Лёня не был почемучкой даже в детстве. Он всегда знал столько, сколько необходимо, чтобы его поведение не вызывало вопросов. Океаны информации интересовали его не более чем лужи на дороге, он обходил их стороной, не читал лишнего и не вникал в чужие дела. Слухи и сплетни не возбуждали воображение Леонида. Он всегда, каждую минуту знал, что надо делать, и выполнял свои обязанности добросовестно.

В Институте экономики и права Леонид Гарьевич Варшавский преподавал «Историю России». Его не волновали политические концепции, авторские версии и битвы титанов научной мысли. От студентов на экзаменах профессор требовал только факты: «Что произошло? Где и когда?», поэтому в институте коллеги по кафедре между собой Варшавского называли «Ворошилов». Прозвище придумали женщины, для которых Леонид Гарьевич был столь же тёмен и недоступен, как и ведущий популярной игры «Что? Где? Когда?» – Владимир Яковлевич Ворошилов.

Варшавский не отзывался на прозвище, но ему оно нравилось. Фамилия Ворошилов в его сердце была окрашена тёплыми чувствами. Дело в том, что девичья фамилия Ирины Игоревны, его жены, была Постышева, у неё имелась подлинная фотография настоящего Ворошилова, Климента Ефремовича, и Павла Петровича Постышева, организатора первых кремлёвских ёлок. Эту карточку Ира тайно показала Леониду в Пединституте, – так она познакомилась с ним. Потом Ира призналась, что фотографию она украла в архиве во время практики, – так они подружились. Когда Ира заявила, чтобы он не обманывался, и она «не такая девушка, какую ему надо», то Лёня понял, что Постышева, которая «не такая, то есть не та самая Постышева», ловко его разыграла с фотографией – и, недолго думая, женился на предприимчивой студентке.

По зашарканному шинами ледяному тракту – с пробуксовкой и заносом – полный троллейбус отвалил от поребрика. Ничего, ни машин, ни людей не видел Леонид Варшавский, и не потому, что окна троллейбуса были наглухо заморожены, нет, он не был слепым человеком, просто граждане в массе его не интересовали. Люди видели его широкую спину даже тогда, когда он разворачивал в их сторону зрачки, поэтому вокруг человека с развёрнутыми вовнутрь глазами обычно получалось свободное место. Вокруг Леонида всегда было свободно, не то чтобы пусто, но часто. К этому явлению он привык и не замечал в себе какой-либо странности.

В тёплых итальянских сапогах и меховых перчатках Варшавский сладко дремал у окна троллейбуса. Во сне он нежно целовал мягкие груди высокой женщины и трогал языком белую горячую кожу. Рука погружалась в густые вьющиеся волосы. Ладонь чувствовала толчки сердца и твёрдый большой сосок между пальцев. Он прижимался к узкой спине женщины, одетой в грубый серый халат, маял груди и впитывал запах немытого тела, вцепившись зубами в тонкую шею, в загривок. Её затылок откинулся и открылась прямая переносица с растопыренными ноздрями. Тонкими губами женщина обняла его рот и знакомое, трогательное в мелочах наваждение окончательно овладело тонкими телами Варшавского.

Высокая женщина в бледно-голубом костюме несла себя через двор его дома. Всегда одна, никогда и никого возле, ни подруг, ни мужчин. Она внимательно переставляла туфли на широком каблуке и смотрела на асфальт так, будто искала свои прежние следы – или скрывала глаза от посторонних. Голые мраморные, открытые до середины бедра ноги венчала кудрявая маковка чёрных волос.

Шаг в шаг он двигался следом, видел покатые плечи, точёную талию, стекающую книзу линию бёдер. Приблизиться, нагнать, остановить эту женщину он не мог, – слабость овладевала телом, страх душил спазмами и острая боль возникала в нижней части живота.

Один раз, прикрывая глаза руками, он обогнал женщину, развернулся и решительно ринулся навстречу. Незнакомка, не отрывая глаз от земли, улыбнулась. Варшавский почувствовал её улыбку, как касание губ, – щека стала мокрой от влажного поцелуя!

В другой раз, очарованный непонятным, явно нездешним, чужеродным запахом женщины, Варшавский преследовал свою мечту до тех пор, пока не упёрся в порог районного отделения милиции. Вот и вся загадка! Женщина служит в бухгалтерии или канцелярии, сортирует бумаги и заполняет бланки шариковой ручкой, у которой течёт стержень, – образ мечты стал проще и доступнее. До окончания рабочего дня он наблюдал за движением машин и людей вокруг здания, но незнакомка будто провалилась сквозь землю или испарилась?

После этого случая Леонида стали одолевать сексуальные грёзы, в которых ему являлась богиня с копной чёрных кудрявых волос, небольшой грудью, длинными бёдрами и ускользающим взглядом неизвестного цвета. Он не знал, какие у неё глаза, просто чувствовал и верил, что светлые, и этого было достаточно.

Варшавский переменил две квартиры, но видение крепко прижилось в памяти. Она была героиней его любовных фантазий, доброй подругой, которая лежала на полу или сидела рядом, иногда посещала его в институте, появлялась в аудитории. Был период, когда она раздевалась и дразнила его, иногда это происходило среди посторонних. Никто не видел её и не подозревал о её существовании. Никому и никогда Леонид Гарьевич не рассказывал о её присутствии, разумно полагая, что привязанность к видениям явление обычное, тайные друзья есть у всех, и он нормальный.

В троллейбусе Варшавский очнулся от острого запаха кофе. Возле лица увидел сначала стаканчик с трубочкой, а потом студента в жёлтом рюкзаке, который одной рукой держался за верхнюю трубу, а в другой имел горячий стаканчик.

– Куда лезешь со стаканом, разве можно с кофе в вагон, – не глядя в лицо, ругнулся на него Варшавский.

– Это салон, а не вагон. Мы с вами в разных поездах, – поправил его молодой человек.

Никто не откликнулся на эту шутку, Варшавский промолчал, и жёлтый рюкзак отошёл от него. С утра ему очень не хотелось подниматься и ехать в поликлинику, но талон он брал давно, и надо было попасть на консультацию к заведующей отделением, чтобы оформить направление в стационар на профилактику.

Профессор потянулся на сиденье, напряг мышцы спины и плечевого пояса, втянул живот и сжал кулаки, ему, бывшему штангисту, нравилось ощущение собственной силы. Несмотря на возраст, на приличный возраст, сила у него была. Леонид окончательно проснулся, посмотрел на часы, потом на табло в троллейбусе: за бортом минус 28 °C.

В поликлинику Варшавский пришёл вовремя и громко объявил, что у него талон на девять часов сорок минут. Ему ответила женщина в круглых бусах, мол, будете за мной. В коридоре в основном сидели старухи, компания неприятная, из мужчин – лысый пенсионер в просторном костюме, под которым топорщилась тёплая клетчатая рубашка. «Деревня», – определил его Варшавский и поискал глазами место, на которое можно было бы сесть. На полу его внимание привлекли белые женские унты. «Наверное, из меха белой коровы или белой лошади», – понял он и увидел старуху в синем милицейского типа костюме, завёрнутую в белую вязанную дырявым узором шаль. Что-то забытое было в её облике.

«В таких костюмах ходили в казённых местах. Бледное, нежное лицо, неуловимый взгляд. Просто. Просто, если подумать, тогда женщина была моего возраста, не старше. Неужели она так сдала и так изменилась, может быть, болезнь, клюка, и потом говорят, если женщину раздеть и лицо накрыть подушкой, будет на десять лет моложе? Глупость, боже мой, старею, слабею». – На лице от собственных мыслей появилась брезгливая гримаса. Варшавский прошёл по коридору мимо старухи раз, потом ещё раз, вьющиеся волосы были чёрными, без признаков седины. «Краска, басма. Она лет на десять старше», – определил Леонид и встал у стены. Теперь очередь его уже не раздражала. «Может быть…» – с этих слов хотел начать разговор, но не решился. Он вспомнил, что утром не пил кофе и не успел позавтракать. «Надо найти кофе», – решил Варшавский.

– Я буду за вами, – напомнил он женщине в бусах. – Схожу за кофе! – неожиданно громко, для всех объявил Варшавский. В этот момент он увидел себя со стороны. Седой, стриженный ёжиком, импозантный, светлоглазый гражданин в дорогом сером костюме и синем джинсовом галстуке. Леониду со стороны показалось, что он произвёл должное впечатление. Лицо старухи дрогнуло, может быть, она улыбнулась. Он не был уверен, сердце билось редко и так натужно, что отзывалось болью в висках, такое случалось у него и раньше, иногда.

В холле поликлиники, напротив гардероба один автомат выдавал газированные напитки, второй обещал кофе. Варшавский попробовал включить кофейный автомат, у него не получилось. Он попробовал ещё раз, заглянул сзади, проверил подключение к сети.

– Не работает. Пятый день морозы стоят, студенты всё кофе выпили, – услышал он женский голос из гардероба.

Варшавский не обернулся, потому что из автомата звучала музыка: «Бум, бум, бум – тыч, тыч. Бум, бум, бум – тыч, тыч», – и так далее. В соседнем автомате он взял банку газировки. Вода оказалась охлаждённой. Он её осторожно открыл, мелкими глотками медленно выпил всю банку. Сердце успокоилось, головная боль отошла, но странный техно-поп будоражил сознание: «Возможно, это прикол, студенты в автомат гаджет зарядили? Или – это приступ. Начало приступа хорошее, старуха явилась». Когда он вернулся в коридор, старухи не было. «Она в кабинете», – возникла неопределённая беспокойная мысль.

Леонид дождался, когда из кабинета врача вышла пациентка. Он успел заглянуть в помещение и кивнуть врачу, – старухи там не было. Тогда он обратился к женщине в бусах, которая ему сообщила, что дама в синем костюме с клюкой получила у сестры рецепты и ушла, потому что у врача была раньше. В разговор включились другие и рассказали, что синяя с клюкой была первой в очереди. Они пришли – она уже здесь была, пришла без талона, потому что в больнице своя. «Ошибся, обознался, хотя интересно было бы её встретить, да-а». – В этом настроении Варшавский мухой проскочил кабинет и с направлением в стационар на апрель покинул поликлинику.

Троллейбусов долго не было, Леонид почувствовал это, ощутив сильный голод. Мысль возникла неожиданно, сама собой, он зашёл в магазин. Варшавский никогда не покупал маленькие бутылочки, всегда брал нормальную и больше. С детства въелось, отец говорил, когда покупал водку: «Что мы – дети?», – и брал пол-литровую. Юмор в этой шутке состоял в том, что Гарий Львович был детским писателем и работал в «Пионерской правде».

Леонид взял, как обычно, дагестанский коньяк с Пушкиным на этикетке, хотя там был нарисован не Пушкин, а профиль Багратиона в бакенбардах. Фирменный знак Кизлярского коньячного завода нарисован был так ловко, что генерал походил на поэта. Варшавский всегда говорил: «Дайте мне Пушкина», – и получал без ошибок бутылку «Багратиона», тоже шутка. Там же Леонид взял аппетитную, красного цвета сырокопчёную нарезку. Продавщица предупредила его, что это конина?! Он махнул рукой в смысле «ну, и хорошо» и вернулся на остановку.

Народу собралось много, троллейбусов по-прежнему не было, люди топтались на морозе, желающих присесть на скамейку не было. Варшавский глотнул несколько раз из горла. Коньяк отдавал спиртом, чувствовалась дубовая бочка, никаких ванильных и фруктовых ароматов. «Пушкин» особенно хорош на морозе. Коньяк мужской, жёсткий. Он убрал бутылку во внутренний карман пиджака. Нарезка оказалась на редкость хороша. Леонид трижды себя похвалил, что глаз-алмаз высмотрел то, что надо, и цена небольшая, и на вкус – вещь.

Троллейбусов по-прежнему не было, ноги стали остывать. В стороне от остановки он увидел машину дорожно-постовой службы и направился в её сторону. Возле машины профессор нашёл капитана полиции. «Надо же, четыре звёздочки, как на коньяке, как у Женьки», – удивился совпадению Варшавский. Первым движением его души было желание угостить капитана коньяком, но он моментально отмёл идею как вздорную, и просто спросил: «Кого ждём?» Капитан позвонил начальству и сообщил, что ждём приказа на открытие движения для транспорта ещё минут пять, десять.

В переполненном троллейбусе было тепло, но места Варшавскому не досталось. Он стоял и размышлял, что сварит робусту, положит в турку три ложки Лаваццы Бурбон Интенсо, немного перца, соли и сахара три ложки. Сначала съест густую кремовую пенку, потом медленно, наслаждаясь пряным ароматом, не отрываясь и не отвлекаясь, до дна выпьет чашку липкой робусты. Его вниманием овладела дама в белом пуховике, в белой шапке. На взгляд Леонида, она была старовата. «Ляля в одеяле, вырядилась невеста, ставлю десять к одному, что у неё валенки белые?!» – Он так заинтересовался её обувью, что продвинулся по проходу троллейбуса. Дама действительно была в белых сапогах. «Да, крашеный мухомор. Да, она пьёт и курит, но ещё ничего, тело есть». – Романтические мысли согрели Леонида. Он хотел глотнуть из бутылки в троллейбусе, но разумно воздержался.

Профессор жил в старом четырёхэтажном доме из красного кирпича. Ему нравилось в этом доме всё, широкие дубовые перила на литых чугунных балясинах, продавленные жильцами ступени, широкие площадки. Даже запах дома, слегка вонючий, сравнимый с ароматом сыра, хороших вин, старой мебели и древних архивов – нравился.

На третьем этаже он невольно остановился, чтобы передохнуть, отдышаться, одна из трёх дверей была приоткрыта, он хорошо слышал голос Кати. Соседка разговаривала по телефону про мясо и колбасу. Варшавский прислушался: «Где я тебе телячью колбасу возьму, нету… да-да, если на рынке, баранину, баранину купи… в магазине чурки есть, баранины нигде нет, нет… что они жрут, я не знаю… сделаю тушёную в горшочке с овощами… да-да с перцем, без картошки, чебуреки сам себе делай, я только готовые могу жарить!» – звонко, детским голосом кричала в телефон Катя. Профессор толкнул дверь и постучал, Катя вышла в прихожую, выкатила круглые удивлённые глазищи и жестом пригласила Варшавского зайти.

– Да, всё, ко мне пришли, жду, приходи. – Она отключила смартфон. – Это Вовка дверь не закрыл. Вы заходите, заходите, – пригласила она Варшавского.

– Живём в соседях, а я у вас не был ни разу. – Леонид снял дублёнку, шапку, в пиджаке топырилась бутылка. Он достал её, отдал Кате: – По дороге грелся, троллейбус долго ждал, замёрз, понимаешь.

Катя Жирова занимала большую двухкомнатную квартиру. Родители её развелись и разбежались. Отец в Москву уехал, мама в Питер. Муж ушёл, оставил вещи, сына и фамилию, всё ей. Долго она не куковала, в квартире поселился сожитель, иностранец из Турции. Варшавский не знал, как его зовут, и не здоровался с ним, когда они встречались в подъезде, турок тоже не навязывался.

– Хорошо вы устроились, можно я в туалет загляну. Ах-ах-ах, – похвалил он хозяйку, – лучше, чем у меня. Шикарно отделали квартиру, как в Греции, всё есть.

– В Турции! Это всё Селим. Я только обои и плитку выбирала. Он меня с Вовкой в Анталию на пляж отправил. Пригнал своих, они быстро всё сделали. – Катя работала в больнице и дома ходила в медицинской спецовке: в зелёных штанах и розовой лёгкой блузке с короткими рукавами. Она достала бокалы, нарезала твёрдый с дырами сыр.

Сквозь широкие стеклопакеты солнце заливало кухню радостью. Аромат молотого кофе и натурального сыра наполнил столовую.

– Здесь тёплый пол, – не оборачиваясь, чувствуя, что он смотрит на её босые ноги, сказала Катя.

Варшавский крутанул бокал, маслянистый коньяк медленно стекал по стенкам. Катя подошла к нему, он крутанул бокал ещё раз, – у неё были добрые голубые глаза.

– Давай выпьем по-эстонски, – предложил Варшавский.

– Это как?

– Молча, так они пьют после двенадцати ночи. – Леонид приложил палец к губам, посмотрел в голубые глаза.

Катя тоже приложила палец к губам, сделала серьёзное лицо, и они выпили, не отрываясь глазами друг от друга.

– Ты слышишь музыку? – Леонид начал пританцовывать и подпевать: – Буб, бум, бум, тыч, тыч…

– Нет.

– А я слышу, бум, бум, бум, тыч, тыч, так слышу, будто телефон проглотил, и он у меня здесь играет, бум, бум…

– Ой, – вздрогнула Катя и повернулась к газовой плите, на которой закипало кофе. Она разложила золотистую пенку по чашкам, ещё два раза довела его до кипения.

Леониду нравился старый дом, потому что здесь был газ, живой огонь. Он думал построить камин у себя на четвёртом, или лучше печь-лежанку, чтобы топить её берёзовыми дровами. Варшавский раздвинул жалюзи, его возбуждал запах кофе, солнечный свет и спина молодой соседки. В солнечных лучах сквозь ткань он видел возбуждённое его присутствием тело.

– Не выключай газ, ты можешь с одного раза задуть конфорку на плите?

– Не знаю, – Катя поставила чашки на стол.

– Как свечки на торте, можешь?

Катя показала Леониду страшные глаза и решительно подошла к плите.

– Волосы подержи, а то опалю.

Варшавский собрал и завязал её волосы полотенцем так естественно, будто всю жизнь работал в салоне красоты. Газ шипел и не сдавался. Катя долго дула на конфорку, лицо покраснело, она устала и отошла от плиты.

– Смотри, как надо. – Леонид добавил огоньку и задул его резким решительным выдохом в один порыв. – Давай, ещё по одной, выпьем по-мексикански, смотри на меня. – Он левой рукой полоснул себя по горлу, мол, голову кладу на отсечение. Катя повторила его жест. Они поменялись бокалами и выпили по-мексикански.

Варшавский знал, что малознакомые женщины не любят целоваться. Он крепко прижал Катю к своему телу и почувствовал покорное согласие. Обхватил её бедра сильными руками и поставил на стул. Прислонился лицом к животу и начал гладить ноги, приговаривать и ласкать добрыми словами. Штаны упали, обнажился лобок и ягодицы, Катя взяла его голову и крепко, крепко прижала к себе. Варшавский снял женщину со стула и отнёс на диван. Устроился поудобнее и начал действовать. Работал уверенно. Скрученная в голове пружина пришла в движение. Маятник работал равномерно, как ноги опытного стайера на дистанции. Сначала он слышал её дыхание, потом начались всхлипывания, Катя упала с колен, растеклась по дивану и затихла.

«Накатило», – понял Варшавский. Он продолжал равномерно нарезать круги, не чувствуя ног и усталости, глубже и глубже погружаясь в опьяняющий бред. В руках он держал белое горячее тело и целовал тонкие губы, тонкие веки закрытых глаз, щекотал языком уши. Незнакомка извивалась и судорожно дрожала в его объятиях. «Любимый, любимый, люблю, люблю, ещё, ещё, да, да, да…» – Её голос, несильный, порывистый, шелестящий глухими польскими нотами, он знал хорошо. Она губами охватила его рот, и от этого долгого удушающего поцелуя Варшавский кончил, как скорый поезд на полустанке, тихо и неожиданно.

Катя лежала под ним со свёрнутой на бок шеей. «Жива ли», – подумал Леонид и решительно развернул её лицом к себе. Неожиданно она начала вырываться, кричать: «Не трогай, не трогай, пусти, пусти, оставь, оставь меня!» Кожа её покрылась шершавыми пупырышками. Она крутилась и дёргалась в его руках как пойманная рыбёшка. «Успокойся, тихо, тихо, моя девочка, все пройдёт, сейчас отпустит», – шептал Варшавский и крепко прижимал её к себе, жадно впитывая толчки и конвульсии кипящей страсти.

Когда она вышла из ванной, то была одета в такую же спецодежду, но другую.

– Сыр хорош, запах приятный. – Леонид демонстративно обнюхал кусочек сыра. «Вот и не было ничего, умерла и воскресла, мы исчезаем и появляемся, умираем и рождаемся, каждую минуту по-новому. Значение имеет мера, меняется мера, кем я был до и кем я стал после?» – Варшавский взял второй кусок сыра, он слабо помнил, что с ними было.

– Коньяк крепкий, ты накапал в него, что ли… не молчи, мне понравилось.

Леониду очень хотелось поцеловать эту милую русскую добрую женщину в губы, целовать долго и нежно в знак признательности, благодарности и восхищения. Добрая женщина смотрела в пол, понимая, что он хочет ещё любви и счастья и оттого разглядывает её босые ноги с накрашенными розовым перламутром ногтями.

– Я мультики видела, цветные, красивые, а ты что-нибудь видел? – Катя подняла глаза. Выражение на лице Варшавского изменилось, оно стало странным, отсутствующим. Глаза развернулись вовнутрь, спиной к людям. Леонид Гарьевич жевал сыр так, будто уже ушёл, хотя и находился ещё в квартире. Профессора охватила невидимая дрожь, вибрация непонятной природы. Он начинал терять ощущение присутствия, физического контакта с вещами.

Катя подошла к нему, положила голову на плечо, нежно обняла. Её сотовый начал вибрировать на столе, затем из смартфона возникла турецкая мелодия.

– Странный ты, но очень, очень хороший, не волнуйся, всё хорошо, отлично, – сказала Катя. Она медленно подошла к столу, взяла гаджет и начался разговор с Селимом про мясо, понедельник и предстоящий ужин. Леонид жестами и на пальцах показал, что у него нет времени, поэтому он уходит, что хочет, любит и сердце оставляет у её ног. Катя говорила по телефону, улыбалась и кивала головой.

Варшавский уходил от Кати, чувствуя особенное состояние. Он ощутил это ещё в поликлинике, когда услышал музыку из кофейного автомата и понял, что сегодня накатит. Профессор не страдал эпилепсией, его не посещали озарения и страхи, всё было проще. Давно, во время занятий штангой, Лёня травмировал голову, об этом он никому не рассказывал, но из спорта ушёл, позже появились накаты, так он думал.

Жил Леонид Гарьевич на последнем, четвёртом, этаже в трёхкомнатной квартире с женой, Ириной Игоревной. Сын Евгений кувыркался на отдельной жилплощади. Вдвоём Варшавским места хватало. У жены своя комната и него своя. В большой пылилась библиотека и чернел телевизор. Когда Ирина стала постепенно отказывать Лёне в близости, он не настаивал на продолжении. Когда из дома ушёл сын, ритуал исполнения супружеских обязанностей в семье прекратился, жизнь стала спокойнее, ровнее. Они спали раздельно, но заботились друг о друге, вели совместное хозяйство и разговаривали за столом: она про школу, он про институт.

Леонид повесил дублёнку в шкаф, убрал шапку, сапоги, механически переоделся в домашний спортивный костюм, достал большой лист бумаги и выложил его на письменный стол. Он уже начинал плохо соображать, возникли звуковые галлюцинации, кроме «бум, бум», появились ещё «шаги по комнате». Он слышал шаги босых ног и невнятные голоса. Накатило крепко, надо было спешить, но взяться за дело профессор не мог, кофе у Кати отведать не успел, в этом была проблема.

Варшавский прошёл на кухню и поставил на огонь турку с водой. Кислую арабику он не пил, предпочитал горькую робусту, благо её Варшавскому дарили в институте. Леонид засыпал три ложки Лаваццы, три ложки сахара, добавил четвёртую, посолил, добавил острый перец, размешал, это был ритуал. Отказаться от рабусты, которую пил с детства с мамой, у которой было пониженное давление и всегда болела голова, – он не мог.

Скромные книги отца Леонид хранил на видном месте. Самым известным изданием Гария Львовича был сборник детских стихов «Песни Катюши» в редакции Г.Л. Варшавского, это были стихи о войне, присланные детьми в «Пионерскую правду». Леониду нравилась его книга «Легенды Урала». Она была без картинок, напечатана для взрослых, мелким шрифтом, там были собраны сказки и легенды уральских племён и народностей, были казачьи сказки и русские про Петра Первого и Екатерину Великую. У него на полке хранился экземпляр книги, украденный из Первоуральской библиотеки, потому что авторские экземпляры «Легенд» растащили друзья и знакомые отца и потом ещё – его товарищи и родственники Ирины.

Участвуя год за годом в жизни отца и его бедных собутыльников с редкими и необычными именами – Авинир, Леонард, Левиан, Вениамин, – Лёня невольно проникся к ним сочувствием и безоговорочным уважением. Сам он не стремился к литературной работе, однако, после смерти родителя, что-то в нём изменилось. Во время болезненных припадков Леонид обнаружил способность сочинения текстов в бессознательном состоянии. Себя во время припадка он не помнил, но, судя по следам, ничего особенного не происходило. Он не падал и не ломал вещи, видимо, действовал автопилот. Исписанный листок был единственным свидетелем его путешествия в астрал. Эти листки содержали закорючки, буквы, слова, полуфразы, иногда цифры. Текст на первый взгляд казался бредовым, грязным по смыслу и лексике и, главное, непонятным.

Когда накопилось несколько таких «произведений», Варшавский начал их исследовать с научной тщательностью. Он представлял себе, что каждый лист – это исторический документ, руина зашифрованного текста. Оказалось, значение имеет расположение слов и знаков. Руина не текст, а карта, путеводитель. Нельзя перетаскивать и менять местами слова. Когда он понял это, лёд тронулся! Леонид рисовал цепочки, нумеровал буквы, дописывал слова, заполнял пробелы. В первых фразах искал связи и скрытые намёки. Закорючки переводил в эмоциональные глаголы, образующие ритм текста. Работа его настолько увлекала, что из одного листа у него разрастался художественный текст с интригой, сюжетом и персонажами. Все слова, буквы, закорючки, мотивы, взятые из тёмной рукописи, для себя он метил красным цветом.

Первые рассказы получились разными по темам и сюжетам, как бы из разных книг. Потом случился трудный момент. Леонид тщательно перлюстрировал собственное подсознание, вспомнил отца, его слова, истории. Удивительно, но маму он помнил плохо, она не имела дара собственной речи и сколь-нибудь сильной воли. В итоге какой-либо связи с родственниками в рассказах он не нашёл. Потом выяснил, что его тексты не походили на то, что он читал, они были оригинальными, в определённой мере авторскими.

Тогда в журнале «Опорный край» у него состоялся разговор с редактором, похожим на лесного колдуна, который помнил всех и его отца тоже.

– Это неизданные рассказы отца? – спросил редактор.

– Мои, свои, не знаю, не знаю, что с ними делать?

– А ты проверь, брось их в печку. Сгорят, ну и забудь, а если не сгорят, неси сюда, – редактор засмеялся собственной шутке.

– Мне надо разобраться, что у меня получилось?

– Сам писал и не понимаешь про что? Обычное дело, сейчас все так делают, лишь бы было не ясно, о чём это написано и зачем. Шифруются.

– Да, похоже, пишу и сам себя не понимаю, – «меня кто-то ведёт» хотел продолжить фразу Варшавский, но вовремя сдержался.

– Вы кружева плетёте, молодой человек, красиво, складно петляете, а за кружевом – страх. Вот болото, например, цветёт, красота, травы в рост, ягоды, а ступишь на него и пропал. В рассказах нет вашего интереса, поэтому и смысл мутный, тёмный, – старый колдун понизил голос и шёпотом продолжил. – Вы их в стихи переделайте, для стихов смысла, идей не надо, главное, бу-бу, ля-ля, бу-бу, ля-ля, просодия! – Редактор опять рассмеялся своей шутке.

– Я хотел напомнить об отце, сверху написать бы «Гарию Варшавскому, отцу и учителю посвящаю».

– Да-а, Гарий был душевным человеком. Его уважали, но для начала так писать не надо.

– А что не так?

– Надо свою репутацию заработать и потом уже благодарить «от лица известного автора», чтобы приятно было получателю. И писать надо для журнала и в последнюю очередь для себя. Читайте, изучайте наши номера. У нас существует тематический план. Для публикации необходима мотивация, актуальный крючок. Вот есть идея: ваш «Антифриз» переименуем в «Петрушку»? Там же главный герой Пётр, Петрушка, чалдон и немного дурак, правильно. В эпизоде театр «Галатею» меняем на балет «Петрушка» Стравинского. В конце рассказа что-нибудь про «весну священную» надо дописать, как всё цветёт и тонет, и тогда мы дадим рассказ в номер к юбилею Стравинского. Напишем «Великому русскому композитору Игорю Стравинскому посвящается, рассказ Леонида Варшавского „Петрушка“». Вот это крюк, а юбилейную статью Ерёмина снимем.

Так для родственников и коллег по работе Леонид стал писателем. Их мнение его не интересовало, потому что он не считал себя приметной фигурой в публичной литературе. «Забавно», «неожиданно», «странно» – в три эпитета умещалось всё его творчество. Последнее слово казалось ему обидным, потому что ничего «странного» он не писал. Например, в рассказе «Антифриз» Пётр влюбился в актрису, сделал ей предложение, посадил в свою машину, и они поехали за благословением к её родителям в тундру. Попали в пургу, сбились с пути, машина заглохла, и молодожёны замёрзли. В истории «Олма» одинокая узбечка работала в дельфинарии уборщицей, и никому она не рассказывала, что был у неё муж и мальчик, который погиб. Дельфины знали её тайну и жалели, когда она плакала. Потом приехал муж, и его убил охранник дельфинария. Ничего странного.

Обычно Варшавский работал, как все, на компьютере: писал планы, отчёты, статьи – в последнее время чаще тезисы докладов для публикации в сборниках, которые читал потом на сайтах. Рассказы тоже в итоге приходилось набирать на компьютере, потому что рукописи уже нигде не принимали. Но Леониду нравились гелиевые ручки, которые легко скользили по бумаге, не требовали нажима и оставляли яркий след. Свои рассказы он писал руками. Рукопись разрасталась слоями, как ботанический организм, имела множество вставок и сносок, побегов и отростков. В личном архиве профессиональный историк хранил нумерованные папки с черновиками и вёл журнал учёта.

Свой стиль Леонид Гарьевич определил и сам крепко уверился в том, что он пишет «женский бред», что в темноте рукою его водит Она. И он не может не писать, потому что любит безымянную женщину, не может с ней расстаться и с нетерпением ожидает нечаянной встречи с немыслимой незнакомкой. Все имена и названия не годились для неё, потому что означали сущности, явления бытия, и не было таких слов, которыми можно было бы описать то, что не существует, но так волнует его.

Черновики были единственным свидетельством и доказательством их связи. Он не знал, что происходило во время его исчезновения из жизни, был даже не уверен, что писал самостоятельно. Однажды ему приснился сон, будто он видит, как на листе сами собой появляются написанные «его рукой» буквы и слова. В другой раз он видел сон, как Ирина рвала листок волшебной рукописи на мелкие клочки, на одном из которых мелькнуло слово «глядел» или «гадил», хотя это был уже не сон, а старое воспоминание. После того случая он перенёс свои рукописи на работу.

Варшавский включил лампочки на ёлке, поставил кружку с горячей душистой робустой на отцовский письменный стол. На зелёной столешнице слева стояла лампа с чёрным чугунным каслинского литья корпусом и жёлтым плафоном. Под лампой в рамке – фото отца с этой же лампой. В этой же рамке хранилась маленькая историческая карточка Ворошилова и Постышева. Под правой рукой Леонида лежал закрытый ноутбук. Варшавский сел к столу, выпрямил широкую спину и начал методично штриховать угол листа. Линии ложились ровно, одна к одной. Он видел себя уже как бы со стороны, будто за спиной у него стоял некто и видел лысеющее темя, волосатое ухо, размашистые плечи и спину в жёлтом худи с буквами, в смысл которых он не вникал.

Личность профессора на момент раздвоилась: один сидел за столом, другой наблюдал за ним. В ожидании оба пребывали недолго. Женские большие ладони ласково легли на лицо того, что стоял за спиной. Он попытался вывернуться, и тогда она крепко сжала его виски. Варшавский утратил внутреннее зрение, потерял видимость самого себя. К темноте прибавилась тишина, исчезли звуки, музыка, голоса за стеной, шаги босых ног и последнее – запах кофе. Он оказался в тесной комнате, плотно забитой лицами, настоящими, цветными лицами незнакомых ему других людей, непонятных мужчин и таинственных женщин с одинаковым выражением пустоты в глазах. Так обычно выглядят люди на паспортах и удостоверениях. «Картотека, это архив», – понял он, и сердце успокоилось.

Ещё на площадке Ирина Игоревна почувствовала резкий запах кофе, открыла дверь ключом, вошла, запах усилился.

– Лёня, Лёня, Леонид! – закричала она и тут же осеклась, в квартире было тихо. Не раздеваясь, она прошла на кухню и выключила газ под туркой с выгоревшим осадком. Скинула пальто, шапку. Дверь в комнату Лёни была открыта… На диване полулежала большая совершенно голая женщина, она не умещалась на диване и одна нога её касалась пола, ногти были некрашеные, волосы длинные и кудрявые, лобок не бритый, не стриженый, густой.

Ирина Игоревна не испугалась, она просто сама себе не поверила, потому что одновременно видела Леонида, который сидел в кресле, уперев голову в стол. Ирина подошла к нему, вытащила из-под руки исписанный и немного намоченный слюнями лист, сложила его и сунула в карман. Потом из пачки бумаги достала чистый лист и положила на место рукописного. То, что Лёня умер, Ирина поняла сразу, как только его увидела. Двигаясь, она старалась не задевать лежащую на диване женщину. В полглаза видно было, что она живая. Женщина глядела в пол, глаза не поднимала, ресницы казались накладными, потому что они были ненормально длинными и очень густыми. Рот, губы двигались, она дышала, и груди дышали, круглые красивые груди не рожавшей женщины с вишнёвыми спелыми сосками, ниже – плоский живот, широкие бедра и длинные ноги, которых никогда не касалась земля.

Вдова уже ничего не думала о Леониде и его галлюцинациях. Муж отвалился от неё давно, и вот сейчас здесь лёг на стол и обозначил проблему? Балласт отвалился, и пустота рванула в небо. «Бим-бом, бим-бом», – услышала она голос Леонида. «Бим и Бом, артисты смеха», – его фраза крутилась в голове Ирины Игоревны, пока она запирала дверь квартиры. Так он говорил, когда парами, по два человека вызывал студентов к доске, и они, перебивая друг друга, путая слова и цифры, отвечали на вопросы.

В подъезде на площадке Ирина развернула лист. Мелкие, плотные рукописные слова налезали друг на друга и тормозили взгляд. «Пых», «пых», это слово повторялось. «Бред, грязный бред, козёл нерусский!» – выругалась она, и тоска серой плитой легла на слабую, бесчувственную грудь. Варшавская спустилась на третий этаж, дверь у Кати Жировой была открыта.

– Катя, Катя, у тебя дверь открыта, – позвала хозяйку Ирина Игоревна.

– Да я, да-да, я здесь, Вовка опять дверь не закрыл, заходите, если вы замёрзли, у меня и выпить есть, – весело добавила Катя.

Ирина Игоревна прошла в столовую.

– У меня, у меня и Пушкин есть, который Багратион. Я кофе согреть могу. – Катя разлила коньяк по фужерам и протянула руку, чтобы – динь-динь. Ирина Игоревна подняла фужер, чокаться не стала.

– Давай без динь-динь. Леонид Гарьевич умер.

– Как так, он же здесь вот на вашем месте был, коньяк принёс, замёрз, и мы с ним выпивали. – Катя искренне возмутилась, глаза её сверкали гневом, она поставила фужер на стол.

– Умер, умер, Катя, ты пей, «Пушкин» его любимый коньяк, – Варшавская показала пальцем наверх, то ли на труп, то ли на Бога. – Можно я у тебя посижу, не могу я там.

– Надо, надо нам проверить… вместе сходим. Надо посмотреть, а вдруг он живой? Я покойников не боюсь, у меня фонендоскоп есть. – Катя полезла в полку, достала прибор. Наверху, в квартире Варшавских, что-то упало. – Вот, надо идти, он ходит и падает! – Катя с фонендоскопом на шее и в медицинском костюме выглядела убедительно.

– Не надо. Лёня, я посмотрела, умер, по-настоящему умер. Давай лучше ещё выпьем, осталось.

Катя разлила остатки коньяка по фужерам.

– Ну и чего теперь будет с Леонидом Гарьевичем? – На голубые глаза уже навернулись слёзы, и нос покраснел.

– Я Жене позвоню, Женя приедет и всё сделает, Женя отца любит.

– Как же это он вдруг… застрелился, что ли? – понизив голос, спросила Катя, в её словах было столько искренности и простодушия, что Варшавская улыбнулась.

– Слава Богу, у нас оружия в доме нет. Я пришла, а он за столом голову вот так положил и будто спит, это сердце или тромб. Сейчас я Жене позвоню, только телефон.

Ирина Игоревна вышла в прихожую, достала смартфон, выбрала опцию «Женя».

– Женя, что делаешь?

– В смысле как что, я на работе.

– Парни у тебя там есть, Артём, Максим, Ринатик?

– Зачем они тебе, Артём есть.

– Ты сейчас очень занят?

– Да, графики составляю, на завтра большой груз на север готовим.

– Значит, ты сидишь, графики составляешь, а приезжай сейчас к нам, приезжай срочно, я в квартире у Кати Жировой сижу. Женя, папа умер, дома умер, я жду тебя, – поторопилась закончить разговор Ирина Игоревна и отключила смартфон. – Сейчас он приедет… Можно, я у тебя посижу, не хочу туда. – Она вздохнула, подняла глаза вверх и навела разговор на длинную тему: – Ты расписалась с турком? Или у Селима в Турции жена есть?

– Если свадьба, только здесь, вон, в Кировском загсе. Я так ему сказала: «По нашим законам будем расписываться, потому что Вовка». Он… жены нет, детей нет у него, он же криф, турок греческого происхождения, в этом проблема. Турчанки его не хотят, здесь он Хараламиди, а там он Хараламбоглу, турок. Вот и решил на русской жениться, чтобы не тем и не этим и к православным примкнуть. Он мне предлагал в церкви венчаться, а я ему: Хараламбоглу, ты же обрезанный, а он, ничего, говорит, креститься не мешает.

Ирина улыбнулась. Катя слезу смахнула, грудь подняла и повертелась перед Ириной Игоревной.

– Ой, дура, дура была, что за Жирова вышла, разве можно с такой фамилией жить, смотрите, где, что?! У меня нету, а меня все Жирова сюда, Жирова туда, и Вовку «жирным» дразнят, а он – былинка моя ясноглазая…

– Катя, а Женя мой к тебе не приставал?

– А-а, кто я для него, ему умную, красивую, образованную надо, а я так, разведёнка, женщина слабая, ещё вот с турком сошлась.

– Видели мы всяких, красивых и образованных, да толку? Рожать они не хотят. Лёня внуков так и не дождался, умер.

– Я бы родила, а чего, ещё и деньги дают, только от турка не хочу.

– Правильно говоришь, ты бы к Жене пригляделась, пожалела его, тут похороны, поминки будут, а ты помогай, то да сё, опыт у тебя есть, будь смелее. Твой Вовка мне нравится, хороший мальчик, приветливый, улыбчивый.

– Ну и умны же вы, Ирина Игоревна, а я ещё ничего, не старая? – Катя сделала серьёзное лицо и уставилась на себя в зеркало. – Екатерина Варшавская, звучит красиво, даже громко как-то.

– Женщины не умом сильны, а хитростью. Леонид газ у тебя на плите задувал?

– Да, у него на раз получается, а мне смешно это было, у меня от смеха не вышло.

– Ну, не вышло и, слава богу, правильно. Я ему много раз говорила, не дуй на огонь, примета плохая.

Катя разливала кофе, когда раздался дверной звонок. Ирина Игоревна вздрогнула: «Для Жени рано. Неужели Лёня очнулся?»

– Это Леонид Гарьевич. Я же говорила, что он ходит и падает, – уверенно заявила Катя и вышла в прихожую.

– Леонид Гарьевич! – радостно приветствовала она гостя, машинально открывая дверь, закрыть которую у неё уже не было силы. Сначала она увидела огромные груди, живот женщины и щётку чёрных волос на лобке. Женщина пригнулась и прошла в дверь, высотой голая была под потолок. Катя рядом почувствовала себя маленькой испуганной девочкой.

– Она здесь? – спросила высокая женщина дружелюбным нормальным голосом. Кате он показался очень знакомым. Она включила свет и ответила не сразу, только когда поняла, кто ей нужен, кивнула в смысле «да». Женщина вошла в большую комнату. Ирина Игоревна сразу догадалась, что голая пришла за листком, который она забрала со стола Леонида. Ирина не волновалась, она ничего не чувствовала, руки не дрожали, она была спокойна, она понимала, что ничего не чувствует, это было обидно, не было сил на ответ, на отпор сопернице.

– Отдай, – сказала женщина и протянула руку. Ирина Игоревна достала листок, сложила его ещё пополам и протянула женщине.

Голая взяла листок, прошла мимо Кати и унесла свой удивительный неземной запах в подъезд. Катя закрыла дверь на все замки, любопытство распирало её, делало выше и значительнее, она спросила Ирину Игоревну:

– Это Жени знакомая?

– Какая знакомая, ты о чём.

– Голая, она взяла листок у вас.

– Не было здесь никого. Тебе показалось.

– Ну как не было, я запах почувствовала и остолбенела, она вошла, так, так… я свет включила, видите, свет горит.

– Это коньяк такой, от «Пушкина» бывает, свет включаешь, а потом не помнишь, отшибает, со мной тоже так было.

– Наверное, точно. – Катя задумалась. – Я вспомнила, у неё голосок, похожий, как у Анны Герман, которая умерла.

– Это у тебя в голове голос Герман, здесь, тук-тук, галлюцинация. Люди в горячке ещё не такое видят. Отец Лёни от шпионов прятался, кричал: «Нихт, нихт!» – и мышей ловил.

Катя была сбита с толку, растеряна, она прошла на кухню, убрала рюмки, бутылку, ей хотелось верить, что всё тук-тук и обман.

– Я себе в чашку ещё коньяк бухнула, так не пить, что ли? – робко спросила Катя.

– Кофе пей, помогает, и я с тобой, давай чашками поменяемся, мне с коньяком. – Катя слышала голос Ирины Игоревны, и ей казалось, что она всё понимает и не понимает ничего, единственное слово, которое крутилось в её голове, это: «Женя, Женя, Женя».

Раздался звонок. Катя вздрогнула, встала. Ирина Игоревна молчала. Вдвоём они вышли в прихожую.

– Вовка, это ты? – спросила Катя.

– Нет, это я, Женя, Евгений Леонидович, мать здесь?

– Я здесь, Женя, сейчас, – ответила Ирина Игоревна.

Катя оробела от громкого голоса Евгения и долго возилась с новыми замками. Когда дверь открылась, на пороге Катя увидела капитана полиции, грозного и безумного Евгения и за его спиной кошмар и ужас, которого, по мнению Ирины Игоревны, не было.

– Что у вас происходит? В подъезде на меня напала голая женщина, прижала к стене и стала целовать, чуть не задушила. – Глаза его были вытаращены, свободной рукой, рукавом он тёр свои губы, затем поднял вторую руку, к которой наручниками была пристёгнута рука большой голой женщины. – Я задержал её.

Катя хотела было начать рассказывать, но Ирина Игоревна остановила её жестом и сказала:

– Пошли к отцу, а то он остынет.

В квартире Варшавских стоял крепкий запах горелого кофе.

– Турку сожгли? – спросил Евгений.

Он отстегнул наручники и освободил пленницу.

– Отец робусту свою варил и забыл газ выключить. – Ирина Игоревна стояла на пороге комнаты.

Тело Варшавского лежало на полу возле стола.

– Он сидел за столом, а потом, бух, упал. Мы слышали, как он упал, – вступила в разговор Катя.

Евгений достал айфон и сделал несколько снимков тела отца и поверхности стола – для протокола.

– А вы что нам скажете? – спросил Евгений голую женщину, целиком она не умещалась у него в глазах.

– Надо постелить плёнку, потом простынь, переложить тело с пола на диван, затем раздеть и связать, пока не окоченел.

Ирина Игоревна и Катя занялись диваном, а Евгений поднял отца на руки.

– Тяжёлый. Какой тяжёлый человек, – невольно вырвалось у него.

– Давайте подержу, мне не трудно, – сказала женщина и забрала тело отца у изумлённого Евгения.

На её руках Леонид выглядел ребёнком в жёлтом худи.

– А вы, собственно, кто и почему здесь присутствуете? – капитан достал айфон и сделал несколько снимков, посмотрел, женщины на экране монитора не было. Был отец, скрюченное тело висело в воздухе.

– Удалите это безобразие! Я не в прятки играю, меня нет, я не существую. – На глаза голой навернулись слёзы.

Евгений взял у неё отца и положил тело на бурую, опалённую языками солнечного пламени простынь. В этот момент ему показалось, что он знал её раньше, может быть, видел. Незнакомка смотрела в пол, веки прикрывали крупные, сообразные росту и размеру головы глаза. Бумажного тона кожа не имела следов загара или нижнего белья. Евгений профессиональным взглядом криминалиста оценил тело в целом. Пупок и прочая анатомия – без индивидуальных особенностей. Ниже голени следователь различил тонкие вены без признаков цвета. На ногтях, на руках и ногах – розовый перламутр, возможно, бесцветный лак. Возраст женщины – от восемнадцати до тридцати. Комплекция в норме, сходства с другими – никакого.

– Не трогай её, умрёшь, это – смерть! – прошептала Катя и, по-мексикански полоснув себя по горлу, выкатила на Женю страшные глаза. В этот момент он по-детски прерывисто вздохнул и замер в озарении: «Да, музей! Да, мраморная – из музея. Да, там нельзя руками трогать. Они все – тихое совершенство, все на одно лицо». Он поднял руку, губы незнакомки открылись и в набухшей запахом сгоревшей робусты тишине прозвучали знакомые слова:

– «Душа имеет начало и конец, а пространство бесконечно, в этом есть смысл». – Интонация была совершенно его, отцовская, но голос женский, совершенно ангельский. – Он был забавным, удивительным. В меру фантазии создал меня, и в итоге я стала такой вот, что вы видите. Мне не стыдно, не больно и не страшно. Нет у меня привычки и навыка умирать. Я не знаю, что происходит, когда умирает душа. Думаю, слышит лампочка щелчок выключателя или уже нет, не знаю, не разбираюсь в законах физики, но хотела бы проститься с вами, знакомыми и близкими мне людьми!

Голая обняла Ирину Игоревну. Евгения обнимала так долго, что Кате сделалось больно. Но когда голая оторвала её тело от пола, то она испугалась, а потом сразу стало весело и щёкотно внутри, как в падающем лифте.

В глазах лежащего на диване профессора отражался утративший всякий смысл потолок. Ирина Игоревна опустила веки на глаза, разгладила морщины на коже и укорила мужа словами:

– Всё хорохорился, строил из себя, а получилось не бог весть что.

– Ты сказала… Мама, ты сказала что-то? – спросил Евгений.

– Так, сама с собой. Скучно ему без нас.

Минутные увлечения мужа не волновали Ирину Игоревну. Она их называла тренингами, типа, люди выходят в море и возвращаются, покоряют ледяные вершины и возвращаются. «Пер Гюнт не мой герой. Я не мечтаю о короне императора в сумасшедшем доме», – говорил Лёня Ирине, и она верила мужу. Её более беспокоила дурная наследственность, и теперь она волновалась за сына.

Евгений подошёл к столу, взял чашку и залпом выпил остывший кофе, перевернул чистый лист, показал его Кате:

– Так ничего не написал и кофе даже не выпил?

– Да. – Катя заплакала, ей так жалко стало Леонида Гарьевича, что она прижалась к Жене, и капитан её обнял. Внимание со стороны Евгения возбудило Катю, и она решилась на дерзкое заявление в отношении голой: – Зачем ты взяла у Ирины посмертную записку? Верни её капитану немедленно! Да, я свидетель, в моей квартире она взяла у мамы лист. Бесстыжая воровка!

– Листок на месте. Я положила рукопись на стол. – Голая опустила глаза и крупная настоящая слеза капнула на грудь.

Евгений поставил чашку на стол и взял на треть исписанный плотными каракулями лист. Ничего подобного ранее он не видел. Строки налезали одна на другую и упирались в край бумаги, – на листе упражнялся слепой! Почерк отца с отдельными буквами Евгений знал, в школе пытался подражать, но на листе читалась иная рука. Он посмотрел на мать, и она утвердительным жестом разрешила его сомнения: листок подлинный, настоящий автограф.

Мелкие неразборчивые каракули совершенно не соответствовали представлению Евгения о рукописях Пушкина и других писателей?! Литературу отца они с мамой считали пустым занятием. Другое дело дед, у деда была должность, книги и компания литераторов. Гарий Львович деньги зарабатывал! А у отца не было изданных книг и писательского значка, так, публикации в журналах. Мама говорила, что таким образом он утешает страдающее самолюбие, говорила: «В качестве историка папа не состоялся, полный нуль. Ну и большой беды в этом нет. В молодости я верила в его бобрик и блестящее академическое будущее. Ну и что?»

Леонид Гарьевич не принуждал Женю к чтению своих произведений, не интересовался его любовницами и не вникал в чувства. В личное пространство сына не вторгался, ну и Женя проявлял взаимную деликатность, не интересовался романчиками отца и ничего из его произведений не читал.

– И-и, это рукопись! – изумился Евгений. – Вижу: «пых», «пых», «пых»?

– Это имя, поэтому оно повторяется, – пояснила голая.

– Ты можешь это прочитать?

– Да, могу пересказать. Бумага, слова и знаки – они необходимы для обмана и гипноза. Вещь лежит глубже, за словами, в глубине пробелов и звучит в паузах. В паузах человек начинает размышлять: почему написано так и не иначе, обостряются слух, обоняние, просыпается совесть и сознание начинает продуцировать смыслы. Значение имеет интонация и дыхание. Книги надо читать вслух, только вслух…

– Ну, тогда смотри и читай вслух: что здесь между строк? – уловка Евгению удалась. Голая посмотрела на листок, и капитан поймал её взгляд.

Как он и думал: глаза – синие. Это у блондинок бывают голубые глаза, а у брюнеток – густые синие должны быть, так он думал. Но поразило другое: необычное выражение во взгляде, – взгляд отцовский, обиженный. Леонид Гарьевич никогда не ругал сына. В момент его непристойного поведения отец терялся, обижался и делался меньше ростом. Укор с его стороны бывал столь силён, что жажда раскаяния у Жени упреждала осознание проступка. Отец говорил: «У человека мало союзников. Интеллект лукав, сердце лживо. Наша опора – позвоночник».

Евгений выпрямился, спинным мозгом он почувствовал, что виновен в смерти отца и отпущения грехов более не будет никогда. Что упустил, когда и где – уже не важно. Папа умер, и никто другой заменить его не может. «Теперь, Женя, ты сам себе и дурак, и начальник!» – такой приговор прочитал капитан в глазах незнакомки.

– Женя, надо свидетельство о смерти оформлять и похороны. Ты думал об этом? В институт и знакомым я сообщу, – напомнила о себе Ирина Игоревна.

– Ничего я не думал. Успеется! – громко и уверенно отозвался Евгений. – Надо узнать сначала, что на листе написано?

– Здесь новый рассказ. Это не записка. Не думайте, самоубийства не было. Я уверена, – сообщила Голая.

– Как называется? – спросил Евгений.

– Не знаю. Для произведения значение имеет первая фраза, зачин. Здесь написано: «С ним так всегда. Вокруг него всё падало и рушилось. Он с усилием втаскивал длинную узкую фигуру в стремительный поток вещей и людей».

– Кто «он», ничего не понятно? – спросила Катя.

– Если пишут «он» без имени, значит, речь идет о боге. Если – «она», то о богородице. – Голая продолжила чтение романчика.

…Ходкий по лестницам и жадный до работы экспедитор постоянно опаздывал. Жизнь в дедлайне у Фёдора превратилась в норму и всё потому, что по жизни был – тормоз и плавную мысль разгонял движениями рук и ног. Он даже говорить нормально не мог, строчил короткими очередями через долгие паузы. Ещё на лесенке кондитерской бегом через ступеньку Фёдор оторвался от Жанны. На прямой, с негабаритом на руках включил полную, девушка его хорошо понимала и цепко трусила следом.

Фёдор и Жанна работали и на Озоне, и в Яндексе разом. Жанна была в основном диспетчером и висела в сети, а Федя ловко и неутомимо двигался по улицам и этажам. Жили они за четвёртым кольцом, в пригороде, но больше времени проводили на дороге в машине. Жанна влюбилась в него сразу, когда увидела парня с длинными руками в машине и себя рядом с ним на мониторе своего айфона. Ей нравился просторный салон, в котором она передвигалась, как хотела, и на длительных переходах могла спать в ямке между креслами.

Работали они в режиме метро, от первой и до последней электрички. После обеда Федя мог выпить пару банок пива, и тогда за руль садилась Жанна, наступала её, вторая смена. «Вторая смена, вторая смена», – дразнил девушку Федя, но она не обижалась. Жанна знала, что до неё у него была другая «вторая смена», которая променяла его «логан» на старый BMW. Однажды он показал машину на дороге, посигналил, и девка за рулём BMW повернулась. «Старая», – подумала тогда про неё Жанна.

По дороге к машине, которую они оставили за квартал от кулинарии, Федя дурачился и кричал: «Би-бип, би-бип, би-бип». На вытянутых, жилистых руках он держал широкий нержавеющий поднос, на котором в мягких августовских сумерках светился белый свадебный торт. Две розы, кровавая и приторно шоколадная, украшали макушку айсберга. Шоколадная роза возбуждала у мужчин игривые мысли в отношении невесты. Женщины улыбались, у них возникали иные фантазии, но общее, мимолётное в полглаза мнение состояло в том, что бегущую по тротуару Жанну люди не воспринимали в качестве невесты.

«Куда бежит, куда бежит, идиот, ключ-то у меня. Ключ у меня!» – хотелось крикнуть, но Жанна понимала – это напрасно, остановить это жилистое подвижное насекомое невозможно. «Горбатого могила исправит», – подумала она и в ту же секунду услышала голос Фёдора:

– Убивать легко, понимаешь, трудно первый раз, а потом, раз, раз, это как в сексе, вставил, хорошо вставил и пошло, поехало… – громко, так чтобы она могла услышать, бросил, слова на ветер едкий на дорогу Фёдор и провалился в паузу.

На проспекте кипела пятница, конец рабочей недели, разговаривать на ходу и в спину было сложно.

– Нет, ты это скажи, Джима ты завалил? Он ко мне, понимаешь, клеился, предлагал, но я свинтила с Лёхой… – Жанна говорила громко в темп ему и не понимала: доходят слова или тонут в потоке машин?

Развернуться в её сторону Фёдор не мог, слова не разобрал и продолжил своё:

– Работа, значит, это работа… Ничего трудного. Убивать просто, это деньги. Пришёл, раз, раз и сделал…

В этот момент он внезапно вышел на проезжую часть и рванул к своему «логану» напрямки. Жанна остановилась, она не решилась следом выйти на дорогу, на которой машин не было, а за белой полосой левый ряд еле двигался. Федя показал торт водителю фургона, машина остановилась. Он улыбнулся в знак благодарности и рванулся к тротуару… Идущую в обход по правому ряду машину Фёдор не заметил.

Удар её настиг, когда она двигалась к переходу. Жанна обернулась и увидела летящее над крышами авто тело. Фёдор упал на встречную полосу. Водитель пытался уйти от столкновения, тормозил, но тело всё же попало ему под колёса.

Любопытных набежало много. Фёдор не двигался и не стонал. Жанна сделала несколько снимков. Поднос лежал рядом, видно, Фёдор крепко держался за него, пока летел с полосы на полосу. Жанна взяла поднос и пошла обратно в кулинарию. «Работа, значит, это работа…» – крутилась в голове последняя фраза Фёдора. Дела начинали опережать слова. Голова она на то и голова, чтобы есть, а не говорить. За полтора года совместной жизни она научилась у Феди шевелить ногами и думать руками. В кулинарии Жанна показала фотографии кондитерского изделия, погибшего Фёдора и предъявила поднос.

– Ну и что ты от меня хочешь? Косяк его. За доставку мы не отвечаем, – сказала заведующая.

– Нужен новый такой же торт. Я заплачу, понимаете, за мой счёт, могу наличными.

– Мы работаем под заказ, такого нет.

– У людей свадьба. Я не могу сказать им, что сладкого не будет, потому что человек погиб. – Жанна прочитала на халате имя заведующей «Вера Тышлер». – Невесту Верой зовут, как и вас. Представляете, что с ней будет, если я торт не привезу?

– Парень, высокий, он тебе муж?

– Да, муж, гражданский. Мы вместе работаем… работали, – поправилась Жанна.

Ресторан «Алеппо» имел один зал и был полностью арендован под свадьбу. Жанна сдала торт на кухню. Её интересовала невеста! Ради кого она влетела на деньги? Почему Федя погиб на этом заказе? Вопросов было много, но думала она ногами и шла на голос музыки, не помышляя ни о чём. Жанна скромно, с краю пристроилась к плотной группе танцующих гостей. «Бум-бум-бум, тыч, тыч», – гремели колонки. Под потолком крутился зеркальный шар, осыпая зал лазерными лучами. Невеста танцевала скромно, притопывала, полные щёчки её дрожали, руки двигались плавно. Невеста Жанне понравилась, и она стала подражать её движениям. «Наверное, беременная», – решила Жанна и прониклась к невесте добрым сочувствием.

Жанну окружали незнакомые высокие люди, женщины все ростом, как мужчины, и выше. Кроссовки беспокоили Жанну, но она быстро забыла о них, откинула чёлку и расслабилась. В перерыве между танцами она приметила интересный взгляд. Мужчина пригласил её на танец, и она выяснила, что это двоюродный брат невесты. Зовут его Толик, работает на рейсовом автобусе номер 98, всех знает, и его все знают и вот нашёл новое лицо? Жанна не стала лукавить и назвала своё настоящее имя – Божена, которое не любила за то, что его никто не понимал.

– Жена, чья жена? – переспросил Толик.

– Божена! – повторила Жанна, попросила нагнуться и объяснила: – Бо-же-на, славянское имя, значит, «божья».

– Божья жена, монашка, что ли? – не понял или пошутил Толик.

– Я свободная, свободная. – Жанна чувствовала, что говорить надо правду, что она одинокая, сбитая с толку девушка.

– Я тоже свободный. Вот не веришь, ни разу не женатый, – гордо заявил Толик. – У тебя какое-нибудь простое погоняло для своих есть?

Жанна посмотрела на него снизу вверх, резким выдохом сдула чёлку со лба и сказала:

– Пых-Пых.

Это погоняло придумал Фёдор. У Жанны была привычка сдувать чёлку со лба, и Федя сочинил прозвище. Когда ему надо было, он говорил: «Давай пых-пых, по-быстрому». Обычно это случалось в машине или где угодно, едино только, что по-быстрому, иначе Федя не умел.

– Вот это по-нашему, Пых-Пых, годится, – обрадовался Толик. – Ты за каким столиком?

– Мне нельзя, я на работе. В доставке работаю. Невесту как зовут?

– Любовь, Люба.

– Редкое имя, у меня ни одной знакомой Любы.

– Так я вас познакомлю, – предложил Толик.

– Не надо, у вас праздник, а я в кроссовках, по-рабочему.

Жанна оставила Толика в зале, из дверей помахала ему ручкой и села в машину. Толик ей понравился: высокий, ладони мягкие, животик, залысины на лбу. Ну и что. Немного старый, так, за тридцать. Мужчина нормальный. Эти размышления придержали её в машине. Она посмотрела на двери, на вывеску ресторана «Алеппо». Толик не появился.

По голосу тамады Жанна догадалась, что сейчас будут бросать букет. Она хлопнула дверью и оказалась в зале. Невесту от неё закрывали высокие девушки. «Дылды, трудно будет вам замуж, а мне сегодня повезёт, потому что я здесь самая несчастная, и не дай вам бог такого, что я видела сегодня», – подумала Жанна.

Невеста швырнула букет неожиданно. На лету его никто не поймал. Он упал возле стены. Жанна подхватила букет и прижала к груди, самому красивому своему месту, грудь её всем нравилась, но радостных возгласов и аплодисментов она не услышала. Все чужие, родственников и подруг среди гостей у неё не было. Мучительную паузу оборвал тамада:

– Золушка, где ваш принц? – спросил он.

– Здесь. Божена! Поздравляю тебя. Желаю тебе счастья в личной жизни, радости и успехов! – бодро отозвался Толик.

Прозвучали жидкие аплодисменты. Жанна вышла из ресторана и, не мешкая, выехала со стоянки. «Дура, дура», – ругала она себя и радовалась, что повезло, достался выигрыш – букет невесты. Незаметно, будто в беспамятстве, она добралась до квартиры мамы. Ночевать в кровати, где она спала с Фёдором, было невозможно, она даже не думала об этом.

– Что так? – спросила мама.

– Федя под машину попал, сразу. Нету больше Феди. Я отцу позвонила, фотки скинула, сказала, не могу больше, сами разбирайтесь, я на заказе. Ну, он… я ему всё объяснила. Машину поставить негде! Заказ габаритный, нести неудобно. Он устал и решил срезать, вышел на дорогу. А за этими розами видимости никакой.

– Какими розами?

– Торт мы получили, свадебный. Одна красная роза, другая шоколадная, коричневая.

– Всего две?

– Нет, там ещё маленькие были. На свадьбе, представляешь, гости все такие высокие, здоровые, и я среди них – малявка. Вот смотри, букет поймала.

В предвкушении неведомых перемен Жанна светилась радостью, говорила звонко и громко. Смерть Феди не вмещалась в её маленькое сердце. Там вместо горя внезапно зародилась надежда, можно сказать, вера в чудо. В машине она настолько одурела от запаха духов невесты, что погрузила лицо в букет и почувствовала: золотой «мерседес» уже выехал и скоро она увидит его!

– Ты влюбилась, что ли, не пойму? – спросила мама.

– Да нет, это так. Клеился один, говорил, что на автобусе работает. Мужик нормальный, сказал при всех, чтобы все слышали: «Желаю тебе счастья в личной жизни, радости и успехов!» Это значит, у него жены там не было. – Жанна развязала букет. – Смотри, язык цветов. Тёмные розы, три означают любовь, страстную любовь. Белые тюльпаны, три – это девичество и непорочность. Гиацинт, один, один означает верность. Лилии, тут опять три, обещают благополучие и семейное счастье. Маленький подсолнух – это солнце и отдых на море. И вот весь букет был завёрнут в листья фикуса. Фикус полезен для зачатия. И духи, понюхай, это какие?

– Не знаю, но хорошие, нежные.

– Эка радость мне привалила! Вазу для них принеси, – попросила Жанна.

– Ты, может, беременная? – так, на всякий случай спросила мать.

– Нет, не успела, деньги копили. Федя хотел участок взять и строиться на нём.

– Жалко его, рукастый, что ни попросишь, за всё брался. Я только подумаю, а он уже работает. По инструкции всё делал и мне объяснял. Деньги-то где?

– У меня.

– Доверчивый, где ещё такого найдёшь. – Светлана Серафимовна определила цветы в широкую, литую из цветного стекла вазу, в которой хранила конфеты в пору, когда Божена была маленькой и жила дома. – Сегодня брат твой объявился, – тихо сказала она и замолчала.

Значение сказанного дошло до Жанны не сразу, она подумала, что ослышалась, и переспросила:

– Какой-такой брат?

– От отца, из Сирии, зовут его Ильфат, учится в медицинском. Подарил золотую цепочку и фотографию.

Божена взяла цепь и подошла к зеркалу. На голубой футболке с надписью «Яндекс есть – ума не надо» старомодная цепочка не смотрелась, собственно, это была не цепочка, а золотой ошейник плетённый из мелких цветов, с которым в зеркале монтировались чёрные глаза и только.

– Он похож на меня. – Жанна сообразила, что не ослышалась и правильно всё поняла.

– Что-то есть. Он больше на отца похож, а ты на меня.

– Богатый?

– Не думаю. Скорее политический, как и отец. Я ему телефон твой дала.

Божена сняла футболку, взяла вазу с цветами и попросила:

– Мама, сфоткай меня.

– Ты сдурела? В лифчике! – удивилась Светлана Серафимовна.

– Он белый, хороший.

В предвкушении крупного выигрыша маленькое сердце билось размеренно и спокойно. Тёплое облако счастья обнимало Жанну. За рулём золотого «мерседеса» в золотом ошейнике ей было удобно и совершенно не стыдно. Её тяжёлая машина, надёжный «мерседес», уверенно двигалался к шикарному замку, похожему на заставку студии Уолта Диснея. Жанна внимательно вглядывалась в зеркало. Себе она нравилась, другого, более близкого человека у неё не было.

– Федя грохнул кого-то и опасался. Ждал, придут за ним или обратка прилетит. Я ничего не знаю, мне кажется, он сказать хотел… и не успел. Говорил, убивать легко. – Жанна вступила в разговор с отражением.

– Не знаешь и молчи. О таких вещах не говорят, тем более Феди нет и сказать он ничего не может, – прозвучал за спиной голос мамы.

«Девка из BMW, первая „вторая смена“ всё знает, ушла она не по любви, на то другие причины», – решила Жанна и на этом успокоилась. В её голове текущие идеи появлялись и пропадали, подобно людям в проходном дворе.

Ильфат позвонил с утра, и Жанна сказала ему, чтобы заказал столик в «Алеппо». Другого хорошего ресторана она не знала. Тело Феди ещё лежало где-то в морге, но Жанна уже понимала, что из прошлого надо рвать когти. Всё – к лучшему, она верила в звезду, и ветреная судьба несла её в неведомую страну невиданных приключений. Ильфата она узнала с порога, хотя на фотографии с отцом он был значительно моложе и без бороды. Склонный к полноте, невысокий молодой человек в солидном сером костюме, голубой сорочке и чёрном галстуке выглядел старше своих лет. Жанна присела за столик, он надел очки, и они долго молчали, осторожно приглядывались друг к другу. Отца она не представляла совершенно, фотографий у мамы не было, и мама о нём не рассказывала ничего, говорила просто: «Залетела от сирийца, думала, увезёт меня в Эмираты, молодая была, глупая».

Ильфат представил сестре своего друга Вахида, крепкого, с офицерской осанкой молодого человека. «Позаботился, товарища притащил», – по-своему оценила этот момент Жанна. Ей было неловко оттого, что она нарядилась в остатки от выпускного, в розовое платье и красные нелепые туфли. «Дура, я дура», – вздыхала всякий раз Жанна, когда встречалась глазами с Вахидом.

– Божена, я привёз тебе подарок, – сказал Ильфат.

Он открыл коробку из-под телефона и выложил на скатерть арабский ювелирный гарнитур: золотой подвес с камнями, серьги и браслет. Желание Жанны – присвоить украшения здесь и сейчас – опережало мысли и слова. Она оделась в золото, выпрямилась, но большого зеркала поблизости не было, и тогда Жанна посмотрела на Вахида.

– Очень красиво, – сказал он.

«Телохранитель, работает телохранителем у брата», – мелькнула мысль и вслух Жанна сказала:

– Спасибо, конечно, спасибо. Вы можете называть меня Жанна. Здесь все меня называют Жанной. Божена – непонятное русским имя. Мама придумала его назло папе. Он сказал: «Придумай ребенку русское имя». Эти слова мама поняла, он хотел сказать: я тебя и дочь в мусульманство не возьму, оставайтесь дома. И я теперь думаю. Вот если бы родился сын, тогда он взял или не взял её с собой?

– Сердиться на нас не надо. Отец не мог жениться на твоей матери. Он был разведчик, дипломатический разведчик и переводчик. Русский, французский. Он говорил мне: «В России, в Москве живёт твоя сестра. Её зовут Божена. Она на два года по возрасту старше. Когда в Сирии будет опасно и невозможно жить, то мигрируй в Россию и получай там гражданство».

– В Сирии есть море?

– Средиземное море есть. Туристов нет. Война. Два года назад отец погиб. Мама погибла. Они вместе в машине были. Исламисты их убили. Я воевал, Вахид воевал. Нас предали все.

– Это украшения твоей мамы, – догадалась Жанна.

– Да, это очень дорогие украшения. Дорогие для меня. Они были на маме в день гибели. Я отмывал их от крови.

«Насколько удобно носить вещи убитой женщины, другой жены отца?» – Жанна вздрогнула и моментально успокоилась: если брат-мусульманин подарил, значит, так можно. Она встала и прошла к зеркалу. Всё легло как надо, пришлось в тон коже и волосам. Золото и камни проявили национальные корни.

– Я похожа на арабку?

– Да, – сказал Ильфат. – Вахид, сфотографируй нас.

– А теперь меня с Вахидом, – попросила Ильфата Жанна.

Тут подоспел официант и сфотографировал всех вместе.

Во время ужина Жанна выяснила ряд непонятных вещей. Они – алавиты. Арабы не считают их арабами, а мусульмане – мусульманами. Алавиты – это секта суфиев-шиитов. Далее она совсем запуталась. Ильфат сказал, что они отрицают веру алавитов и все другие религии и что он с Вахидом – социалисты! За это убили отца. Жанна запомнила: отца убили за то, что был настоящим социалистом и атеистом.

– Убивать, это как, легко? – спросила Жанна.

– Это работа, опасная работа, – пояснил Ильфат. – С этой работой справляются женщины и дети. Женские батальоны есть у курдов, и в сирийской армии есть женщины. Убийство людей – мирных и военных – это средство достижения экономических результатов. Война идет за воду, нефть и газ в интересах империй и собственников. Мы, социалисты, против капитализма, национализма и веры в бога.

– Ты веришь в бога? – спросил её Вахид.

– Нет, – призналась Жанна.

– И мы нет. Не надо думать так. Мы из Сирии, арабы из Сирии, значит, мы – мусульмане. Мы против веры. В Сирии любой правоверный может убить меня, может убить Ильфата. Для них мы неверные.

От этих слов Жанне стало грустно. Золотой мерседес потускнел и погрузился в песок. Она потрогала украшение на груди и камни на браслете:

– Парни, мне нужен напарник, водитель на машину в Яндекс-доставку. Вчера я потеряла напарника и мужа. Федя случайно погиб в ДТП. Звонил его отец. Завтра в двенадцать будет прощание. Там буду я и мама. Вы умеете водить машину?

Похороны у Жанны начались с препираний. Мама настаивала на чёрном платке, потому что будет отпевание! А она считала, что достаточно чёрной шапочки. Мама напомнила, будет брат, поэтому нужен платок! До Жанны не сразу дошло, но мама убедила её, что лучше понимает сирийцев: «Надо надеть золото его матери, платок накинуть, не завязывая, в темноте будут блестеть серьги. Пусть он видит и все видят, что ты – сирийка». Жанна вспомнила про Вахида и согласилась.

В момент, когда мама ушла в магазин за платками, позвонил Толик, сообщил, что у него выходной и вечером он хотел бы пригласить её в ресторан или на прогулку по Москва-реке. Его предложение было настолько некстати, что Жанна вежливо, как могла, отказала. Тогда он выкатил претензию, сказал, что видел Пых-Пых в ресторане с кавказцами. Привёз посуду, которую брали на дом из ресторана, и вот засек её в розовом платье с моджахедами! Жанна возмутилась, ругалась с Толиком долго и завершила разговор предложением: «Звони ещё и не теряйся!»

У входа в храм Жанну и маму встретили Ильфат и Вахид. Сирийцы побрились, стали моложе и, по мнению Жанны, интереснее. Кроме родственников на церемонию прощания приехали друзья Фёдора с района, на котором он жил с родителями, и представитель транспортного отделения Яндекса. Светлана Серафимовна тихо сообщила родителям Феди и всем, что на похороны из Сирии прибыл студент, брат Жанны с другом, упреждая тем самым вопросы о золоте, которое появилось у неё и дочери.

До явления алавитов Жанна сирийкой себя не считала, по документам была никакой и опасных последствий открытия тайны своего происхождения не ожидала. Про сириек она ничего не знала, но живо вообразила себя иностранкой и стала чуть выше ростом.

Вдруг в зале стало так тихо, что она обратила внимание на гроб. Началась церемония прощания. В руках у Жанны появилась зажжённая свеча, и она вспомнила, что крестика нет и не было никогда, и не парилась она по этому поводу, и у Феди креста не было. Она взглянула на родителей Фёдора. Он походил на мать, которая ростом была чуть выше отца, такая же худая, носатая, суетная, с темными кругами… Бесцветный профиль матери походил на профиль сына в гробу. «Ей хуже других. Туда смотреть не может, и свеча у неё яркая, капает на пол», – подумала Божена.

Безусый, юный служка дымил усердно. Запах ладана ей нравился, но слова Писания Божена не понимала и не пыталась разобрать. Она вздрогнула, когда увидела возле себя битое на зоне лицо смотрящего.

– Это надолго. Идём, есть разговор. – Буза говорил тихо и криво улыбался.

Они вышли из храма и оказались в свободном от машин узком проходе между зданиями.

– Ты будешь платить за Федю.

– Его нет.

– Его нет, но долг остался. – Буза смотрел поверх и шарил глазами вокруг.

– Он мне никто. Я ничего не знаю.

– Знаешь. Деньги все у тебя. Он говорил, что пустой, всё у Жанны.

– Я не Жанна.

– Ну?

– Меня зовут Божена, Божена.

– Ты мне угрожаешь? Это напрасно и бесполезно. Работать будешь ежедневно. Платить за Федю каждый месяц. На тебе счётчик со дня похорон. Я за этим приехал. Зубатый на зоне за Федю чалится. Ему выходное пособие положено. Я не себе, не для себя стараюсь, а ты меня не понимаешь?! Золото навесила, как цыганка. Может, табор за тебя впишется? Может, разом хочешь откупиться. Брат тебе поможет? Мы перетрём с ним, разберёмся…

С нарастающим беспокойством Буза вглядывался поверх Божены в неведомую ей пустоту. Обернуться она не могла, потому что за его спиной видела Вахида. Сириец приближался бесшумно. Внезапно и совершенно спокойно он ударил Бузу ножом между рёбрами и провернул лезвие. Бажена услышала скрежет калёного металла, и в этот момент Ильфат из-за её спины нанёс второй удар прямо в сердце смотрящего… Удерживая тело на двух ножах, Ильфат и Вахид положили Бузу на землю возле стены. Божена отошла в сторону, чтобы не замараться кровью.

