смену пусть эпохальным, но уже устаревшим событиям пришли новые, Памирские, и газетчикам, а, соответственно, и читателям, к моему облегчению, снова стало не до меня — в общем, всё осталось по прежнему.

Правда, не совсем. Кое-какие преференции я получил.

Не скрою, в каком-то смысле некоторые вещи стали проще и согласования проходили быстрее. Даже дело, вот что удивительно, сдвинулось с мёртвой точки. Как? Да просто всё. Ещё «оттуда» знал, в каком именно месте Либавы, или даже не Либавы, а порта располагалась авиационная станция, поэтому с выбором места проблем не возникло. Шевалье пока попритих, палки в колёса не вставлял, поэтому изыскания провели быстро, разметили участок земли под будущие строения, и выделенное мне под командование подразделение военных сапёров взялось за работу. Само собой трудились не ударными темпами, армия всё-таки, но, тем не менее, дело шло ходко. Земляные работы близились к завершению, уже и пиломатериалы завезли под будущую опалубку фундаментов.

И в Москве у Второва без происшествий, идёт работа. За эти дни на местной телефонной станции меня уже узнавать стали, настолько часто я там появлялся.

Вроде бы всё хорошо, а душа не на месте. Не давал мне покоя тот недавний разговор с Александром Михайловичем в кабине самолёта о новой цели в Лондоне, чуял, что продолжение обязательно последует. Оттого и не находил себе места, прорабатывал и считал основной и запасные маршруты, готовил штурманские планы, прикидывал потребное количество топлива на выполнение возможного задания и намечал возможные места для посадок и дозаправок.

И механиков своих из виду не упускал. Мало того, что они все положенные осмотры и подготовки провели не по одному разу, так ещё и придуманными мною регламентными работами постоянно занимались. Ну а что? Как там у нас говорили? Чем бы подчинённый не занимался, лишь бы… Глупости всякие в головы не лезли.

Вот и находил им работу, чтобы не только руки, но и головы были постоянно заняты. Заодно и дополнительный присмотр за самолётом получился. Любопытствующие-то никуда не делись, посмотреть на летающую технику не только горожане лезли, от офицеров и солдат отбоя не было.

Что ещё довольно-таки сильно раздражало, так это постоянные настойчивые просьбы рассказать хотя бы вкратце, как всё ТАМ происходило. Приходилось и рассказывать, не без этого, потому как люди всякие приходили, некоторым и не откажешь. Но чаще ссылался на секретность и отделывался от простой любопытной публики таким примитивным образом. Несколько раз в порыве раздражения обращался к коменданту крепости с настойчивой просьбой выставлять караул у самолёта не только в ночное, но и в дневное время тоже, но встречного понимания не получил, пришлось мириться со сложившимся положением вещей.

Но, как водится, и этот интерес к событию скоро угас, самые нетерпеливые и любопытные закономерно переключились на другие сенсации и жить мне стало проще.

Офицерское собрание посетил, но своим там не стал. Молодёжь приняла, но выслушивать от них одни и те же хвалебные восторженные речи желания никакого не было. Ладно бы хоть что-то новенькое придумывали, но каждый раз выслушивать одно и то же…

Бр-р. Даже у самого терпеливого никакого терпения и никакой выдержки не хватит.

Более возрастное и убелённое сединами поколение смотрело свысока, и разговаривать с молодым выскочкой категорически не желало. Впрочем, я и сам общаться ни с кем не рвался, голова была занята работой, службой и навалившимися на меня проблемами.

Опять же постоянно приходилось присутствовать на телеграфе и общаться по телефонной связи с компаньоном в Москве. Вот где мне нужно было присутствовать лично, а я вынужден здесь сидеть и заниматься…

Понятно, чем, ведь все эти согласования отнимали у меня просто огромную прорву времени. И всё это вместо конкретной работы, что больше всего в этой истории раздражало. Нет, не подзатянувшаяся немилость государя, не выдворение из столицы, а вот это местническое, мелкочиновничье постоянное втыкание палок в колёса. И вроде бы идёт дело, но без огонька, постоянно подталкивать необходимо. Не разогналось оно ещё, не набрало ход. Отвернусь, оно и остановится.

А ещё стоило только подумать, что раньше было проще, что совсем недавно вместо этой пустой беготни по кабинетам с бумагами можно было просто отдать конкретный приказ и всё, дело бы сразу завертелось, так настроение и портилось.

Какой я наивный. Это же государственная машина, неторопливая и неповоротливая по своей сути. Пока раскачается, расшевелится, обороты наберёт, война и закончится. М-да…

Кстати, история та получила продолжение. Я имею в виду конфликт с инженером на набережной. Глупый ведь конфликт, буквально на пустом месте образовавшийся, а последствия имел серьёзные. И я не про дуэль говорю, нет, а про то, чего и сам никогда не мог ожидать и чего никак не мог предположить. Воистину, нет предела изощрённости человеческого коварства и подлости.

Спустя некоторое время после стычки на набережной заметил, что меня личный состав Собрания начал откровенно избегать. В первый момент внимания на это не обратил, а как бы даже наоборот, обрадовался — наконец-то меня соизволили оставить в покое. Но дальше стало хуже, за спиной то и дело слышались шепотки, а уж от косых взглядов в спину буквальным образом плавились ремни портупеи. И ладно бы, но эта ситуация стала мешать делу, его личный состав откровенно саботировал. Не напрямую, нет, всё-таки время военное, за подобное можно не только погонами, запросто собственной шкурой ответить, но способов потянуть или сделать работу на тяп-ляп всегда хватает.

В конце концов прижал молодого прапорщика в уголочке, на свою беду ляпнувшего что-то неподобающее вслух, да ещё и в моём присутствии, отвёл его за благовидным предлогом в сторонку и за густым ивовым кусточком, только-только начавшим выпускать молодые листочки, вежливо стребовал пояснить, почему это у него при виде меня такой презрительный вид делается и словесное недержание начинается. Ещё и разговаривает, салага, словно великое одолжение делает, слова через губу цедит, словно сплёвывает. Расплодилось их, свежеиспечённых, что собак нерезаных и вот таких, у которых вдруг из ничего офицерский гонор прорезался, как-то сразу много стало. И это плохо и для армии, и для Империи в целом, к сожалению, ведь подобная ложка дёгтя всю огромную бочку мёда испоганить может запросто.

На ответные угрозы и взывания к чести не повёлся, стоял на своём. Пришлось надавить. Нет, физического воздействия не применял, это было бы явным перебором, но служебным авторитетом и блеском наград воспользовался. И это сработало. Ну а то, что воротник ему выкрутил, в результате чего бедолага покраснел и посинел, задыхаться и хрипеть начал, так это не считается. Слабенький оказался, грудка впалая, лёгкие слабые, ручонки даже в мундире тощенькие. В общем, физические кондиции никакие. Отбиться пытается, да только ничего у него не получается. В какое-то мгновение даже стыдно стало, словно ребёнка обижаю. Да спохватился, прогнал стыд прочь — это далеко не ребёнок и он гораздо старше меня. К тому же за слова и дела свои всегда отвечать нужно. Особенно когда есть кому за них болтуна к ответу призвать.

Дал ему отдышаться, после чего выслушал потерявшего всякую спесь офицерика.

Объяснению в первый мент удивился настолько, что даже несколько растерялся, очень уж дико оно звучало.

— Прапорщик, вы и впрямь уверены, что у меня есть время и желание по замужним дамам бегать? — после короткой паузы, взятой на обдумывание услышанного, продолжил разговор. Только что произведённого в прапорщики согласно новому приказу офицерика пока решил не отпускать, нужно было завершить разговор к моей пользе и вызнать всё, что можно и что нельзя. — Я же только что приехал, осмотреться не успел, а вы на меня все крепостные грехи успели повесить. Да я всех этих местных дам не то что не знаю, я их имена вообще от вас впервые слышу.

— Но в Собрании все говорят обратное, — не сдавался прапорщик, упирался изо всех сил, безуспешно отталкивал мою руку на отвороте его кителя и стоял на своём. — Про ваши амурные похождения столько всего рассказывают… Да я и сам слышал, как господин полковник ТАКОЕ, ТАКОЕ в своём кругу говорил, что…

— Вы подслушивали? — улыбнулся доброй, всепрощающей, ну просто отеческой улыбкой. Почему-то на юнца эта моя улыбка подействовала самым противоположным образом, он побледнел, а из-под фуражки на лоб стекли быстрые струйки пота.

— Нет, что вы! — горячо воскликнул мой собеседник. — Как вы могли такое подумать? Просто господа полковники совершенно не стеснялись в выражениях и разговаривали при этом настолько громко, что всё Собрание невольно слышало каждое сказанное ими слово. Клянусь!

Он даже на секунду прекратил попытки вырваться из моего захвата, отцепился от моей руки и поднял вверх правую ладошку, как бы этим простым жестом подтверждая свою клятву.

Вот удивляюсь я с этого полковника. И должность немаленькая, и погоны соответствующие, а ума… Впрочем, про ум ничего не скажу, не знаю я его как специалиста, слишком мало я тут нахожусь. Сужу по поступкам, которые вижу, в которых довелось поучаствовать. Не по собственному желанию, но, тем не менее. И уже могу сделать кое-какие выводы на основании собственного опыта, потому как, увы, приходилось, скажу я вам, сталкиваться и не с таким. Так что судить право имею.

И какие у меня варианты действий? Вызвать этого распространителя обложных слухов на дуэль? Нельзя, время военное, под трибунал запросто загреметь можно. Просто набить морду лица? Можно, но должного эффекта не будет, если только бить при скоплении народа. А это уже чревато судом офицерской чести лично для меня, всё-таки званием он повыше меня будет. И должностью. Так что тоже не вариант. И какой тогда выход? Просто набить рожу в каком-нибудь укромном месте без свидетелей и надеяться, что он на этом успокоится? Нет, и это не выход. Заложит ведь, я не я буду, и огласки не побоится, гнилой это человечек. Исход для меня всё равно один и тот же выйдет. Получу небольшое моральное удовлетворение, которое быстро исчезнет, а потом начнутся нервотрёпки и в условиях военного времени опять же неизвестно чем они закончатся и к какому итогу приведут.

Впрочем, почему неизвестно? Разжалуют, переведут в солдатики и отправят на передовую, в окопы. Что? Перегибаю? Ничуть. Я же опальный, почти что ссыльный, его величество только обрадуется законной возможности от меня избавиться окончательно.

Тогда что остаётся? Терпеть дурака и его идиотские выходки? Ещё чего не хватало. А выход, тем не менее, есть. Нужно спровоцировать его на конфликт, чтобы вся инициатива от него исходила, а я как бы и не причём остался.

Господи, и какими пустяками я вынужден заниматься в то время, когда дел просто невпроворот. И где Александр Михайлович? Вечно его где-то носит, когда он так нужен. Одно его присутствие ускорило бы здесь все работы, а местное офицерство языки бы разом попридержало. Эх, годков мне не хватает и звёздочек на погонах, чтобы с этими паркетными шаркунами на равных разговаривать. Или не разговаривать, а иметь возможность не обращать внимания на их перелай.

Прапорщика отпустил после короткого, но познавательного разговора. А что с ним делать, он во всей этой ситуации вообще не при делах, просто по глупости повторяет услышанное и всё. Правда, на прощание уверил меня в своей полной лояльности и уважении к моим свершениям и наградам. Мол, не понимает, откуда все эти порочащие меня слухи взялись и он, если случится оказаться в следующий раз рядом с распространителями подобных слухов, не потерпит подобного очернения честного офицера. А ведь молодец, на ходу переобувается, но не хитрит, это сразу чувствуется, у него от сердца этот порыв идёт. Расстались не друзьями, но в хороших отношениях. Хорошо, что разговором обошлось.

А там и ситуация переменилась, словно судьбе надоело мне подножки подставлять и она решила на моём поле сыграть.

Стоило только вспомнить о великом князе, как он и объявился. Воистину, поневоле подумаешь, что мысль материальна. Или как там говорят — помяни, не дай Бог, нечистого к ночи и он тут же объявится? Так и тут, не успел подумать, а великий князь, как тот чёртик из табакерки взял и объявился.

Александр Михайлович нашёл меня на строительной площадке, где я контролировал выполнение работ по установке очередной опалубки выделенными мне строителями. Нужно же было самому убедиться в том, что и диагонали выверены и все углы находятся в одной горизонтальной плоскости? Нужно, доверяй, но проверяй.

Его высочество пришёл в сопровождении группы офицеров, возглавлял которую генерал-майор Лазарев. Присутствовал и полковник Рерберг. В первый момент показалось даже, что инспектировать ход выполнения работ приехали, сколько чего сделано. Потому что первым делом его высочество общий план у меня потребовал и какое-то время после его изучения придирчиво, на радость сопровождающим высокую персону лицам, изводил меня вопросами, где и что именно будет располагаться. И почему именно так будет, а не как-нибудь иначе. Спутники великого князя больше молчали, стояли с умными лицами и изредка поддакивали его высочеству и злорадно посматривали в мою сторону, заранее обвинив во всех сделанных и несделанных грехах, как это обычно и водится у плохого начальства.

А чуть позже я удостоился личной аудиенции его высочества, где и получил новое задание.

— Вам всё понятно, Николай Дмитриевич? — озадачивший меня новым распоряжением великий князь не сводил с меня внимательного взгляда.

— Понятно, ваше высочество, — постарался, чтобы в моём голосе ни одной нотки сомнения не проскочило. И, кажется, это у меня получилось сделать.

— Можете быть свободны, князь, — счёл аудиенцию завершённой Александр Михайлович, по какой-то одному ему известной причине перешедший на официоз. — Ступайте, готовьтесь к вылету.

Вот так так.

— Слушаюсь, ваше высочество, — отчеканил.

Затем развернулся и, чётко впечатывая каждый шаг в дубовые паркетины, вышел прочь из кабинета.

Собраться недолго, опять же сколько у меня здесь вещей? Только то, что с собой было, а новыми обрасти ещё не успел. Так, мелочёвка разная, которую прикупил для собственных гигиенических нужд, но это не то, на чём стоит заострять внимание, да и останется она вся в шкафу дожидаться моего возвращения.

На стоянке у самолёта уже вовсю кипела работа. Оба моих механика шуршали электровениками, только банки пустые в сторону откатывались. Дозаправка самолёта топливом шла полным ходом. Пустая тара из-под бензина тоже не оставалась лежать без присмотра, её тут же подхватывал какой-то солдатик и забрасывал в кузов стоящего тут же грузовичка.

— Поручик Шепелев, так полагаю? — от располагающейся на прошлогодней траве группы людей в штатском отделился худощавый черноволосый человек, как-то незаметно и очень быстро оказался рядом со мной, пристальным взглядом вгляделся в лицо, словно бы сличая оригинал с известным ему одному изображением. — Или вы, князь, предпочитаете обращение «ваша светлость»?

— Правильно полагаете, — ответил ему точно таким же пристальным взглядом, отмечая спортивную фигуру и плавные выверенные движения. — Поручика будет достаточно. С кем имею честь разговаривать?

Да, я уже сообразил, кто именно стоит сейчас передо мной, благо его высочество коротко ввёл меня в курс дела и предупредил о наших новых пассажирах и их грузе. В подробности не посвятил, сказал, что на месте всё узнаю. Вот я и узнаю́.

— Зубатов Сергей Васильевич, — отрекомендовался мой будущий пассажир. — А это моя команда.

И он представил мне своих четверых спутников. Всех я не запомнил, да и не нужно это мне было. Сделаем дело и разбежимся в разные стороны. Меньше знаешь, крепче спишь.

Затем пришлось отвечать на разнообразные вопросы, касающиеся предстоящего перелёта. Понимаю, спрашивает для дела, поэтому отвечал подробно.

— А почему маршрут такой странный? — хмурится Сергей Васильевич. — Разве напрямую не короче бы было? Не быстрее?

— Да, самый короткий и быстрый маршрут это прямая, тут вы правы, — согласился с… Даже не знаю, кем его для себя считать, жандармом или сыскарём? — К сожалению, в нынешних условиях по прямой летать не всегда получается. Иногда приходится и в обход идти, чтобы и задание выполнить, и обратно вернуться…

И ещё одно. Отвечать-то я на расспросы отвечал, но и спрашивать не забывал. Ну интересно мне было, что именно задумало его величество, зачем мы в Лондон возвращаемся? Нет, предположения у меня имеются, но это только мои предположения, с действительностью они сильно различаться могут.

— Зачем вам это знать, поручик? — насторожился Зубатов после моего вопроса о конечной цели задания. — Ваше дело простое, довезти нас до места в целостности и вернуть обратно живыми и здоровыми.

— Именно поэтому и спрашиваю, потому как и сам живым и здоровым хочу вернуться, — оскорбляться на слова собеседника и не подумал. С его точки зрения я сейчас неуместное и, более того, весьма подозрительное любопытство проявляю. Да и, чего скрывать, мне и впрямь любопытно в подобной гуще событий оказаться. Тем более таких событий, которые всю картину мира перекроить могут.

— Поясните, — не понял меня Сергей Васильевич.

— Мы же сами будем искать с воздуха подходящее для приземления место. А оно может найтись как ближе к городским окраинам, так и далеко от них. Или вообще где-нибудь в глуши. Последнее наиболее безопасно для меня и для самолёта, так как позволяет нам оставаться необнаруженными наиболее длительное время. Если же приземлиться рядом с городом, то в случае активных ваших действий искать вас, а, значит, и нас, будут очень активно. И, уверяю вас, найдут быстро. Подобный исход ни вам, ни мне не нужен. Вот я и спрашиваю, чтобы заранее прикинуть возможные варианты и выбрать из них один, самый оптимальный для всех нас.

— Несколько сумбурно, — с понимающей улыбкой покивал головой Зубатов. — Но я вас понял, Николай Дмитриевич. Уверяю, стрелять мы не собираемся, как не собираемся и лить кровь.

— Зачем же вы тогда туда летите? — удивился я.

— Чтобы перевербовать цель, — посерьезнел Сергей Васильевич. — Перекупить её.

— Думаете, у вас получится? — явственно прозвучало дичайшее сомнение в моём голосе.

— Пока не знаю, — Зубатов не стал сыпать обещаниями и ответил прямо и честно, при этом не вильнул взглядом, не отвёл глаз в сторону. — Будем пробовать. По нашим сведениям, фигурант очень любит деньги и живёт явно не по средствам. За чей счёт?

— Англичане? — предположил я. — Или немцы?

— Возможно и те, и другие, — пожал плечами собеседник. — Попробую дать больше. В общем, поговорим, а там видно будет…

Ликвидировать не будут, по крайней мере, сразу, уже хорошо. Не потому что я крови боюсь, а потому что в последнее время этой крови вокруг меня что-то слишком много становится. И ещё потому, что мне эта его идея о перевербовке ну очень понравилась. Вот прямо-таки зашла, как порой у нас говорили. У меня и самого подобные мысли то и дело в голове проскальзывали — вроде того, как хорошо бы было, если бы та революция не в нашей многострадальной Империи произошла, а где-нибудь в другом месте. Например, в той же Англии.

Ну а что? Разве они там не заслужили чего-то подобного? По мне, ещё как заслужили. И немцы, и лягушатники, и макаронники в том числе. Да вообще вся эта разжиревшая за чужой счёт Европа должна хлебнуть полной мерой той гнилой жратвы, которую всё это время заставляла хлебать остальной мир. Чтобы не только из носа, из ушей полезло.

В общем, идею эту я поддерживаю и приложу все силы для её осуществления. Что нужно? Добраться благополучно и скрытно до Лондона? Мелочи какие, если подобная мотивация присутствует. Значит, доберёмся!

— Сергей Васильевич, — проговорил, раздумывая над пришедшей в голову идеей. — Как я вижу, по большому счёту долететь до нужного вам места мы сможем без особых проблем…

Здесь я сделал паузу, раздумывая над продолжением фразы и над тем, как лучше донести до собеседника свою мысль. Но этот жандарм или сыскарь, не помню я, к сожалению, настолько мелкие подробности о его биографии, дожидаться не захотел и с явным нетерпением в голосе поторопил меня:

— Продолжайте, Николай Дмитриевич, раз уж начали говорить, не останавливайтесь на полдороге, — усмехнулся еле заметно и, приподняв ехидно левую бровь, договорил. — Или вы опасаетесь говорить об особых проблемах? Говорите, не стесняйтесь.

Оглянулся на отдыхающих у самолёта подчинённых и веско подытожил:

— Мы с моими ребятами за время службы насмотрелись всякого, и, смею вас заверить, уже ко всему привыкли. Смелее, не тушуйтесь. Поверьте, трудностями нас испугать сложно.

— И не собирался пугать, Сергей Васильевич, — пожал плечами. — А задумался, потому что мысль дельная в голову пришла.

— Ну-ну, — тут же подобрался этот полковник в штатском. Если не ошибаюсь, конечно. То, что его начальником московского сыска назначали, об этом я читал. А вот дали ли полковника или он так и продолжает оставаться единственным штатским в своей команде, не знаю. Ну да ладно, пусть будет полковник. Мне проще, а ему приятнее. Если же нет, то пусть поправит меня.

А пока сыскарь придвинулся поближе. Наверное, чтобы ни одного слова не пропустить. Работа у него такая, всё слушать и слышать, мотать на ус и в кабинете начальства потом разматывать.

— Нам бы человека толкового, — понизил я голос и тоже оглянулся на суету возле самолёта. Но там до нас никому не было никакого дела, и подслушивать никто не собирался. — Чтобы свободно говорил на каком-нибудь из скандинавских наречий, а также на немецком и французском. И на английском, желательно.

Тут я сделал паузу, раздумывая, как лучше подать Зубатову свою только что сформировавшуюся идею. Но Сергей Васильевич не стал дожидаться окончания моей паузы и, вздохнув, проговорил:

— Николай Дмитриевич, у меня в отряде бестолковые не задерживаются. И языкам почти все в той или иной мере обучены. Кстати, не сомневаюсь, что и в вашем образовании все эти языки присутствовали, не так ли?

— Я сейчас о другом говорю, — поморщился в ответ. Не дал додумать, придётся на ходу оформлением идеи заниматься, а я подобной торопливости не люблю, ошибиться можно. Но делать нечего, придётся импровизировать и стараться сделать это качественно — Нам нужен такой человек, который и в Германии, и во Франции или той же Скандинавии будет своим. Который при общении с местными ничем себя не выдаст, ни поведением, ни разговором, ни, одёжкой. Понимаете?

— Зачем? — Зубатов не сводил с меня внимательного взгляда.

— Видите ли, по итогам моего первого полёта туда, — я мотнул головой в сторону запада и Сергей Васильевич невольно бросил быстрый взгляд в том же направлении.

Спохватился, поморщился из-за того, что повёлся, не по нраву ему пришлась такая своя реакция и, чтобы скрыть свою промашку, тут же поторопил меня:

— И что?

— Так вот, по итогам уже можно сказать, что ПОКА, — голосом выделил это слово. — Там можно летать как угодно и куда угодно.

Здесь я снова прервался и, в свою очередь, внимательно глянул на полковника. А ведь хорошо слушает, вон как сразу насторожился. Значит, можно продолжать:

— Само собой, есть и ложка дёгтя. Там наверняка успели должным образом отреагировать на наш с великим князем беспрецедентный по своей наглости полёт и, голову закладывать не стану, но зуб дам, уже разослали по городам и весям приказы, указания и директивы, как нужно действовать при обнаружении поблизости от населённых пунктов какого-нибудь аэроплана. Вы согласны с таким моим предположением?

— Определённый смысл в этом есть, — Зубатов отделался неопределённым осторожным ответом.

— Поэтому садиться рядом с городами будет нельзя, — кивнул я головой и продолжил. — Придётся выбирать место для приземления в любом подходящем нам безлюдном районе. И вот здесь нам очень пригодился бы такой полиглот. Человек, свободно разговаривающий на местном диалекте и выглядящий как…

Тут я споткнулся, подбирая подходящее слово. Сразу не подобрал, плюнул и решительно договорил:

— Как местный житель, кто-то вроде торговца или купца, уж простите, не знаю как люди подобных занятий там у них называются. Такому человеку будет проще добраться до города, найти и закупить топливо в нужном нам количестве. И договориться потом о перевозке этого топлива к самолёту.

— К самолёту нельзя, — тут же прервал меня Сергей Васильевич и быстро проговорил, подхватывая и развивая мою мысль. — Один раз подобное может сработать, но во второй раз уже нет. Слухи разойдутся тут же, особенно если учитывать вероятность того, о чём вы только что говорили. Я имею в виду возможные указания и директивы. Впрочем, можно поступить проще и после доставки топлива просто избавиться от перевозчика.

Собеседник внимательным изучающим взглядом проследил за моей реакцией на свои слова и, похоже, увиденное ему понравилось. Наверное, потому что не заметил каких-либо нравственных терзаний или отрицания на сказанное. В общем, Зубатов едва заметно кивнул своим выводам и договорил:

— Нет, тоже неподходящий вариант, его же быстро искать начнут и определённо выйдут на нас. Поэтому к самолёту везти топливо нельзя. А вот куда-нибудь поближе к месту стоянки можно. И потом перетаскивать всё на руках. Да, потеряем время и будет тяжело, но это всё мелочи, справимся. Зато следов не останется и все будут спокойны. А ещё днём нужно отдыхать, а все перелёты выполнять ночью…

Здесь Сергей Васильевич резко замолчал, внимательно на меня глянул, вздохнул и спросил:

— А вообще ночью можно летать или, увы, нет?

— Взлететь без света, если предварительно подготовить площадку для разбега, опытному пилоту можно, а вот приземлиться…

Я с сожалением развёл руки в стороны. Теперь уже я в свою очередь замолчал, давая собеседнику время на осмысление сказанных мной слов. Потом, когда увидел, что смысл моих слов до него дошёл полностью, договорил:

— Но можно взлетать ночью, а садиться на рассвете. Когда ещё даже скотину на выпас не выгоняют.

Зачем я паузу держал? А чтобы понял, что летать это не просто, а уж летать в подобных условиях, когда враг со всех сторон, это вообще… Подвиг. Пусть осознает и проникнется. Глядишь, потом где-нибудь в каком-нибудь высоком кабинете и обмолвится обо мне, замолвит словечко. Нужно свой имидж поднимать на следующий уровень, исправлять сложившуюся ситуацию. Раз уж убрали меня на периферию, значит, нужно здесь нормальную жизнь и работу налаживать. А подобное без благоволения верховной власти, как я уже успел увидеть, не сделать. Так-то.

— И сколько раз тогда придётся подобным образом в темноте садиться? — наконец-то задал нужный вопрос Зубатов.

Потому что сообразил, что это опасно, что это просто страшно. И убиться можно запросто.

— Давайте считать, — оглянулся в поисках чего-нибудь, на чём можно разложить карту и ничего подходящего рядом не увидел. Возвращаться же к самолёту не хотелось, поэтому потоптался, уминая траву вокруг себя и уселся, согнув колени по-турецки. Карту разложил перед собой. Снизу вверх посмотрел на удивлённого моей бесцеремонностью полковника и, улыбнувшись, предложил ему присоединиться ко мне. — Да вы присаживайтесь, Сергей Васильевич. Так удобнее будет маршрут прорабатывать. Заодно и обратный путь посчитаем, и количество необходимых посадок прикинем.

Подождал, пока полковник осторожно опустится в траву, поёрзает, устраиваясь поудобнее, успокоится и только тогда уточнил:

— Сергей Васильевич, у вас какой-нибудь дополнительный груз будет? Или все ваши вещи с собой?

— Всё с собой, — Зубатов оглянулся на продолжающих сидеть под самолётом подчинённых, быстро сделал мне какой-то знак.

Не понял, но на всякий случай решил замолчать. И в свою очередь бросил короткий взгляд на копошащихся у самолёта механиков. Вздрогнул от неожиданности, потому что увидел рядом с собой человека из группы Зубатова. И как это он умудрился настолько тихо по траве подкрасться? Понятно теперь, что за знак мне собеседник подал, это он приказал замолчать. Что я и сделал, а заодно и карту свернул. Нечего посторонним в неё заглядывать.

— Евгений Филиппович, у вас что-то срочное? — обратился к подошедшему Сергей Васильевич и одним слитным упругим движением поднялся на ноги.

— Интересуемся, когда отправляться будем? — улыбнулся открытой, располагающей к себе улыбкой, этот круглолицый с пышными тёмными усами плотный человек.

— Пока отдыхайте. А отправляться будем часика через… — Зубатов вопросительно глянул на меня. Я показал в ответ два пальца. Сергей Васильевич прикрыл глаза, показав тем самым, что понял и уточнил. — Через два часа.

— Есть возможность подремать, — та же располагающая к себе улыбка осветила лицо Евгения Филипповича. — Обрадую сейчас ребят.

Зубатов подождал, пока подчинённый удалится подальше от нас, вновь опустился на траву.

— А почему именно через два часа, Николай Дмитриевич? — прокряхтел, ёрзая и приминая под собой жёсткую подсохшую траву. — Потому что стемнеет?

— И поэтому тоже. А время я назвал примерное, точное мы с вами сейчас посчитаем.

Как раз после этих моих слов до нас долетел звук затарахтевшего мотора, и грузовичок покатил прочь от самолёта.

— И заправка как раз закончилась, — проводил отъезжающую машинку взглядом. Покосился на собеседника, кашлянул, привлекая к себе его внимание. — Говорите, у вас всё с собой и больше никакого груза не будет? Это вот те несколько сумок, я правильно полагаю?

— Полагаете правильно, они самые, — кивнул головой Сергей Васильевич. Потом, после заметного короткого раздумья, уточнил. — Если только ещё один человек будет. Тот, о способностях которого вы подумать предложили. Возможно, сумеем обойтись своими силами. Но это неточно, мне немного подумать нужно.

— Вот и хорошо, возможность подумать у вас будет, — улыбнулся в ответ. И постарался объяснить полковнику свой энтузиазм наиболее доступными для несведущего в авиации человека фразами. — А пока вы думаете, я немного посчитаю вслух. Значит, примерный взлётный вес мы уже знаем. Часовой расход топлива известен, количество топлива в баках тоже. А если будем знать ещё и ветер на маршруте, то вполне сможем посчитать и точное расстояние, которое сможем пролететь до приземления.

— Ветер? — переспросил собеседник. — А каким, позвольте спросить, образом мы его узнаем? Ладно, если у нас, так сказать на нашей территории, это всё-таки реально сделать. А если у них?

И он мотнул головой в сторону запада.

— Думаю, какой-никакой прогноз по метеоусловиям в Европе мы всё-таки сможем получить, — успокоил полковника. — А большего нам и не нужно. Мы же не собираемся туда месяц добираться? Два-три дня, точнее, ночи, и мы окажемся на месте.

— А обратно? — скептицизм в голосе Сергея Васильевича был настолько густым, что его можно было намазывать на хлеб.

— А вот обратно выбираться будет сложнее, — не стал обманывать собеседника. — Но мы справимся, не волнуйтесь. Здесь же что главное? Работу сделать.

— С работой понятно, — вздохнул полковник и легонько улыбнулся мне. — Но и назад вернуться живыми и здоровыми было бы очень неплохо.

— Вернёмся, — улыбнулся в ответ. — Никуда не денемся! Главное, человека нужного найдите.

— Нашёл уже, — буркнул Зубатов, вглядываясь в разложенный лист карты. Через минуту, удивлённый моим молчанием, оторвался от созерцания разрисованной бумаги и поднял на меня глаза. — Что?

Потом сообразил и, в очередной раз оглянувшись на группу подчинённых у самолёта, объяснил:

— Финский хорошо знаю, с остальными языками мои подчинённые справятся. Так что не потребуется нам кого-то ещё искать, тратить драгоценное время. Давайте лучше к маршруту вернёмся. Что вы хотели мне предложить, о чём сказать?

— Что ж, в таком случае давайте вернёмся. Насчёт финского не знаю, не предполагал в ту сторону лететь. А первую посадку рассчитывал произвести вот здесь, в районе Мальмё…

— Ничего страшного, — прервал мои рассуждения Зубатов. — Финский, датский, подумаешь. Разберёмся. Да и уверен я, что всё хорошо пройдёт.

— Уверены, говорите? — посмотрел на него внимательным взглядом. Даже помолчал несколько мгновений для усиления эффекта. — Хорошо, верю. Тогда позвольте продолжить?

— Прошу, — Сергей Васильевич в качестве извинений за мою прерванную речь даже слегка придвинул ко мне мою же карту. — Внимательно вас слушаю, Николай Дмитриевич.

И вновь я вынужден был прерваться, как раз в эту минуту на подъездной к стоянке грунтовке показались два автомобиля. Впереди важно пылил лимузин великого князя, а за ним, чуть отстав, чтобы водителю не глотать ту самую пыль, катился небольшой и явно чем-то загруженный грузовичок. Иначе зачем ему было к нам ехать?

И визит великого князя насторожил, потому что сразу почуял новые вводные. Иначе зачем ему было сюда приезжать?

Пришлось вскакивать и быстро приводить себя в порядок. Каюсь, расслабился я немного, пуговицы расстегнул, потому как жарковато становилось.

Автомобиль его высочества немного до стоянки не доехал, резко свернул в нашу сторону и запылил по некошеной траве. Пассажирская дверца открылась, когда он ещё не остановился. Наружу показался начищенный до зеркального блеска сапог его высочества, зарылся носком в примятый валок травы, отдёрнулся назад и быстро убрался в салон.

Я насторожился. Подобная торопливость несвойственна великому князю, насколько я успел его узнать. Выходит, меня ждут очередные неприятные известия.

Почему сделал такой вывод? С хорошими вестями Александр Михайлович так спешить бы не стал.

И я угадал. Но тут смотря с какой стороны на это дело смотреть. С одной он весьма усложнил мне будущую задачу, и это плохо. Потому что придётся брать дополнительный груз и немалый. А ещё значительно удлиняется маршрут. И что хуже всего, он становится предсказуемым для противника. Риски резко возрастают.

А с другой — я обрадован таким решением ГенШтаба, и это хорошо. Врага нужно бить везде, не только на фронте, но и в его тылу. Да, будет сложно, но вряд ли кто-то другой способен справиться с поставленной задачей. Подобный опыт только у меня есть.

А смысл вот в чём — командование предлагает повторить английский опыт по бомбометанию на правительственные центры противника. Как коротко сказал его высочество, оглянувшись при этом на замерший рядом с самолётом грузовичок:

— Нужно показать им их место…

Четыре бочки-сотки дополнительного груза пришлось совместными усилиями закатывать в грузовой отсек. Руководящая роль при этом, как и положено, досталась…

Нет, не великому князю, а мне.