До входа в храм она шла, опустив глаза, не оборачиваясь, и, не перекрестив лба на надвратную икону, поднялась по лестнице…

Голая остановилась, замолчала, и в комнату сквозь рамы с тройным стеклопакетом вошёл мягкий, невнятный городской гул.

– А дальше? – шёпотом, чтобы не разбудить Варшавскую, спросила Катя.

– Продолжения рукописи нет. – Голая показала листок Кате.

– Я рассказывал отцу похожий случай. Пацаны вписали девку на долги сожителя. Она грохнула главного, и мы не смогли её отмазать. Сирийцев в деле не было, это он придумал, – Евгений заземлил историю, прикнопил лист, выпрямился и развернул плечи от бледного неба к дивану.

Мама дремала у стенки шкафа. Отец лежал на боку, рядом. Мама положила ему бежевую ортопедическую подушку под голову, и от этого он сделался живым. На глаза Евгения навернулись слёзы, в груди возникло тёмное, похожее на ожидание грозы стеснение.

– Папа, папа, не думал я, что душа может жить отдельно, не верил, что есть. И у меня, может, тоже есть, не видел, не знаю… Если слышишь меня? Она красивая, удивительная, правда, правда, правда! – признание далось сыну не сразу и трудно.

– Она ушла, ушла и ничего не сказала, – слёзы у Кати получались иногда из ничего, она прижалась к Жене и осторожно потрогала пупырышки на погонах.

Из окна серебристого джипа Пётр наблюдал, как медленно падал снег и столь же неторопливо собирались зрители в театр Музыкальной комедии на водевиль «Прекрасная Галатея». Он прибыл на свидание за сорок минут и, ожидая, представлял себе, что незнакомка в синем платке остановится у входа в театр, он явится ей с букетом альстромерий, в элегантном пиджаке, в коротких узких брючках и офисных ботинках на кожаном ходу, из которых моложаво будут выглядывать белые носки. Пётр Михайлович был уверен, девушка, имени которой он не знал, подойдёт с минуты на минуту, потому что на визитке, которую она дала ему, было волшебное слово «да», точнее, это была его визитка, на обороте которой она написала номер своего телефона и вместо имени слово «Да», с большой буквы.

С театралкой он познакомился поздно вечером в пустынном универсаме. Опыт съёма девушек в магазине у Петра Михайловича был. Элегантное пальто в серую крапинку, прямую спину и высокие каблуки он заценил сразу, подошёл к объекту так, чтобы она не могла его не увидеть. Девица односложно парировала шутки и спокойно отвергла его предложения. Когда Пётр выговорился, она подняла на него глаза и убедительно попросила не преследовать её. Возникла пауза, так на паузе состоялся безглагольный обмен визитками, расстались молча. В корзине незнакомки по имени «Да» Пётр приметил творожок, несколько фруктов, так себе, девичий набор, и – мороженую щуку. Рыба озадачила его и возбудила аппетит, к ужину он взял себе копчёную скумбрию.

На следующий день Пётр Михайлович позвонил, номер оказался настоящим, по телефону она назначила ему свидание в театре, сказала, чтобы в кассе на свою фамилию «Толмачёв» он получил билет или билеты, этого от волнения он не понял.

Снегопад усилился. Колючая крупа царапала лица пешеходов. Застёгнутый до ушей народ малыми группами густо и напористо валил в театр. Пётр вспомнил про билеты, остановил двигатель джипа и прислушался, ему показалось, что на панели тикают светящиеся часы. «Бред какой-то», – думать о часах ему было некогда.

Бодро и весело Толмачёв завалился в кассу, получил бесплатный билет, быстро обошёл фойе, вспомнил, что забыл цветы, возвращаться не стал. Он был уверен, что узнает её сразу, даже если она переоденется, потому что «Да» единственная, – похожих на неё женщин он не видел никогда. Бог даст, и он увидит её, потому что у него были возлюбленные и любимые, но влюблённых в него, любящих девушек в его жизни не было никогда, ни разу, и надежда на взаимную любовь толкала сердце на подвиги. Пётр легко, стремительно двигался по театру, заглянул в партер, с высоты балкона он осмотрел зал и ложи. Его место в шестом ряду возле центрального прохода никто не занял, рядом тоже было свободное кресло. После третьего звонка он занял своё место, рядом никого не было, точнее все места были заняты, кроме одного.

Игра в прятки с незнакомкой, как ему думалось, продолжалась. Пётр вертел головой, пока окончательно не погас свет. На сцене он увидел античную декорацию, ступени, арку, колонну и женскую статую на фоне синего неба. Патетическая скука на сцене длилась до тех пор, пока в действие не вступила статуя. Галатея-статуя превратилась в женщину, Галатея ожила и громко, бельканто заявила о себе. Он узнал, это была она, синий платочек, точнее, сейчас она была одета в коротенькую тогу, белое трико и громадный парик. На пьедестале незнакомка из универсама казалась настолько высокой, величественной, что Пётр невольно выпрямился, развернул плечи и поднял подбородок так, будто он стоял в строю.

Когда Галатея соблазняла Ганимеда, Пётр перехватил её взгляд, когда дурила Мидаса, она улыбнулась ему. На сцене развивались интересные события, описанные в либретто.

Скульптор Пигмалион страстно влюбился в скульптуру нимфы Галатеи и просит богиню любви Венеру оживить своё творение. Богиня оживляет прекрасную статую. Пигмалион ожидает благодарности и взаимной любви от Галатеи, но женщина первым делом посылает его вон из дома – за едой. Пока хозяин отсутствует, Галатея соблазняет его ленивого слугу Ганимеда, который кажется ей привлекательнее Пигмалиона. На пороге мастерской появляется богатый купец Мидас. Ганимед пускает в дом Мидаса и показывает ему чудесное творение Пигмалиона. Мидас щедро одаривает красавицу драгоценностями и Ганимеда деньгами, но склонить Галатею к благодарности не успевает. В дом возвращается Пигмалион с едой.

Во время пира Галатея жадно ест и пьёт вино, пьянеет и начинает буянить. Пигмалион и Мидас пытаются её связать, но Галатее удаётся бежать из дома, мужчины бросаются в погоню, скульптор за любимой, купец за своими драгоценностями. Галатея прячется и обманывает обоих, затем она возвращается в дом, находит там Ганимеда и склоняет его к любви.

Пигмалион входит в мастерскую, видит Ганимеда в объятиях Галатеи и хватается за топор. Лёгкая на ногу красавица убегает и прячется от своего создателя. Пигмалион просит Венеру, чтобы она обратила Галатею в статую и вернула в дом. Богиня выполняет просьбу. Прекрасная нимфа превращается в статую, и все украшения Мидаса на её теле каменеют. Купец приходит в ярость и требует у Пигмалиона возврата драгоценностей. Пигмалион дарит Мидасу статую Галатеи, чтобы покрыть его убытки. В прибыли от поучительной сделки остаётся обласканный Галатеей ленивый Ганимед.

Пошлый сюжет музыкальной комедии возбуждал публику, зал живо реагировал на репризы актёров, лишь Пётр не смеялся, не мог, он думал о себе, что глуп, ему было стыдно за сказанное в магазине. Девица из универсама оказалась актрисой, примой настоящего театра, она выше и стоит дороже его визитки и американского джипа.

Музыка пробудила воспоминания. Пётр окаменел, как переполненный кипящей водой чан, от наплывших из тьмы беспамятства тяжёлых чувств. Он видел себя в прежней жизни, весёлым, счастливым и чужим до неузнаваемости.

Представление оказалось коротким, в одно действие и без перерыва. Все бурно хлопали, он очнулся, встал, актёры вышли на поклоны. Он увидел незнакомку, актриса улыбалась залу, появились цветы, букетами она прикрыла тело и от этого стала ещё прекраснее.

Повторно ожившая Галатея со сцены стыдливо смотрела мимо него, куда-то в сторону, в пол или в потолок.

Тихий снег валил хлопьями, Пётр укрылся под фронтоном театра, в пиджаке он выглядел глупо и жалко. Вход был закрыт, закрылся соседний алкомаркет, возле театра одинокому человеку было светло, но неуютно, как в лесу возле костра.

Он укрылся в машине и тщательно высморкался. Когда Пётр выглянул в окно, то увидел женщину невысокого роста в невзрачном пуховике, в кроссовках и вязаной шапочке, он узнал её. Случилось то, что герой-любовник ожидал и к чему готовился. Он соскочил с переднего пассажирского кресла и эффектно появился из машины с букетом экзотических синих альстромерий. С непокрытой головой сквозь снег Пётр пошёл навстречу, не раздумывая обнял её, оторвал от земли и крепко прижал к груди. Она тихо прошептала в ухо: «Да, всё хорошо, цветы отдайте мне, я подержу», – незнакомка села на переднее место, нашла ремень, пристегнулась.

Прежняя семейная жизнь представлялась Петру необратимо потерянным куском его плоти. Он изгнал, вырезал прошлое из памяти, репрессировал, такое с ним уже было, когда после ранения перевёлся с Кавказа в Сибирь. Забыл всё и точка, так и с женой вышла точка, Лиза стала для него обратной стороной луны. Он не видел её, старался не вспоминать и дочь, но, так или иначе, изгнанные мучили его, он это чувствовал.

Пётр не был обижен и уязвлён Лизой, нет, потеря жены и дочери породила пустоту, сравнимую с гибелью близких. Он утратил смысл, его семья, как вода, утекла сквозь прореху, Пётр Михайлович потерял дом, жену, ну и дочь, это много, это очень много.

Он не мучился вопросом, почему она изменила, почему это случилось именно с ним – случилось и случилось. Разрыв произошёл сразу, мгновенно, безболезненно. Тогда Пётр по сертификату приобрёл квартиру в новом доме. Он год хлопотал, потом искал варианты, ещё год был занят ремонтом и благоустройством, домашние хлопоты увлекли обоих, с Лизой выбирали всё вместе, радовались каждой новой вещи, не спорили, тогда он не думал, есть счастье или нет его, просто оно было само собой. Так длилось до тех пор, пока он не узнал, что жена в этом же доме нашла себе любовника, семейного соседа, что эта связь для неё не любовь, а развлечение без серьёзных планов и намерений, и что в их пати участвовала жена соседа.

Пётр не впал в истерику, жена для него умерла, нежный образ, который он любил, испарился. Действовать он начал стремительно, на второй день написал заявление о разводе, на третий день съехал из квартиры, – будто похороны провернул. Лиза пыталась отрицать факты, просила забыть, обещала, что больше не будет и не повторится, потом согласилась на развод и начала выставлять условия. Пётр видел её отвлекающие манёвры и понимал, что он ей не нужен. Он не задумывался и не копался, чем был плох, кто из них виноват, потому что не чувствовал за собой вины, греха с его стороны не было. Потребности у него не было, он никогда не изменял жене, мысли не было и стремлений, его устраивала семейная жизнь с Лизой, он верил в неё и доверял деньги, документы, у неё был пин от его карточки, что ещё?! Главное, для жены и дочери он сделал, квартиру приобрёл.

Пётр не взял из дома ничего, уехал на съёмную квартиру, уехал на джипе, на который, слава Богу, она не претендовала. Своего друга, внедорожник «Jeep Wrangler JK», он любил, относился к «Врангу» с уважением и некоторым трепетом, чувствовал, что взял с перебором, не по чину, не по стати. Джип был воплощением его мечты, серебристый, стальной, агрессивный и высокий, ростом выше похожего на стареющего подростка, худощавого хозяина. «Американец» был крепким надёжным другом Петра.

В ресторане незнакомка спросила:

– Мне сесть рядом с вами или напротив?

– Давайте, как в театре, пока не могу привыкнуть.

– На сцене я выглядела лучше, правда, у меня костюм с объёмными формами, мне нравится в этом костюме играть, но вы, наверное, разочарованы.

– Нисколько, я сам такой же, хочу быть немного больше, чем есть на самом деле. В театре я последний раз был не помню когда, в Нальчике или Кисловодске, программку забыл купить.

– Не большая потеря, разрешите представиться, в роли Галатеи вы видели Тамару Михайлову, солистку театра Музыкальной комедии, можно просто Тома.

– А я думал, что вас зовут Да, так было написано.

Тома тоже думала, прочитала визитку, золотые буквы: Пётр Михайлович Толмачёв, директор чего-то там жел-дор-транс. Тома подумала, а почему «нет»? и написала «да».

– Тома, вы очень умная и красивая, просто супер, серьёзная, самостоятельная, смелая, сильная…

– Сука, вы хотите сказать, да, я знаю, так все говорят. – Тома мстила ему за пошлости в магазине.

Пётр смутился и продолжил разговор шёпотом:

– Хорошо, что в зале нет музыки и тихо, мне официант сказал, что у них фишка такая, тихо, чтобы посетители могли общаться лично.

– Хорошо, будем лично, мне не трудно. Пётр Михайлович, вы на Петруху похожи из «Белого солнца», он такой доверчивый, честный. Я сразу заметила, что похожи, поэтому написала «Да», честно.

– Да, я знаю, так все говорят, что доверчивый. Мы с вами похожи, есть немного, только не могу уловить в чём?

– Мы просто клоны, если посчитать количество рук, ног и голов, прочитайте мне меню, а я подумаю.

Спокойно, без комментариев Пётр прочитал всё меню. Она внимательно слушала и задумчиво молчала, как уставшая рыба.

– Почему в магазине вы взяли такую страшную щуку? – спросил он.

– Я сразу заметила, вы глаз на меня положили, и взяла щуку, как дубинку, чтобы отбиваться. Вдруг на улице начнёте приставать, а я вас щукой, щукой по морде хрясь, хрясь, понимаете, я же маленькая женщина…

– Умная и красивая…

– Спасибо, но щуки в меню нет, поэтому я возьму жареного на углях сибаса, потом грибной жульен, чай с малиной и грейпфрутом.

– Хорошо, а что насчёт вина и десертов.

– Съем и выпью всё, что вы закажете, только, извините, лифчик жмёт. – Она поправила маленькие чашечки.

– Тогда я возьму пельмени, потом стейк Торо, чай мы будем вместе пить.

– Да. Три чайника надо брать, я очень голодная.

– Да. И утку, две порции возьмём, на завтра, на завтрак. Ты во сколько встаёшь?

– К одиннадцати на репетицию.

– Мне к девяти в контору.

Маленькая женщина вошла в его пустоту, как в свой дом, залатала прореху в душе Петра. Она вошла в него, как вода в воду, будто была там всегда, окружила вниманием, относилась с уважением, вела себя так, будто они знакомы не неделю, не две, а с детского сада. Он называл её Тамара-Да или просто Да. Короткое слово стало её ласковым прозвищем. Молча, в тишине и покое они очень хорошо чувствовали друг друга, примерно, как люди у костра, невидимый огонь связывал и согревал их тела. Тома пыталась познакомить его со своими подругами, актёрами, друзьями, но Пётр отказывался, на спектакли он ходил, но за кулисы не погружался. Михалыч боялся шумной и яркой тусовки, в которой мог затеряться, как равный среди равных, ему нужны были особые права на Тамару.

Решение о том, что его женщина должна стать его женой, явилось само собой. На то, чтобы организовать отношения с родственниками и знакомыми, оформить и узаконить личную жизнь, требовалось время. Пётр арендовал новую квартиру в престижном доме с хорошей обстановкой. На новоселье пригласил родителей и старшую сестру с семейством. Тамара накрыла стол по-домашнему, еду взяла из ресторана, получилось вкусно и по-свойски. Дарья Михайловна, мама Петра, понимала, что жениться сыну надо, он так устроен, однолюб, что и он, и Тамара – не дети, набегались уже. Сестра толкала брата в бок и причитала: «Какая красавица, какая модница, пусть теперь Лизка губы кусает, утёр ты её, Толмачёв». Тома пела песни из мультиков, играла на гитаре, племянники Петра были в восторге. Маша и Миша маршировали вокруг стола и кричали:

Отец Петра молчал, не улыбался, ел и пил с аппетитом, закуска ему понравилась. Пётр знал, что от него людям ни совета, ни привета, на всякое дело у отца три присловья: «Ну, с Богом. Бог простит. С Божией помощью». Михаилу Михайловичу не понравилось, что Тома нерусская, что актриса, это без слов всем было понятно.

Мать на него тихо надавила, когда они вместе курили на лоджии: «С русской вон что вышло, любил, баловал Лизу, а сейчас страдает. Ты в каком месте эту измерил, что не русская. Не вижу я, ну, остячка, есть немного, так они же крещёные. Сам-то чалдон и она – наша, нормальная, сибирская, говорит лучше тебя, книги читает. Девка – огонь, так и наш – не пальцем деланный. Она Петю любит, заботливая, дай Бог им счастья». Дарья Михайловна говорила долго и много, за двоих, за него и за себя, так у них повелось. Отец молчал, а после чаю сказал Петру, что по зимнику надо успеть на Юконду, по-людски познакомиться с родителями и сродниками, на 8 Марта, к примеру, ехать, а летом туда дороги не будет и, опять же, гнус.

Пётр предложил Тамаре-Да досрочное свадебное путешествие, чтобы, получив благословение её родителей там, они могли зарегистрировать свой брак здесь. Михалыч настаивал на этом, полагая, что от добра добра не ищут. Тома была рядом с ним вчера, есть сегодня, может быть, будет завтра. К регистрации его толкал страх, вероятность утраты, он боялся потерять её, так же случайно, как и обрёл. Петруха понимал, что не он привлёк её к себе, притянул деньгами и джипом, а Тома выбрала его. Он чувствовал, что их счастье держится на взаимной воле к семейной несвободе, что в их любви больше стремления к душевному равновесию, чем секса.

Тома согласилась на поездку, она два года не видела родителей, сказала, что скучает, но радости, света не было на её точёном, малоподвижном лице. Страх приморозил её изнутри, она боялась того, что не понимал Пётр. Тома говорила, в посёлке – другие, там нищета, работы нет, он увидит пьяных, с которыми не о чём поговорить, эти общие места Пётр пропускал молча. Она продолжала, здесь, в городе, даже в бывшем общежитии, в котором у неё сейчас комната, лучше, чем там. Здесь её ценят и уважают больше, чем в тайге, что она благодарна Богу, что ей удалось вырваться из тайги, забыть остяков и стать русской, европейской русской.

На самом деле всё было не так, как она представляла себе и думала. Тамара давно покинула родные места, родителей, первобытные леса и болота, но в городе не прижилась, семьи, связей у неё не было. Пётр стал для Тамары опорой, отцом и восполнил потерю родных и близких. Да чувствовала, что Петруха прикрывает дыры и пустоты, привязывает к себе, наполняет её жизнь смыслом и приближает к мечте. Да стремилась к полной и необратимой ассимиляции в цивилизованном мире. Пётр и его американский джип были движением в этом направлении. Она искала дверь в большой город, семью, в которой могла бы укорениться и стать иной, такой, как все. Тома не говорила ему о своём желании, да и как о том сказать, это надо делать без слов, она хотела войти в семью Толмачёвых, подружиться с Машей, Мишей, сестрой Петра, и окружить заботой мать так, чтобы старый чалдон принял её в семью как свою и назвал дочерью. Поездка в тайгу в этом смысле была обратным ходом.

Пётр купил коробку виски, фрукты и конфеты для женщин и детей, потом они приобрели игрушки, машинки и самолётики, мыльные пузыри и надувные шары для маленьких детей. Тамара сказала, что надо дарить полезные вещи, и они взяли кроссовки, десяток пар от разных производителей. Тамара купила новое постельное белье и несколько полотенец, мыло, вспомнила, что шампунь нужно взять. Купили коробку шампуни в красивых флаконах на подарки.

Потом Пётр принёс охотничье ружьё, дорогую двустволку:

– Это калым, выкуп за тебя, нормально.

– Дорого. Тебе будут дарить щенков, не бери, мясо медведя не ешь. Шкурки и рыбу можно брать, угостишь родителей. Потом крест, тебе нательный надо купить, люди в посёлке приметливые, год будут обсуждать.

– Может быть, мне бороду отпустить? Как ты думаешь, никогда в бороде не ходил.

– И не надо.

Пётр с «американцем» прошёл техосмотр, заменил масло полностью, промыл радиатор, заменил антифриз, поставил машину на горку и выгнал воздух из радиатора.

Солнце радовало глаз, дороги в городе развезло, машина потускнела от грязи. Пётр протёр номера, и они выехали из города. По тракту до Салехарда добрались быстро. Михалыч машину не гнал, шёл степенно. В дороге лицо Тамары сделалось задумчивым, она спокойно смотрела вперёд, глазами не рыскала, не вертелась, молчала и в этом была похожа на отца Петра. Ему нравилось мягкое выражение на лице, с которым она смотрела на дорогу. Михалыч несколько раз останавливал джип и протирал стекло, нежность переполняла Петра, он становился светлее рядом с ней.

В мотель они заехали, когда красная полоса от завалившегося за горизонт солнца побледнела, и на небе появились редкие яркие звёзды. Пётр выбрал четырёхместную комнату с четырьмя кроватями, большой кровати или раскладного дивана в мотеле не было, не было там и столовой. На ужин прикупили то, что нашлось на заправочной станции, сок, пиво, чипсы, банку ветчины, в продаже были лимоны, чай Тамара взяла свой.

Джип стоял под навесом, морда не влезла под крышу и её припорошил снег.

– Смотри, бородатый джип, правда, смешно, – сказала Тома.

– Думаешь, седой старый, ему всего семь лет.

– Тебя не заводят экономичные «немки», надёжные «японки».

– Я танкист, мне нравятся большие машины, представляешь танк, махина, сила. Он сложно устроен, я видел их не на бумаге, в железе, водил, стрелял, командовал. Для танкиста машина, как спецовка, её кожей надо чувствовать.

Пётр резко сменил тему, завёл разговор, что да как в посёлке, как кого зовут, чем люди занимаются, как и что выглядит, видно было, он волновался, ходил по комнате. Тамара отвечала однозначно, она говорила, что особенного ничего нет, русский посёлок и всё. Олени не водятся, есть ездовые собаки, гостей собаки не любят, могут штаны порвать. Если хочешь посмотреть, как остяки живут, надо в райцентр, там музей, фотографии, есть избушка на курьих ножках, манекены в национальной одежде, там церковь есть, я бы зашла туда.

Пётр загуглил вопросы по краеведению, ничего интересного не нашёл, река Юконда, посёлок, как остров, кругом вода, сезонный перепад уровня – до 9 метров. Летом ни приехать, ни уехать, сообщение только катером, речным путём до Иртыша. Есть памятник сельчанам, погибшим на войне, школа двухэтажная, она же дом культуры. Избы деревянные русского фасона, возле домов маленькие огороды. На окраине посёлка ряды длинных строений, видимо, склады. На фото начальники из администрации, люди как люди. Он оторвался от смартфона, потому что почувствовал, что Тома смотрит на него:

– Когда я готовилась к роли в «Прекрасной Галатее», то читала, что Галатея грустила у ручья, слёзы капали в убегающую воду, потому что возлюбленного Галатеи, юношу Акида, убил циклоп Полифем. Нимфа превратила умирающего Акида в светлый ручей и отвергла Полифема. Плачущую у ручья нимфу увидел скульптор Пигмалион. Она вызвала в нём жалость и пробудила сострадание, скульптор создал прекрасную статую грустной нимфы. Пигмалион хотел быть водой у её ног, хотел быть возлюбленным нимфы и омывать ступни Галатеи.

Пётр не понял ничего, до него дошло только то, что она прочитала его мысли, которые он высказать не мог: «Быть возлюбленным и омывать ступни, да, согласен, любовь в смирении», – Пётр ожидал продолжения.

– В посёлке живёт мой сын Дима, ему четыре года, пятый, он маленький.

Пётр встал, обнял Тому, крепко обнял, слова опережали его мысли:

– Мы возьмём его с собой. Он будет жить с тобой, с нами. Ты этого хочешь?

– Да.

– Что с отцом, где Акид?

– Он убит, ты слышал, это длинная история.

– Рассказывай, не бойся, я справлюсь, переживу.

– Парень привязался ко мне беспутный, русский из Красноярска, из тех мест. Мы вместе поступали в училище, познакомились. Его не взяли, он крутился вокруг, потом его в армию забрали. Отслужил срочную, вернулся ко мне. Пробовал поступать ещё раз и сел за драку на пять лет. Отсидел три, жил у меня в комнате, в общежитии, пробовал поступать в Театральный институт, на все факультеты, в университет. Его никуда не брали. Он озлобился, башня совсем съехала. Я, говорит, великим хочу быть, живым или мёртвым не важно, всё или ничего, он так обычно выражался. Мне сказал, что завербовался, но я думаю, он самотёком ушёл в Донбасс. Дима тогда родился, денег у него не было. На мою зарплату жили, он за деньгами пошёл. Два перевода я получила. Потом мать его позвонила, сказала, что погиб. Сказала, что ездила туда, свидетельство о смерти там дали, а здесь бумагу не признают. Спрашивала меня, расписаны мы или нет. Сказала, у него доля в квартире где-то есть. Я её не знаю, не видела, про Диму ей ничего не сказала, отвезла его к маме.

Пётр улыбался широко и открыто, как Гагарин, вернувшийся из космоса.

– Ты что? – спросила его Тамара, она была утомлена и напугана своим рассказом.

– Я счастлив, хочется выпить за Диму и чокнуться с тобой. Надо открыть виски.

Ранее они не были настолько откровенны и ласковы друг с другом, как в эту ночь.

Рано утром Тамара заплела две короткие косички, и от этого сделалась похожей на девочку-школьницу. Голову повязала платком синего цвета, который шёл к тёмным глазам. Черты её лица в полной мере были гармоничными, прямой узкий нос с тонко вырезанными ноздрями, высокие скулы, широкий рот и тонкие губы, открывавшие ровные зубы. Платком она тщательно прикрыла грудь и шею, надела дублёнку. Пётр увидел блёстки макияжа на губах и скулах, синюю краску в тон платка на веках и широкие, шире, чем обычно, брови. Когда она успела накраситься? Он не заметил, но грим был новый и непривычный. Пётр понял, что она готова и желает ехать, он сказал: «Жди здесь», – и бросился к умывальнику бриться.

Они выехали на рассвете, около восьми часов утра.

У Петра Михайловича было прекрасное настроение. Жизнь наполнялась планами, его ожидали великие дела, голова работала чётко. Они заберут Диму, он устроит его в детский сад и какую-нибудь академию для подготовки к школе. Через военкома сделает запросы и прояснит судьбу его отца. Параллельно проверит дело пропавшего воина через службу безопасности, на войне всегда есть надежда. Потом, после свадьбы, он усыновит Диму, у него будет сын, маленький Толмачёв. Эта мысль грела и веселила, Петруха то и дело посматривал на Тому, она смущённо улыбалась, лёгкая тень вины лежала на её лице, и Петру хотелось сдуть эту тень.

По дороге мела позёмка, ветер поднимал и кружил в свете фар лёгкий снег, лежащую на дороге крупу трамбовали широкие американские колёса. Джип тормозила пурга и плохая видимость. За четыре часа Пётр не встретил ни одной машины. Он прижался к сугробу и остановился. Встречных и попутных машин не было, на протяжении всей дороги не было. Когда он вышел из машины, то сполна ощутил силу бурана. Знаков и отбойников на дороге Пётр не видел. Шёл он по трассе или уже по зимнику, не понял, видимость метров на пятьдесят. Пётр поднялся на снежный отвал от грейдера, попрыгал на твёрдой слежавшейся за зиму куче снега и вернулся в салон, достал смартфон, хотел посмотреть новости и погоду, чуда не случилось, поиск сетей показал, что сотовой связи в этом районе нет.

– Будем обедать, – сказал Пётр и включил свет в салоне.

Тамара достала термос и дорожный рюкзак с припасами. Там были банки с мясом и сгущённым молоком, курица, ветчина, хлеб, галеты, сахар, соль, перец, шоколад. Сумку собирал Пётр, у него был армейский навык, он учитывал все варианты, даже тот, что они будут идти пешком.

– Наша задача: взять высоту, закрепиться на ней и далее действовать по обстоятельствам. Что местные делают, если в дороге их настигает пурга?

– Ничего, ложатся спать. В собачьей кухлянке можно спать в нартах или на снегу. Собаки, волки спят на снегу и ничего.

– Я в Интернете читал, что они раздеваются догола, чтобы замёрзнуть и скорее умереть.

– Нам такое рассказывали на уроках истории, кто-то написал ерунду и все верят, даже свои. В кухлянке надо спать голышом, у неё мех снаружи и мех внутри, это не две шубы, а термос. Бельё впитывает пот, испаряет влагу, эффект термоса пропадает, и человек начинает мёрзнуть. Это нам уже физик объяснял, на уроках физики.

– Ещё я читал, что местные в голодное время едят стариков и детей…

Тамара не успела ему ответить, за стеклом вспыхнули фары встречной машины. Пётр открыл дверь, выскочил на снег, поднял руку и упал. Тома вздрогнула от выстрела, в них стреляли из проходившего мимо УАЗа. Второй выстрел попал в багажник джипа. УАЗ газанул и с выключенными огнями скрылся в снежной мгле. Пётр поднялся в салон и начал разворачивать машину.

– Не надо, остановись, – услышал он голос Тамары. – Это местные охотники, они вернутся, они будут идти по следу. Джип хорошая добыча.

– Почему он промахнулся, стрелял в упор и не убил.

– Пьяный был или Бога побоялся, такое бывает. Надо уходить, пока пурга метёт, и прятаться.

Пётр осмотрел машину, стреляли картечью, пострадал капот, его дверь, стекло, дверь багажника и опять стекло. Колёса в порядке. Он зарядил ружьё и погнал «американца» вперёд по зимнику. Три часа шли ходко, на дороге по-прежнему было пусто, пурга не стихала. Печка не справлялась, в салоне стало прохладно, Тамара с ногами забралась на сиденье.

Когда Пётр уверился, что зимник идёт через озеро, он остановил джип и произвёл разведку. Они стояли на льду, место продуваемое, снега немного, машин не видно. Пётр осторожно свернул направо и пошёл по льду, пока не упёрся в карликовый, ростом с машину лес. Он обогнул островок справа и пошёл дальше, надо было отойти от дороги на три, лучше на пять километров, так, чтобы машина с дороги стала невидимой.

Джип вышел на край озера к лесу. Пётр оценил позицию, припай озера был твёрдым, прочным и хорошо держал джип, за спиной мелкий лес, впереди простиралось невидимое большое озеро, которое они только что пересекли. Двигатель работал спокойно, уверенно, фары и огни он не включал. Ветер дул монотонно, без порывов и остановок, колючий снег царапал лицо.

– Надо дыры закрыть мокрым картоном, он замёрзнет и будет хорошо, – услышал он голос Тамары.

– Лучше тряпками, у нас полотенца есть. Ты мочи их в салоне и мне передавай в окно.

– В салоне нельзя, здесь и без того холодно. – Тамара вышла из машины и сразу провалилась в снег.

– Залезай обратно, закуску готовь, я сам всё сделаю.

Мокрые руки на ветру невыносимо болели, пальцы совершенно потеряли чувствительность. Петруха несколько раз терял в снегу айфон и долго искал его. Слава Богу, полотенца радостно липли к стёклам и кузову, как язык к топору. Пётр запорошил их снегом и ввалился в машину.

– Возьми, выпей, – предложила ему Да. В свете приборной панели он видел стакан и её профиль.

– Не могу, пальцы отморозил.

– Ладно, открывай рот, я залью тебе горючку из бутылки, как топливо в бак, и разотру пальцы.

В темноте Тома кормила его руками, сначала было неловко, потом он приноровился.

– Всё, шабаш, теперь моя очередь, – заявил Пётр после третьей заправки.

– Не торопись, ты ещё чай не пил и шоколад не ел.

Джип был оборудован кружкой с разогревом, она много раз выручала Петра в командировках, и он всякий раз поминал американцев добрым словом. После чая Петруха окончательно ожил и повеселел. В машине было тепло и тихо, тикали светящиеся часы. Часы действительно тикали, в джипе была звуковая опция, Пётр разобрался, нашёл её в меню и отключать не стал. Раньше, до знакомства с Да, в салоне обычно гремела музыка, и он не слышал стука часов.

– Да, смотри, огненная вода. – Пётр налил виски в крышку от банки и поджёг. Слабое голубое пламя осветило салон и счастливые лица молодожёнов. – Чуть-чуть, краем глаза, заметил ружьё и сразу упал, вот так, прыгнул в снег, выстрел, ба-бах, я крутанулся под колёса, второй заряд взял на себя «американец». Могли убить, мне второй раз так крупно повезло. Возьми, – Пётр дал Тамаре свинцовую горошину, которую нашёл на сиденье среди осколков.

– Я видела первый выстрел, видела вспышку и лицо. От второго – спряталась, вот сюда.

– Ты разглядела, узнаешь его?

– Охотник стрелял с пассажирского места, через водителя в открытое окно, я сбоку видела того, который сидел за рулём.

– Надо было рвануть, я бы догнал УАЗ и разобрался.

– Догнал и что, в машине ты знаешь, сколько стрелков? У каждого ружьё, они превратили бы наш джип в решето. Если бы у тебя был автомат, ты мог бы их прибить и заморозить всех, поэтому они так шустро газанули, испугались.

– Да, смелые ребята, они из берданки обстреляли джип, в котором могли быть охотники рангом выше, полиция, например, чоповцы или бандиты. Зачем стреляли, не понял. Могли нарваться на автоматчика и получить тра-та-та-та.

– Местные не думают и ничего не помнят из того, что им говорят. Они промышляют кто чем, это не война, просто жизнь такая одноразовая, однодневная, ухватил и сыт. Джип охотники не упустят, как раненого зверя. Убивать нас они не будут, нельзя, и на помощь не надейся, гостей здесь не любят. Ты их не увидишь и, если встретишь, то не узнаешь. Не дай Бог, мы заблудимся и замёрзнем, они нас найдут. Помнишь, ты спрашивал, так это – правда, которую помнить грешно.

– Тома, сказку про Бабу-ягу я помню. Вышло как вышло. Нарвались на хулиганов, промысел им в пургу не задался, а пострелять охота, вот и шмальнули. Не фантазируй, у меня запасной бак полный, бензина на обратную дорогу хватит. Из горла будешь…

– Буду, только немного, хотя нет, открой вино, оно сладкое, и сам выпей, мне нужна компания.

Пётр так разогнал печку, что уши у него покраснели. Он снял куртку, свитер и достал бутылку итальянского вермута.

– Тома, давай поженимся прямо сейчас, в американском храме, под вой пурги, по-чалдонски.

– Это романтично, в готическом стиле, я согласна. Мне надо привести себя в порядок, включи свет, хочу соответствовать, скинуть штаны, одеть колготки и туфли.

– Мне тоже надо руки помыть, – дверь открылась с трудом, её привалило снегом. «Всего полсуток дует», – подумал Пётр, на свежем ветру было хорошо, холодно, он стоял до тех пор, пока зубы не задрожали.

Пётр Михайлович надел пиджак, лицо его изменилось, стало важным и значительным, как у старшего командира на плацу. Из кармана он достал кольца в коробочках и, глядя в ветровое стекло, произнёс формулу:

– Венчается раб Божий Пётр рабе Божией Тамаре во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Венчается раба Божия Тамара рабу Божьему Петру во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, – повторила Тамара.

Не глядя друг на друга, они прочитали формулу венчания три раза.

– И превратил Иисус воду в вино. И мы теперь не простая вода, а вино крепкое. Наливай, Тамара, чашу. – Пётр изложил суть библейских чтений на венчании. Тамара наполнила стакан вином, они выпили его до дна и обменялись кольцами. Поцеловались по обычаю раз, второй, третий. Пётр сказал: «Горько», – и началась свадьба.

От спиртных паров свет в салоне сделался мутным, как в бане. Петруха мыл ноги Тамары виски, наливал в ладонь и растирал ступни, каждый пальчик.

– Видишь, какие у меня прямые стройные ножки, это славянские ноги, самые красивые ноги. Надо не на лицо, надо на ножки смотреть под юбкой, меня в театр взяли за хорошие ножки. Национальный кадр с красивыми ногами. У меня папа Гера высокий, я на него похожа, у него ноги длинные-длинные, а мама коротышка. Коротышек не берут. Руки мне потри. У меня длинные руки, длинные пальцы и рот до ушей, я похожа на мультик, мультяшку. Мультяшка. Мультяшка.

– Спать пора, Мультяшка, иди спать, спать. – Пётр помог ей одеться, и уже сонную завернул в одеяло. Когда он выключил свет в салоне, стало лучше, уютнее, как на космической станции. За бортом тьма и ветер, а на станции горит приборная панель, урчит двигатель, гудит вентилятор. «Попали в пробку. К утру всё сладится. Джип откопаю, зимник найду. Завтра, всё будет завтра, ну и ну», – на этой ноте он успокоился. Дворники на ветровом стекле замёрзли. Ружьё было под рукой. Потихоньку, мелкими глотками Пётр Михайлович дожал бутылку виски и задремал в кресле. Ему снилась Лиза, её мягкое пухлое лицо с редкими веснушками. Он тянул её в море, она вырывалась. Он брызгал на неё водой, Лиза визжала и смеялась. Пётр очнулся, до рассвета оставалось ещё часов пять-шесть. Толмачёв одел комбинезон, куртку, шапочку, всю верхнюю одежду на себя на случай тревожного пробуждения и выхода из машины, поправил одеяла у Тамары и растянулся рядом.

Петру снилась дорога. Белый зимник двигался, налезал на него. Вокруг пусто, ни луны, ни звёзд. В свете фар суетились снежинки. Неожиданно зимник исчез. Он оказался в темноте, внутри танка. Корпус дрожал от разрывов, звенел от пуль и осколков. Машина стояла. Двигатель заглох. На дне танка он руками шарил, искал люк. Не мог найти, забыл, не мог вспомнить: где его экипаж. Пули барабанили по голове, по мозгам. Тело сжалось в ожидании взрыва. Сильно, очень сильно хотелось ссать. Больно было шевелиться. Удар снаряда в корпус танка бросил его на железную стену. Моча пошла, горячее тепло разлилось в штанах. Он летел спиной вниз, вокруг был молочный свет, такой густой, что его можно было трогать. Свет сгущался, превращался в липкий кисель. Пётр тонул, шевелил руками, ногами, пытался выплыть, вынырнуть на поверхность. Клей вязал его руки и ноги, отнимал силы. Он силился открыть рот, чтобы выдохнуть душивший его крик.

Тамаре снилась собачья упряжка. Она в санях стремительно катилась по насту. Снег комьями летел в лицо. Она держала младенца, маленького Диму. Крепко держала, боялась выронить. Сквозь собачий лай слышались бубенцы. За упряжкой гналась большая машина. Джип сверкал в солнечных лучах и тучах снега. Собачьей упряжкой управлял отец. Она видела его спину и ждала, что он повернётся, и она увидит лицо. Машина без водителя поравнялась с санками. Собаки испугались, сбились в кучу. Тамара упала. Дима потерялся, пропал. Она провалилась в снег и увидела круглый закрывающий свет живот. «Тужься, тужься». – Голос она слышала, но врачей не видела. Тома тужилась до слёз, сжимала глаза, кричала, но ребёнок не двигался. Неожиданно она проснулась в берлоге, возле медведя. В снежной яме было темно и светло одновременно. Она увидела искрящийся на солнце иней на стекле и поняла, что проснулась. Иней был внутри машины, на стёклах, на потолке. Громко стучали часы приборной панели, двигатель молчал. Тамара закричала громко и неистово: «Петя! Пётр!» – Голос её звучал тихо и слабо, это был голос умирающей женщины. Она увидела искажённое болью и страхом дикое лицо, выпученные от ужаса голубые глаза, белые от инея ресницы и брови. Тамара медленно понимала, что он мёртв, видела и не могла ничего сделать. Ног она не чувствовала, рука казалась ей чужой, уже твёрдой. Последний сон Тамары Михайловой был страшен. Она видела себя в роли Галатеи, финальную сцену, в которой прекрасная нимфа умирает и превращается в каменную статую. Актриса неглубоко и прерывисто дышала, слова уже не пытались вырваться звуком из её уст, слова читались на глазах и текли слезами: «Боже, за что ты так жесток к нам, мы не рабы, мы дети твои, дети, пожалей нас».

На сцене дискуссионного клуба президента не было, точнее он был, присутствовал в отдельном помещении и на диодных панелях. Дисциплинированная аудитория государственных служащих импонировала Данилову. В распахнутом просторном пиджаке из английского букле и седым чубом непокорных волос он неторопливо развивал тему участия науки и религии в техногенной культуре. Илья Николаевич понимал: люди с пиететом относятся не к персоне докладчика, это присутствующий на мониторах президент сковывает нервным единомыслием одетые в санитарные маски лица. Стулья стояли в шахматном порядке, на каждом чёрном поле сидела фигура человека.

На время Илья Николаевич оторвался, забыл о присутствии президента и начал вторым каналом внутренний диалог. Это произошло не умышленно, а от азарта в момент импровизации. «Молодёжь – пешки. Эксперты – лошади и слоны. Король рокировался, он в крепости. Королева? Её нет. Игры не будет. В зале нет соперника», – его мозг механически анализировал ситуацию. Отключить параллельный поток критического сознания Данилов не мог, шутка состояла в том, что мозг ему не принадлежал. Скорее наоборот, он всецело принадлежал серому органу большого объёма, вес которого, вероятно, будет определён в Институте мозга после его смерти.

– Мировые религии – это, прежде всего, хранители традиций, то есть опыта социальной адаптации человека к природе и социальным общностям. Достаточно вспомнить, что именно в историческом развитии мировых религий рождались нравственные общечеловеческие ценности, – в докладе академика русская речь звучала на английский лад. Он громко начинал фразу и мягко завершал её и по привычке между предложениями оставлял паузы для переводчиков. – Поступай по отношению к другим так, как ты хотел бы, чтобы они поступали по отношению к тебе. Это золотое правило признается во всех мировых религиях. Правда, общечеловеческие ценности не выделены в чистом виде ни в одной из них. Религии, будучи инвариантным содержанием, сплавлены с конкретными интерпретациями, выражающими специфику той или иной культурной традиции. Диалог между различными религиями затруднён именно в силу исторического сплава общечеловеческого и специфических его интерпретаций. Следствием непримиримости специфических трактовок общих принципов является конфронтация между религиозными конфессиями.

На подиуме, в удобных для крупных людей креслах скучали модераторы секции «Наука и религия». Импозантные персоны по-женски внимательно следили за правильным положением ног, потому что полированные длинные столы давно отменили, и в президиуме на переднем плане, под носом у зрителей всегда оказывались туфли и ботинки. Для мероприятий подобного рода требовались идеальные носки, новая модельная обувь и тщательно выглаженные брюки. Соответствующий комплект одежды академик возил с собой, но характерной вещью его гардероба всегда был пиджак с просторными карманами.

В пиджаке философ носил всё необходимое: телефон, ключи, карточки, документы, очки и лекарства. Пустые, свободные руки были ему более к лицу, чем модные аксессуары. Солидный портфель, сумочка через плечо или рюкзачок на американский манер не вязались к имиджу. Академик имел хабитус древнего каменного бога. От прочих его отличала – архаичная улыбка. Нижняя челюсть Ильи Николаевича выступала далеко вперёд. Верхняя губа западала под нижнюю и казалась ещё короче, чем была на самом деле. От этого на лице получался врождённый оскал, похожий на улыбку дельфинов. Высокий лоб добавлял сходство с умным животным. Прозвище «Дельфин» было в ходу среди друзей и родственников. Коллег по институту более цеплял колоритный пиджак, чем высокий лоб и выдающаяся челюсть хозяина. За глаза они называли директора наш «Mecum porto», то есть «оmnia mea mecum porto» – «всё своё ношу с собой». В бытовой жизни академик был стоиком, по городу передвигался на трамваях, электробусах и не чурался общения с населением. Академик славился широкими познаниями в естественных науках, был убеждён, что позитивные знания можно добыть лишь в результате эмпирических опытов, и не видел большого смысла в гуманитарных спекуляциях. Выше всего он ценил волю и рефлексы.

– В традиционалистских культурах, – Данилов продолжал доклад, – миф и религия определяли мировоззренческие ориентации людей. Священные тексты задавали своеобразную ментальную рамку, с которой должны были согласовываться добываемые знания, в том числе и научные. Ситуация изменилась с возникновением техногенного типа цивилизационного развития. В развитии техногенных обществ решающую роль играет изобретение и внедрение новых технологий. В техногенной культуре природа рассматривается как поле человеческой деятельности. Природа становится «натурой», то есть композицией качественно различных вещей, которые вместе с тем имеют определённое свойство однородности, подчиняются строгим законам, общим для различных классов индивидуальных объектов. Законы обнаруживаются при изменениях состояния объектов, поэтому, экспериментируя с этими объектами, погружая их в разные условия взаимодействия, мы получаем метод обнаружения законов природы, их познания и практического освоения.

После возникновения естествознания отношения науки и религии стали подобными отношению взрослеющего сына к своим родителям, когда сын постепенно освобождается от опеки родителей и ведёт самостоятельную жизнь. Но если родители и сын живут в одной семье, то и родители вынуждены адаптироваться к сыну, изменяя характер своего поведения. Эту же мысль можно выразить в терминах описания сложных развивающихся систем, где каждый новый уровень организации, возникающий из предшествующего состояния, воздействует на породившее его целое и видоизменяет его. Или, как говорил Гегель, нечто рождает своё иное, вступает с ним в рефлексивное отношение, а затем осуществляется погружение в основание и изменение целого. Отношение к своему иному всегда есть противоречие, но противоречие, которое снимается новым единством.

После Гегеля и погружения в основание у Ильи Николаевича в докладе получилась особенно длинная пауза. Он почувствовал, что сбился с популярного на философский язык и потерял контакт с аудиторией. В этот момент президент решил задать вопрос, и Данилов услышал знакомый голос:

– Илья Николаевич, до недавнего времени было убеждение, что западная цивилизация является магистральной дорогой развития для всех стран. Действительно, Запад создал техногенную культуру и параллельно породил глобальные кризисы. Под угрозой оказалось само существование человечества и России. Может ли западный мир самостоятельно найти выход из этих кризисов?

– Может. Они активно действуют в этом направлении. Забегая вперёд, скажу, что происходящие в современной технологической деятельности изменения связаны с формированием особого типа рациональности. Можно её назвать постнеклассической, пост-не-классической, – повторил Данилов, развернувшись к ближайшему экрану. – Этот тип рациональности связан с освоением сложных развивающихся систем, обладающих синергетическими характеристиками. Сложные неравновесные нелинейные системы, такие, как общество, культура, политика, духовная жизнь, международные отношения, подчиняются принципу самоорганизующейся критичности. Эти системы естественным образом эволюционируют до критической стадии, на которой незначительное событие вызывает цепную реакцию, взрыв, способный затронуть многие элементы системы.

Традиционный классический взгляд поощряет нас искать причины главных изменений в системе – во внешних факторах! Но согласно теории хаоса и несколько забытой диалектике внутренние факторы всегда более значимы для системы, нежели внешние. Сложная система, например государство, всегда включает в себя факторы, которые толкают её за пределы стабильности – в турбулентность и переформатирование. Поэтому, например, внешние санкции или падение цен на сырьевые ресурсы не могут оправдать внутреннюю неэффективность сложной системы и её подсистем управления.

На базе постнеклассического понятия рациональности представители западной науки и социальной мысли разработали теорию управляемого хаоса, перевели её в технологию и в настоящее время используют это орудие в интересах, прежде всего, США. Атака хаосом проводится на тех, кто проводит независимую политику, составляет серьёзную конкуренцию, располагает значимыми сырьевыми ресурсами, занимает выгодное геополитическое положение. Для управления турбулентными процессами на планете созданы опорные площадки – это Афганистан, Ирак, Сирия, Северная Африка, Украина…

– Благодарю, вы затронули важную тему. Прошу вас подготовить предложения института по угрозе «управляемым хаосом». Какие ресурсы мы можем задействовать и на каких уровнях, чтобы остановить или, думаю, уклониться от агрессии? Возможно, у нас есть скрытые проблемы, которые могут породить, как вы мягко говорите, «самоорганизующуюся критичность» в элитах и обществе?

– Да, сделаем. Затруднение в том, что в России никто не размышляет над тем, насколько в современном мире управление осуществляется посредством «гомеопатического» усиления хаоса для обеспечения «мягкого сдвига» в системе. Научный потенциал в теории хаоса заложен огромный. Феномен управляемой энтропии отражает природу социального. Хаос относится ко всему спектру человеческих взаимодействий. Война образует лишь его часть, беспорядки не составляют всей сути хаоса. Западные исследователи проделали большую теоретическую работу. Предлагаю, в научном поле не надо им противостоять. Я отталкиваюсь от их работ и считаю, что благодаря чужому опыту и ошибкам мы в очередной раз можем срезать исторические углы. Теорию управляемого хаоса надо использовать в своих интересах. Она необходима для превентивных действий. Это уже вопрос перехвата инициативы на уровне технологий и перехода от рефлексии к работе на опережение.

Технологическое освоение развивающихся систем, – Данилов вернулся к теме доклада, – предполагает оценку сценариев развития системы, определение зон риска, которые могут иметь негативные социальные и гуманитарные последствия. Социальные ценности в данном положении выступают условием функционирования науки. В современной экономике знаний ценностные приоритеты науки сохраняются, но возникают конкретизации этих приоритетов, обусловленные формами социального потребления научных знаний. В религиозной жизни тоже происходят изменения. В религиозных общинах часто возникают новые версии сознания, для которого неприемлемы представления о природе как резервуаре ресурсов для хозяйственной деятельности и о человеке как преобразователе природы. В протестантской среде зреет идея, согласно которой Бог ещё не закончил процесс творения мира, а продолжает творить его непрерывно. Получается, что мир не просто создан Богом, который смотрит на него со стороны, наблюдает. Бог в этом случае соучастник непрерывного творческого процесса человечества, и сумма зла, творимого людьми на Земле, тоже оказывает влияние на общий процесс. Возникает представление о том, что человек ответственен за космическую эволюцию, влияет на неё делами, которые сам творит. Эти идеи актуализируют человеческую ответственность перед природой, перед собой и будущими поколениями. Такие представления перекликаются с идеями саморазвития человека и философией русского космизма.

Из командировки Данилов вернулся в первом часу ночи. В прихожей его встретил голодный кот. Зверь быстро вскарабкался по пиджаку на плечо. Данилов, как обычно, прошёл по длинному коридору сразу в свою комнату, включил свет и ноутбук. Кот спрыгнул на стол, прижал уши и начал громко протяжно орать. Это был его четвёртый сиамский кот, четвёртый Рим. Все прежние питомцы носили громкое имя без номеров и суффиксов.

Илья Николаевич не стремился создавать нечто новое в личной жизни. Он исповедовал мудрый идеал недеяния, то есть всякий раз совершал минимальное усилие, которое соответствовало ритму космоса. Действие, основанное на чувстве и знании этого ритма, не приводит к революционным катаклизмам и не вносит духовную смуту, а наоборот, стабилизирует жизнь и приносит спокойствие, поэтому, пребывая в ожидании завершения цикла движения мысли, он не спешил кормить кота.

Последние лет десять академик жил в комнате с пустым просторным балконом – один. В квартире были другие комнаты, но туда он заглядывал редко. Зачем, если там ни людей, ни книг? Одиночество было непонятным Данилову чувством. Книги, точнее их авторы, были частью его социума, мозг постоянно пребывал в диалоге с друзьями, коллегами и учениками, за бутылкой вина, в стихии дружеских дискуссий он чувствовал себя комфортно. На завтра Илья Николаевич мысленно планировал начало работ по исполнению поручения президента, думал, кого можно пригласить, перебирал имена сотрудников института, многие из которых числились у него, но жили и работали удалённо. В этом была сложность, но техническая проблема состояла в необходимости оперативного исполнения с учётом значительного различия темпов деятельности в администрации президента и в академии наук.

Кот вёл его по квартире, но оказалось, что не на кухню. Рим свернул в боковой коридорчик, остановился у закрытой двери в ванную комнату, поднялся на задние лапы и передними начал царапать дверь. Данилов почувствовал, что кот дрожит и громко урчит от возбуждения. Там горел свет. Данилов открыл дверь и увидел на коврике возле ванной тело, то, что это тело, он понял сразу, поэтому прикоснулся к плечу осторожно, так, как обычно будят спящих людей. Тело Варвары Васильевны, его домработницы, успело окоченеть. Умерла она днём, может быть, вчера. Ничего примечательного он не заметил, кроме того, что случилось необратимое. Тапочки свалились с ног и лежали отдельно. Резиновые перчатки брошены в раковину. Одетая в синий спортивный костюм с бледно-голубой отделкой, Варвара аккуратно поджала ноги и была похожа на спящего на боку человека, но это было не так, в чём он убедился в результате повторного прикосновения к телу. Данилов решил действовать формальным образом. Для начала он позвонил в единую службу МЧС, представился, описал обстоятельства и попросил вызвать следственную группу и полицейских медиков.

Варвара Васильевна работала у него четвёртый год. Он нанял её через социальную службу самостоятельно, не впутывая в свои бытовые проблемы знакомых и родственников. Попросил подобрать для работы на дому женщину лет пятидесяти с высшим техническим образованием. Сначала Варвара Васильевна убиралась у него в квартире раз в неделю и кормила кота, когда он уезжал. Скоро Илья Николаевич понял, что невзрачной и робеющей в его присутствии женщине в простом платке можно доверять. Варвара стирала и гладила вещи. Дополнительно по его просьбе готовила для академика на два-три дня вперёд домашние супы: щи, борщ, куриную лапшу, гороховый и рыбный, по праздникам солянку в расчёте на гостей. Илья Николаевич иногда ел суп утром на завтрак и вечером перед сном. Он очень любил горячие супы и при случае всегда её благодарил. Пересекались они в квартире редко. Работать в присутствии академика Варвара стеснялась и приходила, когда он был в институте или в отъезде.

Собственно, о домработнице и её семье Илья Николаевич ничего не знал и не видел её близких родственников никогда. И вот произошло необратимое. Он набрал номер Варвары Васильевны и услышал звонок в прихожей. Там из её куртки достал телефон, в непринятых звонках увидел опцию «дочь» и позвонил. Когда он услышал женский голос, то представился и спросил:

– Как вас зовут?

– Марина. Что с мамой?

– У вас есть братья и сёстры?

– Нет.

– Вы в Москве проживаете?

– Да, в районе Авиамоторной. Я звонила ей, она не отвечает, что с мамой? Мы волнуемся.

– Варвара Васильевна с вами жила?

– Мама в больнице, умерла?

– Марина, прошу вас, возьмите машину, такси и срочно приезжайте. – Илья Николаевич подробно объяснил, как найти дом, подъезд, квартиру, попросил записать свой телефон. Потом стал записывать адрес Марины, записывал медленно, тянул паузу. – Сегодня вернулся из командировки и обнаружил, открыл дверь в ванную… думал, потеряла сознание и упала, но видно – умерла. Полицию и скорую вызвал, берите машину и приезжайте.

– Да. Едем. Ты слышал, всё понял? – обратилась Марина к человеку, который был рядом, возле неё.

Илья Николаевич положил телефон в куртку и пошёл по квартире, зажёг везде свет, но ничего странного не приметил. В холодильнике нашёл рыбную солянку на выходные, хлеб и свежие продукты. Есть ему хотелось, но он оставил эту процедуру на потом.

Следователь представился с площадки, не переступая порога:

– Старший лейтенант полиции Леонид Галушкин.

– Илья Николаевич Данилов, хозяин квартиры, – в тон ему ответил академик.

Второй полицейский был без формы, знаков отличия и оружия. Он не представился.

– Сколько погибших? – спросил следователь.

– Одна.

– Раненые есть?

– Нет.

– Вы будете заявлять физический ущерб, в смысле побои?

– Нет.

– Как зовут погибшую?

– Каурова Варвара Васильевна.

– Кем она вам доводится?

– Домработница.

– Она проживала в квартире?

– Нет. У неё свой ключ. Она приходила.

– Кто ещё проживает в квартире?

– Кроме меня – никого. Есть кот. Варвара Васильевна его кормила. Прописан я один.

– У кого другие ключи?

– У сына есть ключ. Он с семьёй проживает отдельно.

Это всё лейтенант успел узнать, пока они шли от двери до ванной комнаты. Отвечал Илья Николаевич быстро и отрывисто. Следователь внимательно осмотрел тело, раковину, унитаз, ванную, пол, ничего не двигал и не трогал.

Помощник достал сотовый и раз десять сфотографировал тело и вещи.

– Всё так и было, когда пришли?

– Да, коснулся тела и понял, что уже окоченела. Дверь в ванную была закрыта, и там горел свет, а больше нигде света не было.

– Дверь была заперта изнутри?

– Нет, не заперта.

– Допроси соседей, пригласи понятых и осмотрите квартиру, – распорядился следователь.

Помощник в штатском исчез.

– Как вы думаете, что произошло с Варварой Васильевной? – спросил Данилов.

– Это вы у кота своего спросите. Натворил дел и скрылся. Где он?

– Спрятался.

– Спрятался, значит, виновен, вот что я думаю, – следователь шутил и не улыбался, он осматривал дверь. – Извините, Илья Николаевич, где мы могли бы присесть и составить свидетельские показания.

– На кухне вас устроит, там стол чистый и свет яркий. Прошу вас, действуйте по регламенту. Я буду вам помогать, как смогу. До вашего прихода я позвонил с телефона Варвары Васильевны её дочери. Она должна приехать, едет.

– Услугу следствию вы оказали медвежью. Родственников для опознания мы обычно вызываем в морг, а не на место гибели. Вам это может показаться странным, но знаю, что бумажки, медицинское заключение и свидетельство о смерти действуют на близких, как успокоительное лекарство. Вы знакомы с родственниками Кауровой?

– Нет, я их не знаю. Мы не разговаривали на эту тему.

– Повод для знакомства с дочерью, конечно, неудачный.

– Да, согласен.

– Ваша домохозяйка, она замужем?

– Нет, по-моему, уже давно в разводе.

– Вы состояли в личных отношениях с Варварой Васильевной?

– Нет, – ответил Илья Николаевич.

Данилову импонировали юридические алгоритмы вопросов «строгого юноши Леонида», так он окрестил следователя, который быстро и на удивление разборчивым почерком заполнял протокол лаконичными показаниями академика. Он уже понимал, что с телефоном проявил инициативу и совершил лишнее действие, которое нельзя считать мудрым. С другой стороны, Данилов не понимал мотивов, побудивших его набрать номер дочери Кауровой, не мог определиться с мерой участия в судьбе домохозяйки, супы которой ел с удовольствием. Она могла уйти из жизни в любой момент и где угодно, но случилось это здесь, в его квартире. Возможно, возникла невидимая его уму турбулентность самоорганизующейся критичности, которая вызвала надрыв или слом системы, и человек внезапно ушёл здесь и навсегда.

Дверь на площадку была открыта. Марина появилась в прихожей тихо и внезапно с мужем и дочкой. Все были в спортивных костюмах и кроссовках. Марина оказалась высокой сильной женщиной, совершенно не похожей на мать. Ей более к лицу было бы имя Варвара. Инициативу общения взял на себя её муж.

– Капитан Росгвардии Николай Игонин. Моя жена, Марина и наша дочь, Нина. Дома одна забоялась, пришлось взять малышку с собой, – представил он семью следователю и протянул руку, как старший по званию.

– Роберт, проводи родственников и составь акт на опознание, – приказал следователь помощнику.

– Иди к нам на кухню, – позвал девочку Илья Николаевич. Нина послушалась и спряталась за широкой спиной Данилова.

– Нам повезло, – неопределённо заметил Леонид. – Дайте мне контакты сына, мы вызовем его повесткой в случае необходимости.

– Повесткой не надо, вы позвоните лично, и он придёт. – Илья Николаевич достал бумажник и нашёл в нём визитку сына.

– Ого, депутат Мосгордумы Данилов, известный человек. – Следователь убрал визитку себе в карман и попросил: – Илья Николаевич, покажите мне своего кота. Я возьму его в дело как свидетеля.

– Дверь открыта, он мог убежать на улицу, – вспомнил о питомце Данилов.

– Нет, вот он, здесь, он урчит, ры-ры, – Нина подошла к столу. На плече у неё сидел Рим.

Леонид взял кота, опрокинул на спину и осмотрел когти. Кот прижал уши, злобно бил хвостом и терпел издевательство.

– Глаза васильковые, красивые. – Следователь вернул кота девочке. – Жаль, основной свидетель ушёл в отказ, молчит.

– Нет, он говорит, сказал мне, что бабушка говорила: «Хр-р, хр-р».

– Ценная информация. Ты в школу с мамой ходишь или с бабушкой?

– Я в садик хожу с бабушкой и ещё в академию.

– Как этого кота зовут, ты знаешь?

– Рим.

– И часто ты здесь с бабушкой бывала?

– Нет, совсем редко. Если у нас в садике карантин был.

– А деда ты видела, знаешь? – Следователь подмигнул Илье Николаевичу.

– Нет, его не было.

В кухне появились помощник Роберт и понятые: соседи, отец и сын. Илья Николаевич кивнул им головой, молча поздоровался.

– Понятые свободны, спасибо… – распорядился следователь.

– А нам что делать? – спросила Марина.

– Ждать, пока не приедет наш катафалк, ожидать медиков… хотя, здесь не ваша квартира, вы свободны и можете ехать. Заключение получите завтра… в нашем районе, вот. – Следователь написал свою фамилию и дал визитку отделения полиции с номером телефона мужу Марины. – Я завтра выходной. Фамилию назовёте, и вас оформят.

Когда родственники Кауровой ушли, Данилов попросил следователя:

– Я бы тоже хотел посмотреть результаты аутопсии. Она никогда ни на что не жаловалась, странно получилось…

– Что получилось?

– Что Варвара Васильевна умерла у меня в квартире. Дверь открыл, везде темно, света в квартире не было, точно помню. Не понимаю, почему свет горел только в ванной?

– Возможно, всё произошло днём, когда светло было, сегодня или вчера?

– Сегодня. Вчера она дома была, – сообщил Роберт.

– Могу я или не могу добыть аутопсию, пока не ясно, завтра выходной.

– В протоколе личный номер телефона, лучше на него… – Илья Николаевич понял, что ошибся, что вопрос не по адресу, и перевёл тему. – Предлагаю кофе, у меня хороший, натуральный. Ленинградская солянка есть, рекомендую, Варвара Васильевна приготовила.

– Солянку мы не будем, хотя очень хочется, и вам Илья Николаевич не советую. Может быть отравлена, – серьёзно пояснил Леонид.

– Вот не думаю.

– Я не про Варвару Васильевну. Здесь мог быть посторонний. Этот наклон дела – не про меня. Вы потерпите, сигнал прошёл по службам. Приедут «люди в чёрном». Они версию отработают. Я вам советую, посмотрите внимательно, какие ценные вещи пропали из квартиры?

Ценными вещами Данилов не интересовался. Были подарки друзей, картинки и юбилейные часы, которые давно уже не тикали. Потом книги. Книги – не вещи, они ассоциировались с людьми. Память на авторов и мысли у него была крепкая. Он помнил всех и мог найти любую книгу быстро. Деньги в банке, паспорт всегда с собой, какие ценности могли уйти из дома? Очевидно, что это Варвара Васильевна, ценность её жизни выше стоимости любых вещей.

Специалисты вывезли её тело моментально, молча, и потом он долго дремал на кухне в ожидании «людей в чёрном». Они действительно были в штатском и до блеска начищенных ботинках. Смотрелись старомодно и в то же время элегантно, что понравилось Данилову. Вместе осмотрели квартиру и потом записали «интервью» на диктофон. Они так и сказали, прямо сказали, что допрашивать не будут, и попросили дать им небольшое «интервью». Все вопросы были не по делу, а из какого-то служебного теста. Потом случился небольшой инцидент, в котором Данилов был прав «по большому счёту», а «по маленькому» – ошибся. Сославшись на длительность формальных процедур, вежливый оперативник попросил у него содействия следствию.

– Я скопирую данные вашего телефона и установлю служебную программку. – Он выложил на стол свой айфон и прицепил к нему шнурок с набором фишек.

– Нет, – врождённая улыбка на лице Ильи Николаевича, была удобной маской, – вы можете произвести обыск и даже изъятие вещей, но только на основании постановления суда и в присутствии понятых. Я не о себе. В телефоне личные данные известных и родных, им необходима защита, хотя бы по закону.

Из оперативников ему никто не ответил, пальцем не пошевелил, чтобы жестом дать какой-либо знак. Служебный айфон завис на столе. Возникла пауза, которую Данилов понял, как знак раздражения. Видимо, старший из них достал из папки бланк.

– Илья Николаевич, это постановление суда на действия, необходимые следствию. Ознакомьтесь и распишитесь, пожалуйста. Там есть строчка для вас.

Данилов внимательно прочитал текст, проверил реквизиты:

– С этой бумаги и надо было начинать.

– Не обязательно. Разные бывают обстоятельства, – толерантным тоном пояснил оперативник. – В данном случае необходимости в обыске нет, но безопасность ваша всегда в опасности. У вас оружие есть?

Вопрос оказался для Ильи Николаевича неожиданным, и он не сразу ответил. Огнестрельного оружия у него не было. Имелись гости из девяностых: кинжалы, два, и настоящий сарматский меч, подарок археологов. В то время дарили оружие, было хорошим тоном в кругу малиновых и зелёных пиджаков.

Пробу солянки сотрудники увезли с собой. Вина им Данилов не предлагал и как только проводил всех гостей, подумал: «Стакан горячего вина будет в самый раз!»

Проснулся Илья Николаевич быстро, как и заснул, только утро ещё не наступило. На улице – тишина. Слабый свет из окна падал на потолок и оттуда стекал по стенам на невидимый пол. Данилов протёр глаза, чтобы посмотреть на часы, и увидел за письменным столом Варвару Васильевну в платке. Мерцающий свет ноутбука освещал её лицо и очки. В очках он её не видел, не помнил. Блики играли на стёклах, и от этого она показалось Илье Николаевичу живее, чем обычно. Варвара повернулась к нему и сказала:

– Всё один? Живёшь аки кот, речи не имеешь. Молчишь, я виновата чем? Поел, спасибо. Тарелки моешь, спасибо. И не скучно так? Видеть тебя тяжело, жалко мне. Рядом сидеть тоскливо. Я бумагу пожамкаю и комок коту брошу. Он шипит и прыгает вокруг. Думает, зверь это или кот чужой. Других бедолага не видел, улицы не знает, шкерится. С газетой он не играет, ему чистый белый листок нужен.

Илья Николаевич уже как-то догадался, что спит, и спокойно вступил в разговор:

– Шкериться, это как?

– Прятаться значит и опасаться. Я раз взяла его, хотела на улицу отнести. Он вцепился в грудь, до крови оцарапал и так дрожать начал. Думаю, сердце лопнет, и я виновата. Отнесла домой, пустила на пол, а он к тебе в комнату ринулся, на диван и под одеяло ширкнул. Ну, точно ты, похож на хозяина. Ты тоже такой. В комнату к себе нырк – и нет тебя, в бумагах спрятался, а если обнять, прижать бы тебя крепко, так опасаюсь – сердце лопнет.

Знакомый голос Варвары звучал иначе, можно сказать лучше, чем прежде. «Это её внутренний голос, так душа говорит, а внешний, он другой», – объяснил сам себе сон Данилов и спросил:

– Варя, удивила ты меня и напугала, скажи, что с тобой случилось?

В ванной, в раковину из крана шла вода, там горел свет. Он ясно это увидел со своего места. Илья Николаевич перевёл взгляд на стол. Крышка ноутбука была закрыта. Никого в комнате не было. Данилов поднялся и пошёл проверить ванную комнату: может, он там свет оставил или воду не закрыл? В ванной было темно и тихо. Свет включать не стал. Ему и без него виделось лежащее на полу тело Варвары. Отогнать видение или запретить себе думать Данилов не мог. На телефоне начало седьмого. Спал всего два часа. Усталости, головной боли, сухости во рту – не было. Просто – рефлексы. «У организма свои часы. Утренний выход гормонов бодрости. Всё естественно и нормально. – Илья Николаевич разогрел солянку. – Буду есть. И никто не запретит мне кушать солянку на том основании, что Варя: резала, варила, солила – приготовила и в одночасье умерла. Ну и что? Не вижу связи». Академик ни с кем не спорил, он привычным образом рефлексировал в отношении личных чувств и мыслей.

К восьми утра Данилов набросал повестку совещания и список сотрудников. «Пусть не надеются, что у меня выходной. Будем работать. Работа – лучшее лекарство…» – от чего лекарство Илья Николаевич уточнять не стал, понятно, что от смерти. Её присутствие он ощущал постоянно, с самого детства. Она не пугала, наоборот, манила сладкой улыбкой. Через неё он стал философом, мыслящим и несчастным человеком. Феномен небытия исступлял воображение видами пустоты и возбуждал нервы тайным трепетом. Что может быть слаще последней сигары, последнего слова приговорённого на казнь. Что может сказать Хома Брут – неверующий в самого себя предатель, лежащий на прозрачном ложе микроскопа в ожидании грядущего небытия. Кто ведёт эксперимент по разведению на планете человеческой биоты? Что случилось? Человек на земле – это случайное или неизбежное явление? Эти детские вопросы завели Илью в область теории науки. Отзывчивость, отдача, то есть способность объекта к ответу на вызов другого объекта или окружающей среды, оказалась основой созидающего разум алгоритма. В результате обмена сигналами, в итоге многократного повторения между объектами возникает диалог. В диалоге формируются знаки, смысловые конструкты, мировоззрение и начинается сознательное противостояние индивида смерти.

Данилов установил будильник на тринадцать часов и поставил телефон в режим «не беспокоить». Сытый Рим устроился рядом и громко заурчал. Илья Николаевич погладил его, что делал не часто, последняя мысль была про кота: «Тоже натерпелся». Разбудил Данилова не будильник, а настойчивый дверной звонок. Приехал сын.

– Что у тебя…

– А что у тебя? – так, в прихожей, обменялись информацией.

О «гибели» Варвары Васильевны Александр Ильич узнал из ленты новостей. Там было написано – «погибшая», и подводка личная, через него: «В квартире отца депутата Мосгордумы… обнаружено тело погибшей… Погибшая работала домработницей в доме…»

– «Работала домработницей» – это не журналисты писали, а – политологи. На фоне терактов мы с тобой некстати засветились…

– Не мы на фоне, а они фон создают, – поправил отец.

– Покажи, чего было?

– А вот, смотри. – Они зашли в ванную. – Здесь она лежала.

– Крови много было?

– Ничего не было. Здесь даже никто не подметал, чисто. Ты меня в институт отвезти можешь?

– Само собой, но зачем, ты же ночью прилетел и потом… надо отсыпаться?

– Я здесь не хочу… Работа есть.

– Понимаю. – Александр заглянул в глаза отцу, который стоял на пороге и не решался войти в ванную комнату. – Тебе побриться надо, тебя сегодня внимательно разглядывать будут. Я кофе пока сварю.

Илья Николаевич прошёл к зеркалу, снял очки. Мелкие предметы, щетину и сосуды в глазных яблоках он различал очень хорошо. «Молодость – она в способности забывать прошлое. Надо освобождаться от груза воспоминаний – это своего рода талант. Так говорят коучи. Бывают ли мухи старые и молодые? У них память – пять секунд, и всё, и снова башкой о стекло. Они вечно молодые». – Данилов-старший грелся горячим душем, впитывал энергию воды и был счастлив. Сосудистые рефлексы! Он полагался на их силу и доверял первой сигнальной системе более, чем второй, сопряжённой со словами и знаками.

– Ты же любишь жить в современных отелях, тебе там комфортно. Думаю, переселяйся в гостиницу, надо продать эту квартиру, напрочь, всю с обстановкой, и купить новую! Давно хотел, но опасался тебя ворошить. Думал, умрёшь и я избавлюсь от рухляди, и понял, что надо действовать и быстро. Верку подключим, поручим ей ремонт, дизайн и обстановку. Я объясню: деду надо шкуру поменять на новую и молодую. Как в этой сказке, там солдат в котёл с кипящей водой прыгал и выныривал молодым. Вспомнил, это про Конька-Горбунка сказка. Потом пиджаки твои в утиль отправим, надо соответствовать. Я бы в Кремле всех переодел, надо не Конституцию, а дресс-код менять с чужого – на свой, отечественный. Цивилизация должна иметь своё лицо. Ты шефу при случае посоветуй кафтан пошить!

– Пиджаки мои не трогай, я помню, что где лежит, удобная одежда, – Илье Николаевичу предложение сына понравилось, но он промолчал: «Волнуется и то хорошо. А с Верой он прав: чаще видеть буду, и дело общее у нас появится».

В кабинете Данилова никогда не было портретов, картин, символических вещей и любопытных безделушек. Его устраивала безликая казённая обстановка, в которой ярче выглядела персона человека. Мысль учёного безнадёжно вращалась вокруг основного вопроса: что есть человек? Точнее, если я – человек, то что или кто есть – я? Человеку кантовской формации мыслить мир в третьем лице было не с руки. Он не считал философию актуальной вещью и понимал, что теорию невозможно строить на обобщении опыта. Работать надо на опережение истории, бить артиллерией с поправками на ветер и движение цели. Философия – это наука о возможных, то есть вероятных и неопределённых мирах. Для обобщения опыта и его полезной организации годятся и гипотезы. Гипотезы необходимы на все случаи и повороты событий. Академическая философия не такая далёкая от жизни, как это принято думать… не глупая вещь.

Директор листал папку текущих дел, когда услышал голос секретаря-референта:

– Звонил Ильяс Тимурович, обещал, в понедельник будет. Приходил Бусоян, принёс коньяк и чай, я заварил с чабрецом…

– Мы просто поговорим. – Илья Николаевич машинально отпустил не в меру резвого и, может быть, выпившего помощника.

Сотрудники подошли в кабинет дружно и рассыпались по насиженным точкам. Сизов и Щербина заняли места у стола для совещаний. Аркадий развалился на диване, он всегда занимал отдельную комфортную позицию. Борис Вибе возле окна созерцал солнце, приятное и мягкое светило в пелене смога. Он публиковал верлибры на немецком в Германии, но не афишировал это хобби в институте. Инну Данилов не звал. «Она узнала про Варю и пришла». – Он нашёл её глаза в дальнем углу возле чайного столика. Девушка донашивала традиционный образ строгой немки. Инне нравились воротники на стойке и глухо закрывающие грудь вещи. Платья и юбки всегда льстили её фигуре, и он никогда не видел её в джинсах. «Ну и ладно, пусть будет», – согласился с её инициативой Илья Николаевич.

К совещаниям он никогда не готовился, потому что имел смелость мыслить вслух, чем снискал уважение в узком кругу коллег.

– Сегодня или, может, вчера умерла Варвара Васильевна, моя домработница. У меня в квартире. Я обнаружил её на полу в ванной, когда вернулся из Сочи. В ленте было сообщение, вы могли его видеть, – не так и не с этих слов хотел бы начать совещание Илья Николаевич. Особенно его покорёжили свои же слова «моя домработница», но вышло само собой, что вышло, то и получилось. Вопросов и душевного отклика он не почувствовал. Смерть домработницы – не повод для публичных заявлений. Пауза из пяти секунд вполне соответствовала размеру случая.

После короткой траурной паузы Данилов изложил задачу, которую поставил ему президент.

– Миссия невыполнима, – задал тон дискуссии Аркадий Гольдин. – Есть исторические анналы русской философии, а современной русской философии нет. Невозможно ставить телегу впереди лошади. Идеология не может указывать, какой должна быть философия. На аналитической философии строить что-либо невозможно, всем ясно, что это эффективная разрушительная методология.

«Менять лицо на деньги я не буду ни при каких обстоятельствах», – понял его Данилов, собственно, это Аркадий хотел сказать.

– Программа на год, на два? – спросил Щербина.

– Не знаю пока. Думаю, в декабре, на конец года затребуют, но в данном случае надо действовать, тезисы представить, чтобы обозначить направление. Обстановка меняется, заказ политический, и вы понимаете… что вокруг происходит. – Академик указательным пальцем нарисовал в воздухе замкнутую кривую.

Он пригласил в проект Щербину и Сизова не по дружбе, а из расчёта: ребята иногородние, оба – в ипотеке, будут работать за деньги.

– Задача не профильная для аналитического института, я согласен с Аркадием Александровичем, – начал Сизов. – И в эпистемологию внедряться не стоит. Патриотичнее надо быть, ближе к населению и здравому смыслу. Про лошадь правильно, помните: игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, а заяц тот в каменном сундуке! В качестве концепта предлагаю всем известный пентобазис: человек, семья, общество, государство, страна. Но – наоборот! В системе, формирующей цивилизацию, основным аксиологическим субъектом является страна. Ставим её в центр. У Канта человек находится в центре мироздания, а у нас в центре страна и соборные ценности. Вокруг страны – государство. Вокруг государства – общество-цивилизация. Вокруг общества – семья, а семья внутри человека. Получается, что святая ценность, игла, которую надо беречь пуще собственной жизни, – это страна. В такой модели меняется позиция человека. Человек более не ребёнок, нуждающийся в опеке со стороны мамы-общества и папы-государства, а личность – герой, оберегающий страну, её традиции и ценности! Человек – это серьёзно, его права и обязанности. Борьба переносится с внешнего контура на внутренний, духовный, в область культуры, экранных технологий, медиа.

– Ненаучно, засмеют духоподъёмный доклад в администрации. Там спекулятивный реализм в моде, киборги и цифровизация слизи, – усмехнулся Аркадий. – В России нет единой системы ценностей, есть разнородный набор культурных прибамбасов. Шестьдесят лет партия и правительство строили потребительское общество – «шесть костюмов и двенадцать сорочек» – и построили, кроме шуток. Я не могу говорить о стране как о состоявшейся цивилизации. Не состоялась сегодня, так на каком основании она появится завтра? Сама постановка вопроса о создании русской цивилизации ущербна в основании. Если цивилизацию надо создавать, значит, её нет. Такая постановка задачи ведёт к обнулению тысячелетней истории, истории культуры, на выходе которой оказалась не цивилизация, а пшик. Я лично не против обнуления истории и перезагрузки, но мир без России и русской идеи – это не то, что от нас ожидают.

– В Сочи я говорил понятные вещи о невозможности выделения в чистом виде общечеловеческих ценностей. – Данилов вернулся к установочным тезисам. – Общечеловеческие ценности существуют в содержательных формах, в сплаве с конкретными интерпретациями, выражающими специфику той или иной культурной традиции. Русская цивилизация может обрести содержательную форму в результате определённой интерпретации частностей, фактически сложившихся традиций. Для обобщения опыта необходима продуктивная гипотеза, возможно, системная и комплексная квазитеория. Благодаря ценностно-ориентированной научной деятельности цивилизация «Россия» может возникнуть неожиданно из нелинейности и междисциплинарных обобщений. Учиться надо у народа, с которым дружим и которому служим. По коробу поскребём, по сусекам пометём и получится у нас хитроумный Колобок. Почему этим вопросом не занимается институт Богина, я не знаю. Во всяком случае, ниша есть, но желающих работать по теме русской цивилизации мало. – Илья Николаевич остановился, ожидая продолжения от Вибе.

– Мы пока не о том говорим. Вопрос президента кадровый, в определённом смысле тест на доверие. Нам надо достойно пройти этот тест. Илья Николаевич ясно эту позицию обозначил. Речь идёт о перезагрузке и обнулении не России, конечно, а нашего института, крепко вписанного в международное сообщество. Мы опередили страну не на полкорпуса, не на корпус, а оторвались от неё. Институт ушёл в реальную интеграцию, что сегодня уже не имеет значения.

Борис затянул паузу в ожидании, что кто-нибудь ему поможет и подхватит мысль, но продолжать пришлась самому, и он кратко сформулировал мнение.

– Конкретно предлагаю, надо писать технический текст без бинарных оппозиций, цитат и ссылок, чтобы никто к нему не цеплялся. Каждое имя, каждая скрытая цитата может быть поводом для обструкции института и шефа. Нам это надо?! Нет. Технический манифест о ресурсах энтропии в системе управления рисками попадёт в Министерство развития. Технократы прочитают документ и поймут всё правильно. С общенаучных позиций мы дадим синергетическую картину мира. Выделим ряд сложных, темпоральных и в то же время целостных систем, в том числе Россию в качестве симбиоза природных ресурсов и адаптированного к техногенной культуре населения. В данном случае я вижу задачу в отрыве исторических фактов от календаря и представлении событий в качестве длительных отрезков времени, завязанных между собой узлами отношений. В темпоральной системе возможна аппроксимация, экстраполяция и интерполяция. Девиз проекта: что технически возможно, то должно быть реализовано, в том числе русская цивилизация.

– Документ – в четырёх частях, – уточнил мнение Вибе Данилов.

– Почему в четырёх, мы что, китайцы? У Богина будут вопросы. Хотя, – Аркадий улыбнулся, – за Отца, за Сына, за Святого Духа и аминь! У креста четыре конца. У слона четыре ноги…

– В классической симфонии четыре части: раскрытие, развитие, танец и апофеоз. – Инна ухватила идею Ильи Николаевича и почувствовала, что надо говорить по существу. – От президента поступил сигнал, стоит прислушаться и реализовать его с пользой. Я не про деньги, а о сохранении баланса. Разумное равновесие конфликтных сторон может быть выгодной позицией для всех. На участие в проекте я не претендую, для меня это особенно неуместно. Могу узнать реакцию Богина и его визионеров, хотя она заведомо понятна.

– Симфоническая соборность и согласованное единство, под этим флагом мы победим, – пошутил Борис.

Данилов понял, что тезисы наметились, и предложил выпить:

– По первой не чокаясь. – Он невольно вспомнил Варвару, будто бес в ребро толкнул.

В тот же день, уже в ночь, когда Данилов ворочался и долго не мог уснуть, Леонид прислал ему справку о смерти Варвары. Коньяк будоражил сердце нелепыми вариантами возможных событий с благополучным исходом. Илья Николаевич размышлял: «Странный диагноз – „гипогликемическая кома“ – от комы не умирают, про диабет она не говорила, упала в обморок, ударилась и потеряла сознание. Если бы кто-нибудь был рядом, хотя бы внучка, разумный ребёнок шести лет мог бы позвонить маме, отцу?!» С другой стороны, голос здравого смысла советовал: «Не стоит сожалеть о том, что потеряно». Сентенция не обязывала его к поиску оснований и не утешала, потому что возможное обвинение – «неоказание своевременной помощи и преступное бездействие» – адресованное всем и никому, для Данилова почему-то оказалось личным.

Утром Леонид сообщил Илье Николаевичу, что звонил по его просьбе врачу в отношении черепно-мозговой травмы:

– Травмы головы нет, она не упала, а опустилась на пол. Так бывает, когда внезапно начинает кружиться голова. Человек садится или ложится, – завершил разговор следователь.

Версия убедительная, предельно простая. Легла, потеряла сознание и, не приходя в чувство, в состоянии комы тихо умерла. «Мне бы так», – хотелось думать и не думалось Данилову. У него почему-то, сразу как увидел, сложилось впечатление, что имело место красиво обставленное инфантильное самоубийство: «Я, красивая, буду лежать, а вы – плакать и говорить: какая я хорошая была». Версия эмоциональная и оттого тяжёлая. Кому она хотела отомстить? Уж верно не ему, но тогда почему оказалась здесь, в его квартире? За что, если он невиновен, невиновен совершенно ни в чём?! Такое же безысходное и тяжёлое чувство вины душило, когда от него ушла жена и потом ещё, когда Рая ушла насовсем. Илья Николаевич брал на себя вину за всё плохое, что случалось с его близкими и знакомыми, и страдал, возможно, оттого, что молиться и перекладывать ответственность на других не умел.

На похороны Данилов не пошёл, его и не приглашали. Странно, конечно, но чувство вины в отношении Варвары Васильевны не отпускало. Откуда взялось похожее на запах сырой земли чувство, он не думал, полагал, что оно уйдёт само собой, сотрётся со временем. Правда, повод для встречи с родственниками у него был – деньги за неполный месяц и по случаю. Можно было их на карточку дочери перечислить, но Илья Николаевич понимал, не по-людски это получится. Он не сомневался, что только лично может передать, и потом участие в обряде ему казалось необходимым. Дело не в деньгах, а в причастности к смерти, благодарности и прощении невольных обид, которое может дать только покойная Варвара.

Похороны и проводы всегда смущали Данилова. Он мог бы сказать много-много хорошего о людях, с которыми делил хлеб и вино… но убрать врождённую улыбку с лица не мог. Обычно Илья Николаевич прятался в задних рядах, опускал подбородок, смотрел в пол и не произносил речи.

Марина сообщила Данилову, что на девятый день они собираются в кафе «Рондо».

– Там нормально, днём у них нет музыки, – добавила она.

Академика сразу взял под опеку капитан Игонин, и он оказался за столом с Мариной и её отцом, Серёгой, сухопарым, моложавым и не к месту жизнерадостным человеком. В кафе гостей набралось на четыре стола. Говорили мало, в основном подруги с завода. Пили, не чокаясь, и часто. Данилов от водки отвык, но не морщился и не заметил, как обстановка поменялась, и он оказался в квартире Варвары. Там женщины быстро накрыли стол закусками из кафе, и поминальный обед продолжился.

У Ильи Николаевича было ощущение, что он попал в родную семью. Все были похожи на Варвару Васильевну и равномерно освещали друг друга вниманием и заботой. Большая икона с горящей лампадой в переднем углу была к случаю и месту настолько, что Данилов её не приметил. На полках в книжном шкафу были выставлены фотографии Вари в разном возрасте, но его внимание привлекли не они, а знакомые корешки книг. На верхней полке Белов соседствовал с Беляевым, Буниным и Библией. Книги разного роста и цвета были выставлены по алфавиту!

– Моя библиотека, – похвалился Николай Игонин. – Из Казахстана её вывез. Дед осваивал целину, и не пригодилась она. А шкаф мне тёща подарила, честно скажу, обрадовалась Варвара Васильевна, когда корешки увидела. Для неё и для меня книги, они как домашние животные, бросить не могу.

По рукам пошли семейные фотографии, в основном на фоне Турции и Египта. Серёга много шутил и сыпал за столом анекдотами, иногда весьма неприличными, и они никого не смущали – кругом были свои. Данилов объяснял, что мир круглый, в смысле – кругом одно и то же. Люди из института зарабатывают за границей, а работают и живут здесь, говорят, дома кэш меньше, а люди лучше. Теперь улыбка Ильи Николаевича была уже к месту, и он охотно отвечал на вопросы.

– …Современная цивилизация не принуждает человека к труду. Она имеет добровольно-принудительную природу, то есть люди программируются на «добровольное» исполнение определённых действий. Действует мягкая сила, настрой и понуждение людей происходит через сети и предлагаемые товары… Во власти нет «кукловодов» и «мирового правительства». Президенты и олигархи такие же потребители, как и мы с вами. Их интересует в первую очередь комфорт. В том-то вся соль, что люди, стоящие у власти, подвержены тем же шаблонам сознания, что и люди, которыми они управляют. Существует обезличенный процесс, когда все подчиняются правилам и ведут довольно глупую игру. Обстоятельства вынуждают их действовать так, что уже не понятно, кто кукловод, а кто кукла. Игра может быть бессмысленной, но в этой игре у каждого есть своя роль. Если человек становится президентом, то он обязан подчиняться известным стандартам и протоколам поведения… Всё держится на простых жизненных смыслах. Они образуют мировоззрение, которое позволяет людям и познавать мир, и переживать его. То, что дед передаёт своим детям и внукам, определяется именно простыми смыслами. Образованные учёные обеспечивают лишь упаковку и культурную трансляцию бытового опыта простых людей из поколения в поколение…

Николай встрял неожиданно. Капитан поднял руку и сказал:

– Вы при случае передайте верховному, есть недоверие. Единства власти и населения не происходит. Мы живём, как на гербе нарисовано: власть и народ в разные стороны смотрят и не понимают друг друга. Вы говорите – малые смыслы, мы сами такое понимаем. Но малые смыслы не стоят жизни. Не все за деньги воюют, есть за товарища, за родных. Но это мотив, только мотив, а не главное направление и цель, за которую не стыдно. Нет смыслов и задач, которые могли бы объединить и мобилизовать население… Честно скажу, мы понимаем, земля и недра проданы, нам остаются крохи, налоги с прибыли, но это не означает, что надо отрекаться от судьбы и родителей. Ленин кое-где стоит, а остальное обезьяны загадили…

– Ну, ты хватил про обезьян, извините, ему досталось… Ладно, всё, Коля, успокойся. Илья Николаевич, извините, мы тут все немного того… – Марина пыталась остановить мужа, но безуспешно.

– Смысл у людей украли, деньги есть, а ради чего жить – того и нет. Я вам секретную вещь скажу, люди в армию вербуются от того, что им без разницы – жить или помирать. Интеллигентный вопрос: быть или не быть? – в армии звучит похабно. Для нас главное: ради чего и зачем быть? Вот это вопрос, вопрос для верховного!

– Марина, Николай прав, не сомневайтесь. Можно чаю заварить и от варенья не откажусь, – некстати вспомнил о сладком Данилов.

– Завод сначала рушился, потом его снесли. Мама работу потеряла, от этого и диабет обострился. Варенья она не варила, молитвами лечилась. Ещё вот геолог раны солью посыпал. – Марина руку над столом подняла, указала на отца, дремавшего на диване, и задумалась. От камня в перстне на мягкое молодое лицо Марины зашёл переливчатый свет. – Мамин… отец камень нашёл и маме перстень подарил, – тихо прибавила она и ушла за чаем на кухню.

Данилов продолжил разговор с Николаем.

– В двадцатом веке люди оказались на исторической развилке. Открылась социалистическая перспектива с приоритетом коллективных ценностей и отказом от частной собственности. Было великое искушение. «Коллективная свобода» является глубинным архетипом русского сознания и ценится в нашем обществе выше «индивидуальной свободы». Такова национальная судьба. В западном обществе стихия индивидуальных свобод возведена в степень социальной ценности, определяющей качество жизни. Гонку по уровню потребления мы проиграли. Тогда и запад, и мы решали проблему вхождения в постиндустриальный мир. Они успели за счёт информационных технологий провернуть технологическую революцию и обеспечить населению высокий уровень потребления. Оказалось, что именно техногенная культура воспроизводит актуальный тип общества и определяет его гуманистические характеристики. Необходимым условием развития информационных технологий является свободное движение информации. Осуществление такой циркуляции оказалось невозможным в обществе стеснённых личных прав и свобод. Жёсткий контроль со стороны властей остановил процесс массового распространения информационных технологий.

Вот вы и я – мы сейчас находимся в поиске иного пути цивилизационного развития. Глобалисты действуют с позиции силы и по факту уже перешли к тоталитарному международному контролю. Я жёстко могу доказать, что внутри Соединённых Штатов демократия скоро исчезнет. Так не бывает, что вовне тотальный контроль, а внутри полная демократия. Не надо думать, что будущее общество будет справедливым. Наверное, это будет общество большого риска. Всем предстоит обретение другого понимания добра и зла, отличного от прежнего и привычного.

Поиск универсальной мантры, состоящей из одной фразы, которую можно было бы предложить президенту от имени офицера Росгвардии, продолжался у Данилова уже дома. На диван он волшебным образом переместился из квартиры Варвары в сопровождении молодого разговорчивого человека, с которым расстался в приятном расположении духа. В момент погружения на диван на часах было не более семи-восьми часов вечера, спать Илье Николаевичу почему-то нисколько не хотелось, но мысль о перемене позы на вертикальную его не будоражила. Его тело стремительно скользило по наклонной горке, возбуждая детские воспоминания, до тех пор, пока он не съехал на ячеистый пол, в каждой выемке которого шевелились белые крылья маячков, а в перспективе недоступного горизонта светилась женская фигура. Данилов начал перебирать имена: Варя, Инна, Рая, Люда, но опознать персону не успел. Его окружили собранные из фрагментов озорные образы людей с явной примесью кошачьих и собачьих элементов. Они шевелили усами, губами и моргали до тех пор, пока в комнате смеха не погас свет. Такое бывает, когда в жизнь вмешивается сосед и внезапно выключает лампочку, например, в туалете, и тогда из тьмы являются серые глиняные незнакомцы и начинают давить на мозг широкими чёрными дырами пустых зрачков.

Проснулся Данилов от того, что кот толкнул его в грудь и спрыгнул на пол. Илья Николаевич не сразу понял, что разбудил его и кота – звонок телефона.

Александр интересовался самочувствием и настроением отца:

– И что, отпустило, прощения у Варвары попросил?

– Да, семья благополучная, приняли, как родные. Сахар её действительно мучил всю жизнь. Муж бывший, как бывший, разведённый, каялся, что выпивал и увлекался, но его тоже можно понять, женщины любят геологов, геологи дарят им драгоценные камни. Компания сложилась душевная, правда, выпил много, нормально, вот отдыхаю.

– Водку пил?

– Её родимую, иначе нельзя. Назвался груздем – полезай в кузов.

– Ты не грусти и слушай. Слушай, появился интересный вариант по квартире, правда, необычный, но нам с Лидой и, главное, Веронике он очень понравился. Квартира во второй линии от дороги, в первом этаже, вход с улицы. Входная группа четыре ступеньки имеет. Представляешь, в центре Москвы – своё жильё с парадным входом! Там потолок – три сорок. Пол заливной, полированный.

– Это «высотка» какая?

– Около того, «ведомка» той же эпохи. По цоколю – гранитные камни, декоративный портик с полуколоннами, восемь этажей с лепниной! Вера, слушай, сказала: «Для Дельфина я квартиру с бассейном сделаю». Это про тебя, представляешь, она тебя Дельфином называет! Тебе дом понравится.

– Пока плохо понимаю про бассейн и лепнину, завтра обсудим.

– Думай скорее, релоканты продают, скорость имеет значение. Представляешь, бассейн с осьминогами, солярий с девушками, на потолке звёзды…

– Кончай. Не ясно, кто больше выпил. Звёзды в глазах, девушки на уме… Ты из бани звонишь?

– Я серьёзно, папа, ты любишь жить в больших гостиницах, где уборщиц больше, чем гостей, – отшутился за баню Александр. – У тебя в шкафах ещё мамины вещи висят, обувь её, мои детские игрушки в коробках. Я видел лыжи деревянные, на таких уже стыдно в лес ходить. Кухонный гарнитур и кастрюли – позорный треш!

– Завёлся, ну, завёлся? Обстоятельства ещё не сложились. Личные вещи имеют свою судьбу и сценарий жизни, отличный от биографии владельцев. Мама умерла, а вещи её в шкафу. Мне они не мешают, не вижу связи. Ты воду в бассейне чем будешь нагревать?

– А её не надо нагревать, в помещении температура +25, для водных процедур достаточно.

– Ладно, вот с котом посоветуюсь, слышишь – урчит зверюга, ему бассейн ни к чему, а я подумаю.

Идея переезда так взбудоражила Данилова, что он решил выпить чаю, и побольше, две кружки с лимоном и сахаром. Ему казалось, что ситуацию торопит любимая и единственная внучка, Верочка, Верунчик. Это имя ему нравилось более длинного и полного – Вероника! Сама себя девочка называла Никой и дулась, когда дед называл её Верой. Внучка жила в доме с отцом и училась в МАРХИ, московском архитектурном на градостроительном факультете. Илья Николаевич видел её редко, конечно, ему хотелось бы, чтобы Вера жила здесь. Места в квартире много, она могла бы привести в дом мужа, мужика, собеседника и товарища…

Перспектива жизни в молодой семье ему улыбалась издалека и насмешливо, академик понимал, что квадратные метры разводят людей, порою эффективнее, чем километры расстояний и годы разлуки. Наука у Саши не задалась. Он стал журналистом новостной ленты и с этой, весьма скромной позиции, вошёл в публичную политику. Александр унаследовал от отца дар общения. Друзья-лицеисты купили ему место в партийном списке. Таким образом он стал влиятельным лицом в столичном бизнесе. В Мосгордуме Александр Ильич лоббировал интересы застройщиков. Место для Веры в крупном бизнесе было у него уже на примете. Планов сына и внучки дед, конечно, не знал, но был уверен, что так оно и будет, потому что особняк сына лучше и просторнее квартиры родителей.

Данилову очень хотелось увидеть Веру и разобраться в том, что она от него хочет. Он не просил её ни о чём и не намекал. Может быть, она намерена поменять что-то в его жизни к лучшему? Эта мысль нравилась деду и согревала. Однажды она сказала, что очень похожа на него. Он сказал, что она похожа на Шэрон Стоун.

– Это кто?

– Актриса, про которую все говорят, что она умная.

– А, это та, что четыре раза разводилась. Ты думаешь, я тоже так смогу?

Вопрос тогда Данилова озадачил, и он подумал, что не всё понимает в этой девочке, и тогда действительно она похожа на него, потому что сам в себе он до сих пор не разобрался. После развода с Раей Данилов не пытался жениться ни разу, и Вероника будет верной женой. Она не сможет поменять мужа, как воду в ванной…

За три месяца жизнь настолько ушатала Илью Николаевича, что такого с ним и за три года не случалось. Началось с того, что после ужина в китайском ресторане у него заболел правый бок. На УЗИ врачи обнаружили камни в желчном пузыре. Тут Саша с Инной жёстко взялись за его здоровье и определили в хорошую клинику. В больнице он попал в лапы обходительного душистого доктора с повадками кокета. «Ну, петух, ну, бабник», – говорил Илья Николаевич, сомневаясь в его возможностях, но Саша с Инной уверили академика, что молодёжь лучше разбирается в современных методах, а в этой клинике есть всё!

– Меня робот будет оперировать? – спросил Данилов врача.

– Типа того. Без обширных разрезов. Операцию я буду вести лично.

– Под наркозом.

– Как пожелаете, как вам будет удобно. Операция длится полчаса, если вы не боитесь уколов, то достаточно местного обезболивания, но я рекомендую общий. Будет четыре прокола, мы надуем брюшную полость газом, пух-пух-пух… Это терпимо, но неприятно.

Илья Николаевич задумался и замолчал. Наркоза он боялся более, чем уколов. Ему предстояла первая в жизни операция, и он опасался, что в момент разрыва связей между синопсисами может пострадать интеллект и в сознании возникнут искажения.

– У меня лично для вас есть эксклюзивное предложение, – услышал он голос. – В один заход мы уберём у вас не только желчный пузырь, но и висцеральный и абдоминальный жир. На выходе вы не узнаете себя. Косметический эффект будет потрясающим. Допустим, вас это не интересует, но этот момент интересует ваших близких. Главное здоровье, здоровье внутренних органов. Мы освободим их от давления отложений. Висцеральный жир создаёт гормональный дисбаланс, следствием которого может стать диабет, гипертония, онкология, деменция…

– Снижение потенции… – в тон продолжил речь врача Данилов. – Меня вам заказали?

– Нет, это моя инициатива, – смутился врач.

– Меня интересует не операция, а почему вы мне предлагаете бесплатную услугу?

– Медицинский бизнес имеет специфику. Моя задача не в том, чтобы вас вылечить, а в том, чтобы поднять качество жизни пациента, добиться такого результата, чтобы вы покинули клинику в хорошем настроении. Дробная диета в сочетании с липосакцией даст долговременный оздоровительный эффект. Позитивный результат я вам гарантирую и, если вы положительно оцените результат, то сюда придут коммерческие пациенты. – Илья Николаевич внимательнее присмотрелся к доктору. Он оказался не молодым, а моложавым. Данилову стало немного жалко доктора, и он проникся симпатией, вошёл в его положение. – Мы задержим вас, чуть-чуть, на пару недель и выпишем, когда сойдут отеки. Скучно не будет, здесь прекрасный Wi-Fi и персонал. Вы доплатите только за место в палате. Советую, не говорите близким о второй операции, она будет им хорошим сюрпризом.

В целом так всё и вышло, как сказал доктор. То ли от наркоза, то ли от полуголодной диеты состояние духа Ильи Николаевича было бодрым, если не сказать борзым. Дома он нашёл какие-то старые-старые вещи и ходил в них по квартире, потому что после операции прежние оказались велики. Худел и таял он ещё месяц. Помолодел, стал сильнее и активнее. За это время академик привёл в порядок коробку со старыми фотографиями и альбомы. Много было карточек из походов и путешествий. Любимый сюжет – на водных лыжах, в полный рост, с гордо откинутым торсом, ноги и плечи в напряжении, ветер в волосах и очки в массивной оправе на резинке. Были снимки и без очков, но самоуверенности в них чувствовалось меньше. Взгляд у Ильи на фото без очков был добрый, совершенно не жгучий и не пронзительный. «Вот бы ещё плечи подкачать, и ничего, не хуже чем прежде буду выглядеть», – мечтал Илья Николаевич, расхаживая по квартире в трусах и напевая писклявым фальцетом:

Рим бегал за ним и вставлял иногда в песенку своё «мяу».

– Правильно говоришь, – поощрял питомца к диалогу хозяин. Он уже предвкушал удовольствия от домашнего бассейна, строительство которого затеяла Вера. – Плавать тебя научу. Я видел плавающих кошек – тигры называются.

Хорошее настроение оказалось стойким постоперационным синдромом и открывало широкие виды на жизнь. Даже воспоминания о Рае не могли поколебать его оптимизм. Забросив очки на лоб, он разглядывал её узкое лицо и полные ноги. Худышкой она никогда не была, но талия, талия всегда присутствовала в силуэте, и Рая подчёркивала её тонкими ремешками. Они были красивой парой, именно в контрасте: высокий богатырь-славянин и таинственная восточная красавица. Взгляд её всегда был закрытым, не в смысле зажмуренным, а обращённым не на визави, а вовнутрь себя. Молчание ей было столь же к лицу, как ему – красноречие.

Позже, уже потом, Илья Николаевич понял, отчего у них один сын и других детей она не хотела, и разговоров об этом не было. В молодости ему некогда было размышлять на эту тему. А зря. Потом всё произошло внезапно. Однажды, когда Илья вернулся домой после очередного симпозиума на Волхонке, она сказала, что уходит, уезжает навсегда: «Надо оформить документы. Остальное меня не интересует. Я уезжаю за границу». В этот момент Илья замолчал и надолго. Он всегда считал себя достойным человеком, счастливым в семейной жизни. Мыслей об интрижках на стороне у него не было. Но кто-то оказался лучше и достойнее блестящего учёного с перспективой административной карьеры?!

Он скользил по зеркалам европейских озёр, бился с океанской волной, прыгал с трамплина, играл в волейбол, катал мяч по песку, мог выпить шесть бутылок вина на пленэре с художниками и бардами. Но оказалось, что Данилов всю жизнь видел лишь своё отражение. В его сознании отражения непостижимым образом были гармонизированы. Они не двигались, а наслаивались друг на друга, образуя растущий информационный кристалл – образ личного и уникального мира, в котором он жил. Внушительный кристалл пополнялся опытом и рос каждую минуту. Забыть, выбросить из головы что-либо он не мог, Раю забыть не мог никогда.

Не было ревности, ревность не мучила, и его беспокоило отсутствие у него столь банального чувства. Илья понял, что соперником его оказался не человек, а бог. Видимо, с возрастом у Раи проявилась культурно-генетическая конституция, и она стала женою Израиля. Вопросы религии Илью не волновали, тем более рудименты национального сознания: «Хвосты, лапы и мохнатые уши» – так он говорил.

Рая рассказала ему про человека, которого он смутно помнил, потому что Марек давно оторвался от их компании и выбыл на ПМЖ на мифическую родину.

– Ты Саше объяснила, советовалась с ним? – спросил Илья.

– Нет, с ним не разговаривала. Ты сам ему объяснишь, какая я дрянь. Могу его взять с собой. Марек не против.

Саша выбрал лицей, друзей и подружек – остался дома с отцом.

Всё это происходило здесь, в старой квартире. Данилов ничего не трогал и ничего не менял. В комнате у Саши есть его диван и велосипед с худыми шинами, а может быть и не худыми, просто их никто не пытался накачивать. Илья Николаевич прошёл в прихожую к большому зеркалу и подумал: «Сколько женщин я пропустил, какие фемины глазки строили! Деньги, квартира – есть, ума – палата, вот, видно, в этом и проблема».

Когда расставались, Рая сказала, что претензий не имеет, он был хорошим, порядочным мужем, но не представляет, как ей трудно было жить с ним: «Я была человеком второго сорта. Для тебя все женщины – люди второго сорта. Марек не такой».

«Такой, какой – не такой? Умерла, вот и всё», – от этой мысли потянуло сквознячком. Без Раи мир казался Илье дырявым и несовершенным. Даже удалённо, в стране антиподов или на Марсе, она была бы ему ближе, чем сейчас.

Данилов надел спортивные штаны, белую футболку и включил прозрачную грустную музыку – он ожидал Инну. Ответов на вопросы: кто она и зачем – у него не было. Инна Граббе вошла в его личное пространство так, что он не почувствовал. Кандидат наук, доверенный работник, друг, подруга. Он не ухаживал и не стремился к близости, и в мыслях не было таких фантазий. И она его не преследовала, не вымогала, просто случилось то, что случилось. Она внимательно относилась к его «мыслям вслух» и выполняла технические поручения.

Красивую фамилию Инна получила от мужа, с которым давно и быстро развелась. Данилов знал, что под маской педантичной немки скрывается девчонка из Подмосковья, неведомо каким образом попавшая в МГУ и оттуда к нему в институт. В личном общении Инна называла его на «ты» или в шутку «мой Фауст» и была моложе на двадцать пять лет. Она столь профессионально и технично развела его на секс, что Илья Николаевич решил, что за плечами у неё не только МГУ, но ещё и хорошая разведшкола. «От добра добра не ищут, – решил Данилов. – Шпионов – половина института. Ну-и-ну. Агенты не самые способные сотрудники, но добывают порой любопытные гранты. И потом, должна же быть в моём личном деле женщина!»

Инна в его жизни появлялась не часто и всегда в нужный момент. Она измерила новые габариты Фауста, сфотографировала старые вещи и сказала: «Мотаться по магазинам не будем, для этого есть специально обученные люди. Привезут одежду на все случаи, а то мэр пригласит, а у тебя идти не в чем, одни треники».

Она появилась в назначенный час, не одна, с подругой. Обе возбуждённые количеством привезённых вещей и не в меру смешливые, особенно подруга.

– Иди в комнату Раи, там зеркало большое, – распорядилась Инна.

Илья Николаевич с трудом узнавал себя, в зеркале он видел постороннего, чужого человека. Вещи академику не нравились: то не то и это не это. Примерка шла туго, до тех пор, пока Инну не осенила идея, она сказала:

– Ты на Сашу очень похож, точно. Я смотрю и думаю, кого ты мне напоминаешь?!

Действительно, новые вещи не только делали облик Ильи моложе и демократичнее, но и сближали с сыном, который носил примерно такие же штуки. Тонкие, практически прозрачные пиджаки для жарких стран, брюки с поясом на ягодицах, рубашки на выпуск, узкие джинсы и кроссовки на толстой подошве. Особенно Илье понравились длинные трусы в обтяжку и футболка с длинным рукавом, комплект похожий на купальный костюм начала XX века. Оказалось, что это спецодежда для катания на водных лыжах.

– Летом обязательно попробуем. Заодно и меня научишь кататься, – заронила идею Инна.

– Да, обязательно, – снимать этот наряд Илье Николаевичу уже не хотелось. Он показал подруге Инны большую фотографию, на которой рассекал Чёрное море в акватории Сочи на водных лыжах: – Это – я. Правда, немного похож?

После возвращения из больницы Варвара его отпустила, видения прекратились, но в ожидании переезда на новую квартиру обострились воспоминания, связанные с Раей. Причина этого была в необходимости ликвидации старых вещей, «тряпья и рухляди», так говорил Саша.

– Квартиру с вещами и аурой прежних жильцов никто не купит. Вывезем всё и сделаем освежающий ремонт. Риелтор предлагает: всё сразу ободрать и мусор вывезти. По его мнению, свободная – «голышом» – квартира лучше пойдёт, он говорит: мы будем продавать не метры, а провоцировать фантазию новых владельцев на творческие подвиги. Видишь, есть ещё философы в своём деле.

– Фантазёры и визионеры. Подмена философии фантазиями среди обывателей обычное дело.

– Ты мне это уже говорил.

– Вот поэтому я интересуюсь: покупатели есть или в активе одни идеи?

– Пока варианты, идёт торг. Иностранцы вышли с московского рынка, но цены держатся за счёт – «бежать некуда». Наш вариант – «сталинка в центре» – мощная вещь. Значение имеет твой адрес и статус прежнего владельца…

– Ты объясни деликатно Вере, что мой кабинет надо перенести полностью на новую площадь, чтобы я мог привыкнуть, а в остальном – пусть творит, я не против.

Переезд на новую квартиру произошёл столь же легко и просто, как перемена имиджа. Илья Николаевич ни во что не вникал и не вмешивался. Он объяснил Вере, что заранее согласен на любой сюрприз, потому что понимал – старается она для него, проявляет любовь и заботу и затаивал движения эмоций в присутствии внучки, чтобы не спугнуть её слабое и робкое чувство.

Новая квартира превзошла все самые осторожные ожидания Данилова-старшего. Когда пришли смотреть готовый к заселению объект, Саша нашёл камешек и с озорной гримасой подростка-вандала бросил его в окно:

– Видишь, стекла пуленепробиваемые, решётки здесь не нужны!

Илью Николаевича особенно поразил пол. Он оказался бело-мраморным во всей квартире. Более того, не только унитаз и раковины, но и вся кухонная мебель крепилась к стенам и не касалась пола. Угловые колонны, полуколонны на стенах, широкий потолочный плинтус, мелкая лепнина и хрустальные люстры возбуждали воспоминания о лакированных штиблетах и бриллиантах. Ушедшее время имитировала искрящаяся в бликах штукатурка с примесью смальты и хрусталя.

– Неоклассика, – пояснила замысел Вера. – Образ ушедшего и вечно юного времени. Встроенные ёмкости и агрегаты оторваны и парят над поверхностью мраморного пола. Светлый тон стен с доминантой белого цвета и вкраплением золочёных деталей парадоксальным образом погружает присутствующих в сумерки. Посмотрите друг на друга, на фоне светящихся стен вы похожи на кинозрителей. Ваши лица в рассеянном свете – нежны и прекрасны. Сумерки стирают случайные подробности и открывают природу характера, гармонию черно-белых тонов, – Вера прятала напряжение в интонации экзальтированного экскурсовода.

Бурных проявлений радости и благодарности от деда она не ожидала, не в его характере. Но вопросы, корявые и бесхитростные? Критический разум деда обычно заходил в тему через чердак, через окно, открытые для всех гостеприимные двери он игнорировал.

– Что здесь было раньше? – дед поднял брови и сделался глупым. Он знал, и она знала, что он знал, и в этом был вопрос. Его интересовал эмоциональный след, который оставили ушедшие из этого помещения люди в её чистой, свободной от морщин душе.

– Спортивный зал для тайского бокса, их выжили соседи. Потом салон для молодожёнов, платья, ритуальные аксессуары, они ушли в минус.

– Зеркала…

– Да, я использовала зеркала салона, они усиливают освещённость в помещениях и расширяют пространство.

– Представляешь, невесты смотрелись в эти стёкла? – пошутил Александр.

– Вот ещё одна, одинокая и несчастная невеста. – Вера подошла к зеркалу. – Где я добуду такого красавца, как мой дед!

В новом кабинете мраморный пол прикрывал обширный ковёр красно-пурпурного цвета. Не заметить его было невозможно, но дед не заметил, приоритеты у него были другие.

– О-о, вот и мой «немец», – восхитился Илья Николаевич и сел на резной дубовый диван ручной работы.

– Я бы ликвидировала этот антиквариат в первую очередь, – сказала Вера.

– Не трогай мой диван. Ты знаешь, почему он называется «немец»?

– Потому что – «фашист», сто раз рассказывал. – Вера опять включила «экскурсовода». – Вы видите типичный образец салонной немецкой мебели времён Третьего рейха. Диван изготовлен в Тюрингии, в 1937 году. Прочный каркас из резного дуба, стальные конические пружины и обивка из натуральной кожи, свиная изнутри и овечья лайка снаружи. Откидные валики набиты конским волосом. Верхние углы высокой спинки раньше украшала резная свастика. После войны она исчезла, и на месте свастики вы видите следы отсутствия декоративных элементов. Мебель имеет повреждения от осколков времён войны. На кожаной обивке есть заплаты. Особенностью дивана является широкое ложе, вероятно, в комплекте были подушки, но они утрачены.

– Они не утрачены! Подушки лежали в комнате у Раи. Не помню, я мог убрать их, наверное, в шкаф.

– Их вывезли, но не думай, не на свалку. Всю обстановку выкупил антиквар. Извини, я поищу, попробую вернуть, – понял свою оплошность Александр.

– Вера, ты выделяешь атрибуты символической истории, в данном случае немецкой. – Илья Николаевич решил прояснить свою позицию в отношении старых вещей. – Символические атрибуты существуют лишь в рамках феноменологии духа, например, у известного идеалиста Гегеля. В моей жизни смысл этого дивана состоит лишь в том, что его подарили нам на свадьбу родители Раи.

– Сбагрили, что негоже.

– Не думаю. Они поделились с нами, чем могли. Вещь достойная, диван широкий, было время – мы умещались на нём вдвоём.

– А-а, понимаю, тебе на нём снится бабушка?

– Рая была на два года старше тебя, когда мы поженились, и на бабушку не похожа. И никогда я не сердился на неё, ни разу, даже когда она ушла! Наверное, я был счастлив. Хочешь, тебе подарю на счастье этот диван, когда замуж выйдешь?

– Ну уж нет.

– Чего нет, замуж не хочешь?

– Я думаю, ты бабушку не любил. Если бы любил, то никому бы не отдал, дрался за неё и Марека этого уделал в хлам. Мне такой муж нужен, чтобы дрался за меня. Зверь! Чтобы я понимала, если изменять буду, он меня убьёт! – Вероника улыбалась, и не понятно в этих сумерках было: шутит или серьёзно говорит. Она немного покраснела, и Илья Николаевич подумал, что правду говорит. Похоже, влюблена, страдает, и огонь из неё прорывается.

– Квартира твоя мне очень нравится. По-своему вышло и в то же время для меня получилось. Удобно. Я на ковёр встал и сразу говорить расхотелось, от земли он отрывает, чувствую… Про бассейн я молчу. Мне в публичный аквариум ездить не с руки и не с кем, а хочется иногда окунуться и плечи расправить… – Илья Николаевич оглянулся. Александр ушёл к Лиде на кухню и в кабинете они остались одни. – Ты мне поясни, там, в гостиной большая картина с ушастым гуманоидом в пыльной пустыне. Это творение нейронной сети или – живопись?

– Мне её товарищ подарил, а выставить картину негде. Он мне помогал с проектом по этой квартире и живопись заложил в компоновку.

– Я заметил, картина не случайная, задумана и вписана в комнату хорошо. Ты приходи с другом, ему же интересно, что вышло, и меня с ним познакомишь. Мы про дизайнеров поговорим, у меня много знакомых фантазёров, есть среди них и фантасты.

– Ну, пора за стол, у меня всё готово! Ника, кончай экскурсию и бегом к столу, – услышали они голос Лиды с кухни.

«Есть я не хочу, и это хорошо», – подумал про себя Илья Николаевич. Новый облик, новое жильё и маленькая семья ему нравились: он да сын, да невестка, да внучка. Данилов в минуту почувствовал себя совершенно маленьким ребёнком трёх лет. На нижний кубик он поставил два в ряд, но они не держались, разваливались. В конструкции нужен ещё один кубик, сверху, по центру, и тогда башня будет устойчивой. Сегодня не он, а внучка главный кубик, на ней всё держится. Скрепа сегодня не в основании, в традициях, а в инновациях, жить надо головой вперёд, такова воля эпохи модерна.

В мире есть всё, кроме смысла, и от этого отсутствия присутствия уже жить не хочется. «Пустота побуждает сознание к действию. Идея прогресса не имеет ни основания, ни цели. Если нет ни прошлого, ни будущего, то движение мысли становится самоценной формой присутствия в мире. Может ли мыслящая техногенная цивилизация в пределе усложнения породить абсолютный дух, или ранее это было и вселенная – это уже плод духовного многообразия прежних техногенных цивилизаций…» – Илья Николаевич громко крякнул и остановил рефлексивный поток слов.

– Ты чего крякаешь, прямо как селезень, – спросил его Данилов-младший.

– Идеализм это.

– Что идеализм?

– Ни что, а кто. Все мы, каждый по себе – великая иллюзия.

– Так фильм такой был про войну, ты про него. Фильм назывался… «Великая иллюзия» с Жаном Габеном в роли пленного лётчика. Я помню.

– Дед, а почему ты говоришь, что лётчики ближе к богу, чем остальные? – спросила Ника.

– Я так не говорил.

– Но раньше. Я помню.

– Лётчики, верующие люди. Они верят в машину, в её двигатель и планер. Без веры в машину летать невозможно. Слепая и безрассудная вера в технический прогресс может обернуться злой шуткой.

Инна пришла вовремя. С деловым равнодушием социального работника осмотрела новую локацию шефа и улыбнулась лишь тогда, когда под чёрным бархатом глянцевого потолка, в свете диодных звёзд увидела пару осьминогов на дне бассейна.

Илья Николаевич понял, что ей туда надо и очень хочется, и громко распорядился:

– Алиса, два кофе с коньяком и сахаром в бассейн!

– О-о, у тебя есть робот, женщина? Она не боится воды?

– Не совсем. Машина новая, умеет готовить кофе, но скоро, думаю, я научу её плавать.

– Она лучше Варвары?

– Не надо напоминать. Не важно, видит она нас или не видит, не знаю, но мне её не хватает. Не получается у меня с дробным питанием. Ем по будильнику и забываю его заводить.

– Я дам объявление «Профессору Преображенскому нужна домработница» и найду тебе девушку.

– Только не из полиции и не из нашего института.

– Тебе из Первого или из Второго – «мёда». – Инна скатала губы в тонкую трубочку. – Послаще или предпочитаешь с горчинкой?

– Ты меня переоцениваешь. Я согласен на пенсионерку, желательно молчаливую. Вот у Варвары было это. Она присутствовала, и я не замечал, что она есть. Ценное качество.

– Она любила тебя.

– Как? У нас же не было… ты знаешь.

– А у нас всё было, и я тебя не люблю, не умею, как Варя. Многим женщинам… Секс не главное, дорого внимание, забота, деньги. В конце концов вы вели совместное хозяйство! – Инна начинала задирать Илью, зная его склонность к полемике по любому поводу. – Мне вот, например, ничего не нужно, я – свободная женщина. Беру, что нравится, и ухожу. Алиса твоя не торопится, идём, посмотрим, что она делает на кухне.

Экологическим недостатком кухни была серебристая газовая плита.

– Мне нравится плита, – сказал Илья и для убедительности включил и выключил газ.

– Варваре здесь бы понравилось. Правда, для одного человека кухонной техники избыток, и посуды много, можно делегацию принимать. На новоселье будем народ собирать? – спросила Инна.

– Думаю, времена домашних застолий с гитарой и танцами ушли.

– Не скажи. Домашние фуршеты и деловые коктейли практикуются. Гостиная у тебя большая, торговый зал! Определимся с домработницей и фуршет организуем. Пусть все знают, в каком бассейне плавает Инна. Он маленький и уютный. Я бы ещё сауну устроила. Вероника упустила эту тему. У неё же в особняке есть баня?!

– Она не фанат. Скорее Лида отца в баню через день гоняет. Такая у них горячая любовь…

– Ну, ты хватил, через день. Они худеют на пару…

Инна настолько освоилась в роли немки, что утратила славянскую стыдливость. Она не требовала внимания к себе и не пыталась ухаживать за Ильёй. Уровень их личных отношений был «ничего личного, кроме секса» и в то же время – товарищеским. Объединял их институт и научные интересы. Со временем Инна стала самым близким другом и доверенным лицом Ильи Николаевича. Они часами беседовали. Она внимательно его слушала, впитывала слова, так считал Данилов. Теоретически он понимал и допускал, что у неё могли быть параллельные связи с другими мужчинами, но душевно не внедрялся в амурную тему и слухи. Свои отношения они не афишировали и не скрывали.

После защиты диссертации у неё был момент, она сказала:

– Хорошо вам, Илья Николаевич, что ни случись, вы будете директором и академиком, а я, одинокая женщина фертильного возраста – проституткой. Такое у меня звание в институте. Вас это устраивает?

Илья Николаевич понял, что она, таким образом, делает ему предложение, и сразу согласился.

– Я сказала это в этическом смысле, а не юридическом. Вы удобно себя чувствуете, что живёте с проституткой, или не очень? – уточнила мысль Инна.

Получив отказ, Данилов несколько растерялся, но не расстроился:

– У нас институт либеральный, уровень толерантности высокий, Инна, ты занижаешь самооценку.

– Либеральность наша – наносная. Выгодный в смысле грантов и приятный имидж, а если поскрести сотрудников, тёток в особенности, то вполне традиционное лицо у института откроется, – возразила Инна.

Провокационный, ироничный стиль её речи импонировал Данилову. В молодости он был таким же лёгким, колючим и несъедобным. Однажды она сказала, не уточняя смысла: «Был моряк…». Илья понял: «Поматросил и бросил…» – и более в тёмную материю не погружался. Он чувствовал: в молодости была у неё трагедия, в результате девушка окаменела, не замёрзла, а именно окаменела, и растопить, оттаять это тело ему уже не по силам.

В бассейне действительно было уютно от чёрного потолка с намёком на Южный Крест и похожей на пение цикад музыки. Инна энергично плавала от торца до торца и задевала Илью то рукой, то ногой. Его привлекала талия нерожавшей фемины, которая выгодно отличала её от остальных женщин и невидимой нитью связывала с Раей.

Внезапно Инна перешла от темы здорового образа жизни прямо к делу и спросила:

– Вот ты принесёшь наш проект президенту. Он же его читать не будет. Отложит в сторону и посмотрит в глаза. И что ты ему скажешь, не на камеру, а так?

– Это неизвестно. Может быть и личной встречи не будет, и если её назначат, она может не состояться.

– Давай без «если». Встреча состоялась. Я твой президент, – Инна обняла Илью руками и ногами. – Говори, несчастный, какие слова ты ему скажешь?

Илье трудно было оценить меру её шутки. Правила отношений они давно оговорили. Инна не покушалась на его свободу, и он не стремился к обязательствам. Они жили в неопределённости с вероятностью взаимного счастья и радости.

– Ты знаешь, я веду беседу по обстоятельствам. Возможные ходы у меня продуманы и записаны. – Илья трижды ткнул себя пальцем в лоб.

– Это понятно, ты отопрёшься на любом допросе, я про месседж, что ты хочешь ему передать или внушить?

– Ничего, у нас разные компетенции.

– Ну, а тот капитан, который говорил о недоверии. Ты передашь его слова?

– Не вижу смысла. Это мнение, настроение населения исследуют специальные люди.

Инна чувствовала, что её вопросы не раздражают Илью, он добрый, доступный и великий, ей страстно захотелось целовать его, но прежде она спросила:

– Ладно, зайдём глубже. За спиной президента мировое правительство, тайная ложа. Через него ты можешь вступить с ними в диалог, указать неведомые пути и направления, как фон Гёте, Карл Макс, Фридрих Ницше, Владимир Ленин, Махатма Ганди? – имена возбуждали Инну, и она принялась обнимать и целовать Илью так, что у него получилась солидная пауза для размышления.

– Глобальный блеф, в частности, о стремлении той или иной империи к мировому господству может быть эффективной технологией подавления соперников. Но глобального правительства в мире нет, оно не существует. Невозможно управлять климатом и течениями в мировом океане. Когда появятся такие энергетические технологии, тогда вопрос о мировом правительстве и глобальной идеологии или религии будет актуальным. Ныне в лидерах самоуверенные люди с творческим воображением: Билл Гейтс, Илон Маск, Цукерберг и другие. Визионеры производят техногенные золотые яйца и что внутри, чем они чреваты – никто не знает. Помнишь сказку про курочку Рябу, помнишь? Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Дед плачет, баба рыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочка-внучка с горя удавилась. Просвирня все просвиры изломала и бросила. Дьячок все колокола разбил. Поп все книги изорвал.

– Ты серьёзно? Дед бил, бил – не разбил. Баба била, била – не разбила! Дед бил, бил – не разбил. Баба била, била – не разбила! Мышка хвостиком, мышка хвостиком… – Инна смеялась и танцевала, и вдвоём они хохотали до слёз, до истерики. – Илья, ты – гений, ты понимаешь, что другим недоступно. Так не честно, видишь всё и молчишь. Будущее тебе не нравится и мне. Я его боюсь и не понимаю.

– Темпы развития техногенной культуры опережают скорость социальной, я уже не говорю о биологической эволюции, – многократно. Дифференциальный конфликт рано или поздно разрешится серией катастроф. Когда мышка хвостиком махнёт, и где проявится самоорганизующаяся критичность, никто не знает. Меня радует одно, что не доживу. На Земле погибнет каждый десятый, но не количество жертв самое страшное. Масштабная трагедия откроет эру трансгуманизма, когда человек и человеческое окажется в секторе отмены. Начнётся оптимизации качества искусственной жизни и планомерное сокращение населения. Теория управляемого хаоса нам необходима для обеспечения безопасности и сохранения человеческого в человеке. На внедрение её в практику необходимо время, которого у меня нет. Научно-техническая революция несёт страну на скалы. Экономике необходим управляемый цифровой рынок для упреждения негативных тенденций и развития успехов.

– Доклад я читала, там эта мысль присутствует под спудом и пунктиром. Можно, я согласую наш проект с Богиным и выбью от него рецензию? Это можно оперативно организовать.

– Лучше закрытую и без его подписи.

– Эту рецензию ты покажешь на встрече с президентом, как начало диалога между институтами?

– По обстановке, можно и в аппарат её забросить, но туз в рукаве не помешает, – согласился Илья.

– Бассейн у тебя отличный. Передай Веронике от меня привет и восхищение её работой. Мне всё понравилось. В её квартире ты выглядишь респектабельно и очень достойно. Я немного отдохну и поеду.

Инна никогда не оставалась у него на ночь, шутила: «Джентльмен должен спать в своей постели». В этот раз она устроилась на новом диване в гостиной напротив загадочной живописи.

– Не нравится мне твоя картина, не нравится не чудище нарисованное, а что её тебе подарили.

– Мне пришельца этого не дарили, он не мой. Это картина Веры. Дома она не хочет её хранить, говорит, что негде, не вписывается, и она притащила её сюда.

– Это не пришелец. Вещь талантливая, на мой взгляд, даже очень. Но это не пришелец, а – Христос в пустыне.

– Да, что-то помню, Ивана Крамского? Да. Но не похоже, ни по цвету, ни по стилю. У меня на стене – фэнтази. Работа называется «Одиночество», обычный сюжет для молодых художников.

– Он не живой, я вижу. На картине андроид с развитой сенсорной периферией. Человек или иной носитель разума у него внутри, и мы не видим мыслящего индивида. Андроид сидит на камне и встать не может, потому что не знает, куда идти, у него умер разум. Трагедия бытия сознания завершилась. Индивид воссоединился с безумной вселенной и стал – вещь среди вещей. И потом, я чувствую, что это – Христос, его второе пришествие в облике андроида. Проповедовать некому. И вот Он умер. И воскреснуть уже не может, потому что Отец его умер. Одиночество – страшная вещь. Бог умрёт, когда умрёт последний человек. Ты не верующий, так и не понимаешь, и не чувствуешь.

– А сама?

– У меня получается и так, и сяк. Верую и не верую одновременно. Я – индивид и в то же время вещь, занятная штучка.

В Кремль Илья Николаевич прибыл своим ходом, с запасом по времени. Нашёл туалет и зеркало. Своё лицо ему не понравилось, знакомая улыбка потерялась. Из-под тонких обескровленных губ вылезли крупные зубы. Лоб запал назад и нос, который большим никогда не был, неожиданно вылез на передний план. Оценить это обстоятельство он не успел. В голове бесшумно полыхнула озорная сентенция: «Хорошо, что я не женщина!»

В зеркале, в тонких складках вокруг губ он разглядел другого, – холодного и равнодушного, толерантного к добру и злу русскоговорящего европейца, в активе которого английский и французский… «Хорошее здесь зеркало, miroir grossissant, с увеличением», – понял Илья Николаевич и внимательно присмотрелся к своему лицу. В глазах – лазурное море, в голове – волшебная тайна, всё остальное – трэш! В туалете он нашёл стакан с одноразовыми бритвами, убрал на шее полоску вчерашней щетины и подобрал к умным глазам подобающую для встречи с президентом маску исполнителя поручений. Выражение лица портила фронда непокорных седых волос: «В Кремле любят стриженных сотрудников, хотел постричься, ну и что?» Илья Николаевич намазал чёрным кремом кожу на ботинках: «Это они тоже любят». Потом горячей водой с мылом вымыл руки и погрузился в хорошее настроение, хотел даже попробовать голос, но не решился.

В сложной ситуации Данилов всегда ощущал прилив сил. Он был так устроен, что чем более его давили, тем сильнее он становился. До встречи оставалось двадцать минут. На то, что президент может опоздать, он не рассчитывал. Правда, понимал, что встреча может и не случится. Придёт он в приёмную, а там скажут: «Excuse me или entschuldigen Sie mich», – что на всех языках означает одно и то же…

В Сенатском дворце в мемориальных коридорах царила плотная тишина. Ни сквозняка, ни дуновения. Илья Николаевич вошёл в длинный переход, освещённый смешанным светом: за окнами – сумерки, под потолком – диодные люстры. Ему встретился местный мужчина, местный в смысле сотрудник охраны, профессиональным навыком которого была способность не привлекать внимания. В конце коридора Данилов увидел силуэт невысокого роста, который шёл чуть в развалку, сомнений не было – президент. «Сейчас поприветствует, может быть, спросит что-то и разговора не будет: пошёл домой, без галстука», – так, примерно, боковой долей мозга невнятно думал Данилов, пока они двигались навстречу друг другу по ковровой дорожке. В коридоре каждый придерживался своей правой стороны, но внезапно президент сделал шаг влево, вышел на встречную… и резко ускорил шаг.

Отреагировать на этот манёвр Данилов не успел, он получил настолько неожиданный и сильный удар сзади, в правую лопатку, что чуть не упал, остановился и удержался. Удар пришёлся на шаг с правой ноги. Илья Николаевич накренился вперёд, но удержался, потому что в этот же момент его грузную фигуру крепко подхватил президент, обнял его за талию и прижался к груди. Второй удар попал в левое плечо. Третий – в живот. Четвёртая пуля вошла в затылок и застряла во лбу. Президент держал академика и укрывался им, как живым щитом. В этот момент Данилов был ещё жив. Ни одна из пуль не вышла наружу, их энергию поглотило живое вещество. В момент, когда пули разрывали тело, он не думал о человеке, которого спас. Чувствуя слабость в ногах, Данилов навалился, прижал голову попавшего под руку человека к груди и опёрся на него, как на столб. В разбитой голове открылось далёкое от жизни соображение: «Он меня крестил: за Отца, за Сына, за Святого Духа и аминь. Только наоборот вышло, чины перепутал. Пусть так и будет». Мёртвый и живой крепко держали друг друга, и, видимо, в этом был смысл, добраться до которого Илья Николаевич уже не мог.

На третий выстрел телохранитель прикрыл спину президента и через плечо Данилова открыл огонь. Куда стрелял телохранитель, Данилов и не слышал, и не видел. Помочь он уже никому не мог: сознание пребывало в состоянии безглагольного головокружения, потом навалились сумерки, и хоровод серых лиц растаял в пустоте.

И да, и нет, – Александр Ильич равно отрицал уход отца, стоя на кладбище в окружении молчаливых людей и крестов. И верить в смерть он не мог, и отрицать её было неразумно. Внезапность гибели поразила не тем, что умер, а последующими событиями, которые буквально волшебным образом развернулись при его участии. С утра был звонок, похожий на банковский сервис, но хуже, гораздо хуже. Женщина представилась заместителем главврача кардиоцентра и сообщила, что отец умер у них в отделении реанимации, и назначила встречу после обеда. «Вам будет удобно приехать к нам?» – спросила она и назвала номер кабинета.

На первом этаже, в кабинете заместителя главного врача, не было приёмной, секретаря и помощников. Сама начальница не имела медицинской униформы. Говорить что-либо Данилов-младший и не хотел, и не мог, опасаясь, что может нагрубить и сломать нечто ему неизвестное и непонятное. Женщина не пыталась соболезновать и сочувствовать. С упором на время, которое у неё было записано на листочке, она информировала Александра о хронологии и обстоятельствах смерти.

Александр Ильич понял, что звонок на общий номер поступил от отца вечером. Он жаловался на сильную боль, просил кардиологию. Скорикам в машине отдал его визитку. Привезли без сознания. Врачи работали, но реанимировать сердце не удалось. К утру отец умер от обширного инфаркта.

Далее администратор добавила немного от себя:

– Вы понимаете, что общение с родственниками, решение юридических и финансовых вопросов – мои проблемы.

– Где сейчас отец, взглянуть хочу, проститься.

– Сегодня на вскрытии. Процедура необходимая, потому что человек ушёл на нашей территории. Мы обязаны. Свидетельство и справку я подготовила, но прежде советую вам поговорить с нашим специалистом. Он провожал в последний путь очень достойных людей, в том числе из вашей Мосгордумы. Я позову его, обождите здесь.

Александр Ильич чувствовал плохо и думал медленно, как пробежала минута, другая, он не заметил. Дверь открылась. Данилов ожидал вертлявого краснобая с удостоверением помощника депутата и – ошибся. Вошёл немолодой товарищ, похожий на командира подводной лодки, говорил тихо, медленно, с командными интонациями:

– С учётом вашего положения и статуса Ильи Николаевича захоронение будет соответственно чину: на Новодевичьем кладбище.

– В стене нам не надо, – предложению Данилов-младший не удивился, он не сразу его понял.

– Кремацию я не рассматриваю. По православному обычаю устроим.

– И сколько это будет? – только сейчас Александр понял, что ему предлагают Новодевичье.

– Бесплатно. С вас денег не возьму. Есть статья на похороны героев. Я получу разрешение и всё, что к нему полагается.

«Командир определённо вызывает доверие. Улыбается он или серьёзно?» – оценил предложение Александр Ильич.

– На Новодевичьем, там суета, артисты, туристы. Я вспомнил, отец говорил, окапываться надо на Рогожском у староверов. Так и сказал «окапываться». Он же витебский, в Москве родни у нас нет. Если вы решаете вопросы на Новодевичьем, то на Рогожском кладбище проще будет?

– Древлеправославная отпевать без духовника, исповеди и причастия не будет. Там люди непростые.

– Тогда без отпевания. Главное, семейную ограду и деревянный восьмиконечный крест.

– Отпевание можно у Николы Мирликийского на Рогожском. Это храм РПЦ.

– Отца в корыте крестили, так он рассказывал. Какого согласия бабка была, неизвестно, но крещёный. Без отпевания, но прошу одежду, саван, ленту – по русскому обычаю.

– Митинг, значит, траурный митинг организуем?

«Воля отца» была интуитивной импровизацией Александра Ильича. Смутно он помнил терпкое, с запахом липовой мочалки, слово «рогожское». Возможно, случилась вспышка детских озарений или прорыв в собственное будущее, или сдвиг… Ясно, отец умер, и жизнь сына уже не будет прежней.

Место на кладбище командир выбрал возле аллеи, в удалении от акрополя Морозовых, в стороне от купеческих каменных гробов. От ямы открывался вид на поляну, засеянную белыми массивными крестами могил иерархов Древлеправославной Церкви Христовой. Гражданская панихида получилась на удивление короткой. Представители институтов и учреждений выступали без микрофона и негромко. Некрашеный гроб, косоворотка, венчик с молитвами и массивный трёхметровый резной крест не располагали к длительному суесловию в адрес единоусопшего.

Гроб мягко опустился на дно, и в момент, когда рабочие вытаскивали из-под него ремни, возле могилы появился молодой священник с книгой. Двигался он резко и порывисто. Под окладистой чёрной бородой на румяном лице светились глаза, в которых не было кротости и ласки. Голубые, похожие на газовые конфорки очи излучали гнев. Следом за ним юный служка нёс охапку тонких свечей. Раздавать свечи ему помогала Марина Игонина. Она и купила их, и кулёчки навертела, и уговорила юного отца Алимпия, который совсем недавно отпевал маму, совершить короткое отпевание Илии не в храме, а хотя бы тропарь прочесть на могиле. «Грех не велик. Илия крещёный, душа чистая, детская, мама так говорила. Господи Исусе Христе, помилуй мя грешную. Пресвятая Богородица, спаси мя. Я молиться буду и заупокойную Псалтирь прочитаю», – твердила она священнику. И умолила его, потому что на Рогожском посёлке знали Марину и Варвару Васильевну. Они числились в книге Покровского храма – родом от Дубровиных.

Священник поднялся на холм отрытой земли, глубоко и тяжело вздохнул, укротил гнев свой, осенил крестом собравшихся и нараспев начал чтение:

Свечи быстро разошлись по рукам. У провожающих появилось общее дело. Люди вставляли свечи в бумажные кулёчки и друг у друга прикуривали огонь. На ветру свечи быстро гасли, и требовался навык для сохранения огня.

Неожиданно ударил колокол. Александр Ильич взглянул на дочь. Вероника внимательно слушала священника, видимо, пыталась разобрать текст. Свеча у неё погасла, и она про неё забыла. Вера крестилась на каждом славословии «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» и после слова «аминь». У неё получалось правильно, легко и удивительно, потому что он только вчера купил ей крестик и попросил надеть. «Она некрещёная, или это уже не имеет значения?» – вопрос был себе. Ответ на вопрос Александр знал, то был его грех. И дедушка, и бабушка, и мать не виновны в том, что Вера осталась некрещёной, только он.

Жена стояла рядом, видно, она уже долго ожидала, когда он обратит на неё внимание. Их глаза встретились. Сегодня Лида не красилась и выглядела моложе обычного. Тонкая розовая кожа дышала, трепетала, и он подумал: «У меня, у нас нет сына, наследника Даниловых». Тонкие ноздри жены трепетали, на глазах появились слёзы. Лида медленно убрала капельку платком и тихо губами прошептала:

– Я больше не могу здесь… Мне плохо, – развернулась и ушла.

Оставить отца в открытой могиле и уйти следом за женой Данилов-младший не решился: «Вот так всегда. Ставит на растяжку. Ночь будет молчать и утром скажет, что я её бросил в трудную минуту».

Александр подошёл к дочери, зажёг свечу. Вера тихо сказала ему:

– Я думаю, дед превратится в дельфина и очнётся где-нибудь в море?

– Аминь.

– Ты что-то сказал?

– «Аминь» переводится «да будет так».

Из окна палаты ковидного госпиталя была видна труба новой котельной, зады районной поликлиники и салон красоты «Матрикс». На горизонте еловые, тёмно-зелёные сопки уральских гор. Палата чистая, мебель современная, окна пластиковые, очевидно, в отделении был ремонт. Опытным взглядом муниципального коммунальщика Николай Капитонович заценил и одобрил работу. О том, кто и сколько поднял на ремонте, думать Малафеев уже не мог, сил не было.

Николай лёг на кровать и набрал в телефоне слово «матрикс». Оказалось, что это – название косметической фирмы, рекламу Николай пропустил. В коллоидной химии матрикс – упругая ячеистая трёхмерная структура. В медицине матриксом называется межклеточная среда, плазма и соединительные ткани. В переводе с латыни matrix – матка, самка, ствол дерева. В социальных науках матка, матрица – это всё. Матрикс управляет человеком и обществом!

Тема заинтересовала Николая. Люди думают, что свобода дана им с рождения, – на деле поведением управляет матрикс. «Бытие определяет сознание, базис производит надстройку, свобода – добровольный плен», – вспомнил Николай Капитонович и закрыл глаза, он устал.

Малафеев болел ковидом вторую неделю и был рад, что решился на госпитализацию. Он и Татьяна заболели разом, думали, что заразу принёс из школы сопливый внук или его приятель. Сначала пытались пересидеть ковидный грипп дома. Доступ к нужным лекарствам у невестки Малафеевых был, Ксения заведовала аптекой. Знакомый врач всегда на проводе. Медсестру наняли по его рекомендации, она ставила капельницы.

Свои и чужие проблемы Николай Капитонович решал умело. Город он видел на ладони, что город, половина области – свои да наши – в администрации служил давно и на пенсию не торопился. Работал честно, своих не обижал, куда и через кого занести, знал. С одной стороны, ремонтно-строительная служба была муниципальной, с другой – все понимали, что это бизнес Малафеева. Транспорт, строительная техника, люди – всё в его руках, хотя по закону всё на балансе и в штате администрации, удобно и эффективно.

Звонок врача и мягкое требование о немедленной госпитализации Малафеевы восприняли спокойно, без паники. Внутренне Николай был готов к такому повороту, потому что состояние жены он оценивал как более тяжёлое. Она лежала пластом, не на что не жаловалась и молчала. «Видно, помирать собралась, дура», – думал Николай.

Татьяна Михайловна всегда была покорным и терпеливым существом, мужу не перечила и не упрекала ни в чём. Он ценил и уважал её как человека редкой красоты и утончённого благородства, правда, без огонька, того радостного порыва усталой души, который русские называют праздником! Огонька, страстных фейерверков Капитонычу в ней не хватало. С другой стороны, Малафеев соответствовал её представлениям о сильных мужчинах. Николай любил жену, оберегал, обеспечивал, заботился, как мог! Про себя он понимал, что выкрутится, выживет хоть где, в любой бочке! Чужое дерьмо будет жрать, свою кровь пить, людей будет убивать, но выживет. Вот такой он маленький и сильный Капитоныч! А Татьяна не справится без него, слабая она, дунет сквозняк и затухнет пламя в лампадке.

Перед отъездом в больницу всю ночь Николай боролся с температурой, не спал, собирал вещи, свои и жены, не забыл положить и Евангелие, которое купил, когда началась эпидемия. К восьми часам утра Ксения отвезла их в госпиталь, там сразу взяли анализы и распределили по палатам.

Николая поразили космические костюмы, в которые был одет персонал больницы. Такого типа спецодежду он видел в новостях, когда показывали визит президента в московский госпиталь. Тогда костюмированный карнавал его развеселил, а сейчас свой госпиталь озадачил.

«Неужели всё так серьёзно! Как они в защитных костюмах дышат целый день, воду пьют, едят, курят само собой?» – Николаю вдруг стало жалко медсестёр и врачей, похожих на аквалангистов в заселённом больными рыбами аквариуме. В четырёхместной палате он был один. «Надо бы найти Татьяну, проведать её? Но не сейчас, сегодня, но не сейчас, будет время, вечер», – спать не хотелось, но Николай, видимо, задремал, очнулся от женского голоса:

– Малафеев, поднимаемся, идём на КТ, на второй этаж.

Возле лифта собралось шесть человек, все на КТ. Спустились с четвёртого на второй этаж дружно. Там, возле кабинета компьютерной томографии, оказалась лавочка, Николай присел на неё. Он оказался последним в очереди. В кабинете было очень холодно, дул сильный сквозняк, ветер, как на корабле в море. Николай лёг на салазки и поехал в трубу, он старался, насколько это было возможно, не шевелиться, не дрожать. Врач оказался знакомым, точнее Капитоныч намекнул ему, что знаком с главврачом госпиталя, и расспросил, как мог, о результатах осмотра.

Пожилой, лысый доктор показал ему снимки на мониторе, кое-что укрупнил, пояснил, что ковидная пневмония на рентгене похожа на серый туман. Поражение у него наблюдается по краям лёгких, в правом и в левом. Объём поражения составляет около 15 %. Бывает очаговое воспаление, которое выглядит пятнами разной величины, бывает тяжёлое поражение до 70 % объёма лёгких и более.

– Не волнуйтесь, Николай Капитонович, процесс в лёгких начался, но его можно остановить. Случай лёгкий, может быть, средний, у нас все выздоравливают. В больнице половина персонала уже переболела ковидом и работает.

– Малафеева Татьяна Михайловна была у вас на осмотре?

– Нет, сегодня не было, завтра, наверное, направят.

– У неё хуже, чем у меня, состояние.

– КТ – это же диагностика, мы здесь не лечим пациентов. Лечат всех по схеме в отделении. Вам ставили капельницу и антибиотики внутривенно?

– Нет.

– Тогда поднимайтесь к себе, там уже вас, наверное, ждут.

Николай вышел в коридор. Лифт где-то завис. Он хотел было пойти на лестницу, но почувствовал, что два этажа пешком не одолеет. Когда добрался до отделения, то у входа его заинтересовала палата с табличкой «VIP». Ему стало так любопытно, что он на время застрял в коридоре. По его расчётам в отделении должно быть от 30 до 40 пациентов. Он начал приглядываться к людям и раскланялся на всякий случай с ухоженной женщиной, одетой в эксклюзивный костюм.

Обитателей VIP-палаты он вычислил быстро, их невозможно было не заметить. Они были одеты в чёрное, в чёрных футболках и чёрных спортивных штанах. Первый был человеком гигантского роста и объёма, руки у него не свешивались вдоль туловища, а торчали в стороны, подобно крыльям пингвина. Это был известный в городе предприниматель, владелец крупной продовольственной торговой базы и ряда магазинов Леонид Высоцкий. Капитоныч визуально был знаком с Высоцким, закупал перуанскую или эквадорскую плитку и благоустраивал территорию базы, но из одного тазика с ним не хлебал, себя он больше считал чиновником, чем предпринимателем. «Что бы ни думали о нас люди, но торгаши и бюрократы не одно и то же, матрикс разный», – запомнил слово Николай.

Второй, поменьше ростом, прокаченный на тренажёрах мужик оказался сотрудником областного управления ФСБ. Рожа знакомая и неинтересная, Малафеев избегал прямых контактов с управлением, опасался. К ним подошла эксклюзивная дама, пазл сложился, она оказалась женой Высоцкого. Николай вспомнил о своей жене. Её палата оказалась в конце коридора. Татьяна лежала под капельницей. Николай хотел было рассказать ей про пятнадцать процентов, Высоцкого и его жену, но она упредила его и взволнованно прошептала:

– Ты чего, тебя сестра ищет, – и указала на капельницу.

– Малафеев! Малафеев! – услышал он глухой и негромкий голос медсестры из-под пластиковой маски и потащился к себе.

В палате Николай обнаружил мужика под капельницей. Николай лёг на свою кровать и потянулся. Даже в скафандре аквалангиста чувствовалось, что медсестра молодая и ладная. «Хорошо, хорошо», – подумал он, неведомо о чём, и спросил:

– Это что у вас в мешке, десерт, на сладкое?

– Компот для мальчиков.

– А можно туда писярик, – Николай выразительно указал пальцем на мешок и засмеялся.

– Малафеев, лежите спокойно, у меня игла в руке.

– Милая, меня Капитоныч, то есть «Капитаныч» зовут, это для своих и наших, есть проблемы, обращайтесь. – Николай подмигнул девушке. – Вот, представь себе, тонет корабль. В живых остаются немец, француз и русский. Прибились они к необитаемому острову. Соорудили невод и забросили его в море. Попалась им одна-единственная рыбка, но не простая, а золотая.

Немец говорит:

– Кружку пива и домой!

Француз:

– Бокал шампанского и домой!

А русский:

– Ящик водки тащи и тех двоих обратно!