После чего пришлось заново прорабатывать маршрут, в обсуждении которого принял живое участие и Александр Михайлович. Зубатов тоже присутствовал, но больше помалкивал. Высказался только один раз, когда требовалось подтвердить знание им иностранного языка. Проверяющим выступил его высочество, и экзаменом своим остался доволен. По крайней мере, после разговора уверил меня, что моё предложение имеет все шансы на успех.

Я же на это только плечами пожал, мол, посмотрим. Всё-таки финский язык отличается от датского, как я думаю. Что-то говорить в ответ или как-то возражать не стал, смысла нет, всё равно никакого другого варианта действий не вижу.

— Всё? — Александр Михайлович упруго поднялся на ноги, отряхнул галифе от травинок, сбил пыль. — Тогда осталось пожелать вам удачи, Николай Дмитриевич…

— Не всё, — огорошил шефа и удивил тем самым Зубатова. И тут же добавил, чтобы не затягивать с произведённым эффектом, и чтобы удивление не переросло во что-то другое, ненужное мне. — Время вылета не определили.

— А что его определять? — оглянулся на самолёт его высочество. — Топливо перелили, можно лететь…

— Можно, — согласился и тут же возразил. — Но не нужно. Взлетать будем ночью с таким расчётом, чтобы посадку произвести ранним утром.

— Николай Дмитриевич, — поморщился Александр Михайлович. — Это вам решать, я даже советовать ничего не стану.

Говорю же, золотой человек мой шеф.

Потом загрузили вещи пассажиров, закатили и пришвартовали запасное колесо, упаковали инструмент с домкратом и кое-какие запасные части. Так, на всякий случай. В завершение провели предполётную подготовку, и…

Отправились отдыхать. Пусть два часа это немного, но подремать перед вылетом необходимо.

Заснул не сразу, помучился минут десять из-за назойливости Евгения Филипповича. Человек Зубатова крутился рядом со мной, лез с назойливыми вопросиками, из-за чего приходилось оставаться на ногах, и всё пытался заглянуть в лицо. А у самого в глубине глаз отчётливо рассмотрел некую гнилую хитринку. Этакий ускользающий взгляд, масляный. Вроде бы и смотришь такому в глаза, а никак взгляд не поймаешь, ускользает он в сторону, увиливает от зрительного контакта, словно скрывает что-то. Отвернёшься и тут же возникает ощущение липкой паутины, словно ядовитый паучок по лицу лапками перебирает, место выбирает, куда свои ядовитые жвалы запустить. Противно.

Подозрительный типус, от которого лучше держаться подальше. Не по причине непонятно откуда возникающей опаски, а чтобы не запачкаться, не влететь в эту паутину. И ещё — вот на кого полагаться не стоит от слова «совсем». И рассчитывать тоже. Этот точно себе на уме и с нами в одной упряжке будет ровно до тех пор, пока она, эта упряжка, будет тащить его вперёд.

Резко посылать его не стал, решил потерпеть. Не мой подчинённый, не мне и командовать. И ещё. Если Зубатов такого терпит рядом с собой, значит, тому есть причина. Полезный для сыска человек, так получается. Ну и зачем мне с ним ссорится? Тем более, я его вижу в первый и в последний раз. Надеюсь.

А чуть позже, когда я всё-таки сумел довольно-таки вежливо отделаться от этого назойливого внимания, и сам Сергей Васильевич подтвердил мои догадки. Жаль, что раньше не зашёл. Не пришлось бы мне тогда столько времени впустую потерять.

Сыскарь зашёл практически сразу же после ухода своего подчинённого, даже дверь не успела за первым захлопнуться. Плотно притворил створку, мягкими неслышными шагами приблизился ко мне и без всяких словесных прелюдий тихо проговорил:

— Я бы вам настоятельно рекомендовал не откровенничать с «инженером», — и тут же пояснил, видя моё недоумение. — Это у Евгения Филипповича прозвище такое. Для посвящённых.

— Оу, похоже, отныне и я приобщился к вашему славному племени, — кривился в некоем подобии улыбки. — Уже и посвящённым считаете. Благодарю за столь лестное доверие.

— Зря вы ехидничаете, Николай Дмитриевич, — произнёс с явной укоризной в голосе Зубатов. Ещё и головой в довесок покачал, усиливая эффект от своих слов. После коротенькой паузы, в течение которой продолжал пристально смотреть мне в глаза, проговорил, серьёзно и предостерегающе. — Настоятельно прошу серьёзнее отнестись к моим словам. И считайте это дружеским предостережением.

— Получается, вы и сами опасаетесь своего подчинённого? — удивление от услышанного даже не стал скрывать.

— Я вам сейчас одну деталь раскрою, — лицо Сергея Васильевича от этих моих слов скривилось, словно он лимон раскусил. Но глаз в сторону он так и не отвёл. — И очень при этом надеюсь, что дальше вас она никуда не уйдёт.

Сыскарь не сводил с меня пристального взгляда, и мне пришлось кивнуть ему, как бы подтверждая эту нашу с ним договорённость не болтать.

Лицо моего собеседника тут же разгладилось и он, оглянувшись на своих подчинённых, договорил:

— У Азефа денежное содержание вровень с моим… — и замолчал, давая мне время проникнуться сказанным. Потом тихонько и многозначительно цокнул языком, как бы придавая тем самым дополнительный вес своим словам, дёрнул левым краем губ, густые и пышные усы при этом смешно встопорщились, превратившись на секунду в подобие сапожной щётки, и веско договорил. — А я всё-таки начальник сыскной полиции. То-то. Вот и думайте.

— У кого? — непроизвольно переспросил. Слишком ошарашен был услышанным.

Только что озвученная Зубатовым фамилия своего хитрого подчинённого была довольно известной в моём мире. Всех подробностей его богатой биографии я так сходу не припомню, но мне это и не нужно. Что он из себя представляет, я хорошо знаю. Понятно теперь, почему именно так моё подсознание на него отреагировало. Работает чуйка.

Похоже, Зубатов и сам что-то этакое подозревает, иначе не подходил бы ко мне с подобными предупреждениями.

Сейчас продолжать этот разговор не стану, нужно на предстоящем перелёте сосредоточиться, отдохнуть, в конце-то концов, но при случае обязательно продолжу. Если есть возможность что-то поправить, то сделать это нужно обязательно.

И ещё одно — с какой такой стати он мне, в общем-то, незнакомому ему и совершенно постороннему для его службы человеку, такие секреты выдаёт? Подумать нужно.

— У Азефа, — повторил Сергей Васильевич и в свою очередь спросил, ощутимо насторожившись. — Вам что, знакома эта фамилия?

— Слышал где-то, — отделался неопределённым ответом и поспешил выпроводить гостя за дверь, пока он не поинтересовался, где это я мог такую фамилию слышать?

Закрыл дверь, постоял секунду, словно привыкая к тишине и одиночеству. А ведь я уверен, что разговор этот обязательно продолжится. Зубатов не забудет моей странной реакции на произнесённую им фамилию своего подчинённого и обязательно попробует разобраться в её причинах. Наверняка потом будет выспрашивать, но это будет потом. Да и будет ли?

Впрочем, я и не против подобного разбирательства. Поговорить будет нужно, но позже, когда в голове сумбур успокоится… А ещё я подумаю, нужно ли мне свои знания раскрывать? И если раскрою, то как их смогу объяснить? Вот же влип!

— И вы сможете поднять этот аппарат в воздух? — с явственно различимой опаской в голосе поинтересовался Сергей Васильевич, с трудом протискиваясь между грязными, пришвартованными к бортам бочками, и стараясь при этом не запачкать одежду. — Не многовато ли будет груза?

— Главное взлететь, а на землю мы, если что, всегда спланировать сумеем, — отшутился.

По затихшим за спиной шагам понял, что идущий вслед за мной Зубатов резко остановился. Замерла вслед за ним и вся его команда, притихла настороженно. И что опять случилось?

Развернулся, оглядел испуганных пассажиров, хмыкнул. Про себя, конечно. Вот вроде бы взрослые люди, прошедшие и Крым, и Рым… В общем, много что прошедшие. А простых авиационных шуток не понимают. Придётся объяснять теперь.

— Шутка такая, лётная, — улыбнулся побледневшим парням.

— Шутка, значит, — Сергей Васильевич пришёл в себя первым. — Вы, Николай Дмитриевич, такими шуточками не бросайтесь, не забывайте, что мы, в отличие от вас, люди приземлённые. По земле, так сказать, ходим, в небо первый раз поднимаемся. А это, не побоюсь признаться, несколько страшновато. Так что я настоятельно попрошу вас ТАК больше не шутить. Договорились?

— Конечно, — ещё раз улыбнулся и постарался успокоить эту команду. — Вы зря так волнуетесь, летать на самолёте совсем не страшно. И уверяю, первый страх скоро пройдёт и вам даже понравится ощущение полёта. Поэтому занимайте места возле иллюминаторов и наблюдайте за процессом в своё удовольствие. Земля сверху, поверьте, удивительно интересное зрелище.

— Да, ещё одно. Если у кого-то при снижении заложит уши, то продуйте их вот так, — показал, как именно нужно это делать и постарался никак не реагировать, когда абсолютно все пассажиры принялись повторять только что показанное мной действие. Очень уж потешно выглядели эти красные от излишнего усердия физиономии в тусклом свете аварийного освещения кабины.

Вскарабкавшийся по лесенке грузового люка Савельев даже замер в проёме от открывшейся ему картинки, но тут же отмер, увидев мои страшные глаза. Сообразил, тут же задавил на корню зарождающуюся весёлую усмешку, сделал нейтральное выражение лица и протиснулся вперёд к кабине экипажа, ловко и привычно лавируя между красными от натуги парнями. Правда, при этом опустил глаза в пол и старательно избегал смотреть на них.

— Достаточно, — остановил тренировочный процесс, и пассажиры шумно выдохнули.

— Николай Дмитриевич, — обратился ко мне молодой человек, указательным пальцем осторожно поправляющий свои щегольские усики. — Разрешите вопрос?

— Конечно, — кивнул. Пусть Зубатов мне и представил каждого из них, но всех я по именам, увы, не запомнил. — Спрашивайте.

— Так ночь же, — кивнул он на иллюминатор. — Что мы там увидим?

— Небо ясное, луна полная и яркая, прогноз погоды по маршруту благоприятный, так что рассмотреть можно многое. И светает уже рано. Но можете и подремать, — указал на откинутые скамьи для пассажиров в самом начале грузовой кабины. — Надеюсь, что разберётесь.

Чтобы не увязнуть в ответах-вопросах, развернулся и ушёл на рабочее место. По времени уже и взлетать пора. Не забыл достать и разложить на правой горизонтальной панели карту, химический карандаш и планшет для записей. Для расчётов, правда, ничего нет, но все расчёты, спасибо старой школе, пока в уме делаю.

Пошевелил пальцами в перчатках, чтобы сели нормально и плотно, натянул поглубже шлем, влез в подвесную, и только потом застегнул замок привязных ремней. Все действия многократно отработанные, вошедшие в неистребимую ничем привычку, автоматически выполняемые. Подвесную, конечно, можно было и не надевать, ведь пассажиры в кабине без парашютов, но говорю же, привычка. И менять её не нужно, а избавляться тем более.

Запустил и прогрел мотор, убедился в работоспособности всех систем и приборов, проверил работу рулей, после чего дал отмашку механику убрать колодки. Придерживая тормоза подождал, пока он выполнит команду и вскарабкается в кабину. Мощный мотор наряду с грамотно спроектированным по тяговым усилиям пропеллером даже на малом газу неудержимо тянули машину вперёд, так что пришлось придавить педали для удержания её на стоянке. Да, до винта с изменяемым шагом мне ещё далеко, тягу регулирую оборотами, но и подобный результат уже значительно опережает все известные технологии нынешнего времени. Так что пока иду впереди планеты всей, и это радует.

Сначала отчётливо услышал стук брошенных на пол колодок(голову после полёта механику за такое оторву), потом через рокот мотора сумел расслышать или, скорее, почувствовать пятой точкой дробный перестук ступенек затаскиваемой в кабину лесенки(по нижнему обрезу дверного проёма волоком тянут, черти), а в завершение и резкое снижение шума работающего мотора оповестили о закрывшейся двери. А был бы наддув в кабину, то ещё и уши бы заложило при этом. Но, как говорится, если бы да кабы…

А ещё уверен, что ни в коем случае нельзя сразу все идеи из моего мира здесь воплощать. Ни к чему хорошему это не приведёт, общество само должно пройти все этапы своего развития и выйти на новый уровень. И это я не только про техническую отрасль говорю, моральный аспект как бы не важнее будет.

Но это дело такое, мораль и личные амбиции отдельных облечённых властью или общественным влиянием граждан как бы и у нас не ушли далеко вперёд. Так, что-то я под гул мотора расфилософствовался не по делу, а подобное до добра не доводит. Мне задание выполнить нужно и, главное, обратно вернуться целым и невредимым, а я тут на посторонние темы отвлекаюсь, о высоком мыслю.

Так, где там мой техник с докладом? Задерживается, долго колодки со стремянкой швартует. Наверное, отвлёкся ещё на что-то. Или на кого-то. Пассажиры остановили, вопросами одолели? Скорее всего. Ничего, несколько секунд большой роли не сыграют, а людей успокоить нужно. Сейчас объявится.

Спустя несколько секунд в кабину заглянул Савельев и кивнул мне:

— Командир, можно выруливать! — и пристроился тут же, у дверного проёма, на откидной скамеечке. И даже ноги вперёд вытянул, как бы перегораживая ими вход.

— Поехали! — плавным движением руки толкнул вперёд рычаг управления оборотами мотора.

Застоявшийся тяжёлый самолёт и не подумал трогаться с места, колёса продавили грунт и из образовавшихся под пневматиками ям выбираться отказался.

А я-то тут про мощный мотор и технологии мысли катаю, тормоза тискаю, а можно было и не тискать, никуда бы аппарат не делся. Но тут дело такое, делся бы он или не делся, а положено перед уборкой колодок тормоза зажимать и всё, не мы это придумали, не нам и менять. Потому что — Инструкция! А любая Инструкция, как говорится, пишется… Чем? Кровью.

Вот так забудешь в один «прекрасный» момент колодки обжать, и при уборке колодок покатится самолёт, и придавит замешкавшегося по какой-то причине техника. Не может такого быть? Может. Ещё и не такое бывает. Поэтому и выруливать со стоянки, а, значит, и тормоза отпускать можно только после поданного механиком разрешения на руление. Или наземным техником. Или как сейчас, после доклада того же техника о готовности к рулению мне лично в пилотской кабине. Потому-то и слушал я звуки брошенных на пол колодок, грохот затаскиваемой в самолёт лестницы, и ждал обязательного в таких случаях доклада.

Подождал пару мгновений — нет, никак не желает аппарат трогаться с места. Поэтому пришлось ещё немного добавить оборотов и буквально выпрыгивать из образовавшейся естественной ловушки. Мягкий тут грунт, вот он и проседает под весом.

Авиабаза только начинает строиться, никакой аэродромной службы пока и в помине нет, поэтому ни полосы как таковой, ни должной подсветки рулёжки и самой полосы пока нет. Некому всеми этими делами заниматься, нет персонала, хорошо хоть какие-то строители появились. Но благодаря присутствию великого князя и с проблемой подсветки полосы для разбега мы справились, надавили на крепостное начальство его именем. Прожекторы выбить не получилось, не было их, а вот привлечь и расставить несколько грузовиков в нужных мне местах удалось. Теперь в свете автомобильных фар хорошо были заметны красные и белые флажки, ограничивающие полосу и рулёжную дорожку.

Перед выруливанием на старт прибрал обороты до малого газа, по инерции выкатился и развернулся носом по полосе, сбрасывая скорость на грунтовке практически до минимума. Но всё равно плавно придавил обе педали тормоза, а то так можно далеко укатиться. А мне сейчас каждый метр полосы важен, самолёт основательно загружен, взлётный вес максимальный и даже более того, потому-то я и развернулся в самом торце нашей очищенной от травы и кустарника полосы.

Аппарат остановился, едва заметно качнулся, тяжело клюнул носом, словно поклон уважительный отвесил. Прислушался к работе двигателя, выпустил закрылки и выкрутил триммер руля высоты. Вжал в ограничители тормозные педали, толкнул вперёд рычаг управления оборотами двигателя.

— Ну что? — раздался над правым ухом громкий голос. — Скоро в небо поднимемся?

Вздрогнул от неожиданности. Оглянулся — Зубатов собственной персоной. А ведь сам виноват, не проинструктировал пассажиров перед полётом, не довёл до них запрет на посещение пилотской кабины. Впредь умнее буду, а пока:

— Сергей Васильевич, прошу вас вернуться на своё место.

И взглядом надавил на мелькнувшего за спиной Зубатова Савельева — почему просмотрел, почему пропустил? Устроил, понимаешь, проходной двор!

В ответ вскочивший на ноги техник состроил виноватую физиономию, мол, зазевался и просмотрел. Зато тут же исправился, утянул нарушителя за руку из кабины. И даже лёгкую фанерную дверку за собой прикрыл. А сыскарь молодец, противиться и качать права не стал, позволил себя увести. Надеюсь, подобного больше не повторится, можно взлетать…

Ещё раз пробежался взглядом по приборам, одновременно прислушиваясь к звуку вышедшего на взлётный режим движка, проверил показания приборов, удостоверился, что стрелка высотомера находится на нуле, отпустил тормоза.

Аппарат нехотя стронулся с места, покатился вперёд, разгоняясь и набирая скорость. Медленно, потому что грунт слишком рыхлый. Больше песка, а он вязкий, тормозит колёса, зараза такая.

Ну да ничего, главное — скорость растёт. А полоса у нас дли-инная. Точнее, кусок берега с выкошенной травой и выкорчеванным кустарником. Со стороны глянешь, вроде бы ровно, а начнёшь вот так разбегаться и каждую неровность своей… На своём позвоночнике прочувствуешь! Трясёт неимоверно, зубы приходится сжимать, чтобы не лязгали. Представляю, какой за нами пыльный шлейф тянется.

Старательно выдерживаю направление, качусь между флажками, словно волк на загонной охоте. За флажки нельзя!

В первый момент даже тормозами пришлось поработать, слишком уж с курса сбиваться начали. И ведь ветра нет, а всё равно вбок уходить начали. Вернулся на воображаемую осевую линию, выровнял самолёт по полосе, а там и руль направления заработал.

Вот уже и море впереди показалось. Точнее, лунная дорожка засветилась. Волна мелкая, не волна, а рябь и дорожка на этой ряби живым серебром переливается, к себе так и манит. Половину дистанции пробежали.

Дальше — лучше. Растёт скорость! И тряска уменьшилась, из зубодробительной превратилась в мелкую вибрацию. Крыльями на каждой кочке не взмахиваем, почуяли они опору, крылья-то, уцепились за воздух, приподняли самолёт. И мотор зарычал обрадованно, легче ему стало, сопротивление качению уменьшилось. Ну а то, что набегающий воздушный поток уплотнился, так и что? Родная, можно сказать, для самолёта среда, а в родной среде и воздушный поток помощник. С каждый пройденным десятком метров самолёт увереннее себя чувствует, да и я уже не отсчитываю в уме эти метры, не бросаю быстрые взгляды на приближающийся берег.

— Успеем? — тревожный громкий шёпот за спиной перебивает рёв мотора.

Снова Зубатов!

Самолёт разбегается устойчиво, рулей слушается хорошо, поэтому позволяю себе на мгновение отвлечься. Слегка поворачиваю голову вправо, кошусь взглядом — стоит в дверном проёме. Ну хоть вперёд не лезет и то хорошо. Почему бы не успокоить человека?

— Конечно, успеем, — смотрю вперёд и громко шучу. — Главное, взлететь, а уж спланировать мы, если что, всяко сумеем.

— Что если что⁈ — с тревогой в голосе восклицает Сергей Васильевич. — Это вы о чём?

Но отвечать нет времени, самолёт, наконец-то, отрывается от земли. Нехотя, словно через силу, приподнимается на крыльях, покачивается, тут мне приходится поработать штурвалом, парируя возникающие крены и удерживая машину по горизонту, и зависает. Шасси несколько раз касаются земли, словно машина раздумывает над своим дальнейшим шагом — взлетать или нет? Приходится легонько поддёрнуть её, подтолкнуть к правильному решению и она слушается, подчиняется моей воле.

Летим на высоте около полуметра над землёй, разгоняемся. Скорость растёт, растёт и подъёмная сила — самолёт становится более устойчивым, не заваливается на крыло, легче управляется. Штурвал уже не болтается в руках, а педали вообще можно оставить в покое. Пока.

Всё, взлетели. С ростом скорости убираю возросшие усилия на штурвале триммером, ещё немного разгонимся, наберём высоту, и можно будет поэтапно убирать закрылки…

А что хотел сказать нам Николай Дмитриевич этими своими словами? — доносится из-за спины еле различимый за гулом мотора негромкий голос Зубатова.

По озадаченному тону пассажира отчётливо понимаю, что Сергей Васильевич явно насторожился и, прозакладываю свой кожаный шлем, наверняка сейчас сильно переживает — а не поторопился ли он согласиться на эту авантюру с перелётом, когда можно было спокойно добраться до Островов по суше и морю?

Но обращается он явно не ко мне, да и находится, судя по всему, на прежнем месте, в проёме дверного прохода. Значит, делаю логичный вывод, в пилотскую кабину так и не вошёл, поэтому карательных мер ни к кому не применяю за неисполнение приказа.

Потихонечку набираем скорость, высота тоже растёт, но более медленно, царапаемся вверх буквально по метру. Но метр за метром постепенно складывается в первую сотню, и я перестаю нетерпеливо ёрзать на сидушке, вот уже и механизацию можно убирать. Она у нас пусть и простенькая до примитивности, без тормозов и без гидравлики, и работает чисто на механическом приводе, но зато надёжна как лом и пашет на совесть. С такой надёжностью можно не опасаться обрыва привода и рассогласованности закрылков при их уборке или выпуске.

Мозг постоянно автоматически просчитывает текущие параметры полёта — показания приборов, обстановку за бортом, работу двигателя и, соответственно, рост скорости, величину вертикальной составляющей набора и прочее, даже заглядывает чуточку вперёд, как бы прогнозируя дальнейшие действия. Проанализировав всё это, даёт добро на уборку закрылков.

Руки работают, а я прислушиваюсь к тихо бубнящим голосам за спиной, очень уж мне интересно, как выкрутится Савельев, что ответит Сергею Васильевичу на его вопрос.

— Это его благородие пошутить изволили, — тихая, но тем не менее отчётливо различимая лёгкая укоризна в голосе техника обращена явно в мою сторону. — Юмор такой, авиационный, не обращайте внимания, господин не знаю как вас звать-величать, за что и прошу прощения.

— Ничего себе, юмор, — сокрушается Зубатов. И сразу же без паузы и без всякого недовольства только что допущенной младшим чином вольности порекомендовал ему, одним только голосом отсекая любые последующие попытки панибратства и тем самым сразу обозначая каждому своё определённое место в табели и общественном положении. — Я тебя понял, братец. А язычок свой, как и своё неуместное любопытство, попридержи, целее будешь. Я понятно объясняю?

— Так точно!

Судя по донёсшемуся до меня шуму техник впечатлился услышанной отповедью и тут же, сообразив, что подобное просто так не произносят, быстро подскочил на ноги, уронив при этом на деревянный фанерный пол кабины что-то тяжёлое и громоздкое. Ну и вытянулся наверняка, разом припоминая и строевую армейскую выправку и чинопочитание младшего перед старшим. Я этого не видел, на спине глаз нет, но сложившуюся картинку представил себе в мельчайших подробностях.

И улыбнулся краем губ — ох и доведёт Савельева это его неуёмное любопытство до греха, нарвётся когда-нибудь. А Зубатов тем временем сокрушается, за своими волнениями напрочь забыв и о технике, и о допущенной им только что вольности:

— Вы уж, Николай Дмитриевич, больше ТАК, — выделяет голосом это слово, — убедительно вас прошу, не шутите.

В его голосе отчётливо различаются как тревожные нотки, так и вполне понятное облегчение. Понятно, в чём тут дело. На услышанные им от меня слова наложилось впервые испытанное впечатление от лёгкой воздушной болтанки. Это я её уже не замечаю, привык что нас в небе то и дело потряхивает, а вот нетренированного и неподготовленного человека, в первый раз поднявшегося к облакам, эта лёгкая турбуленция и впрямь сильно настораживает и, не побоюсь этого слова, даже пугает.

Ничего, испуг скоро пройдёт, упоминание специфического профессионального юмора должно успокоить нашего пассажира, а с рассветом всё будет ещё проще. Отвлекутся люди на проплывающие под крыльями пейзажи и забудут про все свои страхи. Но это будет позже, а пока я лопатками чувствую направленное мне в спину раздражение государева человека. Ничего, пусть привыкает к тяготам и лишениям авиационной жизни, к перелётам. Командировка у нас длинная, времени освоиться будет достаточно. Но ответить что-то нужно и я, слегка полуобернувшись, киваю:

— Договорились, Сергей Васильевич, больше ТАК, — тут я слегка обозначаю улыбку, как бы принося тем самым свои извинения пассажиру, — шутить не стану.

Пока раскланивались, самолёт ещё разогнался, так что приходится потихонечку отпускать штурвал. Скорость набрали, а это что значит? То, что можно и вертикальную составляющую набора высоты увеличить.

Подтверждением тому служит уборка механизации крыла — проседание самолёта в воздухе совсем незначительное, практически не понадобилось машину поддёргивать. Из чего я делаю логичный вывод — разогнались мы уже прилично. Да, указатель скорости на приборной панели присутствует, и его беленькая стрелочка добросовестно даёт успокаивающий меня отсчёт, но вот такое дополнительное подтверждение лишним никогда не бывает и помогает чувствовать себя более уверенно. Да, небольшая просадка в воздухе никуда не делась, но это нормально, нужно лишь немного поддёрнуть штурвал, чтобы удержать самолёт на намеченной восходящей траектории.

Самолёт в очередной раз резко встряхивает — он резко подпрыгивает, заваливается в крен на очередном воздушном ухабе и мне приходится парировать эти отклонения, выравнивать аппарат. Пусть ночь, но нагретая за день земля остывает медленно и всё ещё отдаёт тепло — местами вверх поднимаются тёплые термики, восходящие потоки нагретого воздуха. При попадании в такой восходящий поток самолёт резко потряхивает, может и на крыло завалить, как только что и произошло.

Неприятно, конечно, тут я отлично переживания пассажиров понимаю, но и явный плюс в этом явлении присутствует. Потому как аппарат ещё как бы легонько вспухает и его потоком тянет вверх, а вертикальная скорость набора высоты сразу вырастает. Ненамного, но и это в плюс для моей тяжёлой, загруженной выше допустимого, машины. Чем быстрее наберём высоту, тем меньше выбьем ресурс мотора, скорее перейдём в горизонтальный полёт, и, соответственно, меньше топлива в наборе израсходуем. А ещё в горизонте можно будет уменьшить режим работы двигателя, установить крейсерский режим. Какой? Видно будет. Пока только приблизительно ответить могу, очень уж условия у нас нестандартные. Вес за максимально допустимый, высота…

Высоко не полезу, смысла нет в текущих условиях, да и разницы большой в потреблении топлива движком не будет сейчас. Но расход в горизонте упадёт точно. Сейчас не стану говорить о мгновенном, часовом или ещё каком-то расходе, главное, что он упадёт. А ещё, что ветер на высоте соответствует предварительному метеопрогнозу, и что бензина нам точно хватит до планируемого места посадки.

Короче, скорость и обороты двигателя в горизонтальном полёте буду подбирать, исходя из собственного практического опыта. По углу атаки, в основном стану ориентироваться.

Высоко не полезем, утвердился в своём решении, наберём тысячи полторы и достаточно. Ну а то что потряхивать будет то и дело на воздушных ухабах, так что теперь сделаешь, придётся всем немного потерпеть, работа у нас такая.

Вообще-то, турбуленция и на чуть бо́льших высотах никуда не денется. А забраться туда, где её нет, у нас в ближайшее время никак не получится. Даже с моей помощью. Не тот пока уровень развития промышленности, да и технологий таких нет.

Да и не нужно мне сейчас настолько высоко забираться. Пока нам и малых высот хватит.

С такими мыслями я ещё разок бросил быстрый взгляд на приборную доску, разом охватывая и фиксируя показания приборов и датчиков, поёрзал, устраиваясь поудобнее на сидушке и настраиваясь на долгий многочасовой перелёт.

Вообще-то, мои нынешние пассажиры меня сильно удивили. Ладно сами, это ещё куда ни шло, разномастная одежда каждого из них наверняка подчинялась одному им понятному смыслу. С кое-каким личным багажом я могу и смог смириться, понятно же что наша командировка никаких конкретных сроков не предполагает и у каждого из них кроме саквояжа ещё и вместительный чемодан присутствует. Но зачем с собой тащить целый арсенал? Этого я не понимаю. То есть, понимаю, конечно же, но не одобряю. Это же лишний вес. И вес, между прочим, огромный. Револьверы ладно, но винтовки им зачем? И ведь именно что винтовки, а не карабины. Громоздкая, между прочим, штука.

Опять же, по моему разумению, куда им столько? Если по конкретной цели издалека стрелять, то и одной вполне хватило бы. В крайнем случае, двух, вторая для подстраховки. А тут у каждого по длинному свёртку в руках. И пулемёт! Вот этого я точно не понимаю. Про патронные ящики и гранаты вообще промолчу. Такое впечатление, что команда Зубатова собирается своим отрядом полноценные боевые действия на Острове вести.

И опять же, откуда они его взяли? Ведь насколько мне известно, а известно точно, потому что у нас никак не получается выбить хотя бы одну такую скорострельную единицу для установки на самолёт, их только-только начали выпускать в Копенгагене.

Узнал я его по внешнему виду сразу. Ещё бы не узнал — знаменитый и широко известный в моём мире пулемёт Мадсена заслужил у нас общее признание.

Даже досаду некоторую испытал, ведь великому князю Александру Михайловичу пока не удалось выполнить мою настоятельную просьбу о поставке мне требуемой скорострельной единицы, а тут вот она, эта самая единица, стоит на полу в грузовой кабине, сошки в разные стороны растопырила, впору обзавидоваться.

Да моему, пардон, нашему, конечно же, шефу даже завалящего Максима не удалось добыть. Всё уходит в действующие части и никакие наши настоятельные просьбы поставить хоть что-то в учебные школы не находят должного чиновничьего отклика. Молчат, заразы. Чувствую, придётся что-то самому приобретать. За деньги, само собой. И для собственного, так сказать, использования. Или вот это чудо каким-то образом прихватизировать. Есть у меня твёрдое убеждение, что подобная вольница в небе очень скоро закончится. Зная коррумпированность и продажность отдельных представителей чиновничьего аппарата уверен, что чертежи и фотографии моих самолётов уже появились за границей…

Поймал себя на неосознанном действии — все эти размышления об оружии заставили непроизвольно поёжиться и прижать левый локоть к боку, нащупывая там скрытную кобуру для пистолета. Да, оружие я всё время ношу с собой и оно уже не раз спасало мне жизнь. Много кому жаждется в мои неозвученные секреты проникнуть и разведки разных стран идут на всяческие ухищрения, чтобы до моей головушки добраться. А тут я им сам практически в руки иду, оттого и тревожно мне, оттого и ищу успокоение в обычном прикосновении к пистолету. Самый надёжный друг, ни разу меня не подводил. Осечка тоже случается, скажете? Так у меня на подобный случай ещё одна единица короткоствола имеется, служебная, и она на штатном месте находится в поясной кобуре.

Мысли мыслями, а обшаривать небо не забывал. Чисто, как и ожидалось. Линию боевого соприкосновения перелетели, даже не заметив. Тихо под нами было, ни одной вспышки не заметил, ну а насчёт что-то расслышать и упоминать не стоит, гул мотора всё забивает.

Садились почти сразу после восхода солнца, когда топлива в основном баке оставалось где-то на полчаса полёта. Да, опасно, но я не дёргался, потому что есть и резервный, где бензина ещё на час хватит. Или больше, но тут всё от расхода зависит. Пришлось терпеливо ждать, когда предутренние туманы разойдутся и внизу прояснится, продолжать двигаться вперёд и постоянно присматривать подходящее для приземления местечко.

Откровенно говоря, удивляюсь я собственной наглости и уверенности в собственных силах. И в везении, само собой. Иначе чем ещё объяснить тот факт, что садиться я собрался в пригородах немецкой столицы? Только наглостью. Рассудил так — чем ближе подберёмся, тем меньше времени затратим на разведку и дозаправку. И после взлёта крутить не придётся, цель-то вот она, рукой дотянуться можно.

Конечно, наиболее подходящее для таких моих планов место я подыскивал не в прямой видимости от ближайшей окраины, а так, немножко в стороне, но чтобы добраться до города можно было без особых проблем. Опять же место выбирал глухое и вроде как без видимых признаков жилья, больше на удачу надеялся и она меня не подвела. Порадовала. Увидел я то, что искал. И мало того, что никаких строений поблизости не заметил, так и дымов нигде не обнаружил. Повезло так повезло.

Отвернул в сторону, прошёл около километра по прямой. Заодно потихонечку снижался, так что к облюбованному месту подошёл на предельно-малой высоте, чуть ли не цепляя верхушки деревьев колёсами. Заодно и с ветром определился. Точнее, убедился по этим самым верхушкам в его отсутствии. Ну и головой крутил во все стороны, признаки человеческого присутствия искал. Всё осмотрел в пределах прямой видимости и ничего настораживающего не увидел. Может, заповедник какой или частная собственность? Обширная, скажу, собственность, и луга стоят некошеные, что для Европы довольно-таки редкое явление. У нас только-только сирень цветёт, а здесь уже травы по пояс, вот что значит климат теплее.

Выполнил кружок, окончательно убедился в полном отсутствии ветра — трава внизу стояла спокойно, не клонились стебли в какую-либо сторону, развернулся и, максимально возможно погасив скорость, практически спарашютировал, то есть плюхнулся плашмя в этот пушистый зелёный ковёр. Только шорох и громкий шелест стеблей по обшивке раздался. Ещё и мотор выключил перед самым приземлением, в наступившей тишине эти шорохи грозовым громом показались.

Умом понимаю, что никак не сможет трава обшивке повредить, а сердце всё равно ёкнуло, сжалось в коротком испуге.