Сестра вежливо засмеялась и добавила:

– А я подумала, что они русалку одну на троих вытащили…

Болтовня соседа по палате не раздражала Сергея Фёдоровича. Он настолько устал и вымотался за последние три месяца, что когда попал в госпиталь, то потерял всякое желание говорить и действовать. Под капельницей Усенко уснул и не просыпался, когда Малафеев кричал, мол, кончилась капельница и когда сестра доставала иглу. Он отключился и был счастлив, если отсутствие присутствия можно так назвать. У него была редкая психическая болезнь, он не мог забыть ничего из того, что было, потому что жил воспоминаниями, и лишь сон освобождал его от бремени прошлого.

Двух месяцев не прошло с того дня, как умерла жена. Нельзя сказать, что он любил её, этого будет недостаточно, любовь пустое бессмысленное слово. Он не помнил, что говорил своей Надежде, мол, любит, такого не было. Про любовь толкуют интеллигенты и звёзды из телевизора, у них есть лёгкие деньги! Они страдают от безделья, жалуются друг другу, а рабочий человек дышит и не стонет: о, воздух, я люблю тебя, дайте мне воздуха, хочу много чистого воздуха! Здоровый человек лезет в клеть, в шахту и не думает о сердце, не разговаривает с ним, оно просто есть и точка. Так и Надежда Ивановна – в жизни Сергея, как сердце и воздух! Она дочь шахтёра, он сын шахтёра, точка. Пришёл из армии, женился, точка. Старшую дочь назвали Валентиной, младшую – Верой, точка.

Куда Сергей, туда и Надя, он в Заполярье, на Кольский полуостров за длинным рублём, и она туда же. У Нади открылась хроническая лейкемия, врачи прописали перемену климата и возвращение в родные места. Сергей Фёдорович собрал вещи и вывез семью на Урал, на родину Надежды. В посёлке они жили не в любви, а в ожидании чуда. Ходили по врачам, лечились травами и заговорами, до тех пор, пока в онкологическом центре не вышли на волшебника, которому удалось подобрать ключ к болезни Надежды и остановить раковый процесс.

Ремиссия получилась длительная, лет на десять. Начало нового обострения хронического процесса совпало с эпидемией ковида. Контакты с врачом, лечившим Надежду Ивановну, потерялись. Поликлиники ограничили приём, специалистов бросили на борьбу с эпидемией, до областного центра двести километров. Время было упущено.

– Ты не думай, анализы мы собирали. Вера письма писала и в Онкоцентр, и в Облздрав, но всё так быстро и внезапно произошло. Она – на глазах у меня, ходила по квартире сама, по стеночке, тихонько. Я дома при ней был, и вот вышло. Надя сказала в туалет надо. Ну, я проводил, пошёл на балкон курить, покурил, вернулся, тихо в квартире. Прошёлся туда-сюда, заглянул в туалет, а она лежит на полу, готова… И вот я до сих пор не понимаю, что курить меня припёрло, я на балкон пошёл, а она одна умерла, – к обеду Сергей Фёдорович отошёл ото сна и Капитоныч так его растормошил, что у них сложилась оживлённая беседа. Оказалось, они ровесники, по шестьдесят пять каждому. Оба в усах, у Сергея Усенко пышные, висящие скобой пшеничные усы, а у Малафеева нос короткий и усики стриженные, моржовые.

– У неё ковид уже был, а не лейкемия? Ты не думал?

– Не думал, анализы на ковид мы сдавали, потом в заключении записано, причина смерти: лейкемия, сердечная недостаточность.

– Говорят, бывает бессимптомный ковид.

– Не знаю, я тогда не болел, Надя и Вера вирусом не болели. В Черёмухово эпидемии нет, у нас все здоровые.

– Здоровые, какие здоровые?! Если у тебя 50 % поражение лёгких?!

– Наверное, в машине заразился, я же таксую. Или в Москве подхватил, – Сергей Михайлович задумался, погрузился в прошлое.

– Я Москву не люблю, цены там сумасшедшие.

– Там цены такие же, даже ещё ниже, чем у нас на севере, места надо знать, где брать!

– Я про другие цены, берут там, как в Европе, валютой, а у нас расчёт рублёвый, вот и считай!

– На похороны Валя с мужем приехала. Они меня пригласили в Москву. Зять говорит, Сергей Фёдорович, давайте к нам на ПМЖ, мужская рука в доме – сила! Внуку надо уши драть… Девятый день дома отметили, я избушку на клюшку и поехал. Валя освободила мне гардеробную, а сороковой день я уже здесь отмечал. Не показалось мне в столице. Валя приспособила меня в магазин ходить, список и деньги даст, вот я цены московские изучил. Там есть магазины для людей, которые что-почём не знают, и для пенсионеров, – со скидками. Зять говорил, вот холодильник, берите, что нравится. Там у него и виски, и текила, и коньяк. А я в магазине всегда чекушку брал, садился на лавочку… – Сергей Фёдорович опять замолчал.

Начался обед. Усенко идти в столовую отказался. Николай принёс ему супчик, кусок минтая и кисель.

– Кисель рекомендую, сладкий. Хлеб у них не из магазина, самодельный, хороший. Я себе дома тоже мини-пекарню купил, хлеб получается горячий, пышный, ноздреватый, корочка обалденная. Правда, долго не лежит, сохнет.

– Деревенский, печной может неделю на столе лежать.

– Да, где ты его сейчас купишь?!

– Надина мать пекла по праздникам и на дорогу нам каравай давала, я по молодости помню. Каравай плотный, тяжёлый. Сейчас хлеб пустой.

После обеда к ним в палату подселили пару пациентов. Их привезли из Первоуральска.

Старшему Алексею, водителю междугороднего автобуса, было лет пятьдесят. У него оказалось серьёзное поражение лёгких, до 50 %. Два дня ждал скорую помощь, в госпиталь сдался вполне сознательно и в палате расположился по-хозяйски. Привёз свой чайник, солидный мешок продуктов, посуду и гигиенический набор. «Шофёр выживет, – подумал Капитоныч. – За таким хорошо по тракту идти, когда некуда спешить». Алексей лёг на живот, упёрся в смартфон, как в полотно набегающей на баранку трассы, и двинулся в рейс, на конечной станции которого его ожидала маленькая, недавно народившаяся внучка. Её и дочь он видел в смартфоне, корчил им рожи, цокал языком, чмокал губами и громко хохотал.

Настрой Алексея был настолько мажорным, что Николай позавидовал ему, не выдержал и спросил:

– Ты в июле родился?

– А ты откуда знаешь?

– Так слышно.

– Ну, да.

Этим разговор и ограничился.

Молодого звали Евгением, он работал на железной дороге. Сначала у него жена попала в первоуральский госпиталь, потом его привезли сюда. Несколько дней держалась высокая температура, два дня, как и Алексей, ждал скорую помощь. Дома у него остался один десятилетний сын.

– Совсем один, – спросил Сергей Фёдорович, эта ситуация его взволновала.

– Так он уже большой.

– Большой, это высокий, – невольно переспросил Усенко, потому что Евгений был мужиком высокого роста, крепкого спортивного сложения, что подчёркивал его красивый спортивный костюм.

– Соседи за ним присматривают.

«Странно, что такой здоровый человек оказался здесь», – подумал Усенко.

– И сын не заболел от вас? – спросил Николай.

– Нет. Температуру каждый день меряет.

– Да, бывает, что в семье не все болеют, но муж и жена, обычное дело, – пошутил Николай.

– Само собой, – откликнулся Алексей.

– А ваша жена?

– А я в разводе.

Вечером все получили по уколу гепарина в живот. В палату зашёл дежурный врач, померял сатурацию прибором, похожим на толстую прищепку. Пульмоксиметр показывал частоту пульса и процент содержания кислорода в крови. У Николая Капитоновича свой прибор лежал в ящике, а первоуральские мужики новинку увидели первый раз.

– Ну и как? – спросил Алексей.

– Плоховато, 90 у вас.

– А сколько в норме?

– Выше 94 – норма, меньше 92 – основание для госпитализации.

«При сатурации меньше 84 кладут на ИВЛ», – хотел добавить Николай Капитонович и промолчал.

– А как он действует? – спросил Евгений.

– Не знаю, не интересовался.

«В одной половине источник инфракрасного излучения, в другой приёмник. Излучение проходит сквозь палец. Кислород переносит гемоглобин. Гемоглобин, который несёт кислород, поглощает излучение одной длины, а гемоглобин без кислорода поглощает волны другой длины. По разности уровня этих сигналов прибор определяет сатурацию, то есть уровень содержания кислорода», – Николай Капитонович отвлёкся этим научным пассажем и захватил уже последнюю фразу врача.

– Лечить вас уже начали. Главное, надо лежать на животе по 17 часов и ровно дышать, никаких физических нагрузок, двигаться надо медленно. В отделении два кислородных концентратора, по 15–20 минут два раза в день. Маски будут у вас завтра.

После ухода врача Алексей озаботился ужином. Евгений заварил чай в банке, напахал толстыми ломтями колбасу, почистил луковицу. Вдвоём они плотно поужинали.

Николай отказался от еды, махнул им рукой и говорить ничего не стал. Он завидовал ребятам: «Молодые, здоровые, ни холестерина, ни диабета. Колбаса – дрянь, но запах! С луком, с чесноком, наверное!» Запахов Малафеев не чувствовал, есть не мог, не хотел. Его еда лежала в сумке, в неразобранном виде, что там купила Ксения, Малафеев уже забыл, но помнил, там есть бутылка виски. Хотел было предложить ребятам и выпить с ними, но не получилось, пожадничал, не себе – так никому.

Вечером температура поползла вверх, Малафеев поднялся и пошёл в процедурную. Там его встретила ночная медсестра в чёрных колготках, домашнем халатике и без защитного костюма. Николай удивился и промолчал. Снотворных в процедурной не было, из анальгетиков только анальгин и аспирин. Он укололся и выпил своё жаропонижающее средство.

В шесть часов утра медсестра подняла Усенко и Малафеева на анализы.

– Я всю ночь потел, футболки мокрые, – то ли пожаловался медсестре, то ли извинился перед ней Сергей Фёдорович.

Взяли кровь из вены, мазки из носа и горла. Сергей и Николай получили суточный набор таблеток и вернулись в палату.

– Во-о, кабаны дрыхнут, а я всю ночь маялся, не могу спать и голова болит. У тебя голова болит?

– Нет, вроде нормально. Футболки всю ночь выкручивал и сушил на батарее.

– Да, я видел, не спал, голова раскалывалась.

– А ты на живот ложись, как врач сказал, и заснёшь.

– Не могу я на животе лежать, не могу, тяжело мне, задыхаюсь.

– Видишь, – Сергей кивнул на водителя автобуса, – спит на животе, он же толстый, крупнее тебя.

– Он не толстый, а жирный, у него жир наружный, – Николай перешёл на шёпот. – Он чего развёлся, у него женский тип ожирения, а у меня внутренний жир, который давит на сердце, не могу лежать на животе.

Сергей промолчал, почувствовал, что засыпает.

На завтрак дали кашу и хлеб с маслом. Николай познакомил жену с Сергеем и рассказал последние сплетни по отделению: «Оперативника из VIP-палаты сегодня выпишут. Его место займёт жена Высоцкого. Сотрудники госпиталя накатали на главврача коллективную жалобу за то, что он ковидные деньги зажимает». Татьяна сообщила, что заказала Ксении сливочное масло, куриный бульон и форель. «Есть надо больше жирной пищи, так мне сказали женщины в палате. Одна вернулась из реанимации, восемнадцать дней пластом лежала на животе…» – На слова жены про жирный бульон из куриных шкурок Капитоныча передёрнуло от отвращения.

Сергей молчал, кашу попробовал, есть не стал, слизнул масло с хлеба.

– Он недавно жену похоронил, – шёпотом пояснил его задумчивость Николай и на молчаливый вопрос жены ответил: – Нет, не от ковида.

После завтрака медсестра прикатила капельницы и вколола всем в вену антибиотик. Потом пришёл лечащий врач, по голосу похожий на армянина. Николай Капитонович зацепился за него и подробно допросил про схему, по которой здесь лечат ковид. Картина получилась известная ему из Интернета. Против вируса – недельный курс таблеток. Против ковидной пневмонии и других воспалительных процессов – мощные антибиотики внутривенно. В капельницах гормональный препарат и витамины для стимуляции иммунной системы. Уколы гепарина в живот для профилактики тромбозов.

– А почему молодые легче переносят, чем пожилые? – спросил Малафеев.

– Думаю, что лекарства против данного вируса пока нет. Если бы такое лекарство было, мы бы лечили всех – и молодых, и пожилых эффективно. Пока развитие болезни зависит от ответа иммунной системы и «запаса здоровья», у молодых его больше.

Врач обошёл всех и расспросил каждого о перенесённых заболеваниях и жалобах на самочувствие. Николай Капитонович плакаться не стал, сказал, что давление повышенное, а про остальное – инсульт, диабет и аритмию – умолчал. Он боялся, что его с такими-то болячками быстро спишут, сунут в реанимацию и подохнет он на ИВЛ.

– У меня эта, вибра, – Малафеев услышал голос Усенко.

– Вы на шахтах работали, шахтёр?

– Машинист комбайна, бывший.

– В шахтах что добывали?

– Был уголь, железняк, бокситы.

– Завтра я запишу вас на КТ. Курите?

– Здесь нет, сейчас не хочется.

«Плохо дело у Серёги. Шахтёры с виду здоровые, а лёгкие дохлые. Бегать, педали крутить не могут! Водка у них – одно на всё лекарство», – Капитоныч прикипел немного к соседу и после капельницы предложил Сергею выпить виски, но тот наотрез отказался.

– Извини, не подумай чего. Выпить я всегда, но сейчас не могу, не могу ни есть, ни пить, ни курить. Вот у тебя сколько пенсия?

Капитоныч задумался, потому что точную цифру он забыл. Пенсия его поступала на накопительный вклад, и он давно не интересовался её размером:

– У меня пенсия 70 % от оклада, думаю тысяч сорок – пятьдесят. Могла бы быть и 80 %, но стажа не хватило на максималку. Я ещё работаю, но с должности директора ушёл после того, как нас перевели на казначейство. Отчётность страшная. Поставил своего парня в начальники и работаю как бы бригадиром у него, так удобнее. Плановые работы и отчёт по казначейству на нём, а у меня на кармане деньги заказчиков. Работяги по тарифам работать не будут, сам знаешь!

– Знаю, сам такой. Давно ещё, в советские времена, отец ко мне приехал, ну я взял шесть бутылок, как он велел. Выпили и он меня спрашивает: «Сколько ты сейчас получаешь?» Я сказал. А он мне: «Я за такие деньги – робу не надену! Завтра бери литр коньяка и дуй к директору». Я растерялся, говорю: «Две недели отработка, обходной…» А он мне: «Ерунда, делай, как я сказал». Ну, я к директору, бутылки на стол и заявление. Он мне: «Чего так?» Я говорю: «Отец приехал, велел увольняться». Директор голову поднял и спросил: «Он – шахтёр?» – «Да, – говорю, – всю страну объехал, меньше чем за 500 не работает». Директор заявление подписал. Я домой, отцу трудовую на стол, он мне адрес написал и фамилию, и сказал: «Поезжай на Кольский, там тебя возьмут и не обидят».

На Кольском мне сразу 900 положили. Мастер завёл меня в наклонный штрек, говорит:

– Можешь с наклоном идти?

– Могу.

– А выровнять этот?

Вижу, что комбайнёр круто вниз завалил штрек и говорю:

– Могу.

Начал работать, в следующем месяце мне 1400 дали. Потом 1800. Я разогнался, по две-три нормы стал гнать, у меня зарплата поднялась до 2400, иногда 2700 рублей получалось. Я тогда не понимал, что такое деньги, вибра, пенсия. Вижу пласт и валю его, валю, пока смена не кончится. Деньги Наде отдавал, её проблемы: дочки, коньки там купить, всё было. Жили, наверное, как-то, хорошо, я дома ничего не касался, все дела – её.

Капитоныч быстро загуглил слово «вибра». Дисплей выдал длинную портянку: «Купить вибратор для секса. Лучшие модели в наличии…»

– Заграницу ездили, на море?

– Было само собой, Финляндия, Болгария, Гагра, Алушта. Мне заграница не показалась, что здесь, что там – всё едино. Наде с девчонками на море нравилось, пальмы, крабы, павлины, а я с ребятами не просыхал: что чача, что горилка – нам всё едино. Сам знаешь, как шахтёры гуляют. Люди думают, мы – алкаши, это не совсем так. Большинство, ветераны болеют виброй, от неё и пьют.

– Я не понял, как она проявляется?

– Мутная болезнь, воздействует на весь организм, на разные органы, как и ковид. Бывает местная от ручного инструмента и общая, например, от комбайна, как у меня. От неё тоска на душе, анемия, суставы так болят, что ночью уснуть невозможно, пока стакан не вломишь или два. Бывает, тошнит или голова болит, или руки дрожат и ничего не чувствуют, но это не от водки. Вот я, например, опускаю руки в холодную воду, пальцы сразу белеют, вытаскиваю, и они не краснеют минут пять – десять. Это значит – вибра.

Зато в шахте сел в комбайн, включил компрессор, и минут через десять вибра проходит, ничего не болит, настроение хорошее. Получается, что человек привыкает к вибрации, и его самочувствие в забое лучше, чем на поверхности. Люди прилипают к машинам и не уходят из шахты. Стаж по вредности отрабатывают и остаются в забое, как в запое – навсегда. Вот сосед, подо мной живёт, ему восемьдесят, у него инвалидная вибра, так он круги по району нарезает в любую погоду. Старуху свою схоронил, живёт один. Дома сидеть, лежать не может, связки, мышцы болят, от костей отваливаются, ему трусить, двигаться надо. Вот у него шахтёрская пенсия по инвалидности семьдесят тысяч. А моя пенсия шестнадцать тысяч, и Наде по старости девять насчитали? На такие шиши жить невозможно!

– Странно, тебе платили в Заполярье на наши деньги миллион в месяц!!! И пенсия – всего шестнадцать?

– По глупости вышло, сам виноват, могла бы семьдесят быть. Когда Надя заболела, мы вернулись на Урал, в Черёмухово. Я устроился на шахту и начал рубать, две-три нормы я легко могу дать! Но на второй же день меня ребята обступили и говорят, что так работать нельзя, норму мы не превышаем, у нас профсоюз. Ну, думаю, раньше мне профсоюз путёвки давал, а сейчас работать не даёт. Понял я, что они норму на два-три дня растягивают и зарплаты от этого низкие. Ну, думаю, за такие деньги я и робу не надену. Уволился с шахты, а инвалидность по вибре не оформил, постеснялся. Молодой ещё был, о пенсии не думал, начал таксовать, деньги выходили те же, что на профсоюзной шахте.

– Это можно поправить, я в Пенсионный фонд позвоню, попрошу, чтобы оформили инвалидность. – Николай Капитонович говорил уверенно, как о решёном деле. Он не знал, кому и когда будет звонить, но желание помочь другу, оказавшемуся в тяжёлом положении, охватило его совершенно. – Они наживаются на инвалидах, воруют у пенсионеров!

– В момент увольнения с шахты можно было оформить, а сейчас меня там не знают, никакого отношения к шахте не имею.

– Да ерунда. Главное, что! Сабжект главное, а не кондишин. Сроки обращения не имеют значения. Вибра есть? Есть! Извольте оформить инвалидность.

– Им не выгодно.

– Кому им? Они не из своего кармана платят. – Малафеев возбудился и начал говорить громко, в голос. Алексей поднял голову, кулаками взбил подушку и снова лёг. Николай Капитонович намёк уловил и тихо продолжил: – Пойду к сестре, уколюсь, может быть получится сегодня уснуть.

В процедурном была та же ночная медсестра в чёрных колготках.

– А вы чего, без этого. – Капитоныч живо изобразил скафандр.

– Я же болею, как и вы, у меня тест положительный.

– А, понятно, деньги нужны, нынче на больничном сидеть не выгодно…

– Одна с ребёнком кручусь, работать надо. – «Блудня, эх, блудня, и мужик от неё ушёл, не стерпел», – подумал Николай Капитонович. – Мужик у меня на зоне, за драку сел. Приревновал, дурень, и навешал одному так, что посадили.

Николай подтянул штаны, повернулся, но в лицо взглянуть не решился. Уставился в лифчик, который хорошо просматривался под трикотажным халатиком.

– Возьмите, лечащий вам прописал. – На ладони медсестры Николай разглядел крохотную таблетку.

– Я без очков. Это димедрол?

– Это галоперидол, врач сказал, если ночью придёт, так дай ему, а не придёт – пусть так спит.

– Что уже пора, – Николай Капитонович растерялся от такого предложения. Что такое галоперидол и что его выписывают психическим, он знал.

– Конечно, митинг ночной устроили. Врач сказал, у вас тревожность повышенная.

Двери во всех палатах, кроме VIP-камеры, были стеклянные, свет поступал из коридора, и его хватало для понимания: спит или не спит сосед. Николай положил пару яблок на тумбочку Сергея.

– Яблоки грызи, если не спится, помогает. Американцы жуют, потому что жвачка мысли отшибает. Ты говоришь, вот вы образованные, вы образованные, а я ни черта не образованный, институтов не оканчивал, дипломов у меня нет. Я в мореходке учился и на сейнере рыбачил в Балтийском море и в Атлантике. Брали в кошелёк минтай, сельдь, салаку, мелочь разную. Но для рыбака не рыба главное! Я это ещё в детстве уловил. Ты же в шахту не за углём ходил, а за деньгами, так и мы. В порту грузили на корабль своё железо, металл и продавали неграм. В основном почему-то мы там работали, возле Африки. Они, как русский сейнер увидят, так на лодках и катерах дуют к нам. Мы им болты, гайки, алюминий, медь. Проволоку хорошо брали, в общем, всё, что можно с корабля свинтить, а они нам деньги свои, валюту.

– Ты механиком работал или на палубе?

– Рыбачил на лебёдке, но так вышло, что быстро в помощники капитана пробился. Стал помощником капитана по сдаче улова.

– Разве это должность?

– Так я её придумал. Мы улов на плавбазу сдавали, рыба разная, есть лом, есть мелочь, всё на глаз и по договорённости. Я раз-два сходил с капитаном на сдачу, систему просёк. С базой торговаться надо. Они вес занижают за некондицию, а сами мелочь в работу пускают. Капитану торговаться неловко, на лапу дать он не может, а с матроса какой спрос?! Я влез в базар. Видно, предпринимательские способности у меня рано проявились. Поговорить, найти свой интерес, выйти на чувака, всучить подарок, этой науке в вузах не обучают. Капитан сдачу рыбы поручил мне. Я ему хорошие показатели по улову обеспечил, такие, каких у него раньше не было.

Квартиру в Клайпеде я быстро купил, маленькую, правда, но из общаги съехал. И вот слушай, правду говорят, что моряки, что дети, только прибор большой. Зашёл ко мне товарищ, выпили, и он говорит, давай баб снимем на хату. В ресторане девки нас увидели, обрадовались. Завели мы их в квартиру, а они говорят, есть хотим, пожрать не успели, так быстро влюбились… Ну, мы на кухню, приготовили закуску, сели к столу, начались ля-ля-тополя. Смотрю, товарищ мой вырубился, уснул. О-о, думаю, хорошо, мне обе-две достанутся. О-о, думаю, я им задвину…

Очнулся в пустой квартире, товарищ спит. Я понял, что нас снотворным опоили, хорошо, что не насмерть. Банда эта вынесла всё: аппаратуру мою и ту, что стояла на продажу, тряпки, куртки, джинсы, посуду из кухни унесли, буквально все, что в машину можно запихнуть, деньги из бумажника вытащили.

– Нашли их?

– Что ты?! Дураков учить надо. Я тогда крепко задумался и решил жениться. Вещам хозяйка нужна, которая ухаживать и беречь их будет!

– А я ничего, кроме водки, не покупал, всё Надя. Из-за неё хорошую шахту бросил. И ничего, нисколько не жалею. – Сергей Фёдорович отвернулся к стене: – Тебе срок дали или по здоровью на берег сошёл?

– Да, скажешь срок?! Как женился, поумнел. Потом разные причины сошлись. Да, было дело, взяли мы в экипаж нового парня, эстонца. А он в рейс на продажу ничего с собой не взял. Все при чеках и валюте, а у него оклад и суточные. Я и предложил боцману: давал запасной канат толкнём, эстонцу деньги будут. На троих мы канат продали. Вернулись в порт, там дело возникло о хищении казённого имущества.

– Эстонец вас заложил.

– Нет, парень нормальный. Думаю, случайно хватились, и мы под раздачу попали. Пришлось уволиться, дело замяли, но не в этом причина… – Николай Капитонович взял яблоко и смачно откусил. – В портовом городе жёны моряков, известно, гуляют с кем попало. Я и сам по семейным бабам лазил, знаю, как это обычно происходит и сколько стоит. А вот женился, иду в рейс и думаю, с кем она это. Ну, если это не сейчас, то потом случится, под капитана ляжет, под боцмана, под моториста! Ещё хуже, не дай Бог, дура влюбится, женщина молодая, красивая. Не выдержал я, когда с канатом удобный повод вышел, сошёл на берег. Ушёл, как герой, мне вся Клайпеда сочувствовала, что из-за такой малости, как канат, страдаю. Даже в газете про меня написали, что милиция на мух охотится, а слоны гуляют на свободе. Вот я этим поводом воспользовался и подальше от воды на Урал с Татьяной дёрнул. Потом ещё причина была, ты про литовский чернобыль слышал?

– Нет.

– Правильно, сейчас все забыли, а в марте 1989 года грохоту было на весь Союз. На химкомбинате взорвался бак с аммиаком и был сильный пожар. Литовцы начали кричать о химическом заражении территории, требовать компенсацию и обвинять нас. Начались антирусские выступления во всей Прибалтике. В мае я мухой успел обменять квартиру в Клайпеде, ещё до заявления Литвы о выходе из Союза. Чуйка не подвела, своё хоть не упустил.

– Может быть и слышал об этом, но забыл. На Кольском всё по-старому было, только платить миллионами стали, деньги и цены тогда непонятные были, но нам хватало, деньги были, Надя не жаловалась. В 1995-м она заболела, а в 96-м мы уехали. Ты здесь как зацепился, где?

– Просто, на продовольственную базу пошёл, сказал, что оптом рыбой торговал, меня взяли. Торговля рыбой не пошла, потому что Литва подняла цены сразу после выхода из Союза. Я на фруктах отыгрался, с Кавказа они шли по бросовым ценам, будто краденные. Купил два трейлера, не поверишь, один рейс на двух машинах мне «жигули» приносил. Потом, я так и не понял почему, стоимость обслуживания машин сравнялась с доходом, и я бросил это дело после кризиса 98 года. Машины продал, занялся строительством, затеял стройку своего коттеджа.

– Как ты с кавказцами ладил, когда война была? Не люблю их. В шахте не видел, в магазинах и кафушках они трутся.

– Дураков среди них нет, это правда. Работать не любят, в море не ходят, воды боятся! Они торговать и воровать умеют, с ними удобно, всё на деньги переводят, всё свою цену имеет. У меня друзей среди кавказцев много, иначе нельзя. Торговля всегда на взятках держалась, чтобы купить или продать, надо что-нибудь дать сверху. У покупателя есть начальник, у продавца есть начальник, понимаешь.

– А бандиты, как с ними делился? Я бы с ними просто разделался, собрал всех и в одну яму.

– Просто говоришь, они тоже люди, у них бабы есть и мамки, люди людей ради удовольствия не грабят и не убивают. Они просто продают свои услуги!

– Кому продают, тебе? И ты покупаешь?

– Нет, конечно, не на меня они работают. Во всяком деле есть важняк, который матрикс строит, то есть схему, в которой крутятся люди, каждый в своей ячейке, как шарики в подшипнике. Я в расходы на рейс не только стоимость бензина и масла закладывал, ещё и плату за проезд. Ставки и правила на трассе известные. Шофёров брал опытных, битых и пуганых, были дядьки со сроком на зоне. Главное порядок, чтобы отмороженные и фраера на дорогу не лезли. Для этого нужны люди, которые милицию включают по делу и там где надо…

Капитоныч почувствовал, что Сергей из беседы выпал, скучно ему стало, не его материя. «Тихий, а крови не боится, не чувствует. Это вам не фантазии и припадки. Астения делает человека жестоким в отношении к себе и всем вокруг», – стая испуганных птиц проскочила сквозь палату и пропала, Малафеев забыл, что хотел сказать, и вспомнил другое.

– Слышь меня, Сергей Фёдорович, я договорю.

– Да, не сплю я, не спится.

– Капитоныч маленький человек, потому что крови боится. Всех, кто на большие деньги прёт, они на кровь сажают. Душу отнимают и метку, вроде как пропуск наверх ставят. Человек расти начинает, цветами покрывается, а вокруг всё чахнет.

– Говори яснее, кто они, а то, как поп проповедуешь.

– Черти, черти натуральные. Капитонычу мера дана, больше брать нельзя, он чертей боится. – Малафееву было легче говорить о себе в третьем лице. – Сколько раз судьба Капитоныча подбрасывала, в тузы он мог выйти, понимаешь. Высоцкий поднялся, там он свой, чертями помыкает. Капитоныч против него – мелочь пузатая… фитюлька, баблом не вышел…

– Ты не завидуй, ложись лучше, Библию свою почитай, легче будет.

Николай прилёг, короткую, мокрую от пота шею подмотал полотенцем, для подсветки включил экран на телефоне и взялся читать Новый Завет с самого начала. Уснул он быстро, на второй главе, на строке: «Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою».

Усенко не спал, сидел на кровати всю ночь. За окном он видел крашенную серебрянкой трубу новой котельной. Утром на задах районной поликлиники в мусорных контейнерах появились собаки. Вывеска салона красоты с изнанки читалась «скиртаМ». Вечнозелёные сопки Уральских гор заслоняли линию горизонта. За горами – запад, ковидная Москва, дочь Валентина.

За кроватью, на которой спит Малафеев, если прямо сквозь стену и вверх по карте – Черемухово. Там пустые квартиры, его и старшей дочери, гараж с машиной, садовый участок и четыре собаки. Чуть левее, в городе живёт младшая дочь Вера. Она звонит ему каждый день после работы, и он говорит, что всё хорошо, что именно хорошо он не знал, но понимал, жив и это не плохо.

За спиной, на юге, говорят, есть красивые озера. Вера туда ездила, рассказывала, но он в Челябинской области не был. А вот напротив окна, за входной дверью простиралась Великая Сибирь: старый стриженый ковёр тайги с прорехами болот, изрезанный могучими реками, за Байкалом – каменистые сопки, за сопками Охотское море, наше от края и до края, внутреннее море, а за островами Тихий океан. «Надо будет спросить у Николая: был он там или не был?» – так примерно размышлял Сергей Фёдорович, когда сестра вкатила в палату четыре капельницы.

– Это после завтрака. В холодильнике все пакеты должны быть завязаны и подписаны. Не подписанные пакеты будем выбрасывать.

– Что, опять, уже, – очнулся от тяжёлого, медикаментозного сна Николай Капитонович. – Сок будешь?

– Давай, – красивый рассвет зарядил Сергея Фёдоровича, если не здоровьем, так хорошим настроением.

В столовой во время завтрака он съел всё, что дали, и показался Татьяне милым человеком, потому что муж за столом упорно молчал и размазывал кашу по тарелке. Татьяна сообщила мужчинам, что к 10 часам её направили на КТ. Диабетическую пациентку вчера вечером выписали, и вот в 8 часов утра на её место привезли кошмарную старуху, ей 91 год!

– И что в ней кошмарного, просто старый человек?

– Вот увидите, Серёжа! Она ведьма, смотрит косо и у неё глаз блестит, ярко блестит, как у молодой девушки.

– У неё один глаз?

– Два, но она голову не поднимает, не может.

В этот момент в столовой действительно появилась согнутая в три погибели старуха с клюкой. Николаю понравилось её платье, красивое и видно, что не дешёвое.

– Как же её будут на живот класть? Кверху попом?! – тихо пошутил он. Сергей поперхнулся, а Татьяна сконфузилась:

– Сколько в тебе пошлости, привыкнуть до сих пор не могу. Старый стал и всё туда же…

– Ну, понеслась, ты же помнишь, рыбак двух моряков стоит.

Высоцких в столовой не было. Николай был завистливым человеком, и чужой успех его всегда обижал, даже в мелочах. И теперь капля желчи ранила память: «По-семейному, в камере жрут. Ничего, и на нашей улице будет праздник», – утешил он сам себя и увязался за Татьяной на КТ.

У неё поражение лёгких оказалось фифти-фифти, 50 %. Николай Капитонович напросился на повторное обследование. Врач показал ему снимок и сказал, что зона поражения резко увеличилась до 70 %, такое бывает, курс антибиотиков длится до 10 дней и результат проявляется не сразу. Дальше будет лучше, надо терпеть. Малафеев вернулся в отделение в разбитом состоянии.

– Ты не бегай, силы надо экономить, – сказала Татьяна Михайловна.

В палате сестра его наругала, как ребёнка, сказала, что надо лечиться, а не бегать по больнице, и подключила к капельнице. Пришёл новый лечащий врач, у армянина, оказывается, завершился срок вахты. Новый оказался маленьким и молодым. Он похвалил Алексея, сказал, что у него высокий уровень антител в крови, у остальных они пока не обнаружены. Николай пожаловался на скверное самочувствие и рассказал о результатах КТ. Врач обещал ему, что посоветуется с главным, и они, возможно, назначат ему другие антивирусные средства. Ковид провоцирует и усиливает диабет, сообщил врач всем и велел по возможности ограничить сахар, углеводы и максимально использовать кислородные концентраторы.

– Зря мы вчера так много трепались, сегодня хуже стало, – подытожил сентенции врача Николай Капитонович.

– Закажи Ксении станок, побриться хочу, – попросил Сергей Фёдорович.

– Возьми у меня, у меня их несколько и пена есть, – отозвался Алексей.

– Не иначе как за старухой решил приударить! Палку не забудь прихватить, – не удержался от шутки Капитоныч. Он хотел хохотнуть, но не получилось, потому что протяжно и надолго закашлялся.

Первоуральским мужикам на концентраторе понравилось, они вернулись бодрыми и весёлыми. Когда с кровати поднялся Сергей Фёдорович, то оказалось, что его штормит. Малафеев крепче держался на ногах. Вдвоём они осторожно тронулись в путь и заняли очередь. По всей длине коридор был оборудован металлическим поручнем. Придерживаясь за него, из конца в конец отделения бодро металась старуха с клюкой. Малафеев выразительно указал пальцем на висок.

– Она нас переживёт, – ответил Сергей Фёдорович.

– Боится, что если ляжет, то уже не встанет.

– Неизвестно, что лучше. Я в завал два раза попадал. Надо либо откапываться, либо лежать и ждать. Неизвестно, что лучше.

– Ты как действовал?

– Мне повезло, нас раскопали.

– А мне водолаз знакомый рассказал, а ему его наставник. Работал он под водой на Неве в тяжёлом скафандре. Сломался электрогенератор, остановился компрессор и лебёдка встала. Тогда он трос перекусил, шланг отвинтил и пошёл. Представляешь, тун-тун, водолаз идёт по уклону в горку, и вышел на поверхность. Кислорода ему хватило, потому что в панику не ударился. Если человеком овладевает страх, расход кислорода резко увеличивается и тогда всё, водолазу каюк!

На обед Татьяна Михайловна принесла кусок сала, его съели без хлеба и особого желания.

– Я на семь килограммов похудел, – сообщил Сергей Фёдорович.

– А я на пять, за десять дней, – добавил Николай Капитонович.

Он взял Татьяну за руку и проводил до палаты.

Вечером Усенко побрился, но легче от этого не стало. Температура поползла вверх. Лежать он не мог, хоть как, на животе, на боку начинал задыхаться. Положение сидя было оптимальным для дыхания, хотя и неправильным. Во рту и носоглотке сушь, он постоянно полоскал рот, хотя это мало помогало. Остальные возились, сопели, Капитоныч присвистывал и громко всхрапывал, от этого просыпался и переваливался на другой бок.

Сергей Фёдорович вышел в коридор. В процедурной окно было открыто настежь. Прохладный зимний воздух был более сытным и питательным. Он сел на лавку напротив окна. Подошла ночная сестра, спросила:

– Что случилось?

Он сказал:

– Очень хочется выйти на улицу, воздуха не хватает.

– Ладно, сиди, – согласилась она и спросила: – Ты алкоголик?

– В общем, нет, хотя выпиваю ежедневно.

– Это помогает. – Она щедро плеснула корвалол в пластиковую мензурку и одобрительно кивнула.

Уже на рассвете, когда температура снизилась и пациенты потянулись на анализы, Сергей Фёдорович уснул.

День выдался пасмурный, за окном заметно потеплело. Алексей с утра устроил в палате сквозняк, открыл окно и в дверь поставил стул. «Давно пора», – одобрил Николай. За завтраком он тихо сообщил жене:

– Мне таблетки новые выдали, упаковку, десять штук. Сестра сказала, что надо выпить все за один раз, это ударная доза, потом будут выдавать по пять в день.

– Выпил?

– Нет ещё, их после еды надо глотать. Такие таблетки не всем выдают, – также тихо пояснил Николай и подмигнул: – Они экспериментальные, из отдельного ящика.

– Может, их Ксении заказать?

– Я предложил врачу, что могу, если надо, такие достать и для тебя, но он сказал, что тебе их не надо.

– А Сергей где? – поинтересовалась Татьяна Михайловна.

– Спит, я ему кашу отнесу, – пояснил Николай Капитонович.

– Возьми ещё йогурты, он далеко живёт, ездить к нему, видно, некому.

– Да, как скажешь. На концентратор я очередь займу, приходи, успеем подышать до капельниц.

Малафеев выпросил себе вторую подушку и лёг на живот. Он верил в экспериментальные таблетки. Ему казалось, что начинается новая жизнь, такая которой не было раньше, так, во всяком случае, все говорили в Интернете, жизнь не будет прежней. «Я водолаз, я водолаз», – уговаривал он сам себя и старался дышать равномерно. Сосчитал количество вдохов в минуту, получилось тридцать пять против двадцати в норме, одышка…

День тянулся медленно и спокойно.

Неожиданно в палату зашла старуха с клюкой, посмотрела весёлым глазом направо, затем налево и спросила:

– Вы котика моего не видали?

– Какого котика?! Здесь кошек нет, – возмутился Алексей.

– Серенький такой, голенастый котик? – повторила вопрос старуха и ещё раз оглядела палату. – Кис-кис, кис-кис, – громко зашипела она и застыла в ожидании. – Боится он людей и прячется, не пугайте его, – старуха развернулась и вышла.

– Точно, ведьма, Татьяна правильно сказала, она у них в палате безобразничает, все дела на ведро творит.

– Кошак здесь живёт. Действительно, серый, длинноногий. Я его ночью видел. Он по лестнице шлялся и в отделение заглядывал, – сказал Сергей Фёдорович. Он придумал про кота на ходу, ему хотелось прикрыть старуху и защитить от насмешек.

– От неё всего можно ожидать, кота в больницу привезла, и он от неё сбежал, – неожиданно поддержал Сергея Николай Капитонович.

– Если бы у неё собака была, собака бы не убежала от хозяйки, а коты и кошки, они ненадёжный народ, – завершил разговор Алексей.

Суматоха в отделении случилась после обеда, ближе к ужину. Возле VIP-палаты Николай Капитонович увидел телегу с кислородными баллонами. Высоцкий дико хрипел и размахивал громадными ручищами, не подпуская никого к себе.

– Руки держите, руки держите, – командовал маленький врач в прозрачном шлеме. Жена Высоцкого вцепилась в одну руку и сестра в защитном скафандре в другую. Совладать с гигантом весом более ста пятидесяти килограммов они не могли, но держались цепко и не падали. На протяжном вдохе Высоцкий замер, и женщинам удалось соединить его руки. Врач в момент связал их резиновым жгутом. Вторая сестра безжалостно и резко воткнула шприц в плечо. Высоцкий выгнул спину дугой, начал прерывисто хрипеть, лицо его надулось и стало бордово-синим. Это было похоже на агонию. Сёстры подкатили к кровати тележку с баллонами и маской.

Николай Капитонович с острым любопытством и ощущением беспомощной никчёмности наблюдал за поединком. И не успел он подумать о том, как женщины будут перекладывать тело, как возле кровати появился Евгений. Он присел, просунул руки под спину и ноги Высоцкого, потянул на себя и встал. Он держал тело на руках, как на вилах грузового подъёмника. Страх состоял в том, что Высоцкий прерывисто дышал и дёргался. Сёстры подсунули тележку. Евгений опять присел и опустил груз. На лицо пациента плотно легла кислородная маска, и телега с грохотом полетела в родильню, именно так символично и конспиративно называлось реанимационное отделение госпиталя, развёрнутое в родовом отделении больницы.

– Что там случилось? – спросил Сергей Фёдорович.

– Высоцкого в родильню отвезли. Думаю, что не жилец, – ответил Малафеев.

– Откачают, он тёплый ещё и потный, – уверенно заявил Евгений. После стремительного рывка он тяжело сипел, мыл руки, громко сморкался и плевался. – О-о, мокрота отошла, серая слизь какая-то, – с удовлетворением заметил он.

После ужина Усенко ожидал сюрприз. Сестра принесла ему большой мешок с продовольствием и одеждой. Он сразу позвонил дочери, поблагодарил Веру за гостинцы и одежду, про себя повторил всё то же, что и вчера, сообщил, что чувствует себя нормально, насколько это возможно в его положении, что лечат, как и всех в отделении, бытовые условия хорошие. В пакете он нашёл краковскую колбасу, копчёную кету, куриную грудку, мандарины. Вера не забыла положить лук, чеснок, туалетную бумагу и пакетик с простыми и необходимыми на всякий случай лекарствами. По телефону она сообщила, что прибралась в его квартире, гараж и машина на месте, мамины собаки её не признали, шарахаются по посёлку, и она оставила им еду возле домика на участке.

– Ну, ты богат, – порадовался за друга Николай.

– Что с этим делать, – Усенко покосился на груду продуктов на кровати.

– Есть, чего смотреть, надо вес восстанавливать, – отозвался Алексей.

– Николай, давай выпьем для аппетита, ты говорил, у тебя есть, – предложил Сергей Фёдорович.

– Пить нельзя, нам антибиотики колют, – предупредил Алексей.

– Так мы понемногу, на четверых по сто граммов всего. Для аппетита и за здоровье, что нам будет, слабаков здесь нет, – согласился Малафеев и сразу раскинул бутылку виски на четверых.

– Не знаю, не знаю, – поворчал Алексей и кружку взял.

– Ну, Евгений, удивил ты всех сегодня. Силён брат, такую тушу на себя взял!

– Я сам не ожидал, что так получится, от страха, наверное, руки до сих пор дрожат. – Евгений держал кружку двумя руками.

– Тем более надо выпить за здоровье.

Вокруг закуски сложилась неторопливая тёплая беседа. Когда перешли на чай, Сергей Фёдорович спросил Николая:

– У тебя невестка есть, внуки, а сын-то жив?

– И есть он, и нет его. Помнишь, я говорил, что когда фрукты возил, за рейс «жигули» брал, а сына тогда прохлопал. Налички много было, ума не хватило. Уроды Мишку на наркотики посадили. Крови он у матери выпил немеряно и денег я кучу потерял. Менты знали, что у меня наличка, брали его с дозой и сразу ко мне. Я отмазывал, да что толку. Мы с Татьяной надеялись, женится и образумится. Я Ксении сразу сказал: рожай детей. Думал, к детям Мишка прикипит и наркоманить не будет. Она троих родила, а ему всё по барабану. Тогда я решил, что хватит, и ментам отказал.

Взяли его на зону. Он свой срок отсидел, вернулся весёлый. Говорит мне, мол, у меня талант открылся, буду песни писать и разбогатею, купи мне студию звукозаписи в Краснодаре! Студию я купил, он с Ксенией развёлся и бросил нас. Где он и что делает, не знаю и знать теперь не хочу, отрезанный ломоть. Ксении я тогда сказал: дети, дом – твоё, но с кем ты и как, чтобы мы не знали, я человек известный, связями дорожу. Она сметливая, на меня похожа, если так можно сказать. Мне с ней легко. Я её понимаю и она меня.

Ночью температура опять полезла вверх, Николай померял – 38,5 °C, достал Евангелие и начал читать, добрался до пятой главы. Там было написано: «…люби́те врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Эта мысль возмутила его, и он отложил книгу. «Выходит, за врага рода человеческого ещё и молиться надо», – мелькнула невнятная тень сомнения, и он внезапно уснул.

Утром по отделению разнеслась новость: Высоцкий умер, тромб оторвался. Пациенты отнеслись к происшествию равнодушно, но нервозность персонала чувствовалась в торопливом топоте ног, стуках, дребезге колёсиков и необычной тишине. Примолкли сёстры и санитарки в процедурной и туалетах. Пациенты скрылись в палатах. По коридору вдоль перил взад-вперёд шастала согнутая крючком старуха. Косым и весёлым взглядом она проводила Малафеева. Он вышел из отделения на лестничную площадку и набрал номер мэра. Николай Капитонович чувствовал, что надо действовать, искать выход и создавать условия. Повод для звонка был. Он сообщил мэру, что умер Высоцкий. Мэр ответил, что знает. Капитоныч добавил, что лежит в этом же отделении, состояние скверное, поражение лёгких 70 %.

– Боишься? – спросил мэр.

– Да, – честно признался Николай.

– Какие условия?

– В целом хорошие, но я не понимаю, чем и как они лечат.

– Жена как себя чувствует?

– Татьяна получше, у неё температуры нет.

– Ладно, Капитоныч, ты там не дрейфь, выплывешь. – В голосе мэра Николай уловил тёплые нотки личного участия.

«Не зря позвонил, – похвалил себя Николай. – На войне и в любви все средства хороши».

В палате его атаковал Евгений:

– Я не верю в тромбы, они всем так говорят, как на ваш взгляд?

После удачного разговора с мэром Николай Капитонович был расположен к общению.

– Вы не застали те времена, Женя, ну, в общем, когда Высоцкий поднимался, его прижали бандиты. Он заявил, что они отмороженные и у них будут проблемы. Тогда бандиты выставили его босиком на мороз. У Высоцкого с тех времён ноги обмороженные и больные, говорили, что пальцы ампутированы, но какие и сколько я не знаю. Потом, когда он депутатом стал, в него стреляли. Снайпер две пули в грудь посадил, но в сердце не попал и с контрольным не успел.

– Снайпер – это всегда ненадёжно, я фильмы, где снайперов нанимают, не смотрю, там одна реклама оружия для тира! Лучше с автомата гасить метров с десяти. Калаш рельсу пробивает насквозь, мы в армии его испытывали.

Николай Капитонович раздышался и продолжил:

– Это не главное. Был эпизод, в Болгарии двоих наших, в смысле местных, положили. Это дело считается за Высоцким, конечно, сам он туда не ездил, нанял.

– С автомата валили!

– Не-е, для Болгарии это слишком громко, киллер с пистолетом был.

– Двоих с одного пистолета, круто. Профессионал работал, в перчатках, шпок-шпок, пистолет на столик – и ушёл, и все женщины в кафе: ва-у!

– Ты шутишь, какие перчатки, мужик пистолет унёс, их до сих пор ищут. В реке или на кладбище твой киллер давно лежит. Неужели ничего не слышал по этим делам?!

– Мы – деревенские, до нас не доходит.

– Ты главное засекай. Путь на большие деньги через кровь идёт, так матрикс устроен. Высоцкий через кровь прошёл, и ему ответка прилетела. Тромб – как пуля, шпок и нету человека. Око за око, зуб за зуб, такой закон. В природе всё симметрично, – Николай Капитонович развёл руки в стороны, обнимая шар, – и находится в равновесии! – Ладонями он изобразил чашечки весов. – Понимаешь?

– Своей смертью Высоцкий выкупил чью-то жизнь… – предположил Евгений.

– Да, твою или мою, неважно, в матриксе он занял чёрную ячейку, а мы остались в белом поле, моральный баланс должен быть. Я ему не завидую и зла не держу.

После обеда история Высоцкого получила неожиданное продолжение. Николай Капитонович по дороге из туалета встретил жену Высоцкого. Она была одета в пёстрый спортивный костюм образца «Боско» Сочи–2014. Он остановился не из любопытства, почувствовал, что она хочет с ним поговорить.

– Вы не представляете, в реанимации они его быстро откачали. Под маской Лёня пришёл в себя. Я принесла салфетки и вымыла его, всего, всего, полностью, потому что он жутко вспотел. Ему понравилось, он разговаривал под маской, шутил, выпил много воды, простой воды просил, это понятно. Вечером я ушла, а утром мне сообщили, что всё. Совершенно неожиданно.

– Его на ИВЛ подключали? – Они медленно двигались на выход из отделения.

– Нет, сказали, что лёгочная артерия, инфаркт. Врач объяснил мне, Леонид ничего и не почувствовал, во сне потерял сознание и всё. Я к начальнику иду, они обещали мне заключение о вскрытии выдать. Вы со мной?

– Да, конечно. Насколько я знаю, ковидных не вскрывают?

– Я настояла на вскрытии, не тот случай, мне бумага нужна, а не разговоры.

– Вы сообщили мэру?

– Звонила губернатору, просила сделать личное заявление и подключить свои СМИ. Что они будут болтать про Лёню, вы представляете, вспомнят всё! Как люди несправедливы!

Женщина скрылась за дверью кабинета главного врача. Николай Капитонович тяжело дышал, переход утомил его. «Точно, ковид на мозги действует», – спохватился Малафеев и загуглил в телефоне «Жена Леонида Борисовича Высоцкого». Сеть информировала: Наташа, Наталья Аркадьевна, спортсменка, занималась плаванием. Указаний на год рождения не было. «И не надо, хотя?! Товарищи начнут бизнес дербанить, хапнут кое-что и будут искать покупателей. Можно поучаствовать, на перепродажах», – подумал о себе Малафеев.

– Как я и говорила! – услышал он. – Написали эмболия, инфаркт на фоне ковида. – Наталья сложила листок пополам и задумалась. Николаю показалось, что она вспоминает: где оставила сумочку.

– Наташа, дайте его мне, – Малафеев взял листок.

– В бассейне он подходит ко мне: такой в плавках, высоченный, рама громадная и спрашивает: «Девушка, в какое время вы тренируетесь?» Я говорю: «Вечером перед закрытием». Он пришёл, я дала ему сразу в душе, быстрее, чем другие. Дура, дура, дура… – Глаза её наполнились слезами, и подбородок приподнялся вверх.

Малафеев видел, что Наташа выше ростом, у неё широкие плечи и плоский живот нерожавшей женщины. Он шёл чуть сзади, нёс заключение о вскрытии и скорбно смотрел в пол. Николай Капитонович чувствовал, что в качестве сопровождающего лица рядом с Натальей Аркадьевной выглядит неубедительно.

На следующий день Малафеев узнал, что его переводят в родильню, в отдельную палату. Николай Капитонович вздрогнул, но врач пояснил, что это указание главного. Татьяне Николай сказал, что звонил мэру, и его переселяют, возможно, с целью усиления лечения.

Внутри роддомов и родильных отделений Малафеев не был никогда. Прямо на входе в отделение был круглый холл для удобного разворачивания тележек с больными. На левой двери он увидел надпись «Родильня 1», на правой – «Родильня 2». В начале коридора на широкой двухсторонней двери было написано «Родильня 3». Далее в коридоре, как и везде, были палаты, но туда Малафеев не попал. Его определили в «Родильню 3». Сестра объяснила, что ходить по отделению запрещено. Еду будут привозить в номер, утка там же. Сотовым телефоном пользоваться нельзя. Главное лечение – это кислород, который стационарно подаётся в маску. Николай Капитонович залез на высокую функциональную кровать и свесил короткие ножки. Ему показали кран подачи кислорода, научили пользоваться маской и регулировать давление по манометру.

– Здесь умер Высоцкий?

– Да, – получил он ясный ответ.

Перспектива длительного пребывания в одиночке, в беспомощном состоянии с неясной перспективой и без связи – удручала. С другой стороны, чем чёрт не шутит, под колпаком спокойнее. Маска ему понравилась, Николай понял, что можно маской упираться в матрас и воздуха хватит, потому что газ идёт из маски. Ребра упирались в кровать, от этого возникали болезненные ощущения, но к ужину он привык к жёсткому шуршащему матрасу. После ужина ему вышло послабление в режиме. Сестра принесла капельницу с двумя пакетами желтоватой вязкой жидкости и объяснила, что это донорская плазма, взятая у переболевшего ковидом человека. Она содержит специфические антитела, необходимые для борьбы с заболеванием.

– Вы плазму в больнице у кого-то берете?

– Её привозят замороженную под заказ, – сказала сестра.

Процедура оказалась длительной и болезненной. Требовалась толстая игла и доступная для неё вена. «Как они в скафандрах и перчатках справляются с болезненными синяками на наших руках?» – Николай сочувствовал сёстрам, был терпелив и жалел их, потому что понимал цену ковидным надбавкам.

За несколько дней пребывания в больнице отношение ко времени и его ощущение у Малафеева переменилось. Пришло понимание, что от жизни остался хвостик, и оно замедлилось за счёт погружения в мелочи, мимо которых раньше проскакивал насвистывая. Что он помнит о жизни в Клайпеде? Да уже ничего. Всё забылось и потерялось, как украденное проститутками имущество.

На следующий день принесли ещё два мешка плазмы, и процедура повторилась.

В реанимации работал пожилой доктор в очках советского образца. Он рассказал Николаю Капитоновичу, что у одного донора берут 400–650 мл плазмы. Получается две-три дозы. Считается, что плазма эффективна при средней тяжести заболевания и на границе среднего и тяжёлого течения. Переливание препятствует переходу заболевания в тяжёлую форму и помогает пациентам с недостаточностью собственного иммунного ответа.

– Это ваш случай, поэтому вы находитесь здесь. На средней и тяжёлой стадии каким-то одним средством вылечиться невозможно. Плазма применяется как часть лечебной схемы – индивидуальной для каждого больного.

– Плазма – это матрикс?

– Да, можно сказать так. Матрикс не только связывает клетки между собой, но и обеспечивает иммунитет на клеточном уровне.

– Есть случаи, когда плазма не помогает?

– Сколько угодно, она не панацея от ковида, плазма не работает при тяжёлых формах, когда поражены внутренние органы. Бывает тест отрицательный и антитела в крови есть, и человек умирает от разрушительных последствий вторжения вирусов! Надо два-три месяца пациента наблюдать, чтобы убедиться в его излечении. Дышите кислородом, пока есть такая возможность.

– А что будет? – Николай испугался.

– Как только у вас образуются антитела, мы вернём вас в общее отделение. Главное, чтобы не было системных осложнений.

Медсестра принесла Николаю пакет с продуктами и записку от жены: «Испугалась, очень волнуюсь, как ты себя чувствуешь? Я двигаюсь понемногу. Сергей лежит, на концентратор и в столовую не ходит. Ребята ему еду носят».

В ответ Николай написал: «Телефон у меня отобрали, лежу на кислороде, помогает. Надо нам концентратор кислорода хороший купить. Скажи Ксении, чтобы по Интернету заказала мощный вариант, он нам понадобится. Денег я дам. Сергею скажи, в родильне все в масках, отделение забито, ему надо сюда попасть».

На пятый день врач объяснил Николаю Капитоновичу, что от кислорода надо отвыкать, снижать концентрацию и давление.

– Что, уже антитела пришли?

– Пока позитивных результатов нет, рано, но будут, не сомневайтесь. У вас может сложиться кислородная зависимость, надо постепенно привыкать к воздуху.

– Дыхательную гимнастику делать?

– Пока не надо, просто меняйте иногда положение тела, можно на спине лежать, сидеть в кровати, по палате пройтись. Движения без маски совершайте медленно и осторожно.

Через два дня Николай Капитонович не только сидеть в кровати приспособился, но и ходить по палате начал. Идти в отделение, в туалет в одиночку он не решался, опасался, что заблудится или не дойдёт. «Недавно мог с Натальей до кабинета начальника дойти, а сейчас выйти из палаты боюсь. Интересно, старуха с клюкой всё также круги наматывает или слегла уже?» – Николай стоял у окна, справа за сквером просматривался большой замороженный пруд. Слева жилой микрорайон, застроенный белыми пятиэтажками и серыми панельными домами. Высоко в серо-голубом небе медленно двигался серебристый самолёт. Николай Капитонович созерцал самолёт до тех пор, пока он не скрылся за краем рамы. Малафеев чувствовал, что его с лётчиком связывала нить, природа которой ему не понятна, и эта связь оборвалась в момент, когда самолёт скрылся из поля зрения.

Николай включил кислород, надел маску и прилёг. Ему приснилось, что он ножом чистит зелёное яблоко. Режет его тонкими, тонкими ломтями, макает их в банку с сахаром и медленно жуёт, так, что на зубах хрустят кристаллики сахарного песка.

Пока Николай Капитонович спал и во сне жевал зелёное яблоко, в родильню завезли Усенко. Сергей Фёдорович не хрипел, не кашлял, он впал в кому. Случилось это неожиданно для всех, когда Алексей и Евгений тихо ковырялись в своих телефонах. Свет они не зажигали. Сумерки незаметно закрались в палату, стемнело. Вошла сестра и громко объявила:

– Уколы в живот, готовьте животы.

Она включила свет, сделала укол Евгению, Алексею и, когда подошла к Сергею, ахнула и кинулась вон. В палате появился дежурный врач и другие сёстры. Когда Сергея Фёдоровича перевернули, все увидели бледно-синее лицо, губы запеклись, глаза закрыты. Врач сказал: «Кома». Усенко вывезли быстро и тихо, чтобы не будоражить отделение.

Утром в реанимацию пришёл главврач. Усенко лежал на спине неподвижно, и было ему не понятно, где находится обездвиженное ИВЛ безглагольное тело. За него дышал аппарат. В отношении Сергея Фёдоровича реаниматолог пояснил, что пациент прибыл в коме, поражение лёгких до 70 %, сердце в норме, сильно истощён и ослаблен. Был высокий риск потери, поэтому срочно интубировали трахею.

– Не затягивайте, пробуйте сегодня же перевести его на спонтанное дыхание под давлением. Когда привезли его, он дышал?!

– Смена не моя, но записано живой, дышал, правда, в коме.

– Просмотрели?

– Не мы, это там, в отделении.

– Сергей Фёдорович, Сергей Фёдорович! Усенко, вы меня слышите?!

– …

– Сейчас он в сознании?

– Мы его из комы в сон перевели, пока слабенький и вялый, в анамнезе вибра и астения.

– По отделениям ходить надо ежедневно. Есть указание – исполняйте, – главврач вышел из первой родильни в круглый холл. – Что нового по Малафееву?

– Синусовая тахикардия, ишемия сердца, скрывал и долгое время лечился самостоятельно. Его в кардиологию надо класть.

– Сделайте КТ сердца, я направлю на консультацию.

Малафеев в кислородной маске сидел на кровати. Он слышал гул голосов в холле и ожидал, что главврач зайдёт к нему, но люди ушли, и он остался в тишине. Сидеть на кровати ему больше нравилось, чем лежать. За это ругали и наказывали. Могли руки за спиной связать, чтобы пациент не мог встать или сесть. Врачи и сёстры разъясняли, что если лежать на спине, то задние и нижние разделы лёгких не двигаются, там образуется застой. Почему лежачие больные умирают в итоге от воспаления лёгких, да вот – поэтому!

Николай Капитонович лёг на живот. В голове путалось воспоминание, будто к нему в родильню зашла Татьяна, встала рядом с кроватью и говорила, расспрашивала, а потом заплакала. Лицо её он не разглядел, она стояла на фоне белого окна, и лицо скрывала тень. Было это или не было, он не мог распознать. Малафеев задумался, как же она будет жить без него. Татьяна давно нигде не работала, была домохозяйкой. Прислуги у Малафеева никогда не было, поэтому всё, всё по дому тянула Танечка. Последнее место работы было в бухгалтерии администрации. Николай её устроил к ним раньше, чем пристроился сам. Ушла Татьяна, когда Мишка попал в милицию…

У Малафеева не было нотариального завещания, а по закону могло выйти не то, что он хотел. По закону два наследника, жена и сын. Ясно, Мишка всё просадит и полиции подарит, внукам ничего не достанется. У него квартира в Краснодаре – и хватит. Дом надо оставить за Татьяной с правом посмертного проживания Ксении. Три квартиры расписать на внуков, каждому по хате. Пока они маленькие, будет им арендный доход, который организует Ксения. Машину, на которой она ездит, надо на неё переписать, и свою тоже – на неё записать. Татьяна водить не умеет и уже не научится, ей всё равно.

Потом есть сложные дела, есть хитрое акционерное общество, которое он учредил. Там числится транспорт, склад и капитальный гараж. Окучивать строительную фирму сил нет и не будет. Надо всё продать. Это в случае, если он отсюда выберется. Надо записать эти фонды на старшего внука, пусть Ксения реализует их или пустит в аренду. Потом, главное, ценные бумаги, стоимость значительная. В последнее время, когда экономика подмёрзла, Николай Капитонович увлёкся игрой в акции. Разговоров он слышал много, понемногу стал втираться в тему. Денег он туда занёс нормально. Если Татьяне с этого капитала выплачивать ежемесячно 300 % к пенсии, то денег хватит на 60 лет. На этой мысли Капитоныч успокоился. Ценные бумаги надо отписать на Татьяну! Ей хватит.

Малафеев уснул, а может быть, забылся. Сны у него были насыщенные, плотные, похожие на программы новостей, только о чём они, он разобрать не мог. Темы крутились, как шары русского лото в барабане, призы на любой вкус, деньги, автомобили, загородные дома. Глаз ласкали морские просторы и набегающие на плоский берег протяжные волны. Николай Капитонович проснулся от ударов своего сердца, такое с ним бывало раньше, но не часто. Он снял маску и начал дышать, концентрируя внимание на глубине вдоха и полноте выдоха. Неожиданно он срыгнул на пол бурую жидкость, она сама пролилась, боли не было.

– Что это? – спросил Малафеев врача.

– Желудочное кровотечение, у вас была раньше язва желудка?

– Нет, вроде желудок не болит.

– Мы осмотрим вас и на время отменим антикоагулянты.

– Когда меня назад в отделение выпишите?

– Видите, пока рано в отделение. На завтра вы записаны на компьютерную томографию сердца. Заодно посмотрим и желудок.

Татьяна Михайловна узнала у сестры, что Николай Капитонович лежит в родовом отделении, в третьей операционной. Идти в реанимацию она опасалась, потому что запрещено. На четвёртый день сообразила и попросила Высоцкую провести её туда.

– Вечером пойдём, когда врачи уйдут. Не бойтесь, вас из госпиталя не выгонят, – успокоила Татьяну Михайловну Наталья Аркадьевна.

– Вас на похороны не пустили?

– Я сама не пошла, зачем людей пугать.

В родильню они прошли спокойно, никого не встретили. В круглом холле Татьяну остановила мысль: «Здесь, направо, в первой Мишку рожала». Николай сидел на кровати без маски и тяжело, шумно дышал.

– Вы, нормально, это не сон, – спросил Малафеев.

– Коля, это я, Татьяна, да. Здесь, в первой операционной, я Мишку рожала, – взволнованно сообщила Татьяна Михайловна.

– Да, помню Мишу, он приходил и родители были, вот, как с тобой, с ними разговаривал. Думаю, завещание надо составить, я придумал: тебе дом и бумаги.

– Я пойду, – Высоцкая тихо вышла из палаты.

– Какие бумаги? – переспросила Татьяна.

Николай Капитонович услышал, понял и долго молчал, ожидая пока Высоцкая уйдёт окончательно.

– Ценные бумаги, облигации, акции… Знаешь, Высоцкий здесь умер, а ты её сюда притащила. Родила, родила, понимаешь, нашла, чем хвалиться, а у неё вот детей не было.

– Ты чего, каждую проститутку жалеешь?! Неизвестно, что ещё лучше. Себя пожалей. Я тебе творожок, сыр принесла, мёд и воду. Мёдом намазывай, водой запивай.

– Так мёд нельзя! Сахар высокий.

– А ты немножко, помаленьку можно.

В реанимационной появилась сестра:

– Быстро, уходим отсюда, – шёпотом погнала она Татьяну.

– Мы завещание составляем, срочно надо. – Капитоныч выразительно указал на горло и прижал маску к лицу.

– Куда вы торопитесь. Завтра обследование. С врачом всё порешаете. Он вам подпишет или главный. Если надо, телефон выдаст, и вы созвонитесь. Ложитесь, сейчас, ложитесь. Кровотечение сегодня было! Нам второго такого не надо.

Николай на всё кивал головой и пыхтел в маску.

Сестра перекрыла подход к Николаю. Слёзы у Татьяны навернулись неожиданно и вынесли её из операционной. На лестнице, на третьем этаже она остановилась, заметила, есть лифт и можно было подняться, потом вспомнила, что забыла спросить: жив ли Сергей Фёдорович?

Из реанимации Усенко выписали на одиннадцатый день. Возле лифта он встретил старуху с клюкой. Она была одета в белую кофту из ангорки, в которую крепко вцепился серый котик. Видимо, она решила взять его из больницы домой, к себе.

Сергея Фёдоровича определили в ту же палату. Свободное место было у входа возле раковины. Раньше на этой койке лежал Евгений. Соседи по палате показались ему старыми и неинтересными людьми, хотя и сам он был не молод. Обычно, старшие люди вызывают уважение со стороны близких и соседей, но наступает такой возраст, что уважение уступает место сочувствию и жалости. На его кровати оказался худой, костлявый старик в шортах. «Трудно ему будет с дефицитом веса», – подумал Сергей Фёдорович.

Если говорить о самочувствии, то Усенко в реанимации хорошо подлечили. Под кислородом сняли ковидное воспаление, капитально почистили сосудистую периферию, укрепили организм витаминами и микроэлементами. Сергей Фёдорович сам про себя понимал, что ему повезло, и в то же время чувствовал, что цена победы непомерна, что лечился в госпитале месяц, а потерял лет десять жизни и ему уже не шестьдесят пять, а все семьдесят пять лет. Кто его так жестоко ограбил и превратил в жалкого слабого старика?! Большинство пациентов были уверены, что вирус запущен с целью предумышленного создания жизненных условий, рассчитанных на физическое уничтожение слабых и старых людей. Тема эта в госпитале не обсуждалась, как очевидное зло. Собственно, в таком невесёлом расположении духа он и вернулся в свою палату.

Никто из постояльцев не спросил Сергея Фёдоровича: кто он и откуда пришёл? С другой стороны, Усенко никому и не навязывался, вещи разложил и вышел в коридор. Там он вспомнил старуху и медленно, опираясь на перила, побрёл вдоль отделения. Он присел возле яркой лампочки, когда почувствовал, что устал и одышка стала тяжёлой. К нему подошла сестра. Сергей назвал свою фамилию и спросил: почему сегодня ничем не лечат? Она сказала, что на него назначений нет, завтра будет лечащий врач и выпишет что-нибудь, хотя, сестра пролистала журнал, нашла записку и передала её Сергею.

В палате он надел очки и прочитал: «Николая Капитоновича нет, сказали, что ишемия сердца. Надеюсь, вы живы-здоровы. Волнуюсь, позвоните… Меня выписали на самоизоляцию, Татьяна Малафеева».

После комы Усенко забыл многое из того, что помнил раньше. Забылось всё плохое, а приятные воспоминания потускнели и отошли в тень. Особых планов не было, он оказался в коридоре возможностей, значительно ограниченных здоровьем. Усенко научился плавно двигаться, медленно разговаривать и тщательно пережёвывать пищу.

За окном палаты густо и плотно падал снег. Сергей Фёдорович и его соседи молча стояли у окна. Возможно, каждый ворошил своё. «Сопки не видны, труба котельной еле-еле, снег, там воля, жизнь. Почему нельзя лежать, когда падает снег?» – Сергей Фёдорович помнил Малафеева. У матроса были короткие моржовые усы, он приглашал в беседку на шашлык, обещал пересчитать пенсию, в памяти осело его слово: «Матрикс правит». Усенко кожей чувствовал: «Если бы Малафеев не умер, то и он бы не выжил! Хотя, собственно, это неверный расчёт и между ними нет обязательств?» – Сергей вздрогнул от неожиданного звука, будто рядом кто-то включил в розетку радио. Старик в шортах несильным голосом, ясно и правильно декламировал знакомую песню:

Вера везла отца домой на его машине. Прививки себе и мужу она поставила сразу, как отец попал в госпиталь. Маску и перчатки надела, потому что отца выписали с положительным тестом. В перчатках руль держать было удобно, но от маски запотевали очки, и она сняла её с носа.

На лице Сергея Фёдоровича застыла мягкая архаичная улыбка, возможно, он был счастлив. Он потерял обоняние и не чувствовал вкуса еды, но глаза светились изумлением и радостью, спать не хотелось. Серая пыль, которая покрывала прежде всё вокруг, от неба и солнца до хрустящего снега, – исчезла. Окружающие вещи восхищали яростью красок, стекольным блеском и колющими глаза бликами.

Он изменился или окружающий мир очистился и обрёл первозданный блеск? Так это или не так, Сергей Фёдорович не задумывался. В госпитале его попутно излечили от астении, которая долгие годы угнетала чувства. Забытое стремление к общению с людьми, с которыми не грех будет выпить и покурить, захватило его воображение.

Две недели ему велели жить дома в самоизоляции, но на встречу с собаками и Надей он имел право! Сергей вспомнил клички всех надиных собак, которые жили на участке, Рыжик, Борис, Черныш и Шарик. Он задумал угостить их кормом из магазина или, нет, груда натуральных костей будет лучше, им понравится!

Сначала, сразу, Усенко решил заехать на кладбище, навестить Надю.

В том, что кладбище занесло снегом, к ограде не пробраться, надо чистить дорожку, но не сегодня, потому что приедут они затемно, Вера убедила его быстро и добавила:

– Боюсь я за тебя, погибнешь один с собаками. Без присмотра и внимания, без мамки тебе не выжить. Ты берёг её, а теперь заботиться о тебе некому. Ты про соседа рассказывал и про жену его Татьяну, пап, ты хоть телефон её спросил?

Сергей Фёдорович промолчал.

– Тебе жениться надо.

– Так я никакой теперь.

– Женщинам не это надо. Им надо, чтобы мужчина рядом был, желательно видный и надёжный. Если тебя приодеть, так лучше и не сыскать. Пап, ты честный, порядочный, вдовец, и она вдова, у вас есть тема, есть о чём поговорить?! Где она ещё такого молодого найдёт? Потом, ей водитель нужен. Она привыкла пассажиркой на машинах ездить, и ты всегда при ней и при деле будешь. В её положении я такого случая не упустила бы! Уверена, что она согласится. И ты, не затягивай.

«Всё, ум, честь и совесть, всё в задницу. Забыть и наплевать. Задница – родная, любимая!» – женская спина возбуждала Артёма. Раньше он называл её спину – аэродромом, груди – бомбами, долину позвоночника – взлётной полосой. Жену в целом, с квартирой, машиной и гаражом, представлял авиаматкой, на которой был скромным самолётом, одним из многих. Поза сзади больше нравилась Ольге, она так приучила. Тёма крепко вцепился в бока, пихал сильно, распалял себя ненавистью: «Перед смертью не надышишься! Сука, тварь, вспомнишь меня, пожалеешь!» Бывшая жена мотала стриженой головой и бомбами, пёрла на него задом, стремилась к завершению старого романа и у неё не получалось.

– Иду на взлёт, – предупредил Тёма, закрыл глаза и дал газу… В темноте век он видел океан и понимал, что сегодня уходит в одиночный полёт, без надежды на возвращение. Авиаматка бросила его, ушла во вражеские воды.

Ольга столкнула Тёму с кровати, выскочила на лестничную площадку, там прыгала, ржачно смеялась и дразнила соседскую собаку, которая лаяла за дверью. В ванной она распласталась на стиральной машине, потом села на унитаз, взяла его в кулак, притянула к самым глазам, дула, теребила и долго рассматривала. Думала она или наоборот, не важно, было приятно. «Вот так всегда, вместо того, чтобы спокойно полежать, её несёт куда-то», – Тёма молча ворчал, держался твёрдо, с достоинством.

Целоваться в губы жена не любила, в глаза давно не заглядывала. Тёма уже и забыл о возможности близких интимных контактов. Жили и спали они в разных комнатах. Секс случался редко по непонятным причинам, рулить которыми Артём не мог. Ему нравилась жена, сын, квартира, работа, всё на свете нравилось. Других женщин у него не было. Зачем? Познакомился с Ольгой в институте, но отношения возникли не сразу. Артёма призвали во флот, там он изменился, стал интереснее. После окончания срочной службы морской офицер устроился на солидный оборонный завод инженером-программистом.

Ольга училась слабо, получила диплом, но замуж не вышла, поступила на работу в риэлтерское агентство. Это счастье для неё устроили родители. Когда Артём вернулся со службы, Ольга долго не думала. На свадьбе родители подарили дочери машину, сказали, для работы. С утра и до позднего вечера жена моталась с клиентами по квартирам. Мужа держала в неведении и на расстоянии. Сколько у жены денег, где она, с кем, он не знал. Артём хотел было вернуться в океан, на службу, но не получилось, родился сын Егор.

«Раз так, жена под мужем жить не желает, пусть всё само собой катится в яму, – решил Тёма. – Если она подрабатывает секс-услугами, что делать?! Это тоже профессия». Доходы Ольги росли стремительно. Она стала главной добытчицей в семье Машковых. Самостоятельно поменяла машину, влезла в крупную строительную компанию, занялась продажей новостроек, купила колготки в горошек и вошла в кортеж генеральной дирекции. Начались интересные командировки по сделкам с иностранной недвижимостью. Игры в глобус поглотили её. Мир в умных ладошках, сам того не ведая, усох до размеров шарика, которым она импульсивно жонглировала в стремлении к лёгкому успеху. Родители поощряли её стремление к путешествиям, поэтому у Артёма отношения с ними не сложились.

У него всё вышло шиворот-навыворот, в соответствии с законом сохранения и равновесия всего на свете он компенсировал успех жены. Отдел программистов был расформирован. Функции вместе с деньгами отошли в голову, то есть в Москву. Артём сел на рабочую сетку, стал наладчиком станков с программным управлением. По деньгам остался при своих, но потерял вузовскую квалификацию, инженерный статус и возможность карьеры.

Из ванной комнаты Ольга потащила Тёму на кровать, уложила навзничь и принялась целовать в губы долго и страстно, даже так, как Артём и не догадывался, что так можно, и не знал, что она так умеет!

– Сейчас я тебя сделаю, – Ольга поплевала на ладони и отёрла свои бомбы. – Ты не сдавайся, терпи и не кончай!!! Тебе нравятся мои волосы. Держи меня за волосы крепко, как лошадь за гриву, мне не больно!!!

В сексуальных танцах она обычно использовала Тёму для удовольствий, делала всё, что ей удобно, и ничего не давала взамен. Поначалу он томился в ожидании любви, то есть ласки, нежности и внимания, потом привык. Тёма инстинктивно и без сожаления отдавал всё, что имел. На прощание он вошёл в такое состояние, что нос заострился и отделился от тела. Во власти Ольги нос действовал самостоятельно. То был не сон и не смерть. Ничего мистического между ними не случилось. Просто Тёма настолько хорошо расслабился, что немного умер, но через две минуты воскрес.

– Понравилось. Да, ты меня ещё любишь? – спросила Ольга.

– Ты супер, на десять баллов. Я бы выдал тебе сертификат: тысяча баксов в час.

– Всё для тебя, Тёма. Тёма, я старалась!

– Ты классная. Сегодня получилось последнее и самое деловое свидание. Ты долго к нему готовилась? Одиннадцать лет, помнишь? С ума сойти!

– Не помню, но стоило с тобой развестись, чтобы разобраться: кто кому и сколько должен.

– Сегодня я стал на тысячу богаче, а ты, что ты приобрела?

– Не думай обо мне плохо. Надо было раньше разойтись, когда Жора в школу пошёл.

– Да, ты была моложе.

– Да, я была хорошая жена.

– Да, спасибо, мне это известно. Ты уже трепалась с Фуэнтосом?

– Его зовут Франсиско Гонсалес. Он долларовый миллионер. В Штатах, в Джексонвилле, я не была, ты знаешь. Свадьбы не было, ты знаешь, и с ним я не трепалась, а переписывалась, ты знаешь.

– Не знаю, не знаю. Может, твой Фуэнтос усы сбрил, виски пьёт, и сейчас, после разогрева ты к нему в апартаменты двинешь! Запомни, у тебя дом здесь! Это твоя квартира, твоя земля, твоя Родина в конце концов! Я ночью плачу, волком вою, люблю тебя, люблю! А ты с Фуэнтосом?! Меня не любишь, его тоже, никого не любишь.

– Знаю я цену твоей любви. Баллон пива и мороженое, на цветы, такси и бриллианты денег всегда нет.

– Там то же самое будет.

– Там! Я буду получать три тысячи баксов в день. Каждый календарный день! Буду получать просто потому, что жена Франсиско – Голда Гонсалес! Плюс свадебный капитал, на который я открою своё дело и обеспечу будущее Жоры.

– Не Жорес он, а Егор, Георгий Артёмович Машков.

– Жорес язык освоит и бизнесом займётся. Богатым будет, тебе в старости поможет. Там другая жизнь, другие возможности.

– А я-то при чём, я ни при чём. Ради Егора хочешь уехать?

– Да, ради сына. Я же ответственный человек.

На отъезд сына Артём согласился без скрипа, крыть было нечем, но он дал ребёнку совет: думай хорошо и возьми там всё дельное, что сможешь.

– И родителей за собой потащишь?

– Не знаю, что получится, они уже всем рассказали и опасаются. Взять тебя – простой, честный, жаришь куриные голяшки и не понимаешь, что здесь всегда будет хуже, чем там. За работу в Штатах неграм платят больше, больше в разы. Ты копейки получаешь и рад, а мне деньги нужны! Я грязной работы не боюсь, тысяча долларов в час – моя цена. Не пара мы.

– В добрый час, Фуэнтосу привет! Нет, не надо. Обо мне ему не говори, ревновать будет. Всё, что между нами, оно наше, общее. Я люблю тебя, буду ждать. Я уверен, ты приедешь, вернёшься. Родина простит и примет тебя в объятья.

– Насмешил. – Ольга вышла из контакта.

Первая квартира Машковых была съёмная, остальные свои. За время семейной жизни они переменили четыре квартиры и растеряли все книги и журналы. Пятикомнатный шик площадью сто двадцать метров с двумя просторными лоджиями Ольга купила два года назад. Деньги она добывала путём кредитно-коммерческих спекуляций. Приобретала квартиры и офисы у застройщика на стадии котлована и продавала объекты после сдачи дома собственникам. Были эксклюзивные варианты, когда на первом этапе средства не поступали на счёт застройщика и долг закрывался после продажи построенного объекта. Ольга действовала вкупе с генеральной дирекцией и получала свою долю. В этом варианте деньги появлялись сразу, из воздуха.

Артём понимал стремление жены к наживе и независимости, считал её умной и расчётливой. Он думал, что деловые женщины в одиночестве и без любви живут счастливо. С другой стороны, знал, что Ольга скрывала еврейское высокомерие и садомазохистскую чувственность. Адская смесь гордыни и пустоты пугала. Он боялся не за себя, опасался, что однажды в стремлении к лёгкой прибыли она рванёт, сорвётся с орбиты и долбанёт себя или кого-нибудь. Тёма не спорил с женой, не провоцировал конфликты. Он жалел её, всё прощал, обнимал, крепко прижимал к себе в стремлении закрыть, защитить от неприятностей и шептал: «Милая, любимая, родная, Голда, Голда, Голда». Он начинал тихо скандировать имя и тем самым раздражал её безмерной терпимостью простого, бесхитростного сердца.

После отъезда Ольги и Егора в Джэксонвилл Артём по квартире ничего не делал, только смотрел футбол. На ноябрьские выходные он очнулся и начал уборку с комнаты Егора. Спрятал мелочёвку в шкафы и ящики, чтобы вещи не напоминали ему о сыне. Учебные пособия разбирать не стал, сложил по размеру в стопки и закрыл чохом. Про себя решил, что заходить в комнату не будет до возвращения Егора.

В громадной гостиной Артём перевернул стулья, подмёл и протёр пол. Напротив кухни висел громадный чёрный экран домашнего кинотеатра. Ольга называла его «малевичем». Остроумное погоняло придумал её отец, когда появились диодные телевизоры. Большого «малевича» включали редко. Ольга обходилась телефоном. Егор пользовался ноутбуком. У Артёма имелся старый «малевич», вполне современный цифровой аппарат с мощным сабвуфером, который он купил на свои.

В своей комнате Тёма снял со стены прошлогодний архитектурный календарь, более прибирать было нечего. На кухне он долго разбирал продукты. Просроченные крупы и открытые банки выставил на первый план. В морозильнике обнаружил ягоды, залежи морепродуктов и разную рыбу. Высыпал всё в таз и вымыл холодильник. «На Новый год приглашу коллектив с работы, и мы ликвидируем эту радость», – определил участь морепродуктов Артём.

Все имевшиеся в квартире горшки с цветами он собрал в спальню, так назвалась комната Ольги. В окружении растений её кровать превратилась в свежее надгробие. Тёма загрустил, задумался: стирать или не стирать постельное бельё, шторы и прочую одежду? Машинально выдвинул ящик, там среди трусов обнаружил два вибратора. Оба не работали. Бросил гадость в мешок с мусором и решил: надо стирать и мыть всё – завтра воскресенье.

В пятую комнату Артём заглядывал редко, потому что Ольга устроила там свою гардеробную. Вдоль стен, справа и слева построила зеркальные стеллажи, в центре комнаты получилось бисово пространство бесконечных отражений. Меньшие по размеру отражения прятались у Тёмы за спиной. Он их не видел, и это его раздражало.

«Дура. Зеркала надо было под углом ставить», – от одиночества у Тёмы прорезался внутренний голос. Он раздвинул двери и внимательно изучил мебельную конструкцию изнутри. Тёма видел её первый раз и заключил, что мог бы собрать шкафы самостоятельно, но к ремонтам и домашнему строительству Ольга мужа давно не привлекала, нанимала специалистов, говорила, что работать должны профессионалы, что тяп-ляп ей не нужно.

Количество одежды изумило Артёма. Воображение поразила мысль: неужели она помнит все свои вещи? Это невозможно! Большую часть коллекции он видел первый раз. Эти платья, костюмы, дублёнки Ольга не носила при нём, возможно, он забыл. Может быть, она таскала их в командировках? Многие вещи были с бирками и не просто импортными, а иностранными по духу, не совместимыми с миром, в котором жил Артём.

Внезапно он разделся догола. Женские трусы надевались легко, потому что растягивались. Ему понравились юбки. Они застёгивались на поясе. Брюки тоже надевались, но они его мало волновали. Хуже вышло с платьями и жакетами, на мужские плечи не надевались. Хороши были трикотажные вещи, тонкие и ласковые, особенно окрашенные прелестью Ольги, запахом её духов и дезодорантов. Пуховики и шубы пришлись на голое тело в самый раз. Некоторые вещи ему нравились. Тёма в них выглядел свежо, элегантно, вертелся в зеркалах и напевал: «Был бы гей, был богат…»

Более других пришлось по душе открытое вечернее платье, платье, сшитое из бездонно чёрной ткани, приятной к телу и на ощупь. В этой штуке можно было свободно ходить и двигаться. Тема шёл и чувствовал, будто он танцует с Ольгой, держит её за спину и прижимает торчащие соски к животу.

На кухне он выпил – раз-два – молча, как за покойницу. В спальне пересчитал горшки, получился комплект – двадцать одна штука. «Надо будет бутылку купить и угостить цветы водкой, по двадцать пять граммов, – задумал Артём. – Цветы тоскуют по хозяйке. Она их мыла, поливала, кормила. Заботилась о цветах более, чем обо мне – и бросила».

Артём горевал на одноместной кровати Ольги. Возбуждённое играми в тряпки желание погасло. Он спрятался под одеяло, уткнулся в подушку и утешил себя молитвой: «Будет день, будет пища. Аминь».

На следующий день Артём выстудил квартиру сквозняками и поехал в городскую баню. С реки ветер нёс мелкую снежную крупу, которая таяла на асфальте. Очертания свободной жизни ему мерещились слабо, реального плана не было. На остановке он увидел Машу, бывшую одноклассницу. Раньше он бы проехал мимо, а сейчас нечаянно подрулил и посигналил. Она узнала его только тогда, когда Артём открыл дверь и выглянул.

Они выехали с остановки. Артём встал в левый ряд и молча погнал вперёд.

– Ты куда едешь? – спросила Маша и засмеялась.

– Катаюсь, – Артём подхватил её лёгкое настроение.

– Поехали куда-нибудь, ты меня кофе угостишь.

В квартире у Артёма они деловито вымыли руки в одной раковине.

– Идём, я покажу тебе квартиру. – Тёма взял одноклассницу в пару за руку.

– Нет, не так – возразила Маша и прицепилась к нему под руку.

Хвалиться Артёму было неловко. Всё куплено на деньги Ольги и принадлежало бывшей жене. По сути, он был сторожем совместно нажитого добра, с разрешением временного пользования. По закону мог бы претендовать на треть в случае судебного раздела имущества, но Тёма жил, как все, не по закону, а по сложившимся понятиям. Он понимал на бессознательном уровне, что в семьях деньги текут всегда в одном направлении, из минуса в плюс, от мужа – жене, как электричество в батарейке, и ни в коем случае не наоборот: от жены – мужу, такого не бывает. И если в семье нет тока денег, то нет и семьи.

– Вау! Ого! Вот это да! Ну и штука! Супер! Шик! – Маша щедро хвалила дизайн и восхитительные импортные вещи. Зеркала гардеробной в глазных донышках Маши обрели отражение. В зрачках появился идущий изнутри бриллиантовый блеск. Такой же, как у Ольги. Только у жены были тёмно-карие глаза, а у Маши – голубенькие.

Без каблуков, в колготках телесного цвета на крепких, чуть кривоватых ножках она возбуждала нежную жалость и мутное чувство вины. Тёма уже не помнил её в школе и открывал забытое, как новое. В зеркальном мареве отражений внимание Маши привлекла паровая гладильная машина и гора хорошего постельного белья.

– Ты иди, приготовь кофе и чего-нибудь выпить, а я займусь бельём, – попросила Маша и опустила глаза.

– Оставь, – махнул рукой Артём.

– Не-е, не-е, потом будет лень, а сейчас у меня всё кипит внутри, хочу что-нибудь для тебя сделать. – Маша говорила и ворожила Тёму сухой тонкой кожей припухших губ. Она откладывала на потом момент близости, который пугал женщину неизбежной разлукой и болью утраты.

Артём собрал стол, благо в открытых банках были деликатесы. Положил салфетки, которыми никогда не пользовался. Выставил коньяк и в ожидании думал: откуда она знает, что они развелись и жена уехала?

В гостиную Маша явилась в халате Ольги и без лифчика.

– Чего смотришь? У нас разные размеры, а халат мне понравился. Ей без разницы, она далеко, у неё свои проблемы. – Маша засмеялась.

– Откуда ты знаешь, что ей плохо?

– Я так не говорила, я в инстограмме на неё подписана. Ты её фотки видел?

– Нет, зачем мне.

– Зря, вот заграничные квартиры, дизайн, фэн-шуй. Интересно богатые живут. Видишь, смотри сюда, это Джэксонвилл, подпись: «Вау, свобода и счастье». – Маша продолжала смеяться.

Он заглянул в телефон. Приморский город, в центре высотки, штук пять, стеклянные фасады, мост и пустой песчаный пляж.

– Чего смеёшься? – чувствуя её возбуждение, спросил Тёма.

– Волнуюсь, прикольно, они там… а я с тобой здесь… Они там вверх ногами ходят и от земли не отваливаются!

– Чушь. Давай выпьем и снова нальём.

После ужина Тёма взял Машу за грудь и заглянул в глаза. Она смутилась.

– Понимаешь, ты снял меня с остановки. Мне надо подготовиться, помыться?

– И мне, я же ехал в баню! У меня в машине рукавицы и колпак.

– Только не ходи за мной, я сама, одна. Найди, пожалуйста, фен для волос.

Когда Артём вышел из ванной, в квартире везде было темно. Мелькнула мысль: «Ушла дура». На кухне нашёл свечу, огарок былой оргии с Ольгой, зажёг её и вошёл в свою комнату. Когда на пороге появился голый мужик со свечой, Маша не выдержала и разразилась длинным заливистым хохотом. Тёма остановился, пол под ним раскачивался. Брошенка была на месте, под одеялом на тщательно застеленном диване.

– Оставь, оставь, не гаси, – попросила она.

Тема прилёг, Маша прижалась к нему животиком, обняла и принялась еле-еле, может, чуть-чуть ласкать его сухой тонкой кожей губ, мягкими подушечками пальцев, которые у неё были совершенно как у кошки, круглые, припухлые. Тёма почувствовал, что он теряет вес, становится легче, отрывается от поверхности и поднимается в воздух. Невесомый желудок и другие органы тронулись со своих мест и надавили на сердце. Оно откликнулось слабой болью. Тёма не понимал и не контролировал свои движения, он медленно распадался на части в поле ослабевшей Земли.

– Мы космонавты в невесомости, – понял про себя Тёма. Руки его обнимали Машу и ноги действовали волнообразно.

– Да-а, да-а, да-а, это космос и ты мой командир. – Маша проникала в пустоту его тела и медленно возвращалась к себе. Они пульсировали подобно двойной звезде, плазма масс соединялась в горячем приливе и распадалась в отливе, рождая взаимное охлаждение.

– Что это? Почему я вижу звёзды, когда мы в комнате? – спросил Тёма, созерцая небесную карусель.

– Ты немного пьян, и это хорошо, – услышал он голос Маши. – Я позвонила маме, сказала, что сегодня не приеду.

– Утром я отвезу тебя на работу, – обещал Тёма.

Проснулся он рано утром от ощущения счастья и полноты жизни. Артём прошёлся по квартире, на кухне, в ванной всё было чисто. Он разбудил Машу.

– В холодильнике завтрак, тарелка, там рыба, оливки, сыр, я с вечера всё сделала. – Маша смутилась от того, что проспала его пробуждение.

Она надела халат и убежала в ванную комнату. Артём забыл, что она там, и когда вошёл, Маша с унитаза отчаянно завопила:

– Осторожно, у меня кофе бежит!

– Где?

– На кухне, бежит…

Артём не нашёл турку с кофе на кухне, он пользовался кофе-машиной. Но Маша дома, видимо, варит в турке. Он смутился и почувствовал, что знает Машу давно-давно, всю жизнь, как сестру, которой у него никогда не было. Они вместе завтракали, сидели напротив друг друга. Роль отёсанной, опытной жены была написана у неё на груди. Артём подумал: «А что? Она умеет жить совместно. Бытовая близость вяжет людей крепче секса и расчёта. В привычке объединяются несчастные люди. Тела липнут друг к другу, образуют мокрые человеческие комья, которые сохнут на ветру. Со временем, в старости люди становятся хрупкими и рассыпаются в пыль. Такова жизнь. Он оказался брошенным мужем, она брошенной. Она своя и мы – пара?!»

– Можно, я халатик себе возьму, – попросила Маша.

– Возьми, ещё шубу надо подобрать на зиму.

Маша взяла белую нарядную дублёнку и растерялась. Видно было, что вещь с чужого плеча. По размеру одежда подошла, но с лицом дублёнка не стыковалась, высокомерия не хватало.

– Как я на работу её потащу?

– Надевай да иди, скоро Новый год, вот и подарок. Бери, тренируйся хорошие вещи носить. Ты её достойна. – Артём любил одаривать людей словом, делом и вещами. Он в автобусе при случае платил за попутчика и был счастлив. А сегодня ему выпал счастливый билет, и он хотел его оплатить. Маша заплакала, заревела от радости. Она часто смеялась и плакала, чувства у неё всегда были снаружи и опережали разум.

Когда Маша вышла замуж, то мужа, курсанта училища МВД, привела в квартиру родителей, потому что у папы с мамой была двухкомнатная, а у родителей Романа, её мужа – однокомнатная квартира. Хрущёвку разгородили на изолированные комнаты. В спальне жили папа и мама. В большой комнате – она, Роман и сын Ярослав. Когда у Романа умерли родители, сначала отец, потом мать, то Маша думала, что они съедут от родителей в его квартиру. Или она предлагала Роману обмен. Её родители могли бы переехать в квартиру Романа, а они втроём остались бы в двухкомнатной квартире. Нормально?!

– Нормально, хороший вариант, – согласился Артём. Он внимательно слушал Машу.

– У мужа, как площадь родительская появилась, личные планы возникли. Он туда девку привёл. Понимаешь? Девка – не дура, родила, и Роман меня бросил. Я теперь мать-одиночка. Ярославу уже шестнадцатый год, а у тебя Егору сколько?

– Десять.

– Вот, понимаешь, мне с парнем жить в одной комнате неудобно стало. Мы его к деду отселили, а я маму к себе в комнату взяла, ближе к кухне. Правильно?

– Правильно, – согласился Артём. – Муж к тебе ходит?

– Нет, что ты, она его крепко в руках держит. С Ярославом отец встречается, Ярик курить начал, пиво они пьют вместе. Я ему говорю, опять выпил, а он мне говорит, с отцом. Я не мешаю, пусть хотя бы так будет.

Близко в её жизнь Артём не вникал, и она не лезла, сочувствия, жалости не искала. Маша оказалась умной девочкой. Она с уважением относилась к Артёму, разглядела в нем мудрого человека, которому можно довериться и получить дельный совет по непонятным женщине вопросам, и это льстило ему. За счёт гардероба Ольги она полностью переоделась. Были проблемы с обувью и лифчиками, потом возникла необходимость изменения причёски и макияжа. Маша не мудрила, не стремилась к сходству с женой Артёма, но стиль одежды вынуждал её действовать решительно. Она взяла фотографии Ольги, пошла с ними в салон и перекрасилась, стала голубоглазой брюнеткой и волосы расчесала на прямой пробор, чтобы сузить круглое лицо.

На интеллигента Артём не тянул даже в институте. Возле жены выглядел моложавым пацаном, ни породы, ни апломба. Ольга, наоборот, всегда была среди своих – иностранкой, одевалась элегантно, пользовалась салфетками и ела левой рукой. Вместе они редко появлялись в публичных местах. Случайные люди не воспринимали Машковых семейной парой.

Возле Маши Артём быстро изменился, состарился. Он почистил кремом кожаные ботинки, выгладил все брюки, купил длинный пуховик. Кроссовки, джинсы, куртки отложил в сторону. В его повадках появилась неторопливая солидность. Для радикальной перемены облика средств у Тёмы не было. Зарплата нормальная, как у всех, на еду и бензин. Коммунальные счета он не оплачивал. Ольга контролировала собственность, платила через Интернет или свою контору, он этого не знал. С учётом площади и клубной категории дома бонус на коммуналке у него получался солидный.

Маша приходила два раза в неделю, в среду и в субботу, убиралась в комнатах, поливала цветы, готовила жрачку, подолгу сидела возле большого «малевича» и говорила Артёму, что здесь, в раю, она отдыхает. Потом был секс. В паузах между свиданиями она подспудно жила ожиданием звонка, но импульсивных сигналов от Артёма не было. Они не перезванивались и не переписывались в сети.

На Новый год Артём решил собрать «мальчишник». Маша обрадовалась и спросила, знает ли она кого-нибудь из гостей. Артём подумал и ответил, что, наверное, нет, но зато все узнают тебя!

– Надо очистить морозильную камеру, там есть индейка, креветки и море гадов, ты в них разбираешься? – спросил Артём.

– Да, креветки отдельно, нужны лимоны, я сделаю морской салат. Ты же во флоте служил, это в тему. Индейку замариную в апельсинах. Нужен пирог. Пирог с капустой, яйцом и сливочным маслом производит хорошее впечатление, просто и сытно. – Маша загорелась идеей приглашения гостей. – Купи водки и пива к креветкам.

– У нас коньяк есть.

– Оставь себе, он настоящий, они такого, может, и не пили.

– Так поэтому и приглашаю людей, чтобы настоящим коньяком угостить. – Артём рассмеялся легко и просто, этому приёму он научился у Маши.

Гости пришли дружно, десять мужчин и одна женщина. «Одиннадцать, плюс я и Артём, того тринадцать, пусть Ольга будет четырнадцатой, пусть радуется жизни вместе с нами. По справедливости будет», – подумала Маша и выставила четырнадцатый прибор на стол. Гостям она объяснила, что первую рюмку надо выпить за здоровье бывшей жены Артёма, хозяйки этой квартиры и стола – Ольги, что она уехала на постоянное место жительства во Флориду к хозяину консервного завода. По этому случаю сегодня пьём коньяк, настоящий, французский.

Выпили не чокаясь, почему-то само так получилось. Маша взглянула на Артёма и поняла, что он одобрил её слова. Пили за Новый год, за Артёма и умелые руки, за новую хозяйку, «Электро-механический завод» и всех присутствующих. Гости пили деликатно, с уважением к дорогому алкоголю, смакуя вкус и запах, мелкими глотками.

Маша постепенно разобралась в людях. Старший, Павел Петрович, мужчина лет пятидесяти был заместителем начальника цеха, все называли его Гайдаром, видно, по фамилии. Женщина её возраста, Василиса, оказалась второй женой этого начальника и сама во втором браке. «Ловкий народ эти цеховые», – подумала Маша.

После морского салата, пирога и закусок получились танцы. Она первый раз видела, что Артём ловко танцует. Лучше всех дёргался молодой чернявый парень с выпадающими из орбит глазами – Дэн, наверное, Денис. Маша не ожидала, но вышло весело. После танцев мужчины долго щелкали пультом и спорили: что смотреть? Экран терпеливо моргал и вскрикивал, пока не победил Дизель и фильм «Форсаж». Под рёв моторов Маша и Василиса подали индейку. Горячее съели молча, не прерываясь на тосты. После окончания фильма Гайдар спросил Артёма:

– Сколько стоит? – и указал на большого «малевича».

– Не знаю, – простодушно сознался Тёма.

– Счастливчик, – добавил начальник.

Дэн вышел к чёрному экрану, чтобы привлечь общее внимание к своей истории.

– У меня есть дом и участок, там жили бабушка и дедушка. В прошлом году, в том, который кончился, старики ушли. Я дом буду продавать, но не это, я не о том. Маша, Артём, мне так у вас понравилось, всем понравилось. Я предлагаю, мы все, собраться ещё, у меня на участке. Поляну я накрою, там просторно и красиво. Костёр можно, вода чистая, из скважины. Всех приглашаю в мае, на майские, когда тепло – ко мне.

Артём разлил всем по полной, выпили, опять вышло, не чокаясь, за стариков и встречу в усадьбе Дэна.

Когда гости ушли, Маша села у стола и расплакалась.

– Не волнуйся, я от радости. Хорошо посидели, я уже и забыла, что так дружески, по-семейному можно жить.

Из дома Артём выскочил налегке, в шортах и красной футболке. Возле высотки порыв тёплого ветра бросил ему в глаза пыль и мусор.

– Ты куда? Постой. – Тёму остановил подросток, чем-то знакомый и непонятный.

– За пивом хотел, – машинально ответил Артём и пока протирал глаза, догадался, что это, похоже, Ярослав, сын Маши. Она с сыном его не знакомила, но он догадался.

– Разговор есть, – парень отошёл к стене дома, там не было ветра. Сверкнула молния.

– Гроза собирается, сейчас ударит, – сказал Артём. Они молча переждали гром. Артём продолжил. – Ты караулил меня? Мог бы зайти, адрес знаешь?

– Нет, – парень перешёл сразу к делу. – Мама плачет, каждый день ревёт, переживает.

– Ну, я ни при чем, она знала, жениться я не собирался.

– Она не за себя, мама за тебя переживает. Говорит «дурак глупый».

– Что, прямо так и говорит?

– Да, «дурак глупый связался с дрянью», – причитает и плачет.

– Она тебя прислала?

Ярослав промолчал, думал долго, от мысли надулся и вывалил всё как есть:

– Отец. Сказал: «Парень хороший, но может сесть».

Ветер стих. Ливень ударил сразу, без подготовки.

– Бежим, – Артём увлёк парня под козырёк. Там были посторонние, возбуждённые грозой люди. Артём и Ярослав проскочили дальше, в подъезд: – Он угрожает мне?! – спросил Артём.

– Нет. Просил передать: «Валенсия – баруха с болтами. Квартиру вынесут. Ты пойдёшь, как соучастник. Это в лучшем случае. Могут и грохнуть».

– Баруха – это что?

– Воровка, которая заманивает мужчин, а подельники грабят.

– Откуда знаешь?

– Папа – полицейский. Он всё знает.

– Ты тоже будешь полицейским?

– Да, после армии видно будет.

– Хороший выбор, – одобрил Артём.

На Валенсию Артём запал в клубе, куда привёл его Дэн. Они быстро познакомились с девушками и много танцевали. Крупные чёрные, прикрытые флёром, глаза Валенсии тянули, топили, погружали его в пересохший колодец. Со дна глубокой ямы он видел прелесть, светящуюся сквозь полупрозрачные чёрные колготки. Тонкие руки девушки раздваивались, троились в зеркале, отражающем радужное пламя фонарей.

Жажда мучила Артёма весь вечер. Он пил без разбору коктейли и грыз лёд. Когда и куда пропал Дэн, Тёма не заметил. Он гонялся за красным, опущенным ниже пояса абажуром юбки. Кружил вокруг узкой голой спины. Пытался ухватить, удержать вёрткий позвоночник Валенсии и заглянуть в глаза с заросшими тьмой зрачками.

В такси они жадно целовались, потом в лифте, возле двери и в квартире. Жажда обладания настолько увлекла Тёму, что он потерял способность что-либо контролировать. Валенсия пребывала в состоянии наркотической радости. Она не просила и ей не нужны были фрукты, ягоды, мороженое, цветы. Её пустой живот ввалился и прилип к спине. Хребет бугрился позвонками. Крупные горячие соски обозначали место, где могла бы развиться пышная грудь кормящей матери. Мягкая женская прелесть имелась в бёдрах, и Тёме этого было достаточно.

Валенсия отдавалась легко, расслаблялась на сто, на двести, на триста процентов и радостно стонала. Потом она ломала сексуальный ритм. Мышцы её напрягались, она превращалась в пружину, крепко обнимала мужчину и начинала требовательно целовать, принуждая к ответу и волевому соответствию. Тяжёлый маятник её чувственности медленно раскачивался в заданном темпе. Тёма потерялся во времени и пребывал с Валенсией без усилий и усталости в наслаждении и бессознательной радости.

Внезапно Валенсия остановилась, вылезла из-под него и заявила:

– На жрачку пробило, есть хочу, сгоняй на кухню.

До кухни он дошёл и нечаянно за столом уснул. Во сне Тёма видел толстую скользкую рыбу, которую убивал деревянным молотком. Рыба дёргалась на столе и не хотела засыпать. Утром он очнулся от запаха варёных креветок и понял, что голый.

– Сегодня суббота. Я поеду в институт на лекции. Это тебе, – Валенсия указала на миску с креветками. – Чего молчишь, испугался?

Артём увидел, что она другая – без лохматого парика, накладных ресниц и чёрных линз в глазах – не по возрасту старая и бледная.

– Я минуту. – Он рванул в ванную и оттуда за одеждой.

Валенсия ожидала его в прихожей:

– Я присмотрела платье и вот, кофточку шерстяную возьму у тебя. – Она положила вещи в пакет. – Ни-ни, с утра я не целуюсь. Пока.

– Приходи сегодня, буду ждать.

– Я работаю каждый день, приходи туда же, ближе к закрытию.

К обеду Артём понял, что влип, жестоко влип, его невыносимо влекло к Валенсии. Вечером он поехал в клуб, вспомнил, что там всё дорого, и решил быть осторожнее. Дэна и знакомых в зале не было. На трезвую голову Артём быстро сообразил, что Валенсия работает аниматором. Зажигает на танцах и разводит мужиков на бабки. Ему тяжело было видеть себя вчерашнего, наблюдать, как сучка в красном абажуре движется по залу и цепляет пьяных расторможенных клиентов.

Он медленно вышел из зала, сел в машину и уехал. Мысленно Артём хотел разнести заведение в щепки, взять пулемёт и всех тра-та-та, или лучше из огнемёта, зажечь по-взрослому и вынести из огня её на руках. Последняя идея ему показалась правильной.

Тёма решительно вернулся в клуб, выманил Валенсию к машине, затолкал в салон и задраил двери. Получилось, как в кино. Девушка дико орала, что у неё сумочка и одежда, потом распустила нюни. Когда подъехали к дому, она уже смеялась. Артём вытащил ослабевшую от смеха Валенсию из машины и доставил в квартиру.

Он понимал, проститутка под кайфом. Ей не больно, всё сиренево, что линзами она прикрывает зрачки и его вещи меняет на дозы. Ну и что, всё в задницу. Он обнял, крепко прижал к себе Валенсию и почувствовал необыкновенную лёгкость и окрыляющую радость. Эти чувства излучала Валенсия, она заряжала его уверенностью, делилась кайфом в сексе.

Валенсии понравилось, что её из клуба взяли силой. Получилось прикольно, её похитили, она веселилась и была ласкова с Артёмом.

Утром она объяснила, что ничего не помнит, но:

– Ты так не делай, больше так не надо. Меня выгонят с работы.

– Тебя раньше похищали.

– Да, да, это ужасно. – Она нервничала и торопилась.

– Оставайся у меня, будешь здесь жить.

– Не дури, это невозможно, сам понимаешь.

Артём делал вид, что не знает и не понимает, что связался с наркоманкой. Так – дни и ночи. Так было легче ему, но не Валенсии. Артём платил за работу вещами. Валенсия сдавала их Малику. Он ворчал: «Опять тряпьё. Дешёвка», – но брал, потому что вещи стоили дороже того, что она платила бы за дурь рублями. У неё обострилась депрессия. Артём пытался откормить Валенсию фруктами и мясом. Она отказывалась и временами впадала в ступор то в ванной, то на лоджии.

В подъезде Артём строго посмотрел на Ярослава и спросил:

– Где Валенсия?

– Не знаю, я гадину эту не видел ни разу. – Пацан смотрел в плитку на полу и в щербатый бетон лестницы. Он говорил правду и на Артёма смотреть не мог, ему было стыдно за мамку. Артём ему не верил и пытался докопаться до правды.

– Валенсия пропала, понимаешь, пропала.

– Не знаю ничего, отец говорил, что наркоманка.

– Отец её закрыл. Да! Посадить он может. Мама попросила? Рома сделал! Маша ждёт меня? Передай, я не вернусь, я не вернусь. – Артём уже разговаривал сам с собой, строил версию.

– Идём, дождь кончился, – предложил Ярослав.

– Да, – согласился Артём.

На выходе из подъезда они молча разошлись. Артём взял в магазине бутылку и вернулся в квартиру. На большом «малевиче» голые вялые люди возились с девками. Порнография не утешала и не возбуждала. «Всё не то, не так», – Артём ворчал, потом затих, задремал, очнулся, приложился к бутылке и захлебнулся пивом, потом долго надсадно кашлял. Нечаянно он оказался на улице и понял, что идёт в клуб. Мыслей не было. Он раздвоился, двигался в параллельных мирах: здесь, на улице, и где-то в прошлом видел Валенсию. Тёма догонял её, она выкручивалась. Он желал владеть, использовать, распоряжаться её жалким худым телом безраздельно.

В клуб Артёма не пустили. Охранник сказал, что поздно и он без того… Без чего, Артём уточнять не стал и отошёл по нужде в тёмный угол. Там прислонился и у стены задремал. Очнулся Тёма, когда драка уже началась. Он бил размашисто и ему казалось, что наповал. Нападавших было трое или больше. Они норовили ударить в лицо, но Артём от слабых толчков не падал. Внезапно все пропали.

«Малолетки, типа…» – успел сообразить Артём.

Потом он увидел охранника и за его спиной второго, невысокого мужика.

– Валенсия! – Тёма успел то ли выкрикнуть, то ли позвать на помощь и поперхнулся, это коротышка ударил его по рёбрам. Он увидел боль и не почувствовал, что больно, не успел. Второй удар под дых свалил его на землю. Подошёл охранник и начал неторопливо бить ногами пьяного, видно, эта работа входила в его обязанности.

Две недели Артём валялся на больничном, не выходил из дома, доедал остатки продуктов и спал. Футбол, футбол, только футбол – телевизор с утра и до вечера. Светиться с разбитым лицом на людях Тёма стеснялся. Врач сказал, что сломано два ребра! Курить и кашлять он не мог и размышлял: ему показалось или действительно его били молотком? Если молотком, то могло быть сломано одно ребро, если кулаком – два, если кастетом, то коротышка мог вынести все три! Эти размышления во время рекламных пауз беспокоили его более, чем пропавшая Валенсия. Она не исчезла от него совсем и бесследно, так не бывает. Что было, того не вырвать с корнем. Тёма не мог её забыть. Он выдавливал Валенсию из воспалённого сознания на край, за забор и у него получилось ещё хуже. Он отрёкся от несчастной и предал девушку.

С утра его разбудил слабый стук в дверь. На пороге он увидел Валенсию. Она молча прошла в прихожую, следом ввалились двое. Один – с опухшим бабьим лицом, второй – знакомый коротышка, вооружённый молотком. «Кузнецы, – догадался Артём, – будут пальцы плющить». Он бросился в комнату Ольги, там была задвижка. Набрал единый номер, сразу попал на диспетчера. Паники и страха не было, слова опережали мысли. Он сообщил, вооружённое ограбление, адрес назвал, добавил слово «заложник». «Знал бы, где упасть, соломки постелил. Номер Романа не записал, у Ярика не спросил, зря это! Спохватился, да с горы свалился», – в голове Тёмы образовался озорной сквозняк. Он открыл задвижку на двери и вышел в коридор.

– Всё.

– Что всё? – спросил коротышка.

– Полицию вызвал и МЧС, скоро будут. Денег у меня нет. Я сторожем здесь работаю у бывшей жены. Она теперь гражданка США. Замуж вышла за богатого американца. Оплачивает коммуналку. Квартира и вещи, всё принадлежит ей. Она оттуда заявит, копать будут, международный скандал! – Артём блефовал весело, с напором. – Ты уже меня бил, можете убить, я же дурак конченный, бомж, с меня брать, кроме зарплаты, нечего. Рому-следователя, знаете?! Не знаете? Он в курсе. Рома меня предупреждал, что молотить квартиру придёте.

Валенсия вяло копалась в остатках одежды и кое-что бросала на пол. Коротышка успел снять «малевича» со стены и сунул пульт в карман.

– Мы что, мы ничего, пришли по объявлению. Ты нас пригласил на распродажу, вещи продаёшь, мы покупаем. Расписку тебе напишем, по паспорту, всё по закону получим, – спокойно объяснил одутловатый.

– Я объявлений не писал.

– На авито твоё объявление о распродаже и номер телефона есть.

– Я не давал объявлений.

– Давал. Одежду продавал. Деньги за шмотки брал. Твои вещи у нас лежат.

– Моего ничего нет. Ничего и никому я не продавал. – Артём вспомнил, что Валенсия брала только вещи с бирками для продажи через магазин. Лица её он не видел, и видеть не хотел, но заметил, что коротышка из квартиры исчез. «На шухер вышел, задёргались, бить не будут», – сообразил Артём.

– Значит, ты не свои вещи впарил нам, а чужие, ворованные. Обманул, нехорошо сделал. Понимаешь, плохой ты сторож, краденное толкнул, и теперь нам денег должен. Мы за своим пришли, правильно я говорю? – обратился он к Валенсии. Она молчала, паковала вещи в мешок. Пухлый вытянул из кармана телефон и посмотрел на экран. Звонка и вибрации Артём не слышал, но догадался, что кипиш начался. Из квартиры воры исчезли быстро и тихо. «С пустыми руками ушли, повезло. Коротышка пульт в кармане унёс», – понял Артём.

Полицейским из ППС он лукавить не стал. Рассказал, как было. Связался дурак с барухой, пришли кузнецы потрошить квартиру. До этого, раньше, они били его. Предъявил справку из травмы и больничный. Извинился за вызов. Полицейские проверили документы, составили акт на вызов и ушли.

Артём закрыл дверь, начал перебирать в памяти обстоятельства и развеселился. «Вот повезло, так повезло. На понтах проскочил. Идиоты, сначала бить надо, потом разговаривать. Упустили с телефоном. Рома, Роман предупредил. Без него так быстро не въехал бы. Авито, мы покупаем, хитро!» – Он вытряхнул вещи Ольги из мешка. Собрал всё, что осталось, в один шкаф. Прикрыл оставшуюся пустоту зеркалами. Стало грустно. Вспомнил Валенсию, её безумного, жадного, сладкого зверька. Ему он отдал так много сил и вещей, что сожаления и обиды не было. Тёма не знал, как её зовут. Само собой Валенсия, клубное погоняло, он это понимал, но не вдумывался. Её судьба Артёма не беспокоила, равно как своя, Маши и Ольги с Егором. «Я не Христос. Будет день, будет пища. Аминь», – повторил он свою молитву, повесил «малевича» на место и успокоился.

В день зарплаты Артём всегда ощущал себя состоятельным человеком, потому что других денег, кроме заработанных, у него никогда не было. В субботу прибрал квартиру, зарядил стирку и застрял в душе. «Шкафы с одеждой опустели. В холодильнике лампочка повесилась. В спальне есть больные и засохшие цветы. Не беда, жить можно», – решил Артём и выставил в подъезд на окна больные растения. «Цветы не возьмут, так на горшки соседи позарятся. Нет, соседи – люди состоятельные, чужого брать не будут», – передумал Артём, но цветы оставил в подъезде. Ему хотелось избавиться от прошлого, вывернуть себя наизнанку, вытрясти мусор и переменить кожу. Он поехал в магазин, который рекомендовал ему Дэн. Друг говорил, там недорого распродаются остатки европейских коллекций, в магазине трудно подобрать вещи по размеру, зато выбор большой и скидки обалденные.

В просторном зале торгового ангара всё было устроено непонятным идиотским образом. Отдела мужской одежды Артём не нашёл, вешалки с нормальной одеждой были разбросаны по залу вперемешку с женскими, детскими вещами и обувью. Это раздражало, но не лично, он не вникал в планировку. Ему не нравились высокие цены на вещи, которые явно не стоили, по его мнению, таких денег. Ценники возбуждали не восторг и не зависть, а безотчётное чувство классовой ненависти, потому что не соответствовали возможностям его зарплаты. Но главное, Артём не понимал, что ему нужно и зачем ему это.

Он искал джинсовый костюм, чтобы штаны и куртка одинаковые. Костюмов не было, всё кругом вразнобой. Ему понравилась варёная куртка с бахромой, похожая на детскую мечту. Вещь была из прошлого, а Тёме мерещилось непонятное, враждебное бывшим людям цифровое будущее. За его безнадёжными попытками переодеться наблюдала продавщица. «Смотрят. Такая работа, следить и наблюдать», – на вязку отношений настроения и лишних денег у Тёмы не было. Морда битая, рёбра болят, потом он уже старый. Когда он разглядывал бледно-зелёный свитер футбольного типа с оранжевой полосой на животе, то услышал голос продавщицы:

– Не надо, тебе не подходит, это для блондинов… – Артём протянул ей вешалку и свитер. – Зачем даёшь, повесь на место, мне он не нужен. Пришёл и сам не знаешь, зачем пришёл?! – Продавщица угадала его настроение.

Артём повесил свитер на место и посмотрел в глаза на чистом от грима и лукавого ума лице: «Голос у неё серебристый, так разговаривают сестры с братьями, просто и откровенно». Сестры у него не было, поэтому он начал вспоминать: соседка она или чья-нибудь дочь – и завис. В голове сделалось темно, пусто и стыдно.

– Вижу, парень нормальный, – услышал он уже знакомый голос.

– Нормальный – в смысле?

– В смысле наш. Чего ты ищешь, свитер, джинсы, футболку?

Артём внезапно покраснел, себя он не видел, но почувствовал, что лицо загорелось. На бейджике продавщицы он прочитал «Дарина».

– Хочу переодеться, весь целиком.

– Откинулся недавно или из больницы?

– В принципе да, дрался немного. Били меня молотком, – оправдался Артём.

– За что?

– За то, что дурак.

– Это правильно. «Мужиков надо бить, кровь пускать. Иначе русские Родину просрут», – так брат у меня говорит. Пришёл с войны и всё дерётся, дерётся, ему срок дали, пока условно, так он осторожнее стал. Пальцы покажи, а то мода пошла американская: пальцы молотком калечить. У тебя образование, типа, высшее есть?

– Есть, а это зачем?

– Я же должна понимать, кому одежду подбираю. Тебе интеллигентный лук положен. – Дарина обстоятельно осмотрела Тёму, затем повела его по залу и основательно загрузила плечиками. – Тебе сколько лет?

– Тридцать шесть.

– Выглядишь моложе, на тридцать. Мне ровно двадцать, замуж, типа, пора. Мне нормальный мужик нужен. Если приличный парень есть, можешь познакомить.

Артём сразу подумал про Дэна, вспомнил клуб, Валенсию, красный абажур и тёмные линзы.

– А любовь, если влюбишься…

– Я книги не читаю.

– Так она не только в книгах. Любовь всегда была, во все времена! Даже у неграмотных.

– Свистишь. У неграмотных не было. Брат сказал: как родители скажут, так и будет.

– Я тоже в последнее время ничего не читаю и книги все растерял, да у меня их и не было. – Тёма опустил глаза в пол.

Дарина была без колготок. Ноги бледные, незагорелые, бёдра узкие, грудь на единичку с плюсом. «Раздастся с возрастом. Интересно, какие у неё трусы», – шевельнулась в организме Артёма мысль. И тут он услышал, она угадала его.

– В трусах надо выглядеть прилично. Какие будем брать: длинные, боксеры или с пуговицей?

– Возьми, как у брата.

– Боксеры, значит.

Когда подошли к примерочной, то у Артёма заболел живот. Купить такое количество одежды он не мог даже умственно. Потом он не понимал, как будет в этом выглядеть. И здесь опять она его опередила.

– Всё брать не будем. Что не по размеру и не по карману – сразу вбок. Надо определиться в стиле. Возьмём пару штанов, типа чинос, и джоггеры. К ним доберём остальное. Из чинос получится прикид кэжуал. Из джоггеров – спортивный на каждый день.

Артём не понял ничего, поэтому доверился Дарине, её вкусу. Он хотел бы взять всё, что она предложит, и развесить в пустом шкафу, но не имел возможности. И тут его осенило, что так даже лучше. Он будет ходить к Дарине долго, за каждой вещью отдельно. Возле кассы Тёма показал на пальцах, сколько у него денег на карточке. Девушка изобразила досаду и разочарование, точно как Анна в фильме «Холодное сердце». Приморозила взглядом и обдала метелью волос.

– Остальное, на что не хватит, отложи, спрячь для меня. Денег надо подработать. Я возьму всё, что мы мерили, мне понравилось, спасибо, – наврал Артём. Ему не вещи понравились, а взволновало его то, что она увидела в нём молодого человека, может быть, ровесника.

– Где ты работаешь? – спросила Дарина.

– На заводе. Зарплата кончилась, но у меня машина, таксовать буду. Вот сегодня тебя домой отвезу.

– Я на такси не катаюсь. – Дарина надулась, взгляд отвела в сторону.

«Шея у неё лебединая. Я и не знал, какая шея бывает, когда говорят, у неё шея лебединая». – Артём тоже глядел в сторону, чтобы не смущать Дарину.

– Так я бесплатно, кредит буду отрабатывать, который ты мне открыла. За хранение вещей проценты положены, – то ли пошутил, то ли задумался Артём.

– Вечером одень всё новое, я посмотрю, что получилось.

С этого момента в жизни Артёма появилась очевидная цель. Надо было заработать на выкуп вещей, и, возможно, связанный с ними смысл, похожий на карточный домик, возле которого он опасался дышать.

С Дариной у Тёмы сложились отношения, которые раньше называли дружбой. Она бурно протестовала, когда он называл её Дарьей, Дашей и говорила: я не такая, как они. Артёму она рассказала, что выросла в посёлке, там остался дом, теплицы, курятник и родители. Брат работал в бригаде земляков, которые нанимались на строительные и ремонтные работы. Так как в посёлке никто ничего не строил, то он в основном пропадал в разъездах. Она уверяла, что брат не пьяница. В её словах чувствовалась любовь к старшему брату. Дарина говорила, что они все бородатые, хоть и молодые, весёлые и держатся друг за друга. Отметелить могут хоть кого, иначе им нельзя, задираются то местные, то конкуренты. Артёму не верилось, что где-то в просторах земли шарахаются русские артели, которые не платят налогов, стригут наличные и не пьют. Он слабо представлял жизнь в глубинке, в деревне, как все городские люди.

Артём заметил, что Дарина работает в магазине, потому что ей нравится красивая одежда. Она часто брала интересные вещи «поносить» и потом возвращала их на вешалку, поэтому выглядела всегда модно. Постепенно, под её влиянием Артём переоделся в короткие брючки. У него появились кофточки без карманов, рубашонки навыпуск, длинные шарфы, набор разноцветных кроссовок и шапочек.

Ради развития гардероба и дружеских отношений с Дариной Артём таксовал. До неё этим промыслом он никогда не занимался, не пачкал машину, мысли такой не было. За рулём, кроме денег, Тёма заработал ряд сексуальных приключений, которые денег ему не стоили. Чаще женщины оставляли телефон на случай срочной поездки, иногда просили проводить до квартиры. Обычно он не звонил и не пытался развивать отношения, но провожать провожал. Анонимные контакты иногда начинались и оканчивались сразу в прихожей. Это был оптимальный по затратам и по времени удобный вариант отношений. Что на этот счёт думала Дарина, его не волновало. Тёма освоился в параллелях: и так и эдак. Левая рука творила то, о чём правая не догадывалась. Такого никогда не было раньше, и вот настало время. Тёма стал взрослым, то есть лживым и двоедушным мужиком.

Пустой дом с вывеской «Продаётся» оказался крепким срубом, закрытым сверху зелёной вагонкой. Краска вспухла и облупилась. Открылись остатки бурой охры и голубка на наличниках. От пыли и грязи фасад стал серым, землистым. Крыша железная, старая, с отливами. Раньше в доме жили дедушка и бабушка Дэна, а строил избу, наверное, их родитель или ещё его отец.

Со двора дом выглядел веселее. Большие окна веранды прикрывал белый тюль. Под навесом имелся массивный верстак и почерневший остаток поленницы. Даже пустая собачья будка выглядела так, будто пёс отлучился по делам и скоро вернётся. Следов разрухи и детской порчи имущества не было. Доброе место сразу понравилось Артёму. Шагами он заценил участок, получилось шесть соток. Не много и не мало, в черте города целое богатство.

Внутри, в комнатах сохранилась мебель и вещи стариков. Никелированная двуспальная кровать с шишечками. Маленький диван с откидными валиками. Гнутые стулья и табуреты с вырезом в сиденье, чтобы было их удобно брать. Фанерный желтоватый шифоньер и самодельный, крашенный голубцом, таким же, как наличники, буфет. Над внутренней распашной дверью висел свадебный портрет стариков. Под стеклом фотография нисколько не состарилась.

Здесь ещё на майские праздники собирались цеховые друзья Дэна и Артёма. Тогда в доме было сыро. Когда затопили печь, на обоях появились мокрые пятна. «Плачет дом без хозяина», – подумал Артём и снял пустую лампадку с образа.

– Оставь её, масла у меня нет. В нашей слободе староверы жили, у них были свои обычаи и праздники, – пояснил тогда Дэн. – Бабушка с дедушкой всегда Новолетие четырнадцатого сентября отмечали, и я с ними. Яблок в Новолетие – умотаться.

– Новолетие – это что? – просила Василиса.

– Русский Новый год, от сотворения мира считается. Он до петровской реформы действовал, его Иван Третий постановил, – пояснил Дэн. На той маёвке все решили, что очередной сбор будет в сентябре, в Новолетие, если дом не уйдёт в другие руки.

На этот старомодный праздник Артём пригласил Дарину. Долго уговаривал, но когда сказал, что яблок море будет, она согласилась. Девушка быстро убедилась, что Артём её не обманывал, когда на заросшем участке она увидела усыпанную падалицей землю. Яблок, в основном гнилых, было настолько много, что сердце её сжалось от скорби и сострадания. На верхах и в глубине очень старых яблонь висели не снятые плоды.

– Отчего у тебя старики ушли? – спросила она Дэна.

– Ковид их разом порубал, обоих. Сначала дед, бабушка дольше держалась.

– А это правда твой дом?

– Да. Старики его на меня записали. Ещё при жизни. Хотели, чтобы я здесь жил.

– А ты почему здесь не живёшь? – Она продолжала простодушно пытать вопросами Дэна.

– Продам и куплю квартиру. Куплю квартиру и женюсь.

– Покупателей на дом много?

– Место здесь дурное. Слобода раскольничья. Иноверцы не покупают, опасаются, а у русских денег нет.

– А у кого деньги есть, тем ума не хватает, – заметила Дарина.

«Ума богатым не хватает замуж взять тебя, дуру бесстыжую», – домыслил Артём и резко прервал беседу:

– Лопату надо, яму для яблок копать.

Дэн принёс инструмент, и Артём охотно взялся за лопату. Белые носки и кроссовки на белой подошве быстро запачкались землёй, но Дэн вовремя остановил его и выдал старые сапоги. Дарине достались галоши. Она нисколько не смутилась и начала проворно собирать падалицу на тропинках. У неё был навык и привычка к физическому труду. Дарина работала, не разгибаясь, ловко бросала яблоки в корзину. Короткая куртка задралась на плечи и обнажила поясницу, которая будоражила воображение Артёма воспоминаниями о взлётной полосе и радости полёта.

Дарина по тропинке добралась до конца участка и обнаружила там пустой чистый курятник, с двумя кормушками, гнёздами, клетками и насестом.

– Куда пропала? – потерял её Артём.

– Здесь курятник, пустой, хороший. Кто-то здесь прибрался.

– Дэн, наверное. – Артём влез в курятник. – О-о, я в домике. Курочка бычка родила, поросёнок яичко снёс. Знаешь, где куры зимуют?

– В курятнике и яйца зимой несут, а ты не знал?

– Яйца в магазине есть.

– В магазине невкусные, дома свои и куры живые. Я мороженных не ем, не могу привыкнуть. – Воспоминания о доме разогрели Дарину, глаза осветились радостью, Тёма обнял её, поцеловал. Сначала она вроде затихла, потом что-то вспомнила, стала брыкаться и вырвалась.

– Ещё так сделаешь, во-о! Чужое не трожь. – Дарина показала кулак.

Артём помнил, она умеет драться. Удар техничный, мужской, но слабенький, молотку не ровня.

Недавно, когда они были только-только знакомы, Артём пригласил Дарину к себе, купил бутылку хорошего вина, деликатесы, сыр, фрукты, сок и шоколадку. Из любопытства она согласилась и пришла. Масштаб гардеробной ей понравился, но старомодные вещи жены впечатления не произвели. Её увлёк вид из башни на пустынные речные просторы.

– Если бы квартира была твоя… – Дарина внимательно пригляделась к Артёму.

– То ты была моя.

– Нет, ты был бы мой, мой котик, а так, ты здесь – фальшивый купон. Даже, если поедешь в Америку и убьёшь жену, то твоей эта квартира не будет, так же, как я не буду твоей женой.

– Откуда знаешь про фальшивый купон? – удивился Артём.

– Нам в школе читали этот рассказ. Я окончила одиннадцать классов и думаю – хватит. «В институте деньги не продают» – так говорит мой брат. Он книги читает, много. «Лет пять отсидит, образумится и писателем будет», – так про него папа говорит.

– А мама?

– Мама опасается за нас.

– Давай выпьем за родителей! За всё хорошее, чему они нас научили!

– Ты пей, я не буду.

– Хорошее вино, итальянское.

– Не хочу, сок есть.

– Немного можно, это тоже сок, только виноградный.

– Нет, и не приставай, хуже будет. – В словах Дарины не было угрозы.

Выпили, каждый своё. Она взяла сырный шарик и грушу. Артём включил музыку. В большой комнате образовались сумерки от плотной тучи над рекой. Эта туча тянула из Дарины силы и сковывала слабостью. Артём не столько видел, сколько чувствовал её слабость. Его влекло голенастое тело, изгиб над поясницей, лежащие на спине волосы, маленький животик, под которым дремал неведомый зверёк. Он быстро подошёл к окну и обнял, схватил Дарину сзади, впился губами в лебединую шею.

Прикрывая локтями грудь, она сумела развернуться к нему лицом. Артём устремился к её губам и в этот момент почувствовал сильный удар коленом в пах. Он отступил назад. И тут же получил удар. Удар кулаком в лицо с левой, потом – с правой руки. Дарина боксировала технично, это было забавно. Артём не сразу поймал её руки и сжал в своих.

– Зачем? Это любовь, она такая горячая, любовь. – Он улыбался.

– Пусти. Не трогай чужое.

– Я люблю, не бойся. – Артём крепко держал её за руки. Внезапно она подпрыгнула, двумя ногами ударила Артёма в живот и упала навзничь. Артём почувствовал боль в ломаных рёбрах, но на ногах устоял. Он прижал Дарину к полу.

– Пусти, я чужая. Любить можно только своё. Чужое нельзя любить. Это грех.

Артём отпустил Дарину. Они сидели на полу в просторной комнате. Туча отошла в сторону, и свет из окна открыл бытовую правду вещей.

– Я люблю тебя, мне никто не нужен. Выходи за меня замуж. – Дарина молчала. – Будем жить здесь. Я не бабник, верный, добрый человек. Ольга не вернётся, у неё муж – миллионер. Она там – на якоре, в клетке. Я ни при чём, ни в чём не виноват. Ей страна эта не нравится и люди здешние. – Артём продолжал настаивать. – Выходи за меня, и всё путём получится, мы будем счастливы.

– У тебя есть её телефон.

– Есть.

– Звони сейчас, включи громкую связь.

– Ты не пугайся, это я, – начал разговор с Ольгой Артём, – слышишь меня?

– Да, окей.

– Дома всё в порядке, окей. Дело в том, что я решил жениться. Есть проблема, окей. Могу ли я жить с женой здесь, в квартире?

– Брак зарегистрирован?

– Пока нет, думаем.

– Запретить я вам не могу, но это нежелательно. В квартире личные вещи, потом регистрацию без моего согласия она не получит.

Дарина аккуратно взяла телефон у Артёма.

– Здравствуйте, Ольга, извините. Меня зовут Дарина. Артём говорит, что вы можете переписать квартиру, гараж и машину на него, что вы не нуждаетесь и можете оформить это на него.

– Да, окей. Возможность такая есть, но я не вижу необходимости. Квартира – это актив, деньги, окей. Деньги всегда нужны.

– Понятно, окей. Спасибо, я поняла, что он врёт про вас, извините. – Дарина сбросила вызов.

– Ты зачем так сразу, вдруг? Она не в курсе, не знает ничего о нас.

– Ей и знать нечего, потому что между нами ничего нет и не будет.

– Ну и что будем делать, если ты чужая и не моя? – Артём подсел к Дарине и осторожно положил руку на бедро.

– Будем кино смотреть, окей. Руку убери. Ты мне хвалился, у тебя телек квадратный?

– Я говорил, что у тёлок глаза квадратные делаются, когда «малевича» включаю. Листай афишу и сама выбирай.

Дарина оплатила со своей карточки блокбастер «Титаник» Джеймса Кэмерона. «Длинный, собака», – заценил фильм Артём и отошёл на кухню. На экране начался муторный пролог с подводными съёмками. Он машинально допил итальянскую бутылку и поставил кастрюлю с водой на плиту.

Дарина съела тарелку пельменей, все пирожные и выпила четыре чашки кофе. Когда кино кончилось, она подошла к окну, упёрлась лбом в стекло и заслонила от комнатного света глаза ладонями. Ни луны, ни звёзд. Река вышла из берегов и затопила всё вокруг до неба – так, что свет исчез, и осталась одна жижа.

– Ну и как тебе фильм?

– Не правильно там всё. Надо было, чтобы парень, который художник, выжил, а суку – утопить. Или всё – наоборот. Вместо художника – на пароходе – бедная девушка, его подруга. Он бы опоздал и не попал на «Титаник». Тогда она бы отбила богатого жениха у дуры и её мамаши.

– Тебе фуфел понравился?

– А что такого? Богатый, благородный, долго терпел, пока девка его позорила. Жених держался благородно до последней минуты, желал ей добра и пытался спасти. Вот жена бы твоя гуляла с пацаном, ты, например, долго такое мог терпеть?

Тоска нахлынула неожиданно, как бы нечаянно. Артём почувствовал, что одинок, никогда такого с ним не было. Вспомнилась случайная встреча с Машей, не первая, а потом, когда он переоделся и переобулся. Она засмеялась и спросила, уж не поменял ли он ориентацию? Ни иронии, ни насмешки, ни сочувствия Артём не расслышал в пересыпанном смешинками голосе.

– Роману спасибо от меня передай, – попросил он и рассказал о встрече с Яриком.

– Интересно, мне он не говорил ничего, – удивилась Маша.

– Ничего и не было. Он жизнь мне спас. Иначе я плавал бы в реке с пробитой головой. – Артём напустил на себя многозначительную важность, чтобы компенсировать легкомысленный наряд. – Скажи ему, я чего если не прав был или обидел вас, простите, не обижайся на меня, Маша. Я прощения у вас прошу.

– Ты туда, таво? Говоришь, как на поминках. Или долги взял, на счётчик поставили? Выглядишь хорошо, а лицо потерял. Честно скажи: молоденькую завёл? Они все глупые и ленивые.

– Да. Тебе могу сказать. На шестнадцать лет она моложе. Как раз не глупая и не ленивая, поэтому жениться решил и вот…

– Что вот?

– Не получается.

Ольга позвонила, упала, как снег на голову, сказала: «Я с Егором в Москве. Встречай рейс». Радости не было. В Штатах она поменяла имя, стала Голдой, то есть в переводе Золотой. Родное имя точнее и глубже соответствовало самовлюблённой и предприимчивой натуре жены. Артём давно усвоил, что Голда воспринимает жизнь только в тех местах и моментах, где ожидается лёгкая нажива, действует порывисто, планирование и подготовка ей не по силам. В зале прибытия аэровокзала он нашёл своих быстро. Голда Гонсалес улыбалась по-американски – всем сразу и ему в том числе. Егор держался самостоятельно и на расстоянии от проблем родителей.

Дома, пока Золотая лежала в ванной, Егор потихоньку рассказал Тёме кое-что о жизни в Америке и отношениях мамы с синьором Франсиско и его взрослым сыном Ринго. С мужиками была война. Ольгу избили, кто именно, Егор не знал. Ринго сильно ударил сына в живот, было очень больно, понял Артём. В доме он прятался в комнате у старухи, матери Франсиско. Сын и внук туда не заходили, и бабушка учила его испанскому языку. В школе ему не понравилось. Учителя говорили на смеси английского с испанским, и он мало что понимал. Обижать не обижали и не помогали, никто. Они все не дружные, пояснил Егор.

– А как же твои три тысячи в день, миллион в год? – прямо спросил Артём Голду, когда Егор ушёл спать и они остались вдвоём.

– Это бюджет домохозяйства, я не разобралась в договоре. Дом трёхэтажный, четыре машины. Шофёр и горничная. Все говорят по-испански, и этим хозяйством я должна была управлять практически за еду. На все косяки – затычка.

– Да, – понял Артём. – Семья у Фуэнтоса большая?

– Сын и старуха. Старик умер от ковида. Плюс любовница, это отдельные деньги, не мои, не из бюджета.

– Ты её знаешь?

– Да. У них любовницы, как усы, без них нельзя. Представляешь, он говорит: «У нас осталась кесадилья? Положи, я угощу Юлию». Окей. На самом деле её Хулиа зовут, он знает, что по-русски это звучит смешно. – Голда улыбнулась.

Артём ожидал вопросов о пропаже вещей. Голда как бы не заметила ничего, и он понял, что она действительно не заметила, потому что натерпелась такого, что мир вокруг укрупнился, корни вылезли наружу и бытовые мелочи потеряли решающее значение.

– Сын женатый?

– Ринго работать не хочет и не умеет, папин сынок. У Франсиско дочь толковая, поняла, что дома ловить нечего, поэтому отдельно с мужем живёт.

– Это правда, что тебя негры сделали…

– Откуда знаешь?

– Егор сказал, что избили.

– Не правда. Это не самое страшное. Их Франсиско нанял. Я в суд подала, наняла адвоката, старого, чёрного, с бородой. Он дело замял, договорился со всеми, Франсиско откупился.

– От суда, что ли?

– Что ты, суд у них неподкупный. От меня откупился, в суде мировую подписали с его адвокатом и сразу развод. Это не беда, страшно мне другое, не справилась, Америку не потянула, морально там тяжело, набаловал ты меня терпимостью бесконечной. Добрый ты человек, я это там поняла, прости меня.

– Я зла не держу, мне что, фокусы твои – по барабану.

Голда долго перебирала еду и посуду на столе, старалась организовать порядок. Артём почувствовал, что за год жена постарела на два, может, на три года и душевно отяжелела, как солдат, вернувшийся с войны. Она достала вейп, раньше не курила.

– Вот есть у меня для тебя предложение. Надо было сразу так сделать, но я хотела, как лучше. Для тебя, Тёма, старалась, хотела эту квартиру тебе насовсем оставить, чтобы жениться мог, но не вышло, не справилась. Давай так, разумно поступим. Есть квартира, гараж и машина. По закону тебе треть имущества положена. Так?

– Так.

– Я родителей хочу здесь поселить, а тебе – их квартиру. Квартира хорошая.

– Знаю.

– Они за Егором присмотрят. Мне так удобнее будет. Всё просто получится, без лишних телодвижений оформим. С родителями я договорюсь, они уже согласны. Егор будет тебя навещать, квартира дедушки ему знакомая, я там родилась.

– У тебя гражданство американское?

– Нет, есть грин-карта. Это всё, что я приобрела.

– Опять туда полетишь?

– Не знаю, думаю. Место жительства и регистрация не имеют значения в этом мире. Я поняла там, что здесь далеко не все, но многие живут не хуже американцев. Америка – она не земля, а идея свободы, которая охватывает людей и заставляет их двигаться, действовать. У нас множество внутренних иммигрантов. Они по духу американцы, работают на интересы Штатов без грин-карты. Границы не имеют значения. Америка уже вошла сюда через человека, изнутри. Москва и москвичи уже на том берегу. Скоро завод твой закроют, надо искать место в цифровом бизнесе, в торговле или развлечениях.

– Не понимаю я тебя. Завод мой не трогай, там люди руками работают, на заводе материальное производство.

– Это не то. Ты потянешь, легко. Программисты – они свободные люди, похожи на писателей. Сочиняют программы в дороге, на самолётах, на маленьких буках. Выглядят шикарно и отдыхают в приличных странах. Я видела таких людей. Программисты не привязаны к месту, сидят, где удобно, и сразу в разных странах. Тёма, ты же умный, способный, можешь пройти курсы и получать хорошие деньги.

– Воздух пинать – не умею, ты меня знаешь. Спасибо, я пошёл. На квартиру согласен…

– Куда пойдёшь, уже ночь, у тебя есть комната.

Голда понимала меру своей вины и причины его слабости, но не более. Она была предельно корректна и сдержанна. Артём собрал рюкзак, оделся потеплее, ключи от квартиры и машины положил на полку в прихожей. Он действовал молча. Голда подошла к Тёме, вложила в его ладонь связку ключей:

– Возьми машину. Навсегда. Я куплю новую. – Она вспомнила его дурацкую прибаутку: «Прихожу домой с работы, ставлю рашпиль у стены». Вспомнила, какая у него большая и сильная рука. Она понимала, что дорого заплатила за последнее прикосновение, что в жизни есть вещи, которые стоят дороже денег. Голда всё на свете понимала и ничего не чувствовала, кроме температуры, запаха и вкуса вещей.

Артём не раздумывал, куда двигаться, неясный план у него был. Машина остановилась возле избы, камуфлированной зелёной вагонкой под городской дом. Света в окнах не было. Снег не убран. Возле двери натоптано, когда и кем, – не понятно. Вывеска «Продаётся» оказалась на прежнем месте. Забытый запах тлеющего торфа остановил его. На фоне ночных облаков он разглядел слабый след дымящейся печи. Артём обрадовался, просунул руку в круглое отверстие на двери, откинул крючок и вошёл во двор. Замка на двери он не увидел, дом был закрыт изнутри. Артём постучал. В сенях возник свет, появилась длинная тёмная тень Дэна в узких трениках и худи на голое тело. Дэн дал краба и приветливо махнул рукой.

– У меня жена вернулась из Америки, – тихо пояснил ситуацию Артём.

– Родню проведать или насовсем?

– Кто её знает.

– Туда-сюда билеты, ого-го, большие деньги. И Егора привезла?

– Да… – Артём увидел на вешалке серую и невзрачную на первый взгляд, но элегантную и дорогую женскую пихору с норковым капюшоном, то есть хорошо знакомую ему длинную, ниже колен, сшитую уточкой вниз шубу, которую Дарина часто пачкала о порог, когда усаживалась или выходила из машины.

– Да ерунда, место есть, оставайся, – понял Дэн. – У меня пельмени, сайра, выпьем. Представляешь, она не пьёт, ну ни капли, совсем. Думаю, может, она из раскольников, ты знаешь?

– Я поеду, перекантуюсь где-нибудь, не переживай. – Артём тихо вышел из задумчивости и уже в машине до него дошло: «Вор у вора дубинку украл». Он засмеялся от ощущения лихой свободы, которой одаривает человека ночная пустота: «Продешевила Дарина. Такой сладкой квартиры, какая будет у меня, Дэн не купит, кишка тонка!»

Серое здание администрации не украшало центр города. Ни колон, ни лепнины, крыша плоская, у входа – полицейский. «Чисто тюряга для жуликов», – Юрий Петрович так думал не потому, что не любил власть или она его обидела. Он жил с ней без любви, в соседях и помнил, как долго расширяли городскую площадь и строили этот горком. На его памяти здания старились, центр превратился в захудалый район, застроенный купеческими развалюхами, бревенчатыми бараками и неопрятными, но ещё крепкими изнутри сталинскими домами.

Семилуков вёл машину легко, будто под колёсами лежал не асфальт, а – рельсы. Петрович навигатором не пользовался, север и юг он хорошо различал, потом язык всегда при себе, хоть до Киева, хоть до пенсионного фонда доведёт! Раньше, когда жена пенсию оформляла, контора фонда сидела на Фучика, в жёлтом здании. Юрий Петрович прекрасно знал, где расположен пенсионный фонд, а теперь его из центра убрали, слеповатых и колченогих сослали на деревенскую гарь, на окраину, утыканную монолитными точками и одетую в рекламу так, что ни названия улицы, ни номера дома не найти… Где его теперь искать, этот фонд, непонятно.

У перекрёстка Семилуков прижал машину к обочине, просунул в окно голову и вежливо крикнул:

– Эй, красавица, скажите, где здесь пенсионный фонд?!

Девушка нашла машину глазами, достала из уха наушник и шагнула на газон.

Петрович повторил вопрос.

– Дверь открой, я покажу, – сказала она и пристегнулась.

Машина Петровича покорно развернулась, задами обошла торговый центр и уткнулась в одинокую жилую точку с вывеской «Суши-бар».

– Всё, приехали, – сообщила незнакомка.

Юрий Петрович огляделся в поисках вывески пенсионного фонда и нечаянно попался – глаза в глаза. Она разглядывала его, как вещь. «Засада», – понял Петрович и распустил на лице робкую беспомощную улыбку. По жизни Семилуков был верзилой, рост 193, вес 95, глаза голубые, взгляд глуповатый, лучистый и доверчивый. По масти – шоферюга, в смысле ворюга, так он о себе отзывался. Работал много, но отчество не заслужил, с детства все называли его только по имени, как ребёнка – Юра, Юра… В пенсионный фонд Юра надел лучшие, купленные в Майями, джинсы, светлую футболку, белые туфли, серьёзную золотую цепь и перстень с чёрным камнем.

Юная незнакомка улыбалась приветливо, как хозяйка массажного салона богатому покупателю, хотя всё было наоборот и не так, и уже не важно, что было, потому что она в этот момент коснулась рукой его волос и взяла за ухо:

– Хочешь есть?

– Да, киса, – согласился Петрович.

Он степенно вышел из машины, отстегнул ремень на её кресле и галантно подал руку. Они торжественно поднимались по широкой лестнице, ведущей к суши-бару. Она вела, и он доверчиво следовал мелодии. Петрович легко вписывался в ситуацию, в плавании по течению и вождению накатом длинных фур считался мастером.

Зал японского бара был разбит перегородками на мелкие коробки. У стены – тёмные закутки, вдоль окон – светлые, с видом на улицу. Юрий Петрович попал в тёмную коробку с красным фонарём:

– Ты здесь работаешь?

– Нет, я не работаю и не учусь… Не волнуйся, денег мне не надо. Смотри: о-оо-ооо! – Купюры наличных мелькнули и исчезли в рюкзачке. – Деньги есть.

– Закажи что-нибудь себе и мне. Я здесь первый раз, – «и суши не люблю» хотел он сказать, но вовремя остановился и добавил: – Меня Юра зовут, а тебя?

– Знаю, «Петрович», прочитала твой ник в машине, а я, меня зовут Полина, – зажав нос пальцами, низким голосом ответила девушка. Примечательной деталью в её лице был именно нос с горбинкой, ещё острый подбородок. Глаза узкие, тёмные, ногти не крашенные. «Сколько ей лет? Похожа на школьницу, похожа на мать или на отца. Отца видно – нет?» Петровичу хотелось, чтобы девчонка была постарше, девушкой лет тридцати! И действительно, в красном свете, в очках, листая губами меню, она сделалась иной, превратилась в стареющую сутулую бесцветную учительницу.

К суши принесли много соусов и бокал воды.

– Это что?

– Бокал – тебе. Я всё вижу, думаешь, к этой селёдочке граммов сто, сто пятьдесят водочки?! – она указала на роллы.

– А-а… это не селёдка.

– Юра, пей вино, я машину поведу. Ты не бойся, я с детства за рулём, у меня права есть. Мне твоя «хонда» сразу зашла, хочу покататься на новенькой машине.

Юра взял бокал, понюхал: там действительно была водка!

– Куда поедем?

– Ещё не придумала, последний раз с мужчиной я была на свалке. Там воняет крепко, много бомжей и диких собак, но мне понравилось. На Поганке я тебя буду грабить и убивать! Понял, думаешь у меня откуда столько наличных, у меня там друзья. Смотри. – Полина включила смартфон. – Я с бомжами…

– А почему на этом селфи ты не улыбаешься?

– Волновалась. Было стрёмно, по-настоящему. Я привезла мужика на Поганку, машину его заглушила, хвать ключи и пошла. Он кинулся за мной, я побежала к бомжам, которые там ковырялись, и он побежал. Я ему: «Стоп. Ключи денег стоят, выкладывай всё». – Он пушку мою увидел и понял, – попался. Я бомжам: «Деньги, деньги, денег дам! Он мне денег должен!» Они русские, сообразили быстро. Я им рукой показываю, обыскать! Ты бы видел, как они его грязными руками лапали! Он там… на колени упал и, что интересно, креститься размашисто стал. Ну, я не люблю завывания всякие. Деньги я бомжам дала, половину себе оставила.

Юрий Петрович увеличил фото, вгляделся, бомжи настоящие, морды битые. У одного, который моложе, левый глаз, похоже, слепой. Старый улыбается, дурак дураком, зубы, ужас…

– Юрий Петрович, чего задумался? Тебя ожидают великие дела. В жизни всегда есть место подвигу! Жить надо страстями, чтобы не было мучительно стыдно, так меня учила бабушка. Согласен?