А уж как в грузовой кабине мои пассажиры всполошились, отдельно рассказывать нужно. Хорошо, что колёсами земли коснулись, они и примолкли. Остановились практически сразу, прокатившись, даже не прокатившись, а продравшись через густую растительность и буквально завязнув в ней колёсами где-то через десяток метров. Аппарат ещё клюнуть носом намеревался, но заднее колёсико так же в траве запуталось и ничего у него с клевком не вышло, очень уж густая трава была, уцепилась и удержала самолёт.

За топливом намеревался отправиться лично, но Зубатов рассудил по своему, сумел переубедить меня вескими доводами и отправил в город Азефа.

— Да что вы, Николай Дмитриевич, всё на одного себя навесить пытаетесь? — восклицает с досадой Сергей Васильевич, отговаривая меня от единолично принятого решения. — Вам же отдохнуть требуется после такой ночи, поспать хоть немного. Да и куда вы в этой своей кожаной одежде пойдёте? Если только до ближайшего патруля. А мой агент уже готов отправляться.

И Зубатов кивком головы указывает в сторону готового к выходу Азефа. Непроизвольно поворачиваюсь в тут же сторону и убеждаюсь в правильности его слов. Действительно, готов. А мне ещё переодеться нужно, да и умыться-побриться бы не помешает, привести себя в порядок. А это всё время, оно из таких мелочей и складывается сначала в минуты, потом в часы и становится решающим фактором в нашем общем деле. Потому что не можем мы позволить себе терять попусту эти драгоценные минуты — каждый час на земле приближает время нашего обнаружения. И уничтожения.

— Немецкий он как родной знает. Опять же кому как не ему с его-то пронырливостью и умением втираться в доверие к собеседнику необходимо доверить сбор так необходимой нам информации, покупки и доставки к самолёту бензина. Поверьте и не пожалеете, даже вы лучше не сделаете. Опять же напоминаю вам, что командовать операцией назначили меня, — видит Зубатов мои сомнения и приводит окончательный, как ему кажется, довод.

— Командовать вы станете, когда до места доберёмся и вы приступите к выполнению поставленной задачи, а пока вы такой же пассажир, как и все ваши подчинённые, — отмахиваюсь от насевшего на меня полковника. В подобных случаях нужно сразу ставить собеседника на место, иначе на голову сядет.

Но доводы принимаю, убеждать меня в способностях этого человека не нужно, я и сам в них кого угодно убедить смогу. Обернулся на лязганье затвора пулемёта за спиной, вздохнул — а серьёзно подчинённые полковника к делу подходят.

И насчёт отдыха возражать не стал, всё-таки такой вот многочасовой перелёт, когда машину приходится постоянно держать «на руках», сильно выматывает.

— Хорошо, убедили, — соглашаюсь с Зубатовым. — Пусть идёт. Но только после моего инструктажа.

Проводил взглядом уходящего в сторону города Азефа, понаблюдал за развернувшейся у самолёта суетой команды, подозвал вытаскивающего колодки Савельева и вместе с ним провёл послеполётный осмотр, попутно выдавая ему разные поручения. В основном касающиеся присмотра за пассажирами во время моего отдыха.

— Ты бы лучше шасси от напутавшихся стеблей травы почистил, чем впустую по этим джунглям с колодками бегать, — попенял технику, выдал ценные указания.

— Так положено же, — попытался сослаться на инструкцию подчинённый.

— Ну раз положено, тогда ставь. Но перед этим траву всё-таки уберите, — улыбнулся доброй улыбкой.

— Будет сделано, — вытянулся в струнку техник и поискал взглядом напарника.

Тот как раз в этот момент из-за хвоста вышел, заправляя штаны. Понятно, дело житейское, но мог бы и подальше отойти. Савельев тут же подозвал его мановением руки и подхватил с земли одну из лежащих колодок.

— И полосу для взлёта выкосите. Немного, до во-он той кромки леса хватит, — улыбнулся обоим техникам самой своей доброй улыбкой.

— Полосу для взлёта? — неверяще переспросил Савельев и оглянулся, оценивая фронт предстоящих работ. — До леса? Вдвоём?

Он в полной растерянности потянулся рукой к затылку, забыв про колодку, огрел себя железом по спине, охнул, выругался сквозь зубы.

— Коса у вас есть, я знаю, поэтому сразу приступайте к работе, — приказал. И пояснил, сглаживая своим объяснением резкость приказа. — Иначе так и останемся на этом лугу. Не взлетим из-за травы.

— Вот уж повезёт кому-то, — второй техник прикинул предстоящий объём работы и полез за означенным инструментом в кабину. Вынырнул с косой в руках, осторожно спустился на землю, достал из кармана оселок. — Столько сена останется.

Повернулся к замершему напарнику, успокоил его:

— Да тут работы-то всего ничего, на три прохода, — и ловко заширкал оселком по лезвию.

Пошло дело. Ещё убедился, что господа пассажиры расслабляться не думают, посмотрел, как оружие из кабины вынесли, послушал, как Сергей Васильевич дозоры назначает и успокоился, завалился под крыло отдыхать. Заслужил же. Но уже засыпая, снова поймал себя на неосознанном движении руки к пистолету под мышкой — на месте ли он? И только убедившись, что оружие никуда не делось, провалился в сон. Правда, ещё успел подумать, почему потянулся именно к пистолету, а не к револьверу на поясе? Привычка? Плюнул и заснул.

— А что в самом городе слышно? — разбудил меня громкий голос Зубатова. — Или наше появление осталось незамеченным?

Приоткрыл глаза, на чуть-чуть, чтобы дневное солнце не ослепило, покосился в сторону говорунов. Понятно, почему разговаривают во весь голос — будят таким образом. Это добытчик вернулся, бензин привёз и свежие новости. Заправлять самолёт без моего приказа техники не решились, вот Сергей Васильевич и нашёл выход из положения. Вроде бы как и не будил специально, но и дальше спать не дал. В общем, пришлось окончательно прощаться со сном. А сон, скажу, был тяжёлым. Укладывался в тени крыла, но солнышко на месте не стояло и тенёк сместился в сторону, а припекать припекало солидно. Вот и перегрелся немного. Да что немного, голова словно чугунная.

Встряхнулся, сел, провёл рукой по лицу, сбрасывая сонную одурь.

— Ну и горазды же вы спать, Николай Дмитриевич, — подошёл ко мне Зубатов. И молодец, агента с собой привёл. — Целый день без просыпу.

— Рассказывайте, — поднялся на ноги, не обратив никакого внимания на его слова.

— Бензин закупил в нужном нам количестве, — Азеф начал доклад с главного. — Жестянок много, поэтому пришлось повозку арендовать под это дело. Всё уже выгрузили, вон они под самолётом стоят. А повозку мне обратно вернуть нужно.

— В самом городе что слышно? — не сдержал нетерпения Зубатов.

— Да тихо там всё, — махнул рукой агент. — Никто пока про наше прибытие ничего не знает.

— Отлично, — выдохнул и нашёл взглядом техников. Сидят в тени крыла с другого борта, лясы точат. Окликнул, приказал планшетку с картой из кабины принести.

— Вы с покосом закончили? — спросил Савельева, принимая у него требуемое.

— Так точно, — бодрым голосом отрапортовал тот и, покосившись на Зубатова, признался. — Нам его высокоблагородие с покосом здорово помогли.

— Своих лентяев на помощь отправил, — пояснил тут же полковник. — Чтобы не расслаблялись.

— Хорошо, — кивком головы поблагодарил Сергея Васильевича и отпустил Савельева, дав разрешение на дозаправку. Подождал, когда техник отойдёт и развернул карту. — Показывайте, где тут парламент…

Двадцать вёрст, много это или мало? На повозке с грузом много, а если на самолёте? Только-только времени хватит, чтобы с местоположением определиться, курс боевой взять, высоту занять и ветровой относ посчитать. Чтобы не промахнуться. Работать будем утром, чтобы в ночи не промахнуться мимо цели. Иначе мне Штаб не простит ошибки. Опять же война идёт, поэтому о возможных жертвах даже не думал. Да и что тут думать, если все кругом враги. Чем больше их здесь изведём, тем там, на фронте, нашим будет легче.

Взлетел утром, когда роса уже подсохла, но воздух ещё не нагрелся до той одуряющей температуры, когда дышать от жары нечем. По скошенной траве разбегаться было тяжело, ещё труднее было выдерживать направление в узком выкошенном коридоре. Малейшая ошибка и самолёт рыскнет в сторону, запутается колесом в траве и всё, можно ставить точку. Последствия подобной ошибки даже не берусь предсказывать. Да и не хочу, чтобы не сглазить.

Мотор вытянул машину, плотный воздух помог, не помешала ни стерня, ни большой вес. Взлетели мы, нет, не взлетели, пока ещё только оторвались от земли. Зато уверенно начали разгоняться. А кромка тёмного густого леса надвигалась пугающе быстро, ощетинилась острыми сухими сучьями, словно приготовилась нас на них нанизывать.

— Маму вашу, — свистящим шёпотом выругался за спиной кто-то из техников.

Кто именно, разобрать не получилось, да и не до того было. И ведь не отвернёшь в сторону, не получится. Остаётся держать высоту и разгоняться, разгоняться.

Страха не было, уверен я был и в моторе, и в планере. Ну и в себе, само собой. Начерно прикинул перед взлётом потребную дистанцию для разбега, посчитал и успокоился — даже со всеми погрешностями длины скошенного луга нам должно хватить для взлёта.

Так и вышло.

Когда до зелёно-чёрной стены оставалось рукой подать, потянул штурвал на себя и самолёт задрал нос, прыгнул вверх и перемахнул острый колючий гребень. Возмущённо замахали ветвями взбаламученные потоком деревья, потянулись в тщётной попытке к самолёту и не дотянулись, опали вниз бессильно. А мы продолжили набор.

Высоко не полезли, остановился на трёхстах метрах. Груз к сбросу подготовлен, техники проинструктированы не один раз и дело своё назубок знают. Так что не думаю, что обмишулимся.

Сверкающий в утренних лучах солнца свежепостроенный купол здания увидел издалека. И чуть в стороне. Пришлось довернуть на здание и начать плавно снижаться. Правое ухо защекотало. Слегка оглянувшись, скосил глаза — Савельев у меня за правым плечом, вперёд таращится, глаза выпучил, видно, что волнуется. И второй техник здесь же, то приседает в попытках что-то из-за спины товарища разглядеть, то подпрыгивает.

— По местам ступайте и к сбросу приготовьтесь, — осаживаю тянущихся вперёд парней.

— Так готово же всё, командир, — кричит прямо в ухо Савельев, но тут же спохватывается, кивает и отступает назад, спиной выталкивая в дверной проём напарника.

Первыми ушли по цели две бомбы, по одной с каждого борта. Далеко уходить после сброса не стал, развернулся почти сразу же и вновь нацелился на разбитый, курящийся серой пылью, купол. Ещё одна команда «Сброс!» и вниз ушли бочки с горючей смесью.

Снова развернулся, потянулся за фотоаппаратом, обязательно нужно сделать несколько снимков для отчёта. Как раз в этот момент полыхнуло, купол словно бы вспух изнутри, а из тёмных колодцев по его сторонам ударило в небо жёлто-багровое пламя. Из грузовой кабины раздался дружный, громогласный крик «Ура!», на мгновение заглушивший размеренный рокот мотора.

Потянул на себя штурвал, пошёл в набор высоты, встал в вираж, чтобы посмотреть на дело рук своих. Внизу суетливо бегали малюсенькие человеческие фигурки, на прилегающих к парку улицах застопорилось движение машин, образовались большие пробки. Выполнил ещё один кружок, покачал на прощание издевательски крыльями и взял курс на запад. Париж ждёт.

И там нас действительно ждали. И встреча эта для меня оказалась слишком неожиданной…

Скорость и высота у нас невеликие, ползём потихонечку над городом, и вниз поглядываем. Не знаю, чем там конкретно в грузовой кабине сейчас заняты мои пассажиры, но почему-то твёрдо уверен, что они как и я глаз не сводят с этого огромного каменного спрута, вольготно развалившегося под нами, раскинувшего свои длинные щупальца-кварталы во все стороны, и наверняка точно так же новые лакомые цели внизу подыскивают, прикидывают, куда бы ещё можно и нужно было бы очередной наш взрывоопасный груз вывалить. И это правильно, на войне как на войне, тут половинчатых решений не должно существовать.

Словно подтверждая мои выводы, из грузовой кабины то и дело доносится неразборчивый оживлённый гомон, по нему я и строю догадки, чем именно мои пассажиры занимаются. Радуются учинённому разгрому. Над плечом навис Савельев, доложился:

— Командир, отработали как положено, — а у самого голос такой торжественный-торжественный. — Бомбы и груз сбросили точно по команде.

Развернулся к нему лицом — техник мой стоит, вытянувшись во весь рост, руки по швам держит, подбородок гордо к потолку задран, и сама голова вихрастой непричёсанной макушкой в этот самый потолок упирается.

— Молодцы! — похвалил. — Благодарю за службу. Уверен, и командование по достоинству оценит вашу работу.

Из-за спины Савельева выглянул второй мой механик, который Филипп Иванович, расплылся в широкой довольной улыбке, смешно встопорщив прокуренные пышные, с рыжими подпаленными кончиками, усищи. И стал в этот момент удивительно похож на огромного сытого котищу.

— Попали хоть? — спросил он и тут же смутился. Сообразил, что, конечно же, попали. Он и сам видел огонь и дым над этим пятиглавым драконом-зданием, но одно дело самому видеть, а совсем другое услышать подтверждение от командира.

— Попали, попали, — улыбнулся. И, убрав улыбку с лица, уточнил, вернув обоих в реальность. — Оставшийся груз пришвартован?

— Так точно, — тут же отрапортовал Савельев, незаметно, как ему показалось, задвигая разговорившегося старшего товарища себе за спину. — Мы же как эти две бочки выкатили, так сразу на остальные сетку сызнова и накинули.

— Ну-ка, подвиньтесь, маслопузые, — решительно отодвигая в сторону наш технический персонал, ко мне протиснулся Зубатов. Оглянулся, одним только строгим взглядом мгновенно пресекая любые их возражения на свою вольность, нахмурился, и обоих техников словно ветром из пилотской кабины сдуло.

Следом пришла моя очередь, точно таким же суровым взглядом полковник окинул меня с ног до головы, точнее, от сапог до шлема, ещё сильнее нахмурился…

«Куда уж сильнее» — промелькнуло у меня в голове и я непроизвольно усмехнулся, вызвав тем самым гримасу досады на лице полковника.

— Смешно вам, погляжу, — рыкнул Зубатов и вцепившись левой рукой в подлокотник моего кресла, злым голосом требовательно вопросил. — Оставшийся груз почему туда же не сбросили?

— Забываетесь, ваше высокоблагородие, — отвернулся, быстрым взглядом окинув панель приборов и считывая с них показания. Едва заметным движением потянул на себя штурвал, возвращаясь на прежнюю высоту.

— Что⁈ — удивился сыскарь, но просто так не сдался. — Да как вы смеете…

— А вот так и смею, — равнодушно пожал плечами, затылком ощущая прожигающий меня злой взгляд полковника. — Здесь я командир, а вы всего лишь пассажиры, которые обязаны точно выполнять любые указания членов экипажа. А командовать… Командовать своими людьми на земле будете.

И резко развернувшись, рявкнул не хуже полковника, заставив его захлопнуть приоткрывшийся рот:

— Кто вам разрешил проходить в пилотскую кабину? Почему нарушаете? — требовательные нотки в моём голосе заставили Сергея в-Васильевича прийти в себя.

Интересно, как он себя дальше поведёт? Если и в самом деле умный и толковый человек, то на обострение не пойдёт, а как бы наоборот, постарается сгладить возникшее между нами разногласие. Что его так возбудило? И зачем ему остальные бочки сбрасывать, когда и этих двух достаточно?

— М-да, — качнул головой Зубатов, криво усмехнулся и, напустив в голос примирительных эмоций, прокричал, перекрикивая гул мотора:

— Вы же неглупый человек, Николай Дмитриевич. Офицер, в конце-то концов. Должны понимать, что все те, кто сейчас там находится, — полковник указал пальцем вниз. — Могут совсем скоро оказаться на передовой и начнут стрелять в нас.

— Прекрасно понимаю, — кивнул, компенсируя небольшой крен элеронами.

— Тогда почему? — удивился Сергей Васильевич. И попытался ещё раз переубедить меня веским, как ему казалось, аргументом. — Чем больше этих положим тут, тем легче нашим будет там! Сожжём один завод, и у врага будет меньше пушек и винтовок. Вы согласны?

Кивнул головой. Я ведь действительно с ним согласен. Более того, совсем недавно и сам жалел, что прилетел сюда не на бомбардировщике, а на этом своём небольшом транспортнике.

Зубатов вдохновился, увидев мой согласный кивок:

— Тогда почему вы не разворачиваетесь?

И вот что ему ещё ответить?

— Потому что действую согласно приказу, Сергей Васильевич. — Должен же сообразить, в конце-то концов!

Эмоции на лице полковника менялись с кинематографической скоростью. Сначала там были злость и раздражение, потом недоумение и раздумье, завершилось же всё понимающей улыбкой:

— Простите, погорячился. Очень уж картина полыхающего здания парламента меня воодушевила. Вот я и решил добавить туда же огоньку. Тем более когда увидел, что вы сбросили вниз всего лишь две бочки, а остальные придержали. Сейчас понимаю, что придержали не просто так, наверняка есть ещё какая-то цель. Не так ли?

Отвечать не стал, просто пожал плечами. Но Зубатов понял меня правильно.

— Понимаю, секретность. Ещё раз прошу простить мою горячность и, Николай Дмитриевич, не соблаговолите ли позволить ещё раз посмотреть на результат вашей работы?

— Вы предлагаете мне развернуться? — удивился.

— Всего лишь сделать один небольшой кружок. Разве это вас затруднит? — отзеркалил моё удивление Сергей Васильевич.

— Отнюдь, — тут же накренил самолёт, выполняя левый вираж. — Любуйтесь на здоровье.

Глянул искоса на склонившегося к левому боковому окошку Зубатова, улыбнулся пришедшей в голову мысли — интересно, что мне сейчас этот патриот ответит:

— Сергей Васильевич, вот вы предлагаете вывалить наш смертоносный груз вниз, на головы простых обывателей, в данную минуту совершенно штатских людей, никоим боком непричастных к той кровавой каше, которую заварили их правительства. Вас не беспокоит, что на это потом скажет так называемая просвещённая Европа?

— А почему меня должно беспокоить мнение врага? — удивление полковника было настолько сильным, что он даже оторвался от окошка и уставился на меня, явно не понимая всей подоплёки вопроса. И уже в свою очередь спросил. — Разве мы не с ними воюем? Не с этой вашей гнилой Европой?

Кивнул в ответ, с интересом ожидая продолжения.

— Ну и какая нам тогда разница, о чём они верещат на своих помойках? — пожал плечами полковник. — Или они враги, и тогда мы ОБЯЗАНЫ уничтожать их всегда, везде и любыми способами, или же союзники. Другого не дано. Врага перевоспитать никогда не получится, а оставлять его живым огромнейшая ошибка, которая потом всегда возвращается бумерангом к победителю и может при возвращении размозжить ему голову.

— Совершенно с вами согласен. А нейтралы? — мне стало очень любопытно услышать ответ.

— А нейтралов в подобных войнах не бывает, — отрезал Зубатов. И резко заключил. — Любой так называемый нейтрал в той или иной мере обязательно примет участие в войне. Финансами, продажей оружия, промышленного оборудования и технологий одной из сторон, поставкой необходимых для производств природных ископаемых, например. Вариантов подобного участия может быть много. Ну и какой тогда, к лешему, это нейтрал, не так ли?

— Так, — согласился.

И задумался — когда мы стали думать по другому?

— А вы, смотрю, и снимки сделать успели? — обратил полковник внимание на лежавшую фотокамеру, резко переключившись на новую тему и отвлекая меня от неприятных воспоминаний.

— Для отчёта, — кивнул утвердительно, в свою очередь также всматриваясь в быстро разгорающийся купол рейхстага. А ведь удачно попали, вон как жарко горит и дым такой, чёрный-чёрный и густой к небу поднимается, облака редкие коптит. Будет бошам к обеду грязный дождичек на десерт.

— Со мной потом карточкой не поделитесь? — улыбнулся Зубатов. — На память о таких знаменательных, воистину исторических, событиях.

— Насчёт карточек это не ко мне, это вам к великому князю надо обращаться, — прокричал на ухо склонившемуся в проходе сыскарю. — Насмотрелись? Тогда попрошу вернуться на своё место.

Проследил краем глаза за выполнением приказа и сосредоточился на работе, забираясь на высоту полутора тысяч метров и прибирая обороты двигателя. Так и пойдём. Курс взял на город Эссен, по заданию мы и туда должны нанести визит вежливости, передать очень горячий привет господину Круппу. Лететь туда порядка четырёх часов, поэтому работать придётся в ночь. Ну да ничего, понятие светомаскировки здесь отсутствует напрочь, поэтому мне всё равно, день за окном самолёта или ночь. Тем более там не только оружейное, но и сталелитейное производства, огней будет много, а дымов из труб ещё больше. И если повезёт с погодой, то небо будет безоблачное, а в таком небе даже ночью дым из труб будет хорошо виден. По дымам и отработаем.

Прошли чуть больше половины маршрута, когда внизу показались Герцинские горы. Потом увидел городишко Падерборн, скорректировал курс, ненамного, так, больше для самоуспокоения и для создания видимости работы взял поправку. Ну а ещё через сорок минут горизонт впереди начал подсвечиваться красным. Зарево городских огней отразилось в редких облаках. Теперь главное для меня выдержать заданный курс, чтобы уложить наш груз именно по нужной цели. А то запросто можно и промахнуться, тут же целая линейка вкусных целей. Это сам Эссен, а ещё есть Дуйсбург и Дюссельдорф, и даже Кёльн с Бонном неподалёку. Это как раз тот случай, когда я пожалел, что не на бомбардировщике лечу. Никого бы не обидел, всем бы по подарку раздал.

Мимо огромного завода с его щетиной высоких дымящих труб даже ночью не промахнулся. Увидел эту громадину издалека, да и вышел точно, даже сам за себя порадовался, не подвела штурманская выучка. И отработали прямо по этому огромному заводу, сначала распылив с малой высоты горючую смесь, а потом вывалив туда же две бомбы на повторном проходе. Хорошо, что цель площадная, поэтому отбомбились с большой высоты, без снижения и правильно сделали. Полыхнуло сначала не то чтобы хорошо, мы даже разочароваться успели. Но потом огонь начал разгораться и вскоре внизу всё скрылось в одном сплошном пожаре.

Фотографировать не стал, всё равно по тёмному времени вряд ли что-то получится снять. В газетах потом прочитаем, что сжечь умудрились. А судя по тому, как внизу полыхает, сжечь мы должны немало.

Как водится сделал кружок над городом по большому радиусу, полюбовались результатом своих трудов и полетели дальше, курсом на Париж. Само собой, до французской столицы не дотянем, будем садиться где-нибудь между Льежем и Шарлеруа. Местность там подходящая, слева холмистая, справа почти равнинная, в общем, найдём, куда примоститься. Как раз на рассвете там и окажемся. Денёк отдохнём, если никто не потревожит, и в ночь уйдём на Париж, там нас тоже заждались…

За прошедшие сутки половина Европы была поднята на ноги. Взбудораженный газетчиками, разномастными Указами и Приказами народ всматривался в небо в попытках первыми обнаружить какой-то там самолёт, сообщить об обнаружении властям и получить обещанную награду. На ноги была поднята не только полиция, жандармерия и нацгвардия, но и тыловые войска. И всем было разрешено при обнаружении самолёта с опознавательными знаками Российской Империи на крыльях открывать огонь на поражение без какого-либо предупреждения и из любого имеющегося оружия.

Но я тоже что-то этакое предвидел после устроенного тарарама, поэтому посадку начал рассчитывать ещё затемно. Снизился до верхушек деревьев, пошёл на минимально-допустимой скорости, и как только увидел мало-мальский просвет перед собой, так и прибрал обороты.

Садился на опыте, землю почувствовал пятой точкой. Перед касанием задрал нос самолёта, насколько это было возможно, почти сразу же чиркнул задним колесом по траве, тут же гася скорость, дёрнул штурвал до упора на себя и самолёт плавно опустился. Стойки не подвели, отработали как положено, самортизировали и приняли вес на себя. Выключил двигатель и по инерции прокатился немного, переваливаясь с крыла на крыло на невидимых глазу неровностях. Остановились. Выдохнул, разжал пальцы, вытер выступивший пот со лба, сдвинув шлем на затылок. А потом и вовсе стащив его с головы. Что-то тяжело мне далась эта посадка, устал, наверное. Есть и у меня предел прочности, нужно отдохнуть и отоспаться. Само собой после того, как осмотримся на месте, как определимся, куда именно нас занесло. А пока нужно озадачить Зубатова охранением и разведкой. Всю дорогу до и после Эссена проспали, теперь пусть поработают. И своих дармоедов напрячь, пусть матчасть проверят, послеполётную и межполётную подготовки проведут, оставшийся груз на полтора метра вперёд переставят и перешвартуют, чтобы центровку нейтральной сохранить. А то на малых скоростях нос ощутимо задирало, приходилось постоянно штурвал от себя отдавать. Правда, при посадке это помогло, но лучше всё-таки груз переставить, так оно надёжнее будет.

Отдал необходимые распоряжения и просто рухнул на заботливо подстеленный Иванычем брезентовый чехол. Не в кабине, нет, под крылом. Спасть в кабине, когда вокруг чужая вражеская территория, значит самому залезать в ловушку.

Накрылся курткой, натянул её на голову, задышал глубоко, дыханием согревая прохладный воздух и с наслаждением окунаясь в такие привычные и вкусные запахи выделанной кожи и меха. Хорошо! Поплыл, закачался на подступающих волнах сна. Вскинулся — не забыть бы потом проконтролировать выполнение отданных распоряжений…

Это была последняя, то есть, крайняя мысль, успевшая посетить мою голову. Потом я всё-таки расслабился и провалился в глубокий здоровый сон. И никакая суета подчинённых уже не могла вырвать меня из этого глубокого омута.

То ли нам и в самом деле черти ворожили, то ли и впрямь никто не услышал и не увидел нашего пролёта и приземления, но день прошёл спокойно. Отправленный полковником Азеф уехал в город и, как я узнал после пробуждения, вернулся ближе к закату, в отличие от прошлого раза пригнав не повозку, а небольшой грузовичок.

Зато в этот раз подъехать к самолёту не смог, оставил его неподалёку, за редкой лесополосой, и народ принялся перетаскивать вручную жестянки с бензином. Вот эта суета и заставила меня проснуться.

Сел, внимательно понаблюдал за беготнёй, потянулся, разминаясь.

— Ваше благородие, — пропыхтел механик, опуская на землю две пятилитровые жестянки. — Там в кабине, под газеткой, для вас кое-что перекусить оставили.

— Хорошо, спасибо, — вскочил на ноги, покрутил шеей, плечами, оглянулся ещё раз. — А где полковник? И откуда это всё?

— Так привезли, — бесхитростно ответил Филипп Иванович. — А его высокоблагородие вон там, за посадкой, у грузовика пленного допрашивают.

И тут же спросил:

— Заправлять сразу будем?

— Да, заправляйте, — разрешил процедуру, глянув в сторону указанной механиком лесопосадки.

В допросе мне участвовать не хотелось, а вот перекусить требовалось срочно. Поэтому первым делом направился в кабину, а уж потом, после хорошего полноценного обеда и ужина заодно, решил пойти посмотреть, куда это Зубатов запропастился. Неужели пленный столько знает, что его так долго нужно расспрашивать?

Дойти до нужного места оказалось просто. И пусть жестянки с бензином к этому времени уже прекратили перетаскивать, а вся команда добровольных носильщиков сейчас дружно отдыхала и отдувалась, завалившись в траву, но нужное мне направление и натоптанная тропинка никуда не делись. И громкий разговор я услышал ещё на подходе к посадке.

— А с этим что делать? — донёсся голос Азефа.

— Ничего, — судя по тону Зубатова судьба пленного уже не интересовала. — Оттащи его под кусты и пусть полежит.

— Убежит же, тревогу поднимет.

— Да и пусть поднимает, — в этот момент я пересёк посадку и вышел как раз к этой компании.

С интересом покосился в сторону агента, старательно подталкивающего в спину связанного пленного, подошёл к полковнику:

— Что удалось узнать, Сергей Васильевич?

— Нас усиленно ищут, Николай Дмитриевич, — Зубатов повернул ко мне голову, ответил и тут же снова продолжил следить за удаляющейся парой. Крикнул. — Да ноги, ноги ему не забудь связать.

— К чему такие хлопоты, ваше высокоблагородие, — откликнулся Азеф и, как показалось мне, оттолкнул связанного пленного.

Тот вскрикнул, изогнулся и упал. Засучил ногами.

— Опять по своему поступил, — пробормотал Зубатов.

А я так и не понял, то ли он осуждает своего подчинённого за своевольные действия, то ли себя за мягкотелость. И как это с его недавними рассуждениями согласуется?

— Ищут здесь? — уточнил. Судьба пленного меня не интересовала, как не интересовали и переживания полковника.

— Говорит, по всей Европе абсолютно все подняты по тревоге. И даже населению розданы указания внимательно наблюдать за небом и в случае обнаружения в нём любого летательного аппарата проследить за ним и сразу же сообщить о том в какую именно сторону он направлялся.

— Этого следовало ожидать, — не стал тревожиться. Мгновение понаблюдал за пыхтящим Азефом, сейчас оттаскивающего убитого в кусты, нахмурился. — Непрофессионально.

— Что именно? — насторожился Зубатов.

— Работа непрофессиональная. Неужели нельзя было дать пленному до кустов дойти?

— Так получилось, — пожал плечами полковник, явно не задумывающийся на эту тему.

— Ну и ладно. Заканчивайте тогда здесь, и прошу к самолёту. Сейчас дозаправимся и будем взлетать.

— Так день же ещё, — удивился полковник.

— А теперь нам скрываться не имеет особого смысла, — отмахнулся и кивнул на возвращающего Азефа. — С такими людьми бензин мы по любому добудем.

— Николай Дмитриевич, — окликнул меня Зубатов, когда я уже отошёл на несколько шагов. — Тут Евгений Филиппович из города свежие утренние газеты прихватил. Настоятельно рекомендую их просмотреть, там весьма интересные вещи о нас написаны.

— Вы уже прочитали? — мне и впрямь стало интересно.

— По диагонали, — признался Зубатов, протягивая мне сложенные газетные листы. — Там Вильгельм вам благодарность выразил.

— Неужели? — вот тут я и впрямь удивился. — Это за что же? За сгоревший рейхстаг?

— Вы угадали, — на этот раз пришла пора удивляться полковнику. — Откуда?

— Просто предположил, — развёл я руками. — По логике. Не за Эссен же ему нас благодарить.

— Так что? Будете читать? — Сергей Васильевич вновь протянул мне газеты.

— После вас, — поблагодарил полковника и пошёл к самолёту.

На подлёте к предместьям Парижа, когда только-только прошли то место, где в будущем будет располагаться аэродром и авиасалон Ле-Бурже, первым обратил внимание на странные точки в небе, увы, не я, а Савельев. Остроглазый техник не вглядывался вниз, не высматривал нужные ориентиры, не сличался с картой и не рассчитывал курс на Елисейский дворец.

— Командир, что это там? — ухватил он меня за плечо.

— Где? — закрутил головой, обшаривая глазами небо.

— Да вон, — ткнул рукой в нужном направлении механик. И ошарашенно проговорил, разглядев эти точки. — Это же самолёты!

— Самолёты, согласился с ним, — вот и воплотились в жизнь мои предположения.

Откуда у лягушатников могла появиться подобная техника? У на ни один лист документации не пропадал, выходит, пропал он у кого-то другого? А пропасть мог, ведь копии были и в патентном бюро, и… Да много у кого были. И кто-то не удержался, продал чертежи на сторону, чего я и опасался.

Одно хорошо, благодаря моей паранойе чертежи те всегда были сырыми и неполными. А ещё это будут наверняка мои самые первые изделия, которые с нынешними ни в какое сравнение не пойдут. Но интересно, до чего смогли додуматься французы, на что способна их техника. Пытливых умом у них хватает, так что расслабляться нельзя. А ещё нужно приготовиться к бою, ведь недаром эти точки в нашу сторону направляются. И не точки это уже, а крестики.

— Савельев! — рявкнул я. — Бегом к полковнику. Пусть готовят пулемёт к бою. И пригласи его сюда.

— А нам что делать?

— Проверьте швартовку грузов в кабине, всё лишнее уберите, чтобы под ногами не путалось и после этого обе двери откройте.

— Так точно, будет сделано, — техник вытянулся, потянул руку к пустой голове и замер в растерянности. — Зачем?

— Стрелять в открытый проём будем, — объяснил и поторопил техника. — Беги уже…

Засвистевший в пилотской кабине ветер оповестил о исполнении моего приказа — двери открыли. А я, щурясь, то и дело чихая от поднявшейся в воздух пыли, всматривался в быстро приближающиеся самолётики. Пыль ладно, её сквозняком быстро вытянет, а вот эти куда прут? Пока непонятно, что они задумали, для чего им прямым курсом идти на сближение. Ну не таранить же они нас собрались? Впрочем, и этот вариант исключать нельзя, фанатики не только на Востоке живут.

— Командир, двери открыты, — прокричал прямо в ухо вернувшийся для доклада техник.

— А пулемёт? — оглянувшись мимолётно на его раскрасневшуюся физиономию, уточнил. — Пулемёт с какого борта установили?

Вот когда я пожалел, что поторопился с разделением кабин на пилотскую и грузовую. Так бы оглянулся назад и всё сам увидел, а сейчас из-за переборки лишь кусочек боковой панели могу увидеть, да и то, если чудеса ловкости продемонстрирую. Вот и вынужден теперь драгоценное время на расспросы терять.

Савельев с трудом оторвал взгляд от быстро приближающихся к нам вражеских самолётов, перевёл его на меня, встряхнул головой, как бы приходя в себя, и, нахмурившись, явно сумев перебороть свой мандраж, быстро ответил:

— Так с правого же.

— Передай, пусть вперёд по полёту ствол развернут, так целиться проще будет. И про упреждение пусть не забывают, — с такими словами тут же отправил его обратно.

Нечего ему здесь путаться, только мешать будет. Мне сейчас головой во все стороны крутить придётся, мало ли ещё откуда-нибудь такая же пара вывернется. Слегка повернул штурвал, и самолёт послушно накренился влево, начал вырисовывать длинную пологую дугу. Издалека мою хитрость не сразу заметят и раскусят, нет у них опыта воздушных схваток, а когда сообразят, уже поздно будет.