– Согласен, едем на свалку, я созрел, там мне самое место. Пользуйся с удовольствием. – Юрий Петрович улыбнулся. Перехватывая инициативу, он в один глоток осушил бокал и расплатился карточкой. Уже на выходе подумал: «Кого она изображает, на кино не похоже, мультик какой-то. Жесты, интонация не её, слова чужие, чьи – непонятно».

В машине Юра разглядывал Полину в позиции водителя. Кресло придвинуть он не догадался. Девчонка с трудом доставала педали, баранку держала на вытянутых руках. «Если что, не выкрутит», – подумал Юра. На ней, собственно, ничего не было, юбка выше колен, джинсовые под цвет юбки тапочки, белый топик без лифчика, волосы собраны под пёструю резинку, рюкзачок она бросила на заднее сиденье.

– Ух, – тяжело вздохнула Полина, когда машина остановилась, – ехала как с инструктором на экзамене. Ты так на меня смотрел! Даже вспотела.

– Надо было кресло подвинуть… у меня вот, – Петрович извинился и достал из бардачка полотенце, – видишь грязное, руки вытирал.

– Здесь, во дворе, новая сауна, я там не была, но интересно, поэтому ты сходи и договорись. Закажи, что положено, если не понравится, мы поедем в другое место… Я в машине подожду.

На улице Петрович внимательно огляделся.

– Под камерой машина, под камерой стоит. Возьми, мой паспорт, посмотри на всякий случай…

Петрович заглянул в паспорт. Полине Павловне Милославской восемнадцать исполнилось в прошлом году, жила она рядом, на проспекте, но фото? На фото он увидел ребёнка, ясноглазую школьницу четырнадцати лет, невольно вздохнул и механически вернул паспорт.

– Скажи, что я – красивая?

– Спрячь его. Вот взять ты и я, большая разница. По уму ты тянешь лет на тридцать, а я – на тринадцать, мне неловко с тобой.

– Значит, я – некрасивая? Да-а! – Полина резко, с визгом тронула машину, развернулась и выехала на проспект. Петрович растерялся. Машина исчезла. На асфальте – чёрный след. Город вдруг опустел и свернулся в точку, в которой пропала Полина. Он замер. Какой смысл двигаться, когда её нет?

Машина появилась минут через двадцать и встала возле Петровича. Полина громко, безжалостно хлопнула дверью. Она переоделась в элегантное платье с пуговицами и широким поясом. Стала старше и намного дороже в том смысле, что таких женщин робкие мужики обычно обходят стороной. Юра на миг остолбенел, чуть откатил и внезапно заграбастал девчонку. Обнял длинными руками на два раза так крепко, что забыл всё и сразу. В сердце булькала одна фраза: жить надо страстями!

– Ты самая, самая красивая, гений красоты явилась мне, – вспомнил Петрович.

– Врёшь, не умничай, стихи ты не любишь и я тоже, про любовь ничего не знаешь и я тоже. Авось, не пропадём… Прорвёмся к звезде пленительного счастья, а если нас за это повесят, то невысоко и ненадолго. Они минут пять дрыгали ногами – всего-то.

– Кто они?

– Декабристы. Павел, Кондратий, Сергей, Михаил и Пётр, я всех знаю. Мы на проспекте Декабристов! Да пусти ты. – Полина принялась капризно дрыгать ногами.

– А я и забыл. Забыл деньги, деньги в машине, ты же на моём месте сидела. Я и запутался. – Юра с трудом, как не свои, расцепил руки.

Под вывеску «Зевс» они прошли вдвоём. На рецепции Полина проявила неожиданную для Петровича хватку, заставила дежурную открыть кладовку и выбрала новое постельное бельё с бирками и такие же полотенца.

– Мог бы и сам всё сразу взять, в номер принести. Хорошо, что сообразил за шампанским сбегать, – ворчала она, застилая постель.

– Я не знал, обычно бельё в номере лежит или застелено. Хотя, знаешь, вспомнил, в Нью-Йорке мне под расписку выдавали, разворачивали, крутили перед носом: вот так и так, что дыр нет, и кидали в наволочку. Потом я всё принёс обратно, и она опять крутила грязное бельё, каждую вещь…

– Это новый отель, бордель, сауна, тренажёры – в одном пакете. Я его в Интернете нашла, ремонт свежий, посетителей мало… – Полина разделась, завернулась в полотенце, потом распахнула полотенце, обнажила себя и сделала несколько круговых реверансов под известную только ей музыку.

Юра не подхватил танцующий циркуль в полёте, не впал в восторг, у него не получилось, он просто смутился. Его душевные движения были другие, невнятные и неуловимые, как мыльные пузыри.

– Не спеши, подумать надо, присмотреться. Не готов я и ты не готова. – Он открыл и разлил по стаканам шампанское. – Я, я, думаю, что, может, мы поженимся. Будут дети, мальчик, два мальчика. Представляешь, такое счастье… Аля и Валя, Алексей, Валентин. – Глаза его вспыхнули, и стены осветились ровным глуповатым светом.

Внезапно Семилуков оказался на закрытой мокрым туманом трассе, по которой топил в гору, топил, топил упорно до тех пор, пока не въехал в облако. На выходе из облака к свету он растерялся, потому что увидел бога. Да, он в этом был уверен, глазами видел, что это большой бог. Он въехал в него, как ребёнок пальцем в манную кашу, случайно, не хотел и получилось. Счастье длилось недолго, машина прошла сквозь бога. Он очнулся в сером тумане. Серый свет навалился на глаза. Петрович чувствовал, что Полина обнимает его и прижимается к груди.

– Я не знала, что ты умеешь мечтать.

– Да и я не знал.

– У тебя приступы бывают?

– Нет.

– Думала, приступ какой-нибудь начался, когда ты минуту молчал и глазами не моргал.

– Да.

– Ты слышал меня?

– Нет, я даже не заметил ничего, ничего не чувствовал.

– Что ты видел?

– Бога, я так думаю, он тёплый и мягкий, кроме шуток, я серьёзно. Он такой огромный, что вблизи – его вообще нет, не видно и не понятно. Он типа жидкой каши или киселя серого, я в него на машине въехал.

– Шутишь?

– Нет, нисколько, я насквозь его прошёл. Думаю, это он играет с нами, утром я выехал в пенсионный фонд, а ты поймала меня на перекрёстке…

– Ну, нет. Это ты подъехал ко мне, остановился и предложил прокатиться. Думаешь, я так тебе и поверила, что ты едешь в пенсионный фонд?!

Сауна нагревалась медленно. Юрий Петрович опасался Полины, чувствовал, что между ними существует тонкая, непонятная преграда. Он развлекал её байками про Америку. Туда Семилуков попал самостоятельно. У него умерла тётка, и ему досталась часть наследства. Он решил не делиться деньгами с родственниками, потому что средств хватало только на билеты в Нью-Йорк.

– Знаешь, я с детства слышал: «Америка, Америка, Америка!!!» Все вокруг: «Пи-пи-пи…» Из каждого утюга: «Америка – рай!» Охота была посмотреть – и тут оказия с тёткой подвернулась! Махнул сразу в Нью-Йорк. На Манхэттене всё дорого, но я нашёл хостел. Коридор длинный, длинный, не поверишь, не короче Китайской стены, и сплошные двери. Мне досталась комната номер тысяча с чем-то, метра четыре, с окном. Потолок, ну, как в машине, низкий. Мебель кукольная: кровать, раскладной столик, маленький телек, стула нет. К соседу-индусу заглянул, ба-а! у него и окна нет, кладовка кладовкой.

На улице еды навалом, кругом будки на колёсиках. Виски – море, цены, как у нас. Главное, хотел подняться на статую Свободы и на Билдинг. Статуя маленькая, подставка у неё высокая. Внутри винтовая лестница, смотровая площадка в голове, вид – шикарный! Я в оконце просунулся, ну-у, умотаться. Я – в Нью-Йорке, представляешь?! На статуе Свободы, ёлы-палы, ёлы-палы… ну-у, думаю, колобок въехал в глобус!

– Ты же языка не знаешь?

– Ерунда, в Нью-Йорке все русский понимают. Говорю, руками махаю, и они меня понимают, легко. До остановки, до магазина могут проводить, особенно чёрные, даже рады, что к ним обращаются. Я сразу говорю: «русский», так они на десять раз всё объяснят и покажут, народ там внимательный, лучше, чем в Москве.

– А ещё куда, где был?

– Я не любитель. Пиндостан посмотрел и как отрезало… Везде одно и то же, хотя в Майями был, там старшая дочь два раза рожала. Внуки у меня – американцы! Штаны мои видела, я их там купил, настоящие… Младшая дочь – в Новой Зеландии живёт. Зовёт с внуками сидеть. Я там был, написано, что город, а на деле длинная деревня. На 100 километров вдоль берега домики, домики, домики и пальмы. Дочь: мы тебе машину купим, будешь кататься. А то я за рулём не сидел? Понимаешь!

– Дочери у тебя красивые?

– По-разному. Старшая в меня получилась, модель, в волейбол играла, там и познакомилась. А младшая с характером, огонь. Вторым браком за иностранца вышла и в Зеландию укатила.

Наконец сауна разошлась до состояния, что разговаривать и двигаться не хотелось, горячий воздух обжигал кожу.

– Хорошо.

– Хорошо.

Повторяли они тихо, утешая друг друга. Петрович не шевелился, с длинного носа капал пот, и это веселило Полину.

– Нормально, нос – он всю жизнь растёт и уши, а почему у тебя пупок наружу, а у всех вовнутрь торчит?

– Бабушка так завязала. Она сказала маме: рожать будешь дома! Вот я и родилась, дед ещё помогал. Мама говорила, ругались они между собой крепко, пока меня доставали.

– А отец что делал?

– Его до родов не допустили, он же ребёнок ещё.

Юрий Петрович не расспрашивал Полину о близких, опасался спугнуть или расстроить. То, что девушка – не проститутка, он понял в баре. Откуда она – это не вопрос, его волновали мотивы поведения. Почему он оказался в её колоде? В номере Юра почувствовал, что, возможно, Полина – девственница, наивная девушка, и стал вдвойне осторожен с ней.

Возле Семилукова она держалась, как старшая подруга, и это у неё почему-то получалось. Когда Юрий Петрович пытался взять её на руки и поднять из подвала на этаж, Полина засмеялась и сказала, что не надо. Взяла его под руку, в этом не было необходимости, но, видимо, была душевная потребность равновесия. В момент, когда рука коснулась его плеча, Юра почувствовал её дрожь и безмерную отвагу? В номере они выпили по стакану шампанского. Полина разбила о пол один стакан, потом второй, подошла к Юрию Петровичу, обняла и сказала:

– Делай со мной что хочешь, я твоя, не бойся, я согласна.

В его жизни Полина оказалась первой девственницей. До неё у него не было чистых женщин. Все имели опыт отношений и любили до него других. Для них он был очередным, может быть, полезным, но определённо не единственным и любимым. В то, что Полина отдалась ему по любви, Юра поверить не мог. Тогда выходит – без любви, был секс, игра, цирк?!

На арене нет бога, нет любви и страха, там есть глаза, скованные одной точкой, сто, тысяча пар. Под куполом раскрылся шар смерти… Завершить адский круг размышлений Петрович не успел: в окрылённом состоянии резко и бодро Полина вышла из ванной. Она не улыбалась, непонятная и недоступная радость переполняла её, – избыток этой огненной материи мерцал на губах:

– Эй, не спи, герой! Мне понравилось, Юра, спасибо, получилось супер. Мы вернёмся сюда вечером, а пока, пока ты хочешь есть? Нет? Ресторан, мясо убитых животных, красное сухое, кофе с пенкой, жирный крем, липкие руки. Это скучно. Это отвратительно! Ты любишь толстых женщин? Ты говорил, что видел бога, он сладкий и мягкий… как баба. Да?!

– Я так говорил, но про женщину не помню.

– По секрету, я тоже видела его, другого… В чёрной, чёрной комнате, чёрный, чёрный человек… – Полина прижала большую седую голову к своей груди. – Когда ты начал меня долбить, я не знала, чем заняться, и стала считать барашков, знаешь, как перед сном. Меня бабушка учила, барашки прыгают через забор, и приходит сон. И вот когда прыгнул семьдесят второй или семьдесят третий барашек, у меня в голове что-то лопнуло, бум-м, и потух свет. Я провалилась к чертям собачьим. В астрал. Там густой газ, в котором трудно двигаться. Мертвецы не дышат, а тихо смердят. Глаза открытые. Они понимают всё: что было и прошло, что есть и готовится к рождению. Мёртвые жили до нас, прежде нас, они видят – тебя и меня – здесь! Мы следствие, а они – причина жизни. Смерть причина всего сущего. Мёртвые, знаешь, это масса солнца, а живые люди – огненные языки, солнечная корона. Миллиарды бывших, ушедших – они наши родители, создатели – наши боги. Я немного умерла, пока ты долбил, поэтому видела: у них глаза светятся! Бабушка говорила: «Поживёшь с моё и увидишь мертвецов, но не бойся. Они вот, за тонкой занавеской, всё видят и слышат…»

Полина сделала несколько движений, попыталась поймать нечто, соскочила с кровати… Семилуков смутился и опустил глаза:

– Я как-то стариков своих уже забыл, а ты вспомнила. Отца, можно сказать, не помню.

– Видишь, дыра во лбу, ты мне духовное зрение открыл. Дыра не светит, но сквозит, холодно от неё и страшно. Вижу мертвецов на вечном просторе, их тьма бездонная.

Юрий Петрович привлёк Полину и закрыл ей лоб широкой ладонью:

– Тебе плохо, может, голова кружится?

– Женщины если страдают, так от жажды жизни, они от этого делаются жадными и живучими. Так, значит, что я хочу, Юра, что я хочу? Ты не куришь или бросил?

– Нет, то есть да, бросил.

– Сегодня мы будем курить кальян.

– Это здесь?

– Может быть, но мы поедем в город, там круто покурим. Маме фото сброшу с кальяном, чтобы дома не волновались и сегодня меня не ждали.

– Не беги впереди, – одёрнул Полину Юрий Петрович, когда они подъехали к кальянной, и взял её за руку. На входе пахло не табаком, а пепельницей. В помещении было ещё хуже. Семилуков выбрал столик подальше от стойки бара, и вышло, что возле туалета.

– Ладно, здесь даже лучше…

– Смотри, медведь в бескозырке и с ремнём!

– Это, наверное, пацан-пестун, – определил Юрий Петрович.

– Ты курил кальян?

– В Москве, правда, давно, когда они начали открываться. В Москве у меня друг Лёва. Мы, ещё и его жена работали на стройке олимпийских объектов. Я и на самой олимпиаде был, нам билетов на неё богато дали. Во-о, как тебя, мишку олимпийского видел, он громадный, ростом в три этажа, не чета этому пестуну. А ещё к лапам ему шарики воздушные привязали, громадная конструкция получилась. – Юрий Петрович поднял руки вверх и изобразил медведя с воздушными шарами.

Возле столика появился кальянщик.

– Сделай нам лёгкую классику, без дури и фруктов, на воде со льдом. Потом два кофе, апельсиновый сок, потом тарелку с черешней.

– У меня шоколадка есть, – встряла в заказ Полина.

– Мы не торопимся, но кофе можно сейчас принести. Так вот, – продолжил рассказ Юра, – Лёва на стройке с Верой сошёлся, оба иногородние, но за Москву зацепились. По стройкам, по стройкам и квартиру получили. А я вот, дурак, пролетел, как фанера над Парижем. Лёва теперь в шоколаде… работать не работает, на доходы живёт… и я у него первый гость. Приезжаю, он все дела в сторону, Вера поляну кроет. Поляна, не поверишь, умотаться, и мы гуляем день, два, сколько надо. Лёва анекдотов знает, мне каждый день присылает, иногда сам записывает с друзьями. Вот смотри, в полотенце завёрнутый – это Лёва. – Семилуков включил громкую на телефоне:

– Надпись на двери бани в мужское отделение: «Девушки, если вас не устраивает ваша фигура, приходите к нам! Нас она вполне устроит!» – Лева сам не смеялся, но вокруг народ ржал на совесть. – Женщина на приёме у психиатра: «Доктор, мой муж сошёл с ума! Он после бани грызёт дубовые веники!» Доктор: «Да! И вправду свихнулся, ведь берёзовые гораздо вкуснее!» Осенью в сауны города поступает то, что летом не поступило в вузы. Сицилия. Палермо. Сауна. Отдыхают несколько мелких мафиози. Вино, фрукты. Банщик вводит пару проституток. Один из братков: «Как вас звать, бамбины?» – «Клава и Катя». – «Блин! А по-настоящему?» – «Джульетта и Мальвина…»

После Майами Юрий Петрович не курил уже лет пять. Он слушал анекдоты и осторожно выпускал дым через нижнюю губу в пол. Кальян разобрал его сильно. Полина, наоборот, демонстративно и сильно дымила через нос.

– Смотри. – Она втянула худые щёки, округлила открытый рот и принялась тихонько ухать, как сова. Не с первого раза, но кольца дыма стали у неё получаться. Полина отправила фотографии с кольцами дыма домой. – Не волнуйся, мне всё можно. Смотри, это моя мама. Злата Милославская, красиво звучит! Она меня кольца пускать научила.

Юрий Петрович заглянул в телефон и машинально перевёл взгляд на Полину.

– Что, не похожа, я не вру, она такая!

– Интересно, но стиль у вас разный. – Юра не мог словами описать, то, что увидел. Шея и виски брито-стриженные, на макушке длинная, сдвинутая на бок седая чёлка. На щеке – синяя татуировка, изображающая ножницы. На шее громадный листок папоротника. Глаза в тёмных тенях. В ушах пирсинг. Женщина одета то ли в топик, то ли в лифчик. – Панк, металл, пуссирай?

– Что ты! На голове у неё стрижка «пикси с андеркатом и удлинённой чёлкой». Мама смотрит «Голос», уважала Градского и теперь скорбит. Говорит: «Нет больше таких». А Билана считает красавчиком. Она держит салон красоты и обязана соответствовать бренду. Клиентура капризная. «Тёток надо строить. Сюсюкать с ними нельзя, на шею сядут», – вот так, вот, вот и вот, смотри. Это сейчас она такой стала, а была! Образование девять классов, представляешь? Школу не могла окончить.

– А что, нормально, как у меня, восемь и коридор.

– Папа в парикмахерской возле дома её нашёл. Бабушка проговорилась, что когда папа маму домой привёл, то она в шоке была и такое им обоим устроила, что бабушке до сих пор стыдно. Конфликт дед разрулил. Купил маме салон красоты и отправил её сначала на курсы визажистов, а потом на бизнес-тренинг. Сейчас мы на доход от парикмахерской в основном живём. Мама хорошо бизнес тянет, она деньги любит. Меня пыталась приспособить, но я не хочу косметикой заниматься, неинтересно мне. Папа дома работает, торгует камнями, так они между собой процессоры называют. В компьютерном железе он хорошо разбирается, тестирует камни и ведёт блог. Бабушка папу называет «лежачий камень», а за глаза ещё хуже – «моя грыжа». Вот посмотри. Папа толстый, не бреется, не стрижётся. Меня он тоже пытался вовлечь, обучал разным играм, но я не мальчик, почему-то мы так устроены, по-разному. Деньги у меня есть, работать не хочу. Прежде, когда дед был жив, денег было ещё больше.

Полину не надо было развлекать, она сама вела беседу и выбирала развлечения. «Конечно, родители странные, но это на первый взгляд. Папа ленивый натурал, любитель пива и смузи. Мама тоже, простая, ну, прикинута, как фотомодель, так это работа!» – Петрович въезжал в ситуацию медленно, и ему всё нравилось.

– Слышь, а нос с горбинкой это от кого?

– У бабушки такой, я на неё больше похожа, так она говорит. У неё фантазия есть, что она греческого происхождения, и дед ей подпевал про это, поэтому мы отдыхали обычно в Греции на острове Крит. Был там?

– Нет, в Греции не был, меня туда не тянет…

– Скукота, море, солнце и руины, ещё ленивые греки. Видела я в кафе, один дебил скатерть на стол стелил. Минут десять её двигал и вокруг стола топтался. Делать им нечего, буквально, там работы нет. – Полина начинала ворчать, расстегнула пряжку на широком поясе, сняла его, затем снова надела и застегнула пояс. Юрий Петрович догадался, что в кальянной девочке надоело. И только повернулся, чтобы её спросить, так она его упредила и озадачила. – Ты женщин бил? – спросила Полина и ловко засунула ему в рот пару ягод, чтобы он успел подумать.

– Не помню, наверное, нет. Дочерей точно, никогда не наказывал.

– А почему?

– Боялся, мне бы тогда от матери их прилетело.

– Меня тоже никто не бил. Если на меня давить или кричать, то только всем хуже будет, я взрываюсь, пуф! Как Халк.

– Это история точно не про меня. Знаешь поговорку: за одного битого двух небитых дают.

– У тебя два шрама на лице, оба с левой стороны, на лбу и на щеке, и на спине чего-то зашивали. Папа также говорит, что я не битая, не поротая, жизни не знаю. Сам-то сутками в Интернете сидит, ни друзей, ни товарищей. Жалко мне его, он одинокий, одинокий, и никто не знает, что он добрый, добрый. Я его конфетами кормлю, мы их пополам едим. Я откушу и ему даю. – Полина поднялась, подошла к маленькому медведю. – У него глаза стеклянные пуговицы, а когти настоящие. Этому пестуну повезло, стоит тут, как живой. Все с ним фотографируются. Сними меня на память с медведем. Нет, не на мой… Сними на свой телефон.

Они долго сидели в машине возле кальянной. Полина то ли думала, то ли ожидала вдохновения, машина у неё гудела в режиме паркинг. Юрий Петрович молчал, чувствовал, что удача преследует его. Жена в Новой Зеландии у дочери, старшая дочь живёт в Челябинске, и он может ехать куда угодно.

– Помнишь, ты говорил: мы поженимся. Мне понравилось предложение, оно нереальное, но кое-что можно попробовать. Есть номера для новобрачных. Там лебеди на кроватях, цветы, шампанское в ведре со льдом, завтрак в постель, персональный бассейн. Я хочу попасть в такой люкс. Не сегодня, но обязательно.

– Не вопрос, я организую. Нина вышла замуж за парня, который вошёл в совет директоров металлургической компании. У них свадьба была на пятьдесят человек. Не буду хвалиться, у кавказцев бывает богаче, но наша вышла самой культурной. Тамада из оперного театра, ансамбль цыган, игры, конкурсы, своя самодеятельность – и никто не перепил. Гуляли в «Бристоле». У нас будут гости или мы вдвоём?

– Я буду у тебя в гостях, а ты всё организуешь.

«Деньги, деньги пока есть, хватит, с другой стороны, что на них можно купить?! К чёрту деньги, жить надо страстями», – решил Семилуков.

У Юрия Петровича костюма с галстуком не было. Футболку он заменил на белую рубашку с воротником на стойке и чёрными пуговицами. Полина была в том же платье с широким поясом, которое она взяла из маминого гардероба. К отелю они подъехали на большом белом джипе. У входа громкой песней их встретил цыганский ансамбль: гитарист и три цыганки в традиционных костюмах с цветами в волосах. Полина получила маленький букет невесты, и компания с музыкой тронулась в путь через холл гостиницы по украшенной цветами лестнице на второй этаж.

Номер сам по себе был гостиницей в гостинице. Громадная открытая студия с несколькими холлами, танцевальной площадкой и бассейном могла вместить до пятидесяти человек. На каменном полу с разбросанными коврами можно было либо стоять, либо лежать. Столов и стульев не было. Большая кровать под красным покрывалом подобно трону доминировала в свободном пространстве.

Юрий Петрович угостил цыган шампанским, и они ушли. Полину удивил неожиданный подарок, цыган отдал ей свою гитару, сказал: она твоя, как моё сердце! Не успели цыгане выйти из номера, как Полина вдребезги, в несколько ударов разбила гитару о ближайшую колонну! Петрович ухом не пошевелил. Способность Полины отрицать реальность, скучные вещи и посторонних – вызывала уважение. Она была не то чтобы не от мира сего, нет, просто чуть-чуть, на полметра над землёй, в невесомом состоянии.

В двухэтажном номере потолок не попадал в поле зрения, на расписанных граффити стенах висели балконы. Юра не успел уследить, как она поднялась и прыгнула с балкона на кровать. Оттуда с разбегу бросилась в бассейн и долго лежала на воде, пока платье не намокло. Юрий Петрович помог ей освободиться от одежды, и она повторила свой номер.

– Юра, Юра, я есть хочу, – заявила Полина с энтузиазмом новорождённого Буратино.

– Здесь есть груши и виноград.

– Это для жирных тёток. Мне горячий суп нужен, водка, горчица с хреном, икра с маслом, пельмени, нет, лучше гуляш и горячий чай с конфетами. От шампанского мне только холодно.

– Так можно кондиционер выключить.

– Не в этом дело. Волновалась я, перегорела. И любить тебя натощак не смогу.

– Ладно, возьми своих лебедей. – Юрий Петрович убрал покрывало и уложил Полину. – Я пойду, обед закажу. Отдыхай пока.

– Вот оно меню, лежит. Позвони. Я не усну одна.

– И не надо, не спи. Возьми розы и сосчитай, сколько лепестков в букете. Пока будешь считать, я приду.

Когда Юрий Петрович вернулся из ресторана, Полины в номере не было. Розы плавали в бассейне, а девчонка пропала. Юрий Петрович обыскал номер, потом ещё раз. Платье и бельё сохло в ванной, туфли и сумочка на месте. «Не могла же она уйти голой?» – поднялся на балкон, пусто. «Ушла в окно, второй этаж, высокий», – проверил, все окна либо глухие, либо откидные.

Семилуков открыл дверь официантке и, когда она с подносом шла к кровати, то невольно посмотрел на её крепкие ноги и заметил, что лохматый ковёр топорщится. «Понятно, спряталась, ну и лежи под ковром, раз тебе нравится, а я выпью и спокойно поем». – Конечно, Семилуков так не думал, он редко оформлял свои рефлексии словами, когда и без того понятно. За свою жизнь он видел множество человеческих тел, живых, больных и мёртвых. Они давно уже не будоражили чувства и не вызывали любопытства в той мере, как это было давно, в детстве, когда папа с мамой вызывали страх и уважение.

– Поля, горе ты моё, выходи скорее, суп горячий принесли. Выходи, выходи, не прячься. – Бугорок не пошевелился. Юрий Петрович заметил кончики пальцев, торчащие из-под ковра, их не было сначала. Он понял, знак примирения, белый флаг поднят, включил музыку, намахнул стакан водки и начал обедать. – Венгерский суп с бараниной очень вкусный! – громко объявил он.

После обеда Семилуков прилёг на кровать. Странный матрас буквально впитал его тело, и он провалился в сон. Очнулся Юрий Петрович от мелкой возни и позвякивания с мыслью: «Здесь лучше, чем на полу». Полина сидела на краю кровати и ела.

– Суп холодный, надо подогреть или новый заказать?

– Ничего, и так хороший.

– Выпить тебе, согреться надо, сейчас налью. Водку надо пить одним глотком на выдохе…

– Знаю, бабушка научила: «Пей, – говорит, – жизнь – злая, бог – злой. Наказывать и карать людей он любит». Бабушка его карателем называет, говорит: «Слушайся Карателя, он покорных любит, и будет тебе счастье».

– Умная у тебя бабушка. Как её зовут?

– Кира Петровна, ты легко запомнишь, отчество, как у тебя. Дед её не Кирой, а К… рвой звал, похоже звучит.

– Что, прямо так, в глаза, К… рвой называл?

– Да, он же пшэк.

– Ну-у.

– Ты чего, не знаешь, пшэки – это поляки, они сами себя так называют. Мы часто в Варшаву ездили. Других городов дед не признавал. Варшава, Варшава – у него столица! А мне без разницы, что здесь, что там, а в Москве ещё лучше.

– Дед на меня похож? – осторожно спросил Юрий Петрович.

– Что ты, дед не высокий, полноватый. Папа на него похож. Дед начальником был. Таких начальников, как он, на карикатурах рисуют. Толстый, в костюме с галстуком, бабушка ему белые рубашки каждый день меняла. Он комбинат железобетонных изделий приватизировал, и хотя объёмы строительства постоянно падали, мы неплохо тогда жили. – Полина старалась быть интересным собеседником. Она разговаривала с Семилуковым по-взрослому, серьёзно. – Дед потерял деньги ещё при жизни. Представляешь, он взял главбухом свою сокурсницу! А она подложила в кровать первому заму свою дочь. Зам развёлся и женился на дочери главбушки. Таким образом, у них сложилась банда. Тёща с зятем подтянули в банду юристку и завгара. Вчетвером они перехватили управление комбинатом и выбросили пшэка из бизнеса. Бабушка говорила ему, что нельзя любовницам деньги доверять, и ещё говорила, что я и пересказать не могу.

– Что женщина – не копилка.

– Да, примерно так, бабушка уверена, что по молодости у них были отношения. Теперь бабуля одинокая, ругаться не с кем. Она говорит: «Во всём есть свои плюсы. Одинокий человек всегда прав. Он один прав, а все кругом виноваты. Я извиняться не умею, не дождётесь». С ней не просто, она самостоятельная, независимая, а после смерти деда стала обидчивой.

– Обиделся человек, значит, устал, ослаб. На жалость отзывается, дело плохо. Бабушка болеет?

– Да. – Полина привалилась сытым животиком к Петровичу и обкрутилась вокруг него, как лиана. «И где они этому искусству учатся, бабушки обучают, что ли, и водку пить, и умничать с мужчинами», – пошутил сам с собой Семилуков. Его более интересовал личный вопрос: «Почему она выбрала его, когда кругом много молодых и симпатичных? Зачем он ей, какого лешего?!»

– Юра, извини, мне так нехорошо сделалось, когда ты ушёл. Испугалась чего-то и спряталась, а сейчас ничего, с тобой приятно.

– Не трогай стакан, чай остыл, лучше шампанского выпей с конфетами.

– Мне чай нужен, голова кружится. Смотри, видел, на потолке есть маленькое зеркало и мы в нём, как на ладони, маленькие.

– Несуразная мы пара, смотрю и думаю, что к чему, не понятно. Ты здесь не по найму и не по любви? Зачем я тебе, когда есть другие? Или я уже глупее всех стал, до того, что на меня звёзды с неба стали падать?

– Другие не нужны, ты мне нужен. Молодые не умеют и не в деньгах дело. У меня ни одного парня не было, который бы в меня влюбился. Слабаки они и трусы. Мужиков я боюсь. Неженатые и разведённые – лживые, злые, кому такие нужны?! А на остальных женщины и дети висят. У тебя все взрослые, ты самостоятельный человек, свободный и добрый. Как в машину села, сразу почувствовала, что смеяться надо мной не будешь и поймёшь меня. Я тебе сразу правду сказала, ну, обманула и ограбила торгаша, умею рисковать. Потом бомжей не боюсь, не брезгливая, не пугливая, «девочка – шиворот-навыворот». Из кафе и от бани могла уехать, но осталась. Ты не осуждаешь, идёшь за мной, и я за тобой пойду, когда придумаешь что-нибудь стрёмное. Ты лежишь и спрашиваешь: зачем? А я не знаю, чем всё закончится и когда?! Хотя принеси мне фото, где ты молодой и красивый, интересно, я бабушке покажу.

На реку приехали засветло, поставили палатку. Юра подробно объяснил, как они будут рыбачить бреднем. Ночь выдалась пасмурная, тихая и настолько тёмная, что двигаться можно было лишь наугад, ощупывая дно ногами. Полина не думала, представить себе не могла, что дно такое мерзкое. Она тащила левую палку бредня, ноги вязли в холодной тине и проваливались в ямы. Хуже были скользкие невидимые корни и коряги. Несколько раз она падала, футболка намокла. Полина утешала себя тем, что это спорт, испытание на силу и выносливость. В таких соревнованиях девочка раньше не участвовала, но сдаваться не собиралась. Юра бредил по правому глубокому берегу. Иногда он проваливался с головой, цеплялся за дно или пробовал грести правой рукой, в левой руке он держал свою клячу. Полина вышла на коровий водопой и, как договаривались, положила шест. Воздух был на удивление тёплым и ласковым.

Вдвоём они вытащили сетку на берег. Мотня оказалась пустой.

– Так часто бывает. Погода хорошая и нам ещё повезёт. – В голосе Петровича чувствовалась уверенность. Он ушёл к костру и принёс котелок с кашей.

– Это можно есть?

– Да, конечно, перловка с горохом и кукурузой рыбам нравится. Ты поднимись метров на пятьдесят выше по течению, лепи там типа пельмени и кидай их в воду для прикорма, а я пойду шуметь, рыбу пугать. Крупная рыба в ямах и под корягами сидит.

Второй заход оказался пустым. В третьем из мотни достали пару килограммов разной мелочи. В пятый раз попалась крупная щука. Юрий Петрович накрыл её сеткой ещё в воде, чтобы не выпрыгнула, и ухватил за жабры.

– Ветку дай, толщиной с карандаш и заточи её ножом.

– Большая рыба?

– Килограмма на три, осторожнее, она кусается. Зверюга солидная.

Полина взяла кукан с щукой. «Таких бы штук пять», – подумала она, и ночь стала ещё теплее.

– Сейчас бесполезно, на рассвете ещё пройдёмся, надо будет в пруду пошарить, – угадал её мысли Петрович.

С фонариками на лбу они на пару взялись за уху.

– Юра, давай я за рулём буду, а ты выпить, наверное, хочешь.

– У меня нет, я специально ничего не взял…

– В рюкзаке лежит, возьми, для тебя припасла.

Юра сунул руку в рюкзак и наткнулся на тяжёлую штуку, завёрнутую в лыжную шапку.

– А это что? – спросил он, хотя уже понял, что оружие, пистолет. – Газовый или травмат?

– Настоящий.

– Ты соображаешь, что творишь! Таскаешь эту штуку. Полиция найдёт, закатает за хранение, не тебя, так меня. Ещё и пару дел пришьют, и прощай Юрий Петрович, у меня же судимость, дай стакан. – Петрович выпил и надолго замолчал.

– Дедушкин это, дед его в девяностые приобрёл, до моего рождения, – неуверенно добавила Полина. – Я не боюсь, не думай. Я тебе доверилась, про пушку сразу рассказала, мы же – друзья, любовники. Мы здесь одни, наш костёр, фонарики, нас видно из темноты, мы на ладони, как мухи, пуф и нет. Деревенские могут накатить, лесные бомжи, волки… мало ли кто. – Фонарик Полины ослепил Петровича. Он отвернулся: – Помнишь, я тебе говорила, что видела мертвецов в астрале. Они вокруг, их тысячи, в темноте их тьма и все смотрят на нас серыми глазами и сказать ничего не могут, молчат, я их вижу и мне страшно.

Полина выключила свой фонарик.

– Не понял я. Рыба в астрале водится? – Юрий Петрович снял котелок с огня, разложил уху по железным мискам. – Так отчего у тебя дед умер?

– После, как его компаньоны обобрали, он создал новую фирму «Монолит-Девелопмент», но подняться не смог или не успел. Зама на фирме не было. Работал, не считаясь со временем и здоровьем. У него инфаркт, умер прямо за столом в кабинете поздно вечером. Лёг на стол, обхватил его руками и поэтому не упал. «Ему очень больно было, когда умирал, – бабушка сказала. – Большого начальника гордыня погубила». Такой диагноз ему бабушка поставила. Она, конечно, язва, но он её любил и заботился о ней.

В маленькой палатке было тесно и темно так, что можно было бы спать с открытыми глазами, но Полине спать не хотелось.

– Юра, у тебя глаза светятся, – сказала она.

– У тебя тоже.

– Я не понимаю.

– Что?

– Почему светятся, здесь темно.

– Видишь щель на входе, там луна, она отражает солнце, этот свет попадает нам в глаза. Солнце даже ночью освещает нас.

Полина замолчала. Юрий Петрович задумался. То, что он забыл уже навсегда, явилось ему в темноте, он вспомнил.

– Полина, ты просила фотографию, я принёс. Вот она.

Вспыхнул фонарик. Полина увидела знакомое лицо, чистое и прозрачное, как праздничное окно. На фото глаза Юры лучились первобытной радостью. Казалось, он был настолько счастлив, что немного смущался этого состояния, пытался скрыть его и от этого смотрелся глуповато.

– Здесь я чуть старше тебя, немного. Тогда я работал водителем на табачной фабрике, развозил сигареты и быстро въехал в систему. Мне грузили больше коробок, чем в накладной. На выезде охрана должна была проверять машину, пересчитывать коробки и сверять количество. С охраной я расплачивался сигаретами, блоками «Космоса» и «Аполлона», тогда они были в цене. Машину не проверяли, опускали верёвку, и я выезжал. Дополнительный груз сдавал на хитрый склад. Там мне платили деньги за каждую коробку. Жила – золотая. Денег – умотаться. Плюс у меня были хорошие сигареты, которыми я банчил среди друзей. Потом пришёл Андропов, начались показательные процессы. Меня загребли до кучи по воровской статье на три года.

Прибыл на зону, мне там швабру в руки. Я им говорю: «Нет, шнырём работать не буду». Старший был такой здоровый зэка, моего роста. Он мне как врежет. Я упал, быстро встал, началась у нас махаловка. И он меня уделал в хлам. Приполз на картонажный склад, там земляк с района чалился. Он меня бумагами закидал. День там лежу, два, никто не ищет, никому я не нужен. Через пару недель ожил, спрашиваю земляка: «Чего делать теперь?» Он говорит: «Берись за швабру или в семью прописывайся». Пошёл в семью, представился, а они мне швабру в руки и говорят: «Убирать и подавать будешь». Баба ихняя сытая, раскормленная на меня скалится. Я упёрся, в отказ пошёл. Они меня уговаривали, уговаривали, и баба стала просить, а потом бить начали всей кодлой. Сопротивляться бесполезно, лежу и думаю: «Убьют, так убьют, а не встану. Если поднимусь, они решат, что согласен». Потом потихоньку до склада дополз…

Юрий Петрович замолчал, прислушался. Полина спала, дышала ровно и спокойно. Он выглянул из палатки. Небо прояснилось, открылись редкие звёзды, на траве появилась роса. «Завтра будет солнце», – тёплая мысль пришла изнутри, из живота. Проснулся Семилуков внезапно от мысли: зорьку, зорьку проспал. Вылез из палатки. Длинные тени редких деревьев таяли на поверхности пруда в багряных лучах. На плотине появились первые машины. В кустах на высоком берегу он разглядел рыбаков с удочками. «Суббота», – вспомнил Семилуков и разбудил Полину.

Возле отлогого берега пруд оказался мелким, дно илистое, но твёрдое. Они растянули пятиметровый бредень на всю длину.

– Вчера я заснула и ещё поняла, тебя на зоне сильно били, ты чудом выжил, а про любовь расскажи, любовь была?

– Дай подумать, – из воды торчала лишь седая голова Петровича.

В золотистых лучах караси казались Полине золотыми рыбками. У неё не было к ним ни жалости, ни сострадания, ни желания выпустить их обратно в пруд.

– Если это можно считать, что любовь, то когда я освободился, познакомился с Розой, хотел жениться. Она три года меня мучила. Мы и жили вместе, и старшая дочь родилась, и зарабатывал я неплохо, а она всё нет и нет. Что я только не делал, чтобы Роза согласилась. Вот тогда, наверное, любовь и была.

Для Семилукова дни потеряли свои имена, жизнь двигалась от свидания к свиданию с интервалами, которые Юрий Петрович коротал у телевизора в обществе футболистов и фанатов. Готовить он не умел, в холодильнике держал пельмени и паштет в банках, обедать ездил в придорожную столовую. Роза, когда жила дома, тоже не готовила. Питались они готовыми продуктами. Жена любила икру кабачковую и жареные семечки, пиво с чипсами и мёд. Комнату, в которой жили девочки, он постепенно превратил в кладовку. Там в кучах хранились бывшие в употреблении колёса и запчасти машин разных моделей.

Юрий Петрович вышел на площадь, к администрации. На пятачке выбрал девять самых лучших пионов. Ни много и ни мало, букет получился в самый раз. На старой площади раньше был цирк, маленький цирк-шапито с брезентовым куполом и опилками на арене. Там Юра видел знаменитую дрессировщицу Маргариту Назарову с тиграми. Звери рядком, как шпроты в банку ложились на манеж. Она топталась на рёбрах, потом бросала своё тело на живой полосатый ковёр и улыбалась зрителям. В этом была фальшь, Юра ей не верил, не верил её улыбке, зачем улыбаться в момент смертельной опасности?

По-настоящему убойный смертельный трюк он видел в том же цирке. По внутреннему диаметру стальной сферы в угарном сизом тумане метался сумасшедший мотоциклист. Музыки не было, в ушах дребезжал мотор, что-то говорил отец, Юра его не слышал. Сфера медленно открылась, маленький, похожий на чёрную кошку мотоциклист лёг в плоскость арены. В любой момент он мог вылететь из открытой сферы. Юра поднялся со своего места в ожидании, что мотоцикл врежется прямо в него. Оказалось, не он один встал, бледные люди аплодировали стоя. Герой долго кланялся, обмахивая сапоги чёрными крагами. Отец поднял Юру на руки, чтобы он мог видеть триумф маленького человека в кожаной куртке, кожаных галифе, с бледным неулыбчивым лицом. Ещё Юра запомнил, у мотоциклиста были стриженые усы. Аттракцион назывался «Шар смерти». Отец умер, а усатый мотоциклист застрял, остался в памяти.

Телефонного звонка Семилуков не ожидал. Он вздрогнул, когда «лапоть» в кармане начал вибрировать. Звонила Полина, она сказала, что сегодня свидание отменяется, бабушке стало плохо, её увезли в больницу. Расспрашивать Петрович не стал. Кто он, чтобы лезть в семейные дела? Её игрушка, не более того. И перезванивать не стал, не пацан всё же, чтобы дёргаться.

Цветы Юрий Петрович определил в банку, поставил возле телевизора. Стало тоскливо и пусто. Собирались навестить «Зевса». Дворовый отель с сауной сделался для них родным, туда манило. После двенадцати всё же поехал, по дороге взял три литра пива и чипсы. Номер в «Зевсе» был забронирован, бельё, полотенца в порядке. «Чем чёрт не шутит, может, приедет», – ему хотелось так думать и не получалось, потому что цветы забыл дома. Для начала он сходил в сауну, парился неторопливо и крепко. Стало легче, настроение поднялось, на лице расцвела бессмысленная улыбка. Он вспомнил: «Зорьку проспали!» Полина в холодную воду не шла. Он её поймал, схватил и бросил в пруд. Она перестала визжать и прошептала: «Смотри ползёт, туман ползёт через плотину!»

В её присутствии Юра не чувствовал разницы в возрасте. Это происходило не потому, что он бодрился и от этого молодел. Он чувствовал её превосходство в глубине и зрелости даже тогда, когда она предлагала ограбить банк и уехать на Дальний Восток, чтобы разводить там морских пауков, так она называла крабов. Или однажды хотела прыгнуть с парашютом. От этого он её отговорил, но на тарзанке пани Полина сиганула с моста. Прыгала пять раз, как маленькая. «Пани Полина, пани Полина, сто лет», – таким приветствием девочку баловал дед. Фраза привязалась. Петрович долго сам с собой играл в бильярд, приговаривая: «Сто лет, сто лет, пани Полина». Восемь раз сам у себя выиграл и поднялся в номер. Там стало хуже. Он допил пиво и позвонил знакомому диспетчеру, которому хорошо приплачивал за прибыльные рейсы. Разговор получился, оказия сложилась, уже в хорошем настроении Петрович рванул в магазин, взял четвёрку, бутылку пива, банку куриного паштета – и уснул.

Проснулся рано, ему показалось, что Полина с кем-то разговаривает. Встал, раскрыл шторы и проснулся окончательно. Её не было. Голос был мужской. «В соседнем номере, наверное», – подумал Семилуков и вспомнил мутный стёршийся в лучах утреннего солнца сон. Он держал белую дверь, в которую ломилась полиция, может, какие-то мужики. Полина зубами рвала простыни и вязала из полос верёвку. Или всё было наоборот, он ломился в белую дверь. Полина была там с каким-то мужиком?

Милославские жили в пятикомнатной квартире. Отец Полины превратил большую комнату в IT-студию, вёл блог и обижался, когда его называли фрилансером. В комнате деда мама оборудовала гардеробную. Дома она только ночевала. Её салон работал без выходных, менеджеров нанимать не спешила, не доверяла, крутилась, как могла.

Бабушка терпела и старалась по возможности не обременять близких проблемами. После обширной операции удалять было уже нечего. Её лечили консервативно. «Время не лечит, возраст калечит», – говорила Кира Петровна.

Само собой, как-то молча все решили, что сразу после школы Полина не будет поступать в институт, а будет ухаживать за умирающей бабушкой. Так Полина обрела свободу действий, стала взрослой. Её не попрекали, не контролировали и более не учили жить. На карточке лежала изрядная для девушки сумма. Полина возила бабушку на процедуры, научилась ставить капельницы, мыла и перевязывала её.

За время болезни у Полины с бабушкой сложились добрые, доверительные отношения. По современным понятиям Кира Петровна была не старой женщиной. До операции она работала окулистом в поликлинике.

Кира Петровна долго разглядывала фотографию Юры: «Добрый, красивый человек, я бы такому не отказала», – сказала она и отвернулась, чтобы не смущать внучку. Когда бабушку внезапно увезли в больницу, Полина оказалась не у дел, в пустоте. Пустота эта была не в комнате, а внутри. Желания – двигаться и развлекаться с Юрой – не было. Она весь день листала медицинские сайты. Внутренние органы на картинках не смущали и не пугали. В колоде её книг старый медицинский атлас всегда занимал видное место. Печалила безнадёжность положения бабушки. Болезнь превратила трудоспособного доктора в морщинистую бледную немощь.

На кухне Полина разморозила филе щуки и взялась за котлеты: «Юру надо угостить котлетами. Он говорил пельмени, Роза пельменями кормит, можно рыбные ему сделать». Полина вспомнила, что бабушки нет, и вместо четырёх слепила из фарша три котлеты, получились большие. Она замесила их заново и сделала шесть маленьких в виде сердечка: «С яйцом не развалятся, получатся милые, похожие на печенье котлетки». Разные слова и мысли обо всем и всех постоянно крутились в голове. Полина сразу видела плюсы и минусы, взвешивала достоинства и недостатки, думала, разговаривала сама с собой постоянно.

Юрий Петрович был ей интересен тем, что иногда ничего не думал. Это состояние она определяла по глазам. Не всегда, но иногда они становились пустыми, как у животного, например, у кота глаза бессмысленные, стеклянные. В этой способности слияния с природой состоит секрет счастья. Надо жить, а не размышлять о жизни. Шевелить мозгами по ситуации: стемнело – включаем свет, на солнце – гасим и греемся. Петрович умеет так жить, он так устроен, он похож на подростка, медвежонка-пестуна из кальянной. Этот разворот мысли смутил Полину.

Бабушку вернули домой быстро, шунтировали, и ей стало легче. Полина позвонила Юре, но не оттого, что Киру Петровну выписали, и не потому, что стремилась к близости, как о том поют телезвёзды. Она чувствовала, что он ждёт звонка, может быть, страдает, любит. Она его приручила и так связала, что он боится или стесняется звонить. Юра добрый, доверчивый, удивительно бесхитростный и простой в общении. Бабушка говорила: «Нормальные, простые, надёжные и верные мужчины хороши уже потому, что существуют». В этом настроении Полина пригласила Семилукова покататься по городу на её машине. Она будет рулить, куда он скажет. Юра вежливо согласился, долго говорить по телефону он не умел.

«Ни разу не возразил, ни разу не отказался, ни разу не обидел», – от этого Полине вдруг стало грустно, и она ушла к бабушке. Кира Петровна слушала в аудиозаписи роман Мопассана «Жизнь». Другого, лучшего места в квартире, кроме как возле бабушки, не было. Вкрадчивый красивый голос актёра Антоника тормозил суесловие размышлений:

В глазах Киры Петровны блестели слёзы. Полина опустила глаза на чайную ложечку, чтобы скрыть свою слабость. Грядущее одиночество и потеря единственной подруги, которой стала для неё бабушка, пугало неотвратимой неизбежностью.

Интересных идей насчёт прогулки по городу у Семилукова не было. В малолитражной женской машине он чувствовал себя инструктором, поэтому протащил Полину по самым сложным развязкам и перекрёсткам. Экзамен она успешно выдержала, на северном выезде они остановились.

– Ты была в Полуночном?

– Видела на карте.

– Да, всего сто двадцать километров. Давай местами поменяемся.

– Что там?

– Да ничего, доброе место. Увидишь.

Полина приметила, что на трассе Юра шёл с постоянной скоростью, девяносто. Если кто наваливался сзади, уступал дорогу, осторожных тихоходов обходил медленно. Правда, она пожалела, что выбрала свою машину для прогулки, потому что в женской малолитражке Юра смотрелся генералом, оседлавшим осла, от этого было смешно и неловко.

На подходе к Полуночному машина долго шла вверх по отлогому подъёму через лес. Когда остановились на обсыпанной гравием площадке, Полина не сразу разобралась: куда и зачем приехали. Место натоптанное, но построек поблизости не было. Юрий Петрович молчал. Он застыл в монументальной позе капитана дальнего плавания, буквально остолбенел. Полина подошла, встала рядом.

Просторные морские пейзажи, горбатый горизонт, горы облаков, прозрачное небо – она видела в Греции. В Полуночном ей открылось иное. На юго-западе – низкое солнце. На северо-востоке – бледная луна. В небесах не облака, а синие в основании и блестящие на маковках тучи. Отутюженный ледниками еловый ковёр разрушал представления о пространстве. Любое море мира могло бы утонуть в океане тайги.

Юра взял девочку за бока, поднял и посадил на шею, как ребёнка. Полина ощутила силу и мощь его рук, было немного больно и страшно. Юрий Петрович смущённо, но громко прокашлялся:

– Это Сибирь! Мы на Урале, как на берегу, а внизу – океан, Западная Сибирь! Петь я не умею, но очень хочется.

– И мне, мне тоже хочется петь, но не умею!

– Ещё, мы здесь, я привёз тебя, чтобы сказать, я взял рейс. Туда, в Хабаровский край, насквозь через Сибирь. Денег надо заработать.

– Возьми меня, я у тебя плечевой буду.

– Не шути так. Плечевых не брал ни разу.

– Извини, я на сайте дальнобойщиков фотографии смотрела.

– Моей – там нет. У меня тягач будет шесть на шесть, двенадцать тонн. Рейс с контрабасом. Дорога, думаю, дней на двадцать, не меньше.

– Волнуешься.

– Есть немного, как обычно. Машина из аренды, запчастей нет. Может, я дома лампочки там, что-нибудь нарою, пока не искал. Главное, чтобы тягач тянул. У тебя в машине есть что-нибудь?

– Есть.

– Слава богу. Скоро люди сюда приедут закаты фотографировать.

– Юра, может тебе оружие надо. Я видела, экспедиторы с ружьями ездят.

– Угомонись. Это кино, раньше так было. Мне с оружием, наличкой и наркотой не по пути. Раньше в ходу наличные были. Директор давал водителю мешок или коробку с деньгами, говорил, деньги отдашь, тебя товаром загрузят. Я в таких рейсах не участвовал. Раз выехал на «бычке», впереди два зама на легковой. Захотелось этим ослам на трассе поесть! Зарулили они в кафе. Я рядом встал. Ко мне сразу щипачи подвалили, денег, говорят, давай. Я им на легковушку показываю, говорю, с начальства получите, и упёрся. Они мне два колеса пробили. Я в кафе, так и так, платить надо за проезд. Ослы обед бросили, прыг в машину и дунули со свистом. Ко мне опять бандиты подходят, деньги, говорят, давай. Я разозлился, вон, говорю, ваши деньги уехали, догоняйте. А они мне ещё два колеса пробили. Представляешь! Меня на четыре колеса посадили, и я ещё деньги за проезд заплатил! Догнал их на трассе, к обочине легковушку прижал. Руки дрожат, но сдержался, ключи от машины бросил, говорю, тащите свой груз как хотите…

– «Бычок» это что?

– Грузовик горбатый, ЗИЛ–53.

– Юра, слушай, пока солнце не село, слушай, вернёшься, обязательно мне позвони, буду ждать, тебя буду ждать.

Большие грузовые машины нравились Семилукову. Они многократно умножали его самооценку и чувство нравственного достоинства. На трассе он был белым рыцарем. Водителей легкового транспорта Юра не обижал, дальнобойщиков радостно приветствовал, с работниками ДПС не спорил. По возможности, по обстоятельствам Семилуков работал в одиночку, как в девяностые, когда всякий водитель был предпринимателем и поднимал денег столько, сколько мог взять. В кузове он тянул нерастаможенные станки или груз, похожий на станки, этого он не знал и не вникал. Его подписали «втёмную», за хорошие деньги.

Летом Юра мог гнать тягач по восемнадцать часов, с рассвета и до заката. Ночью он не работал, поэтому не любил зиму. Тянуть груз зимой невыгодно, день короткий, скорость низкая, подъёмы скользкие. Зимой он обычно работал при магазине, на базе или у начальника на легковом авто. Юрий Петрович переменил много мест. Было время, он держал свой грузовик, пытался создать автопредприятие, но не случилось. Почему так, он не думал и другой работы, кроме шоферской, не искал.

На дороге Семилуков глазами не шарил, архитектурой и географией не интересовался. В просторной высокой кабине тягача Юра превращался в прилежного читателя увлекательной дорожной книги. Он ясно видел всех участников движения, состояние транспортных средств и положение груза. Контролировал безопасность, оценивал потери топлива. Юрий Петрович за жизнь не разбил ни одной машины. Полине он сказал правду.

Дорога вела его по жизни, несла на своих плечах. Он катился по течению, был ведомым водителем, двигался в узком потоке вероятных возможностей. Про себя Семилуков понимал, что всю жизнь приспосабливался к переменчивой обстановке, был приспособленцем, соглашателем. Ну и что в этом плохого?! Плыть против течения – всё равно что плевать против ветра.

Юра вылил четвёрку водки в кружку, выдохнул, перекрестился и разом выпил. В длительном рейсе он пил ежедневно, перед сном. Пил в одиночку и не искал компанию. Другие дальнобойщики пили в основном пиво, но не в этом дело. Компания на дороге – всегда запой, так было раньше. Пока остывала кружка с чаем, алкоголь торкнул в голову. Юра прилёг на сиденье и вспомнил Полину. От ярких, сладостных картин в голове началось кружение: «Все у меня само собой идёт, как у Емели на печи», – начал он размышлять и уснул.

К выходу на пенсию Юрий Петрович придумал сам себе подарок. Видел он у солидных людей перстни с бриллиантами. Вкралась к нему эта мечта. Долго он искал большой и недорогой, в смысле с хорошей скидкой бриллиант от старателей или с криминального рынка. Неожиданно такой камень ему явился. В рейс со станками Семилуков рядился с тёмным мужиком, у которого на левой руке был бриллиантовый перстень. В итоге торга состоялась бартерная сделка. В счёт оплаты за рейс тёмный обещал сделать женское кольцо для Петровича с хорошим большим камнем. Таким образом, Юра вышел в рейс под честное слово, не имея хорошего аванса.

В девяностые он работал с бандитами, простыми и понятными ему людьми. Новые были чужими, различал он их по обуви. Спецы в полированных чёрных ботинках. Спортсмены в кроссовках на белой подошве. Джигиты в остроносых лодочках на высоких каблуках. Так и женщин он видел. Дурные козы – в тапочках. Родные тёлочки – на прочных каблуках. В обуви типа унисекс – интеллигенция. Петрович насобачился разбираться в людях по обуви, потому что редко смотрел в глаза, больше на ноги, и от этого имел вид провинившегося школьника. Он расправлял плечи и разгибал спину лишь в кабине тягача. Дорога настолько поглощала его внимание, гасила чувства и тупила мозги, что только на трассе он и был счастлив.

Тёмный мужик предложил ему алмаз, похожий на перевёрнутую пирамиду с широкой площадкой. Камень имел солнечный оттенок. Юрий Петрович заметил это и промолчал, опасаясь, что продавец может поднять цену. Бриллиант обрёл имя сразу, как только Юра его увидел. «Полина», других идей не было.

По возвращении из рейса он звонить не стал. Сдал машину и зарядил дома большую стирку. В контору за расчётом пошёл утром следующего дня. Мужика, с которым рядился, не было, был другой, в бороде. Стульев для посетителей в кабинете не было, в прошлый раз были.

– Сдачу привёз? – спросил бородатый, не поднимаясь из кресла и не подавая руки.

– Какую сдачу, мы не договаривались.

– Брат сказал, ты шуток не понимаешь, – бородатый положил на пустой чистый стол большой плоский пистолет. – Все хотят меня убить и ты тоже.

У Петровича разом поднялась температура, он покраснел. Бандит долго рылся в толстом портмоне, искал маленький прозрачный пакет.

– Не всякая женщина может носить такое кольцо, – сказал бородатый.

Семилуков взял пакет, подошёл к окну. Бриллиант был тот, солнечный.

Юрий Петрович в тот же день позвонил. Радости, хрустального звона в голосе Полины не было. Она сказала, чтобы он заехал во двор к подъезду. Юра увидел её издали, девочка играла в волейбол со сверстниками, была одета в шорты и белую футболку, волосы собраны под резинку в хвостик. Полина села в машину рядом, взяла его за руку и сразу, упреждая вопросы, сказала:

– Бабушка, Кира Петровна, умерла. Я поступила в Московский мединститут. Уеду в Москву, там будет другая жизнь.

Петрович механически теребил её тонкие мягкие пальцы, про кольцо он забыл:

– За раз всё свалила, бабушка того – и ты уезжаешь?

– Мне прошлогодних баллов по ЕГЭ хватило. В школе я хорошо училась. Надо привыкать. Мир уже не будет прежним, так все говорят. Я не про ковид, про бабушку. Без неё плохо. Она ушла, и я потеряла не только её, но и тебя. Как-то так, она вязала наши узелочки и дёргала за ниточки. Хочу всё забыть и не возвращаться сюда, – глаза девочки помутнели от растерянности и неуверенности. Петровичу стало плохо, он не мог говорить и тяжело сопел. Полина вышла из машины и направилась в сторону волейбольной площадки, потом вернулась.

– Петрович, не сердись, я только тебе могу это сказать. Бабушка не совсем умерла. К… рва застрелилась, застрелилась из-за меня, чтобы я могла учиться. Она всё за нас решила. Нашла, что пожертвовать, загубила остаток своих дней и мою жизнь – навсегда. В полиции меня допрашивали. Я сказала, что бабушка страдала от боли и безнадёжности.

– Правильно. Дай мне левую руку. Поздравляю с поступлением в институт.

Полина увидела кольцо, испугалась и попыталась освободиться. Петрович крепко держал её за руку и силой надел кольцо на палец. В глазах Полины появился мерцающий бликами бриллиантовый свет. Она обняла его, дотянулась до губ и поцеловала.

«Вот и любовь, не было такого горя никогда», – признался себе Семилуков. Он громко рыдал в машине, руками размазывал слёзы, захлёбывался кашлем, затем снял футболку с надписью «miami beach» и уткнулся в неё лицом.

Наташа вышла к нему босиком, в белой футболке оверсайз с большим рисунком на спине.

– Ты смотришь анимэ? – спросил Рут.

– Нет, мама купила футболку.

– А я смотрю, есть интересные.

– Я не понимаю, – сказала она.

Действительно, Наташа не разбиралась в том, что хорошо и что не очень.

– Стул можно?

– Можно.

Рут взял кухонный стул, вынес в прихожую и поднялся на него. Наташа стояла рядом, смотрела снизу вверх и от напряжения её голубые глаза увеличились вдвое. Расчёсанные на прямой пробор русые волосы лежали на плечах и немного прикрывали грудь. Рут не мог сойти со стула, ноги онемели оттого, что он ничего не видел, кроме света в её глазах. Чувственное проникновение оказалось взаимным, «глаза слиплись в поцелуе», – так не говорят и не пишут, но такое бывает – в жизни. Наташа не умела, не знала, что надо делать, её лицо ничего не выражало, совсем ничего, только юбочка ресниц приподнялась, губы приоткрылись. Разорвать волшебную нить они не могли! А зачем? В квартире Наташа и Рут были одни. Девушка медленно дышала ртом, она помнила, мама говорила: «Не целуйся, не целуйся – это опасно. У мужчин рот больше, особенно если усатый. И воздуха набрать не успеешь, как он ртом губы обнимет, и будет душить поцелуем. Ноги у тебя ослабнут, и тут уж усатый своё не упустит и завалит!»

У парня из параллели усов не было, в школе его считали специалистом по гаджетам, с его мнением считались учителя, все знали, что он подрабатывает ремонтом. Рут сам предложил помощь, так, вообще, и Тата сказала, что Интернет в квартире глючит, и это оказалось правдой. В школе Наташа была заметной фигурой. За глаза учителя называли её «блондинкой», намекая на низкий айкью. Рут не спорил ни с кем. Зачем? Про себя и про неё он понимал, что её тонкая кожа боится солнца, что Тата – сказочная Белоснежка. Когда она чувствовала припухшими губами чей-нибудь взгляд, то говорила мимо всех, в окружающую её пустоту: «Мне целоваться нельзя. У меня хейлит». В этой фразе не было липкого намёка и горького сожаления, потому что она умела быть никакой, пресной и от этого казалась ему умной и независимой.

– Тут это, штучка… ты говорил, – сказала Наташа.

– Фу-у, фу-у, так и знал, в роутере тараканы устроили гнездо. Им здесь тепло. Тараканы ползают и сигнал прерывают, обычное дело. Представляешь, когда появилась сотовая, все тараканы исчезли. Они излучения боятся. А теперь вывелись устойчивые твари. Они, наоборот, селятся в компьютерах, роутерах, там им тепло и весело. А в сервис, знаешь, какие ящики носят? Ужас! Их сначала пылесосом чистят от навоза и дохлых. У тебя есть пылесос? Тащи на кухню. Раньше, когда были лампочки накаливания, тараканы в люстрах жили… Представь себе, во-такая хрустальная глыба, а в ней тараканов – туча. Ночью свет гаснет, они крылья распускают, тихо падают на пол и расползаются по квартире, а обратно в домик – пешком – по стенам и потолку маршируют…

Экскурсия в жизнь насекомых развеселила Наташу. Рут разобрал роутер, и она чистила ногтями мелкие детали. Они работали над кухонным столом голова к голове. Парня возбуждал кисловатый запах длинных грязных волос. Он пытался обнять её, но всякий раз, когда прикасался к телу, рука теряла чувствительность и волю. Белоснежка не сопротивлялась, не играла в недотрогу, но им мешал некто посторонний, строгий и властный, о вмешательстве которого они не ведали, не брали в расчёт. Неопытный в интимных технологиях юноша винил исключительно самого себя и от этого погружался в депрессию… Когда возня с маршрутизатором завершилась, Рут скис окончательно. Он залез на стул, чтобы подключить роутер к сети. Тата чистила пылесосом прихожую. И в этот момент в квартире появилась мама Наташи.

– Иду и радуюсь, в доме пылесос гудит, думала, это папа работает. Что у вас случилось? Тата, не прячь лицо. Ты вызвала мастера? – спросила Альбина Алексеевна.

– Да, я почистил роутер, – ответил вместо Наташи Рут и показал маме экран своего мобильного. – Смотрите, Интернет стабильный, 86 килобит.

Цифры Альбина не понимала, её более интересовали черняки под глазами на худощавом лице юноши.

– Это Рут из школы, – пояснила Наташа.

– Не поняла, кто?

– Толя из одиннадцатого «А». Его все зовут – Рут.

– Ну хорошо, приятно познакомиться. Спускайтесь к нам. – Альбина протянула руку, помогла Толе сойти со стула, сняла свой пуховик и отдала ему. – Имя у вас непонятное, что оно означает?

– Английское слово «root» означает «корень». Пишется «эр» два «о» и «тэ». Четыре буквы и три звука. Как обычно у них: пишется «Лондон», а читается «Ливерпуль». Мы говорим, например, роутер, а они говорят рутер, понимаете. – Рут приспособил пуховик Альбины Алексеевны на плечики, снял свою куртку с крючка и начал одеваться.

– Мойте руки, будем обедать и… О-о нет! Сначала я, а потом вы, – распорядилась Альбина и внезапно исчезла в туалете.

Когда она вышла, Толи в квартире уже не было.

– Сбежал?

– Ушёл, как тебя приспичило знакомиться.

– Голову надо мыть, если человека приглашаешь. Посмотри на себя… чучело.

– Много ты понимаешь.

– Что я не понимаю!

– Пушистые волосы – это красиво, но не сексуально.

– Откуда знаешь?

– Читала.

– Сидишь сутками в тик-токе, вот и роутер сломала.

– Каналов много. – Наташа вспомнила смешную порнографию, улыбнулась и шёпотом застенчиво сообщила маме: – Знаешь, у него фамилия – Бирон…

– Круто. Я и не знала, что у вас аристократы учатся. Бироншей хочешь быть, – поняла Альбина, и обе разом рассмеялись и долго ещё, до слёз хохотали.

– Ой, не к добру, не к добру. Что-то мне так весело и распирает! – причитала Альбина.

– Папе только не говори, – попросила Наташа.

Двухэтажный деревянный дом с пластиковыми окнами и остатками резных наличников ни страха, ни уважения не внушал. Вход со двора. На тамбуре красная табличка с буквами «Военный комиссариат». Наташа подробно изучила все надписи. На фасаде, на левом углу – две таблички. Одна железная с эмалированным овалом и словами «В сердцах и памяти навечно… погиб в Сирии». Другая, старинная мраморная с выбитыми золотом буквами: «В годы Гражданской войны… здесь размещался штаб Восточного фронта…» Сбоку, на торце здания – яркая табличка с букетом красных гвоздик на синем фоне и длинным белым текстом: сколько человек в годы Великой Отечественной войны военкоматом было призвано и сколько погибло. Примерно получалось: сколько призвано, столько и погибло, но не все, конечно. Не ясным было число воинов, вернувшихся домой. Его не было. Возле этой таблички Наташа задержалась. Ей стало интересно, и она сосчитала разницу, получилось 86 человек, не много и не мало. «Эти тоже уже умерли», – эта тусклая мысль посетила её, но не затронула.

Наташа пришла заранее, так само у неё получилось. Ни вещей, ни цветов на проводы Толи она не принесла, пришла с пустыми руками, даже рюкзачок свой не взяла. Мама сказала, что нужна юбка ниже колен и платок на голову. Наташа не спорила. Альбина быстро её одела, сунула в карман чистый носовой платок и сказала: «Когда Толя станет тебя фотографировать, ты не веселись, а то он на фото будет глядеть и думать, что ты в это время с кем-то развлекаешься. Он тебя другим ребятам будет показывать и надо, чтобы обидных фантазий на твой счёт не было. Не было ни у кого. Ты не понимаешь ещё, насколько ревность сильное и дурное чувство. Будь умницей».

Люди прибывали медленно, по два-три человека, держались друг от друга на расстоянии и в общие разговоры не вступали. Призывников – не более двадцати. «Школьников», таких как Толя – пять-шесть человек. Остальные – старше. Один, в бороде и очках, совсем взрослый. Его никто не провожал. В ожидании построения бородатый столбом стоял в середине двора, и Наташе сделалось его жалко. «Хоть бы рюкзак свой снял, тяжёлый же», – подумала она и вспомнила, зачем пришла, – обернулась и увидела Толю. У него был брезентовый, с кожаными ремешками рюкзак. Такие рюкзаки Наташа видела в кино и в советских книгах. Одет он был в чёрные брюки, белую рубашку, синюю безрукавку и старую куртку – во всё школьное, что уже не жалко и не по размеру. От этого он показался ей настолько знакомым и близким, что Тата вспыхнула и вместо приветствия сказала рвущиеся из неё слова:

– Я буду ждать тебя!

– Не торопись, не обещай без надобности, – остановила её порыв мама Анатолия, Изольда Анатольевна. – И ты не проси, не мучай никого обязательствами. Что должно, то и будет.

– Да, хоть сегодня не причитай. Я твою песню с детства помню: «Не верь, не бойся, не проси». – Рут обнял Наташу и тихо пояснил: – Я когда родился, громко кричал, громче всех в роддоме, и мама тогда решила, что я – бандит и зоны мне не миновать. Вот так, с самого дня рождения она готовит меня к лишениям. За меня не волнуйся, я готов к любым испытаниям и не пропаду хоть где. Я верю тебе, но боюсь, что бросишь, и прошу: не делай этого. Спасибо, что пришла.

Наташа хотела заплакать, чтобы правильно всё получилось, и не смогла. «Вот мать у него, она, верно, не плачет никогда. Толя говорил: „У меня не мать, а железная Изольда!“. А моя? То ржёт, то плачет, то сутки моросит. Слякоть».

– Сфотографируй меня на память, – попросила она Толю.

– Встань здесь, на фоне таблички.

Наташа подошла к тамбуру, и скромные слёзы увлажнили её взгляд. Так и вышло, Рут сфотографировал её на память и на горе себе.

– Толя, помни главную задачу. За двенадцать месяцев ты должен укрепить своё здоровье. Главное, спокойный длительный сон. Второе, спорт. Выполняй все распоряжения. Командиры – добрые люди. Не уклоняйся от физической работы. Тебе надо набрать вес. На сортировке запишись добровольцем во флот или артиллерию.

– Да помню я всё. Дед, уже прадед Судаков, бился под Севастополем. Представляешь, там не все погибли, мой выжил, в концлагерь попал, в тюрьме год сидел и оттуда его на фронт отпустили. И выжил. Другой, Степан, на «сорокопятке» воевал, это пушка противотанковая. На фронте она называлась «Смерть врагу – конец расчёту». Они в броне, в танке, а расчёт орудия в голом поле. Один на один, прямой наводкой! И что удивительно, Степан выжил, вернулся. И третий дед вернулся…

Наташа внимательно слушала Анатолия. Слезы высохли быстро, и чистый взор её уже не выражал ничего, кроме спокойной гармонии и вызывающей восхищение красоты. «Здоровая девочка, ни черняков, ни мешков под глазами». – Эта мысль примиряла Изольду Анатольевну с неизбежным. Своё имя она не любила с детства и представлялась всем Лизой. Одно время даже хотела поменять имя, но имя опередило события и отыгралось на ней. Изольда вышла замуж за Бирона. Мужу имя нравилось! Он представлял её знакомым иностранцам без отчества, произносил: «Изольда Бирон…» – и оставлял многозначительную паузу в конце фразы. Супруг работал в торговой финской компании, и это обстоятельство погубило их брак.

Толя рассказал, что за границей нашлась разлучница. Мама надеялась на помощь от него деньгами, вещами, но сразу после развода отец ушёл в отказ и пропал в Евросоюзе. Где он, с кем он – они не знали.

Во дворе комиссариата появился прапорщик, вышел на середину и требовательно, трижды дунул в свисток.

– В колонну по три становись! – распорядился начальник.

Призывники его поняли и построились не по росту, а как случилось. Провожающие окружили колонну, вокруг которой образовалась необходимая для распоряжений тишина.

– Первое, по прибытии в пункт распределения все призывники будут поставлены на довольствие, – сообщил прапорщик. – Второе, после получения обмундирования личные вещи каждый должен самостоятельно упаковать в мешок единого образца и написать печатными буквами свою фамилию и фамилию получателя груза. Вещи можно будет забрать здесь через две недели.

Невидимая линия, которую никто не решался переступать, разделила призывников и провожающих. Толя повернулся к матери, и она поняла, что он напишет её имя на мешке с вещами.

Когда автобус с призывниками выехал на улицу и скрылся за поворотом, Лиза заметила, что Наташа по-прежнему стоит возле неё.

– У тебя ЕГЭ в этом году?

– Да.

– Готовишься?

– Да. Нас в школе готовят.

– Что будешь сдавать?

– Географию.

– Странный выбор. Любишь путешествовать?

– Да, но не получается пока. С родителями в Кемере была, на море, там галька. В туризме буду менеджером или экскурсоводом, или в гостинице администратором.

– Это идея родителей или Толика?

– Что вы, так классная говорит. Говорит, что видит меня под пальмами, на рецепции шикарного отеля. Кругом море и пляж. У них в отелях не жарко, там кондиционеры, люди играют на гитарах и поют. Я тоже умею немного петь, караоке…

Настроения для беседы у Лизы не было. В голове вертелась фраза Толика, которую он ей бросил на прощание, бросил в кухню из-за стены, и совершенно не рассчитывая на ответ: «Ты ещё не старая, подумай о себе».

– Ты беременна? – неожиданно спросила Лиза и даже отошла на шаг, чтобы посмотреть.

– Что вы, с чего?

– Ну, секс у вас был?

– Не было, не получилось ничего.

– Странно, что не получилось, у тебя да не получилось?

– Я что, я не против, Толя мне нравится, он умный и серьёзный. Он говорит, секс бывает у всех, даже у дебилов, а любовь случается не всегда и редко. У меня, видно, любовь не получается. Я плохо понимаю его, когда он так говорит.

– Любовь бывает у всех, только она не вечная, а случайная. Это чудное мгновенье. Цена любви – слёзы и боль утраты. Я это знаю. Жить можно и без любви, так даже лучше и спокойнее. Толя ещё не понимает. Объединить любовь и счастье невозможно, у меня не получилось. Муж изменял и бросил меня, как бесполезную вещь. Хотя, на твой взгляд, я не совсем старая? Сорок один, это много или мало для женщины? Может быть, Толя прав, и мне действительно стоит попробовать. – Лиза уже вступила в разговор сама с собой и очнулась, когда поняла, что девочку её исповедь не интересует.

– Тётя Лиза, вам какой автобус? Мне подходит четвёртый и двадцатый, – спросила Наташа.

– Четвёртый ближе, мы на нём приехали.

За три месяца до дембеля началась СВО. Анатолий Бирон начал терять вес и на все вопросы стал отвечать односложно. Причина нервного расстройства состояла в том, что Наташа перестала отвечать на письма и звонки. Командировка в зону боевых действий и героическая гибель в его положении были бы даже к месту. Так он иногда думал. Думал ещё, что её молчание не повод, чтобы звонить маме или её родителям. Не ребёнок, понятно: что будет, то и будет, но в том, что она жива, он был твёрдо уверен.

Дембель вышел под майские праздники, в срок. В поезд Анатолий откинулся в гражданке.

На вокзале его никто не встретил, он и не звонил, не сообщал.

– Форма, значки – всё в сумке, – сказал он маме и обнял её. – Смотрю, замуж не вышла или я не прав и у тебя есть бойфренд?

– Не шути так, мне не надо. Я хотела на тебя в форме поглядеть и сфотографироваться. Ты заматерел, черняки под глазами пропали, красивый стал.

– Наташу видела?

– Нет. С того дня, как мы тебя проводили, не видела.

– Ну и ладно, – закрыл тему Рут.

Мама Наташи разговаривать с ним отказалась, позвала к телефону отца. Забили стрелку в пивной. Заказали по кружке. Ещё не выпили ни глотка, а Леонид Васильевич выложил всё без обиняков, как есть.

– Толя, мы тебя уважаем, но Наташка паскуда, и виноват во всём я. Так мать говорит, Альбина, ты её знаешь. После школы я устроил Тату к знакомой в бутик. Там сумки, рюкзачки и прочая дребедень. Место чистое, видное. Там она сошлась с азером. Как и что у них срослось – молчит. Очухалась она, когда поняла, что залетела. И матери не сразу сказала. Я её с работы забрал и дома теперь держу. Сейчас мать Тату стережёт.

– А что она, прямо рвётся к нему? – спросил Рут.

– Да нет. И он не сватался, говорит, аборт и все дела, деньги на аборт предлагал. Я не взял. Наташка – между нами – она же девка глупая, про аборты не соображает и сроки ушли. Альбина мне предъявила, говорит: «Ты во всём виноват. Выставил в магазине». Она хотела Наташу на склад оформить, и права была: среди коробок, в синем халате ей бы самое место…

Принесли пиво. Леонид Васильевич выпил кружку. Толя не притронулся.

– Ты не молчи, раз приехал, пришёл – думай, говори. Ещё СВО эта, зверь непонятная. Что про мобилизацию думаешь?

– Кто он, откуда?

– Диаспора, они – чёрные лесорубы. Люди нехорошие, но как нехорошие, по нынешним временам успешные. Отец лесом торгует, сын при машине.

– Она с ним общается?

– Да нет, дома сидит.

– А по телефону?

– Не знаю. Боится, что увезёт к себе. Дура, она не понимает, муслимы, у них закон: обманул – продал, вдул и забыл. Они замуж девок не берут, женятся на своих целках. Ты куришь?

– Нет. – Толя неторопливо тянул свою кружку.

– А я выйду, перекурю.

Когда отец Наташи вернулся, официант их стол успел освежить, принёс ещё пять кружек, чёрные сухари, выставил букетик фальшивых гиацинтов и, главное, за столом появились Альбина и дочь. Леонид Васильевич не удивился, они пришли вместе. И сигнал он жене дал, мол, всё рассказал и дальше действуй сама. Женщины за столом молчали и смотрели в пол. Рут понимал, что пришли они не говорить и оправдываться, а слушать его слово.

– Леонид Васильевич и Альбина Алексеевна, закон на нашей стороне, и я решил. Первое, вы сообщите кому надо, что Бирон откинулся со срочной. Второе, свадьба будет через две недели, в загсе предъявим справку о беременности, нас быстро зарегистрируют. Третье, ребёнок Наташи – мой ребёнок, он будет в паспорте и свидетельстве зарегистрирован Бироном. Жить будем у меня. Наташу я заберу у вас. Муслиму можете передать: убью сразу, как пса. Он мой кровник по шариату.

Наташа утупилась в стол. Леонид Васильевич молчал. Сказано было так много, что он медленно примерял на себя решения Анатолия, шелушил каждое, тщательно разбирал слова, думал.

– А мобилизация, вдруг объявят? – спросила Альбина.

– Мобиком я не пойду. Только по контракту, у меня специальность есть и несколько значков.

Родовые схватки начались в срок, но как обычно – внезапно. Толя определил Наташу в платную палату. Рут хотел присутствовать на родах с целью моральной поддержки, и потом он стремился обрести ребёнка сразу, с его первых минут самостоятельной жизни. Наташа стеснялась его присутствия и навязчивой заботы, но переубедить его не пыталась. Последовательность и целенаправленность действий мужа стесняла её в привычках. Он прокладывал дорогу, а она плелась в обозе, спотыкалась на кочках и утешалась мыслями о замужней судьбе, но когда начались роды, личные проблемы забылись. Толя стал для неё и надеждой, и опорой… «Дыши, работай. Дыши, работай», – слышала она голос Толи и тужилась, кричала, терпела, терпела и тужилась…

– О-о, сам вышел, вылез головой вперёд, – сказала акушерка и показала ребёнка Толе. – Поздравляю, хороший парень!

Семью Биронов выписали из роддома на четвёртый день.

– Через месяц вы ребёнка не узнаете, – медсестра указала на плакат с изображением Богоматери с Младенцем. – Красавчик будет, как на картинке.

– Я и не думаю ничего, отличный парень. – За три дня в роддоме Толя приноровился к младенцу и действовал уверенно, на одной руке держал свёрток с ребёнком, а в другой солидный букет и коробку конфет.

– Внизу вас ожидает фотограф… Он сделает первый альбом малыша.

– Да, обязательно, я альбомы его видел.

Толя убедил мать и родителей Наташи, что фотографироваться необходимо и не один раз, а по сценарию, чтобы получился альбом. Его поддержала Альбина Алексеевна. Дружно они реализовали сценарий фотографа в полном объёме. Ребёнок переходил из рук в руки и ни разу не пискнул.

– Не сомневайся, – заверил мать Толя, – голос у него громкий. Он хороший, пока спит.

– Какое имя написать? Вы решили? – спросил Анатолия фотограф.

– Василий.

– Да, Василий, – повторила Наташа, – пишите полное имя Василий Бирон.

– Мне нравится, – после некоторой паузы сообщила Лиза. – Честно, честно. Царское, редкое имя, звучит солидно.

На выходе из роддома их встретила группа мужчин во главе с отцом Муслима, в руках которого был шикарный букет.

– Его здесь нет, – успела тихо шепнуть Наташа, так что её все услышали.

Отца Муслима она не знала, но догадывалась по тому, как старый бородатый косил глаза на неё, что это он.

– Вах! Девочка, покажи внука дедушке.

Ребёнок был на руках у Анатолия, поэтому образовалась пауза, которой сполна воспользовалась Лиза. Она опередила сына, взяла букет, швырнула его на землю и ударила деда по лицу, раз, другой, третий. Хлестала, пока его не закрыли подоспевшие родичи.

– Вон с глаз моих, чтоб провалиться вам под землю, вор, предатель, старый развратник! Какое чудовище ты вырастил? Труса и насильника! Сын твой девочку изнасиловал и бежал, бежал от мобилизации, трус и дезертир твой сын! Чтоб ты деньгами своими подавился. Позор тебе вечный, муки в огне! Я, Изольда Бирон, проклинаю тебя, сына твоего и род твой!

На шум вышел персонал роддома и посетители. За спиной Изольды образовалась угрюмая толпа. Гости отошли к машинам, один из молодых оправдывался и кричал:

– Муса не трус, Муса не трус. У вас своя война, у нас своя война! Слава Украине! Украине слава! – Но на этих словах его заткнули, заставили замолчать свои.

Изольда не молчала ни секунды, она неистово проклинала всех, пока машины не скрылись, и никто не пытался её остановить.

– Ну, ты дала им! Я со страху чуть не обсикалась, – хохотала Альбина. – Я так не могу, ой, не могу. «Чтоб деньгами подавился… муки в огне… я, Изольда Бирон, проклинаю тебя!» – Ой, не могу…

Леонид Васильевич вёл машину плавно, аккуратно объезжал ямки и сопел. Он настроился на драку, последний раз дрался в армии, бились стенкой с дагами и чехами, бились чем попало, камнями, палками… Тяжёлое воспоминание вернулось, адреналин давил на глаза.

– Заклинания имеют силу. Меня отец научил. Он матерился не как зэки, ме-ме, ни дикции, ни звука, а громко в голос и при этом проклинал. Королёва на работе все знали и боялись. Уж этим от него бы точно досталось, матюгами он крепко народ гонял.

– И где он работал?

– В Оперном театре… не-е, не актёром. Инженер по отоплению и ремонту. Пил, конечно, но алкоголиком не был… Фантазёр, выдумщик, хохмач – за это его все любили.

– Мама, а отчего ты решила, что Муслим дезертир и бежал, ты точно знаешь?

– Не знаю, но догадалась. Если бы он был здесь, то сам бы пришёл с букетом и телохранителями.

– Зачем ему, когда мы всё по закону решили.

– Что им закон?! Он бы пришёл, чтобы унизить тебя и показать, кто в городе хозяин. И отец за этим пришёл, но обломался.

– Здорово ты, но меня всё потряхивает… – вспомнила гостей Альбина.

– Не бойся. Как мобилизацию объявили, так которые с деньгами, все за границу дунули, местные хвост поджали, – сказала Изольда.

– Приеду домой, фотки у себя выложу. Надо жить открыто, мы не воруем. Наташь, чего молчишь?

– Деда этого боюсь.

Служба в армии быстро забылась. А что там помнить? Двенадцать месяцев! Устав учили. Присяга была, на которую к нему никто не приехал. Потом боль в ушах от пальбы, Рут и не думал, что орудия так громко стреляют. С рождения его стихией было пламя. В огненную душу Анатолия более зашли реактивные системы. Он видел старт баллистической ракеты, вот это – да! Красота и мощь!

Рут не пошёл в мастерскую по ремонту гаджетов, в которой работал прежде. У него имелись амбиции на карьеру в серьёзном месте, но не было диплома и опыта. Личные трудности усугубляла системная проблема, упадок в оборонке. Завод резиновых изделий и эбонитовый, краса и гордость района, закрылись до его рождения. От эбонитового завода остался мемориал воинам Великой Отечественной, бетонная стела, а завод резиновых изделий снесли под корень. Застройщики вывезли мусор и затеяли на территории завода стройку жилого комплекса «Каменные палатки» по голландскому проекту!.. Желание приобрести квартиру в этих домах будоражило воображение Анатолия, но возможности и какой-либо идеи на этот счёт не было. Тесть работал на заводе металлических конструкций, который усох до формата частной мастерской. Леонид Васильевич работал там сварщиком, экспедитором, кем угодно, и доходы его были скромными. Подспорьем в домашнем хозяйстве Евсеевых был сад и машина, на которой тесть иногда таксовал. Анатолий понимал, что оказать помощь молодой семье в приобретении жилья тесть не может.

По объявлению Толе удалось устроиться айтишником в поликлинику. Там не могли найти на маленькую зарплату настоящего специалиста, и его взяли «на пробу», но очень скоро он стал необходимым и востребованным в поликлинике человеком. У него появилась своя каморка, и Рут вернулся к практике частных ремонтов.

Говорят, что все счастливые семьи похожи друг на друга. Издалека и сверху кажется, что граждан в ячейках можно перемешать и от этого средняя температура по больнице не изменится. На первый взгляд – да, так оно и есть. Статистика неумолима, но существует и другое присловье: если кажется – креститься надо.

У Толи с мамой была двухкомнатная квартира и у Наташи с родителями – двухкомнатная. У Наташи в кирпичной пятиэтажной хрущёвке с проходными комнатами. У Толи – в девятиэтажном панельном доме с раздельными комнатами – «трамвайчиком». Последнее обстоятельство оказалось решающим при выборе места жительства молодой семьи.

Квартира Евсеевых походила на филиал садового домика. Площадь была перегружена коробками и банками, полезным инвентарём и запчастями для машины. В такой обстановке естественно выглядели тараканы и из сложенных грудой частей велосипеда мог появиться комнатный уж… Мать и дочь держались на равных. Аля и Тата бурно дружили, ссорились редко и быстро мирились. Мелочи не пугали и не раздражали их. Альбина не пилила и не разъедала мозг мужу замечаниями и упрёками. Это же качество передалось и дочери.

Наташа не сердилась и не ворчала на Толю. К Елизавете Анатольевне она относилась с уважением. По мнению Наташи, в доме свекрови хранилось множество лишних вещей, но, в отличие от её квартиры, вещи Изольды не бродили по комнатам, а имели своё, строго определённое место.

– Смотри, наша квартира похожа на лес, – объяснял ей Толя. – Каждая вещь подобно дереву. Дерево растёт и стареет на своём месте. Вот стул, он стоит здесь всегда. Фарфоровый оленёнок живёт здесь на полке, моя фотография, книги в шкафу, их нельзя переставлять.

– И кто все вещи так всё установил?

– Не помню, наверное, мама. Она прибирается в квартире.

– А ты помогаешь, ты прибираешься в квартире?

– Нет. Моя задача не нарушать порядок и не разбрасывать вещи, тогда и прибираться не надо будет. Понимаешь, это просто, у нас – лес, а у вас в квартире – зоопарк, вещи, как животные, гуляют и летают по комнатам как хотят. Я в ванной нашёл вилку, в кухне под столом видел носки…

– Это мама, она любит босиком. И я люблю босиком ходить.

– А полотенце на стуле зачем?

– Моё, я умылась, включила телек и повесила его сушиться.

– А теперь понимаю, почему у вас так: руки вымою, а вытереть нечем, полотенца вечно нет, потому что оно где-то сушится?

– Это Бирон у вас такие порядки установил.

– Нет. Отец любил, чтобы у него лично всё было идеально, а остальное его мало касалось. У него брюки всегда глаженые, сорочка чистая, мама стирала и гладила, брился по полчаса. Он поел, встал и ушёл… как барин. Трудно с ним маме было.

Наташа и младенец Вася в квартире свекрови занимали комнату с балконом. Елизавета Анатольевна пыталась локализовать жизнь внука, точнее ограничить положение его вещей, игрушек и бутылочек одним углом в комнате. Но этого не получалось. Она приходила с работы и первым делом собирала на кухне, в ванной, у себя в комнате вещи Васи и возвращала их в комнату Наташи. Происходило это не со зла. Внука она любила и ни разу не попрекнула Наташу, намёка не дала, что не родной. Часами могла заниматься с ним гимнастикой, развивала речь, играла и приучала к хорошей музыке. «Хоть бы обругала нас или в сердцах шлёпнула Васю, как настоящая бабушка, а она сюсюкает, воспитательницу всё из себя изображает», – думала своё Наташа, потому что любви от свекрови не чувствовала, но училась у железной Изольды терпению.

Тата радовалась, когда с работы возвращался Толя. Она обнимала его и прижималась всем телом, и он обнимал её, и так они стояли минуту, другую.

– Ты моё дерево, – говорила она, или не говорила, и не в словах суть, Толя понимал её потребность в опоре и старался соответствовать. После рождения сына Наташа изменилась, поправилась в бёдрах, груди стали интереснее, животик округлился.

– Ну, ты даёшь, за вторым собралась? – изумилась мать.

– А что такого, Толя своего ребёночка хочет.

– Он тебе прямо так и говорил?

– Нет, не говорил, я сама понимаю.

– Да чего ты понимаешь в этих делах. Он не говорил, он берёг тебя. Надо год-другой отдохнуть, прежде чем второго рожать?! И матери не сказала, хоть девочка или мальчик, кто там?

– Я и не знаю, что будет, то и будет, – так говорит Изольда.

– Она, значит, знает, а мать родная не знает, что дочь беременна, дожила. – Альбина надулась и приготовилась плакать.

– На УЗИ говорят, что всё в норме, рост плода измеряют. Когда заранее знаешь, кто будет, так уже не интересно. Когда я с Васей ходила, то думала: хоть бы девочка, хоть бы девочка получилась, а вышло всё, как на УЗИ.

– Ах, бедная моя девочка, бедная девочка. – Альбина обняла дочь и дала волю слезам.

Наташа родила девочку легко и быстро, в той мере, насколько такие слова достойно можно соотнести с непостижимым таинством милости Божией. Толя присутствовал, был рядом, помогал. Физиологические казусы его не смущали, крови он не боялся. Вторые роды Рут и Тата прошли уверенно, дружно одолели полосу препятствий и назвали дочь Леной, Еленой Анатольевной.

Вопрос о крещении детей возник, казалось бы, из ничего, и подняла его Альбина.

– Наташка крест не носит, но она крещёная. И я, и Лёня – мы крещёные, но крестов не носим. Я надеваю, когда в церкви бываю на Рождество или на Пасху, и то не каждый год, не понимаю я там ничего, и Леонид вряд ли креститься умеет.

– Не помню, не думал: крещёный или нет, – понял её Толя. – Надо у мамы спросить.

Елизавета сообщила ему, что он некрещёный, и она некрещёная, и добавила, что Бирону больше протестантские храмы нравились, где пусто. И строго прибавила, раз он на войну собрался, то креститься надо обязательно и детей крестить, хуже не будет, – но сама от участия отказалась.

Инициативу на себя взяла Альбина, купила всем рубахи, полотенца и кресты.

– Возьми, подруга. Носить не обязательно. Место не пролежит. Не дай бог, время настанет, хватишься, а он при тебе. У меня в коробочке лежит, я его иногда надеваю, когда беспокойство, депрессия, головная боль, вздутие и спазмы начинаются, и помогает, легче становится! – тонкий простодушный юмор иногда выручал Альбину от прямых столкновений и обидных недоразумений.

В Преображенском храме на обряде крещения Елизаветы не было, она готовила праздничный стол к приходу гостей. За столом все разговоры шли вокруг ипотеки и специальной военной операции. «А что крещение?» – спросила Елизавета. Впечатлений ярких и разнобоя в рассказах не было. Вася – храбрый мальчик, смело нырял в холодную воду. Лена – плакса, а в церкви гулко, ревела на всю вселенную, но Наташа приложила её к груди после купания, и она унялась. Для Анатолия купель оказалась мала. Священник уже хотел поливать его из ковшика, но он догадался, что можно сесть на дно. Рут спрятался, схоронился под водой с головой, чтобы вышло всё надёжно, правильно, по Писанию, так как он знал, что обряд крещения символизирует похороны ветхозаветного человека и рождение нового, свободного от первородного греха.

Толя объяснял Наташе решение завербоваться материальными интересами семьи. Мол, Бирон – это воинская фамилия, все Бироны в России и в Европе воевали, и сейчас настал момент, можно подняться… Армия – его шанс, социальный лифт, жить он намерен долго, и у него есть план. По контракту он уйдёт на СВО, возьмёт льготную ипотеку и купит новую квартиру в «Каменных палатках». У неё и детей будет своё жильё. Потом его, ветерана, возьмут в институт. В какой? По результатам СВО будет видно. Для начала надо попасть на хорошие курсы, чтобы звание хотя бы прапорщика получить, и тогда без училища он выбьется в офицеры.

– А я без тебя – одна, – начинала опутывать его сомнениями Наташа.

– Зачем одна? У тебя дети, самое ценное. Ты – не одна, дети маму любят, ты им нужна, потом родители рядом. С ремонтом отец поможет. Учись терпению у мамы Лизы, кроме тебя и малышей у неё никого. Ты уедешь на новую квартиру, и ей будет плохо, она реально одинокая. Я ей говорил: заведи себе мужика, встречать будет, сумки носить, я не в обиде…

Наташу изумляло спокойствие железной Изольды. Она совершенно не пыталась отговорить сына от участия в войне ради денег. И раньше, когда на срочную службу его отправляла, то при ней говорила: «Баллы по ЕГЭ не заржавеют. Сначала отслужи, потом будешь поступать. Служба плюсом к баллам пойдёт». Наташа прочитала где-то, что Изольда – имя неправославное и нехристианское, в переводе с древнего немецкого означает «оружие». Девочка – меч, копье или стрела, странное имя. Видно, отец спьяну её придумал, дурную шутку произвёл и заколдовал. Вот она и мучается с поганым именем или имя её мучает. Ещё в статье было написано: Изольда – жестокая, беспощадная, предателей не прощает, любит чувственно, страстно. Изольда – жадная женщина и ненавидит расточительных. «Всё сходится, – поняла про свекровь Наташа, – работает бухгалтером, туфли на каблуке. Толя прав, жить надо раздельно, иначе плохо всё кончится. Она Толю любит, а я – расточительная».

– У меня деньги есть, – неожиданно сказал Толе Леонид Васильевич. – На машину откладывал, хотел старую тебе отдать, а себе новую. Но если ты решился, то на первый взнос добавлю при условии, если Наташу и детей в договор возьмёшь.

– Что вы, Леонид Васильевич, конечно. Мы и выплату на детей в квартиру вложим. Действовать надо натиском, решительно и быстро.

– Ты не думал квартиру в Москве взять, там кредит дают в два раза больший?

Толя не ожидал от тестя такого разворота и задумался, но вместо квадратных метров и процентов возникло у него видение. Стоит он голый возле большой армейской палатки. Из-под полога палатки – пар валит. Там внутри – баня, мужики моются. Палатки в ряд стоят, их видимо-невидимо, и распаренные мокрые мужики туда-сюда ходят. Что к чему пригрезилось, Толя не понял.

– Так я не боюсь, – ответил он.

– Я не про то. Москва столицей была, а теперь метрополией стала. Матрёшку видел, её откроешь, а там другая сидит. Говорят, в Америке есть глубинное государство, так у нас не хуже места есть. Там и жить надо.

– В Москве я не был ни разу, – понял тестя Толя. – В Москве студия у чёрта на рогах немерено стоит. Мне здесь хорошо.

– А ты поезжай, осмотрись в Москве, там и завербуешься.

– В ЧВКа работать не хочу, они на соцпакетах и помощи семьям экономят. Я не про деньги, мне служба нужна. Я армии не боюсь. Звезду на погоне языком достать могу, полковником буду, вот увидите! И Наташа будет женой полковника и врачом. Хочу, чтобы она на врача выучилась, на обыкновенного доктора. Если не торопиться, со временем у неё получится. Будет полковник и жена – медик. Ладная пара. А работа по специальности, где-нибудь на заводе, нам не нужна, мы на службе у государства будем получать немного и достаточно…

Леонид Васильевич не спорил, слушал внимательно, его увлекала вера Анатолия в свои силы и напор. Он думал, видно и Наташу подхватил этот ветер и понёс в неведомую сторону, прочь от дома. В двадцать нарожала двоих, третий будет, как в новую квартиру заедут, так обещал Рут. Но в случае, если Толя погибнет, то вся поклажа навалится на него. От таких мыслей Леонид Васильевич легонько крякнул: «Велики честь и доверие. На меня надеется, что потянет воз старый металлист?» Невольно он посмотрел на свои чёрные ногти и грязные от ржавчины руки, которые не отмывались ничем, хотя Альбина предлагала ему косметический салон, там женщины чистили кожу на руках и лице за деньги, – и неожиданно сказал:

– На Резинотехническом женщины работали. На штампах и порошковой химии много их… Мне предлагали, я не пошёл. Бабский был завод.

Рут приобрёл квартиру на территории Резинотехнического завода в «Каменных палатках», выбрал сразу над офисами – высокий второй этаж.

– Оно и дешевле, и безопаснее. На улицу можно пешком, и коляску, и велосипед в дом занести, а если что, то прыгать можно. Я прыгал уже, нормально. Напор воды всегда хороший, и детям не нужен лифт, они без лифта могут дойти. Зачем наверх лезть, вид у нас всегда открытый. Под окнами – речка. Строить никто ничего не будет, негде, – так живописал Толя новую двухкомнатную квартиру, которая за счёт большой кухни-столовой была фактически трёхкомнатной.

Квартира и Леониду Васильевичу понравилась, особенно качественной отделкой. Толя взял объект «под ключ», с плитой и роутером. На первый взнос наскребли друг у друга. Тесть выложился полностью. Он понимал, что свой ремонт обошёлся бы в разы дороже, и осаживал женщин, когда они начинали ворчать. Квартира была отделана в стиле венге, модно и эффектно. Африканский палисандр на полу в сочетании с молочными стенами бодрил и восхищал Леонида Васильевича. Себе бы он такого покупать не стал, но считал, что дочери можно, молодая ещё, и дразнил Наташу:

– Афра! Афра! Негритёночка вам надо. На шоколадном полу он хорошо бы смотрелся.

– Не болтай, беду накличешь, фантазии у тебя пустые. Карманы выверни и посмотри, может, там негритёнок завалялся, – Альбина бурного восторга не проявляла, лицо имела кислое и не могла скрыть зависти, что у Наташи квартира лучше, чем у неё.

– Никогда не думал, что можно жить в долг. Всё будет – ок, вот увидишь, – уверял её Леонид. Он восхищался самоуверенностью Биронов, и сына и матери.

Елизавета ходила по пустой квартире, подняв нос, воображая, что это чудо совершила она одна. Когда казалось, что никто её не видит, Лиза поднимала руки и изображала птицу.

Наташа без Толи куксилась, и квартира заменить его не могла. Хорошее настроение накатывало только тогда, когда Анатолий был рядом. А он сначала уехал на курсы сержантов, на четыре месяца. Оттуда Рут внезапно появлялся на день или на ночь. Вихрем врывался в квартиру, что радовало детей, они кричали и скакали от восторга, а её такие набеги пугали. В минуту возвращения она не узнавала его. Муж казался чужим, посторонним, так быстро он менялся. Времени на пробуждение чувств и привыкание не хватало. Толя тормошил её, а она не могла ему ответить взаимностью, дать газу до отказу, так, как он того хотел. Она чувствовала, что он становился сильнее физически и характером против того человека, кем был до службы.

Когда Анатолий выбыл в зону боевых действий, стало спокойнее. Наташа тщательно запирала дверь и чувствовала, что Рут жив по банковской карточке, на которую поступали деньги. Сначала он звонил с пунктов связи. Разговор шёл о детях, здоровье и шалостях. Рассказывать о своих чувствах Наташа не умела, а он не мог ей ничего рассказать о себе и своей работе. Без него, в отдельной квартире её мучил страх. Она постоянно ожидала вторжения отца Муслима и его родственников, ей чудилось разное развитие событий. Наташа жила не в обстоятельствах, а фантазиями, перебором ожидаемых несчастий, которые обступали её и детей со всех сторон. То ей предлагали подарки и деньги в обмен на сына, то принуждали силой к отказу от ребёнка. Более она боялась исчезновения, кражи родственниками. «Увезут Василька за границу, а её обвинят в убийстве?!» – так ей мерещилось. Такой разворот вероятной судьбы душил её невыносимой болью отчаяния.

Вася по-своему реагировал на состояние матери. Он был на удивление послушным мальчиком. Наташа никогда не кричала на него и не замахивалась… По факту рождения ребёнок чувствовал себя виновным во всём и близко к сердцу принимал мамины страдания. Вася опасался шалить не от страха, а от рано развившейся в нём совести. Он подходил к маме, крепко обнимал её за ногу и винился таким образом.

Наташа думала: «Хорошо, успели детей крестить до отъезда». Она надеялась на силу крестов, и было уже, что один раз они помогли им. Лена носила простой серебряный и грызла его вместо соски, а у Васи был толстенький золотой. Он гордился своим крестом и берёг его. Наташа на жизнь родителям не жалилась и Толю оберегла от мелких домашних проблем. Всё хорошо и нормально у неё получалось. Но вышло, что к страхам её добавилась тайна. Ума хватило смолчать, когда дети чуть не убились.

Она тогда на минуту в магазин зашла, сигареты у неё кончились, потом йогурты детям и творожок себе купила, вышла, а малышей нет. Коляска на месте, кругом будний день и пусто. Кинулась к реке на край, потому что природного берега у реки не было. Строители землю и мусор бульдозерами в воду сгрудили, получился крутой отвал высотой метра три-четыре. Лёд на реке вдоль берега оттаял, и вот в чёрной полосе Наташа увидела своих. Лена в реке, голова торчит, а Вася лежит у самой кромки и держит её за комбинезон. Тата хотела крикнуть и не смогла, голос от страха пропал. Ноги ослабели, успела пуховик расстегнуть, сняла его… и тут чудо свершилось! Два школьника, один, за ним другой, с разбега кинулись с отвала к воде, вытащили Лену и подняли на ноги Васю. Наташа помогла им выбраться, сунула в коляску Лену и ринулась домой. Мальчишки следом принесли Васю.

Дома у Лены открылся голос, она начала реветь. «Ну и хорошо, ну и, слава богу. Кричит, значит, живая и жить будет», – уговаривала себя Наташа. Она отогрела детей в ванной, завернула в полотенца и уложила в постель возле себя. Лена успокоилась, и её быстро сморил сон. Наташа пригляделась к Васе. Он молчал, смотрел мимо неё.

– Скажи мне что-нибудь. Я ругать не буду. Скажи, тебе больно? Где тебе больно? Вася, Василёк, ты испугался, сильно испугался? Что у вас случилось? Лена упала? Лена сама упала?

– Упала.

– Покатилась? Покатилась, как колобок по кочкам, дрын-дрын. – Наташа пыталась развеселить героя.

– Я прыг – и упал… – Вася не плакал, в пушистых ресницах стояли слёзы, он достал ручку из полотенца и показал маме. – Вот больно, щиплет.

– О-о, я подую, и всё пройдёт. – Наташа увидела небольшую ссадину и принялась дуть на неё, как волк на соломенную хижину Ниф-Нифа, приговаривая при этом: – Хоть полсвета обойдёшь, обойдёшь, обойдёшь. Лучше дома не найдёшь, не найдёшь, не найдёшь!

И в этот момент Вася неожиданно заплакал. Заплакал по-настоящему, у него потекли и слёзы и сопельки. «Боже мой, – вспомнила Наташа край, с которого она не решилась прыгнуть, – а он прыгнул, такой маленький, крошечный. Прыгнул и спас сестрёнку – ужас!» У Наташи навернулись слёзы, и она дала им волю. Они плакали вдвоём, дружно, как бывало прежде, она плакала и смеялась с мамой – громко, в два голоса.

Радость является следом за ожиданием, пусть иногда трудным и длительным, а горе никогда, никогда не бывает званным и желанным, оно вламывается, ставит человека на колени и тогда, кто может – молится, кто не может – стонет.

Изольда Анатольевна никогда не звонила невестке просто, просто поболтать, всегда по делу, поэтому Наташа невольно вздрагивала, когда видела её имя в телефоне. Их отношения в значительной мере были административными. От Изольды в адрес невестки исходили в основном указания и предложения, от которых Наташе часто приходилось уклоняться. В этот раз тётя Лиза сказала, что надо идти с детьми в военкомат, она уже договорилась и срочно. На все вопросы Изольда Анатольевна ответила сразу:

– Нет. Толя живой и даже не ранен.

– В плену, на той стороне?

– Нет. Здесь он. Ты детей собирай, покорми, воды возьми.

– Тогда зачем идти в военный комиссариат, ещё и с детьми?

– Они реализуют меры правовой и социальной защиты граждан и членов их семей, я читала закон, знаю.

– Значит, погиб… или натворил что, – догадалась Тата.

– Да, собирайся, – оборвала разговор Изольда.

Наташа немного не узнала свекровь, когда та вошла в квартиру. Из неё будто стерженёк выпал, уверенность в повадках и голосе убавилась, и на ногах туфли – без каблука, кроссовки – под юбкой?! Васе она принесла трансформер, но не в коробочке, а уже собранный, сказала, что сама сделала по картинке. Лене подарила пушистую мышку на верёвочке, чтобы не убежала. Изольда просила не спешить, сказала, что время на дорогу есть, и добавила:

– Отец Муслима приходил, сказал, что Муслима убили. Толя его убил. Как? Я не знаю, и он не знает. Земляки какие-то донесли. Ему надо, чтобы мы срочно запрос по Толе в военную часть отправили и в прокуратуру запрос. Ему документы, свидетельство о смерти на Муслима надо… – От таких вестей Наташа потерялась. Что делать и говорить, она не знала и смотрела Изольде прямо в глаза, в надежде на помощь. – Сидел бы сейчас Муслим на зоне, так был бы жив.

– Я сама виновата, испугалась сильно.

– Не испугалась, а запугали тебя, преследовали, принуждали, хором драли. Вот что надо громко и уверенно говорить. По иностранному… «ха-рас-смент» называется, – на выдохе по слогам разложила чужое слово Лиза.

– А сам он что, не может запрос написать?

– Не может, потому что предателям и родителям предателей в армии доверия нет. Он у комиссара уже был, ругались они. Обидчик твой иностранцем стал, воевал за НАТО, наших пачками убивал, так отец его сказал.

– Он угрожал тебе?

– Нет.

– А про меня что говорил?

– Ничего, говорил: «Женщина не бойся, мы тебе мстить не будем. Не будем судить мальчиков по нашим обычаям и закону. На войне свои законы».

– Я ему: «Какая я тебе женщина, женщины твои в ауле. Меня Изольда Анатольевна зовут. Забыл или язык не поворачивается!» В общем, я поняла, что у них везде свои люди. Там, со стороны ВСУ, говорят, что пропал без вести. Здесь кто-то видел и достоверно знает, что Толя убил Муслима. У нас по пленным документы не дают. Он хочет, чтобы мы поехали и добыли уголовное дело или выписку об убитом. На основании этого документа он сможет получить свидетельство.

– Далась ему эта бумага.

– Его не бумага, его имущество, наследство интересуют. У Толи за душой, кроме долгов и тебя с детьми, ничего нет, а у того умотаться, – Лиза указала рукой на кого-то там, наверху.

– Деньги предлагал?

– Кому и за что! Говорил, дорогу оплатит, машину с водителем может дать. Деньги они считать умеют лучше нас с тобой.

К зданию комиссариата Изольда с Наташей подъехали на такси. Вокруг тихо, пусто, все таблички на прежнем месте.

– Сегодня у них день работы с документацией, а нас примут, я договорилась, – пояснила Лиза.

Кабинет военного комиссара удивил Наташу крашенными салатной краской стенами, убогой мебелью и высоким, более трёх метров потолком. Она усадила детей на старый с прямой спинкой диван. На куртке начальника прочла фамилию «Старовойтов», имени не было.

– Характеристику из части на вашего контрактника я получил хорошую. Пишут: отличный специалист, исполнительный, бережно относится к технике, направлен в гарнизонный суд, находится под арестом, за что именно, не пишут, – подполковник обращался к Изольде Анатольевне, как старшей по жизни и семейному званию.

– Вот нам туда и надо, в гарнизонный суд успеть на заседание, потому что у нас есть информация. Она открывает особые обстоятельства. Мы доберёмся самостоятельно. Предписание нам сделайте, командировку и пропуск на территорию гарнизона.

– А взвод мотоциклистов с пулемётами вам не нужен? – шутка Старовойтова повисла в воздухе. – Пропуск на территорию вам может выписать только суд. Командировку, вы понимаете, я дать не могу, потому что вы не являетесь сотрудниками комиссариата. Но допустим, вас допустили до участия в суде. Что вы можете сообщить по существу дела?

– Валентин Судаков, Валентин Иванович, черноморский моряк, участвовал в обороне Севастополя, попал в плен, в концлагерь и бежал оттуда. Освобождал Берлин уже в составе штрафного батальона. – Изольда говорила стоя, представляя перед собой в лице подполковника гарнизонный суд. – Батальон на передовой оказался без связи. Командир послал одного бойца на линию. Он не вернулся. Послал второго. Он не вернулся. Послал Судакова. Валентин быстро двигался вдоль провода, и когда поднялся на пригорок, то в ложбинке увидел немцев, человек двадцать. Они его заметили. Деваться было некуда, и Валентин с криком: «Ура-а!» – бросился в атаку. Одного немца уложил из своего ППШ сразу, потом второго, который попытался скрыться, прошил вдоль спины, а остальные, сбившись в кучу орали: «Гитлер капут!» Среди немцев была девушка с длинной косой. Немцы объяснили, что она и её парень – жених и невеста, у них свадьба. В концлагере Валентин научился немного говорить по-немецки и объяснил немцам, что они его пленные, что за ним, за спиной идут войска и заберут их с линии фронта, а у него есть дела, приказ. Валентин восстановил линию связи, и так как он трое суток не спал, то уснул сразу возле провода. Когда он проснулся, настали сумерки. Судаков пошёл обратно в свой штрафбат. На пригорке, под которым взял в плен немцев, окапывалась батарея. Валентин оглянулся и в ложбине увидел груду тел. Артиллеристы расстреляли всех его пленных. Валентин бросился с кулаками на командира батареи, мол, ты что творишь, расстрелял моих пленных, я им жизнь обещал! Командир достал свой пистолет и сказал, что застрелит его здесь, до кучи с фашистами… Фашистов надо давить, убивать… – Изольда остановилась от удушающего спазма.

– Ну и что, к чему это. О войне либо хорошо надо говорить, либо никак. Там такое случается, что люди всю жизнь пытаются забыть. Вы взрослый человек и меня понимаете.

– Я главное не сказала: рассказ я слышала от деда Вали, и его правнук Толя с детства знает от меня эту историю. Пленных он убивать не будет. Толя не из тех, кто убивает пленных. А его в этом обвиняют.

– Ну-у, вы и я, мы не знаем, в чём его обвиняют, и не надо гадать. Там могли не заметить несчастного случая или замять с понижением в звании. Проблема другая, странный он парень. Командир части сказал, что Рут пришёл к нему и доложил, то есть признался в убийстве или оговорил себя? Надо разбираться.

– У него особые причины. Мы для этого и пришли, чтобы рассказать. – Изольда жестом показала Наташе, мол, вставай и выкладывай.

Из рассказа Наташи подполковник Старовойтов понял, что случай обычный, и жизнь в городе не меняется к лучшему. Хозяин торговой точки предъявил Наташе недостачу в немыслимом для неё размере. Муслим обещал уладить проблему, если она будет сговорчивой. Девочку развели на пустом месте, и опустили до положения групповой девки. Спас Наташу отец, закрыл её дома. Естественно, вышибать из отца несуществующие долги никто не пытался. Потом из армии вернулся Бирон, и жизнь у Наташи стала налаживаться. Старовойтов посмотрел на детей. Девочка уснула на диване. Мальчик лежал рядом, не спал, глазами следил за комиссаром, взгляд колючий. «Чужой. Оберегает сестрёнку, её сон», – понял подполковник и разговаривать с ребёнком ему расхотелось, а любопытно Старовойтову было, понимает ли мальчик, кто его отец?

– Похож? – спросил подполковник.

– Не очень, на отца моего больше похож. Они дружат.

– Был запрос, и я отправил личное дело вашего сына в гарнизонный суд. Там написано, что его дед Анатолий Александрович Королев судим за убийство вашего мужа… – Старовойтов оборвал фразу, оттого что Изольда энергично остановила его умоляющим жестом. Комиссар не сразу нашёл поворот для продолжения беседы. – Я ищу убедительные зацепки для представления, чтобы вас допустили в процесс, но не советую ехать. Вы можете навредить сыну.

– А сколько ему могут дать?

– Во-первых, ваш сын и муж может потерять контракт. Для семьи это важно, потому что ипотека. Могут дать срок, что неплохо, жив будет. Или отправить в штурмы… В худшем случае выплаты по ипотеке возьмёт на себя армия. Могут в дурку списать, многих такой вариант устраивает. У него есть выбор, а у вас нет. Родственники армии не указ. Повлиять на суд вы не сможете. Советую внимание не привлекать, не шуметь, в соцсети ничего не выкладывать. Само в срок образуется. Кто умеет – молится, кто не умеет – надеется.

– А этому, отцу Муслима, что надо? – спросила Изольда.

– Что надо, того нет. Он деньги пасёт. За него не волнуйтесь, своё не упустит.

Вернулись на квартиру к Наташе на такси. По дороге Изольда взяла бутылку крымского вина. Праздника невестка не ожидала. Фраза комиссара о том, что дед Толи убил его отца, крепко зашла в мозг, но она чувствовала дистанцию, и задавать вопросы не смела. «Само собой в срок образуется», – слова комиссара ей запомнились, и Наташа решила: «Буду как он, на тормозах». Она приготовила сосиски с макаронами для детей и выставила на кухонный стол два стакана, детские, с красными ягодами. Наташа знала, Изольда сосиски не будет. Сама она обычно доедала за детьми, и ей хватало: мать так научила, сказала: «А ты ничего не готовь впрок, а то растолстеешь».

– У меня есть курица, она мороженная и её надо готовить, – сказала Наташа.

– Не надо, потом приготовишь, включи телевизор, – попросила Изольда.

Наташа включила телевизор и отдала пульт Васе. Он быстро нашёл интересные для себя и Лены мультфильмы, и с тарелками дети ушли в другую комнату.

– Может, кашу сварить, овсянку? Она быстро варится. – Наташа нарезала сыр, белый хлеб, стряхнула крошки в раковину и спросила: – Толя знает?

Вопрос сорвался неожиданно, но не для Изольды. Она знала ответ и не торопилась, размышляла. Лицо её от этого потеряло подвижность. Мысли были столь глубоки, что не отражались ни в глазах, ни в уголках губ, которые сжались до состояния «куриной жопки». Наташе сделалось смешно, настроение скакало с чёрной полосы на белую до того резво, что по ногам побежали мурашки…

– Толя не знает. Я ему сказала: «Бирон за границей кралю нашёл, но я думаю, он увёл хорошие деньги и скрылся. Многие так делают. Зачем ему сын и жена? Мы для него обуза и хвост, по которому его можно вычислить». Я квартиру сразу на другую область поменяла, и отношения с роднёй Бирона прекратила. Переехала и думала: «Детдомовские живут, и я такая буду». Здесь родственников у нас с Толей нет.

– И он поверил?

– Больше не спрашивал.

– А Королёв, ваш отец, правда, в оперном театре инженером работал? – Наташа говорила тихо, боком и отвернувшись, а Изольда и не искала у неё сочувствия.

– Это правда. У нас сад был с домиком. Отец его из декораций собрал, на фасад щит с гербом прибил. В огороде щеголял в театральной шляпе с перьями. Домик с колоннами соседи «малым театром» называли. Там артисты собирались и куролесили… За убийство Бирона отцу одиннадцать лет дали. Он семь отсидел и умер. За него выпить надо. Я часто его навещала, посылки возила, тайно от Толи.

Изольда налила по второму стакану, выпила, подвинула к себе тарелку Лены с недоеденной сосиской и замолчала. Возможно, она потеряла сознание или, наоборот, ей открылась ослепительная бездна, в лучах которой Изольда не видела собственного тела и не стыдилась наготы. «Душа не имеет одежды, без одежды можно жить вечно», – это была надпись на воротах в бездну. Изольда очнулась, когда полностью очистила тарелку. В глазах стояли слёзы, через минуту они потекли ручьём. Вывернутая, кривая улыбка перекосила лицо, которое стало детским и глупым. Лиза тужилась и не могла разродиться рыданием, и когда сквозь удушающие спазмы голос вырвался наружу, то Наташа услышала второй голос. С громким рёвом в кухню явилась Лена, следом за ней Вася, и они кинулись к бабушке утешать её и сочувствовать.

Ранее Изольда не плакала, во всяком случае, Наташа такого не видела. Утешать взрослых и старших ей не приходилось, поэтому проявить сочувствие к свекрови она не сумела и молча ожидала окончания эмоционального срыва. Когда паузы в плаче стали увеличиваться, Наташа распорядилась:

– Дети, пора, надо одеваться. Мы пойдём Лизу провожать.

Солнце опустилось ниже облаков. Длинные тени умножали количество домов и деревьев. Перистое небо потемнело, сделалось сизым, сизокрылым. В ожидании вечера городской пейзаж загустел длинными, вытянутыми с запада на восток тенями. Время мягкой, влажной акварели ушло. Только яркое, вязкое масло, которым художники красят громкие, похожие на симфонический оркестр холсты, могло передать состояние Изольды. В часы пик количество пешеходов, машин и опавших листьев радовало сердце.

– Какая красота! Какая красота! А воздух, чистый, прозрачный, – сказала она.

– Да, – согласилась Наташа.

Они свернули с улицы на детскую площадку. Вася и Лена устремились на горку. Наташа присела на лавочку и закурила.

– Ну и что. Ну и ничего, – сказала Лиза.

– Что ничего?

– Не надо ничего делать. Пусть идёт своим чередом.

– Мы не поедем на суд?

– В природе всё само собой стремится к равновесию. И не надо будоражить. В рублях и штуках мы не более опавших листьев под колёсами. Мелочь.

– А я бы поехала. Помните, Толя говорил: как квартиру получим, третьего родим. Он так хотел. Я бы поехала за третьим, вдруг свидание дадут, разрешат. Там же нормальные люди.

– Про то, что в военкомате услышала, про отца моего, никому не говори. Не надо. Толя узнает, может погибнуть, сама понимаешь его положение.

– Он на суде из личного дела узнает, а, может быть, уже узнал.

– Этого я боюсь, поэтому и ехать струсила.

– А что там написано?

– Написано обычно, что в таких случаях пишут. Во время распития спиртных напитков в садовом домике конфликт между тестем и зятем завершился убийством. Ну и прочее. Ну, ты не думай, что отец у меня такой. Я не могла тогда никому рассказать о том, что произошло. Толя маленький был, и тяжело, ты не представляешь, как тяжело жить. То, что я тебе скажу, ты никому и никогда, ни родителям, ни детям, даже после моей смерти.

Дура я дура. Бирона любила, как сумасшедшая. Всё ему и для него. Толя, слава богу, на него мало похож, можно сказать, совсем никак. Бирон меня этим попрекал, когда ругались. Бирон красивый. Не так, чтобы модельная внешность. Нос короткий, щёчки пухлые. Он брал манерами, одеждой. Крем, духи, брился тщательно, в салоны косметические ходил. Бирон работал в маркетинге, я в – бухгалтерии. По должности ему надо было соответствовать генеральному уровню. Я ему сорочки на каждый день, брюки гладила, ботинки мыла, как президенту. Представляешь, Бирон научился с акцентом разговаривать, как европеец, чтобы фамилию оправдать. Вилку в левой руке держал. Сама понимаешь, женщинам холёные нравятся. Хорошего о нём скажу, не матерился и не дрался. Что на выездах творил, одному богу известно. По слухам, он там на проститутках в основном упражнялся. Ревновала без меры и сцены устраивала, по карманам шарила и следила. Соседи по саду тогда сообщили, что он с девкой в домике. Я нагрянула, и правда! Девка огородами бежала, а у меня всё внимание на нём. Попался подлец! В белый спортивный костюм вырядился! Задушила бы гада, так во мне всё вскипело. Схватила палку какую-то, хотела огреть, а в домике не развернуться, и я пихнула его в грудь. И тут только почувствовала, как оно о пол брякнулось, что я не палкой, а железным ломом его пырнула. Он лежит, изо рта кровь, сказать ничего не может, захлёбывается. Я отцу позвонила. Папа приехал и сказал, мол, у тебя сын и ещё молодая, я на зону, а ты скажешь, что я Бирона со дня свадьбы не любил, хотел долбануть, а получилось, что пырнул ломом, а ты нас разнимала. Отец всё так точно разложил, что оно так и сложилось…

Наташа глядела за детьми, вполуха слушала и молчала. Вася играл в догонялки с мальчиками, а Лена копалась в песочнице. И когда Елизавета замолчала, она не обернулась на неё, но подумала: «Зря Толя говорит, что Бироны – солдатская фамилия, она – благородная. Он человека убил и защитил мою и свою честь. Мать мужа не пожалела, хотя она всего навсего – биронша».

Тёмное синее небо без звёзд и луны наполняло надеждой и верой в силу круговорота и грядущее возрождение голые ветви октября. Изольда глазами отыскала детей на площадке и добавила:

– После Бирона я зареклась – больше никаких мужчин. Он мой единственный и с меня хватит, буду верность ему хранить. Перед ним и отцом я виновна. Отмыться мне уже никто не поможет. Две души загубила и свою. – Изольда показала Наташе открытые пустые ладони. – Забыть не могу. Думаю, он умер оттого, что захлебнулся… Надо было его на живот повернуть…

– Пора идти, темнеет и песок сырой, холодный. Лена может простудиться. – Наташа поднялась со скамейки. – Я хочу к Толе, увидеть его, сказать, что я рядом и его люблю. Это важно и необходимо, остальное нас не касается.

Олме нравилось похожее на затопленную бочку просторное помещение дельфинария. В бочке жили афалины: Ева, Зевс, Альфа, Уран, Антей и маленькая Сиси. Старый и хитрый Зевс слыл лентяем. Уран высоко прыгал и умел делать сальто. Антей возил на спине двух дрессировщиков. Он отнимал рыбу у Сиси, но ему нравились Альфа и Ева. Антей долго гонял то одну, то другую по бассейну, топил девчонок и делал с ними секс, почти как человек.

Любовные игры самцов и самок возбуждали юную женщину и погружали в безысходную тоску. Она сочувствовала дельфинам в той мере, как понимала себя и обстоятельства, в которые попала. Афалины работали здесь как бесправные мигранты, осуждённые судьбой на пожизненное пребывание в бочке. Она чувствовала, что звери понимают и жалеют её. Олма легла на край бассейна и опустила руки в воду. Все документы, миграционная карта, паспорт, регистрация, полис остались у мужа. Где он?! Она не знала, точнее, не хотела знать и пыталась забыть его и всех…

Когда погиб сын, закрылся горизонт, и дорога провалилась под ногами. Олма перестала понимать: жива она или всё, что будет – уже было. Когда бросила мужа, открылась пустота, лишённая смысла и желаний. Душа не болела, совесть не мучила. Прежняя Олма вся без остатка утонула в прошлом, в тёмной воде, похожей на бездонное ночное небо, в глубоком мраке которого сварщики зажигают слабые звёзды. От этих звёзд к земле летят огненные иглы. Овладеть такой иглой можно лишь в момент зачатия, да и то на время. Ребёнок после рождения уносит её с собой, это его кут – его небесная сила. Незнакомая и непонятная самой себе женщина лежала на краю глубокой чаши. Её кут бросил её, оставил слабое грешное тело, и прелесть одиночества овладела пустым сердцем.

Слезы капали, вода стекала с пальцев в бассейн, Олма плакала. Она цеплялась глазами за блики и чувствовала, что неведомый страх душит её с такой силой, будто она на глубине, под водой, куда не проникают лучи солнца, нечем дышать, и под ногами нет опоры. Маленький Тоджи мёртвыми руками обнимает и тянет на дно. Всё небо мира сворачивается в бездонную точку и пропадает в мёртвом теле. Она кричит и не слышит своего голоса. Вода заполняет лёгкие, душит и леденеет. Олма сквозь лёд видит злое лицо мужа. Упреждая удар, она говорит ему, только ему слабые слова, которые он не слышит и не понимает: «Он мёртв, Тоджи умер, не трогай его, не бей!» Турсун укладывает ребёнка на клочок травы, берёт его за руки и пытается своим дыханием наполнить лёгкие Тоджи, затем переворачивает на живот, надавливает на спину, изо рта сочится вода, немного, столовая ложка воды. Тоджи умер от того, что она долго смотрела на белый огонь сварки, потом думала, что мальчик играет в прятки, не откликается на голос. Она медленно его искала, будто перебирала белые волосы на голове сына, и нашла, когда страшные картины его гибели образовали адский круг, бежать из которого было некуда. Тоджи лежал на дне большой бочки с водой. Турсун напрасно тревожил мальчика, вглядывался в белёсые глаза, теребил его седые волосы.

«Постриги, постриги его!» – кричал он всякий раз, когда приходил с работы и Тоджи лез к нему на руки. Утром забывал свои слова, гладил спящего мальчика по голове и нежно глядел на Олму. Она не прятала глаза, не отводила их в сторону и не опускала в пол, в эти минуты она страстно желала мужа. Олма обнимала его и так сильно прижималась всем телом, что Турсун отрывал её от земли, и она готова была висеть на его жилистом и крепком теле вечно и страдать, как Иисус на кресте. Всякий раз, может быть, не обязательно всегда, но, когда Олма видела распятого пророка, она начинала думать о муже и любви. О неприкаянной любви, существующей где-то между ними… О любви, которая связывала её и мужа, как верёвки и гвозди – тело и крест! О рукотворной любви без любви – созданной волей родителей, обычаями махалли (общины) и условиями никаха (брачного договора).

Через девять месяцев после свадьбы Олма родила мальчика-альбиноса. Турсун не сразу принял странного ребёнка, отказал в близости, замкнулся и замолчал. После разговоров с имамом он переменился и сильно привязался к ребёнку. Тоджи мог ударить мать и обзывать её бранными словами, – отец не кричал на него и не наказывал. Мальчик носился по дому как шайтан и непрерывно смеялся, в ангела он превращался лишь во сне. Олма сносила от своих мужчин всё безропотно и покорно, её тяготило чувство вины. За что и перед кем?! Она не знала и не понимала, просто чувствовала, что она плохая, никудышная и несчастная! Несмотря на то, что муж стал внимательнее и добрее в обращении с ней, она не могла более забеременеть вторым ребёнком.

– Надо ехать в Россию, там хорошие врачи, – советовал Олме отец. – Скажи своему, пусть ищет работу, да и Тоджи не будут дразнить русым. Там много таких.

– Тоджи – особенный, коронованный ребёнок! Тоджи – альбинос, а не русый, у него глаза прозрачные, красные, – возражала Олма.

– Ну и что, сама видишь, на солнце ему плохо. Махалля думает, вам лучше уехать… – Так Олма оказалась в России.

Врач сказала Турсуну, что Олма – здоровая женщина и у них будут ещё дети, возможно, дети будут альбиносами, вероятность такая есть. Семью взяли на учёт, как носителей необычных генов, и завели карточку. «Вы же верующий человек, молите Аллаха, и у вас всё получится», – эти слова врача не понравились ему. «Женщина не может знать того, что будет», – дальше мысль не двигалась, размышлять о воле Господина судного дня, пославшего в мир расуль (пророка), Турсун не мог.

Работа бетонщика – тяжёлая, трудная. Турсун не думал об этом, держался замкнуто, так, будто молчанием замаливал грехи или изживал душевную рану. В бригаде было много неверующих, поэтому его уважали за строгость в обычаях и побаивались без дела задирать сильного и праведного человека. Турсун монтировал опалубку и заливал стены бетоном из длинной и гибкой трубы. Олма гуляла с малышом на стройплощадке, чтобы муж мог их видеть.

– Смотри, слон приехал, – говорила она сыну, когда появлялся бетоновоз. Вдвоём они долго наблюдали подачу жидкого камня на верхние этажи, потому что там, на конце громадного хобота, работал папа. Олме больше нравились сварщики, огонь, который они извлекали из железа. Она хотела, чтобы Турсун стал сварщиком и научил этому ремеслу Тоджи. «Сварщикам платят хорошие деньги и работа лёгкая», – так думала Олма.

Она нигде не работала, когда она жила с родителями, потом появился муж. До свадьбы она видела его на улице, но думать не думала, что Турсун возьмёт её замуж, потому что ему уже было под тридцать, а ей шестнадцать. Когда это случилось, она старалась быть для мужа верной и преданной женой. Даже когда он бил её, Олма не пыталась убежать и защитить себя, мысли такой не было. Она знала, Турсун читает Коран, по пятницам молится в мечети, живёт по закону. Во всём она винила себя и никогда не упрекала мужа.

От людей Олма слышала, что в молодости Турсун воевал с неверными, где и с кем, она не знала и не стремилась узнать, этот вопрос был личной тайной мужа. Когда он играл с Тоджи, то называл ребёнка воином, говорил, что каждый мусульманин – воин, если не воевал, значит – не мужик. Русское слово «мужик» ему нравилось, и он его вставлял, когда хотел кого-либо похвалить. Улыбался сдержанно, не открывая рта. Взгляд был нехороший, недобрый, он долго смотрел прямо в глаза и молчал. Смотрел так, что даже собаки поджимали хвост. Подруги нашептали Олме, что на войне он пытал людей и потом убивал. Слухи такие были, так это или не так, Олма не думала, но, возможно, от этой невнятности в отношениях и любовь у них не получилась такой, о которой мечтала невеста.

Олма не была красавицей, лицо вытянутое, как дыня, губы тонкие, широкие сросшиеся брови. Её красота и сила таились под платком, в косах. Иногда она распускала густую гриву, долго расчёсывала её и ложилась в постель к Турсуну. Он осторожно и ласково скручивал волосы в плотный жгут и наматывал его на шею. Он мог задушить её волосами в любой момент, и это так возбуждало Олму, что она закрывала глаза и замирала, сдерживая бушующую внутри страсть. Она боялась открыть ему свой дар яростной любви, проявить чувства, на которые была способна, разумно полагая, что муж оскорбится и посчитает её развратной, нечистой и хуже того, психически больной женщиной.

В день гибели Тоджи Турсун отказался от ужина и сказал, что отец велел хоронить Тоджи дома, возле деда. Олма вопросов не задавала, молчала.

– Ему я купил билет и цинковый ящик… Он полетит отдельно, на другом самолёте… на грузовом… Мы простимся с ним, когда гроб будут закрывать… Собирай вещи… Махалля соболезнует нам, будет много народа, все любили Тоджи. – Турсун говорил и смотрел мимо Олмы, прятал глаза.

Она ожидала, ждала, что муж будет жестоко её бить, бить ногами, может быть, даже забьёт на смерть, как убийцу сына, но он не касался её одежды даже взглядом. Молча курил и молча молился, опять курил и снова молился. За стеклом, в слабых порывах ветра, несущих сигаретный дым, она чувствовала его тяжёлое дыхание. Олма жевала губы, кусала пальцы, грызла руку – боль утешала. Ей чудилось, что муж задумал что-то страшное, более ужасное, чем её смерть, такое, что она не может понять и представить себе, поэтому он молчит, молчит, молчит. Она тоже пыталась молиться, но не могла согнуть спину в поклоне и опуститься на колени.

«С какими словами может обратиться к Аллаху грешница и убийца сына?! Может ли она теперь молиться, когда муж отвернулся от неё…» – так думала Олма, когда бежала из дома без денег и документов. Она шла неведомо куда, пока её не подхватил первый троллейбус. Там, в тёплом салоне, она успокоилась и уснула. На конечной остановке её встретило яркое солнце. Олма умела смотреть прямо в глаза солнцу. «Там, в море света, живёт Аллах. Он не оставит меня без помощи», – других мыслей о жизни не было. Благо день только начинался, и неизвестно ещё, чем он закончится.

Олма села на один из ящиков у дороги. Скоро выяснилось, что она попала на торговый пятачок, на котором местные жители продавали овощи и фрукты. Женщина в белом платке торговала вязаными носками и шерстяными вещами. Олма обратила на неё внимание. «В начале августа тёплыми вещами не торгуют», – подумала она и сообразила: «Белый платок здесь главный».

Чужая девушка в вишнёвом, расшитом золотыми нитками платье привлекала внимание, прохожие косились, а торговки начали цеплять её вопросами: кто она и откуда? Олма верила в Аллаха и ожидала его милости, просто сидя на ящике. Объяснить это она не могла, поэтому сказала, что ждёт мужа, он приедет за ней на машине. После того как солнце вошло в зенит, соседка по ящику выставила возле Олмы ведро и сказала:

– Накось, сиди и торгуй моей картошкой.

Когда Олма продала два ведра, а муж так и не приехал, – она призналась соседке, что бежала из дома, что ей негде ночевать, и получила верный совет:

– Вона, тебе к ней, у которой носки… Дашь денег, она сховает, у неё муж – вор, она прятать умеет, хоть что… Её Ольгой зовут.

Денег у Олмы не было, поэтому она честно покаялась Ольге обо всём, рассказала про Тоджи и попала на постой к смотрящей за уличным рынком. Они сошлись на том, что Олма пойдёт в работницы к Ольге, будет вязать носки на продажу и прибираться в квартире.

Собак и кошек в доме не было, не было цветов и милых вещей, которые создают уют. Хозяйка поселила работницу в кладовке, для острастки сообщила, что мотала срок, что черти, слава богу, мужа прибрали, так она сказала и ещё добавила:

– Твой приедет, будет искать, жди.

– И что будет?

– Ушла в развод – терпи, работай. Видишь, шерсти сколько! Много, будь она проклята, устала я с ней…

В том, что нитки краденые, Олма не сомневалась: «Если в квартире на виду лежат ворованные вещи, значит, для неё это место надёжное и безопасное», – решила она и успокоилась.

Новая жизнь настолько увлекла Олму, что она быстро забыла Тоджи и Турсуна. Тётя Оля собрала у соседей одежду и переодела беженку. Хозяйка советовала остричь волосы и покрасить их, чтобы ни один узбек не узнал! «Будешь татаркой, а не узбечкой», – говорила она, но Олма отказалась, она ежедневно молилась и прикрывала волосы большим платком. Она вязала носки, смотрела сериалы, иногда торговала на пяточке. Там она узнала, что в городе есть дельфинарий, находится он недалеко, но билеты дорогие.

Олма нашла дельфинарий, зашла в кассы, увидела объявление: «Требуется уборщица». Хозяйка дала разрешение на работу и установила плату за проживание в половину зарплаты. Олму в дельфинарий взяли, даже паспорт не стали спрашивать, когда там узнали, что живёт и работает она у тёти Оли.

Афалины настолько очаровали новую уборщицу, что на работу она брала шерсть и спицы, вязала носки и часами любовалась работой стаи людей и дельфинов. Сотрудники дельфинария в друзья не навязывались, чай, кофе не предлагали. Дрессировщикам Олма помогала мыть и разделывать рыбу, иногда они разрешали ей кормить зверей. С дельфинами она сошлась быстрее, чем с людьми. Оказалось, что на морду они все разные, по уму похожи на лошадей, любят работать, только глухие, как рыбы.

По мере погружения в атмосферу праздничного водного шоу, её воспоминания о прошлой жизни, волшебном мальчике и грозном муже, в тени которого она долгое время существовала, стали чаще всплывать в памяти и наполняться добрым светом. С другой стороны, Олме открылось, что она потеряла – Турсуна и Тоджи – навсегда! Это «навсегда» не давалось её уму и сердцу, как и слово «смерть». Она не говорила и не думала об этом, но «оно» лезло само, помимо воли и желания: «Зачем ему бесплодная неверная женщина?! Он её бил, бил за нелюбовь. Бросила мужа в трудный момент, он не простит предательство даже, если на то будет воля родителей. Она была плохой женой, плохой любовницей, потому что не любила мужа и злилась… Сын ушёл от неё навсегда! Она обижалась на него, когда Тоджи болел, капризничал или повторял за отцом ругательства. Олма была плохой мамой».

Похожее на затопленную бочку просторное помещение под полукруглым сводом нравилось ей. В полумраке барабан потолка вращался, разворачивая ленту воспоминаний и потерь. Женщина лежала неподвижно и думала, что в прошлом всё было одно и то же, а сейчас – она не понимает, где находится, видит небесные иглы и надеется, что одна из них поразит её, а может быть, даже убьёт, ну и что? Всё вокруг переменилось. Открылись соблазны, которых она не знала. Главный – это свобода. Ты никому не нужна, и тебе никто не нужен. Потом, шерсть и спицы? Она не умела вязать и научилась, спицы дают деньги. И дельфины, эти морские зубастые собаки? Почему они здесь, возле неё, кто их послал и зачем?

«Было хорошо», – размышляла Олма. Ей чудилось, что она не одна, что здесь обитает свободная душа мальчика с прозрачными глазами. Это Тоджи играет бликами, прячется в воде и терпит боль. Как он умирал?! Судорога исказила лицо Олмы. Это Тоджи ударил её, он здесь, говорит, что ему больно от одиночества, что души умерших не рады вечной жизни, они страдают в разлуке с близкими людьми.

За сценой светилась белая стена, на которой суетились, играя друг с другом, светлые пятна бликов. «Это души дельфинов играют друг с другом, они дети, – подумала Олма. – Тоджи тоже там». Под водой мелькнула тёмная тень, морда афалины появилась возле Олмы так неожиданно, что она не успела испугаться.

– Уран, Уран, – сказала Олма и протянула мокрую руку. Она хотела погладить дельфина, но он исчез. Затем в бликах дежурного света она увидела плавник. Дельфин шёл вдоль бортика по кругу, зверь разогнался и обрызнул Олму водой, она вздрогнула и не поднялась. Уран медленно, враскачку, пошёл на второй круг. Пугливые блики исчезли, когда он скрылся с поверхности и вода успокоилась.

Внезапно сверкнул круглый лошадиный глаз афалины. Олма не сразу сообразила, что дельфин прихватил зубами руку, сдёрнул с бортика и увлёк её в глубину. Плавать Олма не умела и моментально потеряла сознание. Уран поднял тело на поверхность и затеял сексуальную игру с интересной игрушкой. Вспенивая воду, возбуждённый зверь тёрся то боком, то брюхом о жертву. Лежащая на дельфине бесчувственная женщина то поднималась над водой, то исчезала. Платок на голове развязался, и длинные чёрные волосы рассыпались по воде.

Спугнул дельфина Вагин. Ночной директор дельфинария прыгнул в бассейн в остатках одежды, тех, что не успел скинуть на пути. Дельфин оставил свою жертву, и Олма моментально ушла на дно. Николай Николаевич сверкнул пятками и устремился следом, но к погружению на пять метров он был не готов.

– Э-э-э!!! На помощь!!! – зычным голосом распорядился Николай Николаевич и нырнул второй раз. «Надо лом на пожарном снять и с ним на дно, она там уже…» – Он думал наперёд и отчаянно грёб руками и ногами, пока головой не уткнулся в дельфина. Внезапно вода вокруг вскипела, и стая афалин подняла его на поверхность. Рядом он увидел оранжевую робу уборщицы, схватил Олму за волосы, и дельфины вытолкали тонущих людей на пологий берег сцены.

Николай взял Олму за ноги, поднял вверх и стал трясти. Сколько было дельфинов за спиной, он не видел, но воды из девчонки вытекло порядочно. Искусственное дыхание и все реанимационные процедуры Николай Николаевич провёл чётко. Двадцать два года армии, чеченские командировки и звание майора обязывали к решительным действиям.

Узбечка очнулась, но вида, что жива, не подавала, ей было страшно и стыдно. Николай перекрестился, перекрестил утопленницу и отнёс её к себе в каптёрку. Там он раздел Олму, растёр полотенцем и завернул в одеяло. Раньше Вагин не замечал новую уборщицу: ну, мол, узбечка, зовут Олей, много таких, но теперь рука сама скользнула под одеяло. Влечение он почувствовал, когда реанимировал сердце и дышал рот в рот, тогда было ещё не понятно: жива ли. А теперь? «В конце концов, имею право, спас жизнь, вовек не забудет», – оправдал себя Николай и решительно воспользовался беспомощным состоянием Олмы.

– Ты меня слышишь, я знаю, и видишь это. – Он поднёс к её носу кулак. – Что здесь было – молчать, прибью! – Олма ещё плотнее сжала веки. – Я сейчас вызову скорую и сдам тебя в больницу. Запомни: по неосторожности, ты мыла бортик и упала в бассейн, понятно! Повтори по-русски: по неосторожности я упала в бассейн!

– Нет, нет, я сама пойду. – Олма открыла испуганные глаза. – Скорую помощь нельзя, не вызывай скорую помощь! – Николай почувствовал, что она вцепилась ему в руку, и увидел открытые глаза.

– Чего боишься?

– У меня паспорта нет, карты нет. Полиция домой отправит.

– За казённый счёт ласточкой полетишь, даром! Не сомневайся.

– Там муж, я боюсь, он убьёт…

– Не верю, не верю, что убьёт. Убивать грех! Понимаешь, убивать грех! Он же человек. Если блудила, то всех вас можно резать, но не нужно… понимаешь, зачем?! В бассейн прыгать тоже нельзя, запрещено! Ты же плавать не умеешь?!

– Нет, нет! Это Уран зубами схватил. – Олма показала правую руку с царапинами.

– Ладно, давай ключ от своего ящика, я эту одежду в сушку положу, а тебя запру, чтобы никто не пришёл, сиди в темноте.

Николай обошёл дельфинарий: входная дверь на замке, кругом тихо, ни души. Вышел к бассейну, на сцене у самой воды нашёл головной платок и маленькую тапочку. «Умные звери, соображают, что улики надо прятать», – улыбнулся он и, когда вернулся в каптёрку, то, не зажигая света, навалился на маленькую уборщицу ещё раз.

– Осторожно, чайник горячий, – успела она сказать и опять притворилась мёртвой.

Вагин был семейным человеком, случайные женщины в его жизни появлялись редко, обычно такие, что вспоминать стыдно. Жена ему не докучала ревностью, знала, что бесполезно. Он отдал ей пенсионную карточку и самостоятельно распоряжался зарплатой. Николай Николаевич был настоящим ночным директором. Пришёл на должность сторожа и создал в дельфинарии отдел охраны, реорганизовал штат, взял под личный контроль систему сигнализации и видеонаблюдения.

Импозантный мужчина в камуфляже благотворно влиял на публику и коллектив. Он встречал и провожал зрителей, его присутствие в зале добавляло артистам уверенности. Директор ценила его предприимчивость и энергию. Николай по своей инициативе освободил её от ряда хозяйственных вопросов, но когда он влез в закупки рыбы, то крепко дала по физиономии. Вагин не обиделся, бизнес есть бизнес, ничего личного, он разбирался в понятиях. Особый шарм майора состоял в том, что он бросил пить, когда вышел в запас. Завязал с напитками и медицинскими настойками абсолютно, но выглядел так, будто последний стакан выпил вчера, говорил медленно, неразборчиво и громко. Мнение майора имело вес в коллективе.

Вагина интересовала спецлитература по безопасности и борьбе с терроризмом. Он научился читать по губам, понимать человека, когда он молчит, и самостоятельно овладел системой рукопашного боя, разработанной в Моссаде. «О-о-о, – улыбался он в глаза зарвавшимся клиентам, – мне драться нельзя. Служил в разведке, могу убить по неосторожности, – и медленно поднимал руки вверх, то есть становился в боевую позу медведя. – Ты в пентагоне, в каком весе выступал? А-а, не слышу? Я, видишь, в тяжёлом…» Так это или не так, никто не знал и проверять не пытался.

В новогодние каникулы дельфинарий работал ежедневно. Спектакль «Ёлка в подводном царстве» имел успех. Ставили шоу своими силами, роли распределили между сотрудниками, работали под фонограмму. Николай Николаевич в зелёной бороде, с посохом в виде трезубца изображал Царя подводного мира. Главным злодеем был Красный краб. В бассейне Краб катался на Антее, а на сцене ему подпевали и подтанцовывали четыре наяды в костюмах с крылышками. Они изображали летучих рыб.

Праздничная программа стартовала 20 декабря, а через неделю Николай Николаевич отозвал Олму в сторонку и тихо спросил:

– Видела сегодня утренник?

– Да, я все спектакли смотрю.

– Видела на сцене три наяды, а не четыре. Это плохо, понимаешь, магия чисел нарушается. Четыре – это плохое число, а три хорошее. Краб – злодей, поэтому в сценарии у него прописаны четыре наяды, а у Снегурочки в свите три зайца. Я поговорил с Кариной, она возьмёт тебя в группу.

– Наташа заболела, я слышала.

– Вот вместо неё ты и выйдешь. Я уверен, у тебя получится. За каждую ёлку премия будет, понимаешь? Найди Карину, скажи ей, что можешь выйти на сцену, про меня – ни-ни.

– Да, товарищ майор, – взволнованно ответила Олма и покраснела, как от сладкого вина.

Рябиной на коньяке её угощал Николай в каптёрке. Говорил, что для храбрости надо выпить, говорил, что свою бочку уже выпил и потому не может составить ей компанию. Олма не боялась и не стыдилась его, Николай Николаевич был нужным для неё человеком, через него она надеялась получить карту мигранта или паспорт, он обещал. Иногда Вагин приносил хорошую селёдку, говорил: «Возьми, посолишь, хозяйку угостишь». Ещё он покупал для неё шоколад, виноград и бананы.

Олма стеснялась есть в каптёрке в его присутствии, говорила: «Потом, потом», – складывала угощение в сумочку, выпивала стаканчик настойки и закрывала глаза. Это был знак. Николай гасил свет, ставил её на стул и начинал раздевать, каждую вещь он аккуратно складывал и убирал в сторону. В абсолютной темноте томительная медлительность и мягкие прикосновения приводили её в состояние душевного трепета. Олма дрожала всем телом, в руках и ногах начиналось судорожное подёргивание, которое Николай принимал за приступы страха. Он называл её Зайкой, Рыбкой, Ягодкой… и наваливался.

В объятиях Вагина Олма забывала себя и превращалась в героиню пошлых фильмов – широкозадую, грудастую блондинку с распахнутым, как у дохлой рыбы, ртом. Она видела себя со стороны, ей не требовался свет и зеркала, у Олмы был актёрский дар. От Аллаха или Иблиса? Николай Николаевич не задавался праздным вопросом. В роли роковой разлучницы она делала все, что видела по телевизору, один в один копировала сексуально расторможенных порноактрис, прикусывала губы, стонала и смеялась от счастья. Узбечка Вагину нравилась, и он был уверен, что с ролью наяды она справится.

Турсун понимал то, о чём люди не говорили, в том, что Тоджи погибнет, никто не сомневался. Вокруг мальчика-альбиноса роились разные слухи, других альбиносов не было ни в городе, ни в районе. Несомненно, рождение Тоджи – это знак родителям и, возможно, всем жителям. Добрый знак или предостережение? Так или иначе, но все почему-то ожидали гибели коронованного ребёнка. Неясным оставался вопрос: где, когда и по какой причине это произойдёт? Гибель русого ангела, так его называли в городе, могла принести несчастие родственникам и соседям, более того, проживание в соседстве с Тоджи могло стать причиной той или иной неудачи, именно поэтому Турсун увёз семью в Россию. И вот когда всё свершилось, вина Олмы в гибели сына озадачила махаллю?!

Похороны Тоджи фактически превратились в похороны его матери. Ребёнок погиб по неосторожности, такое бывает, странно другое, мать не приехала. Отец Олмы выглядел битым псом, он прятал глаза в земле. Дочь опозорила его в такой момент, когда должна омывать слезами могилу сына и молить мужа о прощении. Он не мог поднять головы, видел лишь обувь гостей, лично ему никто не сочувствовал.