Смещаемся влево потихонечку. Не нравится мне, что противник в клещи меня взять намеревается, а таким простым манёвром я их постараюсь друг за другом в одну линию выстроить. Придётся им в мою сторону развернуться. И окажутся они как раз носом к моему борту, к распахнутой двери. И пулемётчику проще целиться и стрелять будет — глаза по разным целям не разбегутся.

Как я и рассчитывал, неопытность пилотов противника сыграла с ними злую шутку, только они этого пока ещё не поняли. Сообразят, конечно, но позже, когда поздно будет. А дальше всё от подготовленности команды Зубатова зависеть будет, от мастерства нашего пулемётчика. Ну и от меня тоже, ведь кроме меня больше некому грамотно подставить эти машинки под выстрел.

А засуетились французы, сообразили, что не по плану у них схватка пошла, задёргались. По тому, как чужие самолёты по разным высотам заметались, по крену замотылялись, стало понятно — опыта, видать, у противника совсем маловато, навыки пилотирования слабые.

Разворачиваться принялись, да поздно уже, теперь вы только друг-другу мешать станете. И я, к своему огромному, чтобы не сказать лишнего, удивлению, наконец-то сумел разгадать задумку противника.

В первый момент, когда увидел, как из-под брюха каждого из приближающихся самолётов вывалилось нечто вроде большого серого кома, просто удивился. Но спустя мгновение они начали быстро разматываться, и вскоре каждый из противников тащил за и под собой длинные свисающие тросы с якорями-кошками на конце.

Хмыкнул — это ещё что за чудо такое? И только потом в памяти всплыла давно забытая информация — а ведь и впрямь на заре авиации предполагалось использовать нечто подобное, такие вот якоря и даже сети для ловли вражеских аэропланов. Правда, до добра это не довело, После первых же применений на практике цеплялись эти якоря за землю, за кусты и деревья. В общем, дело так и заглохло на корню. Короче, дальше объяснять не надо. Про сети вообще промолчу.

Очевидно, здесь я вижу первое применение подобного, скажем так, оружия. Которое просуществует совсем недолго, один сегодняшний день. А на смену этому фантастическому оружию довольно скоро придёт новое, огнестрельное. И придёт тоже уже сегодня. Вот прямо с меня и начнётся этот переход.

Так сказать, в очередной раз толкну прогресс вперёд семимильными шагами, окажусь у истоков нового боевого применения.

Тявкнул за спиной пулемёт короткой пристрелочной очередью, замолчал.

— Не стрелять! — крикнул во весь голос, оборачиваясь в сторону дверного проёма.

Уж не знаю, услышали там меня или нет, но пулемёт пока молчал. И правильно. Рано ещё, пусть противник поближе подойдёт. И зря я Савельева прочь прогнал, через него было бы удобнее команды передавать и не пришлось бы орать во весь голос, опасаясь сорвать связки.

Казалось бы, ну какие в этот момент могут быть переживания о своём здоровье, когда противник приближается, когда вот-вот воздушный бой завяжется. А я так скажу — переживать не о чем. Если только пулемётчик Зубатова окажется совсем мазилой и будет пулять куда угодно, но только не по врагу. Вот о чём нужно переживать. А противник… А что противник? Ну куда он денется? Если только сбежать от нас попробует, но и это вряд ли, у нас и планер более качественный, и движок мощнее. А, значит, скорость и манёвренность выше. Из трёх победных факторов нет только высоты, но она здесь и сейчас не нужна, не те это пока бои. Ещё огневая мощь, но и тут всё хорошо, если только… В общем, про мастерство стрелка я уже говорил.

— Командир, там, — объявившийся словно чёртик из табакерки Савельев кивнул себе за спину. — Интересуются, почему это им стрелять нельзя?

Невольно бросил на него быстрый взгляд, как-то подозрительно он начал разговаривать. Глянул, буквально на секунду задержал и тут же отвернулся, понял в чём дело. техник мой как не хорохорился, а к подобной встряске оказался совершенно не готов и сейчас отчаянно мандражировал. Хоть и старался не показывать вида, а зубы от страха непроизвольно выбивали чечётку, ляскали друг о друга.

Ну и ладно, главное, что держится и страх свой перебарывает.

Взгляд на быстро наплывающие самолёты врага — идут с превышением, с таким расчётом, чтобы нас заякорить. Наивные.

Время пошло на секунды. Рычаг управления оборотами вперёд, штурвал плавно на себя, и…Выход на ту же высоту, на которой находится противник. Не ожидали?

— Встань возле двери, будешь мои команды передавать, — чтобы приободрить подчинённого нарочито преувеличенно обрадовался появлению техника, в свою очередь тут же прибирая обороты двигателя. Нельзя нам разгоняться. А то, что скорость чуть упала после столь резкого набора, так это даже отлично. — Выполняй!

Рыкнул на техника и подчинённый вихрем метнулся на указанное мной место. И замер раскоряченной четырёхлучевой звездой в проходе, вцепившись руками в боковые проймы двери, не спуская с меня глаз. Отлично!

Слегка поддёрнул штурвал на себя, чтобы удерживать самолёт на прежней высоте. Чуть добавил оборотов движку. А сделал это для облегчения работы нашему стрелку, так ему проще прицеливаться и стрелять будет.

Вражеские аппараты уже совсем рядом, быстро вырастают в размерах. Я их почти на траверз вывел, силуэты к правому боковому стеклу сползают, ещё мгновение и нам можно будет по ним работать. Мне уже и пилотов разглядеть можно. Но зачем мне их разглядывать, не девицы же. Да и зачем смотреть на уже мёртвого врага? Незачем.

— Передай, чтобы приготовились к стрельбе, — крикнул за спину, не оборачиваясь и не сводя взгляда с быстро приближающихся самолётов. Это когда между нами большое расстояние было, вот тогда и казалось, что они по небу ползут, будто мухи сонные по стеклу. Но сейчас, когда мы сблизились, сразу стало понятно, что скорости у нас всё-таки приличные. Для этого времени, само собой.

Савельев тут же продублировал мой приказ чётко и без задержки. Молодец, собрался с духом.

Пора, прозудело чуть ниже поясницы!

— Огонь! — рыкнул и даже не оглянулся. Скомандовал в полной уверенности, что Савельев не промедлит, что чётко передаст мой приказ, и что стрелять начнут сразу же. Стрелочки на приборах замерли в одном положении, словно самолёт проникся моим напряжением и решил мне помочь выдерживать горизонтальный полёт, пошёл ровненько, словно по ниточке, без провалов и кренов. И ни одной воздушной ямы, ни одного рывка в сторону, словно сама природа в данную секунду встала на нашу сторону. Да и разве могло бы быть иначе, ведь мы на правой стороне.

А я уже вправо смотрю, и жду, жду — а время словно замерло на мгновение.

Ну же!

За спиной заработала трещотка, дробно затарахтел Мадсен. Настолько живо представил его работу, что мне даже послышался мерный лающий лязг затвора и дробный перестук подпрыгивающих на истёртой фанере пола стальных сошек пулемёта.

Показалось даже, что сумел увидеть пролетевшую мимо первой цели пристрелочную короткую очередь. Ну как же так, скривился от накатившей досады, всё сделал для того чтобы не промазали, и на тебе.

Но от тут же последовавшей второй, уже по настоящему длинной очереди, пришёл в полный восторг. Разлетевшийся деревянными брызгами в стороны пропеллер, взлохматившийся чёрными пробоинами капот и завалившийся внутрь своей небольшой открытой кабинки явно выведенный из строя пилот заставили меня зло сжать зубы — так-то!

Казалось, что этот неуправляемый самолёт идёт прямо на нас, но я даже дёргаться не стал, видел, что разойдёмся мы с ним на пересекающихся курсах. И продолжал держать машину ровно, облегчая работу пулемётчику. Вторая прицельная очередь не заставила себя долго ждать. Похоже, пилот второй машины или не заметил, или не успел сообразить, что его напарник уже выведен из строя и поэтому продолжал идти за ним, словно привязанный. Ну а поскольку мы тоже не стояли на месте, а при наших скоростях векторы меняются быстро, то пулемётчику спустя несколько мгновений открылся правый борт очередного противника.

Пристреливаться пулемётчику не понадобилось — мерный перестук длинной очереди и правое крыло самолёта противника просто отвалилось. Пробитые пулями деревянные лонжероны со стрингерами не выдержали аэродинамических нагрузок и переломились. Плоскость задёргалась, полезла в зенит законцовкой, рывком развернулась поперёк потока и, закрутившись, улетела назад.

Оставшийся с одной плоскостью самолётик тут же перевернулся и пошёл вниз, крутясь и кувыркаясь, опутываясь своим же собственным тросом и разбрасывая с в стороны обломки конструкции. А потом лапы якоря по какому-то злому року ударили именно по кабине…

Сверкнуло разлетевшееся в разные стороны остекление, а потом и пилот вылетел из кресла, размахивая руками-ногами и чёрным камнем ушёл вниз, к земле.

Проводил его взглядом — парашют так и не раскрылся. Или не было у него никакого парашюта, на его-то беду.

Засмотрелся и прозевал появление ещё одного противника. Спохватился, когда мой самолёт вздрогнул от сильного удара, покачнулся, накренился на правое крыло, заскользил вниз. Увидеть сам момент удара не успел, но отреагировал тут же. Рявкнул во весь голос, досадуя на самого себя за промашку:

— Держитесь!

Эхом продублировал мою новую команду подрагивающий от испуга голос техника. Ничего, что боится. Главное, что страх пересиливает и дело делает.

Оценить обстановку уже успел — нападение произошло с заднего сектора, который я при всём своём желании никак не мог осмотреть. На будущее нужно будет обязательно зеркальце заднего вида в кабину установить. Вроде и мелочь, сущий пустяк, а вон оно как вышло. Не бывает в авиации мелочей, а я об этом позабыл. И что более всего досадно — прекрасно об этом знал. Знал и упустил.

Успел и результат нападения оценить. На наше счастье ничего непоправимого не произошло. Удар сверху по плоскости крыла ничего не проломил и не повредил, лишь небольшая вмятина на обшивке показывала то место, куда этот удар и пришёлся. Похоже, таким же якорем попытались нас зацепить, да с высотой по неопытности не угадали.

Убирать скольжение пока не стал, нужно узнать, кто нас атаковал и какими силами, поэтому и ушёл вниз на пятьдесят метров. Уже там выровнял машину и крутнулся на пятке, осматривая верхнюю полусферу. Заметил удаляющийся от нас хвост такого же самолётика. Драпает?

Нет, крен заложил, разворачиваться начал. Смело, но глупо. Неужели гибель товарищей ничему не научила? Не сделал нужных выводов и уже не сделает. Теперь я уже из одного только принципа не дам ему уйти. Даже если из пулемёта не достанем, сам его собью.

— Савельев! — окликнул, не оглядываясь, техника.

— Слушаю, вашбродь, — подскочил тот, наклоняясь и стараясь заглянуть под обрез стекла в попытках рассмотреть самолёт нового противника.

— Да не туда ты смотришь, — прокричал ему прямо в ухо. Впрочем, подчинённый даже не поморщился. — Вон туда смотри. Видишь?

Махнул рукой, показывая ему направление на врага.

— Вижу, — истово закивал техник и зло сузил глаза. Что интересно, испуга у него уже и в помине не было. — Разворачивается, гадёныш. Что делать будем, командир? Он же выше нас. Сейчас подойдёт и подцепит на крючок.

— Не подцепит, — успокоил подчинённого. Передай, чтобы пулемёт к левой двери перетащили.

И уже вслед убегающему в грузовую кабину технику успел крикнуть:

— И пусть перезарядиться не забудут!

А развернуться я тебе не дам. Так и пошёл следом за ним. Он вправо — и я вправо. Он влево и я хвостиком за ним, потихонечку набирая высоту. Покосился на вдавленную обшивку крыла, поморщился. Залезем чуть повыше и ударим сверху, чтобы щепки во все стороны полетели.

Оглянулся, уловив движение за спиной. Савельев ёрзал, раскорячиваясь в дверном проёме, мелко переступая ногами и цепляясь руками за стойки перегородки. Увидел мой взгляд, кивнул головой и прокричал:

— Пулемёт перекинули на левый борт, — переступил ещё разок ногами и добавил чуть тише. — И перезарядились.

Окраины Парижа вот они, как раз под нами поплыли. Эх, не повезёт кому-то из бедолаг, когда самолёт на лачуги свалится. А впереди, на той стороне Сены, знакомый ажурный силуэт в небо острым шпилем упирается. Вот бы по чему ударить. Шуму бы после такого столько поднялось, что ого-го. М-да. Но и по Дворцу неплохо будет, и как бы не лучше, башня ещё недостаточно популярна во всём этом мире.

Идём ровно, не болтаемся. А ведь мы в сторону центра направляемся, до главной цели уже рукой подать. Я Дворец уже отсюда вижу, так что мне поторапливаться нужно, или потом, после боя, придётся над этим городом круги нарезать.

— Передай, чтобы приготовились, — крикнул за спину, ни секунды не сомневаясь в своём технике. — Сейчас догоним вражеский самолёт, и можно будет стрелять. И ещё передай. Сразу же после стрельбы пусть сворачиваются, теперь наша очередь придёт, мы по цели работать станем. Понял?

— Понял, — истово закивал головой Савельев. И принялся разворачиваться всем телом, намереваясь передать мою команду людям Зубатова.

— Погоди, — остановил его. — Сам туда ступай, и вместе с Иванычем к сбросу готовьтесь. Двери не закрывайте. Всё понял или повторить?

— Всё понял, — вновь закивал головой Савельев. — Двери не закрывать, к сбросу готовиться. Груз расшвартовываем?

— Конечно! — теперь уже я утвердительно кивнул. — Иначе как же работать будем?

Проследил за исчезающим в проёме техником, и решительно толкнул вперёд рукоять дросселя. Пора заканчивать это представление.

Как ни старался вражеский пилот развернуться на нас, а не дал я ему такой возможности. Да и не смог бы он ничего подобного сделать, просто не успел бы, ведь у нас и скорость и манёвренность выше. Поэтому быстро догнали вражеский самолёт, и наш пулемётчик даже не стал дожидаться от меня команды на открытие огня, сам принял такое решение. А стрелять ему было одно удовольствие — аппарат находился впереди и чуть ниже. Так что обошлись без пристрелки и первой же очередью попали. Мне было хорошо видно, как ровная строчка, оставляемая на обшивке пулями Мадсена, вспарывает сначала центроплан, потом перечёркивает пилота в его кабинке и останавливает свой неумолимый бег только на капоте моторного отсека.

Похоже, мотору хорошо досталось, потому что он глохнет — пропеллер остановился. А самолёт ещё какое-то время продолжает лететь по прямой, безжизненное тело пилота так и осталось ровно сидеть в своём кресле. А потом медленно и неумолимо чужой аппарат начинает заваливаться на левое крыло и опускает нос. Так и уходит вниз, провожаемый моим взглядом. И уже там, далеко внизу, переворачивается кверху брюхом.

Дальше наблюдать за его падением мне некогда, до цели остаётся чуть меньше пят километров, а это даже по нынешним скоростям всего ничего. Ветровой относ? Какой, к чёртям, относ, не успею посчитать, а крутиться над городом до начала работы не хочу, мало ли ещё какие сюрпризы мне тут приготовили. Просто ниже пойду, на таких малых высотах ветер можно не учитывать, урагана под нами точно нет.

Кричу в пустоту, абсолютно точно зная, что меня обязательно услышат:

— Доложить о готовности к сбросу!

— Готовы, — в проёме вместо Савельева возникает Зубатов, и докладывает мне о готовности.

Принимаю это как должное и не обращаю внимания, полностью сосредоточившись на боевом курсе. А ещё нужно снизиться и занять нужную высоту, что я и делаю. Вертикальную скорость снижения приходится держать чуть выше обычной, из-за чего непривычные к подобным манёврам пассажиры настолько громко ругаются за переборкой, что даже до меня этот забористый мат доносится. Ничего, потерпят.

Зданий впереди столько, что глаза разбегаются. И все они вдруг стали похожи друг на друга. А времени из-за только что завершившейся схватки очень мало. Давлю накатившую растерянность и включаю логику. Парк должен же быть. И он тут есть только за одним зданием. Сразу успокаиваюсь. Уверенность мою тут же подкрепляет раздавшийся прямо над ухом громкий голос полковника:

— Да, это он, Дворец! Сожгите его, Николай Дмитриевич!

Удивление моё столь велико, что я невольно оборачиваюсь. Никогда ещё выдержка настолько не изменяла полковнику. А тут стоит, лицо возбуждённое, глаза прямо огнём полыхают, это наплывающее на нас п-образное здание сжечь готовы.

— Сергей Васильевич, — попытался вернуть полковника к действительности и ничего не добился. Пришлось попробовать ещё раз, но уже по другому. Времени-то совсем не осталось. Неужели мне придётся криком горло надрывать?

— Господин полковник, немедленно потрудитесь в себя прийти, — проговорил пусть и громким, но достаточно светским тоном.

Надеюсь, вбитое в подкорку воспитание сейчас пересилит захлестнувшие Зубатова эмоции. Так и вышло, пришёл полковник в себя, очнулся.

— Что? — переспросил.

— Сброс! — рыкнул.

И полковник мухой метнулся к грузовой кабине. Оступился, споткнулся, но удержался на ногах, уцепился руками за переборку, прокричал в пустоту проёма:

— Сброс!

— Есть сброс, — донеслось приглушённое из-за переборки.

Выждав несколько секунд, я дождался очередного доклада.

— Бомбы ушли!

И тут же завалил машину в правый крен. Во второй половине разворота на боевой курс принялся во все глаза высматривать результаты нашей работы. И, удостоверившись в точном попадании куда нужно, потянулся за фотокамерой — пока крутимся, обязательно нужно сделать несколько снимков с разных ракурсов.

— Горючку к сбросу, — толкнул плечом уставившегося вниз полковника.

— Есть, — по уставному ответил мне Зубатов, только что не откозырял, и мгновенно испарился. Только голос, повторивший мой приказ, тут же донёсся из-за спины.

Выровнял машину, довернул немного, снова выровнял и пошёл прямо на разбитую бомбами крышу, держа курс прямо на центр этого исходящего дымом и пылью здания. Пора:

— Сброс! — кричу чуть раньше, даю задержку на выполнение команды около двух секунд. Бочки не бомбы, их так просто из самолёта не вытолкнешь.

— Есть сброс, — слышу из кабины. И следом. — Бочки сброшены.

Разворот и взгляд вниз — глаза просто прикованы к происходящему там, под нами. Держу режим, пока иду на прежней высоте, в набор не лезу. И камеру, камеру наготове к съёмке. Есть результат — рванулся вверх чёрный клуб дыма. Его я и заснял на плёнку. И только после этого взял курс на побережье, добавил обороты и перевёл самолёт в набор высоты. Пора приступать к завершающему, основному этапу нашего непростого задания…

— Теперь, надеюсь, всё? — спросил меня Зубатов, перекрикивая звенящий гул набравшего обороты мотора. И тут же обернулся к топтавшимся у него за спиной обоим техникам. — Вон туда гляньте, когда ещё чудо такое увидите. Да детям своим после расскажете.

— А что там, — сунул вперёд свои рыжие усищи Иваныч в успешной попытке опередить товарища.

И тут же засуетился, виновато оглядываясь на уступившего ему место у окошка Савельева, заоправдывался, заметив мой недовольный взгляд:

— Да я быстро, одним только глазком. Вдруг там и впрямь чудеса какие. А так у меня и с грузом забот хватает, только гляну одним глазком на чудо и сразу назад, в грузовую. Ещё разок проверю каждый швартовочный узел.

Буду считать, что оправдался. А то устроили из кабины лавку развлечений. И Зубатов хорош, устроился как у себя дома, раскомандовался. Ишь, отодвинулся к переборке, пропустив вперёд техсостав, спиной в неё упёрся, расслабился. Привыкает. Придётся в очередной раз напомнить господину полковнику, кто здесь командир.

— Иваныч, что там? — подёргал за плечо прилипшего к боковому стеклу соратника Савельев.

— И впрямь чудо, — восторженно прогудел рыжеусый техник, неохотно отодвигаясь в сторону и пропуская к окошку товарища. — Глянь сам. Это ж сколько на неё железа ушло?

— Да сколько бы не ушло, а можно было бы и на неё пару наших бомб сбросить, — зло усмехнулся Савельев, провожая глазами уплывающую назад ажурную конструкцию Эйфелевой башни. — Торчит тут, словно прыщ на заднице, летать мешает честным людям.

— Чего это ты разбурчался, — удивился Иваныч и, явно уже позабыв о своём недавнем обещании вернуться к срочным делам, вновь просунулся к окошку. Но тут же испуганно охнул, поймав мой раздражённый взгляд, быстро отодвинулся назад, за спину товарища. И потянул того за рукав, враз став до приторности исполнительным и нарочито дисциплинированным. — Пойдём отсюда, довольно о всякие пустяки глаза мозолить, а то командир нас с тобой за нарушение заругает. Не дело в пилотской кабине всем сразу находиться. Мешаем же.

И уже Зубатову с обозначением уважительного поклона:

— Ваше высокоблагородие, попрошу вас пройти к выходу.

— Да иду я, иду, — не стал сопротивляться и качать права полковник. — Только один вопрос вашему командиру задам. Николай Дмитриевич, если не секрет, то куда курс держите?

Вопрос был задан толковый и по делу, поэтому обострять ничего не стал, предпочёл конструктивный ответ. Всё остальное будет позже. Или не будет, потому как его высокоблагородие вроде бы как осознать успел свою промашку, и этим своим вопросом, мне так думается, извиняется за допущенную вольность.

— На Дьепп. Обойдём его, проскочим береговую черту и повернём на восток, полетим над проливом, — оглянулся на внимательно слушающего меня полковника. — Выйдем на траверз Дюнкерка, далее повернём на север, на Кембридж. Наглеть не станем, обогнём Лондон с востока. Так и покороче будет, и над морем большую часть пути пройдём. Меньше глаз нас заметит.

— Рыбаков и моряков вы не учитываете?

— Думаю, им мы не настолько интересны, чтобы бросив все свои дела в море, к берегу выгребать с желанием донести. Не те это люди.

— Что же, может быть вы и правы, — согласился со мной Зубатов. — Сети просто так не бросишь. Только постарайтесь приземлиться не очень далеко от этого самого Лондона. Не хотелось бы время на дорогу терять.

— Не извольте беспокоиться, Сергей Васильевич. Как только увидим подходящее местечко, так сразу и сядем, — успокоил полковника, окончательно расставаясь с недавним раздражением.

— Лишь бы не в лапы местной полиции сесть, — усмехнулся он в ответ.

— Это точно, — отзеркалил усмешку.

Над проливом шли в полыхающем огнём золотистом свечении. Падающее за горизонт солнце окрашивало воздух в ровный золотисто-оранжевый цвет, вот и казалось, что он светится вокруг нас. Я торопился и постоянно толкал вперёд рычаг дросселя и винт резал и резал на ровные ломти эту сверкающую сияющую массу, отбрасывал их назад и они, ломти эти, рассыпались в невесомый эфир за хвостом самолёта, оставляя после себя в небе светлый и быстро тающий пушистый след.

Понемногу, по чуть-чуть, но скорость всё увеличивалась и увеличивалась. Опускающееся за горизонт солнце быстро сдавало позиции наступающей с востока ночи, и мне очень не хотелось садиться в полной темноте на незнакомую площадку. И неподготовленную, к тому же. А как её выбрать, подходящую для приземления, если темно внизу будет? То-то. Вот и приходилось спешить.

Опять же солнце ещё не село, а ночное светило уже проявилось в небе тонким белёсым серпом, словно напоминая мне о скорой ночи. Зато небо к вечеру полностью очистилось от облаков, воздух стал особенно прозрачным, тем самым, когда видимость становится просто отличной. Как говорят в подобных случаях — миллион вперёд и миллион вверх.

Волна на море присутствовала, но небольшая по моим меркам, никаких пенных гребней на верхушках пологих валов я не заметил. Значит, сделал справедливый вывод, ветер если и есть, то он небольшой, и работает на нас, поддувает в спину, придавая самолёту дополнительную скорость.

В общем, условия были не то чтобы идеальные, но довольно-таки близкие к этому. Если бы не война, то наслаждайся полётом и получай удовольствие.

Изредка под крылом мелькали разномастные морские судёнышки. Заметить их можно было издалека по зажжённым ходовым огням, на фоне быстро чернеющей воды огни эти были хорошо видны. И можно было бы каждую такую посудину обойти, но делать этого я не стал, посчитал лишним. Риск-то минимальный. Высоту держал небольшую, так что вряд ли кто из них успел среагировать на гул мотора и своевременно выскочить на палубу. А уж рассмотреть нас вообще нереальное дело. Пока они на палубу выберутся, нас уже и след простыл. Рулевые в рубке и вахтенные? Это на больших судах и кораблях, а на такой вот проносящейся под нами мелочи подобные излишества вряд ли присутствуют.

Даже если кто-то из рыбаков и простых перевозчиков и умудрится проделать нечто подобное, то сомневаюсь, что сумеет опознать и сделать из увиденного правильные выводы. Скорее перекрестятся, как на небывальщину, и молитву какую во спасение от нечистой силы прочитают. Во избежание, так сказать. Мало пока ещё здесь самолётов, очень мало. Те, которые нас в небе Парижа встретили, уже не в счёт, а население в своей основной массе дремучее, многие из них и вовсе не слыхивали о подобном чуде, вот на это незнание я и рассчитывал. И на нашу скорость.

Ну и, пока была такая возможность, в который уже раз просматривал карту, подыскивая подходящую для наших целей точку. И, вроде бы как, нашёл таковую совсем недалеко от побережья. Точка эта находилась совсем неподалёку как от Саутенда, так и от Лондона, а ещё она была защищена с трёх сторон рекой, и подобраться к ней можно было лишь с одной стороны по единственной в тех местах дороге. И местность вокруг была малонаселённая, что уже было чудом в такой близости от расположенных неподалёку крупных городов.

И в том и в другом случае присутствовали как положительные, так и отрицательные стороны, перечислять которые у меня не было никакого желания. Главное, что точка эта подходила для наших планов почти стопроцентно. А ещё там не было никаких строений. Вот вообще не было, по крайней мере карта ничего о чём-то подобном не говорила. Конечно, реальность может запросто подкинуть нам неожиданный сюрприз, но, почему-то есть у меня такое предчувствие, что ничего сверхнеожиданного нас там не ждёт. Опять же побережье от облюбованного мною участка вроде бы как и рядом, и в то же время достаточно далеко, чтобы проскочить как можно незаметно посты береговой обороны.

А ещё городишко рядом с облюбованным мной местом по местным меркам довольно-таки большой. Не столица, конечно, но вполне ничего, и бензин мы там точно найдём. И до Лондона добраться можно как по суше, так и по воде, что вообще отлично для команды Зубатова.

А ещё, если верить той же карте, весь это ограниченный с трёх сторон рекой клочок суши был обработан. Это должны были быть поля, или я ничего в топографии не смыслю. Идеальное для приземления место — ровное и без камней, кустарников и деревьев. Что очень хорошо, особенно когда темнота на подходе.

Задумался — на этой равнине самолёт наш будет со всех сторон виден, торчать будет как тот тополь на Плющихе. Почему один тополь? Так и самолёт у меня всего один, никак не три, так что пусть будет так.

Ничего, откатим аппарат к камышам, в них и замаскируем. Наверняка ведь у реки не только камыш, но и какие-то деревья присутствуют. По крайней мере, я так думаю, всё-таки берег не поле, иначе и быть не может, не могли они там всю растительность на дровишки вырубить.

Решено, туда и пойду.

Стоило только принять окончательное решение, так и настроение улучшилось, и веселее дышать стало. И быстро наступающая ночь уже не казалась такой страшной. Сядем всё равно, нет у нас дороги назад.

Что мы и сделали. Всего три с небольшим часа лёту от французской столицы, а мы уже пытаемся умоститься на облюбованный мной кусочек английской суши. Ещё достаточно светло, чтобы мы смогли осмотреться по сторонам и к моей вящей радости не увидеть ни каких-либо огней поблизости, ни строений в этом речном аппендиксе.

Кружить над выбранным местом нельзя, не хочется привлекать к нам внимание шумом работающего мотора, поэтому на подходе смотрели во все иллюминаторы и окошки, таращили глаза в вечерний сумрак и перекрикивались между собой, докладывая об увиденном. Точнее, об отсутствии хоть чего-то, представляющего для нас опасность. Город-то вон он, по левому борту в десяти километрах от нас находится, куда тут кружить. И от побережья я подходил к этому месту низе́нько-низе́нько, шёл на минимально-безопасной высоте, которую сам же и определил на глазок. В общем, держался над верхушками деревьев и макушками столбов линий электропередач, чтобы нас никто не увидел, не заметил.

Сел сходу. Расстояние между береговой чертой и выбранным мной местом минимальное, всего-то около пяти километров, поэтому заход строил с моря, с прямой, так сказать. Даже Зубатову разрешил в этот момент находиться в кабине — ещё одна пара глаз сейчас будет явно нелишней, пусть наблюдает и подсказывает. На место его отправлю перед самым приземлением. А техсостав пусть в кабине за грузом присматривает, чтобы он в сторону от тряски не уехал. Решил перестраховаться, всё-таки посадка на неподготовленную грунтовую площадку сильно отличается от посадки на подготовленную.

Прибрал скорость, выпустил закрылки, проскочил тихонечко между каким-то огнями на берегу и вышел на посадочную прямую. Называть её глиссадой язык не поворачивался, это чёрт знает что, но только не привычная нам прямолинейная траектория. Болтаюсь туда-сюда, как бельё в проруби, кручу влево-вправо штурвал, работаю оборотами, удерживая самолёт в воздухе, и тяну туда, в ту самую облюбованную точку, где русло реки изгибается крутой петлёй.

Трудное это дело. И ответственность огромная. Это же нужно в кратчайший промежуток времени успеть осмотреть всю местность впереди по курсу, выбрать один единственный подходящий для приземления участок, направить в его сторону самолёт с таким расчётом, чтобы не уйти на повторный заход, а сесть сходу. В общем, принять правильное или как у нас говорят — грамотное решение. И нести полную ответственность за это своё решение. За пассажиров, за самолёт, ну и за себя любимого в конце-то концов.

А ещё нужно учитывать возможность взлёта с выбранного клочка земли по весу и мощности мотора, погоду, ветер, состояние и прочность грунта, близость дорог, наличие препятствий, рассчитывать окончание пробега после приземления около естественных укрытий. Перечислять все подобные факторы рука писать устанет, но примерное представление уже можно составить. И когда пилот принимает решение на совершение посадки или «на посадку», как принято говорить в нашей среде, то всё это он просчитывает автоматически благодаря наработанному опыту.

Луж на поле я не увидел, земля казалась сухой и крепкой, а ещё она была засажена, как оказалось, озимыми. И садиться на это поле было одно удовольствие. Можно сказать, что зря я так перестраховывался? Можно, но не нужно, профессионал меня отлично поймёт и полностью одобрит все мои действия. Ещё и пожурит, что можно было бы и усилить меры безопасности. Тут же как — лучше перебдеть, чем недобдеть. Так-то.

Снизился, выровнял самолёт, выдержал и по мере потери скорости подобрал штурвал. Мягко, очень мягко коснулся пневматиками сочных листьев, даже не коснулся, а как бы погладил их, прошуршал по стебелькам и так же мягко коснулся земли. Пассажиры самого момента касания и не заметили, испуганно загомонили, когда мы уже покатились по земле, когда крылья потеряли подъёмную силу и самолёт просел на стойках. Вот тогда-то нас и потрясло. Немного и несильно, говорю же, повезло нам с полем. С такой ровной площадки одно удовольствие работать. Крестьянину убыток, конечно, попортили мы посевы, но убыток, прямо скажем, невеликий, всего-то две узких колеи туда. А потом обратно. Ничего страшного.

Тормозить посреди поля не стал, опять же на грунтовке тормозить практически редко приходится. Как правило, сопротивление качению само останавливает самолёт при достаточной длине пробега. Как у нас. Так что спокойно покатились сразу до камышей, тут я прав оказался в своих догадках, там и остановились. Заглушил мотор, разрешил пассажирам покинуть самолёт и они, уж это-то мне было хорошо слышно, горохом посыпались наружу, грохоча подошвами по нижнему обрезу люка, не став дожидаться установки лесенки.

И первым делом в камыши кинулись, скрылись под невысокими округлыми шапками прибрежных ив, опустивших свои длинные руки плети до самой земли. Всё это я в окошко увидел. Дотерпели, бедняги.

Потом развернули самолёт носом в поле, закатили хвостом под те самые ивы, приподняв и отодвинув в сторону длинные плети ветвей, нарезали в стороне от нашей стоянки камыша и укрыли им кабину, чтобы не сверкала стёклами ночью под лунным или днём под солнечным светом.

Распределили дежурства, выставили караульного. Пока возились, окончательно стемнело, но суетившиеся с чехлами техники уже успели закончить свою работу и даже подсуетились, накрыли в грузовой кабине импровизированный стол при тусклом свете небольшого светильничка, точной копии нашей «Летучей мыши».

Тут я заторопился, загнал всех внутрь и закрыл за собой дверь, чтобы не приманивать комарьё и не привлекать неожиданно объявившимся в пустом поле светом каких-нибудь припозднившихся лодочников на реке. Наскоро утолили голод сухарями и консервами. Вода была своя, заранее прокипячённая и холодная, разогревать её времени не было, но и такая она хорошо пошла.

После короткого перекуса отошли с полковником в сторону и разложили на лавке карту. Оставшийся у стола народ только изредка косился в нашу сторону, но с вопросами не надоедал, сидел и неторопливо похрустывал сухарями, продолжал основательно и неторопливо добирать содержимое жестяных банок, звякал ложками по дну.

— И где мы находимся? — Сергей Васильевич прижал пальцами верхний край карты, чтобы она не сползала с лавки на пол, прищурился. Света явно не хватало.

Оглянулся, позвал Савельева:

— Второй светильник нам принесите.

Чиркнула зажигалка, колыхнулись тени на бортах.

— А вы не боитесь вот так в кабине огнём пользоваться? — обеспокоился полковник. — Бензин же кругом. И бочки ещё эти. А ну как полыхнёт, выскочить не успеем.

Ответил как есть:

— А куда денешься? Без света не обойтись, электрического освещения пока не провели, а огонь, — я взял в руки протянутую техником лампу, поставил её на скамью сбоку от карты. — Если осторожно, с соблюдением всех правил безопасности, а лампу зажигать на улице…

Тут я глянул на смутившегося техника, продолжающего держать в руке зажигалку, и он тут же убрал её в карман. А я договорил:

— Самолёт фанерный, щелей в обшивке фюзеляжа хватает. Значит и вентиляция хорошая. Бензином, чуете, не пахнет. Значит, пары не воспламенятся. И бочки у нас герметичные, — замолчал, давая полковнику время на осмысление сказанного, и, улыбнувшись, закончил. — Но вы совершенно правы, огонь в самолёте недопустим.

Услышавший мои слова Савельев, только что довольно меня слушающий, сразу поник и потянулся рукой к лампе.

— Оставь, — поморщился. — Куда мы сейчас без света. А вы заканчивайте там и лампу гасите. Спать пора.

— Так рано же, — тут же попытался возразить мне кто-то из команды Зубатова.

— Командир сказал спать, значит всем спать, — тут же поддержал меня полковник, обрывая возражения. — Завтра всех затемно подниму. Кто следующий по смене дежурить пойдёт, пусть с собой консервы прихватит, на улице Спиридовича поко́рмите. А то будет тут в кабине в темноте ложкой греметь, нам спать не давать.

И уже мне, кивая на карту:

— Так где мы находимся?

— Вот тут, — острым кончиком карандаша указал место.

— Это точно? — Зубатов склонился над картой, придвигая ближе к себе лампу.

— Точнее быть не может.

— До Лондона, получается, около полсотни вёрст? — Сергей Васильевич прикинул расстояние двумя пальцами.

— Семьдесят километров до окраин, — достал я линейку. — Но может быть и меньше. Город мог и разрастись.

— Мог, — согласился со мной Зубатов. — А до…

Он присмотрелся и по слогам прочитал:

— Саутенд-он-Си сколько?

— Десять, — взялся я за линейку. — Рядом.

Словно подтверждая мои слова, издалека донёсся отчётливо слышный паровозный гудок.

— Это что, железная дорога? — прислушался полковник. И улыбнулся. — Похоже, проблема с транспортом до столицы отпала сама собой. Благодарю вас, Николай Дмитриевич, всё что мне нужно, я узнал. А сейчас нам с вами и впрямь пора спать. Последние дни были весьма суматошными, пора бы и отдохнуть. Гасите свою лампу подальше от греха.

Каким именно образом будут выполнять порученное им дело Сергей Васильевич с командой, я не знал. Если меня не ввели в курс дела, то и лезть в него ни к чему, своих забот выше крыши. Так я думал, поэтому и уснул сразу же, как только упал в горизонт на брезентовый чехол.

Поднялись на ноги даже не с рассветом, а гораздо, гораздо раньше. Причиной раннего подъёма был всё тот же паровозный гудок — сырой ночной воздух послужил отличным проводником звука и раздавшийся, как нам всем показалось прямо за бортом самолёта густой протяжный сигнал, буквально выбросил всех из сна и заставил вскочить. Понятно, что после такой побудки спать уже никто не лёг.

Завтракать никто не стал, не до того было. Группа медленно растаяла в предутреннем сыром и холодном тумане, Мы с Иванычем проводили её взглядами, вслушиваясь в вязкую мокрую тишину, подождали немного, чтобы удаляющиеся от нас шлепки шагов окончательно затихли и вернулись в самолёт.

Савельев дежурил, собачья вахта выпала на его долю и сейчас он находился где-то там, в этом тумане, на узком перешейке речной петли и бдил. Вряд ли он мог что-то разглядеть в этой водяной взвеси, но слушать ему никто не мешал. По крайней мере именно так он нам и сказал, когда подошёл к самолёту, услышав нашу возню при пробуждении. Стук подошв по дереву фанерной обшивки пола, бряцанье железок снаряжения агентов далеко разносится. Доложил, что в округе всё спокойно, ни одного звука ниоткуда не доносится и вернулся на свой пост, поплотнее запахивая мокрый дождевик.

Переглянулись с Иванычем — для совершения каких-либо дел было ещё слишком рано, поэтому завалились на свои места, попытались добрать своё, уснуть.

Мне не спалось. Зато хорошо думалось под тихое похрапывание Иваныча. И думки всё были такие, этакие, про жизнь.

Правильно ли я поступил, — не став навязывать себя и свои услуги Зубатову? И теперь подступило несколько запоздавшее сожаление — а не поторопился ли я с отказом? Может быть стоило пойти вместе с ними? А если они без моей помощи не справятся, мало ли что-то пойдёт не так? Я же, со своим послезнанием мог бы вовремя подсказать, помочь, поддержать. Взяться за оружие, в конце-то концов. Очень не хотелось, чтобы и здесь повторилось всё то, через что прошла моя страна там, в том моём мире.

И смех, и грех. При всех сомнениях отлично понимал всю бредовость накативших думок, знал, что моё присутствие там не нужно, да и не потребуется оно, ребята поднаторели в подобных делах и отлично справятся без меня. Да и денег у них с собой целый сундук в наличке и возможность выплатить любую сумму, как я полагаю, по безналу. Знал и всё равно переживал, и не мог выкинуть из головы всю эту чушь.

Сомнения грызли, покусывали мозг. Я лежал, уставившись в темноту, перебирал варианты своих предполагаемых действий и постепенно справлялся с эмоциями, успокаивался.

Окончательно успокоиться и перестать дёргаться помогла старая как мир мысль, не раз уже посещавшая мою голову и оказавшаяся и в этот раз как нельзя кстати — нельзя решать за местных!

Потянул на себя свалившийся на пол край чехла, накрылся им и спокойно, мерно, задышал, старательно вбивая себе в мозг — нужно просто жить, просто жить. И уснул…

С восходом солнца проверили вчерашнюю маскировку, добавили камыша на бликовавшее под солнечными лучами остекление кабины и расположились под крылом. Нас всего трое осталось, и сидеть всё время внутри было бы в корне неправильным. Выставлять дозорного на дальнем краю поля смысла особого не было, днём и отсюда всё хорошо видно. До горловины речной петли около двух километров, а это не много ни мало, а десять минут неспешного бега. Здесь это время ещё увеличится, и если что, то мы сумеем запуститься и взлететь до приближения противника. И пулемёт у нас имеется. Одна очередь, пусть даже она и окажется неприцельной, наверняка сильно напугает непрошенных гостей и даст нам ещё больше шансов на уход.

Весь этот день провели в отдыхе, в наблюдении за рекой и дальним краем поля. Ночь также прошла спокойно и весь следующий день тоже. Обновили маскировку — убрали верхний пожухлый слой и аккуратно уложили новый, свежесрезанный. Резать пришлось чуть в стороне, постепенно расширяя зону поиска. Обнаружили на берегу старый шалаш, судя по рассыпавшимся камышовым скатам, ещё прошлогодний. Точно не рыбачий, не было вокруг ни чешуи, ни рыбьих костей. И даже кострища не было. Наверное, осенью здесь сторожа сидят, созревающий урожай охраняют.

Медленно и лениво прошли ещё два дня, а к вечеру четвёртого на дальнем краю поля показались две тёмные фигурки людей.

Две, это не много, поэтому насторожились, но решительных действий пока не предпринимали. К взлёту готовы были с самого начала, для этого даже маскировку не потребовалось бы убирать. Стоило только запустить мотор и стебли камыша сами слетят.

— А где все? — опередил меня с вопросом Иваныч, вперёд выскочил, тревогу прячет, а сам всё в глаза подошедшим агентам заглядывает. Увидеть в них что-то хочет.

Куда там увидеть, непроницаемые у них глаза, холодные и равнодушные, это я давно понял.

— Делом заняты, — вздохнул Спиридович, снимая картуз и вытирая выступивший на лбу пот тыльной стороной кисти. — Попить дайте.

Пока Иваныч бренчал в нагревшейся за день тёмной утробе самолёта кружками, Александр шепнул мне:

— Поговорить надо.

Как раз и Иваныч в этот момент выглянул из люка, нашёл взглядом Спиридовича и, протягивая ему полную воды кружку, проговорил:

— Тёплая уже, нагрелась за день. Зато кипячёная.

Агенты тянуть не стали и разделили содержимое кружки на двоих, не слушая причитаний услужливого техника. От второй кружки Спиридович отказался, отошёл со мной в сторону.

— Рассказывай, что случилось? — отошли мы к камышам, там нас никто не услышит. Ветерок пусть и слабый, но шуршат они будь здоров, в двух шагах ничего не разберёшь.

— Да ничего не случилось, — с досадой воскликнул агент и, спохватившись, огляделся по сторонам. Прошипел зло. — Не получается разговорами дело решить, отказывается этот…

Он запнулся, засопел и зло выдохнул:

— Отказывается эта благородная св… — тут Александр споткнулся, выругался и резко успокоился. — В общем, объект никак не хочет на контакт идти. Нюхом нас, что ли чует? Как только приближаемся к нему, так он сразу же уходит. Или прикрывается своими… Товарищами… Не драться же нам с ними. А время уходит…

— А я-то чем помочь могу? — удивился и насторожился. Сразу мои ночные думы вспомнились. Похоже, не получится у меня в стороне отсидеться.

— Сергей Васильевич попросил вас привести, — огорошил меня Спиридович.

— Меня? — неискренне удивился, с разгорающимся раздражением в душе припоминая свои же недавние размышления. Что бы мы не делали, как бы не крутились в этой нашей жизни, а судьба всегда всё сделает по своему. И от нас и наших решений практически ничего не зависит.

— Вас, вас, — кивнул агент. — И если вы станете отказываться, напомнить вам о ваших же прошлогодних словах его высокопревосходительству.

— Каких таких словах? — сказать что я удивился, значит ничего не сказать. И на ум ничего не приходило, не всплывало в памяти.

— Если дословно, то Сергей Васильевич, просил передать вот что, — наморщил лоб Александр. — Если не извести всё это зарождающееся племя под корень, то скоро вся Россия кровью умоется. А ещё можно перенаправить их устремления в другую сторону, далёкую от рубежей Империи. Вспоминаете?

— Нет, — отрезал. — Было или не было, спорить не стану, но здесь и сейчас-то я вам зачем?

— Попробуйте вы с ним поговорить. Вы же тоже дворянин, да ещё и князь. Может быть вам он не откажет во встрече? И ещё Сергей Васильевич просил не напоминать ему о своём отказе на вашу просьбу.

— Каком отказе? — в первое мгновение я несколько растерялся от услышанного и не сразу сообразил, о чём именно идёт речь. Впрочем, спохватился сразу и поправился. — Не обращайте внимания, просто я несколько растерялся. Очень уж неожиданно для меня прозвучало ваше предложение.

— Сергей Васильевич предупредил меня о такой вашей реакции на его слова и настоятельно просил вас не отказывать ему в этой просьбе.

И как быть? В который уже раз корректировать историю? А моя ночная установка перестать решать за местных пускай отправляется в топку, так что ли?

Между тем собеседник и не думал останавливаться на сказанном и продолжал что-то говорить. Собрался и прислушался, вникая в смысл пропущенных слов.

— А если и у вас не получится договориться с фигурантом, то мы тогда воспользуемся очередной вашей встречей как возможностью и…

Спиридович красноречиво провёл пальцами правой ладони по горлу. Своему горлу, если что.

Вот те раз. Участником приходилось бывать, а вот соучастником ещё нет. Думаете, сразу отказался? Ни в коем случае. А вдруг и правда это именно тот случай, ради которого меня сюда занесло? Но решил уточнить:

— Похоже, я вас не до конца понимаю. Давайте-ка проясним, чего вы на самом деле от меня желаете, только поговорить или заманить куда-то с моей помощью и там прикончить его. Кровью повязать хотите?

— Сначала попробовать поговорить. Ну а если и у вас ничего не получится, если он и вам откажет, тогда придётся его того. Этого…

— Чушь полная, — скривился. — Глупости. Вам там что, сырым лондонским туманом все толковые мысли из головы вымыло?

— Ваше благородие, я попросил бы вас выбирать выражения, — подтянулся и сделал строгое лицо Спиридович.

— Я подбираю, — отмахнулся. — Нашли где гонор свой показывать. А про самолёт вы подумали? Мало ли что здесь в моё отсутствие произойти может?

— Ничего не произойдёт, просто не успеет, — начал успокаивать меня Александр. — На поезде туда, там день и на том же поезде обратно. От конечной сюда три часа пешком. А самолёт вы настолько хорошо укрыли, что его с того конца поля вообще не видно.

Я задумался — в свете всего услышанного куда-то ехать не хотелось совершенно. И особенно не хотелось оставлять самолёт. Даже на техников. Этих-то господ из Отдела я отлично понимаю, им задание любыми способами выполнить нужно, но а нужно ли это мне? Получается, сейчас наступает именно тот момент, когда от моего решения будет зависеть не только моя судьба или судьба Ильича, но жизни и судьбы миллионов людей по всему миру. И получается, что отступать никак нельзя? Чёрт!

Помедлил, не отводя взгляда от напряжённо ожидающего моего решения Спиридовича. Кивнул утвердительно.

— Иваныч, — обернулся и подозвал техника. — Остаётесь вдвоём с Савельевым. Сидите тихо, никуда не высовывайтесь. Огонь не разжигайте, питайтесь консервами. При попытке захвата самолёта местными приказываю аппарат сжечь.

Иваныч охнул и перекрестился под облегчённый вздох Александра.

— После этого уйдёте через реку. Приготовьте заранее вязанки камыша, чтобы было на чём перебраться на ту сторону. Встретимся там.

— У нас же пулемёт есть, — тихо проговорил техник. — Может, отобьёмся?

— В чужой стране? Не выдумывай! Нагонят сюда полиции, солдат и всё. Так что геройствовать не нужно, просто выполните приказ. Понятно?

— Понятно, — понурился Иваныч. — Вы только Савельеву то же самое скажите, а то он мне вряд ли поверит.

— Уходить будем и скажем, — согласился и повернулся к Спиридовичу. — Переоденусь и можно уходить.

— Ваше благородие, — неожиданно робким голосом обратился ко мне техник. — А если самолёт сгорит, то как мы отсюда домой добираться станем?

— Сгорит, это самый крайний случай, — вздохнул и приободрил техника. — Но я уверен, что до этого не дойдёт. К тому же вернусь я скоро, вам нужно лишь обновлять маскировку свежим камышом и всё будет хорошо. Всё, довольно разговоров, чем раньше уйду, тем быстрее вернусь…

— К чему этот цирк с моим срочным вызовом? — хмурился и недоумевал я, проталкиваясь вслед за Зубатовым через плотную суетливую толпу вокзала Кинг-Кросс. — Никто никуда не спешит, времени у нас достаточно. Если только самому Сергею Васильевичу побыстрее дело завершить хочется.

Где-то там, в одном из местных питейных заведений среднего пошиба и находилась сейчас наша цель. Приглядывал за ней со стороны Азеф, стараясь, как зачем-то пояснил мне Зубатов, проделывать это как можно незаметнее. Этот момент для меня был непонятен. Я-то тут при чём, чтобы передо мной отчитываться?

А дальше всё было просто. Для меня. Терять мне нечего, поэтому выслушали доклад подошедшего к нам агента, осмотрелись. Затем прошёл прямо к входу и спустился вниз, в тёмное нутро полуподвального заведения.

Уж не знаю, по какой именно причине отказывался говорить с соотечественниками Ильич, но у меня никаких проблем не возникло. Просто подошёл, представился, благо сделать это было просто, и спросил разрешения присоединиться. Дожидаться разрешения тоже не стал, под недоумённое растерянное молчание всех присутствующих за этим тяжёлым, в пятнах мокрой пивной пены, дубовым столом уселся точно напротив хорошо знакомого мне человека.

— Вы русский? — прищурившись, заморгала на меня Надежда Константиновна.

— Представьте себе, ваш соотечественник, — вежливо склонил голову. И представился, вызвав ещё большее удивление у всех присутствующих за столом. И удивление.

Оглядел каждого из сидящих за столом мужчин, остановился взглядом на виновнике моего здесь появления:

— Не представите меня своим друзьям, господин Рихтер?

— Я думаю, что в данной ситуации это будет явно лишним, — наклонился над столешницей Ильич. — Мы вас не приглашали, а незваный гость, как говорится… Но вы и так это знаете, не так ли, сударь?

— Ваше право, — еле заметно пожал плечами. Мне и в самом деле всё равно, кто тут заседает и по какому поводу этот банкет. Но окинуть ещё раз быстрым взглядом всех присутствующих не побрезговал. Мало ли где увижу.

— Итак, не соблаговолите ли объяснить нам, чем мы обязаны вашему… — Ильич приподнял ладонь над столешницей и покрутил пальцами в воздухе. — Столь неожиданному и, не побоюсь этого слова, довольно-таки эффектному появлению, молодой человек?

Ишь, на ходу подмётки рвёт. Вон как сходу попытался надавить на меня. Да, для него я сейчас именно что молодой в силу разницы в возрасте. Но и меня не пальцем делали, на подобные штуки не поддаюсь.

— Видите ли, Владимир, — я нарочно допустил определённую фамильярность, отвечая вольным обращением на встречное, мягко скажем, невоспитанное поведение собеседника. — У меня имеется приватный разговор именно к вам, а не ко всем присутствующим. Могу допустить, что он в той или иной мере может касаться и вашей спутницы, но это уже решать вам.

— Даже так, — Ильич задумался.

Но думал он недолго. Он вообще оказался очень живым и быстрым человеком, с резкими порывистыми движениями рук, умными слегка прищуренными глазами, проникающими, казалось, в самую душу.

— А знаете, вы меня заинтриговали, — он засмеялся и весело оглядел всех присутствующих. — Не соблаговолите ли оставить нас наедине, господа?

И уже ко мне:

— Надеюсь, ваш разговор надолго не затянется?

— Буквально несколько минут, — тут же подтвердил я.

— Душа моя, позволь мне поговорить с молодым человеком, — дождавшись, когда сидящие за столом покинут нас, обратился он к супруге.

И ещё через мгновение:

— Слушаю вас, — развернулся ко мне лицом, в который уже аз наклонившись над столом и чудом не задевая сюртуком высоких пивных бокалов.

— Владимир Ильич, — решил говорить как есть. Не ошарашу, так удивлю. — Империя предлагает вам деньги. Большие деньги на вашу революционную деятельность. Куда больше тех сумм, что вам дают ваши спонсоры. С одним условием, направьте свои усилия не на Россию, а на ту же Германию. Или Англию. Согласитесь, революционная ситуация в этих странах более подходящая для начинания мировой революции, чем у нас, а рабочий класс и крестьянство организованнее нашего и у них уже имеется определённый опыт ведения классовой борьбы.

— Опять же здесь, — я не сводил глаз с внимательно слушающего меня собеседника. — Они и настроены более решительно, и подготовлены куда как лучше наших…

— Весьма неожиданное предложение, — взмахом руки остановил меня собеседник. — Признаться, я даже не ожидал от русского царя чего-то подобного. Вот только…

Тут он задумался, обвёл взглядом зал, побарабанил пальцами по столешнице, отодвинув при этом в сторону свой полупустой бокал. И проговорил:

— Вы из этих? — покосился на мои плечи, тем самым намекая на принадлежность к Корпусу.

— Нет, — пожал плечами. — Да и какая разница, когда разговор идёт о на самом деле больших деньгах?

— Возможно, вы и правы, — медленно проговорил мой собеседник. — Мне нужно посоветоваться с товарищами…

Тут он спохватился, оглянулся и так же быстро успокоился. Откинулся назад, опёрся спиной на стену:

— Приходите завтра, в это же время…

— Он согласился? — первым делом спросил меня полковник, стоило только оказаться рядом с ним.

Евгений Филиппович же промолчал, предоставив шефу право первоочередных вопросов.

— Обещал посоветоваться с товарищами, — устало вздохнул. И пожал плечами, в душе смиряясь с ещё одним потерянным днём. — Назначил встречу на завтра, здесь же и в это же время.

— С товарищами, — зло процедил Зубатов. Отвернулся, собираясь сплюнуть, но удержался, вместо этого привычно и незаметно осмотрелся по сторонам, никакой опасности не заметил и пробормотал вслух, но как бы для одного себя. — Отлично, отлично.

После чего быстренько и ловко подхватил меня под локоток и потянул в сторону от паба, в ближайший грязный проулок.

При этом успел подать сигнал агенту продолжать наблюдение за целью. На округлой одутловатой физиономии Азефа и без того не спускающего прищуренных глаз от входа в паб, ничего не отразилось, он лишь понятливо встряхнул головой, переступил с ноги на ногу, напустив на лицо скучающее выражение простого обывателя.

Сторонний наблюдатель ни за что бы не смог истолковать этот жест подобным образом, ему бы просто показалось, что уставший от долгого стояния на одном месте прилично одетый и явно благополучный житель города просто решил таким образом сдвинуть свой округлый котелок на брови, прикрывая глаза от лучей заходящего солнца.

Ночевать в городе отказался наотрез и, несмотря на все уговоры Сергея Васильевича, уже ночью вернулся к самолёту. Поездом добраться до места не получилось, последний и единственный в это время суток состав уже ушёл, поэтому пришлось нанимать извозчика. За казённые, не за свои. На что Зубатов, всё это время находившийся рядом со мной и активно участвующий в этих моих поисках только поморщился, но возражать или как-то ещё выражать своё несогласие с подобными тратами не стал и выдал мне несколько фунтов. Правда, напомнил про сдачу. Крохобор, сдачу ему подавай. А ведь мог бы и больше отсыпать.

По понятным причинам доезжать прямо до места было нельзя, пришлось высаживаться на центральной улочке, немного не доезжая до окраины Грэйт-Уэйкеринга. Не забыв о сдаче и живо представляя при этом как я буду высыпать в Зубатовские ладошки отсчитанные мне пенсы, разулыбался и дальше пошёл пешком, то и дело отбиваясь от наскакивавших на меня местных блохастых шавок вовремя подвернувшимся под руку ивовым прутом.

Хорошо ещё, что ни одного любопытного носа на этот лай из темнеющих окон или дверей не выглянуло. Отстали собачки сразу за околицей, обозначив тем самым чётко охраняемую ими границу этого небольшого поселения. Ну а я так и пошёл по грунтовке прямо в ночь, постепенно удаляясь и от провожающего меня злобного брехливого гавканья, и от редких, еле тлеющих тусклых фонарей, кое-как освещающих центральную улочку. Вчера мы по этой же дороге шли, вот и запомнил ориентиры и повороты.

Ночное светило совсем обленилось и очень редко выглядывало из-за облаков, поэтому приходилось больше ориентироваться по памяти и по компасу, чем по звёздам. Утром мы шли строго на юг, вечером, выходит, я должен топать строго на север. Так и шёл, то и дело узнавая и не узнавая знакомые места. Ночь же, темно, предметы меняют свои очертания, а живое воображение им в этом усердно помогает.

Минут через десять неспешного хода миновал перекрёсток и взял левее, потому что справа должны были быть домишки ещё одной маленькой деревушки, это я отлично помнил.

А неспешно шёл, потому что грунтовка здесь была более или менее наезженной и каждый мой шаг поднимал в воздух мелкую липучую пыль, которая оседала на обуви и на брюках и избавиться от неё потом было большой проблемой, очень уж она была цепкой. Это я тоже уже знал, успел столкнуться в городе, когда мои обувку и костюм в одной из многочисленных лавочек почистить пытались. На мне, между прочим. Весьма неприятная процедура, скажу вам.

После перекрёстка дорога представляла из себя две обыкновенные накатанные колеи в чистом поле, сплошняком покрытые примятой и засохшей травой, так что здесь можно было прибавить темп. Ещё двенадцать минут быстрой ходьбы и вот оно, наше поле. И дорога как раз закончилась, упёрлась в межу.

Дозорного я не обнаружил и забеспокоился. Опять же в той стороне, где должен был находиться сейчас мой самолёт, было тихо. Остановился, осмотрелся. Затянутое облаками небо глушило лунный свет, и разглядеть хоть что-то на той стороне было невозможно. И слух ничего не подсказывал, говорю же, тихо там было. Да тут везде тихо было, даже лягухи с кузнечиками молчали. Пришлось дальше идти на полусогнутых, с пистолетом в руке, прислушиваясь к малейшему шороху. Да я даже слышал, как где-то в поле мышь шуршит и попискивает.

Уже на подходе к стоянке, когда пройти-то оставалось шагов тридцать, я выпрямился и зло чертыхнулся. И пошёл дальше уже прямо, но всё ещё настороженно. И пистолет не спешил убирать. Так и дошёл до самолёта под дружный переливистый храп обоих техников.

Остановился, оглядел обоих — устроили себе лёжку под крылом, развалились на одном чехле и другим укрылись, храпят и в ус не дуют. Или, наоборот, как раз в усы и дуют. И запашком таким повеяло от них, до боли знакомым. И где только взяли?

Уже ногу занёс, очень уж разгильдяйство такое разозлило, хотел носком обувки побудку обоим устроить, да остановился. Пулемёт для начала в сторону убрал, затем осторожно и аккуратно карабины из-под обоих вытянул. Рядом стоящее ведро с водой подхватил и выплеснул на спящих.

Хорошо, что отступить догадался — подскочили они знатно. С места, игнорируя притяжение и все физические законы мгновенно левитировались в вертикальное положение, ещё и кулаками размахивать стали. Отфыркиваются, отплёвываются, ругаются и руками машут, рассмеялся бы, если бы не было так грустно. И правильно сделал, что оружие убрал, а то бы сейчас знатную пальбу устроили, черти.

Проморгались, сгоряча или от испуга обстановку не оценили, меня не опознали по причине полной темноты, своего оружия не нашли и кинулись… Понятно, куда. К пулемёту, само собой. Пришлось рявкать и не пущать!

Мой командирский рык тоже не помог, не услышали они его, пришлось вразумлять тяжёлой командирской рукой, щедро отвешивая каждому по доброй полноценной оплеухе. Ну не кулаком же бить. Свои же, не чужие, пусть и провинившиеся. Тогда только и опомнились. Ошалели и осознали, испугались, головами поникли, руки-плечи опустили, спины сгорбили.

Да и я уже пожалел, что пришлось прибегнуть к столь неординарной побудке — нашумели мы изрядно. Вдалеке даже давешние собаки затявкали.

Устроил обоим водные процедуры, погнал их в реку протрезвляться, не слушая никаких возражений и клятвенных заверений. Ещё и военным судом пригрозил за нарушение караульной службы во время ведения боевых действий.

— Да мы же всё понимаем, ваше благородие, — вылез на берег и попытался оправдаться Иваныч, повторяясь раз за разом, трясясь от холода и растирая покрытую мурашками шкуру. — Мы же понимаем, мы же и выпили всего по чуть-чуть, для сугреву и от нервов. Из старых запасов оставалось трошки. Это нас с голодухи разморило. Но мы же ни-ни, караулили как положено.

— На брезенте под крылом, — поморщился. Взрослые люди, каждый не по году служит, а всё как дети. Стоило только контролю пропасть, они и обрадовались, расслабились. — А храпели на всю округу, потому что рыком своим врага отпугивали. Так, что ли?

— Так срубило же, — как бы удивился моей непонятливости Иваныч. Что интересно, более молодой Савельев всё это время молчал. И в реку, кстати, полез первым и без разговоров. — Крепка оказалась, зараза. Сразу видно, что наша, родимая.

— Родима-ая, — передразнил. И как только сберечь умудрились, как раньше не выпили. Чудеса, право слово. — Слушай сюда. Службу нести как положено. Спиртное не употреблять, это понятно? Наказывать вас сейчас не стану, а вот дома…

И я замолчал, внимательно вглядываясь в понурившихся технарей. Не прокатили отмазки, понимаю. Но и прощать подобное нельзя.

Ну и, понятное дело, до утра никому поспать не удалось. Залётчики залёт отрабатывали, один на одном конце поля, другой на другом, дежурили. А я на контроле, а ну как опять уснут? Не с похмелья, так с устатку.

После полудня, навтыкав провинившимся по самое не балуй, настрожив и приказав усиленно бдить, отправился в обратный путь. Злой и невыспавшийся, как собака. И даже те суматошные шавки держались на этот раз в отдалении, не рисковали приближаться. Чуяли, похоже, моё настроение. Или давешний ивовый прут в руке видели. Да какая разница! Главное, деревню миновал без проблем, никого по пути не встретил и на поезд успел вовремя.

Сама встреча с фигурантом в пабе без неожиданностей тоже не обошлась. И к моему удивлению, Ильич был не один. Нет, Надежда Константиновна тут не при чём, она с ним сейчас всегда рядом присутствует, а удивился я присутствию Троцкого и Плеханова. И удивление своё не сумел скрыть. Удивился не я один, Зубатов даже крякнул, обнаружив такое скопление переговорщиков.

— Пришлось срочно вызывать, — правильно всё понял Ильич. — Мне скрывать от товарищей нечего.

Так я и поверил. Насторожился, порадовался своему предчувствию и тому, что я перед входом в этот паб пистолет свой проверил, затвор передёрнул, дослал патрон в патронник и с предохранителя снял, так обратно в наплечную кобуру и сунул. Да в некотором роде опасно, зато время, если что, не потеряю.

А дальше разговор, даже не разговор, а торг пошёл более предметный. Правда, мне также пришлось настоять на присутствии господина полковника на этих, так сказать, переговорах. Ну а что? У них расширение состава участвующих, так почему мы должны скромничать?

Инициативу в разговоре с нашей стороны постепенно перехватил Сергей Васильевич, чему я искренне обрадовался и с удовольствием отдал ему пальму первенства. И мы, опять же к моему полному удивлению, очень быстро договорились. Ох, не к добру это, нюхом чую.

Ну а когда дошло до конкретики, когда мы перешли в отдельный кабинет, когда его высокоблагородие эффектным жестом откинул с сундука накрывавшее его полотно и поднял крышку, вот тогда я приготовился к проблемам.

Это же что получается? Зубатов успел и кабинет в пабе за собой застолбить, и сундук с золотом сюда занести, и охрану…

Кстати, а почему я в кабинете никого больше не вижу? Где эта самая охрана? Ну не может же такого быть, чтобы столько золота без пригляда валялось. И ещё одно — а каким это образом господа революционеры будут отсюда сундук выносить? Не с помощью же надежды Константиновны. Да и вряд ли она сможет хоть чем-то помочь, не для женских ручек подобная нагрузка. Так что со стороны господ революционеров обязательно должна где-то здесь присутствовать ещё и боевая группа. Ну не мог Троцкий один приехать, не мог…

Пока взгляды всех присутствующих были прикованы к содержимому сундука, а золото так эффектно переливалось в свете электрических ламп, я потихонечку, чтобы не привлекать к себе внимания завороженных блеском металла переговорщиков, передвинулся в сторону от стола, ушёл в тень. И ладонью по кобуре прошёлся. Верите ли, но почувствовав оружие на своём месте, даже немного успокоился. Правда, руку далеко не стал убирать, а как бы наоборот, даже заложил за лацкан, вроде бы как привычка у меня такая.

Потом был пересчёт, написание расписок и фиксирование подписей на бумаге с обязательствами. Последнее предложил Зубатову я. Одно дело договариваться на словах, которые потом можно как угодно переиначить и совсем другое оформить всё на бумаге.

Впрочем, уговаривать полковника не пришлось, он и сам был бы рад проделать нечто подобное, но предварительные указания начальства, как мне тут же с горечью поведал Сергей Васильевич, требовали ни в коем случае не обострять ситуацию и идти практически на любые условия для достижения нужной договорённости. Вот бы со мной так обходились, черти, тут же пришла в голову мысль.

Что насторожило, никто из тройки отказываться от подписания не стал. Надежда Константиновна подписывала в качестве свидетельствующей стороны, как и я. Плеханов, правда, поупирался вначале, но делал он это без явного энтузиазма, больше из вредности и для вида. И выглядели они при этом весьма довольными, облизывались прямо, глядя на открытый сундук с его манящим содержимым. А нас, пусть мы пока и находились тут же, в этой комнате, как бы уже не существовало, вроде как списали нас уже, вычеркнули из списков живых.

— Господа, — поднялся на ноги Зубатов, одновременно убирая в кожаный портфель расписки и подписанные листочки с обязательствами. — Позвольте откланяться. И хочу ещё раз напомнить, что следующая партия металла поступит по указанному вами адресу только после проведения вами определённых действий. Или не поступит, если этих действий не будет. Но тогда будут обнародованы эти документы.

Сергей Васильевич похлопал ладонью по клапану портфеля, коротко, чисто символически поклонился и шагнул в сторону двери.

— Не торопитесь, полковник, — прошипел Троцкий, откинулся на обшитую мягким атласом стену и зло ухмыльнулся. — Золото мы получили, теперь хотели бы получить бумаги. И попрошу вас обойтись без ненужного героизма, господин Зубатов, всё равно вы отсюда с ними не выйдете.

Он не стал дёргать за шнурок или нажимать какие-то кнопки, он просто вскочил на ноги и сильно топнул по полу сапогом. И тут же распахнулась дверь и в кабинет не ворвались, нет, просто вошли один за другим те, про которых я только что подумал. Тихо, осторожно и неудержимо. В количестве четверых человек. Пятым был сам Троцкий, так полагаю.

Вошли и тут же растеклись вдоль стены кабинета, достали и направили в нашу сторону револьверы. Всё это проделали молча. Пьяный гогот и шум при открытии двери оглушил, но тут же оборвался, стоило этой двери захлопнуться, сделался привычно приглушённым, еле слышным.

— Вот так, господа, — издевательским тоном процедил Троцкий и в свою очередь выхватил из-за пояса точно такой же револьвер, направил его почему-то не на меня или Зубатова, а на сундук с золотом.

— Господин Ульянов, и вы допустите подобный произвол? — повернулся к Ильичу Зубатов.

Здесь даже я не удержался, иронически хмыкнул, заслужив брошенный в мою сторону злой взгляд Троцкого. А один из вошедших тут же взял меня на прицел. Вот я дурень. Ну что мне стоило просто промолчать! А ещё мне стало очень интересно, если в зале так шумно, то как там могли услышать простое топанье сапогом по полу? Что-то не сходится.

А где, интересно Азеф? Уж он-то должен был за пабом наблюдать и срисовать изменение ситуации. Неужели опытный агент мог проворонить появление этих пятерых? Никак не мог. И где тогда остальные парни команды полковника? Неужели революционеры нас переиграли? То есть не нас, а полковника, тут же открестился я и переступил с ноги на ногу, при этом как бы сдвигаясь в сторону на полшага, уходя с линии прицеливания стрелка.

— Это не произвол, — не удержался от полемики Ильич. И вскочил на ноги, заставляя отшатнуться Плеханова, отодвинуться в сторону, заговорил с пафосом в голосе, размахивая левой рукой — Революция требует от каждого причастного самых решительных действий и оправдывает любые, не побоюсь этого слова, действия, направленные на достижение этой цели!

— Красный террор, — снова не удержался, медленно протянул я.

— Именно так, — Ильич даже прищурился от удовольствия, услышав от меня такое. И повторил. — Да-да, именно так мы и будем действовать. На данном этапе только террор! Красный! Это архиважно, товарищи. Только так мы сможем переломить ситуацию и направить её в своё пользу, на пользу мировой революции. Ваша жертва тоже будет не напрасной, она, как и кровавое золото самодержавия, пойдёт на алтарь революции, господа. И вспыхнет пламя! Лейба, пора!

Ильич глазами, в которых алым пламенем полыхали отражения электрических ламп кабинета, оглядел каждого из нас, потом своих товарищей, невольно привлекая к себе взгляды всех присутствующих, повернулся к Надежде Константиновне…

Троцкий оскалился, с усилием встряхнул головой, как бы сбрасывая наваждение, рука его с зажатым в ней револьвером медленно начала подниматься, он уже начал открывать рот, чтобы отдать приказ своим замершим на месте людям, но тут и я очнулся от гипнотического влияния Ильича и начал действовать.

Рука уже находилась за лацканом сюртука и пальцы давно сжимали рукоять пистолета, так что оставалось лишь выдернуть его и навести на цель. Грохнул выстрел и Троцкий замер. Револьвер выпал из руки.

Его знаменитые очки съехали одной дужкой вниз, повисли, качнулись и упали на столешницу, брызнув осколками линзы в стороны. Оставшиеся выстрелы прогрохотали в замкнутом помещении одной непрерывной очередью. Последнюю пулю я выпустил в заговорившего всю нашу компанию Ильича.

Мой пистолет замолчал, затвор остался в крайнем положении и я торопливо полез за запасной обоймой. Что интересно, сейчас я каким-то образом видел весь кабинет, каждого из подстреленных мной противников, и даже сумел заметить, как из отверстия, пробившего высокий лоб Троцкого, побежала тонкая чёрная в электрическом свете струйка крови.

Вылетел пустой магазин, щёлкнул полный, встал на место, звонко клацнул затвор, досылая патрон, и только сейчас Троцкий начал падать. Вопреки всему он не завалился на спину, а упал лицом вперёд, прямо на стол и остался лежать в быстро расплывающейся луже крови.

Обвёл стволом кабинет, но стрелять уже было не в кого. Если только в Надежду Константиновну? Но это не про меня, не зверь же я.

В наступившей тишине громко сглотнул Зубатов, плюхнулся на своё место, и от этого глухого шлепка тут же очнулась спутница Ильича. Она приподнялась, оправила платье, причёску, посмотрела на убитого мужа, перевела взгляд на лежавших вповалку товарищей, плавным движением руки подхватила свою сумочку:

— Вот как, — заторможенно выдохнула и щёлкнула замочком.

А я прозевал, каким именно образом в её руке вдруг оказался маленький пистолетик. И разворачивался к ней, и видел, что не успеваю развернуться, и проклинал себя за мягкотелость — нужно было сразу стрелять, доделывать работу. Нельзя оставлять дело на полпути…

Время замедлилось. И тут же скачком, словно норовистая лошадь, рванулось вперёд, даже в глазах зарябило от столь быстрой смены картинок.

Всё смешалось в одну кучу — метнулся вперёд Зубатов, то ли в попытке прикрыть меня собой, то ли надеясь успеть и оттолкнуть в сторону, тут же за спиной скрипнула дверь, оттуда сильно потянуло сквозняком, и сразу же в спину, так показалось, грохнул выстрел. И слился с ещё одним, сделанным практически в упор Крупской, ударившим прямо в лицо.

И вновь время замедлилось. Или вернулось к своему обычному течению.

Сергей Васильевич сильным толчком в плечо отправил меня на пол, убрал с траектории полёта пули и фактически тем самым спас мне жизнь. Пуля она же, как говорят, дура, здоровью и долголетию никак не способствует, особенно сейчас, когда толковых лекарств ещё не придумали.

Бок запекло, под рубахой стало липко и горячо. Получается, всё-таки успели меня зацепить. А почему не добивают? Нет, не сходится, я чётко помню, что Крупская стреляла в лицо, а у меня бок горит. И был ещё один выстрел, из-за спины. Чей? И где этот стрелок, почему вокруг так тихо?

Напрягся, прислушался. Пистолет из руки, несмотря на моё падение, никуда не делся, я продолжал крепко сжимать рифлёную рукоять пальцами. Повёл глазами из стороны в сторону — где противник?

Справа от меня на полу шевельнулся Зубатов, что-то неразборчиво пробормотал сквозь зубы. По тону понял — ругается. Значит, с ним всё нормально. Не хорошо, нет, просто нормально, потому что ругается.

Бок пекло неимоверно. Снова подумалось об антибиотиках. А как бы хорошо было, изобрети я нечто подобное. Ведь мог подсказать, каким путём к получению этого лекарства идти нужно. Мог, но не смог. Точнее, всё откладывал и откладывал, ссылался на незнание деталей, вот теперь за это и получаю.

Так, хватит прислушиваться и ждать новой опасности. Наплевав на боль, перекатился на живот, скрутился в поясе, развернулся и изготовился стрелять.

— Тише, тише, ваше благородие, — стоящий неподвижно за распахнутой дверью Азеф понятным жестом прижал ствол револьвера к губам, призывая к молчанию.

И замер, настороженно прислушиваясь к происходящему там, за стеной, в большом зале паба.

А я с пола отлично видел, что там никого нет, пусто. Всё посетители успели в мгновение ока испариться. Значит, вот-вот нагрянет полиция.

— Нет в зале никого, — просветил агента и распрямился, начал приподниматься.

Боль в боку вспыхнула с новой силой, но не критично, шевелиться было можно. Пистолет стукнул по доскам пола и звук этот подстегнул Азефа к действию.

Он быстро выглянул в зал, убедился в полном отсутствии посетителей, зачем-то кивнул мне и подтвердил:

— Даже персонала нет, — и бросился помогать мне подняться на ноги.

— Ты револьвер-то убери, — поморщился и прошипел ему.

Он меня за руку с раненого бока потянул, вот я и не утерпел.

— Ничего, ничего, это ерунда, — Евгений спрятал в карман оружие, подхватил свободной рукой с пола стул поставил его передо мной и усадил меня. — Посидите пока, а я быстро осмотрюсь тут.

— Что с этими? Их первым делом проверь, — остановил бросившегося к Зубатову агента.

— Но… — Азеф замер, словно вкопанный, оглянулся, в глазах плеснулось недоумение.

— Эти опаснее, не дай Бог кто очнётся и стрелять начнёт, — скривился. — Добей, если кто из них ещё дышит.

Пусть я и уверен в том, что после себя живых не оставил, но контроль превыше всего. А Зубатов уже никуда не денется. Да и живой он, я его всего целиком наблюдаю. Лежит лицом в пол без сознания. И предполагаю, что сознание он потерял, ударившись лбом о вот этот самый стул, на который меня Азеф и усадил. Грудная клетка равномерно колышется, значит, дышит.

— Ваше благородие, всех проверил, — обернулся Азеф. — Никто не дышит.

— А мадам? — поднял голову. — Проверил?

— Так как же её проверишь, — оглянулся на лежащую где-то за столом женщину агент. — Она же…

— Проверь, — надавил голосом. — И оружие у всех собери.

— Живая, с… — Евгений грязно выругался, наклонился, повозился секунду и выпрямился, выкладывая на стол тот самый маленький дамский револьвер. — Добить?

— Погоди, — попробовал встать. — Сейчас подойду. И поторопил, напомнил. — Оружие.

— Сейчас, — Азеф бросился доделывать свою работу.

Собранное оружие тут же выкладывал на стол, а я потихонечку склонился над Сергеем Васильевичем, прощупал пульс, перевернул его на бок и похлопал по щеке. Зубатов застонал, не открывая глаз потянулся рукой ко лбу, зашипел, дотронувшись до большой, наливающейся багровым шишке, открыл глаза.

— Полежите пока, — посоветовал полковнику и мелкими шажками начал обходить стол.

Уселся на лавку.

— Живой, Николай Дмитриевич? — прокряхтел полковник, так же как и я с трудом поднимаясь на ноги. — Выходит, успел.

— Успели, Сергей Васильевич, — кивнул ему. — Благодарю вас.

— Пустое, отмахнулся полковник и, осторожно потирая шишку на лбу, подошёл ко мне. Осмотрел побоище, склонился над раненой:

— Эта ещё дышит. Это вы её?

— Нет, это Евгений постарался, — показал рукой на замершего у стены агента.

— Молодец, — кивнул и скривился Зубатов. И уже мне:

— Что с ней делать будем?

— Спрошу кое о чём, — задумался. — Или она вам зачем-то нужна?

— Боже упаси, отмахнулся Зубатов. — Возиться с ней. Тут бы с собой разобраться. Я вижу, у вас бок в крови? Это она?

— Я это, — подал голос Евгений. — По другому было никак её не достать, пришлось зацепить легонько его благородие.

— Повезло, Николаю Дмитриевичу, что ты стрелок хороший, — Зубатов уже было кивнуть собрался, да вовремя спохватился и лишь легонько улыбнулся. И тут же озаботился. — Кровит? Придётся потерпеть, уходить нужно, нашумели мы сильно. Позже перевяжетесь. Евгений, где там наши?

— Звать всех? — шагнул вперёд Азеф

— Зови, сундук пусть забирают.

Кабинет опустел, а я легонько наклонился вперёд:

— Почему вы это сделали? — посмотрел в круглые, расширенные от боли и злобы глаза лежавшей на полу женщины.

Зубатов с интересом прислушался.

— Вам этого не понять, — хрипло каркнула та, поперхнулась и из уголка губ потянулась тоненькая красная ниточка, поползла по щеке, стекла на пол. — Сатрапы, убийцы!

— Не мы первые достали оружие, — решил ответить. — Просто оказались быстрее.

— Быстрее, — горько усмехнулась Надежда. — Натренировались на расстрелах.

— Господи, о чём вы только говорите, — не выдержал Зубатов. — Что у вас в голове творится. Вы в своём уме?

— И всё-таки я хочу знать, почему вы просто не взяли золото, почему вам потребовалось именно стрелять? — жестом остановил полковника от пустых разговоров.

— Чем вас меньше останется сейчас, тем нам потом будет проще, — попыталась пожать плечами женщина. Скривилась от боли, отдышалась, и с трудом, голосом полным ненависти, тихо прошептала. — Мы вас везде уничтожать будем, стрелять, резать, взрывать.

И прозвучало это настолько обыденно, что Зубатов ничего не нашёл что ответить, просто промолчал.

— Это понятно, — вздохнул. — Вы про золото расскажите. Неужели вы решили, что мы вам дали бы меньше, чем немцы или англичане?

— Не в этом дело, — усмехнулась Крупская и ещё одна красная струйка побежала на пол. — Немцы, англичане, царские золото. Всё это просто золото. Которое должно было помочь свержение правящего строя во всём мире. Эти идиоты давали деньги и не понимали, на что они идут на самом деле, что они будут работать против них же…

Она осеклась и замолчала, дыхание со свистом вырывалось у неё изо рта, в углу губ то и дело появлялись маленькие розовые пузырьки.

— И на которые вы устроили себе безбедное существование, — кивнул. — Переезды из страны в страну, квартиры и гостиницы, дома, рестораны и пабы, театры…

— Мы выпускали газету, — вскинулась она и охнула, упала, побледнела и закусила губу. Финансировали революционное движение во всём мире, оплачивали работу наёмных специалистов, закупали оружие и помогали членам партии и их семьям.

— На что уходила малая часть этих денег, — подхватил я. — А куда делась остальная их часть?

В зале затопали, мы с полковником насторожились, изготовились к стрельбе.

— Господин полковник, это мы, не стреляйте, — топот за стеной резко оборвался, и мы услышали знакомый голос Азефа.

— Заходите, — опустил револьвер Зубатов и приказал появившимся на пороге подчинённым. — Первым делом сундук выносите. Пролётку подогнали?

— А как же, — ответил Спиридович, с интересом осматривая устроенный нами разгром. Покосился на женщину и ничего не сказал, промолчал. Ухватился за одну ручку, поднял глаза на Медникова. — Помогай.

И уточнил у полковника:

— Вас ждать?

— Выносите. Ждите. Мы тут быстро закончим, — утвердительно кивнул Зубатов.

Проводили взглядами вынесших сундук, вернулись к разговору.

— Так что? Куда делась остальная часть денег? — повторил вопрос настороженно наблюдающей за всем происходящим в кабинете Крупской.

— Об этом вы никогда не узнаете, — отвернулась она и уставилась в пол. — Больше я вам ничего не скажу. И будьте милосердны, ради Бога, вызовите доктора. Неужели вы не видите, что я истекаю кровью?

— Я буду милосерден, — вздохнул. — Чтобы сохранить жизни миллионам простых людей, чтобы спасти от разрушения страну, конечно, буду очень милосерден…

Зубатов сообразил и кинулся меня остановить, но не успел, выстрел уже прозвучал. А я тяжело поднялся на ноги и шагнул в сторону открытой двери. На ходу обернулся:

— Уходим.

— Как же так, Николай Дмитриевич? — обернулся на выходе Зубатов.

— А вот так, — даже не замедлил шаг. — Поторапливайтесь, Сергей Васильевич. Слышите, свистят.

— Слышу, — И полковник аккуратно притворил за нами дверь в кабинет.

Догнал ковыляющего меня — бок неимоверно дёргало. Да так, что идти было тяжко. Подхватил под локоть, подстроился под шаг, потянул на выход. Свистки приближались.

— Успеем, — помог сесть в пролётку, устроился напротив, заставляя потесниться двух подчинённых. И приказал сразу же агенту на козлах. — Гони!

Само собой погнали мы в сторону от приближающихся к пабу свистков, постарались убраться подальше и запутать следы возможным преследователям. А то, что нас обязательно будут искать, мы не сомневались. Да и кто бы в подобном сомневался?

И убраться из города нужно было как можно быстрее. Вокзал, поезд отпадали, поэтому пришлось воспользоваться этой же пролёткой, вот только вместо востока поехали на север. Ничего, выберемся за окраины и уже тогда повернём, поедем в нужную нам сторону. Теперь главное не останавливаться и находиться постоянно в движении. И аптеки отпадают, никак нельзя настолько явный след оставлять. Перевязочные и дезинфицирующие материалы обязательно с этим происшествием свяжут. Там ведь и моей крови на полу лужица осталась…

По Кэмбриджской дороге до Уолтем-Абби и уже там свернули на восток. Около шести километров по слегка извилистой дороге и вот мы уже выехали за окраины этого городка. Ещё полкилометра и впереди раскинулся лес. Остановились на опушке, выгрузились. Я со стоном осторожно попробовал опуститься в траву, но ничего не вышло — рубаха присохла к ране, и малейшее движение вызывало резкую дёргающую боль.

Сергей Васильевич посмотрел на мои мучения:

— Так дело не пойдёт. Вот что, останавливаемся здесь и отдыхаем. Евгений Филиппович, возвращайся-ка ты назад, я там вроде бы ферму какую-то чуть в стороне видел, так ты прикупи нам какой-никакой провизии. Сыра, молока. Ну и колодец присмотри. Если получится, воды набери, а то придётся Николаю Дмитриевичу рану молоком промывать.

И уже вслед разворачивающему пролётку агенту крикнул:

— И заплатить не забудь! Узнаю, что просто отобрал, посажу.

Что именно пробурчал в ответ Евгений, мы уже не расслышали, скрип и стук колёс удаляющейся повозки не позволил этого сделать. А бурчал он точно. Зубатов ещё какое-то время постоял на месте, глядя в спину удаляющемуся подчинённому, похмурил брови, тут же скривился и явно отболи — про шишку-то он забыл, пошевелил усами, вздохнул и развернулся:

— Отдыхаем. Да не все, не все. Медников, пробегись по опушке, осмотрись. Может где какой родничок увидишь.

— Да нет здесь никаких родничков, Сергей Васильевич, — махнул рукой я. — Сколько проехали, а только одно озерцо и видели. Ни рек, ни ручьёв, ничего. Как в пустыне.

— А вы и в пустыне бывали, ваше благородие? — развернулся ко мне Спиридович.

— Его благородию много где довелось побывать, — не дал мне ответить Зубатов. — Потом он тебе об этом расскажет, если соблаговолит. А пока делом займитесь.

Каким именно делом заниматься подчинённым, полковник не обозначил, да они и не спрашивали, сами себе занятие нашли. Меня под руки подхватили и осторожно к старому поваленному дереву подвели. Куда и усадили. И под руки поддержали. И ведь ничего не скажешь, потому что сам я почти не мог шевелиться — присохшая к ране одежда при малейшем движении причиняла сильную боль. Настолько сильную, что сознание то и дело порывалось покинуть меня. С трудом его удерживал. А ещё голова кружилась от кровопотери.

Потом распрягли лошадку, стреножили и пустили пастись тут же, на опушке.

— Лесничего на вас не хватает, беззлобно пробурчал полковник. И добавил. — Если объявится, сами с ним разбираться будете.

— Разберёмся, Сергей Васильевич, — оглянулся на Зубатова Медников и улыбнулся доброй улыбкой. — Не извольте беспокоиться.

Отдыхали до обеда. Вернувшийся через час Азеф привёз всё необходимое и для перекуса(вот когда мы пожалели, что не прихватили съестного из паба, там этого добра столько было, что ого-го), и для перевязки. Даже воды добыл в двух больших кувшинах. И за всё добытое было честно уплачено, по крайней мере так доложил Зубатову Евгений, глядя на того чистыми ясными глазами, в которых не проглядывало ни грамма фальши.

После отдыха поехали дальше, через Брентвуд, Биллрикей и Уикфорд. Расстояние большое, пришлось остановиться на ночёвку, чуть-чуть не доезжая этого самого Уикфорда. Ещё один довольно-таки большой городишко, в который мы не рискнули, как бы этого не хотелось, заезжать.

— А ведь там наверняка есть где остановиться, — мечтательным голосом протянул Спиридович, оглядывая окраины раскинувшегося перед нами города.

— Принять ванну, выпить чашечку кофе, — подхватил я, выслушивая в ответ горестные вздохи товарищей.

— Никаких ванн и кофе, — решительно пресёк наши мечты полковник. — Разворачиваемся! Вернёмся назад, там в полуверсте за деревьями я вроде бы какие-то строения видел. Попробуем там насчёт ночлега договориться. В крайнем случае, если договориться не получится, то среди деревьев и заночуем.

— Лучше бы договориться, — проговорил я и многозначительно посмотрел на Евгения.

Азеф ничего не ответил, но в ответ согласно кивнул головой.

И договорился. А ведь прав был полковник, когда этого человека на разведку посылал. Насколько разнообразные у агента способности и одна из них умение договариваться…

Искали нас или никто не думал этого делать, я не знаю. Но до самолёта мы добрались без особых приключений. Ну не считать же за таковой ночёвку на огромном сеновале в эту ночь? В которую мне так и не удалось полноценно выспаться. А всё наш неугомонный Евгений. Он ведь и правда договорился и с хозяином хутора о нашем ночлеге, и об ужине для всех нас за чисто символическую плату, и даже с какой-то дальней родственницей хозяйки о поздней встрече за тем самым сеновалом. И полночи просто не давал нам всем спать.

По крайней мере мне уж точно. Герой-любовник то стучал чем-то тупым долго и равномерно о деревянные стены нашей сараюшки, да так стучал, что на головы нам периодически сыпалось сенное крошево вперемешку с трухой, то родственница эта самая начинала что-то лопотать на своём островном наречии, перемежая свои речи громкими вздохами и охами, то сам Евгений яростно взрыкивал, и тогда труха нам на головы сыпалась чаще и обильнее.

А может стучал не чем-то, а кем-то, но это уже не моё дело.

Но всё рано или поздно заканчивается, закончились и силы у нашего товарища. Только после этого наступила долгожданная тишина и я заснул. Правда, показалось мне, что доносились оттуда ещё какие-то подозрительные звуки, но усталость и последствия ранения взяли своё и я просто отключился.

Зато наутро удивительно свежий и бодрый до раздражения Азеф отрапортовал, что за проживание он с хозяйкой рассчитался полностью

Вот оно как, а я-то думал, что он с какой-то родственницей сговаривался. Оказалось, что нет. И что самое интересное, хозяин ни слова против никому не сказал. Странные они, эти островитяне, что б их…

Бензина нам для перелёта через Ла-Манш хватало за глаза, ещё и запас приличный оставался, чтобы убраться подальше от побережья, поэтому решили вылетать сразу же. Опять же задерживаться ещё дольше было нельзя. Если нас ищут, то рано или поздно встанут на след и сюда обязательно доберутся. А у меня ранение и любая задержка работает против меня. Пока держусь, но вижу и чувствую, что рана начинает воспаляться. Страшно до жути, помирать раньше времени от такой ерунды очень не хочется. Да, дело я сделал огромное, выступил не то что песчинкой в жерновах истории, и даже не камешком, но не сыграет ли мой поступок в обратную сторону? Как бы хуже не стало…

Впрочем, судить об этом рано, что сделано, то сделано, обстоятельства так сложились и точно не по моей воле. Так что поживём, если поживём, конечно, и увидим. А для этого нужно поскорее оказаться дома. И в больничку, в больничку…

А вовремя мы улетели, вычислили нас всё-таки. И вознамерились взять. Уже после взлёта, как раз когда оставили позади приютившее нас поле и пошли прямо над руслом реки, впереди, на подъездной грунтовой дороге как раз у подъёма на мост, увидел большую колонну движущихся явно армейских автомобилей. Однотонная маскирующая раскраска, одинаковые тентованные грузовики и сама колонна, между машинами которой одинаковые промежутки, прямо указывали на принадлежность к силовой структуре. Только в армии существует подобный порядок.

И они нас заметили, принялись оттормаживаться, окутавшись серой пылью. Зелёная гусеница колонны сжалась, остановилась. Из кузовов тут же начали выпрыгивать маленькие фигурки и в панике разбегаться в разные стороны. Даже кто-то через перила перепрыгнул, в воду бухнулся, подняв кучу брызг. Опасаются. Выходит, недавний урок хорошо усвоили, не забыли нашей бомбёжки. И что ещё больше именно сейчас радует, так это тот факт, что не озаботились здесь пока мерами противодействия воздушной атаке.

Стрелять, как я отлично видел, никто не собирался, страх перед непонятной угрозой с небес охватил почти всех прибывших по нашу душу военных и они или замирали в оцепенении, уставившись на ревущую мотором быстро приближающуюся крылатую машину или вовсе падали ниц. Самые стойкие и опытные прятались в первое попавшееся укрытие, например, в неглубокие канавы вдоль дороги, а нестойкие сигали в воду. Кустов и деревьев поблизости просто не было и укрыться им, как казалось бедолагам, больше негде.

И правильно, пусть прыгают, себе на горе, мне на радость. Потому что наблюдать за подобным зрелищем одно удовольствие. Особенно когда оно тебе лично ничем не угрожает. А я видел, что дело обстоит именно так. Видел, но был наготове в случае обострения ситуации сразу же отвернуть в сторону, убраться прочь.

На предельно малой высоте прошёл над колонной, с удовольствием наблюдая за паникующими солдатиками и сразу за мостом ушёл ещё ниже к воде. Мало ли найдётся какой умный и пальнёт, да сдуру и попадёт. Нужно мне такое счастье? Не нужно. Поэтому и ушёл ниже. И на всякий случай выполнил несколько резких кренов, пошёл змейкой от берега до берега от греха подальше. Озаботились они мерами или не озаботились, но бережёного, как говорится…

Ширина русла после моста небольшая, метров восемьдесят или чуть больше, воздух над ним холодный, прогреться не успел, мотор тянет отлично, да и оттримированный аппарат идёт ровно, никуда его не бросает, не заваливает. Зафиксируешь крен и всё, можно руку на штурвале расслаблять, кончиками пальцев его слегка касаясь. И придерживать педалью от ухода в скольжение. Потом в другую сторону переложишь и вновь легонько педалькой придержишь. Красота.

Почему выше сразу не полез? Чтобы силуэт уменьшить. Потому что так надо. Пусть и разбежались в панике вояки, но мало ли нашёлся бы среди них кто-то с холодным разумом и выдержкой. Кто не поддался бы страху и нашёл в себе силы начать стрелять по нам. Могло же такое быть? Вполне. Так что лучше я пойду пониже, где нас не только сложнее будет обнаружить, но и целиться станет сложнее. И покручусь, чтобы свои шансы на благополучное возвращение до максимально возможных увеличить. А ещё через несколько секунд мы вообще станем недоступны, а врагу останется слушать лишь удаляющийся гул мотора и обсыхать.

Маневрирование вынудило поднапрячься — от нагрузки на мышцы бок задёргало, там стало горячо и рана явно начала кровить. Попытался пилотировать только здоровой рукой, но не вышло, сил надолго не хватило. Придётся терпеть.

— Разбегаются, словно тараканы, — прокричал над ухом довольный как слон Савельев, перекосившись и глядя назад в боковое стекло.

Оглушил, чёрт любопытный. И языкастый. Ничего отвечать и как-то комментировать его слова не стал, просто глянул на техника своим особенным взглядом. И того проняло. Савельев стушевался, смутился, пробормотал:

— Бегут же, — и отступил мне за спину, нырнул в проход к своему месту у приоткрытой двери в грузовой отсек. Или пассажирский, как в нашем конкретном случае. Людей же везём.

Всё, ушли, можно не крутиться и выровнять машину. Высоко не полез, так и пошёл низенько-низенько, метрах на ста до устья. А до него рукой подать, осталось всего-то меньше километра по прямой.

Восемьсот метров или километр даже для этого самолёта не расстояние, проскочили мы их на два счёта. А дальше пролив и можно набирать высоту. Толкнул вперёд рычаг управления оборотами, не на максимал, а где-то на номинал, убедился что стрелка тахометра остановилась в районе нужного мне деления, потянул штурвал на себя. Не резко, а плавно, чтобы скорость не потерять. Но резко и не получилось бы, тянуть пришлось одной рукой, второй с больного бока чисто символически придерживать.

Высоко и на этот раз не стал забираться, смысла не видел. Небо спокойное, солнце и облака над проливом, кораблики внизу, вокруг никого, в общем, сплошная идиллия, если бы не ранение. Прибрал обороты, выровнял самолёт и пошёл в горизонте мимо раскинувшегося справа на остром мысу небольшого городишки под названием Маргит курсом на французский Дюнкерк. Рассчитывал сразу после пересечения Ла-Манша уйти влево на восток, на уже знакомые Эссен, Берлин и Варшаву, но,увы, чёртово ранение дало о себе знать и на подлёте к берегу мне стало хуже. Сильно хуже.

Надеялся, что пустяковая, в общем-то, пробоина в шкуре не доставит особых хлопот, но она решила иначе, зараза навалилась на меня ураганными темпами. Похоже, выбрал я свой запас ускоренной регенерации, теперь буду как все долго и нудно выздоравливать, ходить в бинтах и повязках, распространяя вокруг себя ароматы нынешних мазей. А они сейчас далеко не фиалками пахнут. Но ароматы ладно, лишь бы толк был, и поскорее бы намазаться, а то с каждым мгновением мне всё хуже и хуже становится.

Наверное, сыграли свою роль и вынужденная антисанитария и отсутствие должной обработки и дезинфекции. Нагрузка всё это дело усугубила, температура полезла в гору, начался озноб, меня периодически здорово потряхивало и это передавалось на самолёт — в кабину заглянул обеспокоенный Зубатов.

— Что случилось, Николай Дмитриевич? Почему нас так трясёт? Неужели нельзя обойтись без этой вашей, как там её, турбуленции? Погодите-ка, — Сергей Васильевич шагнул вперёд, наклонился ко мне, всмотрелся, протянул руку ко лбу и не рискнул притрагиваться, отдёрнул. Вместо этого спросил с ясно выраженным оттенком сочувствия в голосе. — Что-то вы совсем плохо выглядите. Хуже стало?

— Стало. Прижало меня сильно, Сергей Васильевич, — не стал геройствовать и признался. — Похоже, заражение началось.

— Настолько быстро? Не может быть. И что делать? — растерялся полковник. Да какой он сейчас полковник, просто пассажир, испугавшийся за свою жизнь и жизни подчинённых. И сочувствие в его голосе сразу сменилось на озабоченность. Он прекрасно осознавал возможные последствия моего ранения.

— Не знаю, — выдохнул и попросил у Савельева воды. Глянул на приблизившийся берег, сосредоточился на показаниях приборов, попробовал пожать плечами, но вспыхнувшая резкая боль напомнила, что этого делать нельзя. Прошипел. — Придётся где-то садиться. Иначе, да вы и сами это видите, до дома можем вообще не добраться.

Принял из рук Савельева и несколькими большими глотками жадно осушил протянутую мне кружку, посмотрел с сожалением на показавшееся донышко, отдал посудинку обратно. И чуть было не выпустил её из пальцев. Хорошо, что обеспокоенный моим признанием техник был настороже и не сплоховал, успел подхватить.

— Но, позвольте, — Сергей Васильевич обеспокоенно переступил с ноги на ногу и подтянулся поближе ко мне, встал рядом, касаясь плеча. Ещё раз наклонился, постарался заглянуть в лицо и поймать мой взгляд. После чего проговорил эмоционально. — Николай Дмитриевич, голубчик, после всего того, что вы там в прошлый и особенно в этот раз наделали, нам никак нельзя здесь садиться. Нас же теперь наверняка по всей Европе ждут. Неужели вы ту недавнюю встречу перед Парижем забыли? Да я просто уверен, что береговые посты уже заметили наш самолёт над проливом и доложили куда нужно. Нет, никак нельзя здесь садиться. Вы же всё топливо из бочек в баки перелили?

Это он сейчас о нашем резерве спрашивает — сообразил с запозданием, но ответить не успел. Меня опередил Савельев:

— Так точно, ваше высокоблагородие, — из-за спины Зубатова громким голосом отрапортовал. — Бензина в баках хватит ещё на два, два с половиной часа полёта.

И добавил чуть тише:

— Или около того.

— Позвольте-ка вашу карту, — полковник осторожно потянул у меня с колен планшет, всмотрелся в изображение. — Да, если повернуть на восток, то всё равно придётся садиться где-нибудь между Эссеном и Магдебургом. Мы даже до Берлина не дотягиваем.

— А зачем нам Берлин, — просипел иссохшим горлом. — Нет, нам Берлин не нужен.

Что-то меня жажда мучает и в глазах темнеет. Попросил ещё водички. Выпил и добавил, откашлявшись и снова покривившись от прострелившей бок боли:

— Садиться во Франции или Германии, где нас сейчас каждая собака разыскивает, никак нельзя, тут вы совершенно правы. Тем более, когда я ранен…

— Евгения я на год… — перебил меня зло Зубатов. — Нет, на два года куда-нибудь в Архангельск с каким-нибудь невыполнимым заданием отправлю. В наказание. Чтобы впредь думал, куда и в кого стрелять.

— Не нужно никого никуда отправлять, всё он правильно сделал. Не было у него другого выхода. Это мы с вами сплоховали.

— Так-то да, — пожал плечами Зубатов. — Но нам-то что сейчас делать? В воздухе находимся, не на суше и не на море. Тут не остановишься и на землю не спрыгнешь.

— Ну, парашюты у нас есть, если что, — выправил машину по высоте и крену, ещё разок покрутил колёсико триммера. — Так что спрыгнуть и мы можем.

— Никаких «если что», Николай Дмитриевич, — отмахнулся Зубатов. — Даже слышать об этом не желаю. Если здесь нельзя усадить ваш самолёт, то где тогда можно?

И пока я раздумывал над ответом, подыскивая подходящее решение, полковник повертел карту, рассматривая мои отмеченные предыдущие маршруты, потыкал в бумагу пальцем, пошевелил губами, явно читая какое-то название, и после короткой напряжённой паузы добавил:

— А если нам полететь в уже знакомое место?

— Это, позвольте спросить, куда? — удивился. Какое ещё знакомое место?

— В Баден, — как о чём-то вполне разумеющем сказал Сергей Васильевич. — Я читал отчёт о ваших тамошних похождениях. Ничего опасного вы там не встретили, и даже наоборот, отношение к вам отдыхающих подданных нашей Империи было самым благоприятным. И как раз среди них вы сможете получить так необходимую вам медицинскую помощь. Курорт всё-таки. И расстояние туда примерно такое же, как до предполагаемого вами места приземления, как я вижу. У вас же всё тут отмечено, вот она, линия нарисованная. Опять же вряд ли нас там ждать будут. Сядем, вас подлечим, бензин добудем, да и улетим, никто и спохватиться не успеет. Сейчас я измерю.

Полковник ещё раз присмотрелся к изображению на карте, затем приложил пальцы к листу, развёл их в стороны, измеряя таким примитивным но действенным образом расстояние между двумя точками, и сравнил результат с новым направлением. После чего удовлетворённо хмыкнул, за гулом мотора его хмык пусть и был неразличимым, но по мимике всё было понятно, после чего довольно улыбнулся. Прав оказался. Тоже мне… Штурман…

— Ну так я и думал, — улыбнулся, довольный собственной правотой. — Одинаковое расстояние. Так что настоятельно рекомендую вам отправиться именно туда.

Казалось бы, что тут такого, подумаешь, хмыкнул в ответ на эти слова, усмехнулся. Но даже такие микроскопические движения заставили позабыть о веселье и застонать от наполнившей тело острой боли. Да что же там у меня такое⁈ Дырка простая, а я пошевелиться не могу. И думать тоже не получается ни о чём, кроме как побыстрее оказаться в какой-нибудь, пусть даже самой захудалой лечебнице. А ведь прежде ранения на мне заживали как на собаке. Что изменилось? Или я уже выбрал свой процент здоровья и везения и сейчас на самом деле расплачиваюсь за прежнюю удачу?

— Николай Дмитриевич, очнитесь, — та же самая боль заставила прийти в себя.

— Прекратите, — простонал, отбиваясь здоровой рукой от продолжающего тормошить меня Зубатова и вслушиваясь в гул мотора, всё ли нормально.

Тут же выровнял самолёт, убрал образовавшийся крен и плавно потянул штурвал на себя, вернулся на прежний эшелон. Потеряли немного, поэтому обороты не стал добавлять. Но сам факт потери сознания напугал. М-да, а если бы не очнулся? Отлично понимаю страх полковника.

— Да как прекратить, если вы прямо тут сомлели, — вскрикнул в порыве чувств полковник, но руки всё-таки от меня убрал. И уже более спокойно спросил. — Как вы себя чувствуете?

А то ты не видишь, как.

Встряхнулся, собрался, ещё раз бросил короткий взгляд на приборы, определил показания компаса. Похоже, судьбы всё решила за меня — самолёт как раз встал на новый курс носом точно на Баден. Значит, туда мы и пойдём, там хоть всё знакомо. И лететь туда те же самые два часа. Плюс-минус. Это всяко ближе и быстрее, чем до Империи добираться, не нужно будет делать дополнительные промежуточные посадки с неизвестным прогнозом на благополучный исход. И про докторов полковник не для красного словца говорил, уж они-то там точно имеются, это я знаю, видел.

А вот когда бок подлечу, когда на ноги твёрдо встану, почему-то другого варианта я для себя вообще не видел, вот тогда и подумаю о возвращении домой.

Если к тому времени будет на чём возвращаться, почему-то подумалось. Мелькнула такая мысль.

Зубатов так и простоял рядом со мной всё оставшееся до приземления время. Он три раза вынужден был тормошить меня, причиняя тем самым нешуточную боль, но взамен выдёргивая из провалов в небытие, а потом ещё и помогал отстегнуться и выбраться из кресла. А потом и из самолёта, самостоятельно я идти уже не мог. И вообще чудо, что сумел довести аппарат сюда, это я уже потом понял. А в этот момент моей главной задачей было удержаться на краю сознания и слушать команды полковника, заставляющего меня передвигать ноги.

И я сделал это. И только почувствовав под собой землю, вдохнув на выходе чистый горный воздух, насыщенный запахами трав, улыбнулся и расслабился. Ну и, само собой, поплыл. Земля закачалась подо мной, горы накренились, поехали куда-то в бок, и я потерял сознание.

— Ну же, молодой человек, просыпайтесь, — мужской заботливый голос вырвал из блаженной неги сна и я рассердился. Только-только сон отличный приснился, в котором меня красивые девушки со всех сторон обхаживали и на тебе, такой облом. А я ведь почти договорился, уже к самому главному приступил. Сам не ам и другим не дам, так, что ли? Приоткрыл глаза и тут же сощурился от яркого солнечного света.

— Ваше сиятельство, прикажите прикрыть шторы, — правильно среагировал на мои гримасы тот же голос. — Ваш гость уже проснулся.

Рядом со мной тихо протопали лёгкие шажки, и вокруг стало чуть темнее. По крайней мере, свет уже не так резал глаза. Полежал чуть-чуть, потом осторожно приподнял веки, осмотрелся. Окружающая меня обстановка другого толкования не оставляла — палата. Больничная. В сторону окна всё ещё опасался смотреть, обошёл его взглядом. А стоящий рядом с моей кроватью мужчина явно доктор. Правда, насторожило то, что я на нём белого халата не увидел. Обыкновенный костюм коричневого оттенка, рубашка с галстуком, белая, правда, рубашка. И взгляд. Изучающий, проникающий такой взгляд, докторский.

— Ну-с, молодой человек, как вы себя чувствуете? — и руку мою подхватил, вцепился сильными пальцами в запястье, сжал, я даже поморщился. А доктор заулыбался довольно. — Пульс хороший, ровный. Пациент явно идёт на поправку и это, несомненно, меня радует. Что же вы молчите, скажите уж нам что-нибудь.

— Где я? — осмотрел ещё раз палату.

Так, доктора я уже видел, палату… На второй взгляд это помещеньице на палату уже не похоже. Скорее, на обыкновенную комнатку в каком-нибудь меблированном доме. Меблирашка, точно! Мебель простенькая такая, потёртая. А где мои техники? Где Зубатов? Мы же в Бадене сели. А это, на минуточку, пусть и знакомая, но всё-таки враждебная территория. Или это не меблирашка, а что-то похуже? Тюремная больничка? Неужели всех арестовали? И ведь точно слышал, что здесь, в этом помещении должен был быть кто-то ещё, кто шторы задёргивал. И где он?

Я привстал и доктор тут же прижал меня к постели второй рукой, не давая осмотреться, придержал:

— Тише, тише, без резких движений. Вам ещё рано вставать.

И запястье при этом не выпускает, всё что-то проверяет, губами шевелит, считает.

— Где я и где мои… — тут я замялся, не понимая, как мне при нём своих товарищей назвать.

— Ваши спутники? — подсказал доктор. — Где-то здесь, я точно не знаю. Да вы не волнуйтесь, кто-то из них обязательно скоро придёт.

Ясно. Хоть что-то понятно стало. Выходит, пока всё тихо, нас пока не повязали. Ну а то, что со мной сейчас всё в порядке, я и так вижу. Или чувствую. Да какая разница, главное, на поправку иду.

— Сколько я пролежал?

— Три дня, — доктор наконец-то отпустил мою руку, довольно улыбнулся. — Организм у вас крепкий, справился с инфекцией. Но случай весьма странный. Впервые видел настолько ураганное течение болезни. Если бы ещё немного промедлили, то вряд ли удалось вас спасти. Благодарите князя, отныне ему вы своей жизнью обязаны.

— Какого князя? — всё остальное пока отложил в сторону. Пошёл на поправку и хорошо, а вот с остальным нужно срочно разобраться. — Я в его доме нахожусь?

— Нет, что вы, — в этот раз улыбка доктора была более снисходительной. — Вас просто не рискнули перевозить в усадьбу, очень уж вы плохи были.

— В чью усадьбу? — не смог удержать раздражения. Мне что, все ответы из него тянуть нужно?

— Так князя Гагарина же, — удивился в свою очередь доктор. И приподнял брови, явно удивляясь моему вопросу. — Разве я вам не сказал?

Расслабился, напряжение как пришло так и схлынуло, прикрыл глаза, задумался, припоминая всё, что у меня было связано с этой фамилией. Вроде бы ничего плохого, а как бы наоборот, одно только хорошее. И помощь от них я уже в который раз принимаю, достаточно только вспомнить то нападение на меня и удивительно вовремя появившаяся подмога в лице телохранителей князя. Подозрительно? Вроде бы нет, ещё и не такие бывают совпадения. Но расслабляться не стал, продолжал и продолжаю держаться настороже, потому пока и цел.

Сразу же вспомнились последствия того нападения, сгоревшая машина с телами внутри и жёсткий допрос чуть позже. И сожаление оттого, что не удалось в этот раз доделать начатое, слишком быстро закрутились события в Королевстве, вышли из-под контроля. А ведь собирался прокатиться по известному адресу в интересующее меня Лондонское поместье, навестить кое-кого из тамошней разведки, задать некоторые вопросы. После чего оборвать ещё одну ниточку интереса ко мне и к моим секретам. Ну а как ещё? Если Империя неспособна защитить меня и мои интересы, приходится своей защитой заниматься лично.

Приоткрыл глаза, осторожно повернул голову в сторону окна. По глазам резануло солнечным светом, ослепило, пришлось зажмуриться и подождать немного, пока перестанут плясать передо мной солнечные зайчики. Неприятно, да. Зато на их фоне отчётливым негативным пятном чётко высветилась стройная фигурка явно молодой женщины. Посему-то почувствовал явное узнавание, силуэт показался знакомым. Тут же сработала аналогия с только что услышанной фамилией князя Гагарина и я сообразил. — Мария. Как же, помню, помню это чудесное создание.

А ещё почему-то всплыли в памяти воспоминания о других глазах, красивых и восторженных, удивительных в обрамлении пушистых ресниц, о тех, про которые я себе строго-настрого запретил вспоминать. Глаза великой княжны Ольги…

Покосился на продолжающего осматривать меня доктора, поморщился, когда он вроде бы как аккуратно, но почему-то очень болезненно бок мой пальпировал. Терпеть можно, но зачем, неужели без этого никак не обойтись? Спросил бы, а я бы и ответил.

Обвёл взглядом комнату — чистые приличные занавесочки на окне выполняли скорее декоративную, чем практическую функцию и не мешали солнцу заглядывать в дом. Слева от окна небольшая этажерка в рост человека с несколькими полками, с какой-то мелочёвкой на этих самых полках и несколькими то ли книгами в потрёпанных обложках, то ли с истёртыми толстыми журналами, мне отсюда не разобрать. Княгиня как раз макушкой достаёт до верхнего края этой этажерки.

Что ещё. А ещё вижу шкаф двустворчатый, даже на первый вид потёртый и хорошо так пользованный. И стол с двумя, почему-то стульями. На столе ещё какая-то посуда, графин или чайник, а может быть кофейник, мне отсюда не очень хорошо видно. Только понятно, что что-то высокое и с крышкой. Ну а на кровати я сам лежу, тут мне осматривать не нужно. Вот и всё. Нет, соврал, не всё, в углу комнаты рядом с дверью вешалка. Знаете, такая, с торчащими в разные стороны изогнутыми крюками их дерева, не знаю как они правильно называются. Там ещё и ножки должны быть такими же фигурными и изогнутыми.

Вот теперь точно всё, больше в комнатке мебели нет. Или она находится вне моего поля зрения. Обыкновенная недорогая меблирашка, вполне по карману какому-нибудь не совсем бедному студенту. Но обижаться на подобную скромную бедность для своей персоны не стал. Если Зубатов, а тем более князь Гагарин поступили именно так, то, значит, был в этом определённый смысл. Выходит, дело не в цене, а в незаметности, внимание они не захотели ко мне привлекать.

Сверкнувшая отражённым солнечным светом докторская лысина послужила мне некой компенсацией только что причинённого страдания, отвлекла от размышлений и я еле заметно улыбнулся — какая светлая голова, даже светится.

— Ну что же, — оставивший меня в покое эскулап улыбку мою отметил. Не знаю, как он её истолковал, да и всё равно мне, но он выпрямился, снял пенсне и потёр сухие ладошки одну о другую, повернулся к окну, обращаясь к девушке. — Пациент на удивление быстро идёт на поправку. Ещё день-другой и, если продолжит сохранять постельный режим, можно будет отсюда забирать. После осмотра, конечно же.

Что значит, забирать? Я что, вещь? Свёл полы расстёгнутой доктором пижамы, попытался застегнуть пуговицы. Пальцы дрожат, пришлось пока оставить эту затею в покое. Подтянул тонкое одеялко на себя, укрылся.

— Благодарю вас…

— Погодите, — прервал начавшую было благодарить доктора княжну. — Мне кто-нибудь в конце-то концов ответит, где именно я сейчас нахожусь? И зачем меня куда-то перевозить, если меня и здесь неплохо (тут я покосился на доктора, и он ответил мне едва заметным наклоном головы) лечат?

Наконец-то хоть что-то прояснилось. Насчёт меблированных комнат я угадал, со слов Марии именно в одну из таких меня и привезли бессознательного и окровавленного. Скандала или какого-то противодействия со стороны хозяев удалось избежать только потому, что здание принадлежало близким друзьям семьи. По той же самой причине никто не задавал никаких вопросов. И доктор был из своих, таких же знакомых, прикормленных, оказывающих услуги по своей части.

Что уж за услуги такие, расспрашивать не стал, неудобно такое выспрашивать, да и понятно всё. Городок курортный, дураку ясно, что всё здесь вокруг здоровья крутится.

Не успел уйти доктор, как в мою комнатёнку наконец-то завалился Зубатов, вызвав своим появлением недовольство Марии. Она даже стала ему выговаривать за несоблюдение чистоты, ворвавшись самым, это с её слов, бесцеремонным образом сюда в уличной обуви. Как будто она сама или недавно посещавший меня врач были в сменной.

Надо отдать должное полковнику, расстраиваться от подобной встречи он не стал, как не стал и обращать особое внимание на её недовольство. Наоборот, вежливо но непреклонно попросил на некоторое время оставить нас с ним наедине. Короче, предложил княгине выйти вон.

Подождал, пока покрасневшая от гнева, но к её чести сдержавшая эмоции и не ставшая спорить княжна выйдет за дверь, Зубатов проверил, плотно ли закрыта тяжёлая рифлёная створка и приблизившись практически вплотную ко мне, вдобавок ещё и наклонившись, тихо но быстро проговорил:

— Николай Дмитриевич, нам нужно срочно отсюда выбираться. По достоверным агентурным сведениям, полученным в ходе… — сорвался он на официальный слог.

На что я, поморщился, очень уж ядрёным запахом пота от него шибало, у меня даже глаза заслезились и дыхание перехватило. Поэтому я отстранился, насколько это было возможно в моём состоянии, прервал полковника:

— Сергей Васильевич, что случилось?

— Вы ещё спрашиваете, — выпрямился он, громко восклицая и тут же спохватываясь, оглядываясь на дверь, сбавляя тон. — Нас же усиленно ищут. И, кажется, скоро найдут. С завтрашнего утра полиция начнёт планомерный обход всех тех мест, которые с большой вероятностью могли быть использованы нами в качестве укрытия. В общем, будут опрашивать жителей, проверять паспорта и прочее, что обычно делают в подобных случаях. Нам ещё повезло, что они о вашем ранении не знают, иначе давно бы вышли на доктора, а от него на вас. В общем, Николай Дмитриевич, я всё понимаю, но у вас два выхода. Первый, это улетать немедленно и второй — сжечь самолёт, если вы не в состоянии управлять им, и дальше выбираться своим ходом.

— Насчёт завтрашнего утра от кого узнали? — первым делом спросил, внимательно выслушав Зубатова и взяв секундную паузу на раздумье.

— Евгений постарался, — приглушил голос Сергей Васильевич. — Вы же знаете, он куда угодно без мыла влезет. В общем, Николай Дмитриевич, нам нужно отсюда уходить.

Распахнувшаяся дверь заставила полковника захлопнуть рот и быстро развернуться. Я даже не заметил, в какой именно момент в его руке появилось оружие, настолько быстро он это поделал. Но вошедшая быстрым шагом княжна не обратила никакого внимания на эту мелочь и прямо с порога заговорила:

— Куда вы его тащите? Князю требуется строгий постельный режим, доктор сказал, что ещё… — возмущение так и плескалось в её голосе.

— Доктор сказал, — прервал Марию полковник, так же быстро убрал оружие, прошёл к распахнутой настежь двери, выглянул в коридор, огляделся по сторонам, убедился что никто ничего не подслушивает и аккуратно прикрыл её. Вернулся назад, остановился рядом с кроватью и продолжил говорить, как будто и не прерывался только что. — Что Николай Дмитриевич, если потребуется, вполне может самостоятельно передвигаться.

Лежу, перевожу глаза с Сергея Васильевича на княжну и так мне вдруг легко и смешно стало, что я не удержался и тихонько засмеялся, настолько обрадовался.

— Что? — мой смех заставил обоих прервать спор и одновременно повернуться ко мне.

Вот только полковник после нахмурился, взгляд его стал подозрительно-колючим, а княжна наоборот, обеспокоилась моим весельем не к месту, на дверь оглянулась. Доктора, похоже, звать собралась.

— А ведь мне не больно, — пробормотал, прислушиваясь к себе и не обращая никакого внимания на обоих спорщиков. Только что болело и вдруг прошло. Обрадовался и ещё раз повторил. — Совсем не больно. А помогите-ка мне с кровати подняться.

— С удовольствием, — Сергей Васильевич тут же шагнул вперёд, потянул с меня лёгкое стёганое ситцевое одеялко. — Сейчас я вас под спину поддержу…

— Князь, вам же нельзя вставать, — всплеснула руками Мария и бросилась защищать меня от нападок вероломного полковника. — Прекратите немедленно, у Николая Дмитриевича раны могут открыться.

— Ничего у него не откроется, — Зубатов самым некультурным образом повернулся к девушке задом, наклонился надо мной, и та вынужденно отступила. Просунул руку мне под спину, поддержал под лопатки. — Ну-ка, Николай Дмитриевич, а если мы вот так вам поможем. Да вы садитесь, не бойтесь, а я вас поддержу…

Он помог мне сначала сесть, потом подождал, пока я опущу ноги на пол, наклонился, надел на мои голые ступни откуда-то взявшиеся тапочки и замялся, не зная за что теперь хвататься. То ли тянуть за руку, то ли подхватывать под руку.

Выглядывавшая то с одного полковничьего бока, то с другого княжна не выдержала и, оббежав Сергея Васильевича, осторожно и нежно поддержала меня за плечо со стороны больного бока:

— Упрямец, как все мужчины. Придётся вам помочь, а то сами не справитесь.

Вот я не понял, в чью именно сторону был обращён этот упрёк. Переглянулись с Сергеем Васильевичем, вздохнули одновременно и он подхватил меня под руку. А я встал.

И встать у меня получилось на удивление просто, даже не ожидал подобного. А вот стоять поначалу было трудно, даже испарина прошибла. И голова закружилась. Но это больше от слабости и долгого лежания в постели, так думаю.

Постоял, отдышался, подождал, пока головокружение пройдёт, наконец-то застегнул пуговицы на пижаме, да и шагнул вперёд, осторожно поддерживаемый с двух сторон. И опора в качестве княжны мне понравилась гораздо больше, чем выступающий в том же качестве пропотевший полковник.

Дошёл тихонечко до окна, остановился, освободился от поддержки и оглядел улицу за стеклом. Ничего и никого, пусто. Каменные двухэтажные домики, минимум растительности, за исключением нескольких горшков с геранью на подоконниках внутри или в ящиках на отливах снаружи. Мы на первом этаже, это понятно, на второй меня вряд ли потащили бы. Ладно, чего на пустую улицу пялиться, отдышался и ладно.

— Мне бы умыться и перекусить чего-нибудь, — почему-то развернулся не к Сергею Васильевичу, а к княжне. Интересно, почему? — И где моя одежда?

— Сейчас распоряжусь, — Мария осмотрела меня тем внимательным, присущим всем женщинам оценивающим взглядом, пронизывающим насквозь и замечающим каждую мелочь, удовлетворилась увиденным, кивнула, сделав для себя какие-то определённые, явно сработавшие мне на пользу, выводы. — Если вы так решили, если вам безразлично собственное здоровье, то препятствовать не стану.

Вот это умница, замечательная жена кому-то достанется. Стоп! Я прогнал прочь секундную слабость вместе с крамольными мыслями — не нужно размякать из-за пустякового ранения. Рановато мне ещё о таком думать, столько всего впереди ждёт и сколько ещё предстоит сделать. Обратный путь к столу и стульям пусть и был короче, но зато я его прошёл уже сам и без посторонней помощи.

Переодевание, пусть и с чужой помощью, последующий перекус с коротким сиденьем за столом вымотали так, как я за день напряжённой работы раньше не выматывался. А ведь было ещё и короткое прощание с принявшей такое живое участие в моей судьбе княгиней, прощание, показавшее мне что ничего ещё не закончилось, всё только начинается, и выход через всю комнату, пусть и короткий, но довольно-таки протяжённый полутёмный коридор и спуск вниз по трём вытертым дубовым ступенькам до входной двери. И ещё потребовалось спуститься с крылечка. Правда, там уже было проще, можно было уцепиться за кованые перила, отдышаться и продолжить путь до угла здания. Чем больше я проходил, тем легче становилось делать следующие шаги. Если бы ещё сил на это хватало, а то они у меня как-то быстро заканчивались.

До угла дошёл и только там немного расслабился при виде фырчащего мотором автомобиля. А ещё через опущенное лобовое стекло увидел знакомую до боли круглую физиономию Азефа за рулём. Улыбнулся напряжённо разглядывающему меня агенту, вытер тыльной стороной кисти выступившую на лбу испарину и направился к задней дверце.

Всё это время Сергей Васильевич старался держаться рядышком, чтобы в случае чего подхватить меня под руку. Но помощь не понадобилась и я справился. Кстати, улица оказалась не настолько пустынной, как мне показалось из окна. Из-за стоящего практически вплотную к нашему дома раздавались детские голоса, чуть поодаль в палисаднике с растениями возилась пожилая женщина в белоснежном фартучке и таком же чистом чепчике, а в конце нашей короткой улицы, на примыкающей к ней площади, то и дело мелькали прохожие, величаво проплывали коляски и деловито пофыркивали моторами лакированные автомобили. А ещё двор бы наполнен запахами тушёной капусты с мясом, и мне снова захотелось есть.

— Бензин мы добыли, баки заправлены, как вы любите говорить, под горловину, — сидящий на втором ряду диване рядом со мной Зубатов докладывал коротко и по делу. — Так что вылетать можно прямо сейчас, если вы себя нормально чувствуете. Или ночью, под утро, чтобы никто не увидел, в каком именно направлении мы улетим.

— Не увидят, так услышат, — скривился. Всё-таки машину на булыжной мостовой немилосердно трясло, и тряска эта вызывала нешуточную боль в подживающем боку. — Да и какая нам будет разница, кто там и что сделает или заметит, если мы уже улетим? И зачем было выдёргивать меня из постели сейчас, если улетать вы собираетесь ночью?

— Я всего лишь предлагаю, а решать вам, Николай Дмитриевич, — пожал плечами Зубатов.

— Хорошо, решим, — не стал продолжать спор. Всё уже, я в машине, а удобная кровать с доктор и княжной впридачу осталась позади. Теперь только вперёд. Нарочито удивился. — И что стоим? Поехали.

Азеф запустил мотор и аккуратно без рывков тронул машину с места. Выкатились на площадь, гуднули мерзко квакающим сигналом, распугивая голубей, извозчиков и прохожих, и свернули на второй выезд.

— Расскажете, как меня сюда определили? — показал рукой за спину. — И почему именно сюда?

— Так просто всё, Николай Дмитриевич, — осматривающийся по сторонам полковник бросил на меня короткий взгляд и пожал плечами. — Знал я, кто в этом городе уже успел оказать вам кое-какую помощь чуть ранее и воспользовался этим знанием. А почему именно сюда, так чтобы не привлекать к усадьбе князя лишнее внимание.

— А здесь нас никто не видел, так что ли?

— А весь этот квартал находится в собственности князя, так что вряд ли кто-то из съёмщиков побежит в полицию.

— Ну-ну, — проговорил. — Надежды юношей питают.

— Если вы, Николай Дмитриевич здесь, то моё решение оказалось правильным, не так ли?

— Так, — согласился с очевидным фактом. — А княгиня здесь каким боком?

— Узнала откуда-то, — Сергей Васильевич скривился. — Наверное, от батюшки и узнала. Без старого князя мы вас сюда никак не смогли бы определить. И младшая Гагарина удивительно к месту пришлась. Участие приняла, так что вы не только князю, но и княгине многим обязаны. Вам ведь покой нужен был и уход. И доктор с лекарствами. Доктор, кстати, тоже семейный, княжеский. И до леса тут всего ничего, полтора часа на автомобиле и мы будем на месте.

— Откуда автомобиль? — спохватился и решил уточнить.

— От князя, — не стал вдаваться в подробности Зубатов, отделался кратким объяснением.

А я как раз заметил промелькнувшую в окне вывеску — «Пекарня». И попросил остановиться. Говорю же, желудок недавнего добра не помнил, уже всё переварил, и ему срочно требовалась новая пища…

Свежайшие булочки, щедро обсыпанные сверху сахарной пудрой, уминал за два укуса, настолько они были мягкие. А, может, это я был такой голодный. Запить бы ещё, да нечем. Пятая, а потом и шестая ушли в желудок, словно в бездонную бочку.

— Никогда такого не видел, — воскликнул Евгений, с восхищением смотревший на то, как я мгновенно расправляюсь с принесённой им выпечкой. И смутился, принялся зачем-то оправдываться перед полковником, то и дело скашивая глаза в мою сторону. — Ваше высокородие, я ведь и сам мастак насчёт поесть, но чтобы вот так, сахарную булку и за два укуса прикончить…

Зубатов сначала нахмурился, собрался уже подчинённого на место ставить, да в свою очередь тоже покосился на меня, на уменьшающуюся прямо на глазах горку румяных булок, и передумал, вместо этого завистливо вздохнул и полез в карман. Достал портмоне, вытащил из него тоненькую пачечку местных купюр, отделил одну не самого большого номинала, уж это-то я успел заметить, и протянул Азефу:

— Не в службу а в дружбу сходи-ка ты ещё разок в лавку да закупи там на всё чего-нибудь такого же вкусного. А то сам видишь, — указал кивком головы в мою сторону, добавил. — Аппетит какой.

— На поправку идёт, значит, — кивнул в ответ Азеф.

— И попить, попить купить не забудь, — добавил я, торопливо проглотив очередной кусок предпоследней булки. Идут хорошо, не застревают, но горло смочить всё равно нужно.

— И попить, — согласился с моей просьбой Сергей Васильевич. Не скрывая своего любопытства проследил за исчезающей у меня во рту булкой, восхищённо цыкнул, облизнулся и непроизвольно двинул кадыком. Как будто проглотил несуществующий кусочек.

Слюнки, наверное, глотает.

— Корзинку позвольте у вас забрать, — Евгений перегнулся через спинку своего сиденья, показал на практически опустевшую корзинку, стоящую сейчас у меня на коленях.

— Забирай, — милостиво разрешил. А зачем противиться, если я уже успел из этой корзинки последнюю булку выхватить.

Посмотрел на неё, на отвернувшегося к окошку полковника, вздохнул и, пересилив так и не унявшееся чувство голода, протянул сдобу полковнику:

— Угощайтесь, Сергей Васильевич.

— А я уж думал, не предложите, — хмыкнул Зубатов и не стал отказываться, по моему примеру тут же впился зубами в булку, сахарная пудра просыпалась на подбородок, на сюртук белым колким инеем, а полковник прищурил глаза от удовольствия, не обращая внимания на подобные мелочи, и с наслаждением прожевал откушенный кусок. Проглотил, глянул на меня. — А ведь и правда вкусно, Николай Дмитриевич.

И откусил второй кусочек.

Но в отличие от меня булки ему хватило на пять укусов. Наверное, не настолько был голоден полковник. Или время тянул до возвращения гонца.

Щёлкнул замок двери, по салону прошёл сквознячок, частично сдувая белый иней с одежды Сергея Васильевича. На своё водительское место протиснулся Евгений, развернулся и передал назад полную корзинку и большую, явно литровую бутыль. Пояснил:

— Лимонад ещё взял.

И неуловимо быстрым движением руки успел выхватить из корзинки булку для себя. Откинулся назад, поднёс выпечку ко рту, откусил, зажмурился от удовольствия, проглотил и открыл глаза, указал полковнику на грудь. — Запачкаться изволили, ваше высокородие.

— Где? — Зубатов сунул мне в руки корзину с даже на вид тяжёлой бутылью и, наклонившись вперёд, принялся отчищать сюртук, стряхивая сахарную пудру на пол.

Я же терять времени не стал, воспользовался подвернувшейся возможностью и взял из корзинки очередную булку. Эту съем и… И, пожалуй, ещё одну. И на этом всё. На сейчас точно всё.

На сытый желудок и думается легче. И едется тоже. Что интересно, о своём недавнем лечении в меблирашках Гагариных не вспоминал вообще, словно и не было ничего подобного. Лечили и ладно, и хорошо, что вылечили. А вот о самой Марии мысли мелькали, чего уж от самого себя скрывать. Понимал, что неспроста девушка принимала подобное участие в моей судьбе, что не закончилось ещё ничего с моим отъездом. Крепла во мне уверенность, что прощание наше не окончательное. Воображение разыгралось, одно воспоминание потянуло за собой цепочку других, замелькали калейдоскопом знакомые девичьи лица и фигурки…

Эх, молодость, молодость. Хорошо, когда сил полно. Спохватился, выбросил из головы греховные мысли — дело прежде всего.

Зато за всеми этими размышлениями и воспоминаниями дорога до леса показалась короткой и необременительной. Ну хоть какая-то польза.

А вот в лесу Евгению пришлось сбросить скорость, узловатые корни сосен не давали разогнаться, и ему приходилось то и дело тормозить. Тогда машина практически останавливалась, потом тяжело переваливалась через эти самые корни, нещадно скрипя подвеской и всеми сочленениями кузова, после чего на мгновение замирала, фыркала мотором, словно удивлялась — как это она умудрилась остаться в целостности, и только потом ехала дальше.

Ну и нас помотало по салону. Задний диван широкий, скользкий, держаться не за что и ремней никаких нет. То и дело приходилось упираться рукой в боковую панель кузова или хвататься за спинку переднего сиденья, чтобы не завалиться на бок. А у меня ранение и подобные упражнения категорически противопоказаны. Организм прямо так и сказал — нельзя! А ещё в салоне было жарко и душно, а от запахов отработанных газов и бензина резало глаза.

Мало того, что вспотел, так ещё и боль вернулась. Какое-то время ещё пытался терпеть, но, в конце концов, не выдержал и попросил остановить машину.

Евгений тут же тормознул, колодки противно взвизгнули, скрипнул, качнувшись, кузов. Не успели окончательно остановиться, а я уже настежь распахнул свою дверку. Посидел какое-то мгновение с закрытыми глазами, подышал чистым лесным воздухом, наслаждаясь покоем. А ещё ждал, когда эта ноющая боль уйдёт.

Спутники мои к просьбе остановить машину отнеслись с пониманием, вопросов глупых не задавали, вылезли оба наружу и прошли немного вперёд, встали перед капотом и о чём-то вполголоса заговорили. Не прислушивался, неинтересно было. Да и не услышал бы ничего, там только бу-бу и доносилось. А ещё птицы вскоре осмелели и зачирикали, сначала робко, потом всё громче, с руладами и переливами, весь разговор и заглушили окончательно.

Отдышался, легче стало. Можно осторожно вылезать наружу, что я и сделал.

Машина качнулась, мои спутники тут же оглянулись. И если настороженно поглядывающий на меня Евгений остался на месте, то Зубатов приблизился вплотную.

— Тяжело, Николай Дмитриевич? — Сергей Васильевич наклонился, поддержал меня пол руку.

— Далеко ещё ехать? — спросил вместо ответа, но кивнуть кивнул, вроде бы как поблагодарил за помощь.

— Рукой подать, — Евгений опередил с ответом полковника и тут же извинился перед ним. Дальше уже с его разрешения принялся подробно объяснять, размахивая руками, показывая направление. И даже пару коротких шажков в мою сторону сделал. — По лесу ещё шагов триста, может чуть больше, потом через поляну, за ней ручей будет…

Покосился на мой бок, добавил:

— Каменистый, но неглубокий. По этим самым камушкам как раз перейти можно будет. За ручьём небольшой пологий подъём в гору и поле. Хорошее такое поле, просторное. И снова в гору…

— А говоришь, рукой подать, — вздохнул тяжко. — И как высоко в гору придётся забираться?

— А вы, ваше благородие, не помните? Вы же сами такое место выбирали, на которое можно было бы самолёт усадить. И чтобы оно как бы и рядом, но в то же время и в стороне от города находилось. Ещё сказали, что старая площадка уже засвечена и нужно искать что-то другое.

— Ничего не помню, — безрезультатно пошарил у себя в памяти. Обрывки какие-то из воспоминаний. И сама посадка словно в тумане. — Плохо мне уже было. Ты сам от ответа не уходи, а лучше скажи, высоко или нет от поляны в эту гору карабкаться?

— Да какое там, — махнул рукой Евгений, как бы дополнительно подтверждая свои слова этим пренебрежительным жестом. Оглянулся, задумался на мгновение, пожал плечами. — Всего ничего, шагов сто или сто пятьдесят. Как поднимемся, так на плато и выйдем. Ровное, словно стол. Вот на этом столе наш самолёт и стоит. Целёхонький и под охраной, как положено. В общем, где-то с полверсты всего.

— Вы поезжайте, а я вслед за вами пешком потихонечку пойду, — предложил, переступив ногами и с удивлением прислушиваясь к собственным ощущениям. На удивление, боль в боку почти совсем прошла, ничего нигде не тянуло, не дёргало. Правда, остались какие-то отголоски, но это уже моё воображение работало, не верило в подобное чудо.

Осторожно подвигал корпусом, ещё разок переступил с ноги на ногу. Всё хорошо. Но на всякий случай решил ещё немного подождать, постоять на месте и не напрягаться. Даже рукой на крышу автомобиля облокотился, нагрузку с мышц спины снял…

— Одного я вас не отпущу, — тут же возразил Зубатов. — Вместе пойдём. Евгений, ты тогда машину обратно отгони, осмотрись там по быстрому, и назад. В общем, не задерживайся.

Проводил взглядом упыхтевшую за поворот машину, подождал, пока уляжется поднятая колёсами пыль, развернулся, кивнул полковнику:

— Ну что? Двинули?

И шагнул вперёд.

— С Божьей помощью, — добавил Сергей Васильевич, отстав от меня буквально на полшага и быстро нагоняя.

— Всё-таки зря мы отправили машину, — уже в который раз бурчал Зубатов, переживая за моё самочувствие.

— Ничего, уже немного осталось, — упрямо пыхтел.

Боли как таковой не было, вместо неё пришли слабость и головокружение. Они просто не давали идти, заставляли то и дело замедлять ход или останавливаться, вот как сейчас.

На обочине валун гранитный, замшелый, на него и уселся, чтобы дух перевести. Не восстановился я ещё. Мне бы ещё с денёк в кровати поваляться, да нельзя.

И каждая новая остановка требовала всё больше и больше времени на восстановление. Вот и брюзжал Сергей Васильевич, отмахиваясь сорванной только что веткой от надоедливых мух и комаров. Признаться, наличию последних я был преизрядно удивлён и никак не ожидал встретить этих созданий в эту пору. Ладно мухи, они и зимой в оттепель появляются, но как по мне, так для комаров совсем ещё рано. И что самое поганое, жертвой своих атак эти мелкие твари по какой-то одной им ведомой причине выбрали именно меня, при этом напрочь игнорируя моего спутника.

Полковник в очередной раз взмахнул веткой, переступил с ноги на ногу. В отличие от меня, он предпочитал стоять, а не сидеть. И сил хватало, и костюм берёг — скамеечек и лавочек в ближайшей округе не имелось, валунов подобных моему рядышком не наблюдалось, так что сидеть предполагалось прямо на траве. Меня же подобные мелочи не беспокоили, других забот хватало. Сидел, отдыхал, ждал, когда пройдёт боль. Про стекающие по спине струйки пота даже упоминать не хочу, привык уже к ним.

— Николай Дмитриевич, а вы в таком состоянии поднять аппарат в воздух сможете? — сверху вниз посмотрел на меня Зубатов.

— А у нас есть выбор? — даже глаза открывать не стал. Сижу, голову назад откинул, подбородок задрал, пусть солнышко выступивший на лице пот высушит. Нежаркое оно сейчас, не палит, а гладит своими лучами, сидеть бы так и сидеть.

— Да, выбора у нас, — Сергей Васильевич споткнулся на фразе и тут же поправился. — У вас и впрямь нет.

Хотел ещё что-то добавить, но посмотрел на меня и передумал. Наверняка чушь какую-нибудь собирался предложить.

— Помогите подняться, — не стал геройствовать и протянул полковнику руку. — Пора дальше идти.

Заключительный пеший аккорд вытянул последние, так мне показалось, силы. И на плато я шагнул с таким облегчением и с такой радостью, что никакими простыми словами не описать. И самолёт, стоящий у кромки леса и для маскировки заботливо укрытый свежесрезанными ветками показался мне домом родным. И сил сразу прибавилось. Так что дальше я шёл бодро и весело. Уж не знаю, как оно выглядело со стороны, но мне именно так показалось.

— Николай Дмитриевич, улетаем сразу? — Сергей Васильевич подождал, пока обрадованные моим возвращением техники немного успокоятся и займутся подготовкой к вылету, и только тогда задал свой главный вопрос.

— Евгения дождёмся или как? — улыбнулся. А чего мне не улыбаться, если я смог сюда сам дойти. А ещё посокрушавшийся моим болезненным видом Иваныч сунул мне в руки краюху хлеба и вскрытую банку тушёнки, и сейчас я с наслаждением уплетал её содержимое за обе щеки, как будто и не было у меня совсем недавно хорошего перекуса.

— Да вон он уже поднимается, — обрадованно воскликнул Зубатов, указывая рукой на показавшуюся из-за леса фигурку.

А сам, я это хорошо вижу, на банку в моих руках косится, носом водит, запахи тушёнки ловит и слюнки пускает.

Не утерпел Сергей Васильевич, потянулся к коробке с банками, выхватил одну, с жестяным стуком бухнул её на камень, с самым зверским видом вогнал в крышку нож и принялся быстро вскрывать донце.

— Послушаем, что скажет. Вдруг что интересного услышал в городе, — кивнул. Посмотрел, с каким остервенением уничтожает содержимое банки полковник и подсказал. — Хлеб возьмите, у нас же есть.

Зубатов только кивнул в ответ, но подсказку мою проигнорировал.

Я же бросил пустую банку в мусорное ведро, оглянулся в поисках тряпки. Ничего поблизости не увидел и вытер пальцы сначала о траву, а потом о штаны. Ну а обо что же ещё?

Сергею Васильевичу решил не мешать, Евгению ещё оставалось идти до нас минуты три-четыре, так что можно пока заняться и своей работой. Обошёл вокруг самолёта, прокрутил пропеллер на четверть оборота по ещё той училищной привычке, похлопал рукой по боковине капота, попинал по пневматику, пошевелил элероны. Потрепал хвостовое оперение за рули, убедился, что триммера находятся в нейтральном положении, проверил заправку и прочее, прочее. Закончил с наружным осмотром как раз к возвращению Евгения. Остальное и основное в кабине будет.

«Нового ничего не услышал — в городе пока тихо, какой-либо суеты не видно», — вот так, в двух словах, закончил свой короткий рассказ или доклад агент. После чего глянул искоса на меня, замялся и заминку эту сразу же уловил Зубатов:

— Что ещё?

— Её сиятельство случайно видел, — Евгений пожал плечами, словно не желал рассказывать, но и отказаться не мог. Расстегнул сюртук, полез во внутренний карман и вытащил на свет какой-то свёрток.

— И что? — поторопил агента полковник. — Что случилось-то?

Из дальнейшего рассказа стало понятно, что встреча агента с княжной была не совсем случайной. Точнее, совсем не случайной.

Её сиятельство поджидало возвращения машины у гаража. И Евгению пришлось потратить какое-то время, отвечая на расспросы о моём самочувствии и выслушивать наставления, что и как нужно делать, чтобы выздоровление Никлая Дмитриевич, то есть моё, не затянулось.

— А я что, — сокрушённо разводил руками бедолага. — Понимаю, что времени нет, и ведь не уйдёшь же просто так.

Потом посмотрел на меня и добавил:

— Особенно после всего, что они для Николая Дмитриевича сделали. Пришлось слушать и кивать. Слушать и кивать. И обещать, что все наставления выполню в точности, — Евгений постарался сделать зверское выражение лица, показал мне свёрток и договорил, подпустив в голос зловещих интонаций. — Так что, ваша светлость, готовьтесь, буду вас микстурами пользовать вместо тушёнки.

— Это у тебя что? — сыто улыбнулся Сергей Васильевич, с самым довольным видом определяя опустевшую банку в мусор. — Лекарства?

— Они самые, — тут же подтвердил Евгений. — Куда их деть?

— Князю отдай, — не растерялся Сергей Васильевич. — Его имущество.

— Больше ничего не просили передать? — деваться было некуда, поэтому свёрток я взял. Но уточнил на всякий случай. Чуял, что обязательно должно быть что-то ещё…

— После возвращения в Петербург вам нужно будет обязательно показаться врачу, — тут же ответил Азеф. — Её сиятельство обмолвились, что на днях выезжают домой и будут очень рады принять вас у себя после окончательного выздоровления. И вот ещё.

Евгений порылся у себя в боковом кармане и выудил из него смятую бумажку. Смущённо и безуспешно попытался расправить её, после чего протянул мне:

— Адрес врача.

— Значит, в городе тихо, — вернулся к главному. — Никто нас не ищет.

— Точно так, ваше благородие, — кивнул Азеф, подобрался, посерьезнел. — Но витает там что-то нехорошее в воздухе. Так что убираться нам нужно отсюда и чем скорее, тем лучше.

— Конкретное что-то заметил? — подобрался Зубатов. Оглянулся, подозвал мановением руки остальных подчинённых.

— В том-то и дело, что ничего вроде бы и нет, всё как прежде, но витает там что-то этакое, тревожное. Уходить нам надо.

— Собирайтесь, — озадачил приказом подошедших агентов полковник. — Быстро. И пулемёт к бою приготовьте.

— Так собрано всё уже и внутрь уложено, — доложил Спиридович. — Готово всё.

— Николай Дмитриевич? — обернулся ко мне полковник.

— Я готов, — не замедлил с ответом. Оглянулся на техников, в свою очередь скомандовал. — К запуску!

Зубатов тянул до последнего. И прикрывающий подходы к плато пулемётный расчёт снял с позиции лишь тогда, когда я уже запустил мотор.

Засвистел сжатый воздух в стартёре, провернулся пропеллер, движок чихнул раз, другой, из выхлопных сопел вылетели клубы сизого дыма, в кабине запахло отработкой, и мотор схватился, затарахтел. Сначала прерывисто, с перебоями, я уже волноваться начал, но вперёд просунулся Иваныч, успокоил меня:

— Всё нормально, ваше благородие, сейчас прогреется и заработает нормально.

Но всё равно, этот десяток секунд заставили меня сильно понервничать — подобных фортелей мотор ещё ни разу не выкидывал. А ещё здесь нет мастерских, и отсутствуют склады с запчастями. Да и вообще мы во вражеском тылу находимся, и домой так хочется, что словами не описать. И когда происходит вот такое, становится просто не по себе. Немного, но этого достаточно, чтобы успеть пробежаться взглядом по приборам, проверить положения ручек и переключателей, ещё раз убедиться в том, что топливный кран полностью открыт и прочее, прочее…

Вдобавок проследил за подбегающими к самолёту агентами, послушал, как они ногами по полу кабины протопали и затихли — уселись на отведённые им посадочные места.

А потом движок заработал ровно, по корпусу пошла мелкая и привычная вибрация, и на сердце отлегло. Включил отбор и вкусный горный воздух, густой и терпкий будто стекло, тут же превратился в рабочий коктейль, густо замешанный на привычных запахах выхлопных газов и раскалённого масла.

Самолёт стоял в самом начале узкого альпийского плато, там, где долина сжималась, словно кулак и упиралась в тёмно-зелёную щетину хвойного леса. Это был не аэродром в полном понимании этого слова, а просто прихоть судьбы. Но он нас принял и свою функцию выполнил полностью, как выполнил свою и я. Правда, этого я уже не помню. Почему именно это место выбрал для посадки, не знаю. Наверное, сумел каким-то образом увидеть подходящую площадку неподалёку от города, укрытую от любопытных взглядов и до которой не так просто добраться.

Здесь я сел и теперь мне предстояло отсюда взлететь.

Дробное эхо от вышедшего на рабочие обороты мотора прокатилось по долине, спряталось в зелени лесных круч, ушло куда-то вниз, в дымку к далёкому городу. Проверил работу рулей, проконтролировал визуально через боковые стёкла.

Закрылки выпустил во взлётное положение, триммер подкрутил, ветерок прикинул. Хоть здесь повезло, не в хвост поддувает, а строго в борт. И слабый он, так что этот фактор можно и не учитывать.

Стрелку высотомера выставил на ноль, зафиксировал показания компаса. Карту на правую панель выложил, раскрыл её на нужной складке, прикинул, в какую сторону нужно будет уходить после взлёта и какой курс занимать потом.

— А колодки из-под колёс кто убирать будет? — покосился на продолжающего нависать надо мной Иваныча.

— Так ведь… — техник замялся, но быстро сориентировался. — Команды же ещё не было.

И тут же повинился:

— Закрутились, поспешили, командир. Сейчас уберу.

— Пусть Савельев исправляется, — прокричал, перекрикивая гул мотора.

Иваныч скрылся за переборкой.

Открывшуюся дверь услышал сразу, как и момент уборки колодок так же прочувствовал по характерному стуку снизу. А потом их в кабину забросили, они по полу прогрохотали, дверь закрылась, отрезая рокот мотора, внутри потише стало.

— Убрали, — прокричал вернувшийся Иваныч. — Можно взлетать.

Можно, значит, можно. Ещё раз оценил расстояние до конца площадки. Взлётный вес я уже прикинул, самолёт без дополнительного груза в виде бочек и бомб стал гораздо легче, так что оторваться от земли мы должны где-то на двух третях дистанции разбега, и как раз до темнеющей на противоположной стороне плато кромки леса должны успеть высоту набрать. Оторвались бы и раньше, если бы полоса была не грунтовая, как сейчас, а с любым искусственным покрытием.

Плюс трава по щиколотку вымахала, а это всё дополнительное сопротивление качению.

Прогрелись? Прогрелись. Значит, пора. Предвзлётный осмотр — приборы контроля работы двигателя показывают норму, стрелочка уровня топлива в баке на максимале. Поёрзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, слегка приотпустил и тут же вдавил обе педали тормоза, толкнул вперёд рычаг управления оборотами.

Мотор начал набирать обороты, вращение пропеллера сделалось незаметным, слилось в прозрачный диск, неудержимо потянуло машину вперёд, а тормоза не смогли удержать её на рыхлом каменистом грунте. Пришлось отпускать педали, чтобы не порезать скаты о камни, и самолёт буквальным образом просто шагнул вперёд.

Качнулся, перевалился с крыла на крыло, пошёл вправо, в сторону наклона. Удержал его от разворота рулём направления, сунул вперёд левую педаль до упора и он выровнялся, пошёл прямо, то и дело спотыкаясь колёсами о камни, дрожа и трясясь на неровностях площадки, как испуганная лошадь. Но это вначале, в первой половине разбега. А дальше стало проще. Скорость выросла и продолжала расти, крылья поймали воздух, опёрлись на него, как на подушку, разгрузились стойки шасси, машина пошла ровнее и мягче. Тряска пропала, ушла и дрожь, осталась мелкая и уже привычная постоянная вибрация работающего мотора, вибрация, на которую не обращаешь внимание, до того она привычная…

Домой, если недостроенный аэродром в Либаве можно назвать домом, вернулись на третий день. Особо рассказывать нечего, все эти три дня ничем таким не отметились, никто нас нигде не прихватил, даже попыток перехвата, подобной той, в затянутом печным дымом Парижском небе, не было. Просто рабочая рутина, которая свелась больше к добыче топлива, чем конкретно к перелёту.

Но всё рано или поздно заканчивается, закончился и этот этап, командировку закрыли успешно. Отчитываться не перед кем не стал, не было у меня здесь никакого начальства, командование крепости не в счёт. Даже мой шеф, Александр Михайлович, убыл в столицу по каким-то своим надобностям. Убыл и убыл, мне проще.

Распрощался с Зубатовым, с агентами. Сделал безуспешную попытку прихватизировать пулемёт, но Сергей Васильевич выполнять мою просьбу отказался наотрез, спрятался за параграфом о казённом имуществе, за которое ему ещё предстоит отчитываться. За израсходованные боеприпасы, кстати, тоже. Настаивать на своей просьбе, как и предлагать какие-либо варианты решения этой задачи не стал, ни к чему портить нормальные отношения с хорошим человеком.

Осмотрели самолёт, зачехлили и отправились отсыпаться и отлёживаться, даже дозаправлять не стали. Вернулись практически на пустых баках, топлива оставалось дай Бог минут на пять полёта. Повезло или не повезло, не знаю, но больше на грамотный расчёт ссылаюсь, на знание матчасти, учёт метеоусловий с ветром и на собственное мастерство. И это без хвастовства говорю.

Выспаться удалось. Меня даже не разбудили, когда следующим днём, ближе к обеду, в дверь постучался посыльный. Передал записку от дежурного по крепости срочно прибыть в кабинет начштаба, к полковнику Рербергу. Пришлось собираться, умываться и вообще приводить не только себя в порядок, но и форму. Вроде бы и отсутствовал всего ничего, а сапоги за это время покрылись мелкой рыжей пылью, галифе нужно было прогладить, навести стрелки. Ну и по кителю, само собой, пробежаться щёткой. Особо не торопился, но и не медлил. Гадать о причинах столь срочного вызова не стал, и так скоро узнаю. Опять же крепостному начальству я не подчиняюсь, у меня свой командир. А в отсутствии оного я сам себе царь и Бог в одном лице.

В общем, срочно не получилось, получилось как можно скорее. Ну и ладно.

Адъютант мариновать не стал, тут же доложил о моём прибытии начальнику и, положив трубку телефона, предложил мне проходить в кабинет.

Я и вошёл. Не успел рот открыть, как начальник штаба прервал мой несостоявшийся доклад:

— Проходите, Николай Дмитриевич, присаживайтесь. Чаю?

— Благодарю, с удовольствием, — не стал скромничать и отказываться. Позавтракать я не успел, как не успел вчера и поужинать, просто не до того было.

— Сейчас распоряжусь, — полковник поднял трубку телефона.

А я осмотрелся. Вот вроде бы и дней с моего прошлого визита в этот кабинет прошло всего ничего, а ощущение — словно вечность пролетела.

Вошёл адъютант с подносом, поставил его на стол, что-то там поправил и, испросив разрешения, удалился.

— Подробного рассказа от вас не требую, понимаю что не положено, но в двух словах — как всё прошло? — Фёдор Петрович лично наполнил мне чашку и передал в руки. Взял со стола газету, показал мне. — А то тут такие страсти написаны, что даже меня дрожь пробирает. Мол, «железный коршун Империи снова несёт смерть и разрушения мирной Европе на своих крыльях». Да вы пейте, пейте. И угощайтесь, пирожные наисвежайшие, я и сам с вашего позволения с удовольствием одно попробую.

— Благодарю, — блюдечко поставил на стол, чашку взял и осторожно прикоснулся к ободку губами. Горячая, жуть. Сделал крошечный глоточек, чтобы не обжечься. Кипяток. Но запах обалденный. Люблю хороший чай. Больше кофе люблю. Хотя как эти два напитка сравнивать? Они же каждый сам по себе хороши. — М-да. Вот прямо «мирная Европа»? Что, так и пишут?

— Именно так, — тут же подтвердил Рерберг и даже указал ногтем указательного пальца нужную строку в статье. — Видите?

Взял предложенный эклер, насладился ароматом свежей выпечки, откусил, посидел мгновение, слегка прикрыв глаза и блаженствуя. Во рту просто фейерверк вкуса взорвался. Хорошо! Вредно, понимаю, но как же замечательно вкусно.

— Вижу, — положил эклер, взял чашку и отхлебнул из неё. Что мне та Европа, когда здесь такая вкуснотища. — Они ещё и не то написать могут. Уж что-что, а это они умеют. Нам бы такому поучиться. А то мы пока опомнимся, пока соберёмся да подумаем, пока согласуем, оно уже и не нужно будет.

— Да, тут вы правы, есть у нас такое, — согласился со мной Фёдор Петрович. — Да Бог с ней, с этой Европой. Били, бьём и будем бить. Так расскажете или нет?

Поднял глаза на полковника, поймал встречный понимающий взгляд, вздохнул и отложил пирожное, поставил чашку на блюдечко:

— Да особо и рассказывать нечего, Фёдор Петрович. Право слово, в газетах и впрямь больше и лучше напишут. Или, как могу видеть, уже написали, я не читал. А если коротко, то прилетели, отработали по целям и улетели. Выполнили задание и благополучно вернулись. Без потерь. Всё. Подробностей, прошу прощения, не будет.

— Что же, понимаю, — кивнул полковник. — Похвальная скромность. Да вы чай-то пейте, пейте, не стесняйтесь. Замечательный ведь чаёк, мне такой по заказу из столицы специально привозят. Дорого, конечно, но что поделать, все мы не без греха к своим слабостям. А заодно и телефонограмму почитайте, пришла на ваше имя сегодня. Точнее, час назад. Я сразу распорядился вас пригласить.

Развернул сложенный конвертиком стандартный лист писчей бумаги, прочитал наклеенные строки телеграфной ленты, задумался. Если немного переиначить крылатую фразу известного в моём времени политика, то ситуация примерно такая — «давно такого не было и вот опять»…

— Николай Дмитриевич, — вернул меня в действительность Рерберг. — Что-то серьёзное?

— Чтобы телефонограмма и несерьёзная, — вздохнул. — Так не бывает. Вызывают, однако. Придётся в Петербург лететь.

— Завтра? — Фёдор Петрович не удивился. Или знал или привык к подобным неожиданным сюрпризам военной службы.

— Сегодня, — ещё раз вздохнул. Покой мне только снится.

— Но чай-то допьёте? — улыбнулся начштаба и пододвинул ещё ближе ко мне тарелочку с пирожными.

Ага, тарелочку-то двигает, но поднос на месте так и остаётся. Тянуться приходится.

— Чай допью, — отзеркалил улыбку. — И пирожное доем обязательно. И не одно, с вашего разрешения.

— Конечно, Николай Дмитриевич. Будьте как дома, — наконец-то его высокоблагородие сообразил и придвинул ближе ко мне уже сам поднос. И даже слегка развернул его, чтобы тарелочка с пирожными оказалась практически рядом с моей чашкой. После чего выпрямился, положил кисти рук на стол, и неожиданно проговорил, доверительно понизив голос. — Всё будет хорошо, Николай Дмитриевич.

— Надеюсь, — на этот раз вздыхать я не стал, удержался, а то это уже в привычку входить начало. Как только получаю неприятные известия, так и вздыхаю. Кто бы знал, как мне в эту столицу возвращаться не хочется. Но лететь придётся, приказ другого решения не оставляет. И почему-то есть у меня чёткое ощущение, что время пришло. Что в эту поездку я не только получу конкретные ответы на кое-какие свои вопросы, но и решится моя судьба. А может быть, и жизнь…

Приземлился на Гатчинском аэродроме, подрулил к знакомому ангару, выключил мотор, выбрался наружу. Сказать, что собравшийся вокруг народ удивился мне, значит ничего не сказать. Но обрадовались точно. Не успел со знакомыми пообщаться, как машина подкатила, адъютант великого князя выскочил, командным рыком разогнал собравшихся по рабочим местам и, поприветствовав меня, предложил место в салоне автомобиля.

— Вещи его благородия в багажник убери, — приказал он шофёру, стоило мне только обмолвиться об этом. — Вы уж, Николай Дмитриевич, лично соблаговолите унтеру показать, что грузить требуется. И настоятельно прошу не задерживаться, Его высочество только сегодня несколько раз справлялся, прилетели вы или нет.

— Вы случайно не в курсе, зачем я настолько срочно понадобился великому князю? — а почему бы и не спросить, вдруг ответит.

Не ответил, сослался на незнание. Лишь добавил, что ожидает меня на аэродроме уже второй день, и за это время Гатчина ему опостылела хуже горькой редьки.

— А мы сначала в гостиницу или? — уточнил.

— Какая гостиница, Николай Дмитриевич? — ротмистр даже руками всплеснул. — Его высочество распорядился, чтобы сразу к нему ехали.

Пришлось в самолёте переодеваться, менять лётный комбинезон на уставной мундир. Заодно и на багаж унтеру указал, проконтролировал, чтобы он ничего лишнего из самолёта не прихватил. Пока переодевался, начальник Школы подъехал. Доложили уже, похоже.

Я на землю спрыгнул, а он уже вокруг самолёта ходит, даже про меня забыл, в оба горящих глаза осматривает незнакомую ему матчасть, руками за тот или иной узел хватается, без разрешения между прочим, только что не облизывается. Да не один ходит, с инженером. Ну, пусть смотрит, за погляд денег не берут. А то что руки распустил, так это бывает, сам бы не удержался.

— Александр Матвеевич, что случилось? — окликнул полковника, привлекая к себе его внимание. А то он кроме самолёта больше ничего не видит. Увлёкся осмотром, любопытничает, глаза горят. Наверняка уже и планы грандиозные строит, как бы у меня этот аппарат экспроприировать на нужды Школы. Ага.

— Николай Дмитриевич, а я как раз тут неподалёку был, когда увидел, как необычный самолёт на наше поле заходит. И поспешил посмотреть, что же это за чудо такое. А это вы, как оказалось, в своём репертуаре. Что, поручик, очередное чудо изобрели? А ведь доходили до меня слухи о ваших московских успехах, да не поверил я им, — и припечатал. — Зря, как оказалось. Покажете сие чудо?

— Увы, не могу, — развёл руки в стороны. — Сожалею, но вынужден самым срочным образом уезжать. Его высочество на доклад стребовал. Но завтра, офицерское слово даю, буду в полном вашем распоряжении.

— И позволите на этом чуде в воздух подняться? — прищурился Кованько.

— За штурвал не пущу, а подняться, — пожал плечами. — Почему бы и нет? Но бензин ваш.

— Мой, мой, — засмеялся Александр Матвеевич и махнул на меня рукой. — Наконец-то узнаю своего прежнего поручика. Но мы вдвоём с инженером будем.

— Вот и договорились, — улыбнулся. Одной проблемой меньше стало.

— Николай Дмитриевич, время, — напомнил о себе ротмистр. — Пора ехать.

Кабинет великого князя встретил меня тяжёлым застарелым запахом хорошего табака и кожи. А раньше я такого не замечал, чистый здесь был воздух, без примесей. Заработался его высочество, про проветривание забыл.

Александр Михайлович сидел за столом, обложенный бумагами и даже не поднял глаз на открывшуюся дверь. А ведь адъютант доложил о моём приходе и даже получил разрешение меня пропустить. И вот такая встреча. Настораживает. Неужели я был прав в своих предчувствиях? Посмотрим.

Сделал три чеканных строевых шага, как учили, вбивая каждый шаг в натёртый до блеска паркет. Даже эхо от моих шагов по кабинету загуляло. Доложил о прибытии.

— А, Шепелев, — поднял голову его высочество. — Проходите. У нас есть к вам несколько вопросов.

Великий князь так и остался сидеть, просто смотрел на меня, и выражение лица его было усталым и одновременно скучающим, что ли. Словно ему очень не желателен предстоящий разговор. И ещё одно, заметил я его оговорку. Выходит, кто-то ещё здесь присутствует помимо нас двоих. Где?

Оглядел внимательным взглядом, кабинет, стены, сплошь завешенные морскими картами и схематичными чертежами кораблей, тяжёлые портьеры. В углу модная ширма, расписанная китайскими или японскими, я в них не разбираюсь, иероглифами, разукрашенная причудливыми разноцветными птицами с длинными клювами, сидящими на изумрудно-салатовых ветвях какого-то южного растения. Бамбук, наверное. Очень уж эти тонкие стволики на него похожие. Вот за этой ширмой наверняка кто-то может находиться.

Насторожился ли я? Куда уж больше. Я и так всё это время, как только сел в Гатчине, настороже держусь. Совсем плохого не жду, не заслужил вроде бы как, но тот факт, что меня на входе во дворец лишили оружия, создаёт некоторый дискомфорт. Всё-таки привык я к успокаивающей тяжести пистолета на боку под мышкой. Ладно, послушаем эти вопросы.

Разговор начался с расспросов о последней операции, о моих впечатлениях и выводах, но мне показалось, что это всё только затравка, великий князь спрашивает меня больше для проформы, а главный разговор ещё впереди. Тем не менее отвечал обстоятельно и подробно на каждый такой вопрос. И даже кое-что показывал на карте. Карту пришлось попросить.

Наконец вопросы закончились, и великий князь замолчал, какое-то время просто поизучал разложенную на столе поверх прочих бумаг карту, поднял глаза и я сообразил, что вопросы закончились и мы, наконец-то, перешли к сути.

— Знаете ли вы, поручик, что все ваши миссии были частью куда более масштабного плана? — его высочество смотрел мне прямо в глаза, вынуждая и меня делать то же самое. Прямо игра кто кого переглядит. — А не просто перелёты из одного места в другое?

За ширмой скрипнуло, послышался лёгкий шорох одежды. Затем прогрохотал по паркету ножками тяжёлый стул, а в кабинете князя они все были такие, основательные, дубового дерева, и из-за ширмы тяжёлой старческой поступью в мою сторону шагнул третий участник этого разговора. Или, скорее, завуалированного допроса.

Победоносцев. Советник императора, сумрачный гений и виновник всех моих несчастий. Его появление не предвещает ничего хорошего.

И я оказался прав. Константин Петрович опустился на стоящий сбоку от стола стул, сходу взял «быка за рога»:

— Ваши успехи в Европе и в прошлый раз, а тем более в этот, Николай Дмитриевич, были лишь инструментом в одной большой игре по дестабилизации вражеских разведок. Каких именно разведок, каких стран? Думаю, вы как человек достаточно образованный и даже, не побоюсь этого слова, умный, уже и сами сообразили, что это за страны такие, не так ли?

— Так, — не стал отрицать.

Были у меня подобные предположения, что меня «играют в тёмную». И вот сейчас выяснилось, что предположения эти оказались правдой. Что же, неплохо, когда логические выкладки оказываются правильными. И правда чувствую себя умным. Ладно, пока лучше кивнуть и не отрицать, не поймут. И помолчать, выслушивая всё то, что мне собираются выложить.

— Но об этом мы поговорим позже, — Победоносцев остановил готовые сорваться с моих губ возражения простым движением руки. — А пока начнём сначала. Вспомните, с чего всё началось, как вам впервые принялись вставлять палки в колёса. Луга, Комендантский аэродром. Припоминаете? Да, было давно, но всё это звенья одной цепи. Цепи разветвлённой, где переплелись интересы наших промышленников и международные интересы. Как я уже сказал, о последних поговорим чуть позже.

— Признаюсь, многое я недооценил, это моя вина, скрывать не стану. И в вашей предварительной оценке тоже ошибся. Знаете, что было для меня обидней всего? То, что вы всегда действовали весьма эффективно. Но, главное, ваша способность подниматься на ноги после каждого падения очень пугала всех тех, кто привык к предсказуемости. Вы просто спутали им все планы этой своей непредсказуемостью. И привлекли внимание других, желающих, и, что более важно, способных оказать вам посильную помощь.

— Каких других? — не удержался от вопроса. — Какую помощь? Вы о Второве? Московское предприятие это его личная собственность, к которой я никакого отношения не имею.

— И о Второве тоже, — согласился Константин Петрович, а Александр Михайлович лишь улыбнулся. — Но об этом лучше послушать более компетентных в этом вопросе людей. Всё-таки это было их инициативой. Минуточку…

Победоносцев переглянулся с его высочеством и Александр Михайлович опустил руку на столешницу. Что уж он сделал или на какую кнопку нажал, мне со своего места было не видно, но спустя буквально десяток секунд двери в кабинет распахнулись, и на пороге появился сначала Шеф Корпуса, генерал-майор Святополк-Мирский и мой знакомец, полковник Зубатов.

— Пётр Дмитриевич, — терпеливо выслушав обязательные приветствия вошедших, Победоносцев обратился к жандарму. — Вы начнёте или?

— Пусть Сергей Васильевич начинает, всё-таки это больше его инициатива.

— Хорошо, — не стал возражать советник. — Полковник, мы вас внимательно слушаем.

И я тоже приготовился внимать. Странно всё это. Пусть я тоже далеко не простой поручик, но уровень всех присутствующих гораздо выше моего. Пожалуй, я сейчас где-то вровень с Зубатовым стою, по моим скромным прикидкам.

— Второв был выбран в качестве прикрытия, — без предисловий включился в разговор Сергей Васильевич. Словно с самого начала в кабинете присутствовал и был в курсе всего сказанного. — Богатый промышленник, не вызывающий ни у кого подозрений. Просто толстый кошелёк для ваших, Николай Дмитриевич, многочисленных идей. И так совпало, что у самого Николая Александровича Второва оказались весьма амбициозные устремления. Очень уж купцу и промышленнику захотелось стать знаменитым, оставить свой след в истории. На этот крючок мы его и поймали.

На этой фразе увлёкшийся рассказом Зубатов азартно улыбнулся, потом спохватился, оглядел всех присутствующих, успокоился и продолжил:

— Показали несколько газетёнок, в разговорах упомянули ваше имя, намекнули кое о чём и дело пошло. В результате Николай Александрович нешуточно загорелся идеей присоединиться к вашим воистину великим начинаниям, Николай Дмитриевич, — тут Зубатов отвесил в мою сторону уважительный поклон. — И приехал в столицу. Где вы в тот момент и находились. Правда, нужно отметить, что вряд ли вы бы с ним пошли на сотрудничество, будь у вас всё хорошо. Поэтому нам пришлось организовать определённые мероприятия, способствующие нашим планам. И прошу не судить строго, Николай Дмитриевич, насколько я успел вас узнать, вы же всё это должны понимать. К тому же, и это для нас не является секретом, доля в совместных, да-да, в совместных, мы всё знаем, предприятиях у вас приличная, и она точно компенсирует все предыдущие потери. И это я ещё не говорю о консервном заводе, который Николай Александрович уже начал строить с вашей, между прочим, подачи.

Я слушал рассказ полковника, вдумывался в краткие выжимки из отчётов по проделанным операциям с моим и без моего непосредственного участия, и понимал — я всего лишь был пешкой в чужой игре. Игре непростой, государственной, в жерновах которой можно было запросто сгинуть.

Однако наряду с этим знал, что пешка может быть не только самой слабой фигурой в правильной партии. Если её грамотно провести, то пешка сможет быть проходной и тогда партия станет выигрышной.

Что же касается моей стрельбы в Лондоне, так и здесь меня виртуозно «сыграли». Спецслужбе просто было невыгодно подставлять себя подобным образом и они обставили дело так, что я просто вынужден был вляпаться в эту стрельбу. Как сказал Зубатов — с меня и взятки гладки, зато на них никто не подумает.

Затем в кабинете появились документы, раскрывающие имена предателей и изменников в высших кругах империи. Беглый взгляд, другого бы мне и не позволили, успел выцепить несколько звучных фамилий, носителей которых я считал друзьями. Вот так бывает. Ради подобного можно и не такое вытерпеть…

Император принял нас в своём кабинете. Нас, это меня, великого князя Александра Михайловича, Шефа жандармов с полковником Зубатовым и своего ближайшего советника, Победоносцева. И сразу же, не тратя времени на предисловия, перешёл к делу, смысл которого уложился в несколько простых до безобразия фраз:

— Кавказ, это не просто нефть. Это будущее нашей промышленности. Вы доказали свою способность успешно действовать там, где другие терпят поражение и сдаются. Я верю в вас.

Александр Александрович не сводил с меня пристального взгляда, но тут улыбнулся простой доброй улыбкой и пошутил:

— Но, предупреждаю, это будет посложнее любого полёта в Европу.

После непродолжительного, но столь важного разговора, выпроводил всех, кроме меня.

— Набирайте свою команду, подбирайте верных и достойных людей. Список для утверждения передайте полковнику Изотову, он поедет с вами, — император улыбнулся, увидев моё удивление. — Да, именно Изотов. Что бы вы о нём не думали, но полковник всегда действовал, исходя из моих интересов, интересов Империи и ваших, Николай Дмитриевич. Перед вами же с этого дня открывается новая дорога. Дорога, где вы сможете не только строить свои самолёты или автомобили, но и создавать новую Россию. Империю!

По приказу его величества восстанавливаться после ранения я поехал на Минеральные Воды Кавказа. Как мне было сказано — заодно и осмотритесь на месте, начнёте привыкать к местным условиям, обычаи и нравы изучите. Поездке предшествовал обстоятельный разговор с Второвым. Как промышленник не рвался, но составить мне компанию в этой поездке не смог, дел у него было, как говорят, выше крыши. Уговорились поддерживать постоянную связь и консультироваться по возникающим вопросам. Благо у нашего инженера, Виктора Аполлинарьевича, этих вопросов был воз и маленькая тележка.

Новый консервный завод требовал постоянного пригляда. Зато будущее у этого предприятия обещало быть безоблачным и сулило громадные барыши. Гарантом чему послужило данное императором слово обеспечить прямые поставки не только в армию и на флот, но и, как мы с Второвым и планировали, в Индию. Вот где было золотое дно.

А самым неожиданным было встретить в Пятигорске семейство Гагариных. После услышанного в кабинете его высочества прекрасно понимал, что жизнь уже никогда не будет прежней, что отныне относиться ко всем свои знакомым я стану с опаской. Но, несмотря ни на что, отказаться от компании Марии Гагариной не смог — девушка вызывала во мне слишком сложные и порой противоречивые чувства, с ней просто не было никогда. Мы вместе прогуливались по терренкурам, пили в галерее воду, посещали выставки в «Цветнике», смотрели театральные постановки.

До серьёзного дело не доходило, но находиться с ней рядом интересно. И с этим нужно было разобраться.

А ещё я принял решение — используя свои и полученные знания и ресурсы, я создам собственную игру, свою империю. Где каждый свой шаг постараюсь просчитать, где каждая деталь будет на своём определённом месте.

Авиация станет моей визитной карточкой, промышленность — основой могущества, а интриги — инструментом для достижения целей. Все узнают: Николай Дмитриевич больше не пешка. Он — игрок.

В голове родился план. План, который окончательно изменит не только мою судьбу, но и судьбу всей империи. План, где каждый элемент будет работать на общую цель — создание новой России, сильной и независимой.

А заводы… Заводы станут сердцем этой новой империи. И первый шаг я уже сделал, приехал сюда, на Кавказ. В место, откуда начнётся новая глава в истории страны. Глава, написанная моей рукой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.