Все знали, что Турсун не разговорчив, но многие пришли, чтобы услышать его слово. Очерченное прямыми складками лицо окаменело, он молчал. Турсун не походил на убитого горем отца Олмы или того хуже – униженного, брошенного мужа. Голову держал высоко, на уровне с уважаемыми людьми и почётными гостями. Людей, солидарных с Турсуном и желающих поддержать его, было много, они ожидали, что он скажет?! Снести дом неверного! Забить камнями! Денег надо! Бараны нужны? Белая лошадь? Для искупления нужна – жертва…

Отец Турсуна знал, что людей на похоронах будет много, очень много. По мнению махаллы, Олма разрушила семью и превратила прощание с Тоджи в судебное дело о разводе. Родственники Олмы не участвовали в подготовке прощания, поэтому он заказал церемонию по закону в уважаемой фирме, чтобы не было лишних разговоров.

Турсун вышел на могилу, и люди притихли в ожидании. Он молчал, даже дыхание его остановилось. Минуту молчал, две минуты. Возможно, он хотел сказать – талак (развод), слово, которое звучало в голове каждого мужчины, но произнести его не смог. Турсун бросил в могилу первые комья земли. Он держался крайне сдержанно, что вызывало уважение и понимание махаллы и в то же время беспокойство отца. Отец видел, что сердце сына пригорело, что ему больно, говорил:

– Не думай мстить, она – женщина. Не надо её убивать, оставь. Скажи талак, не ищи её. Не думай: жива она или нет её. Она не твоя жена, талак!

Турсун уходил от ответа и перебирал дни и ночи, как бусы на чётках.

На время новогодних праздников бухгалтерия превратилась в гримёрную и костюмерную. Олму усадили напротив стенного шкафа, в котором было большое зеркало.

– Ну и ну, какая красота, – приговаривала Карина, расчёсывая густые и длинные волосы Олмы. – Наш паричок тут не годится. Надо стричь.

Вокруг Олмы собрались все наяды. Воцарилась пауза, будто кто умер…

– Может, пусть танцует с распущенными волосами, будет как русалка, – раздался неуверенный голос.

Неожиданно в дверях появился Николай Николаевич и заржал:

– Басурманку стричь под ноль, а волосы мне на бороду!

– Вроде трезвый, а дурень! Куда вломился, понимаешь? – Карина не вздрогнула, хотя была в трусах, что было не смешно, в свои сорок она имела идеальную фигуру. – Выйди, здесь дело серьёзное. Волосы в жизни женщины – это судьба, у меня линии на ладони изменились, когда я постриглась.

– Надо, чтобы все в синих париках были! Опа-опа-опа. – Вагин начал скакать по комнате, как наяда.

– Уймись и не мешай! Возбудился хрен… – Карина осадила Вагина и обратилась к Олме: – Если уберём волосы, ты разом помолодеешь лет на сто. Я тебя потом в салон отведу, там из тебя конфету сделают. Надо стричь.

– Надо стричь, – как эхо откликнулась Олма. Она уже давно была готова и согласна, ей очень хотелось примерить синий парик и увидеть ту, другую, женщину, которая жила в ней.

На сцене Олма от нервного напряжения впала в транс, когда увидела полный зал зрителей. Старые тапочки остались за кулисами, из куколки на сцену выпорхнула бабочка. Музыка в зале уже звучала не из динамиков, а изнутри, опьяняя сердце забвением. На сцену наяды выходили мелкой трусцой, как лебеди в балете, а потом начинался лошадиный галоп. Вместе с Красным крабом они изображали квадригу, запряжённую четвёркой. Олма не смотрела на Карину и не повторяла её движения, как советовал Николай Николаевич. Руки и ноги двигались сами собой следом за музыкой, опережая одну-единственную мысль, как бы не поскользнуться на мокром полу. Она всё время косила глазами вниз, два раза падала и, как резиновый мячик, отскакивала от пола. В этот момент зал бурно смеялся и хлопал.

После спектакля наяды долго хохотали в бухгалтерии и корчили рожи, передразнивая Олму. Оказалось, что она все время танцевала с каменным лицом, задрав нос, и косыми в пол глазами. Наконец Олма осмелилась и спросила:

– Я хорошо танцевала?

– Как прима, – ответила Карина.

– А кто такая прима?

– Значит, главная, первая, скоро будешь вместо меня зажигать.

Турсун вернулся на работу в автохозяйство. Большую часть дня он крутил баранку, мотался туда-сюда и к общению с людьми не стремился. В молчании он ожидал, что Аллах обратит на него внимание и укажет путь или… Олма вернётся. Иногда диспетчер пересаживал его с фургона на пригородный автобус. Однажды на конечной остановке незнакомый парень отвёл Турсуна в сторону и сказал:

– Олма устроилась на работу в дельфинарий. Она танцует на сцене в синем парике и в колготках.

– Сам видел?

– Нет, знакомый рассказал. Он подругу водил туда и узнал Олму.

– Она просила что-нибудь передать мне?

– Не знаю, про это он ничего не говорил.

– Спасибо, друг. Прошу тебя, никому не рассказывай про Олму, не надо. – Турсун достал немного денег, что были в кармане, и отдал их парню.

– Зачем это, я так, – удивился незнакомец.

– Хорошее известие принёс, – улыбнулся Турсун.

– Ещё. Я не уверен, говорят, что она сошлась с охранником. – Турсун продолжал улыбаться, но парень понял: продолжать не следует и так сказал лишнее.

О связи Вагина и Олмы в коллективе знали и опасались шутить. Николай Николаевич считал себя великим психологом и опытным следователем, вёл наблюдение за сотрудниками, знал их дела и делишки, круг интересов и знакомств. Кое-что доносил до директора, получал премию и таким образом держал всех за язык.

Для посетителей дельфинарий работал по выходным и праздничным дням. Вагин присутствовал на каждом представлении. На входе он осматривал зрителей, оценивал потенциальные опасности. Иногда вступал в разговоры с людьми, с целью разведки. Во время представления присматривал за публикой, у него было несколько точек наблюдения, и он их менял по ходу действия.

Чужого человека он приметил уже в зале, долго вспоминал и думал, почему не заметил на входе. Мужчина пришёл один, без детей и женщин, что сразу его выделяло в массе посетителей. Потом одет он был в длинный коричневый пиджак, с двумя пуговицами, таких пиджаков в городе уже давно не носят. Чужак не смеялся и не аплодировал, видно было, что пришёл не на дельфинов посмотреть.

Вагин не знал, что Турсун прилетел в будний день. В дельфинарий он не пошёл, чтобы не привлекать внимание и не светиться на камерах, а весь день дежурил и наблюдал снаружи, но Олму не встретил. На представление Турсун явился рано, зашёл с первыми зрителями, поэтому Вагин его не заметил.

В бассейне работали дрессировщики и дельфины. Накатанная программа шла спокойно. Антей катал людей на спине, Уран прыгал через кольцо. Альфа и Ева играли в мяч со зрителями. Турсун скоро убедился, что театрального шоу не будет. Звери его не интересовали. Он улучил момент, когда охранник отвлёкся, и покинул зал. У него не было однозначного плана, он хотел посмотреть на Олму и сказать, что приехал…

Когда Вагин увидел пустое кресло, сразу понял, что чужой – это муж Олмы. В его воображении образовался «объект № 1», которому требовался персональный телохранитель, и он начал действовать сообразно инструкциям.

Вагин нашёл Олму на кухне, она помогала дрессировщикам готовить ужин для дельфинов, мыла рыбу и никак не отреагировала на его появление. «Хорошо, – подумал Николай Николаевич, – значит, не знает, что мужик её здесь». Он закрыл дверь и занял позицию справа от входа, под правую руку для удара, так, чтобы противник не заметил его в момент входа в помещение. На столе у Олмы лежал нож для разделки рыбы. «Не плохо, пригодится ей в случае самообороны», – оценил позицию Вагин. Оружия при себе он не имел, на поясе носил старомодный телефон с антенной и верил в «психологию». Сначала он думал, что надо изолировать Олму, вычислить чужака и поговорить с ним, но он был не уверен в поведении Олмы. Потом вспомнил, что грешен сам, и решил, – пусть будет, что будет, брать – так на живца, но ситуацию надо держать под контролем.

Сначала Вагин затеял разговор с женщинами про селёдку, которой кормили дельфинов, потом сделал вид, что осматривает помещение с целью установки на кухне камеры. Эта тема не понравилась дрессировщикам, они стали энергично возражать. Вагин слушал и тянул время. Олма молчала, не участвовала в разговоре. Когда дверь неожиданно открылась, он перехватил её взгляд. Она развернулась спиной к двери. Вагин понял, что гость на пороге и внезапно перекрыл вход. Улыбнуться и поднять руки для дружеских объятий он не успел. Турсун нанёс ему удар ножом, Вагин глубже навалился на нож и провёл удушающий захват. Противники лежали в проходе. Женщины кричали и визжали, они не могли выйти из кухни. Турсун не мог подняться и наносил удары ножом в бок. Вагин держал его в захвате и продолжал душить.

Появились люди, мужчины пытались вмешаться в драку, кричали:

– Брэк, Николай, брэк, хватит, отпусти его!

Когда Турсун выронил нож, они попытались поднять Николая и не смогли разомкнуть руки. Видно, он был в сознании и продолжал бороться.

Скорая помощь появилась быстро. Вагина погрузили на носилки и унесли.

– А с этим что? – спросила директор.

– Всё, не жилец, вызывайте полицию и скорую, – сказала врач.

– Зачем скорую?

– Они констатируют, нам протокол выписывать некогда!

Директор побежала провожать Вагина, следом за ней потянулись остальные.

Олма всё это время тихо стояла у стены, смотрела в пол и боялась обнаружить своё присутствие. Когда она увидела Турсуна в кухне, то поняла, что он не объявил талак. Прилетел сюда, потому что любит её и убьёт по праву, как свою жену. Убьёт двоих, её и ребёнка, которым она беременна. А если не убьёт, то не переживёт позора измены и рождения другого ребёнка. Она погубила мужа, она погубила сына и горе её впереди, потому что Аллах оставил её. Так думала новая Олма и не верила сама себе. Старая Олма знала, что муж простит её и увезёт домой, если, если она согласится, но это невозможно, потому что развод на деле устроила она, воспользовалась смертью сына… и сбежала. Теперь пусть так, он не знает, что случилось с ней, и ему хорошо, так Аллах распорядился.

В минуту, когда отъезжала «скорая помощь», они остались вдвоём. Олма упала на окровавленное тело. Слёзы хлынули из глаз, как вода, проломившая ветхую плотину. Звериным воплем начала она плач, положенный умершему мужу, и в то же время… рука её скользнула в грудной карман, она обыскала пиджак Турсуна, нашла свои документы и деньги.

Олма оплакивала мужа до тех пор, пока не появилась полиция и директор дельфинария. Их встретила уже не запуганная узбечка, которая нанималась в уборщицы, а самостоятельная и уверенная в себе женщина. Слёзы и акцент не мешали Олме говорить и не умаляли достоинства, упреждая вопросы полиции, она сказала:

– Меня зовут Олма. Он мой муж – Турсун. У нас утонул ребёнок в прошлом году. Мы не жили вместе восемь месяцев. Муж хотел убить меня. Майор Вагин остановил его. У меня будет русский ребёнок от майора Вагина. Я хочу жить здесь. Вот мой паспорт.

Когда она остановилась и замолчала, директор дельфинария обратила внимание на стрижку Олмы, причёска такая же, как у Карины!

Поздно, под вечер Саркисян-старший ввалился в квартиру Барско́вой. Именно ввалился, отодвинул женщину, как вещь, и не пустить грузного мужчину она не могла. В обуви, в малиновых с холодным изумрудом кроссовках ара прошёл в комнату. Смотрел мимо вообще и непонятно куда. Она ожидала такого, чего-то похожего, но не думала, что скандал начнётся здесь и сейчас. Женщина внезапно вспотела не лицом, а со спины, не от страха, а от возбуждения. Такое бывало давно. В молодости её хлестали по щекам и били под дых, ноги подламывались и колготки рвались на коленях, но имена и лица людей, похожих на истраченные деньги, она уже не помнила… После отъезда взрослых детей Лили замкнулась, затворилась в квартире, стала стесняться возраста, стала вялой, ватной… Стала или сама себя убедила и уговорила! Сама себя досрочно приговорила к старости и одиночеству?

И вот случилось.

Ещё на входе в квартиру ара упустил момент для начала разговора, простое обращение: «Здравствуйте или добрый вечер». Лили молчала, она понимала, что говорить должен он. Опыт общения с армянами у неё был: она внезапно развернулась и вышла в коридор к двери.

– Куда пошла! Говорить будем! Мальчик плакал вчера. Сегодня мальчик плакал. В школу не ходил. Он что! Совсем дурак? Я тебя спрашиваю, мой сын – дурак? Зачем ты его «молоток» называешь? Давид – тупой железьяка? Я спрашиваю: Давид – тупой? Запомни. Он, он – не тупой. Он, он – стесняется говорить тебе. Знает и молчит. Говорить, говорить он умеет, хорошо говорит, лучше меня. Давид здесь родился, в русской школе учился. В школе никто не называл его «молоток»! – Ара требовал своё. Он платил за подготовку сына к ЕГЭ и был так силён, что мог порвать бельгийский ковёр, который топтал кроссовками. Ростом отец Давида был не выше Лили, но шире раза в два. Владелец мастерской по укладке тротуарной плитки имел короткие руки с толстыми пальцами, сильные бёдра и крепкую спину.

«Лучше бы ударил, двинул, чтобы с ног долой и в обморок», – такой романтической мысли у Лили не было. Разве можно о таком безобразии мечтать, когда можно извлекать деньги из ошибок клиентов. Гибкая голубоглазая брюнетка умела опережать события, действовала по наитию, и у неё всегда всё получалось – окей! Женщине мозг дан для постижения будущего, а мужчине для анализа прошлого. Этому Лили научил режиссёр, которого отовсюду выгнали за гениальность, и он опустился до того, что основал на филфаке кружок пластический драмы «Рубикон». Режиссёр отрицал банальный театр, его актёры работали на сцене в состоянии транса и в аффективном состоянии творили ирреальный контент. Управлял он группой исполнителей с помощью бубна и колокольчиков. В результате участия в гипнотических мистериях Лили раскрыла в себе разнообразные таланты. Она быстро научилась танцевать без музыки, петь без слов и разговаривать в рифму.

– Поймите, – говорил режиссёр начальству, – нормальный человек на сцене ничего плохого не сделает! В гипнотическом состоянии актёр не может причинить вред себе и вам. Факт исследован и многократно доказан.

– Доказаны многочисленные случаи преступлений в аффективном состоянии. Вы подвергаете опасности жизнь и здоровье актёров и зрителей.

Мнение администрации вуза режиссёр игнорировал, продолжал работу тихой сапой и говорил своим воспитанникам:

– Будем работать, пока не выгонят, в смысле меня.

Лилия Ивановна, прежде чем ответить хозяину широкой спины, протяжно зевнула и обнажила ряд прекрасных крепких зубов. За звание кандидата педагогических наук Барско́ва-Никулина брала с родителей дополнительную плату и достойно умела отрабатывать эти деньги. Она перешла в нападение. Самвелу показалось, что женщина стала выше ростом и немного нависла над ним, как строгая мать. Он даже посмотрел на её босые ноги без каблуков, поднял глаза и почувствовал, что в руках у Лили мокрая тряпка, которой его мама била в детстве.

– Саша, если вы не спешите и хотите поговорить, я могу сварить для вас кофе? Саша, вот вам альбом, посмотрите. Саша, это мои ученики с высокими баллами. Я показываю их детям, чтобы мотивировать к занятиям. Не так страшен ЕГЭ, как о нём говорят. У Давида всё будет хорошо… Объясните ему: экзамен – это работа, которую надо хорошо и профессионально выполнить. Экзамен – это не соревнование и не спорт. На экзаменах нет победителей и побеждённых, совершенно, как в любви и в семье! Вы в какой институт будете поступать?

– В Медицинский… вы не думайте… на платное, там, где УЗИ-ШМУЗИ.

Стола в гостиной не было. Лили поставила чашки с кофе на крышку пианино, зажгла свечи в канделябре и принесла мягкий стул для гостя.

– Так-то лучше, надеюсь, вы не против… Инструмент красивый, написано «Becker». Я взяла его в комиссионном, но звучит не очень. Раньше я иногда играла и пела. – Они сидели рядом, Лили на высоком круглом табурете, и зубы её улыбались в мерцающем свете. – Вы курите, я понимаю, у меня можно и не обижайтесь. Слово «молоток» в отношении человека означает «молодец». «Молоток» – «молодец», созвучные слова и применяются, чтобы похвалить за хорошую работу и ободрить. В отношении мальчика, молодого человека, слово «молоток» очень уместно. Оно означает, что ученик работает упорно и настойчиво, например, как ваш Давид. Я вижу, что он старается, и говорю ему: «Давид – молоток!»

– Скажи, у тебя есть муж?

– Ой, давно уже нет. Коля погиб, и я осталась с детьми одна. Вырастила, и они разъехались. Дочь замужем. Сын к деду уехал. Он самостоятельный, ему никто не нужен.

– Мужик на войне умер?

– Что ты, какая война, хотя кто знает. Вот здесь, в комнате сидел, смотрел футбол по телевизору, телевизор другой тогда был, – Лили перешла на «ты». – У нас старый, с трубкой был. Начался перерыв, он говорит: «Пойду за сигаретами». Сигареты у него кончились. Поднялся и в шлёпанцах ушёл. Может, пиво хотел ещё взять? И нет его час, другой, уже спать пора и звонок в дверь?! «У него же ключ есть!» – От этого я вздрогнула, сразу почувствовала и нехорошо мне стало. На пороге милиционер и парни какие-то. Говорят: «Колю убили». Зарезали его возле магазина. Кто, зачем и кому это надо было – так и не прояснилось ничего.

– На каком он кладбище?

– На Городском.

– Знаю, мы там работаем.

– Так ты везде! Саркисян – фирма известная… – Лили принесла свои сигареты, прикурила у Самвела и спросила: – Саша, ты хотел мне что-то рассказать. Что у вас с Давидом произошло?

– А-а, не знаю. Молчит, глаза красные. Мать плачет и говорит, он наорал на неё. Я к нему… Объяснил, что он не прав, и врезал. Он на меня кинулся! На отца руку поднял? Я его побил. Он – в слезы. Я ему: «Прекрати! Прекрати!» Говорю: «Расскажи, что натворил!» А он сопли размазывает и пыхтит. Я из него выбил только это: «Молоток, молоток, молоток». Мать прибежала. Я её выгнал, и отхлестал щенка. Ещё одно слово понял – кауча́.

– Надо правильно говорить не кауча́, а кау́ча. Дети меня так называют, типа, училка. У-у, кауу́ча, – Лиля вытянула губы трубочкой и показала Саше, как правильно надо произносить это слово.

– Кау́ча, кау́ча, ну и что, – следом за Лили повторил Самвел.

– А то, что они же старшеклассники, и я чувствую их влечение. Не у всех оно бывает, но твой пошёл дальше других. Попытался реализовать свою потенцию и меня изнасиловать.

– Как ты говоришь! Изнасиловать. Давид? Да я его…

Лили взяла Сашу за руку, разжала кулак, пересчитала калеченные инструментом пальцы, как бы проверила, что их пять.

– Тихо, успокойся. Занятия кончились, все ушли. И через некоторое время он возвращается, говорит, что телефон забыл. Действительно, телефон в классе оставил. Я ему телефон, а он меня схватил… – Лили достала вторую сигарету и сделала эффектную паузу.

– Ну и как? Получилось у него? – не выдержал Самвел.

– Чего меня насиловать? Я бы не против, но у него не получилось. Схватил, а что дальше делать, не соображает, мычит. Штаны стал расстёгивать, запутался и кончил.

Лили понимала, что для отца история не смешная, зубы свои прятала и улыбаться не пыталась:

– Думаю, он переживает, что опозорился. Стыдно ему, но не за меня он переживает, а за себя. И ты ещё его побил. У него может депрессия случиться или комплекс.

– Какой комплекс?

– Комплекс неполноценности в отношениях с женщинами.

Лили заглянула в глаза Самвелу, и он не отвернулся. Она проверила его и поняла, что ара не думает, а оценивает её и в нём зреет желание. В игре взглядов, главное, не перебрать, как в картах. Если сразу отвести глаза, можно продешевить. Если упорствовать и самолюбие испытывать, то клиент может сорваться. Лили стыдливо опустила глаза и сказала:

– Саша, ты ему намекни, объясни как-нибудь, что я – проститутка, простая старая проститутка.

– А это зачем? – напрягся от такого неожиданного разворота Самвел.

– Не совсем, конечно, но это правда. Я ваших людей хорошо знаю.

Лили перечислила множество армянских фамилий, и каждая отзывалась в голове Самвела мутными воспоминаниями о дальних родственниках и земляках.

– С ними я в Москве тусовалась. Все хачики меня уважали. В гостиницу захожу – я обычно в гостинице «Москва» останавливалась, – вижу, хачики, братики родные! Я им ручкой так, а они: «О-о, Лили приехала!» Меня сразу в люкс с роялем селили, фрукты, шампанское круглый день. Сам понимаешь, какое застолье без женщины? Ребята меня называли «девочка-праздник». А я и на рояле играть, и петь, и беседу за столом поддержать могла…

– И красивая ещё, – продолжил свою мысль Самвел.

– А сейчас, скажешь, некрасивая? Лицо можно подушкой накрыть, а остальное на десять лет моложе. Да-а. Да-а. Меня на сделки, на переговоры брали, я там что-нибудь или кого-нибудь представляла. А секс так, дело проходное. Хачики меня от милиции и бандитов прикрывали, за сестру держали. В гостинице, знаешь, залётную ворону на раз каблуками забить могут, крылья подрезать, в обезьянник опустить. Я к тому милицию припомнила, что твой Додик на статью посягнул, так нельзя с женщинами…

– Да я ему, я его мордой. Сюда притащу, он у меня, у тебя прощение просить будет.

– Я к тому припомнила, что девушек так нельзя, а проституток можно. Плохо получилось не то, что Давид оскорбил меня, это можно пережить, а то, что он не справился с работой, не получилось. Секс – это как работа, её надо уметь делать.

– Сколько надо? – спросил Самвел.

– Сколько не жалко?

Самвел перечислил деньги на номер Лили и самодовольно уставился на неё в ожидании одобрения.

– Многовато денег, более чем в два раза переплатил?

– Так это за двоих будет.

– Спасибо, спасибо, Саша, но ты объясни молодому, что девушки любят наличные более, чем цветы и шампанское. Наличные пробуждают нежность и благодарность. Давай договоримся, ты ему ни гу-гу о том, что здесь был. Нельзя. Он пока неопытный, и ревность нам ни к чему. По молодости мужики дрались за меня, собачились, и уже не помню никого. И что важно, меня по зубам никогда не били. У меня все свои сохранились.

Лили улыбнулась. Действительно, свои и чужие зубы держались дружно. Она от пианино прошла к велотренажёру:

– Додику скажи, что я рекомендовала ему дополнительные занятия по коррекции почерка. Писать надо разборчиво, красиво. Группы по чистописанию у меня нет. Занятия будут индивидуальные. Ручка нужна чернильная, с пёрышком золочёным. В почерке должен быть вкус и шик.

Случайная сексуальная оказия пробудила в Лили забытые желания и навыки. Она купила хорошее масло для тела и с удовлетворением заметила, как жадно его впитывает кожа. «Мумию надо кормить. Мумию надо кормить», – эта фраза веселила, пробуждала смех и воспоминания о тощем человеке в красной водолазке и его лекциях: «Смех без причины – признак младенческой чистоты и непорочности человека. Только ребёнок и человек с чистой совестью, только они могут смеяться без оснований и причин, – говорил режиссёр в театре. – Открыть себя для транса, то есть для безглагольного контакта с миром, природой и богом, может только чистый человек. Посмотрите, в нашей группе нет других. Вы все безумно молоды, чисты и талантливы. Я люблю каждый ваш жест и звук. Вы украшаете мир своим присутствием».

На скудной полке забытых книг Лили нашла старый учебник йоги, взяла подушку и села в позу лотоса. «Лотос с пузиком? Жирный пузик Лили?» – складка над лобком рассмешила её. Связки ослабли и колени опустились на пол. «Так-то лучше, так-то лучше. Буду молодеть каждый день на один день. Нет. День-за-день – я останусь в своём возрасте. Надо молодеть каждый день – на два! Раз-два, раз-два». – Лили умела программировать личное будущее. Этому её научил режиссёр в студии: «Прежде надо своими словами сказать себе, что ты хочешь. Главное, чувствуй, что ты хочешь для себя, а не для других, и тогда всё получится». Йогу Лили включила в домашний гимнастический комплекс и, после короткой схватки левого полушария с правым, купила абонемент в тренажёрный зал для девушек, а не в бассейн, куда обычно ходят старые тётки.

Драйвером возрастного возрождения, конечно, был ара. Она не имела иллюзий. Чувства в отношения с Сашей не вкладывала, но аккуратно и технично развернула сексуальное партнёрство с корявым мужиком в свою сторону. Кроме денег Лили приспособилась получать от Самвела удовольствие, что радовало и вдохновляло. Она научила его не брать, а давать, и тогда падал занавес, открывались заслонки, воздух вокруг становился прозрачнее и теплее. Она уже не грела руки горячей водой, прежде чем подойти к мужчине. От регулярных напряжений сердце окрепло, и для Лили открылось окно невнятных возможностей. Она понимала, что торможение старения, которым упорно занималась, могло быть лишь средством, но не целью достижения чего-то для неё непонятного.

Однажды Лили приснился муж. Коля готовил, жарил что-то на кухне. Она видела его со спины, и, несомненно, это был он, его клетчатая рубашка. Потом они оказались среди множества туристов на пароходе в речном круизе и долго брели через людей по палубе. От ветра слезились глаза. Она видела его усы и очки, клетчатую черно-белую рубашку, жилетку с карманами. Потом были птицы, чайки. На корме играла музыка, люди танцевали. Он повернулся, взял её за руку и пропал в толпе, как-то исчез. В этот момент Лили двинулась за ним следом и проснулась. Она поднялась с кровати и на кухне записала на листочке: «Сон. Приснился Коля. Мы на пароходе», – вернулась в кровать и быстро уснула. Она любила поспать всегда и не стеснялась урвать у жизни лишний час на сон. У здорового крепкого сна в её жизни не было соперников, и если он приходил, то овладевал её телом полностью. Фирменной пошлостью Лили была фраза: «Будешь трахать – не буди».

Утром она нашла записку и вспомнила, что у Коли день рождения. Он сам об этом напомнил или у неё в голове реле сработало? О таких вещах Лили не задумывалась, иконами не интересовалась. Она позвонила сначала сыну, напомнила о дне рождения. С Алексеем разговор получился односложный: «Хорошо. Нормально. Да. Помню». На большем Лили и не настаивала, с сыном отношения не сложились. Дед-Никулин ему про мать всё объяснил, черту между добром и злом нарисовал и на родственных отношениях жирную точку поставил.

Дочь оказалась за границей, правда, недалеко, в Грузии. Уехала туда с мужем. Лили об этом и не знала. Зато дочь ей сообщила, что Алексей живёт с женщиной, у которой двое детей. Там нищета и мрак. «Ничего страшного. Дед ему квартиру оставил. Жильё есть, остальное – личное дело! Сам себе хозяин, как хочет, пусть так и куролесит». – В прохладных мыслях Лили о сыне не было ничего дурного. Она стремилась к забвению и освобождению от воспоминаний, которые её режиссёр называл клиническим синдромом старости. Он говорил: «В момент воспоминаний глаза человека разворачиваются спиной к собеседнику, взгляд погружается вовнутрь, в глубину желудочно-кишечного тракта. Именно там находится обитель старости. Вы можете потрогать свои кишки и ощутить смрадный выдох лёгких. Это омерзительно. Но подробный заход в роль возможен с целью создания образа старой ведьмы».

На кладбище, на могиле она не была со времён похорон. Могилу мужа Лили нашла быстро. Память её не подвела. Она блуждала в берёзовом лесу недолго. Деревянный крест держался крепко, но следы лака на нем пропали. Лили протёрла салфеткой эмалированный медальон с портретом, он совсем не изменился. Прибирать в ограде было нечего. Земля сильно провалилась. Возле креста выросли берёзка и клён. Лили оглянулась. Рядом были ухоженные могилки с цветами. На некоторых стояли плиты из чёрного габбро с портретами покойников. Лили понравилась стела из розового гранита с золотыми буквами. Она сфотографировала розовый камень, затем свою ограду с разных сторон.

План у вдовы сложился до поездки на кладбище. С детства она понимала, что брать надо всё, что в руки плывёт, и ковать железо, пока оно не остыло. В очередной раз, когда её посетил Самвел, кауча была особенно к нему любезна и приготовила тушёную говядину с черносливом.

– Вах-вах-вах! Расскажи, какие дела, как Додя учится? – спросил он.

– Сам видишь, он изменился, настоящий ара стал. Понял, баллы на экзамене ему нужны, а не нам с тобой. Занимается ответственно и скоро меня бросит. Видишь, интересуется порнозвёздами. – Лили открыла глянцевый журнал, там оказался конверт с крупной суммой. – Это деньги для твоих работников. Есть у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Надо памятник Коле установить, ограду, яму засыпать и плиткой закрыть. Скромно надо всё сделать, на уровне, чтобы не выделяться среди остальных. Вот, как у этих, розовый камень восемьдесят сантиметров.

Лили показала фотографии. Первым жестом Самвела была попытка отказаться от денег. Он даже обиделся, надулся и сказал:

– Вах!

– Я же не тебе деньги даю, а твоим ребятам за работу и материалы. И потом это мой долг, обязанность. По совести, в конце концов, я ему должна. Считай, откупиться и покаяться хочу. Коля меня не обижал. Это я бесила его и накликала. Он ко мне во сне пришёл. Я видела его на пароходе. Усы, очки, клетчатая рубашка. Думаю, он на памятник намекал. Хотя молчал и ничего не сказал. За руку взял и исчез, там много было людей, толпа, – на глазах Лили проступили слёзы, и она обняла Сашу.

– Ладно, говоришь, он высокий был, так мы ему метровую стелу поставим. Она шире той будет, – нашёл компромисс Самвел. – Фотографию какую надо?

– Без фото, фото не надо. На конверте я фамилию, имя, отчество написала и даты, ну и крест, какой русским положено, нарисуйте. Я хочу, чтобы вечная память была – и туда уже не ходить. Никогда. Сделайте крепко. Может, дети когда-нибудь приедут посмотреть.

Самвел взял конверт, прочитал надпись и спросил:

– Тебе сколько лет?

– Мы одноклассники, – соврать у Лили не получилось, язык не повернулся.

– Хорошо выглядишь, – снисходительно ободрил её Саша.

Через две недели памятник был установлен. Самвел лично показал работу Лили. Там она поняла, почему отказалась от портрета на памятнике. На фото Коля была настолько молодым, что старил её, как взрослый сын. В благодарном порыве она обняла Самвела, прижалась к сильному крепкому плечу.

– Спасибо, дорогой. Чистая, красивая работа. Я подарок купила твоим хачикам.

– У меня не все хачики, есть русские и татары.

– Ну, всё равно, они же курят. Я купила коробку сигар, скажи: от меня, от Коли. Пусть балуются.

Лили нашла несколько контактов с одноклассниками, хотела организовать встречу. Она предлагала «тряхнуть стариной», но личные связи настолько разладились, что отказы звучали однообразно: «Занят, занята, болею, скинь фотку». Она разослала фото памятника и получила от одноклассников однообразные сообщения: «сердечко» от женщин, «палец» от мужчин и текст «ты крутая».

Компания выпускников держалась после школы лет семь-восемь, пока все не переженились и взаимная ревность не развалила коллектив. Коля имел репутацию мотора и заводилы, знал несколько гитарных аккордов, Лили неплохо пела, вместе они охотно фотографировались, но Барскую и Никулина семейные тихо бойкотировали. На праздники их не приглашали, потому что репутацию пара имела сомнительную. Причина крылась в отношениях, о которых все знали. Семья славилась свободой связей. Поклонников у Лили было не более чем у других, не все годились ей в пару по росту и характеру, но её женская слабость проявлялась своеобразно. Она могла позвонить человеку и сказать: «Бери такси, приезжай, адрес…» – и разрушить иллюзию благополучия любой женщины. Причин возникновения сексуальных инфлюэнций Лили не знала. Понимала лишь, что накаты приходили извне, а не изнутри. Её впечатлительную натуру мог возбудить юго-западный ветер, благовест, шелест листьев и снегопад. Однажды она увидела воронёнка. Бедняга попал под сильный ливень, промок и не мог подняться на крыло. Она выскочила на улицу, принесла птицу в дом. Подлёток жил в комнате два дня, обсох, отъелся и улетел. Столь же краткими были и связи Лили с мужчинами. Николай вёл себя скромнее: готовил еду, лечил детей, стирал бельё, а также имел стабильные тайные связи с некрасивыми и невзрачными женщинами, которых мало кто мог заподозрить в неверности.

Вокруг внезапной гибели Коли у знакомых сложилось мнение, что виновата в убийстве Лили?! Версия абсурдная, потому что в момент трагедии Лили была дома с детьми! Более достоверной знающим женщинам казалась версия, что Коля самоубился. Причина ясная, семейная и всем известная. Жить с неверной женой трудно, невозможно, лучше бы её зарезал. В моральной логике всегда есть интересы и смысл. У случая нет оправданий.

До брака Коля и Лили дружили, как брат и сестра – с первого класса. Когда Николай стал добиваться её внимания и близости, то упёрся в стену. Подруга видела в нём брата, так ему казалось. Доверяла и не подпускала к себе. И тогда он решился на откровенный разговор с мамой Лилии, и мама открыла Николаю семейную тайну. Рассказала, что у дочери наблюдается наследственное расстройство, которое скорее можно назвать свойством её психической конституции. По мнению врача, Лилия в значительной мере подвержена влиянию культурной и социальной среды. Её увлекают коллективные игры. В игре Лили стремится к освобождению от самоконтроля и любых форм ответственности, что уже опасно для неё и окружающих. Сложность в отношениях с такими людьми в том, что они не имеют привязанности к близким родственникам и партнёрам. Врач сказал, что для девушки лучшая терапия – театр и творческая деятельность.

– Лили знает свой диагноз? – спросил Николай.

– Да, она слышала, ей говорили, но она не понимает, что с ней происходит.

– Но со мной она дружит с семи лет!

– Она не дружит, а играет с тобой, – поправила Николая мама Лилии. – Вот если женишься, то всё и узнаешь. Во-первых, она будет тебе изменять. Изменять будет не каждый день, конечно, но по сезонам и случайно. Удержать её, когда крышу сносит, невозможно. Но ты будь уверен, уйти она далеко не уйдёт. Вернётся. Хвост подожмёт и вернётся. Влюбчивая, а полюбить единственного человека и на все времена она не может, не может. Она никого не любит. У неё вместо любви – любопытство. И в сексе, учти, будет всё так, как ей надо, а тебе ничего. Это даже не эгоизм, а другое что-то, она так всех вокруг строить умеет, что ей от этого хорошо. Я с отцом её жизнь прожила. Плавала, знаю, год за два у нас шёл. Схоронила его и теперь жалею. Второго такого забавника нет, странный он был, с фантазиями. Про неё доктор мне сказал, лечить Лилию – только калечить, стадия не клиническая. На наше с тобой счастье, она записалась в театральный кружок, стихи стала писать, так ты не понуждай её. Будь рядом и однажды она на тебя упадёт.

Так оно всё и получилось. Учёба в университете и политехническом завершилась свадьбой Николая и Лилии. Николай обещал, что ревность не допустит! В наше время – позор и никогда! Засмеялся и сказал: не бойся, и она доверилась. Начало получилось хорошее, медовый месяц растянулся на два года. Потом пришли дети и всё испортили. Безразличие к мужу перешло и на детей. «Зачем они ему?» – недоумевала Лили! Николай работал по дому с настроением и непонятной ей страстью. Лили наоборот. Домашние дела ей были в тягость. Она жучила и держала на дистанции настырных малышей. В режимной педагогике Лили было много пользы и мало любви. Она без подсказок понимала, что она – «плохая мать, жена и дочь». Смысла в этой сентенции было не более чем в утверждении «Волга впадает в Каспийское море».

Депрессию Лили усугубляла учёба в аспирантуре и необходимость защиты диссертации. Нет, мучительного напряжения в её научной работе не было. Тему терминологической культуры речи учащихся на уроках русского языка она исследовала на материале синтаксиса простого предложения. Но к вопросу об интересах и смыслах? Учёная степень кандидата педагогических наук не являлась для неё желанной целью, удручала перспектива работы в институте среди скучных нудных тёток. Лили чувствовала, что кафедра для неё будет вторым капканом после семьи.

Брешь в стене возникла в период летнего отпуска. Коле она сказала, что лишние деньги не помешают, и устроилась экскурсоводом на туристический пароход. На речных просторах, в толпе туристов, с флажком, мегафоном, в зеркальных очках Лили подобно неуловимому ковбою Джо наслаждалась свободой от институтских и семейных обязанностей! Несоответствие звания должности аниматора её не волновало. Наоборот, оно давало преференции в трудоустройстве и прибавку к ставке.

Более научного звания в работе с туристами Лили пригодились навыки речевой импровизации и актёрского мастерства, которые она приобрела в студенческом театре. В состоянии сценического аффекта в антураже артефактов она была похожа на женщину в поиске, и поэтому мужчины часто предлагали ей те или иные услуги. Лили с благодарностью принимала знаки внимания, но к отношениям не стремилась. Её волновала неопределённость, возбуждала невнятность отношений, предвкушение приключения обостряло обоняние и вкусовые ощущения. Оливки, ананасы и манго раскрывали в эти моменты для неё свои лучшие качества. Особенно ананас, от которого саднило тонкими иголками во рту.

Природной стихией Лили был воздух. Ветер радовал и наполнял её ощущением полёта. Она выбирала места на сквозняке, ей нравился драйв порывов и смятение бурных завихрений в отношениях с мужчинами. Лили не стремилась к извлечению дополнительного дохода из опытов свободного полёта, у неё и мысли такой не было. Но всё изменил случай.

Барско́вой, так она представлялась посторонним, нравились рок-концерты. Лили не упускала любую возможность потусить на пятачке возле сцены. Коля уважал готических металлистов из «Broken Air». Лили много хорошего о них слышала от мужа, и концерт оправдал её самые смелые ожидания. Беззубый лидер в мокром парике гнал пафос, чередовал ужасы с лирическими балладами. Под сценой она скакала в плотной толпе кожаных курток и штанов, толкалась среди шипов и цепей, и в конце каждой битвы кричала: «У-у!!!». На романтических балладах Лили пробирало до мурашек. Когда лидер «Воздуха» Герланд говорил в микрофон, так, что она чувствовала его дыхание, Лили начинала плакать.

После концерта, не ожидая выходов на бис, они рванули в закулисье. Там, в свете видеокамер, солист «Брокен Аир» показался Лилии выше ростом, чем представлялся на сцене, и волосы у него были свои, а не парик. После интервью группа в окружении фанов оказалась в кафе. Герланд охотно раздавал автографы и фотографировался с девчонками. Лили не решилась на участие в фотосессии, стыдно стало, хотя ничего плохого она не сделала, и ноги отяжелели. По этим признакам она поняла, что влюбилась, сразу и до самых пяток в человека с длинными, расчёсанными на прямой пробор русыми волосами, из которых он осторожно выглядывал, когда хотел посмотреть направо или налево, и милостивым взором хозяина и бога благословить мир, которым правил и в котором царил.

Очнулась Лили в момент, когда Николай крепко её обнял, прижал к себе и похвалился, что он познакомился с кучей хороших людей и договорился, завтра они идут на квартирник, у него есть адрес и записка на двоих! В этот момент она краем глаза заметила, что Герланд смотрит в их сторону. «Видит или не видит – непонятно, но пусть смотрит, смотрит и завидует!» – решила Лили и страстно обняла губы Николая широко открытым ртом.

Народу в квартиру набилось много, коридор превратился в подобие автобуса. Люди молчали и напряжённо вслушивались в слова. Лили расположилась на полу в середине комнаты, а Николай остался у стены. До концерта они зарядились сладким портвейном во дворе. «Выхлоп мягкий, приятный и закусывать не надо», – эту фразу Николай повторял всякий раз, когда заканчивалась бутылка и на слизистую в лёгких оседал приятный дух ожидания кайфа. Секрет распития портвейна состоит в том, что надо брать на грудь стакан, а не цедить рюмками и не торопиться с выдохом, как в случае употребления водки. И тогда получается приятное послевкусие и приходит лёгкое дыхание. Выхлоп парил в тонком теле Лили подобно мягкому кучевому облаку в синем небе и освещал молочным светом точку ожидаемой радости, – человека, способного погрузить её в – ом-м – первородную колыбель, не имеющую начала, конца и длительности. Его слова поражали, оставляли следы прикосновения голоса к телу, на коже возникали огненные стигмы, похожие на поцелуи покойника, возбуждающие страсть духовного общения.

На этом концерте Лили заметила безучастного и равнодушного к перформансу человека, который не ходил, а носил себя в толпе, и поняла, что через его ладонь можно получить доступ к демону.

На следующий день, после потрясающего секса с Колей, она сказала ему, что пошла в магазин, но посетила номер директора группы «Брокен Аир». Он ожидал её в назначенное время, реально подготовился, был свеж, приятен в разговоре, угостил завтраком в баре. Лили сделала всё, чтобы ему понравиться. На её просьбу свести её с лидером директор выписал билет на концерт и просил вечером, попозже зайти к нему.

Вечером она энергично махала рукой Герланду, ей даже казалось, что иногда он видит её. В гостинице за вторую порцию секса директор подарил Лили диск и плакат с автографом демона и от себя прибавил платье, просил померить. Она примерила, но настроение сдулось. Директор сказал, что демон воцерковился, ходит на исповедь в лютеранскую церковь, вернулся к жене, и это большая тайна, потому что жена мешает бизнесу и портит кровь ему лично и всем, включая Лили, и он сочувствует, но помочь не может.

Лили принесла подарки домой и рыдала всю ночь. Коля догадался, что демон её отверг. Он действительно не ревновал, но сочувствовал и жалел. По-своему Коля понимал, что жена застряла в переходном возрасте и не повзрослеет уже никогда, и в этом есть свои плюсы, например, молодость, искренность, идеализм. Были и минусы. Желающих поиграть на детской доверчивости всегда было много, но случай с Герландом, точнее с его директором, повлиял на Лили значительным образом.

Прежде она влюблялась, как дурочка, и не требовала за отношения денег и благодарности. Платье, по её оценке, стоило более 10 долларов, главное «более», значит, оно стоит более того! Что было до того? Лихие ребята – гитаристы, мотоциклисты – сразу предлагали, что имели, – руку и сердце, а для снятия стресса сигарету, чашку кофе, банку пива. Высокий имущественный ценз на общение сразу, раз в десять сократил количество желающих вступить в отношения с Лили, и попутно появился бонус – репутация «элитной женщины».

По демону Барско́ва страдала долго. Были попытки преследования, выезды на гастроли, которые стоили двух абортов, участие в съёмке клипа, там она изображала зомби, но в гриме её никто не узнавал. Словом, Герланд оказался последним картонным принцем. Она так душевно мучилась, что сожгла его куклу по обряду вуду, а потом каялась у иконы Иисуса.

Из Педагогического института Лили ушла, когда ей предложили работу гида за границей, причём она устроила дело так, что предложение по трудоустройству жены получил Николай. Начало было интересным и захватывающим. Она записалась на срочные курсы английского и испанского с погружением в среду. Ей пришлось пересмотреть и пополнить стартовый гардероб на предмет исключения популярных в России моделей. С этого момента начался, пожалуй, самый благополучный период в жизни семьи Никулина-Барско́вой. Прелесть его была не в ровном спокойствии, а в бурной динамике. В период высокого сезона Лили месяцами не было дома, но зимой пропечённая солнцем, пропитанная морепродуктами, источающая ароматы цветов мать и жена возвращалась. Она бурно радовалась встречам с родными, одаривала детей и Николая модными дорогими вещами и долго ещё, днём и ночью светилась на её лице профессиональная улыбка гида. Лили медленно привыкала к дому и, привыкнув к роли домохозяйки, бралась за борщ, сушила сухари и тогда в квартире воцарялся гармоничный штиль с нотками депрессии и горчинкой разочарования. Удушающий покой нервировал Лили. Ей не хватало воздуха, она открывала окна, выстуживала комнаты и говорила:

– Хочу водки. Коля пожарь картошку. Я купила селёдку. Алёша, почему не ешь рыбу? В рыбе много витамина D и жирных кислот. А ты что на меня смотришь? Два яблока и два апельсина – дневная норма мартышки. Виноград можно есть круглосуточно…

Дочь не смотрела в глаза, избегала контакта, всё пропускала мимо ушей и пряталась за табличкой: «Я в домике, я в домике! Не трогай меня». Лили понимала её настроение, представляя себя в роли учителя, и думала: «Вот и в школе она смотрит мимо, мимо доски. Беда».

На этом этапе квартира для Барско́вой превращалась в зал ожидания вылета. С каждым днём её отчуждение от родных нарастало. В день отъезда она мыслями была уже где-то там, в полёте, громко смеялась и не пыталась лицемерить, что в момент разлуки ей больно или грустно.

«Что там, каким мёдом намазано, кто её в зад толкает? – думал Николай. Он гнал от себя мысль, что однажды она затеряется в складках какого-нибудь голландского матраса и не вернётся, потеряется навсегда. – Дураков там мало, но один вдруг, да и найдётся, предложит гражданство и этого будет достаточно», – Николай размышлял и не понимал сам себя. Он помнил, что сказала ему мать Лилии, мол, вернётся, далеко не уйдёт и вернётся, но это как? В такое можно только верить.

И Николай верил и не вмешивался в течение судьбы Лили: «У неё есть деньги. Она хорошо выглядит. И ей удалось, она приручила птицу счастья. Лечить Лили – только калечить. Врач правильно говорил. И ещё не ясно: кто из нас болен?» Лили никогда ему не отказывала и не принуждала что-либо совершать ради неё. И он отвечал ей тем же. Иногда Коля думал, что они похожи на разумных эгоистов Чернышевского из романа «Что делать?» – Веру Розальскую и Дмитрия Лопухова. Эта идея возвышала его в своих глазах и парировала мнение, что он – подкаблучник и лось. Коля верил в свою Лили, верил в её способность ставить свободу воли выше денег и материальных благ и не осуждал за то, что она место в институте променяла на сомнительное занятие в сфере развлечений. Свободные отношения и развратные действия – не одно и то же. Тонкая дефиниция, похожая то ли на верёвочку, то ли на приоткрытую дверь, щемила душу. Лили никогда не закрывалась и не запиралась в туалете, и в этом она была похожа на ребёнка.

Особенно ясно он всё понял о Лили, когда в его отношениях с Нявой, маленькой невзрачной любовницей из одноклассниц, назрел трагический конфликт. От Нявы ушёл муж. Плюнул, всё оставил и уехал к тяжело больной матери. Николай знал его и по школе, и по работе. В отношении мужа совесть Колю не мучила. Встречался с Нявой он не часто, можно сказать по случаю и случайно, её и свою репутацию берег. Но после развода Нява вышла из берегов, потеряла понятия в отношениях. Она заявила, что Николай разрушил их семью, лишил её любимого мужа, что Лиля у него гулящая, о чём все знают, и поэтому он, Коля, должен на ней, на Няве, жениться! Логика со стороны подруги понятная.

Николай прекратил с Нявой отношения, но в момент объяснений погорячился. Женщина организовала выпивку, надеялась на секс и понимание, но вышло всё наоборот. Коля объяснил ей, что она никто, надежды имеет вздорные, и сказал: «В зеркало посмотри. Ты Лили не ровня». Ответную реакцию Николай получил асимметричную, как говорят на войне. В приступе отчаяния или озлобления Нява запустила в сеть информацию, что она беременна от Николая. В это время Лили была дома на хозяйстве, варила борщ и ремонтировала зубы себе и детям. «Что знала она о Няве?» – Николай не спрашивал, и жена этой темы не касалась. Работа в Европе значительно изменила её оптику. Лили видела жизнь дома, на районе, с вершины Везувия. Личная жизнь одноклассников не возбуждала любопытства. Барско́ва разлюбила Россию и русских, но в отношении мужа проявляла заботу и ласку. Утверждать он не мог, но чувствовал: Лили знает всё, что подруга у него некрасивая и подлая, и жалеет его из благодарности за терпение и верную преданность.

Убийство Николая Никулина произошло. Так бывает, стоит в серванте хрустальный фужер и вдруг – бамс! В мелкие осколки! На поминках Нява вела себя, будто потеряла родного… Она до неприличия громко плакала и ручьём пускала слёзы. Когда любовнице удалось привлечь внимание траурного стола, все заметили, что законная супруга улыбнулась. Получилось убедительно, всё как в кино! Возможно, в этот момент сложилась народная киноверсия истории – жена убила Николая Никулина?!

Бремя ответственности за имущество и благополучие детей внезапно и крепко придавило Лили. Гибель мужа ограничила масштабы её душевных полётов. Жизнь стала некомфортной, и она задумалась. Проявилась необходимость поиска иной возможности существования. Интересные встречи с иностранцами у неё, конечно, ранее случались, но серьёзных отношений и предложений не поступало. Коля правильно понимал природу её социальной дефективности. Свободу воли Лили ставила выше материальных благ. Добровольно сдаться в плен резиденту ради получения гражданства, права на работу и социального пакета она, может быть, хотела бы, но не могла. Мешали крылья. На свету она сдерживалась, прятала их, но под куполом непостижимой высоты могла распустить в любой момент.

Дочь сказала, что хочет жить, как мама – за границей. Алексей отказался куда-либо уезжать. От заграничных туров пришлось отказаться. Школа, стоглавый коллектив учителей пугал её. Хотелось забиться в щель, зарыться в мягкий мох и не видеть, и не слышать никого. Ломку, связанную с возвращением из Европы, Лили переживала тяжело. Она тосковала по сотканному из руин и артифактов европейскому заповеднику, который освоила практически, как собственную квартиру. Угнетала несправедливость, за что и кто её так приложил? Её вины в гибели Коли не было. Следователи не набрали материала даже на то, чтобы представить дело в суд, и оно было закрыто.

Выход из тупика, в который попала Барско́ва, нашёлся скоро. Знакомый армянин привёл сына и попросил подтянуть его по русскому языку к экзамену в одиннадцатом классе. Так для Лили открылась ниша репетиторства в кавказской диаспоре. Благодаря европейскому лоску, высокому образованию и возрасту среди седых мальчиков Лили имела высокий статус сестры, могла рассчитывать на защиту и разумную помощь. Лили умела дружить с джигитами, хранить их тайны и деньги брала только за интим.

Случай с Саркисянами пробудил в Лили жажду полёта, иными словами вызвал мощный рецидив нервного расстройства. Она решилась на бегство и выход во второй круг. Первый раз в роли гида-аниматора Барско́ва дебютировала на речном лайнере «Афанасий Никитин». Оказалось, что корабль, который по возрасту годился ей в отцы, на ходу, катает туристов по Волге, Каме и Москва-реке, но вакансий на нём нет. Повезло с теплоходом «Иван Кулибин», туда требовался экскурсовод, и Лили решительно завербовалась на «Кулибина».

Баллы Додика по ЕГЭ она узнала из сообщения уже в рейсе. В Медицинскую академию он прошёл с запасом. Саркисяны приглашали её отметить успех. Лили обрадовала их сообщением о внезапном отъезде, поздравила Додика и поблагодарила за помощь с памятником. Получилась красивая жирная черта, обрывающая моральные отношения.

В жизни Лили Барско́вой началось новое приключение. Волна туристов бодро и быстро вынесла её на речные продуваемые влажным ветром просторы. Каюту дали в трюме, график двое суток через двое, режим круглосуточный, питание – шут с ним. Деньги и еда её мало интересовали. Главное, люди, публика, поток позитивной энергии. Лилия Ивановна могла за час превратить группу туристов в коллектив с единым выражением лица! В студенческой студии режиссёр преподавал искусство театральной импровизации и только потом, когда она стала старше, до Лили дошло, что на деле она приобрела навыки манипуляции поведением класса, группы, публики и отдельного человека. Ей нравилось пробуждать в людях чувства. Бывало, в последний день – слёзы и обнимашки, обмен телефонами, и вот уже жена толкает мужа и шёпотом говорит: «Сам знаешь, благодарностью сыт не будешь, ты ей деньги дай».

На людях Лилия Ивановна сделалась моложе. Она умела черпать энергию из ноосферы, сливаться с природой и растворяться в биомассе, ей нравилось вести за собой двадцать пар внимательных глаз, двадцать пар доверчивых ушей. Лили не претендовала на льстящее самолюбию женщины звание актрисы, но где-то что-то около того чувствовала. Она принимала условия игры и обычно действовала в предлагаемых обстоятельствах, но иногда, когда сносило крышу и окружающий мир становился нереальным, она не терялась, принимала новые правила игры и вела себя, как девочка Элли из фэнтези «Волшебник Изумрудного города», или Герда из сказки Андерсена «Снежная королева».

Девочка не умела кривить душой и лицедействовать. «Лили не умеет врать. Она всё делает на чистом глазу, смотрите и учитесь», – хвалил её одержимый в самоуверенности режиссёр. Спектакль по «Волшебнику…» имел парадоксальный успех. Сюжет не надо было пересказывать, историю приключений Элли в волшебной стране все знали с детства, а на крепкой основе можно было свободно импровизировать. На сцене – сразу три Элли, три девушки в детских платьях одновременно искали выход из волшебной страны. Они проявляли свой характер в отношениях со Страшилой и ведьмами, дружили и интриговали друг против друга. Лили придумала, что возвращаться в Канзас к родителям она не будет, и после вероломного предательства своих клонов у неё получилась трогательная сцена проводов улетающих на воздушном шаре сестёр. Самое интересное случилось далее, оказалось, что осталась она в волшебной стране ради того, чтобы оживить тряпочное сердце железного дровосека, которое подарил ему обманщик Гудвин. Когда подруги по театру увидели этот финал, они поняли, что Лили переиграла их и отказались от участия в такой версии спектакля. «Хорошо, – сказала Лили, – в следующий раз я выйду в роли Тотошки и буду кусать вас за ноги. Так будет лучше?»

В рейсе рабочие смены сыпались в копилку бодро. Хуже она чувствовала себя во время выходных, оказалось, что совсем разучилась читать. Интернета в трюме не было, только в салоне, в ресторане и за окном возле роутера. В салоне всегда было людно и шумно, но Лили звонить было некому. Она ходила в салон играть в шахматы. Желающих составить ей партию Барско́ва делила на две части. Первые демонстрировали превосходство и самодовольно выигрывали. Другие не торопились, играли ради разговора и общения. С такими людьми Лили играла партию за партией на интерес. Шахматные партии продолжались на палубе, иногда в каюте. Шахматисты не стремились к близости, но были приятными собеседниками и ухажёрами. На скорости ротации контингента пять – десять дней связи с мужчинами у Лили рвались на стадии намёков, ожиданий и предвкушений. В пене, на лету и брызгах – восхитительный и праздничный образ жизни на старом теплоходе Лили нравился.

Капитан и помощники её не донимали. Лили отметила этот факт. Ранее, когда она была значительно моложе, начальство буквально липло к ногам, и это было неприятно. В конфликты с судовыми романтиками в мундирах и наглецами, бравшими женщин на испуг, – Лили не ввязывалась. Она помнила слова режиссёра на уроках пластической драмы: «Прежде чем взять что-либо, надо оттолкнуть дающего и потом уже брать. Прежде чем отказать, надо сначала потащить на себя дающего и потом уже оттолкнуть. То есть сначала надо благодарить и хвалить и потом уже отказываться». Взяв китель за отвороты, Лили иногда говорила:

– Ты такой замечательный, достойный, я не против, могу дать, но вопрос имеет цену.

– Почему так дорого?

– Это цена интеллигентной женщины. Это стоимость моей репутации в коллективе. А это компенсация морального вреда моему мужу.

С капитаном «Кулибина» Лили повезло. Он оказался не старым, скорее застойным человеком, похожим на мутную цветущую Волгу в каскаде водохранилищ. Благодаря его сдержанности и неторопливости судно по расписанию и без ремонтов отработало сезон. К Лилии Ивановне капитан относился с уважением, ценил в ней специалиста высокой квалификации, способного работать творчески, с огоньком. Так он и написал в характеристике. А на словах добавил: «Большому кораблю – большое плавание». Капитан так сказал, потому что Лилия Ивановна попросила характеристику для устройства на работу в турфирму, в программе которой были круизы вокруг Европы, походы в Индию и кругосветные путешествия. Мечта о жизни на борту роскошного лайнера крепко овладела сердцем Лили. В свободное время она с увлечением ворошила в памяти иностранный лексикон и на палубе появлялась со словарём то английского, то испанского, то итальянского языка.

Осенью дорогие каюты на корабле пустовали. Льготники, инвалиды и пенсионеры выкупали в основном дешёвые места. В начале октября Лилия Ивановна перебралась из трюма в полулюкс с двумя окнами. В каюте было хорошо, но ей не сиделось и не лежалось. Лили тянуло к людям. Она повадилась пить кофе с капитаном в рубке, играть в домино с механиками, толкаться на камбузе и болтать с подавальщицами. В конце рейса Лили уже так сроднилась с командой, что предвкушала погружение в светлую грусть, похожую на скованные льдом пароходы в затоне, грусть, похожую на прозрачный горький напиток с привкусом разочарования и тонкими нотами обманутых надежд. «Не жалейте о том, что вернуть невозможно», – такое мог сказать лишь человек, который никогда не ходил в море.

На пермском причале Лили увидела и узнала его сразу. Инвалид на коляске в сопровождении женщины средних лет пропускал пассажиров на борт «Ивана Кулибина». Венчик длинных седых волос, американская бейсболка, тёмные очки, вертикальные морщины на худощавом лице и красный массивный свитер – сходство инвалида с режиссёром было не в вещах, а в демонстративной позе. Человек избегал слияния с массами, растворения в толпе и жёстко подчёркивал, что свободный гений никому ничем не обязан!

Сначала у Лили мелькнула страшная мысль: «Какая я старая?». Она отвернулась от причала и хотела бежать, но любопытство пересилило. Барско́ва стала приветственно махать рукой, и её заметила женщина, но он не реагировал на жесты Лили. «Неужели – слепой? Не может быть!» – Она ушла с палубы и в списках пассажиров прочитала: «Каюта 17. Супрунов Игорь Владимирович, колясочник. Ширшова Галина Николаевна, сопровождающая».

В момент оформления Лили сразу познакомилась с Галиной. Ширшова оказалась соцработником и на поездку согласилась, потому что «я – не дура, и самой отдохнуть хочется», так она сказала. Режиссёр зелёные очки в помещении не снимал. Как только Лили напомнила ему о студии, он вспомнил студентку или притворился, что узнал, но обычного в такой ситуации комплимента «О, вы совсем не изменились!» Игорь Владимирович не высказал.

Супрунов мог часами смотреть на серую воду, созерцать белое небо и наблюдать за склоками чаек, парящих в тёплом выхлопе судового дизеля. Лили быстро и бойко перешла с ним на «ты», но Игорь оказался совершенно неразговорчивым собеседником. Он обстоятельно отвечал на вопросы, но сам ничего не спрашивал и ничем не интересовался. Она энергично тыкала, но он упорно смотрел мимо, в сторону и размеренным тоном говорил, например:

– Очки – зелёные, мне их доктор прописал, психиатр. Советовал носить постоянно. Зелёный свет меня примиряет с положением. Если я снимаю очки, то чувствую себя несчастным инвалидом, а в очках я уже великий и ужасный повелитель страны грёз.

Однажды Лилия Ивановна осторожно взяла его за руку. Игорь не дёрнулся, принял её порыв спокойно, но голову в её сторону не повернул! А Лили так хотелось заглянуть ему в глаза, да хотя бы через очки! Она зажмурилась в ожидании ответа на свой жест и услышала похожий на репродуктор голос:

– Дома ученики ко мне ходят. Я в квартире с ними техникой речи занимаюсь. Мне несколько человек из театрального подкинули, и образовался самотёк. Жидкий, правда, но есть. Бунин плохой автор, в смысле для сцены. – Игорь Владимирович в разговоре мог переключаться из темы в тему самым неожиданным образом и говорил более сам с собой, чем с собеседником. – У Бунина всё моно. От этого он и мыслит слабо. Мысль, она существует в диалоге, в конфликте интересов. А у него все вещи – в одну калитку, в один тайм. В них нет игры.

Игорю Владимировичу нравилось сидеть на корме и кормить чаек хлебом. Он наловчился бросать куски с расчётом, чтобы птицы могли взять их в воздухе. Если кусок падал в воду, он обязательно повторял:

– Рыбы съедят.

Само собой вышло, что Лили затеяла разговор о пьесе «Чайка» и зацепила режиссёра личным вопросом:

– Ты «Чайку» ставил хоть раз? Я, честно, не чувствую, про что у Чехова? Отчего Константин стреляется, я не понимаю. Если из-за девушки Нины, то это мелко и неубедительно.

– «Чайку» поставить невозможно. Если сделать то, что там написано, то получится такая мерзость, от которой зритель отвернётся. В Александринке старые мастера не мудрили, прочитали текст со сцены, и первая постановка провалилась. Сейчас визионеры придумывают концепции, чтобы скрыть то, что в пьесе написано. Они показывают зрителям драматические формулы. Девушка уходит от молодого человека к обеспеченному господину – сюжет понятный, да. Страдания непризнанного гения – да. Есть ещё один вариант постановки, про скуку и сумерки жизни, то есть из пьесы может получиться атмосферная вещь с чувствами и настроением.

У меня мать служила в областной драме, имела успех в роли Ирины Николаевны Аркадиной. Для меня «Чайка» – личная вещь. В чеховской пьесе убитая птица – так это мать Константина, Ирина Аркадина. В начале пьесы Константин убивает чайку совершенно бессмысленно, чаек не едят и на них никто не охотится, но в пьесе – это символическая декларация, акция. В финале из того же ружья таким же бессмысленным манером он убивает себя. Аркадина (Аргадина, Гадина) – чувствуешь, сколько ненависти заложил в её фамилию Чехов. Самовлюблённая счастливая мать никогда не любила и не ценила своего сына. Костя вырос в нелюбви. Ирина Николаевна вырастила неспособное к любви чудовище. Помнишь текст его пьесы: «…все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь». Самоубийство Треплева следует из нелюбви к себе. Если он себя не ценит и не любит, то и никого другого полюбить не может. Треплев неспособен полюбить Нину, потому что был лишён материнской любви, и Нина это хорошо понимает, именно от того, что у неё умер любимый ребёнок. «Чайка» – это страшная пьеса о суициде. Ещё чайки, они хищники, мясо едят и долго живут. Чайки – жестокие птицы, они убивают и едят птенцов.

– Не похоже, не верю. Это же комедия? Чехов написал, что «Чайка» – комедия! – Лили отчаянно хотелось сбить Игоря Владимировича с мрачного тона.

– Антон Павлович Чехов был смертельно больным человеком, но более туберкулёза его мучила гордыня. Данте написал «Божественную комедию», Бальзак – «Человеческую комедию». Чехов понимал себя писателем того же ряда и пьесы называл комедиями в тон великим. Время показало, он не обманывался на свой счёт.

Лили пыталась развеселить, раскрутить Игоря на участие в судовой викторине «Что? Где? Когда?» и предложила ему роль капитана команды. Он отказался, сказал:

– Представь, включи воображение. Кают-компания, я приеду на тележке, сяду в середине, и меня все жалеть начнут. Ты не представляешь, как это унизительно.

Одевался старик тепло, дремал в своём кресле или любовался речными видами – этого никто не знал. Глаза сквозь зелёные очки не просвечивали. Соцработник Галя редко появлялась на улице, так она называла палубу. Возможно, от избытка кислорода или вибрации корпуса теплохода у неё развилась кошачья сонливость. Она могла проспать завтрак, обед. «Кошку укачало», – говорил в таких случаях Игорь и брал со стола что-нибудь на перекус для Гали. На последнем рейсе все немного расслабились, и капитан допускал вольности с употреблением спиртного на палубе. Совместное распитие и созерцание природы сообщало Игорю Владимировичу и Лилии Ивановне особый род духовной близости. Они могли долго, долго молчать каждый о своём. Даже в момент, когда он засыпал на палубе, Лили не оставляла его.

Однажды, когда они любовались заходом солнца в пурпурных облаках, Лили рассказала Игорю историю убийства мужа в надежде, что, может быть, он что-нибудь знает о гибели Николая из потусторонних источников? Игорь ответил быстро, у него всегда был под рукой ответ, как револьвер у шерифа.

– Забудь и не думай. Это случай.

– Но случаи бывают разные. Потом, разве возможны случайные убийства?

– Бывают по неосторожности, по ошибке, нечаянные… много чего. Жизнь совершенно не похожа на драму. Жизнь – это не театр, и тем более театр – это не жизнь. Сцена, экран – скорее, – это портал для бегства из реального мира и от самого себя. Течение повседневности подчиняется физическим и математическим закономерностям. Смотри, – Игорь указал на воду за бортом и крутанул воображаемый барабан револьвера. – Кто там, в этой реке прав, кто виноват? Я навскидку могу предложить тебе ряд версий, и все они будут ложными. Ты сказала, что мужа убили ударом ножа в спину, прямо в сердце, потом убийца вытащил нож и перерезал жертве горло. Я говорю «жертве», потому что это похоже на ритуальное убийство, исполненное профессиональными палачами. Далее другая версия, человек мог «косо посмотреть». «Вмешаться не по делу». «Стать невольным свидетелем». «Убийцы могли обознаться». «Его заказали». «Ему отомстили». Возможно, что он «встал на защиту и героически погиб»! Или – «его убили твои любовники»? Видишь, драматургических схем много, а жизнь у человека одна и распоряжается ею случай. Кстати, какие последние слова ты ему сказала?

– «Не ходи, у меня есть сигареты», – примерно так в протокол записали.

– Выходит, он твои сигареты не взял, значит, вы фактически жили в разводе или была ссора?

– Да нет, у нас были отношения. Ему я никогда не отказывала, но мои сигареты Коля не брал.

– Новая версия? Если бы он взял твои сигареты, то был бы жив! Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Вот и здесь проявился случай, случайность. Это уже не петельки-крючочки, не чичирки-манюрки. Я искал образ хаоса, наблюдал за ним и немного понял. Хаос, он однополый, однополярный и одинокий. В этом он похож на единого бога или, если хочешь, на мирового гегемона. Хаос поглощает мир, переваривает и воспроизводит раз за разом варианты того, что было. Хаос умножает количество возможных вариантов и не стремится к цели. В мире хаоса нет длительности и времени. Помнишь мальчика Кая из «Снежной королевы»? Он комбинировал композиции из кристаллов. Кай создавал однообразные варианты. Он производил хаос. Преодолеть, победить хаос может лишь любовь, но эта победа всегда будет временной, мгновенной, похожей на смерть.

– А у тебя была любовь? – спросила Лили. После бутылки вина её немного несло. – Эй, у тебя была любовь?

– Ты о чём? – переспросил Игорь.

– Обыкновенная любовь, ты же трахался с кем-то?

– А-а, «про это»? Прекрасный момент взаимного отрицания и смертельного отчаяния.

– Никакого отчаяния. Мне в кайф было. Внезапные приливы, томительные ожидания, стремительные падения. Всё вдребезги, пожар кругом и сладкая дрожь. Ну, досадные ошибки, обиды и разочарования… иногда. Ты помнишь меня? На студии?

– Если честно, не помню. – Игоря более, чем воспоминания, интересовали чайки.

– А как ты можешь помнить, если ни разу не посмотрел в мою сторону?

– Видел достаточно.

– Ты думаешь, в то время у нас были отношения?

– Я ничего не думаю, – неуверенно ответил Игорь.

– Я хочу, но не помню и всё путаю, как и ты. Помню афишу «Волшебник Оз» и «Снежная королева», а остальное – в тумане, в тумане красное пятно. Мне кажется, что я не одна, а меня много, как этих Элли у тебя в спектакле. Вот иду, иду, вроде вижу плечо, свитер… Это – нечто или некто, и узнать его не могу: кто – он… и бац! Меня нет, нас никого нет и в памяти провал. Были у нас отношения или не были? Мне кажется, что были.

– Если и были, то я забыл.

– Ты старше тогда был и лучше помнишь? – с надеждой спросила Лили.

– Не помню.

– Мог бы и наврать что-нибудь? Какая я была красивая и талантливая?

– Не интересно.

Лили взяла пустую бутылку и швырнула её за борт.

В ожидании завершения сезона жизнь на палубах теплохода «Иван Кулибин» замерла. Шезлонги, зонты и тенты были упакованы и убраны. Белый с золотыми буквами корабль на пустынной реке возбуждал у начитанных наблюдателей воспоминания о «Летучем голландце», корабле, покинутом командой и пассажирами. Крупным событием, побуждающим людей к выходу на внешний контур судна, было каждое прохождение шлюза. На палубе появлялись деловые матросы. Капитан вступал в переговоры с берегом по громкой связи. Иногда в шлюз набивалось по три-четыре судна разного калибра, и соседи с интересом созерцали друг друга.

Особенно тоскливо на палубе было вечером. Солнце садилось в пять часов, и до отбоя теплоход шёл по чёрному фарватеру среди редких береговых огней. Мелкие звезды в дальнем космосе не интересовали пассажиров. Лишь иногда на палубе появлялись таинственные пары, которые искали укромные места для уединения и тайных поцелуев. В октябре температура воздуха на Средней Волге опустилась до +10 °C, но внутри судна было отчего-то жарко, кому-то душно и стоял крепкий, возбуждающий настроение и аппетит дух. В каждой каюте имелся изрядный запас астраханских дынь, воблы и копчёной рыбы.

Завершающим культурную программу массовым мероприятием стала игра «Что? Где? Когда?». Лили готовила мероприятие неделю и была ответственным за её проведение лицом. Она сформировала из отдыхающих две команды по шесть человек. Группу из трёх рефери. Из денег, собранных за входные билеты, получился призовой фонд. Отдыхающих в кают-компанию собралось столько, что организаторам пришлось убирать кресла. Игра длилась более двух часов. Лили крутила барабан, раздавала вопросы и принимала ответы. Она не устала и не вымоталась. Скорее наоборот, её переполнял заряд нервной энергии: щеки покраснели, мешки и морщины расправились, но когда после игры она увидела себя в зеркале, то её испугал ошарашенный взгляд, и Лили долго моргала ресницами, чтобы расслабить веки.

Разогретый игрой народ высыпал на палубу. Появилось вино и пиво. Лили на разрыв тянули в разные компании, но у неё была своя цель, она искала Игоря. В темноте ей казалось, что он может обнаружить себя в каждой точке, подобно квантовому объекту, везде и одновременно, об этом он однажды рассказывал. Положение на палубе Игорь менял в зависимости от ветра, солнца и наличия чаек. Лили ориентировалась на красную куртку, капюшон, длинный козырёк бейсболки… и кресло-каталку заметила не сразу, потому что инвалида на месте не было. Она взялась за спинку кресла, ощутила холод металлической трубы и сверху заглянула в пустое кресло, на дне которого лежала тощая подушка. Она подняла подушку, записки под ней не было. Барско́ва не остолбенела, ноги у неё не подкосились. В переделках она бывала и знала, просто уйти Игорь никуда не мог, – только за борт! В теле Лили ни один мускул не пошевелился, чтобы бежать, кричать, искать.

Краткий миг превратился в бесконечный лаг. Река жизни остановилась и возникла картина. За спиной фонари резали глаза, и от этого река казалась ещё темнее. Далеко-далеко она различила два слабых огня на бакенах и сразу назвала их Лили и Игорь. На воде, до самого горизонта лежал слабый отсвет неполной луны. Берега не видно, возможно, он – дальний и низкий. Суша тянулась тонкой чёрной полоской из края в край. Облачное небо, в котором отражалась вода, было чуть светлее земли. «Тьма ершалаимская, а не река. Похоже на Куинджи без луны, на землю без Игоря. Вчера – про волю к жизни и волю к смерти, про Мартина Идена рассказывал! Дурак, а хороший день выбрал, хорошую погоду, доброе время суток, когда все в игре!» – В этот момент от обиды и досады кожа на лице Лили вспыхнула, и она ощутила ветер, его холодное дыхание. В этот момент Лили решительно двинулась в сторону каюты, чтобы разбудить Галину, ударить её, отхлестать по щекам и рыдать, рыдать долго, громко, так, как рыдают вдовы у гроба любимого мужа.

На полпути она внезапно остановилась и побежала по палубе назад. «Раз не ходит, значит, ползает и лежит где-нибудь», – простая мысль вернула Лили в зону кресла.

– Лилия Ивановна, вы не этого ищите? – спросил её мужчина, которого она прежде не видела, потому что он прятался в тени.

– Да, инвалида я ищу. Вы не видели?

– Видел. Он – вон лежит. Попросился, говорит, вытащи меня из кресла. Хочу на лавке полежать, ноги вытянуть. На лавку я его не положил. Подумал, упадёт, голову разобьёт. Я его под лавку положил, там ему уютно.

Лили нашла Игоря под окнами столовой. Лебёдка прикрывала его от ветра. На полу, на палубе действительно было тихо. Она вытащила спящего из-под лавки, села рядом на палубу, положила его голову себе на колени и запустила пальцы в седую шевелюру.

– Да не трогайте вы его, пусть спит на свежем воздухе. Он же пьяный. Две бутылки в одну каску выпил. Много ли надо. Я его, когда поднимал, чувствую, он уже ничего не весит…

Кау́ча слышала и понимала все, что говорил добрый человек, но не могла ответить, потому что столкнулась с бурей эмоций, буквально циклон против антициклона: