— А вы один к нам приехали? Без супруги? — В голосе пухлой блондинки средних лет было столько любопытства, что оперуполномоченный по особо важным делам Лев Иванович Гуров поморщился. Ох, как же вежливо избежать внимания этой женщины, которая явно завалила его вопросами не из служебного рвения, а из жгучего личного интереса. Гость из столицы, хорошо сложенный, высокий, лицо с четкими скулами и внимательными глазами. И абсолютно один! Заселяется на целую неделю, как тут удержаться от бестактных расспросов.

Хотя на лице его глухое раздражение не отразилось, но все-таки полковник не сдержал протяжного вздоха. Зря он сюда приехал, поддался уговорам жены о том, что ему нужно чаще отдыхать. Хотя подозревал, что поездка ему не понравится.

Все началось с неожиданной путевки от профсоюза. Оперуполномоченному Льву Ивановичу Гурову вручили ее в качестве награды за хорошие показатели месяца. Он собирался отказаться от неожиданного подарка, пускай кто-нибудь из сотрудников постарше едет наслаждаться селеновыми ваннами и лечебной физкультурой в компании пенсионерок. Отдых в санатории всегда представлялся ему чем-то подобным: размеренная, неспешная жизнь по расписанию, от процедуры до диетического обеда, что-то очень уж скучное и пресное.

Но жена Мария вечером дома за семейным ужином строго покачала головой:

— Не отказывайся, отдохни. Лев, ты же не помнишь, когда нормально спал, да и правильного питания с женой-актрисой не дождешься. Отпуск не скоро, да и ты там не был уже три года. Знаю, это не так интересно, как новое расследование, но все-таки надо хоть иногда заниматься своим здоровьем, а не работой. Так что поезжай, поскучаешь, зато посвежеешь, отъешься в этом санатории. Тем более что это всего на пять дней. И недалеко, часа за три доберешься на машине. Поезжай в пятницу, ничего с твоими делами не случится за это время. Отдохнешь, ну же, Лев, не морщись. Я же знаю, если останешься дома, то никакого отдыха не будет. Снова работа, работа, работа. — Маша обняла мужа: — Я слышала, что там теперь все совсем по-другому. И следа не осталось от советских этих пансионатов, все цивилизованно. И путевки, кстати, недешевые, почти как отдых в каком-нибудь хорошем отеле на берегу моря. Вот и проверишь. Если тебе понравится, то махнем вдвоем на неделю. Только представь, как здорово будет — прогулки, чтение, завтраки без спешки, в бассейн, наконец, будем каждый день ходить. Колено свое подлечу. Как представлю… — Жена даже зажмурилась. — Никуда не будем торопиться. — Мария рассмеялась звонко. — Порепетируем нашу с тобой счастливую и безмятежную старость на пенсии.

Они были женаты много лет, и Мария знала, как уговорить своего мужа. И сдержанный, себе на уме оперативник, как обычно, быстро поддался ее очарованию. Кивнул:

— Ладно, пять дней — не месяц отпуска. Надеюсь, от скуки там не умру.

И теперь отчаянно жалел об этом…

Несколько часов назад полковник Гуров сел в машину и, проехав пару сотен километров, оказался сначала в каком-то провинциальном маленьком городке. Промчался по сонным, пустым улицам, выехал снова на трассу, а потом свернул на боковую дорогу, подчиняясь указателю-стрелке — санаторий «Парус». Пара километров по изъезженному асфальту — и он въехал на парковку рядом с серыми фасадами большого здания в три этажа. Оно как огромная серая птица раскинуло два крыла среди зеленого массива. Огромные прямоугольники, расчерченные белыми металлическими квадратиками балконов. От парковки до крыльца вела образцово-показательная дорожка, чистая и ровная, как линейка. Скучную картину оживляли клумбы и зеленые кусты, которые словно бусы окружали серое здание. От главного корпуса расходились лучи дорожек и исчезали на площадке с беседками. Рядом со спортивной площадкой была небольшая эстрада в окружении скамеек, напомнившая Льву Ивановичу детство в пионерских лагерях. Конечно, жилища для пионеров были скромнее, но сам лагерь был таким же пятачком человеческой цивилизации, мини-городком, человеческим ульем в окружении зеленого, дышащего, живого моря из деревьев. От старых сосен шел смоляной дух, вокруг была абсолютная тишина, и весь мир так умиротворенно дремал в предрассветном тумане, что оперуполномоченный долго вдыхал свежий лесной воздух и наслаждался покоем, который был буквально разлит вокруг.

Гуров поднялся по отполированным ступеням на широкое крыльцо, толкнул полупрозрачную дверь и оказался в просторном холле — зеркала, кафель, мягкие диваны в соседстве с круглыми столиками и прозрачные шары-люстры. Права была Мария, от советского прошлого здесь уже почти ничего не осталось — отметил про себя Гуров.

Но как только из-за широкой стойки ресепшена выглянула администратор и просканировала его взглядом, жадным и любопытным, с головы до ног, Лев понял: нет, люди здесь все те же. Нагловатые, скучающие от рутины дамы, которым все надо знать о прибывающих гостях. От профессии до семейного положения, во что одет, на чем приехал, что сказал и о чем промолчал. Чтобы потом обсудить это с такими же любительницами сплетен со вкусом и смакованием деталей за чашкой чая в обеденный перерыв.

Блондинка с бейджиком «Наталья Анатольевна, администратор» его подозрения подтвердила. Все время, что гость заполнял документы, женщина то и дело заглядывала в написанные строчки и тянула жеманно:

— Ох, я так вижу, что здоровье у вас богатырское. Кроме массажа и бассейна, даже не знаю, что вам врач порекомендует. Только если хорошую компанию на вечер. — И заливалась румянцем.

Лев про себя уже проклинал эту затею. Он решил, что надо сразу все узнать о пансионате — где что находится, необходимое для отдыха. И потом уже не сталкиваться с назойливой и наглой администраторшей, не думать, что ответить на ее расспросы так, чтобы не обидеть и в то же время не дать повод для флирта. Иначе точно не отстанет.

Он коротко попросил:

— Вы скажите, где что расположено. Чтобы я вас потом не беспокоил.

Она же на его вопросы начала щебетать с энтузиазмом:

— Столовая, ой, то есть ресторан у нас работает по графику, он здесь на первом этаже. Отсюда в коридорчик и налево, там рядом еще кабинеты для процедур всяких. В правом крыле — уже места для водных процедур, спортзал, кабинеты врачей, бассейн. Да, кстати, в бассейн вы можете ходить сколько захотите. У нас есть еще сауна, массаж, фиточаи, это тоже для гостей бесплатно. Вы возвращайтесь после осмотра у врача сюда, и я вас сама провожу в бассейн.

Лев кивнул, заметив спасительный плакат на стене:

— Благодарю, но не буду отрывать вас от работы. Тут карта есть, буду пользоваться ею. Думаю, бассейна и массажа вполне достаточно для оздоровления.

Блондинка снисходительно улыбнулась:

— Какой вы самостоятельный. У нас же здесь не только лечение, а еще есть и развлечения. Вечером кино, выступления. Так что, если скучно будет, заходите поболтать. — И добавила уже почти шепотом: — А то тут умереть можно, гости в основном пожилые, у них, сами понимаете, какие интересы.

Вдруг дверь холла с силой влетела внутрь под стремительным напором, по гранитным плитам застучали уверенные шаги.

Наталья подскочила, лицо ее сразу потеряло игривое выражение.

— Ой, доброе утро, Ираида Яковлевна! — Администратор с серьезным лицом принялась укладывать бумаги на столе в идеальный порядок — уголок к уголку.

— Доброе, — отчеканила сухопарая пожилая женщина. Хотя взгляд у нее и был равнодушным, Лев все-таки отметил автоматически, что его персону личность рассматривала чуть дольше, чем принято.

Блондинка засуетилась, подобралась. Исчезла сладкая улыбка, даже кудряшки на голове как-то сжались и стали менее задорными. Лев понял по ее реакции: явилось начальство.

Женщина была одета скромно: все темное, без единой оборки или яркой краски, на ногах такие же темные туфли с маленьким квадратным каблуком, никаких украшений на узловатых пальцах. Но все-таки ее осанка балерины и высоко поднятая голова с аккуратной прической выдавали, что за сдержанным фасадом скрывается не бедность или скромность, а привычка к власти. Не громкой и нахальной, а дисциплинированной, организованной, затянутой в костюм и застегнутой на все пуговицы.

Ираида Яковлевна задержалась на мгновение, бросила безмолвный взгляд на кружку с недопитым кофе на стойке ресепшена.

Блондинка округлила глаза, схватила запрещенный предмет и спрятала между бумаг.

— Ой, а я уже с шести утра на ногах, не успела даже кофе допить. Вот гость приехал, оформляю. Может быть, сначала к вам на осмотр? Это же недолго. Пока назначения сделаете, номер будет готов.

Женщина замедлилась:

— Готов? — Голос был ровным, но через спокойствие сквозил такой лед, что Наталья заметалась за стойкой, будто испуганная птица перед занесенной лапой кота.

— Я хотела просто товарища в сто шестой заселить. Ну, чтобы вид красивый, а там еще уборки не было. Костина завтрак проспала, наверное. Горничная быстро уберет, там же чисто, поменять только все.

Новый безмолвный взгляд — и Наталья оборвала сама себя на полуслове.

Сухопарая кивнула Гурову:

— Добрый день. Я главный врач санатория, Зуревич Ираида Яковлевна. Вы уж простите нашу суматоху, ваш номер буквально через час будет готов. А пока прошу в мой кабинет. Измерим давление, соберем анамнез и назначим вам процедуры для оздоровления. — Голос у главного врача потеплел.

Но стоило ей снова повернуться к испуганной Наталье, как в нем тонко, едва заметно зазвенел металл:

— Даже полчаса — и вы сможете заселиться. Наталья пока решит вопрос с номером и лично отнесет туда ваши вещи. Чтобы все было как положено.

Блондинка покорно кивнула, схватила ключ, сцепленный с пластиковой картой, с большой доски. Затрясла кудряшками:

— Я сейчас, потороплю ее. — Взгляд, обращенный на Льва, был теперь виновато-испуганным. — А вы на завтрак пока сходите. Я сейчас, быстро, там легкая уборочка только. Горничную найду сейчас, и мы в четыре руки.

И снова короткий взгляд Ираиды оборвал ее на полуслове:

— Наталья, вы идите, можно не рассказывать все нюансы вашей работы.

Если грозный взгляд вытолкал нерасторопную администраторшу из-за стойки и погнал по коридору, то Льву Гурову досталась очаровательная улыбка.

Ираида Яковлевна указала ему на проход в длинный коридор на другом конце холла:

— Прошу в мой кабинет, угощу вас прекрасным кофе.

Правда, кофе полковник получил лишь после того, как Зуревич накинула белый халат, тщательно вымыла руки и измерила ему давление. Потом она долго возилась с кофемашиной в углу, пока наконец по кабинету не поплыл землистый запах свежего кофе.

— Угощайтесь. — Ираида Яковлевна поставила рядом со Львом, который расположился на кожаном диванчике, белоснежную кофейную пару с темно-коричневым напитком. — Может быть, хотите пару капель для тонуса? За руль вам уже не надо, а у меня отличный бар.

— Как врач, рекомендуете начинать утро с коньяка? — улыбнулся Лев.

От запаха его сонливость и легкое раздражение рассеялись. Права Мария, надо просто отключиться от рабочих забот и наслаждаться отдыхом. Например, как сейчас это делает главный врач: неторопливый утренний кофе, неспешная беседа с пациентом, а в окно заглядывает солнце и золотит своими лучами красновато-розовые стволы сосен.

Ираида Яковлевна кивнула:

— Давление можно немного поднять, вы чуть бледноваты. Тем более через пять минут можно уже идти на завтрак. Рано, наверное, встали, не завтракали, сидели за рулем. Небольшой стресс — и вот результат. Хотя в целом физическая форма у вас прекрасная, видно, что следите за собой, не позволяете лишнего. Но работа нервная, много стресса. Хронический недосып, питаетесь как попало.

— Все верно. Как это вы так точно определили? Неужели только с помощью тонометра? — Лев уже представлял, как с наслаждением будет плавать в бассейне до изнеможения, а потом засядет в номере с книжкой. Или, может быть, пойдет на прогулку по лесу, что высился вокруг санатория, заглядывал высокими макушками и манил свежим воздухом.

Строгое лицо Зуревич смягчилось от улыбки.

— Конечно, не только тонометр мне помог. Знаете, я работаю терапевтом больше пятидесяти лет. Только по цвету кожи могу диагноз поставить точнейший. Тем более у нас тут пациенты чаще всего пожилые, с кучей заболеваний, упражняйся не хочу в диагностике.

Сухие пальцы взялись за ручку.

— Вот что я вам назначу. Массаж, фиточай, минеральные ванны. И конечно, прогулки на свежем воздухе. У нас тут чудесный климат, вековые сосны. Дневной сон и обязательно правильное питание, не пропускайте приемы пищи, пожалуйста. У вас кожа суховата, явный признак плохого усвоения железа и других микроэлементов. Предвестник гастрита. Так что питание щадящее, есть можно все, но по чуть-чуть, и не налегать на жирное, соленое. Особенно утром. Вот сейчас пойдете на завтрак, — Ираида Яковлевна протянула Льву густо исписанный лист, — возьмите кашу, чай, сырники. У нас готовят великолепно, дайте передышку вашему желудку от бутербродов и яичницы.

— Обязательно. — Лев улыбнулся строгой женщине.

— Все назначения написаны, если будут вопросы, всегда можете заглянуть ко мне. У администратора можно выбрать удобное время для процедур. Через три дня прошу ко мне на контрольный осмотр, буду проверять, появился ли у вас румянец.

Оперуполномоченный и главный врач попрощались, и Ираида Яковлевна снова склонилась над бумагами, разложенными ровными стопками на столе.

Лев прикрыл дверь кабинета и пошел на запах. По рукаву коридора уже тянулся густой аппетитный аромат, он приманивал жильцов санатория к большим распашным дверям с надписью «Ресторан».

Гуров шагнул из коридора в зал и на секунду зажмурился от света, который заливал помещение через большие окна. Здесь за столами уже сидели гости санатория, разбившись кто на пары, кто на четверки и большие компании за сдвинутыми столами. И снова при виде постояльцев «Паруса» Гуров не удержался от улыбки. Права была Мария, им точно следует сюда приехать, когда они захотят порепетировать свою старость.

Почти все посетители ресторана были пенсионного возраста — пожилые и совсем старики, в нарядных костюмах, наглаженных рубашках и платьях, одетые будто на праздник. В такой ранний час они уже были бодры, неспешно ели, болтали, щурились на солнце. Никто никуда не торопился, каждый из них уже заслужил свое право на медленный, полный наслаждения завтрак.

На новичка обернулся весь зал, разговоры затихли и превратились в шепот.

Лев только подошел к длинной линии раздачи, как сразу круглолицая буфетчица закивала радостно:

— Доброе утро. Что вам положить? Кашку? Или хотите омлет?

Опер развел руками:

— Даже не знаю. Выглядит все очень вкусно, я все бы съел. Аппетит зверский от ваших ароматов.

Женщина рассмеялась:

— Такому богатырю можно и тройную порцию. Давайте положу наш омлет фирменный, попробуете. И каши полпорции. Блинчик с чаечком. — Она говорила, а в воздухе блестели то поварешка, то лопатка, укладывая для гостя настоящую скатерть-самобранку на белых тарелках и блюдцах.

С нагруженным подносом Лев нашел свободный стол и принялся за еду. Его уже рассмотрели и обсудили, поэтому завтракать можно было без ощущения десятков взглядов, которые, будто комары, слетелись на него.

Все, что предложила ему доброжелательная буфетчица, и правда оказалось очень вкусным. От сытости на Гурова тотчас же навалилась сонливость. Он едва смог доесть то, что оставалось на тарелке, оглянулся по сторонам — остальные посетители разошлись, закончив с едой. Он лениво проехал глазами по листу, исписанному Зуревич: «Массаж только в двенадцать. Сейчас завалюсь в номер и буду спать так, что из пушки не разбудят».

Через длинный коридор он вышел к ресепшену, но там было пусто. Наталья куда-то испарилась со своего рабочего места вместе с его дорожной сумкой. Лев подождал немного, чувствуя, как с каждой минутой ему все тяжелее стоять, и решил: «Пройдусь до номера, какой там она сказала, сто шестой. Пускай потом убираются, главное, чтобы белье сменили. Сейчас я готов спать хоть на придверном коврике».

Он прошел по длинному коридору и нашел нужные цифры на одной из одинаковых дверей, что, словно вагоны поезда, тянулись по длинному коридору. Он постучал, дернул ручку, толкнул дверь — заперто.

— Подождите! — Из другого конца коридора по красной дорожке утиной походкой спешила администраторша.

Наталья взмахнула руками и затараторила:

— Я ваши вещи в двести седьмой унесла, на второй этаж. Пришлось все переменить, извините, что так долго все. Там чистенько, можете заселяться. А то в сто шестом спит Костина, не достучаться! Ведь знает, что до девяти утра выезд, приезжает каждый год. И спит! Я ей стучала, а она там дрыхнет, хоть из пушки стреляй. Ну глуховатая, конечно, но не до такой же степени! Вы идите, вещи я ваши отнесла. Там окна во двор, здесь на лес. Если понравится, так можете и не переезжать. Ну или после обеда, убраться же еще надо. А горничная шляется непонятно где, вечно с этими новенькими заморочка.

Она сунула Гурову ключ от номера с пластиковой карточкой — коричневым квадратом с надписью «Парус». Сама достала второй почти такой же ключ и принялась открывать дверь, ворча себе под нос:

— Что такое, уже новые гости приехали, а она засела там. — И обернулась к Гурову, заметив лист в его руках. — Ой, вас же записать еще надо! — Она засуетилась, вжимая металлический стержень в скважину. — Сейчас, только подниму эту засоню! Ну вот чего только на этой работе делать не приходится, и будильником работать! То в шесть утра ходят, то не поднять!

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась, Наталья со всей силы постучала кулачком по косяку:

— Вставайте! Пора выезжать! Это администратор! — И она с легким нетерпением кивнула Льву: — Вы идите пока в холл.

— Если ей плохо? Все-таки пожилая женщина. — Полковник Гуров вдруг почувствовал отчетливое беспокойство. Будто тонкая струна прозвенела внутри. И он, уже почти шагнувший в сторону холла, остановился.

— Да что ей будет, еще всех переживет. Она и не старая совсем, здоровая как бык, просто так сюда ездит, развеяться на пенсии.

Лев шагал по длинному языку ковровой дорожки, но не ушел, внутри так и бился пульс, которому он привык доверять за долгие годы оперской работы.

А администраторша шагнула за дверь и все говорила, частила недовольной скороговоркой:

— Мария Петровна, доброе утро. Вы что же, завтрак проспали, выезжа…

И вдруг поток слов оборвался на секунду, перешел в едва слышный стон. Даже не стон, а сдавленный крик. Лев успел развернуться всем корпусом назад к приоткрытой двери, как вдруг оттуда раздался испуганный вопль:

— А-а-а-а-а!

И крик этот Гурову был знаком. Он слышал его уже не раз во время своей работы оперуполномоченным по особо важным делам, убийствам, ограблениям. Так кричат, столкнувшись с жуткой картиной лицом к лицу. Так кричат, когда видят смерть.

— У-у-умерла… точно у-у-мерла. Точно. — Зубы у Натальи клацали от ужаса, она сама не замечала, что уже уперлась спиной в угол шкафа, но все еще пятится назад. Инстинктивно пытается как можно дальше убраться от страшного зрелища.

На большой двуспальной кровати лежала, вытянувшись, пожилая женщина. Лет шестьдесят пять на вид, высокая и крепкая. Седые волосы ее были заплетены в аккуратную косу, длинное сухое тело — в уютной ночной рубашке сливочного оттенка, в ногах был приготовлен теплый халат, на полу ждали хозяйку такие же мягкие тапочки. Подушка под головой лежала ровно, натянутая простыня, одеяло заботливо укрывало пожилую женщину до груди. Она лежала на спине, одна рука на одеяле, вторая чуть откинулась в сторону во сне, из-под кончика белоснежного пододеяльника выглядывала узкая стопа — тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями.

И ничего не было бы пугающего в этой картине — пожилая женщина крепко спит в своей кровати. Кажется, еще миг — и она откроет глаза, сядет на кровати, накинет халат и отправится в санузел. Если бы не одна ужасающая деталь, которая перечеркивала безмятежность этой обыкновенной утренней картины, сносила подчистую ощущение безопасности и спокойствия, которым так полны ухоженные аккуратные гостиничные номера.

Ярко-алая, почти бордовая лужа крови растеклась по белоснежной наволочке. Она впиталась в ткань и изуродовала ее белизну тяжелыми пятнами с неровными краями. Седые тонкие пряди у правого виска были смочены в липкой темной крови. Они прилипли к страшной мокрой вмятине, в которую превратился висок несчастной. Глаза женщины чуть приоткрыты.

Лев, который ринулся на крик, в два шага прошел короткий коридорчик номера и обхватил мягкие плечи в пиджаке. Администраторша обернулась и вдруг вцепилась в него обеими руками. Пальцы впились в него так, что затрещала ткань летней куртки.

— Кровь… — выкатив глаза, повторяла Наталья. — Ужас, как здесь сильно пахнет. Как же горничная будет убираться. Запах, он же останется, запах. Впитается навсегда.

Оперу тоже в нос ударил густой, настоявшийся аромат с привкусом железа — запах сворачивающейся свежей крови. Окна в комнате были накрепко заперты, и запах, спертый и густой без сквозняка, оседал на языке, обволакивал горло, вызывая тошнотворное ощущение. Это был не просто запах крови — это был запах мучительной смерти. Непривычный человеческому восприятию, он пугал, заставлял сердце учащенно биться. Этот спертый, пропитанный смертью воздух давил на грудь, не давая дышать, как будто в комнате не хватало кислорода и единственным источником его была эта сладковатая металлическая вонь. У человека, который сталкивался с жутким ароматом в первый раз, он вызывал тревогу. Потому что будто сирена предупреждала: «Здесь произошло нечто страшное».

Гуров попытался оторвать от себя перепуганную администраторшу.

— Вызывайте полицию и скорую. Я проверю у нее пульс. Может быть, она жива.

Но та взвизгнула, впилась еще сильнее в его руку, будто в этом было спасение от жуткой картины:

— Нет! Нет! Нет!

Что именно «нет», объяснить она не могла, только мотала головой.

— Что произошло, Наталья? Кто кричал?

За спиной опера раздался знакомый голос — Ираида Зуревич! Гуров с трудом развернулся к ней, застряв в небольшом коридорчике сто шестого номера. Ему мешала Наталья, повисшая у него на руке всем весом.

— В номере женщина, она без сознания, надо проверить пульс. Нужен врач.

Пожилая женщина протиснулась мимо них, шагнула к кровати, покосилась на бледную администраторшу. На несколько секунд главврач застыла на месте, но, преодолев себя, наконец подошла поближе. Она профессиональным жестом опустила пальцы на тонкую жилистую шею, вслушалась в ток крови и покачала головой — нет, пульса нет.

Кто-то попытался заглянуть в приоткрытую дверь:

— Я крики слышала. Что случилось?

Лицо Ираиды Яковлевны дернулось и застыло в привычной приветливой улыбке, которая сейчас выглядела маской.

— Ничего страшного. Наталья споткнулась и упала. Кажется, ушибла ногу. Я сейчас ей помогу. Не переживайте, проходите к себе в номер.

Она ринулась в коридор и плотно прикрыла дверь, чтобы никто из любопытных гостей не мог заглянуть внутрь. А затем резким движением развернула к себе Наталью, которая в приступе паники все еще мотала головой, будто пыталась стряхнуть с себя увиденное.

— Хватит! — Резкая пощечина врача отрезвила сотрудницу. Наталья застыла с открытым ртом.

— Звони в полицию, — отчеканила Ираида.

— Давайте я позвоню, — предложил Гуров. Он понимал, что шокированная женщина по телефону не сможет объяснить, что произошло с одной из гостий пансионата.

Но Зуревич тоном, не терпящим возражений, решительно произнесла:

— Не беспокойтесь, проходите к себе в номер. Думаю, мы справимся прекрасно. И сейчас просто вызовем полицию. Конечно, ужасно, что вы… это обнаружили. Но мы со всем разберемся. Простите за неудобство, давайте мы поселим вас в люкс. Компенсируем… неприятные впечатления.

Она не коснулась полковника, лишь сделала жест рукой, указывая на дверь. Но Наталья снова кинулась к оперу:

— Нет, нет, я не смогу. Пожалуйста, позвоните вы. Я не знаю, что сказать.

Женщина перехватила администраторшу за предплечье:

— Ты слышала меня? Вызови полицию.

Лев Гуров, которому это препирательство надоело, уже набирал знакомый номер.

— Добрый день, говорит полковник уголовного розыска Гуров. Я нахожусь сейчас в санатории «Парус». Здесь обнаружен труп с признаками насильственной смерти, прошу выслать оперативно-следственную бригаду. Номер сто шесть, убита пожилая женщина, постоялица санатория, ей разбили голову. Да, пульс проверили, она мертва. Хорошо, конечно, я буду вас ждать на месте.

После звонка он повернулся к главному врачу:

— Уводите Наталью в свой кабинет, приводите в чувство. Ее будут допрашивать как свидетеля, надо, чтобы она вышла из шокового состояния. А я встречу полицию и провожу к месту преступления.

Женщины покорно вышли в коридор. Только Ираида Яковлевна, вдруг перейдя на шепот, попросила полковника:

— Прошу вас, давайте без огласки. Я понимаю, что это ваша работа и для вас, наверное, все это привычно. Но мне очень важно, чтобы гости ничего не узнали, это же такое пятно на репутации.

Лев Иванович ничего не стал отвечать. Не он ведет расследование, не он принимает решение, сообщать ли о произошедшем пациентам санатория. Он всего лишь свидетель, которому не повезло оказаться на месте преступления. Он коротко предупредил Зуревич:

— Когда прибудет полиция, вам нужно будет ответить на вопросы следователя и оперативника. Рассказать о погибшей, связаться с семьей и сообщить о смерти. Сможете? Наталья, мне кажется, вам здесь не поможет.

Ираида Яковлевна в ответ только молча кивнула. Казалось, что она готова была выместить все свое раздражение на потерянной от шока Наталье. Пожилая женщина со всей силы схватила за руку администраторшу и потащила по коридору в свой кабинет.

Лев запер номер, осторожно убрал ключ себе в карман и вышел в просторный холл, чтобы дожидаться сотрудников полиции. Сонливость как рукой сняло, он позабыл о своих планах на отдых. Опер и сам не заметил, что, как обычно, принялся анализировать все, что увидел в номере: место преступления, детали картины, собирая важную для следствия информацию. Он служил в уголовном розыске уже больше двадцати лет, и эти действия записались на подкорку. Азарт сыщика и желание раскрыть преступление превратились в настолько привычные действия, что тотчас же он принялся выстраивать версии произошедшего.

«Комната была закрыта на ключ. Один ключ у гостя, второй у администратора на ресепшене. Наталья при мне сняла его с доски, и потом было окно в сорок минут, пока я сидел в кабинете врача и завтракал. Ключ у администраторши был с собой. Но номер она так и не открыла. Или открыла, нанесла удар, заперла замок и теперь разыгрывает спектакль.

Кто еще входит в список подозреваемых, кроме Натальи? Все остальные гости и персонал пансионата, у кого нет алиби на утро. Кровь уже свернулась, но еще не высохла, значит, время убийства — последние три часа, примерно с пяти-шести до восьми утра. А орудие… Рядом с телом не лежало ничего тяжелого, подходящего по форме. У убийцы точно должен быть доступ к ключу, какая-то возможность открыть номер. Или проникли все-таки снаружи?» От логических выкладок его отвлекло появление женщины лет тридцати, высокой стремительной брюнетки. Она ворвалась в холл, уверенно прошагала мимо Гурова, и на секунду не задержав взгляда на его фигуре. Женщина повернула в коридор, где располагались номера. До него донесся торопливый стук в дверь.

— Мама, это я, открывай. Я приехала, просто чуть опоздала. Это все из-за Олега, он, как всегда, все испортил.

Еще стук, уже более громкий, и снова шаги. Еще быстрее, чем до этого, женщина вернулась назад, подлетела к ресепшену и нервными пальцами в раздражении застучала по кнопке звонка:

— Хоть кто-нибудь тут есть?! Эй, мне нужен ключ от сто шестого номера! Слышите, срочно откройте дверь! Немедленно!

Лев приподнялся с дивана:

— У меня есть ключ от сто шестого.

Женщина резко развернулась и почти бегом ринулась в коридор с чередой номеров, на полушаге она нетерпеливо обернулась:

— Ну что вы сидите? Я же сказала, мне надо срочно открыть дверь!

— Зачем? — Лев не сводил с нее внимательного взгляда. — Вы же там не живете.

От крика забилось эхо в пустом холле:

— Да что такое, что за сервис! Никого не доискаться, администрации нет на месте, хамло какое-то только сидит тут. — Она подошла поближе, лицо у женщины дергалось от ярости, она заходилась от крика и, кажется, готова была наброситься с кулаками на опера. — В номере моя мать! Костина Мария Петровна! Мой придурочный брат должен был ее забрать из санатория сегодня утром, в восемь. Но час назад выяснилось, что этот идиот, как обычно, все проспал, забыл, перепутал! Поэтому я все бросила и приехала за матерью. А она не отвечает на телефон и не открывает дверь. Теперь я все понятно объяснила?! Сейчас вы можете наконец дать мне этот дурацкий ключ или открыть номер уже! Может быть, ей сейчас плохо, в конце концов, ей уже почти семьдесят. Поэтому я бегаю и ищу, кто откроет этот чертов замок! А вы кривляетесь передо мной как клоун и задаете неуместные вопросы. А там, может быть, человек сейчас умирает! Так что откройте этот чертов номер!

Последние слова женщина не кричала, а визжала. Гуров выдохнул разом, чтобы остановить ее наконец:

— Послушайте, женщина в сто шестом мертва.

Слова подействовали как удар. Женщина затихла и растерянно забормотала:

— Как умерла… Это ошибка, не может быть такого, вы перепутали что-то. Наверное, она на улице меня ждет. Или такси вызвала и уехала сама. На нее это похоже: всполошить всех, а потом разобидеться, отключить телефон и доводить до белого каления. Нет, нет, нет, такого не может быть.

Опер постарался все объяснить:

— Давайте дождемся полицию. Тогда вы сможете зайти в номер и убедиться, действительно ли это ваша мать.

Тонкие губы на узком лице скривились в гримасе.

— Полиция… Да что за бред. Вы вообще непонятно кто! Чокнутый! То ключ мне не дает, то гадости говорит.

Она вдруг отошла на несколько шагов от дивана, на котором расположился мужчина, и оглянулась по сторонам в поисках помощи.

— Нет, я буду жаловаться главному врачу. Черт знает что происходит, путевка стоит как тур в пятизвездочный отель, а обслуживание — совок!

Но навстречу высокой женщине спешила уже Ираида Яковлевна, за ней плелась понурая бледная Наталья, у которой на щеке горел отпечаток ладони.

Зуревич вполголоса зачастила:

— Евгения, здравствуйте. Прошу прощения. Давайте пройдем в мой кабинет.

Но женщина взвилась и снова перешла на крик, наконец увидев того, кто за все ответит:

— Это что такое? Я приезжаю за матерью, а меня встречает какой-то идиот! Несет чушь, что она мертва и скоро прибудет полиция. Опознать! Он сказал — вы сможете ее опознать. Понимаете? Ваш сотрудник, кто он там — охранник, завхоз, я не знаю. Да он пьяный с утра. Сидит тут, собирает чушь, говорит гадости и не пускает меня к матери. А ей, между прочим, сейчас плохо! Она не отвечает на звонки, не открывает дверь. Немедленно отведите меня к ней! И помогите уже, в конце концов!

— Тише, прошу вас! — Ираида Яковлевна суетилась все больше в своем желании замять скандал. Но он разрастался и выходил за пределы номера и холла. На крики дочери погибшей выглядывали из коридора любопытные физиономии.

Правда, Евгения Костина вдруг затихла от неожиданного появления полиции. Снова стеклянные двери послушно раздвинулись и пропустили людей в форме.

— Следователь Роман Шишкин. Что тут у вас случилось? — Первым шел худенький, среднего роста парнишка лет двадцати пяти. На нем была новенькая, едва обмятая форма, а голос дрожал от волнения. Следом за Романом, то отставая, то забегая вперед, шел патрульный, такой же юный и взволнованный вызовом на место преступления.

При виде полиции все вопросы и крики закончились. Зуревич толчком отправила Наталью за стойку и замахала руками, приглашая полицейских:

— Ну же, быстрее за мной. — Пожилая женщина кинула обеспокоенный взгляд на Гурова: — Давайте, откройте им дверь.

Опер уже шагал по короткому пути от холла до двери нужной комнаты. Он все так же с помощью платка вытащил ключ, открыл замок и жестом пригласил полицейских внутрь. Шишкин решительно схватился за ручку, отчего у Льва Ивановича внутри все так и вскипело: «Отпечатки!», и шагнул через порог.

Следователь прошел мимо шкафа и застыл при виде окровавленного тела на кровати. Остальные сгрудились за его спиной, налетев на полицейского. Парнишка вдруг сделал шаг в сторону, беспомощно взмахнул руками и ринулся к двери сбоку.

— Туалет! — Он смог распахнуть дверь в санузел, и спазмы рвоты скрутили его над раковиной. Рядом с Гуровым досадливо застонала Ираида Яковлевна.

А Евгения Костина оттолкнула врача, опера и кинулась к лежащей на кровати женщине:

— Мама! — Она схватила худую кисть и тут же отбросила ее, как только ощутила безжизненный холод остывшего уже тела. И беспомощно обернулась к толпе в коротком коридорчике: — Она что, действительно умерла? У нее же голова разбита. Что это такое вообще?! Как такое может быть? Она что, упала?

Зуревич снова зашептала:

— Тише, да не кричите, прошу вас. Вы мешаете другим гостям отдыхать. Давайте пройдем в мой кабинет. И поговорим. Сейчас здесь будет работать полиция, думаю, найдется какое-то объяснение, они выяснят, что с ней случилось.

Бледный Шишкин протиснулся мимо Льва Гурова и выдавил из себя:

— Извините, запах. — Он явно старался не смотреть на тело на кровати. И спросил в пустоту: — Кого убили, кто убил, когда?

Лев удивленно вскинул брови: «Вот так просто? Достаточно спросить, и сейчас все станет ясно. Интересные методы у нового поколения уголовного розыска».

Ираида Яковлевна протянула:

— Может, это не убийство. Что же вы так сразу… Вдруг она сама упала, ударилась.

— И легла на кровать умирать?! — в пику ей выкрикнула Евгения. — Чушь! — Она резко обернулась к бледному полицейскому. — Надеюсь, вы видите, что произошло? Мою мать убили, у нее голова разбита! И это случилось в этом пансионате. Вы сейчас же должны найти, кто это сделал!

Шишкин, на лице которого отразилась мучительная борьба с новым рвотным позывом, смог лишь кивнуть.

— Евгения, прошу, пройдемте… — снова попыталась успокоить Костину главный врач.

Но ее заглушил крик:

— Вы готовы что угодно сказать, лишь бы замять дело побыстрее. Чтобы от вас богатые старики ваши не сбежали!

Зуревич поменялась в лице, но все-таки смогла удержать себя в руках:

— Евгения, я понимаю, что вы в шоке. Так же, как и мы все. Поверьте, пансионат никакого отношения к этому… инциденту не имеет. Конечно, мы сделаем все возможное, чтобы урегулировать… это.

Но женщина рубанула воздух рукой:

— Себя-то слышите? Урегулировать, инцидент, — она передразнила тон заведующей. — У вас человек мертвый в номере. И не просто мертвый, а убитый. Понимаете, убитый, даже если она сама упала, расшиблась, так вам же хуже. Я вас засужу за то, что у вас номера не оборудованы как положено, квалификация персонала сомнительна.

— Подождите, — одновременно с ней тянула Ираида Яковлевна, теряя последние капли терпения. — Мы работаем много лет, и нареканий никогда не было.

Следователь, который попытался пристроить на тумбочку папку с бумагами, достал лист, чтобы начать писать протокол, и вдруг простонал:

— Давайте окно откроем, я не могу.

Он снова побледнел до зеленого оттенка и, кажется, готовился теперь упасть в обморок.

Лев почувствовал, как внутри закипает раздражение. Расследование превратилось в какой-то балаган: все затаптывают следы на месте преступления; хватают что хотят, стирая отпечатки; молоденький следователь никак не может начать работать. И вместо того чтобы провести опознание, дочь убитой бьется в истерике.

Он уже было хотел вклиниться в бурную ссору женщин, как вдруг Евгения воскликнула:

— Я знаю, знаю, кто ее убил! Это же понятно! Конечно, как я сразу не догадалась. Господи! Это он! Мой брат! Поэтому и телефон отключен…

Евгения вдруг скорчилась, на глазах у нее выступили слезы.

— Ведь все к этому и шло. Он всю жизнь ненавидел мать, ругался, кидался на нее с кулаками. Это он, он! Поэтому отправил меня, чтобы я ее нашла!

Трясущимися руками она вытащила телефон из кармана.

Шишкин, позабыв о тошноте, слушал ее с открытым ртом. Неужели и правда все окажется так просто и он раскроет сейчас свое первое в карьере следователя убийство?

Костина торопливо набрала номер, как вдруг трель звонка раздалась прямо за спиной Гурова. Все присутствующие разом обернулись на молодого мужчину, высокого, как Евгения, неуловимо похожего на нее чертами лица. Он стоял в коридоре и осторожно, вытянув длинную напряженную шею, заглядывал в приоткрытую дверь.

— Что тут происходит? — Он испуганно отшатнулся. — Вы что на меня все смотрите?

Евгения кинулась к двери, оттолкнув Гурова в сторону, и остановилась у порога. Лицо у нее вытянулось, глаза округлились, будто она увидела привидение.

— Ты?!

Олег Костин отступил назад:

— Жень, ты успела маму забрать? — Потом он заметил фигуру полицейского в номере и просипел осевшим голосом: — Что случилось? Что-то с мамой?

— Как будто ты не знаешь! — взвизгнула в ответ Евгения и залепила хлесткую пощечину по заросшей рыжеватой щетиной щеке. — Это ты ее убил! Как и отца!

Опухшие глаза мужчины вспыхнули злостью, и без того красное лицо пошло багровыми пятнами. В воздух взлетел крепко сжатый кулак, но удара не последовало. Наоборот, вдруг начал отступать назад спиной, пока не уткнулся в дверь номера на противоположной стороне коридора.

— Держите его, он же убежит! — заголосила Евгения Костина. — Убийца сбежит!

Молодой следователь вдруг проявил невиданную прыть и кинулся мимо остальных людей, которых стиснул в толпу узкий коридорчик номера. Он ухватил за рукав оторопевшего Олега и выкрикнул:

— Поймал!

Мужчина вывернулся из его рук и вдруг кинулся бежать по коридору в сторону квадрата окна. Следователь, подхватившись, бросился следом. Лев Гуров успел увидеть в полумраке длинной кишки коридора, что Шишкин бежит и на ходу нащупывает пистолет на поясе. Он мысленно чертыхнулся: сейчас глупый мальчишка может наделать серьезных бед в азарте погони. И кинулся следом за ними.

Он успел догнать Шишкина, когда тот застыл в проеме двери, что вела на лестничный пролет. Фигура в длинном плаще тяжело прыгала через ступеньку вверх по лестнице. У следователя уже был пистолет в руке, он целился в мелькающую спину:

— А ну стой! Я выстрелю!

Лев, не сбавляя темпа, снес как пушинку молодого следователя с ног. Он был крупнее и выше, поэтому по инерции уронил парня на пол и почти придавил его сверху.

— Вы что делаете? — выкрикнул тонко Роман.

— Карьеру тебе спасаю, дурак! — Опер перехватил руку с пистолетом и осторожно забрал оружие. — Ты зачем стрелять собрался?

— Но это же убийца, он сейчас сбежит! — Шишкин вскочил на ноги, взъерошенный и недовольный, что его остановили на полпути к героическому поступку.

— Что он убийца, еще надо доказать! А если не он и ты в невиновного бы сейчас пальнул? — осадил его полковник.

— Ну я не по-настоящему, я же его предупредил, — в испуге попытался оправдаться Роман.

Лев сунул ему в руки табельное:

— Убирай и забудь про него. Идем, сейчас его найдем, далеко не убежит. — Оперуполномоченный широкими шагами начал подниматься по лестнице тем же путем, что убежал Олег Костин.

— Почему не убежит? А если по балконам спустится и скроется? Или есть вторая лестница? — Шишкин старался не отставать от широких шагов полковника. Опер шикнул на него, он был сосредоточен на другом — на запахе. Резкий и кисловатый аромат перегара тянулся по пустому коридору мимо закрытых дверей и вел сыщика прямо по следу беглеца.

Запах становился сильнее, концентрируясь в одном месте. Гуров остановился возле неприметной двери в самом конце коридора. Таблички с номером не было, вытертая со временем ручка и небольшая, в пару миллиметров, щель между дверью и проемом. Опер прислушался: тишина. Он резко ударил по двери ногой и тут же удержал ее рукой, придавливая к стене того, кто спрятался в крошечном помещении.

Перепуганный и бледный, внутри оказался Олег Костин. Он был прижат к стеллажу с ведрами и тряпками, глаза его были полны ужаса, тело била крупная дрожь.

— Выходи, — спокойно сказал Гуров, его голос звучал как смертный приговор.

А тот вдруг завыл громко:

— Я не виноват, не виноват! Не убивал ее! Я просто проспал. Телефон сел, я не слышал. Я не виноват!

Роман Шишкин протянул к нему руку:

— А ну давай выходи! В отделе расскажешь все.

Но тот отпихнул от себя руку парня:

— Отпустите, никого я не убивал! Я за мамой приехал!

В коридоре уже стучали каблуки Евгении, она на ходу выкрикнула:

— Убийца! Как ты мог! Мать, родную мать! Я знала всегда, что ты это сделаешь!

— Заткнись! — зарычал в ответ брат на сестру.

Шишкин наконец протиснулся внутрь каморки и потащил загнанного в угол парня за собой:

— А ну давай, будем разбираться.

Тот снова завыл, а Евгения зашлась в крике:

— Ну что ты ноешь вечно! Отвечай за свои поступки! Дрянь, вечно ты такой!

Гуров не выдержал и отошел от них в глубину коридора. Нет, он не был рад, что так быстро нашел и задержал парня. Никаких доказательств вины Олега нет, он не признался, и, кажется, он просто кинулся бежать от страха перед непонятной ситуацией.

Но проблема была в другом: оперативник больше не мог просто наблюдать со стороны. На кровати в номере сейчас лежит убитая кем-то женщина, и ее смерть требует расследования. Ни один из ее детей не заплакал, узнав о смерти матери, лишь устроили скандал и ссору. Главный врач пансионата только и хочет, что побыстрее замять неприятный эпизод и жить дальше в привычном ритме. А молодой следователь мечется и вообще не понимает, как ему себя вести, за что хвататься.

А пожилая женщина мертва, и этого уже не изменить. И кто-то виноват в ее смерти. Этот кто-то зашел в номер и хладнокровно ударил с силой, с остервенением, без всякой жалости беззащитного пожилого человека. А потом ушел, оставив ее, возможно, умирать. Не позвал на помощь, не раскаялся — ничего. И сейчас он где-то рядом — живет, пьет, разговаривает, дышит и считает себя безнаказанным.

И от этой несправедливости Лев Иванович Гуров чувствовал себя обязанным найти того, кто расправился с несчастной женщиной, не дав возможности покинуть этот мир спокойно. Хотя бы такого уважения она заслужила, а не криков и балагана вокруг себя.

Опер перехватил молодого следователя под локоть:

— Подожди, давай поспокойнее.

Шишкин задохнулся от возмущения:

— Вы что, его защищаете? Он же убийца, попытался сбежать. Его надо арестовать и в наручники.

— Потише, — осадил его Лев Гуров и показал служебное удостоверение. — Давай-ка помогу тебе тут всех успокоить. Парень стрессанул, побежал, чего ты его сразу в браслеты? Давай спокойно во всем разберемся.

Тон парня сразу же сменился с нахрапистого и раздраженного на вежливый:

— Товарищ полковник… а вы…

Опер на несколько секунд отвел парнишку подальше от лишних ушей:

— Слушай, Роман, я в этом деле случайно. Просто должен был заехать в этот номер на выходные. Не получилось. Но вижу, что дела у тебя тут не очень складываются.

Мальчишка затряс головой:

— Да я в шоке. Первый месяц работаю, а тут такое. — Он развел руками. — Не знаю, за что хвататься.

— Начни с места преступления. Выгони всех посторонних и осмотри каждый сантиметр, — отрезал Гуров. — Причем постарайся не наследить. И вызывай криминалистов. Тут явно не несчастный случай… Я пока побеседую с родственниками убитой в кабинете у главного врача. И с Олегом, и с Евгенией, они как раз на эмоциях, могут наболтать лишнего. Узнаю, что они там не поделили. Помощники у тебя есть? Опер дежурный где? Надо отправить на опрос гостей санатория, вдруг найдутся свидетели.

Роман залился алым румянцем:

— Сойгородов, он… в машине с водителем. Сказал, чтобы я сам разбирался. Ну… мне же практика нужна. А он говорит, что тут такого-то в санатории может случиться? Несчастный случай, да и все. Он Мишку Радченко мне в помощь дал из ППС.

У Льва скулы свело от злости. Опытный опер отлынивает от работы и заслал совсем еще юного сотрудника на сложнейшее дело, бросил его без всякой поддержки.

И тут же сам себя одернул. Да что толку, он тут и правда случайный свидетель, не более. Ладно, попробует разобраться в ситуации, подскажет немного мальчишке. А главное — поможет умершей женщине. Да уж, хотела его отправить Мария подальше от работы, но уголовный розыск сам его нашел даже здесь.

Вместе с Романом он подхватил Олега и почти потащил вниз по лестнице. Там уже изнывала от волнения главный врач:

— Товарищи, все в порядке? А можно провести ваши… э-э-э… дела потише? Не пугайте, пожалуйста, гостей. Я сделаю все что скажете, только умоляю, без шума.

Лев попросил ее:

— Ираида Яковлевна, нам понадобится ваш кабинет. Мне надо переговорить с родственниками погибшей. А следователь пока осмотрит место преступления, вызовет криминалистов, потом поговорит с Натальей. Это ведь она ее обнаружила. Вы можете подготовить информацию, когда заехала Костина, какое лечение было назначено? Я так понял, она не первый раз была у вас?

Пожилая женщина блеснула недовольным взглядом из-под очков:

— Постоянная пациентка, каждое лето приезжает для оздоровления. Приезжала… — кивнула главный врач. Гуров всмотрелся внимательнее в ее лицо. Кажется, за строгими очками скрыто раздражение… или ему показалось? Но разбираться с чувствами Зуревич ему было некогда. И без того понятно, что главный врач донельзя недовольна происходящим в санатории, но скрывает все под маской официальной вежливости. И торопится как можно быстрее избавиться от проблем и непрошеных гостей.

Но все, что он может сделать, — это помочь Шишкину разобраться с тем, что случилось. И прежде всего у опера было много вопросов к брату и сестре Костиным. В первую очередь Лев решил поговорить с Олегом, узнать, почему он так странно себя повел, узнав о смерти матери. Евгению он уже слышал и видел, чем она занималась с момента появления в пансионате. Теперь предстояло выяснить алиби или вину ее брата.

В кабинете главного врача Лев предложил молодому человеку присесть, попросил паспорт. Тот торопливо вытащил из внутреннего кармана какую-то бумажку:

— Вот, только такое. Паспорт я потерял, вернее, у меня забрали. Ну, в общем, к делу отношения не имеет, это все, что есть. — Он суетился и без конца озирался, будто пытался понять, где он оказался. И не поднимая глаз, частил: — Я торопился. Паспорт же, он не обязательно же должен быть. Да сестра меня знает, она подтвердит. Только орать опять будет. Она всегда орет, психует, ей все не так. Ну короче… — Он махнул рукой и вдруг оборвал свой монолог на полуслове.

Лев кивнул: конечно, понимаю. Мельком взглянул на права: Костин Олег, 28 лет, и вернул обратно. Краем глаза он видел, что лицо парня было покрыто испариной, а руки мелко тряслись. Но это ведь может быть как от страха, так и с похмелья, которое определенно мучило Олега Костина. А то, что он явно вчера крепко выпил, было понятно без слов. Его, словно облако, окутывал грубый, бьющий в нос запах перегара.

Но переборщить с алкоголем не преступление, так же как и волнение до дрожи в руках. Оперуполномоченный Гуров старался никогда не давить ни на свидетелей, ни на подозреваемых. Чем больше сила давления, тем больше сила сопротивления. А когда человек не видит опасности в собеседнике, он расслабляется, перестает контролировать себя и обдумывать каждое свое слово… и совершает ошибку. И если он лжет, хоть самую малость, хоть в какой-то мелочи, то этот обман проскользнет случайным словом, неточной деталью.

Поэтому он налил воды в белоснежную кофейную кружку, из которой недавно пил вкусный напиток, мечтая о безмятежном, ленивом отдыхе, и протянул Олегу:

— Расскажите, как вы здесь оказались.

Евгению, которая пристроилась на диване, он попросил:

— Я поговорю с Олегом наедине. А потом приглашу вас.

Женщина фыркнула раздраженно, но все-таки вышла в коридор.

Гуров плотно прикрыл за ней дверь, а сам на ходу обдумывал, с чего начать разговор. Он решил ни словом не упоминать об обвинении Евгении, пускай молодой человек успокоится.

Но тот крутился на стуле, ерзал и всем видом выражал тревогу:

— Я в «Парусе» как оказался? Да как все. То есть не как все, просто приехал за мамой. В смысле, что на машине. Мать, как всегда, уехала в санаторий на месяц, она сюда всю жизнь таскается каждый год летом. Ну вот, Женька мне написала вчера, что мать надо забрать рано утром из этого дурацкого места. Но я проспал, потому что телефон сел. Вот как включил его, так сразу сюда рванул, а она уже вперед приехала. — Олег дернул плечом. — Все как обычно: моя сестра лучше всех все знает и умеет.

— Но ваша сестра и правда бросила все и приехала за матерью раньше вас.

Гуров умышленно не переходил к расспросам о смерти Костиной. Задавал вопросы простые, обычные, голос его звучал ровно, почти бесстрастно, но в этих словах был острый, отточенный как бритва подтекст. Провокация, которая должна была раскачать подозреваемого и заставить выдать себя.

Оперуполномоченный не спрашивал, он утверждал и будто осуждал: «Ты все-таки подвел. А она — молодец».

Это был старый как мир прием — поддеть за живое, ткнуть в больное место под маской обычной беседы. Без давления или обвинений, так, лишь легкий камешек, от которого почти не больно. Но он запускает скрытую цепочку обид и претензий, которые и могли довести до преступления.

Но Олег насупился, плечи напряглись, взгляд, до этого бегающий по стенам кабинета, резко уперся в Гурова. Лицо скривилось, подбородок взлетел вверх, придавая выражение детской бравады. Голос парня сорвался на повышенные тона, в нем зазвенела давняя, сильная до горечи обида:

— Да она на части порвется, лишь бы доказать всем вокруг, что она идеальная! А я неудачник и дурачок.

Гуров молчал несколько секунд, давая этой тишине давить на Олега сильнее любого вопроса. Он видел, как появились трещины в защитной оболочке собеседника. Гнев, ревность, чувство вины — все смешалось в нем и сделало парня уязвимым.

Опер мягко, как бы размышляя вслух, уточнил:

— Проспали, получается, то есть легли поздно?

Олег побледнел:

— Дела были. Я же не специально… Телефон сел… Вроде ставил на зарядку, но она плохо держит, — пробормотал он, но это звучало жалко и совсем неубедительно. Он сбился на полуслове и затих.

Гуров наклонился вперед, и его взгляд стал пристальным, цепким.

— Расскажите о своих вчерашних «делах». — Он сделал едва уловимую паузу. — Из-за которых вы обо всем забыли. В том числе и о матери.

Парень огрызнулся в ответ:

— А что, это тут при чем?! За компом сидел допоздна. Запрещено, что ли?

Лев внимательно его рассматривал. Точно ли были пустыми обвинения Евгении? Пока он видел перед собой инфантильного мальчишку, пусть и почти тридцатилетнего, но неспособного нести ответственность даже за самое простое действие. Паспорт утерян, по ночам сидит за компьютером, крепко выпивает, несмотря на то что на утро запланирована важная поездка. Еще и кинулся бежать, увидев полицию. Выглядит его поведение подозрительно, хотя конкретных зацепок пока нет никаких.

Лев рассматривал его неряшливую обувь в полосах грязи, мятую рубашку, кустоватую щетину.

— А вы с мамой живете, в ее квартире?

Олег пошел пятнами:

— Это какое отношение имеет, а? Чего прицепились? Ищите, кто ее убил, а ко мне лезть не надо.

Вдруг он скривился и кивнул на дверь:

— Женьку послушали, да? Всякую фигню про меня она наговорила! Орет еще. Не слушайте вы ее, она всегда так! За мой счет хорошая. А сама та еще грымза, все не успокоится. Только этот скандал из-за хаты: она боится, что квартиру у нее из-под носа уведу. Дура! Ей отец, еще когда живой был, отдал двушку, а ей все мало! Вот за все и цепляется, а мать меня, между прочим, простила давно.

Гуров слушал внимательно: вот и мотив, наследники уже давно ругаются между собой из-за семейного добра, видимо, немалого. Так что кто-то из них мог и не утерпеть, захотеть побыстрее получить доступ к квартирам.

— Что она простила вам? — утончил опер.

Олег замолчал — ловушка захлопнулась. Он сказал лишнее, то, чего говорить не стоило, то, что из растяпы и вечно виноватого инфантила превратит его в главного подозреваемого.

Он попытался промолчать, но Лев тоже не говорил ни слова. Лишь не сводил цепкого взгляда с парня. И тот промямлил едва слышно:

— Что я брал деньги… без спроса. И просил ее продать дачу, там люди ждали деньги.

«У сыночка долги и какая-то зависимость, — понял Лев Иванович. — Алкоголь? Это точно есть. А вдобавок, скорее всего, играет, наверное, ворует деньги у матери. И это бесконечный круг, дальше нужно все больше и больше денег. И он их не просит, а требует. Это он поскромничал, вон, заводится с полуоборота. Если бы не боялся получить в ответ, то бросился бы на меня с кулаками». Он видел по побелевшим костяшкам, напряженному телу и расширенным от гнева ноздрям, что Костин едва сдерживается. А в спорах с матерью наверняка срывался и кидался с угрозами. Так всегда бывает с домашними тиранами и мучителями: сначала они кричат, потом замахиваются, и однажды наступает момент, когда решаются на удар. И с каждым разом эти удары сильнее, яростнее, пока не случается последний. Но об этом в красках расскажет Евгения, а вот ее брат лучше пускай сообщит о тайнах, которые скрывает сестра. И стоит ему помочь небольшой провокацией вернуться к семейным тайнам.

— То есть получается, что вы живете с матерью, берете у нее деньги, с кулаками бросаетесь. А кто же тогда оплачивал путевку в санаторий? Она ж недешевая. Сестра, она заботилась о матери, да?

У Олега обнажились зубы в оскале, он напоминал сейчас разъяренного звереныша, растрепанного и ощерившегося.

— Заботилась? Женька?! Вот так вы, да? Послушали ее крики и решили, что это я во всем виноват. Да я вам расскажу всю правду про эту идеальную сестричку! Ей же плевать на всех, кроме своего любовника! Она всю жизнь за ним как собачонка бегает. Нормальной семьи не завела. А он так-то женат и разводиться не собирается, а ей ездит по ушам. Зачем ему жениться на ней?! Она же никто, денег у нее нет своих, только квартира, и та по документам принадлежит матери. А ее любовник даже женился на другой ради карьеры. И теперь удобно устроился! Есть и жена, и вечная любовница. И мать знала об этом, они ругались чуть ли не каждый день. Она предупреждала ее, что если Женька и дальше будет встречаться со своим Киселевым, то она заберет квартиру назад. Та поэтому уехала подальше, в Западный район, и устроила там любовное гнездышко! Она всегда такая была, как змея! Скользкая и хитрая. Всегда меня подставляла.

Он не утерпел и вскочил со своего места, тыча в закрытую дверь:

— Она специально примчалась сюда, чтобы подставить меня, грязью измазать и сделать подозреваемым. Всегда же просто матери такси заказывала, а тут приспичило ей, что надо приезжать. Зачем она меня заставила сюда тащиться? Это… это… — Парень задыхался от обиды и злости. — Не просто так! Она все продумала! Она убила! А меня подставила.

Оперативник отделался дежурным:

— Проверим. Давайте вернемся к вам. Расскажите снова, что вы делали утром. Поминутно, и кто может подтвердить ваши слова.

Парень сник:

— Да никто, я дома был один. Ну, может, кто из соседей утром видел, как я шел через двор. Говорю же, телефон сел, и денег у меня нет на нем. Я на дороге машину ловил, думал, что мать заплатит, если что. А вы что, Женьке верите? Да я говорю вам, дома я был. Проспал. Лег часов в пять, думал, час посплю и поеду. Ну телефон забыл на кухне.

— Говорили, что он разрядился… — Опер не вел записи, но на самом деле фиксировал в памяти каждую деталь.

— Он там разрядился, на кухне, — пробормотал Олег и отвел взгляд.

Лев же, наоборот, не отрывал от него глаз ни на секунду. Что скрывается за этим поведением? Стыд, что позабыл о матери и не приехал за ней вовремя, вел себя как безответственный мальчишка? Или Олег Костин что-то не договаривает сейчас…

Но давить не стоит, правду можно узнать и без этого. И Лев кивнул, сделал вид, что поверил ответу:

— Хорошо, чуть позже запишем все ваши показания в протокол. Следователь освободится и все зафиксирует. Пока подождите в коридоре.

Когда открылась дверь и Олег шагнул через порог, полковник Гуров выглянул следом. Позвал Евгению, которая кругами вышагивала по узкому коридору:

— Проходите, поговорим.

Он пропустил женщину в кабинет, закрыл за ней дверь. Но это было не просто проявлением воспитания или мужской галантности. Опер предусмотрительно оставил небольшой зазор, чтобы оставшийся снаружи мог подслушать разговор. Пускай и брат узнает, что о нем думает сестра. Наверняка тоже ничего лестного, и это разозлит Костина еще больше. Тут уж гнев сметет последнюю осторожность, за которой прячутся все секреты семьи Костиных.

Сам же оперуполномоченный начал сразу задавать вопросы женщине:

— Расскажите, как вы оказались сегодня в пансионате. Я так понимаю, именно ваш брат должен был приехать за матерью?

Евгения фыркнула:

— Олег много чего должен, но он так не считает. Ему все еще кажется, что он ребенок. Безответственный, балованный. Конечно, мама сама виновата: после смерти отца ничего ему не запрещала, выполняла все его капризы, тем более деньги для этого были. Наш отец — известный ученый-биолог, сделал карьеру, заработал несколько квартир, дачу. А на его сыне природа отдыхает. Только моя мать никогда этого не понимала, все надеялась, что Олег вырастет и станет наконец нормальным.

У женщины в голосе появилась визгливая нотка.

— Не понимаю, на что она надеялась… Я сто раз ей говорила, не надо ему потакать. Он же превращается в полного психа — ни работы, ничего, вечно в долгах. Вот результат: он расправился с ней, чтобы не мешала бездельничать и тратить наследство отца. Все к этому шло давно. Я уверена, что это он.

— А вы?

— Что я? — От неожиданного вопроса Евгения, которая так старательно очерняла брата, сбилась с курса.

— Чем вы занимались сегодня утром до того, как оказались в санатории?

Женщина явно занервничала, как и у ее брата, на белых скулах вспыхнули красные пятна.

— Странный вопрос. Спала. У себя дома. Проснулась, позвонила этому бездельнику несколько раз и поехала сама за матерью.

— Как-то слишком быстро приехали. — Лев уже прикинул в голове маршрут Евгении. — Из города сюда добираться час. Но вы ведь живете не в центре, а в Западном районе, это еще час. Можете показать телефон? Хочу проверить, сколько времени прошло с момента вашего звонка на выключенный телефон брата до прибытия сюда.

Евгения не удержалась от опасливого жеста — прижала ладонью к себе карман, где лежал телефон. И пошла в нападение:

— Не понимаю, к чему вы клоните. Какое это имеет значение? Я не должна была вообще сюда приезжать. И не поехала бы, если бы он случайно не проспал.

Лев задумался на секунду:

— Смерть вашей матери не может быть случайной, здесь закрытая территория. То есть убийца не выбрал себе жертву наугад, а действовал с четкой целью. Мотив есть у вас обоих — наследство, и немалое. Только ваш брат опоздал почти на два часа, приехал заспанный, собирался в спешке. А вы не собирались приезжать, да и вообще обычно вызывали своей маме такси из санатория до дома. А сегодня вдруг приехали без предупреждения, совершенно случайно. И необычайно быстро.

— Такси вызывала, потому что раньше у меня не было своей машины, — равнодушно парировала женщина. Но спокойствие ее было нарочитым, рука на кармане с телефоном подпрыгивала в легкой дрожи.

— Если я правильно посчитал, то мчались вы со скоростью полторы сотни километров в час. Многовато для начинающего автомобилиста, не находите? Да и не везде такая скорость разрешена.

Евгения Костина вдруг смущенно наклонила голову и перешла на шепот:

— Послушайте, я скажу правду, просто… это немного неудобная ситуация. Я была неподалеку, случайно действительно. В туристическом домике на берегу озера, отсюда двадцать километров. Но открыто рассказать об этом не могу, понимаете? Потому что была там с мужчиной, он несвободен, и огласка ему не нужна. Но ведь это не имеет совершенно никакого значения, согласитесь? Давайте вы просто запишете, что я рассказала, и больше ко мне не будет вопросов. Я порядочная женщина, работаю, занимаюсь наукой, приличный человек, к чему мне убивать свою собственную мать? Зачем? Я обеспечиваю себя сама, а вот мой брат… У него огромные трудности с деньгами. Он выпивает, не умеет держать себя в руках, постоянно срывы. У него долги и кредиторы, в такой ситуации человек способен на многое. И в том числе на убийство! Ей же разбили голову, а Олег…

Дверь отлетела в сторону от удара, договорить женщина не успела.

Олег застыл на пороге. Сжатые кулаки тянулись к сестре.

— Ты дрянь, гадина! Хочешь свалить на меня все? Это ты сделала! Вместе со своим Киселевым! Конечно, мать же вам мешала встречаться. Ты все продумала! Все! Ты всегда такая была!

— Ведешь себя как ребенок. — Сестра сдерживаться не стала и тоже включилась в скандал. — При чем тут моя личная жизнь. Мне не надо спрашивать разрешения у матери. Я от нее не завишу, а вот ты до сих пор живешь за ее счет. Еще и пьешь так, что ничего не помнишь.

Тот эффект, на который рассчитывал Гуров, сработал. Ему не надо было теперь делать больше ничего, чтобы узнать все семейные тайны. Наоборот, они хлынули наружу, словно зерно из рваного мешка.

В кабинет робко заглянул молодой следователь:

— Я закончил с осмотром номера. Криминалисты подъехали, работают. Что мне дальше делать, товарищ полковник?

Он округлил глаза от криков брата и сестры.

— Ты желала ей смерти! Это ты сделала!

— Идиот, что ты несешь! Это ты от нее избавился. Наверняка снова просил денег, а она тебе опять отказала. Ты даже не помнишь, как ты кидаешься с кулаками. Так было и в этот раз, я уверена. Ну признайся, опять вчера налакался до беспамятства? Что, на бутылку не хватило, решил из матери выбить деньги?

— Что, уже выяснили, кто убийца? И кого арестовать? — топтался на пороге Шишкин.

Лев покачал головой — пока никого, улик недостаточно, чтобы доказать чью-то вину. Несмотря на все обвинения, улик и доказательств вины ни одного из Костиных нет. Чтобы хоть как-то утихомирить крикунов, он встал во весь рост. И брат с сестрой затихли при виде его высокой, атлетической фигуры.

— Так, вам придется задержаться надолго. Так что постарайтесь вести себя спокойно. Подождите пока в холле.

Когда шумные брат с сестрой вышли из кабинета, Лев кивнул парню:

— Какие результаты осмотра?

Тот снова округлил глаза:

— Я ничего не понимаю, как кто-то мог зайти в номер? Один ключ я нашел в кармане халата убитой, а второй был на ресепшене всю ночь и все утро. Пока им не открыла дверь администраторша. Окна закрыты изнутри, дверь тоже была закрыта. Да вы сами же заходили и видели. Ничего подозрительного, одежда в порядке. Следов борьбы нет, да вообще, такое ощущение, что в номер никто не заходил. Если бы не рана на голове, я бы решил, что она уснула и умерла во сне.

Опер задумался:

— Ну следов борьбы нет, потому что она спала и ее убили во сне. Или была знакома с убийцей, не боялась его и не ожидала нападения. Вот что, занимайся пока протоколами. Запиши показания Костиных, они сейчас в ударе и готовы друг друга просто утопить в мотивах. Я поговорю с администратором. Узнаю, кому еще могла помешать пожилая женщина, кроме собственных детей.

— Да ведь вроде все очевидно. Кто-то из них двоих и убил. Есть мотив, а возможность… наверное, она поэтому и не сопротивлялась, потому что это был ее сын или дочь.

Лев Иванович кивнул:

— Хорошая версия. Только много вопросов. Как кто-то из Костиных незаметно прошел мимо администратора? Почему женщина в одной ночной рубашке, это странно.

— Почему… не успела одеться.

— Тогда зачем легла снова в кровать, если дочь или сын ее приехали забирать. Логично было бы начать переодеваться, собирать вещи, а не ложиться обратно на постель.

Роман заупрямился:

— Ну не знаю, может быть, ей стало плохо.

— Может быть. — Гуров решил не мучить парня. — Еще слишком много вопросов и слишком мало информации. Поэтому поговори с Костиными и до минуты восстанови утро каждого из них. Пока ни у одного нет внятного алиби, одни слова. Собирай информацию по кусочкам, а уж потом займемся общей картиной преступления.

Молодой следователь кивнул и вдруг как-то жалобно попросил:

— А вы ведь на отдыхе, да? Можно, вечером к вам зайду и расскажу, что узнал? Чтобы понять, кто убийца. Пока я вообще запутался. Вернее, я думал, что это точно Костины. Но теперь, когда вы мне сказали, я понимаю, что как-то все странно. Столько народу. И улик почти нет…

Лев ободряюще хлопнул его по плечу:

— Все получится, не переживай. Уделяй максимум внимания деталям. В нашем деле важна каждая мелочь. Она может стать уликой.

Роман кивнул и принялся усаживаться за стол главного врача, раскладывать свои бумаги с крайне серьезным видом.

Оперуполномоченный же в это время прошел мимо номера, в котором снова суетились Костины. Теперь брат и сестра переругивались с санитарами спецмашины, которая прибыла за трупом, и патрульным. Криминалист уже отработал и, по словам одного из санитаров, спустился в машину.

— Почему нельзя забрать вещи? — возмущалась Евгения.

— Как скоро дадите свидетельство о смерти? А как нам получать наследство? — забрасывал вопросами Олег.

Льва Ивановича передернуло: словно стервятники кружат над телом, ни капли скорби, только мысли о деньгах.

Он прошел мимо стойки, где сидела Наталья. От ее утренней кокетливости не осталось и следа. Женщина выглядела поникшей и испуганной. Гуров подошел поближе, постарался заговорить как можно спокойнее и теплее:

— Как вы себя чувствуете?

Администраторша вздрогнула, губы у нее вдруг задрожали, а из глаз хлынули слезы.

— Клянусь, я ее не убивала. — Женщину начало трясти. — Вы же не подозреваете меня?

— Почему вы думаете, что вас можно подозревать?

Наталья всхлипнула и ткнула в огромную доску, увешанную ключами: простые, одинаковые металлические стерженьки; каждый под своим номером и с пластиковой картой, на которой были отпечатаны цифра комнаты и название пансионата.

— Я же отвечаю за ключи, я! Они только у меня. А номер был закрыт. Только я могла зайти, получается.

— Так, может быть, убийца взял ключ от номера, а потом вернул обратно незаметно? — Лев рассуждал вслух, утешая женщину. Правда, у него был на то свой интерес — расспросить администратора как можно подробнее о событиях в пансионате и об убитой постоялице.

Женщина ткнула пальцем в пластиковый кругляш на стойке:

— Вот же, все под камерами. Ираида Яковлевна уже посмотрела записи, никто ночью к стойке не спускался. Дверь входную я закрыла и легла подремать. Встала вот за десять минут, как вы приехали.

— Тем более, все зафиксировано, что ключ вы никому не передавали, к доске никто не подходил.

Наталья закрутила головой:

— А Зуревич мне не верит. Сказала, уволит меня, что это я виновата. Только в чем? Что спала ночью? Так чего тут сидеть, тишина же, все спят. Кому если что надо, он звонит на стойку или спускается вниз. Мы всегда спим ночью, Ираида Яковлевна знает. Никогда не ругала, а тут меня виноватой захотела сделать. — Наталья была рада найти защитника в лице оперуполномоченного. — Ну в чем я виновата? Даже если и спала, так я не сторож, чтобы тут за всем смотреть. Конечно, эта Костина строгая была, вечно ворчала и жаловалась, но из-за такого разве убивают. Да никто ей даже слова не сказал в ответ, пускай ворчит сколько влезет. У нас тут куча стариков приезжает постоянно, они бурчат, ругаются из-за чего-нибудь всегда. И все живые! Да и вообще, мы же знаем, в санаторий здоровые не едут. У нас кто лечится? После операций, больные, чтобы здоровье восстановить, и у них, конечно, что-нибудь болит. Дети с проблемами. Вот как у Костиной. Но разве за такое я бы убила? Или кто-то из наших… Только Зуревич не верит, столько мне наговорила.

Она вдруг просительно прижала пухлые ладошки к груди:

— Поговорите с ней, а? Вы же полковник, я слышала. Скажите это главврачу, вы же полицейский, разбираетесь в убийствах. Объясните ей, что я ни при чем. Она меня уволить хочет.

— Конечно, я поговорю с ней, — пообещал Лев Иванович. — Давайте вы мне расскажете, что утром произошло? Потом я к Ираиде Яковлевне загляну.

Начнем с самого начала. Помните? Я ушел на завтрак, а вы должны были заняться уборкой номера.

Наталья задрала подбородок:

— Я администратор, а не уборщица.

— А кто убирается в номерах?

— Горничная. — Женщина поджала губы. — Я пошла ее искать, она утром должна была прийти и на третьем этаже поменять постельное. Но я обыскалась ее сегодня, нигде ее не было. Она вообще с самого утра должна работать, а тут пришла и как сквозь землю провалилась. Я ее бегала искала по всем этажам…

Наталья вдруг ахнула и прикрыла ладошкой рот:

— Горничная! А если это она? — Она подвинулась поближе к оперу и зашептала: — Я же ее не видела все утро. Так и не нашла… Если это она Костину того? И сбежала!

И тут же округлила глаза:

— Не удивлюсь, она вообще ужасно странная, эта Ксения. Дикарка, ничего про себя не рассказывает. Раньше мы таких не брали, но сейчас никто не хочет в горничные идти. Работа тяжелая, весь день на ногах.

— Ну нелюдимость еще не доказательство, что человек совершил преступление, — возразил Гуров.

Конечно, администраторша сейчас кого угодно готова обвинить, лишь бы снять с себя подозрения. Но это были новые фигуры, а значит, и новые потенциальные убийцы, о которых тоже надо собрать сведения.

Тем временем Наталья распалялась все сильнее:

— Да говорю вам, это она. Точно она! Не знаю, зачем ей это было нужно, но она единственная тут работает недавно. Остальные все свои, местные, годами проверенные. Они точно не могли. А эта приблудилась, еще и собаку прикормила бродячую. Ужас, говорю вам, ее надо проверить срочно. Если вообще найдется, ее же нет на рабочем месте с утра. Пропала! А такое случайно не происходит.

— Проверим. — У Льва шумная Наталья уже вызвала раздражение. Он поморщился. — Скажите, где найти горничную, в каком она сейчас номере может быть?

Администраторшу опять было не остановить:

— Я вам сейчас эту мерзавку найду! Если она в санатории, то не спрячется от меня! — Она вылетела из-за стойки и застучала каблуками по плитам. — Каждый номер обыщу!

Лев покачал головой. Подозреваемых все больше. Неужели его отдых никогда не начнется? Разберется ли Роман Шишкин сам в таком сложном деле? И тут же вспомнил кое о чем, что его уже сегодня разозлило.

И пока администраторша отправилась на поиски подозрительной горничной, Гуров вышел из здания и пошел к парковке, чтобы выяснить неприятный момент. Нет, конечно, он всегда готов поддержать коллег, но все-таки приехал сюда отдыхать, а не заниматься расследованием. Вот только, глядя на испуганного юного следователя, который один пытался сделать огромный объем работы, он задавался вопросом: а что же делает в этот момент дежурный оперативник?

И ответ полковник Гуров узнал быстро. На парковке он распахнул дверцу старенького «УАЗа» с синей полосой на борту. Дремавший на сиденье майор сонно приоткрыл глаза и пробурчал:

— Чего надо?

— Товарищ майор! — громко, с ледяной вежливостью, произнес Гуров.

Оперативник вздрогнул, с трудом поднялся и сел. Нехотя поднял на незваного гостя заспанные глаза.

— Чего-о-о-о-о? — протянул опер, недоуменно разглядывая Гурова.

В ответ в голосе полковника Гурова зазвенела сталь:

— На территории подведомственного санатория происходит следственное действие, а вы тут устроили тихий час. Ваш вид и состояние не соответствуют служебному положению. Вы отправили на серьезное дело, на минуточку убийство, неопытного следователя, хотя вы, как его куратор, должны контролировать действия своего подчиненного.

— Какое сложное дело? — озадачился мужик. — Какая-то старушка померла? Так с ними бывает. Пусть парнишка осмотрит место происшествия, исключит возможные причины насильственной смерти, труповозку вызовет да родственников предупредит. Надо же ему опыта набираться? — Тут он вяло осмотрел окрестности, увидел спецмашину, в которую как раз грузили тело, и вскинул брови:

— А что тут вообще творится? Почему Роман мне не доложил, что все серьезнее? Вы кто такой? — Майор определенно решил, что пора брать себя в руки и заняться делом.

Гуров достал из внутреннего кармана куртки служебное удостоверение и раскрыл его перед самым носом майора:

— Полковник полиции, оперуполномоченный по особо важным делам Следственного комитета Лев Иванович Гуров.

— Товарищ полковник, что, все настолько серьезно? — насторожился майор.

— Так и есть, товарищ майор, — с издевкой проговорил Гуров. — Вашу работу сейчас делаю я, — тихо, но четко сказал Лев. — В номере санатория лежал труп, смерть криминальная, а вы все следственные действия повесили на неопытного мальчишку. Здесь произошло убийство. Только у тебя по нему ни одного оперативно-разыскного мероприятия не проведено.

Майор тяжело вздохнул:

— Прошу прощения, товарищ полковник, виноват, исправлюсь. Но я ж после ночной, а тут еще и на этот вызов нас бросили. Ну что, думаю, в санатории такого уж криминального может произойти? Вот и отправил парнишку разбираться… — Майор натянул китель на мятую рубаху, вышел из машины и поплелся к стеклянным дверям.

Гуров смотрел ему вслед, пока широкая спина не скрылась внутри здания. Он понимал майора: как будто мало ему непосредственных обязанностей, так еще и дали под опеку салагу необстрелянного — мальчишку-следователя. А молодежь действительно надо не только учить, но и в свободное плавание отправлять. Иначе толку не будет.

Да и выезд сразу после ночного дежурства — мероприятие не самое приятное. Гуров по себе знал: бывает, вымотаешься за ночь так, что лишь бы до кровати добраться. А тут — новое дело.

И все же… Куратору следовало выяснить, что произошло в санатории, и помогать следователю Роме в работе на месте преступления.

— Держите его, он же убежит! — заголосила Евгения Костина. — Убийца сбежит!

Молодой следователь вдруг проявил невиданную прыть и кинулся мимо остальных людей, которых стиснул в толпу узкий коридорчик номера. Он ухватил за рукав оторопевшего Олега и выкрикнул:

— Поймал!

Мужчина вывернулся из его рук и вдруг кинулся бежать по коридору в сторону квадрата окна. Следователь, подхватившись, бросился следом. Лев Гуров успел увидеть в полумраке длинной кишки коридора, что Шишкин бежит и на ходу нащупывает пистолет на поясе. Он мысленно чертыхнулся: сейчас глупый мальчишка может наделать серьезных бед в азарте погони. И кинулся следом за ними.

Он успел догнать Шишкина, когда тот застыл в проеме двери, что вела на лестничный пролет. Фигура в длинном плаще тяжело прыгала через ступеньку вверх по лестнице. У следователя уже был пистолет в руке, он целился в мелькающую спину:

— А ну стой! Я выстрелю!

Лев, не сбавляя темпа, снес как пушинку молодого следователя с ног. Он был крупнее и выше, поэтому по инерции уронил парня на пол и почти придавил его сверху.

— Вы что делаете? — выкрикнул тонко Роман.

— Карьеру тебе спасаю, дурак! — Опер перехватил руку с пистолетом и осторожно забрал оружие. — Ты зачем стрелять собрался?

— Но это же убийца, он сейчас сбежит! — Шишкин вскочил на ноги, взъерошенный и недовольный, что его остановили на полпути к героическому поступку.

— Что он убийца, еще надо доказать! А если не он и ты в невиновного бы сейчас пальнул? — осадил его полковник.

— Ну я не по-настоящему, я же его предупредил, — в испуге попытался оправдаться Роман.

Лев сунул ему в руки табельное:

— Убирай и забудь про него. Идем, сейчас его найдем, далеко не убежит. — Оперуполномоченный широкими шагами начал подниматься по лестнице тем же путем, что убежал Олег Костин.

— Почему не убежит? А если по балконам спустится и скроется? Или есть вторая лестница? — Шишкин старался не отставать от широких шагов полковника. Опер шикнул на него, он был сосредоточен на другом — на запахе. Резкий и кисловатый аромат перегара тянулся по пустому коридору мимо закрытых дверей и вел сыщика прямо по следу беглеца.

Запах становился сильнее, концентрируясь в одном месте. Гуров остановился возле неприметной двери в самом конце коридора. Таблички с номером не было, вытертая со временем ручка и небольшая, в пару миллиметров, щель между дверью и проемом. Опер прислушался: тишина. Он резко ударил по двери ногой и тут же удержал ее рукой, придавливая к стене того, кто спрятался в крошечном помещении.

Перепуганный и бледный, внутри оказался Олег Костин. Он был прижат к стеллажу с ведрами и тряпками, глаза его были полны ужаса, тело била крупная дрожь.

— Выходи, — спокойно сказал Гуров, его голос звучал как смертный приговор.

А тот вдруг завыл громко:

— Я не виноват, не виноват! Не убивал ее! Я просто проспал. Телефон сел, я не слышал. Я не виноват!

Роман Шишкин протянул к нему руку:

— А ну давай выходи! В отделе расскажешь все.

Но тот отпихнул от себя руку парня:

— Отпустите, никого я не убивал! Я за мамой приехал!

В коридоре уже стучали каблуки Евгении, она на ходу выкрикнула:

— Убийца! Как ты мог! Мать, родную мать! Я знала всегда, что ты это сделаешь!

— Заткнись! — зарычал в ответ брат на сестру.

Шишкин наконец протиснулся внутрь каморки и потащил загнанного в угол парня за собой:

— А ну давай, будем разбираться.

Тот снова завыл, а Евгения зашлась в крике:

— Ну что ты ноешь вечно! Отвечай за свои поступки! Дрянь, вечно ты такой!

Гуров не выдержал и отошел от них в глубину коридора. Нет, он не был рад, что так быстро нашел и задержал парня. Никаких доказательств вины Олега нет, он не признался, и, кажется, он просто кинулся бежать от страха перед непонятной ситуацией.

Но проблема была в другом: оперативник больше не мог просто наблюдать со стороны. На кровати в номере сейчас лежит убитая кем-то женщина, и ее смерть требует расследования. Ни один из ее детей не заплакал, узнав о смерти матери, лишь устроили скандал и ссору. Главный врач пансионата только и хочет, что побыстрее замять неприятный эпизод и жить дальше в привычном ритме. А молодой следователь мечется и вообще не понимает, как ему себя вести, за что хвататься.

А пожилая женщина мертва, и этого уже не изменить. И кто-то виноват в ее смерти. Этот кто-то зашел в номер и хладнокровно ударил с силой, с остервенением, без всякой жалости беззащитного пожилого человека. А потом ушел, оставив ее, возможно, умирать. Не позвал на помощь, не раскаялся — ничего. И сейчас он где-то рядом — живет, пьет, разговаривает, дышит и считает себя безнаказанным.

И от этой несправедливости Лев Иванович Гуров чувствовал себя обязанным найти того, кто расправился с несчастной женщиной, не дав возможности покинуть этот мир спокойно. Хотя бы такого уважения она заслужила, а не криков и балагана вокруг себя.

Опер перехватил молодого следователя под локоть:

— Подожди, давай поспокойнее.

Шишкин задохнулся от возмущения:

— Вы что, его защищаете? Он же убийца, попытался сбежать. Его надо арестовать и в наручники.

— Потише, — осадил его Лев Гуров и показал служебное удостоверение. — Давай-ка помогу тебе тут всех успокоить. Парень стрессанул, побежал, чего ты его сразу в браслеты? Давай спокойно во всем разберемся.

Тон парня сразу же сменился с нахрапистого и раздраженного на вежливый:

— Товарищ полковник… а вы…

Опер на несколько секунд отвел парнишку подальше от лишних ушей:

— Слушай, Роман, я в этом деле случайно. Просто должен был заехать в этот номер на выходные. Не получилось. Но вижу, что дела у тебя тут не очень складываются.

Мальчишка затряс головой:

— Да я в шоке. Первый месяц работаю, а тут такое. — Он развел руками. — Не знаю, за что хвататься.

— Начни с места преступления. Выгони всех посторонних и осмотри каждый сантиметр, — отрезал Гуров. — Причем постарайся не наследить. И вызывай криминалистов. Тут явно не несчастный случай… Я пока побеседую с родственниками убитой в кабинете у главного врача. И с Олегом, и с Евгенией, они как раз на эмоциях, могут наболтать лишнего. Узнаю, что они там не поделили. Помощники у тебя есть? Опер дежурный где? Надо отправить на опрос гостей санатория, вдруг найдутся свидетели.

Роман залился алым румянцем:

— Сойгородов, он… в машине с водителем. Сказал, чтобы я сам разбирался. Ну… мне же практика нужна. А он говорит, что тут такого-то в санатории может случиться? Несчастный случай, да и все. Он Мишку Радченко мне в помощь дал из ППС.

У Льва скулы свело от злости. Опытный опер отлынивает от работы и заслал совсем еще юного сотрудника на сложнейшее дело, бросил его без всякой поддержки.

И тут же сам себя одернул. Да что толку, он тут и правда случайный свидетель, не более. Ладно, попробует разобраться в ситуации, подскажет немного мальчишке. А главное — поможет умершей женщине. Да уж, хотела его отправить Мария подальше от работы, но уголовный розыск сам его нашел даже здесь.

Вместе с Романом он подхватил Олега и почти потащил вниз по лестнице. Там уже изнывала от волнения главный врач:

— Товарищи, все в порядке? А можно провести ваши… э-э-э… дела потише? Не пугайте, пожалуйста, гостей. Я сделаю все что скажете, только умоляю, без шума.

Лев попросил ее:

— Ираида Яковлевна, нам понадобится ваш кабинет. Мне надо переговорить с родственниками погибшей. А следователь пока осмотрит место преступления, вызовет криминалистов, потом поговорит с Натальей. Это ведь она ее обнаружила. Вы можете подготовить информацию, когда заехала Костина, какое лечение было назначено? Я так понял, она не первый раз была у вас?

Пожилая женщина блеснула недовольным взглядом из-под очков:

— Постоянная пациентка, каждое лето приезжает для оздоровления. Приезжала… — кивнула главный врач. Гуров всмотрелся внимательнее в ее лицо. Кажется, за строгими очками скрыто раздражение… или ему показалось? Но разбираться с чувствами Зуревич ему было некогда. И без того понятно, что главный врач донельзя недовольна происходящим в санатории, но скрывает все под маской официальной вежливости. И торопится как можно быстрее избавиться от проблем и непрошеных гостей.

Но все, что он может сделать, — это помочь Шишкину разобраться с тем, что случилось. И прежде всего у опера было много вопросов к брату и сестре Костиным. В первую очередь Лев решил поговорить с Олегом, узнать, почему он так странно себя повел, узнав о смерти матери. Евгению он уже слышал и видел, чем она занималась с момента появления в пансионате. Теперь предстояло выяснить алиби или вину ее брата.

В кабинете главного врача Лев предложил молодому человеку присесть, попросил паспорт. Тот торопливо вытащил из внутреннего кармана какую-то бумажку:

— Вот, только такое. Паспорт я потерял, вернее, у меня забрали. Ну, в общем, к делу отношения не имеет, это все, что есть. — Он суетился и без конца озирался, будто пытался понять, где он оказался. И не поднимая глаз, частил: — Я торопился. Паспорт же, он не обязательно же должен быть. Да сестра меня знает, она подтвердит. Только орать опять будет. Она всегда орет, психует, ей все не так. Ну короче… — Он махнул рукой и вдруг оборвал свой монолог на полуслове.

Лев кивнул: конечно, понимаю. Мельком взглянул на права: Костин Олег, 28 лет, и вернул обратно. Краем глаза он видел, что лицо парня было покрыто испариной, а руки мелко тряслись. Но это ведь может быть как от страха, так и с похмелья, которое определенно мучило Олега Костина. А то, что он явно вчера крепко выпил, было понятно без слов. Его, словно облако, окутывал грубый, бьющий в нос запах перегара.

Но переборщить с алкоголем не преступление, так же как и волнение до дрожи в руках. Оперуполномоченный Гуров старался никогда не давить ни на свидетелей, ни на подозреваемых. Чем больше сила давления, тем больше сила сопротивления. А когда человек не видит опасности в собеседнике, он расслабляется, перестает контролировать себя и обдумывать каждое свое слово… и совершает ошибку. И если он лжет, хоть самую малость, хоть в какой-то мелочи, то этот обман проскользнет случайным словом, неточной деталью.

Поэтому он налил воды в белоснежную кофейную кружку, из которой недавно пил вкусный напиток, мечтая о безмятежном, ленивом отдыхе, и протянул Олегу:

— Расскажите, как вы здесь оказались.

Евгению, которая пристроилась на диване, он попросил:

— Я поговорю с Олегом наедине. А потом приглашу вас.

Женщина фыркнула раздраженно, но все-таки вышла в коридор.

Гуров плотно прикрыл за ней дверь, а сам на ходу обдумывал, с чего начать разговор. Он решил ни словом не упоминать об обвинении Евгении, пускай молодой человек успокоится.

Но тот крутился на стуле, ерзал и всем видом выражал тревогу:

— Я в «Парусе» как оказался? Да как все. То есть не как все, просто приехал за мамой. В смысле, что на машине. Мать, как всегда, уехала в санаторий на месяц, она сюда всю жизнь таскается каждый год летом. Ну вот, Женька мне написала вчера, что мать надо забрать рано утром из этого дурацкого места. Но я проспал, потому что телефон сел. Вот как включил его, так сразу сюда рванул, а она уже вперед приехала. — Олег дернул плечом. — Все как обычно: моя сестра лучше всех все знает и умеет.

— Но ваша сестра и правда бросила все и приехала за матерью раньше вас.

Гуров умышленно не переходил к расспросам о смерти Костиной. Задавал вопросы простые, обычные, голос его звучал ровно, почти бесстрастно, но в этих словах был острый, отточенный как бритва подтекст. Провокация, которая должна была раскачать подозреваемого и заставить выдать себя.

Оперуполномоченный не спрашивал, он утверждал и будто осуждал: «Ты все-таки подвел. А она — молодец».

Это был старый как мир прием — поддеть за живое, ткнуть в больное место под маской обычной беседы. Без давления или обвинений, так, лишь легкий камешек, от которого почти не больно. Но он запускает скрытую цепочку обид и претензий, которые и могли довести до преступления.

Но Олег насупился, плечи напряглись, взгляд, до этого бегающий по стенам кабинета, резко уперся в Гурова. Лицо скривилось, подбородок взлетел вверх, придавая выражение детской бравады. Голос парня сорвался на повышенные тона, в нем зазвенела давняя, сильная до горечи обида:

— Да она на части порвется, лишь бы доказать всем вокруг, что она идеальная! А я неудачник и дурачок.

Гуров молчал несколько секунд, давая этой тишине давить на Олега сильнее любого вопроса. Он видел, как появились трещины в защитной оболочке собеседника. Гнев, ревность, чувство вины — все смешалось в нем и сделало парня уязвимым.

Опер мягко, как бы размышляя вслух, уточнил:

— Проспали, получается, то есть легли поздно?

Олег побледнел:

— Дела были. Я же не специально… Телефон сел… Вроде ставил на зарядку, но она плохо держит, — пробормотал он, но это звучало жалко и совсем неубедительно. Он сбился на полуслове и затих.

Гуров наклонился вперед, и его взгляд стал пристальным, цепким.

— Расскажите о своих вчерашних «делах». — Он сделал едва уловимую паузу. — Из-за которых вы обо всем забыли. В том числе и о матери.

Парень огрызнулся в ответ:

— А что, это тут при чем?! За компом сидел допоздна. Запрещено, что ли?

Лев внимательно его рассматривал. Точно ли были пустыми обвинения Евгении? Пока он видел перед собой инфантильного мальчишку, пусть и почти тридцатилетнего, но неспособного нести ответственность даже за самое простое действие. Паспорт утерян, по ночам сидит за компьютером, крепко выпивает, несмотря на то что на утро запланирована важная поездка. Еще и кинулся бежать, увидев полицию. Выглядит его поведение подозрительно, хотя конкретных зацепок пока нет никаких.

Лев рассматривал его неряшливую обувь в полосах грязи, мятую рубашку, кустоватую щетину.

— А вы с мамой живете, в ее квартире?

Олег пошел пятнами:

— Это какое отношение имеет, а? Чего прицепились? Ищите, кто ее убил, а ко мне лезть не надо.

Вдруг он скривился и кивнул на дверь:

— Женьку послушали, да? Всякую фигню про меня она наговорила! Орет еще. Не слушайте вы ее, она всегда так! За мой счет хорошая. А сама та еще грымза, все не успокоится. Только этот скандал из-за хаты: она боится, что квартиру у нее из-под носа уведу. Дура! Ей отец, еще когда живой был, отдал двушку, а ей все мало! Вот за все и цепляется, а мать меня, между прочим, простила давно.

Гуров слушал внимательно: вот и мотив, наследники уже давно ругаются между собой из-за семейного добра, видимо, немалого. Так что кто-то из них мог и не утерпеть, захотеть побыстрее получить доступ к квартирам.

— Что она простила вам? — утончил опер.

Олег замолчал — ловушка захлопнулась. Он сказал лишнее, то, чего говорить не стоило, то, что из растяпы и вечно виноватого инфантила превратит его в главного подозреваемого.

Он попытался промолчать, но Лев тоже не говорил ни слова. Лишь не сводил цепкого взгляда с парня. И тот промямлил едва слышно:

— Что я брал деньги… без спроса. И просил ее продать дачу, там люди ждали деньги.

«У сыночка долги и какая-то зависимость, — понял Лев Иванович. — Алкоголь? Это точно есть. А вдобавок, скорее всего, играет, наверное, ворует деньги у матери. И это бесконечный круг, дальше нужно все больше и больше денег. И он их не просит, а требует. Это он поскромничал, вон, заводится с полуоборота. Если бы не боялся получить в ответ, то бросился бы на меня с кулаками». Он видел по побелевшим костяшкам, напряженному телу и расширенным от гнева ноздрям, что Костин едва сдерживается. А в спорах с матерью наверняка срывался и кидался с угрозами. Так всегда бывает с домашними тиранами и мучителями: сначала они кричат, потом замахиваются, и однажды наступает момент, когда решаются на удар. И с каждым разом эти удары сильнее, яростнее, пока не случается последний. Но об этом в красках расскажет Евгения, а вот ее брат лучше пускай сообщит о тайнах, которые скрывает сестра. И стоит ему помочь небольшой провокацией вернуться к семейным тайнам.

— То есть получается, что вы живете с матерью, берете у нее деньги, с кулаками бросаетесь. А кто же тогда оплачивал путевку в санаторий? Она ж недешевая. Сестра, она заботилась о матери, да?

У Олега обнажились зубы в оскале, он напоминал сейчас разъяренного звереныша, растрепанного и ощерившегося.

— Заботилась? Женька?! Вот так вы, да? Послушали ее крики и решили, что это я во всем виноват. Да я вам расскажу всю правду про эту идеальную сестричку! Ей же плевать на всех, кроме своего любовника! Она всю жизнь за ним как собачонка бегает. Нормальной семьи не завела. А он так-то женат и разводиться не собирается, а ей ездит по ушам. Зачем ему жениться на ней?! Она же никто, денег у нее нет своих, только квартира, и та по документам принадлежит матери. А ее любовник даже женился на другой ради карьеры. И теперь удобно устроился! Есть и жена, и вечная любовница. И мать знала об этом, они ругались чуть ли не каждый день. Она предупреждала ее, что если Женька и дальше будет встречаться со своим Киселевым, то она заберет квартиру назад. Та поэтому уехала подальше, в Западный район, и устроила там любовное гнездышко! Она всегда такая была, как змея! Скользкая и хитрая. Всегда меня подставляла.

Он не утерпел и вскочил со своего места, тыча в закрытую дверь:

— Она специально примчалась сюда, чтобы подставить меня, грязью измазать и сделать подозреваемым. Всегда же просто матери такси заказывала, а тут приспичило ей, что надо приезжать. Зачем она меня заставила сюда тащиться? Это… это… — Парень задыхался от обиды и злости. — Не просто так! Она все продумала! Она убила! А меня подставила.

Оперативник отделался дежурным:

— Проверим. Давайте вернемся к вам. Расскажите снова, что вы делали утром. Поминутно, и кто может подтвердить ваши слова.

Парень сник:

— Да никто, я дома был один. Ну, может, кто из соседей утром видел, как я шел через двор. Говорю же, телефон сел, и денег у меня нет на нем. Я на дороге машину ловил, думал, что мать заплатит, если что. А вы что, Женьке верите? Да я говорю вам, дома я был. Проспал. Лег часов в пять, думал, час посплю и поеду. Ну телефон забыл на кухне.

— Говорили, что он разрядился… — Опер не вел записи, но на самом деле фиксировал в памяти каждую деталь.

— Он там разрядился, на кухне, — пробормотал Олег и отвел взгляд.

Лев же, наоборот, не отрывал от него глаз ни на секунду. Что скрывается за этим поведением? Стыд, что позабыл о матери и не приехал за ней вовремя, вел себя как безответственный мальчишка? Или Олег Костин что-то не договаривает сейчас…

Но давить не стоит, правду можно узнать и без этого. И Лев кивнул, сделал вид, что поверил ответу:

— Хорошо, чуть позже запишем все ваши показания в протокол. Следователь освободится и все зафиксирует. Пока подождите в коридоре.

Когда открылась дверь и Олег шагнул через порог, полковник Гуров выглянул следом. Позвал Евгению, которая кругами вышагивала по узкому коридору:

— Проходите, поговорим.

Он пропустил женщину в кабинет, закрыл за ней дверь. Но это было не просто проявлением воспитания или мужской галантности. Опер предусмотрительно оставил небольшой зазор, чтобы оставшийся снаружи мог подслушать разговор. Пускай и брат узнает, что о нем думает сестра. Наверняка тоже ничего лестного, и это разозлит Костина еще больше. Тут уж гнев сметет последнюю осторожность, за которой прячутся все секреты семьи Костиных.

Сам же оперуполномоченный начал сразу задавать вопросы женщине:

— Расскажите, как вы оказались сегодня в пансионате. Я так понимаю, именно ваш брат должен был приехать за матерью?

Евгения фыркнула:

— Олег много чего должен, но он так не считает. Ему все еще кажется, что он ребенок. Безответственный, балованный. Конечно, мама сама виновата: после смерти отца ничего ему не запрещала, выполняла все его капризы, тем более деньги для этого были. Наш отец — известный ученый-биолог, сделал карьеру, заработал несколько квартир, дачу. А на его сыне природа отдыхает. Только моя мать никогда этого не понимала, все надеялась, что Олег вырастет и станет наконец нормальным.

У женщины в голосе появилась визгливая нотка.

— Не понимаю, на что она надеялась… Я сто раз ей говорила, не надо ему потакать. Он же превращается в полного психа — ни работы, ничего, вечно в долгах. Вот результат: он расправился с ней, чтобы не мешала бездельничать и тратить наследство отца. Все к этому шло давно. Я уверена, что это он.

— А вы?

— Что я? — От неожиданного вопроса Евгения, которая так старательно очерняла брата, сбилась с курса.

— Чем вы занимались сегодня утром до того, как оказались в санатории?

Женщина явно занервничала, как и у ее брата, на белых скулах вспыхнули красные пятна.

— Странный вопрос. Спала. У себя дома. Проснулась, позвонила этому бездельнику несколько раз и поехала сама за матерью.

— Как-то слишком быстро приехали. — Лев уже прикинул в голове маршрут Евгении. — Из города сюда добираться час. Но вы ведь живете не в центре, а в Западном районе, это еще час. Можете показать телефон? Хочу проверить, сколько времени прошло с момента вашего звонка на выключенный телефон брата до прибытия сюда.

Евгения не удержалась от опасливого жеста — прижала ладонью к себе карман, где лежал телефон. И пошла в нападение:

— Не понимаю, к чему вы клоните. Какое это имеет значение? Я не должна была вообще сюда приезжать. И не поехала бы, если бы он случайно не проспал.

Лев задумался на секунду:

— Смерть вашей матери не может быть случайной, здесь закрытая территория. То есть убийца не выбрал себе жертву наугад, а действовал с четкой целью. Мотив есть у вас обоих — наследство, и немалое. Только ваш брат опоздал почти на два часа, приехал заспанный, собирался в спешке. А вы не собирались приезжать, да и вообще обычно вызывали своей маме такси из санатория до дома. А сегодня вдруг приехали без предупреждения, совершенно случайно. И необычайно быстро.

— Такси вызывала, потому что раньше у меня не было своей машины, — равнодушно парировала женщина. Но спокойствие ее было нарочитым, рука на кармане с телефоном подпрыгивала в легкой дрожи.

— Если я правильно посчитал, то мчались вы со скоростью полторы сотни километров в час. Многовато для начинающего автомобилиста, не находите? Да и не везде такая скорость разрешена.

Евгения Костина вдруг смущенно наклонила голову и перешла на шепот:

— Послушайте, я скажу правду, просто… это немного неудобная ситуация. Я была неподалеку, случайно действительно. В туристическом домике на берегу озера, отсюда двадцать километров. Но открыто рассказать об этом не могу, понимаете? Потому что была там с мужчиной, он несвободен, и огласка ему не нужна. Но ведь это не имеет совершенно никакого значения, согласитесь? Давайте вы просто запишете, что я рассказала, и больше ко мне не будет вопросов. Я порядочная женщина, работаю, занимаюсь наукой, приличный человек, к чему мне убивать свою собственную мать? Зачем? Я обеспечиваю себя сама, а вот мой брат… У него огромные трудности с деньгами. Он выпивает, не умеет держать себя в руках, постоянно срывы. У него долги и кредиторы, в такой ситуации человек способен на многое. И в том числе на убийство! Ей же разбили голову, а Олег…

Дверь отлетела в сторону от удара, договорить женщина не успела.

Олег застыл на пороге. Сжатые кулаки тянулись к сестре.

— Ты дрянь, гадина! Хочешь свалить на меня все? Это ты сделала! Вместе со своим Киселевым! Конечно, мать же вам мешала встречаться. Ты все продумала! Все! Ты всегда такая была!

— Ведешь себя как ребенок. — Сестра сдерживаться не стала и тоже включилась в скандал. — При чем тут моя личная жизнь. Мне не надо спрашивать разрешения у матери. Я от нее не завишу, а вот ты до сих пор живешь за ее счет. Еще и пьешь так, что ничего не помнишь.

Тот эффект, на который рассчитывал Гуров, сработал. Ему не надо было теперь делать больше ничего, чтобы узнать все семейные тайны. Наоборот, они хлынули наружу, словно зерно из рваного мешка.

В кабинет робко заглянул молодой следователь:

— Я закончил с осмотром номера. Криминалисты подъехали, работают. Что мне дальше делать, товарищ полковник?

Он округлил глаза от криков брата и сестры.

— Ты желала ей смерти! Это ты сделала!

— Идиот, что ты несешь! Это ты от нее избавился. Наверняка снова просил денег, а она тебе опять отказала. Ты даже не помнишь, как ты кидаешься с кулаками. Так было и в этот раз, я уверена. Ну признайся, опять вчера налакался до беспамятства? Что, на бутылку не хватило, решил из матери выбить деньги?

— Что, уже выяснили, кто убийца? И кого арестовать? — топтался на пороге Шишкин.

Лев покачал головой — пока никого, улик недостаточно, чтобы доказать чью-то вину. Несмотря на все обвинения, улик и доказательств вины ни одного из Костиных нет. Чтобы хоть как-то утихомирить крикунов, он встал во весь рост. И брат с сестрой затихли при виде его высокой, атлетической фигуры.

— Так, вам придется задержаться надолго. Так что постарайтесь вести себя спокойно. Подождите пока в холле.

Когда шумные брат с сестрой вышли из кабинета, Лев кивнул парню:

— Какие результаты осмотра?

Тот снова округлил глаза:

— Я ничего не понимаю, как кто-то мог зайти в номер? Один ключ я нашел в кармане халата убитой, а второй был на ресепшене всю ночь и все утро. Пока им не открыла дверь администраторша. Окна закрыты изнутри, дверь тоже была закрыта. Да вы сами же заходили и видели. Ничего подозрительного, одежда в порядке. Следов борьбы нет, да вообще, такое ощущение, что в номер никто не заходил. Если бы не рана на голове, я бы решил, что она уснула и умерла во сне.

Опер задумался:

— Ну следов борьбы нет, потому что она спала и ее убили во сне. Или была знакома с убийцей, не боялась его и не ожидала нападения. Вот что, занимайся пока протоколами. Запиши показания Костиных, они сейчас в ударе и готовы друг друга просто утопить в мотивах. Я поговорю с администратором. Узнаю, кому еще могла помешать пожилая женщина, кроме собственных детей.

— Да ведь вроде все очевидно. Кто-то из них двоих и убил. Есть мотив, а возможность… наверное, она поэтому и не сопротивлялась, потому что это был ее сын или дочь.

Лев Иванович кивнул:

— Хорошая версия. Только много вопросов. Как кто-то из Костиных незаметно прошел мимо администратора? Почему женщина в одной ночной рубашке, это странно.

— Почему… не успела одеться.

— Тогда зачем легла снова в кровать, если дочь или сын ее приехали забирать. Логично было бы начать переодеваться, собирать вещи, а не ложиться обратно на постель.

Роман заупрямился:

— Ну не знаю, может быть, ей стало плохо.

— Может быть. — Гуров решил не мучить парня. — Еще слишком много вопросов и слишком мало информации. Поэтому поговори с Костиными и до минуты восстанови утро каждого из них. Пока ни у одного нет внятного алиби, одни слова. Собирай информацию по кусочкам, а уж потом займемся общей картиной преступления.

Молодой следователь кивнул и вдруг как-то жалобно попросил:

— А вы ведь на отдыхе, да? Можно, вечером к вам зайду и расскажу, что узнал? Чтобы понять, кто убийца. Пока я вообще запутался. Вернее, я думал, что это точно Костины. Но теперь, когда вы мне сказали, я понимаю, что как-то все странно. Столько народу. И улик почти нет…

Лев ободряюще хлопнул его по плечу:

— Все получится, не переживай. Уделяй максимум внимания деталям. В нашем деле важна каждая мелочь. Она может стать уликой.

Роман кивнул и принялся усаживаться за стол главного врача, раскладывать свои бумаги с крайне серьезным видом.

Оперуполномоченный же в это время прошел мимо номера, в котором снова суетились Костины. Теперь брат и сестра переругивались с санитарами спецмашины, которая прибыла за трупом, и патрульным. Криминалист уже отработал и, по словам одного из санитаров, спустился в машину.

— Почему нельзя забрать вещи? — возмущалась Евгения.

— Как скоро дадите свидетельство о смерти? А как нам получать наследство? — забрасывал вопросами Олег.

Льва Ивановича передернуло: словно стервятники кружат над телом, ни капли скорби, только мысли о деньгах.

Он прошел мимо стойки, где сидела Наталья. От ее утренней кокетливости не осталось и следа. Женщина выглядела поникшей и испуганной. Гуров подошел поближе, постарался заговорить как можно спокойнее и теплее:

— Как вы себя чувствуете?

Администраторша вздрогнула, губы у нее вдруг задрожали, а из глаз хлынули слезы.

— Клянусь, я ее не убивала. — Женщину начало трясти. — Вы же не подозреваете меня?

— Почему вы думаете, что вас можно подозревать?

Наталья всхлипнула и ткнула в огромную доску, увешанную ключами: простые, одинаковые металлические стерженьки; каждый под своим номером и с пластиковой картой, на которой были отпечатаны цифра комнаты и название пансионата.

— Я же отвечаю за ключи, я! Они только у меня. А номер был закрыт. Только я могла зайти, получается.

— Так, может быть, убийца взял ключ от номера, а потом вернул обратно незаметно? — Лев рассуждал вслух, утешая женщину. Правда, у него был на то свой интерес — расспросить администратора как можно подробнее о событиях в пансионате и об убитой постоялице.

Женщина ткнула пальцем в пластиковый кругляш на стойке:

— Вот же, все под камерами. Ираида Яковлевна уже посмотрела записи, никто ночью к стойке не спускался. Дверь входную я закрыла и легла подремать. Встала вот за десять минут, как вы приехали.

— Тем более, все зафиксировано, что ключ вы никому не передавали, к доске никто не подходил.

Наталья закрутила головой:

— А Зуревич мне не верит. Сказала, уволит меня, что это я виновата. Только в чем? Что спала ночью? Так чего тут сидеть, тишина же, все спят. Кому если что надо, он звонит на стойку или спускается вниз. Мы всегда спим ночью, Ираида Яковлевна знает. Никогда не ругала, а тут меня виноватой захотела сделать. — Наталья была рада найти защитника в лице оперуполномоченного. — Ну в чем я виновата? Даже если и спала, так я не сторож, чтобы тут за всем смотреть. Конечно, эта Костина строгая была, вечно ворчала и жаловалась, но из-за такого разве убивают. Да никто ей даже слова не сказал в ответ, пускай ворчит сколько влезет. У нас тут куча стариков приезжает постоянно, они бурчат, ругаются из-за чего-нибудь всегда. И все живые! Да и вообще, мы же знаем, в санаторий здоровые не едут. У нас кто лечится? После операций, больные, чтобы здоровье восстановить, и у них, конечно, что-нибудь болит. Дети с проблемами. Вот как у Костиной. Но разве за такое я бы убила? Или кто-то из наших… Только Зуревич не верит, столько мне наговорила.

Она вдруг просительно прижала пухлые ладошки к груди:

— Поговорите с ней, а? Вы же полковник, я слышала. Скажите это главврачу, вы же полицейский, разбираетесь в убийствах. Объясните ей, что я ни при чем. Она меня уволить хочет.

— Конечно, я поговорю с ней, — пообещал Лев Иванович. — Давайте вы мне расскажете, что утром произошло? Потом я к Ираиде Яковлевне загляну.

Начнем с самого начала. Помните? Я ушел на завтрак, а вы должны были заняться уборкой номера.

Наталья задрала подбородок:

— Я администратор, а не уборщица.

— А кто убирается в номерах?

— Горничная. — Женщина поджала губы. — Я пошла ее искать, она утром должна была прийти и на третьем этаже поменять постельное. Но я обыскалась ее сегодня, нигде ее не было. Она вообще с самого утра должна работать, а тут пришла и как сквозь землю провалилась. Я ее бегала искала по всем этажам…

Наталья вдруг ахнула и прикрыла ладошкой рот:

— Горничная! А если это она? — Она подвинулась поближе к оперу и зашептала: — Я же ее не видела все утро. Так и не нашла… Если это она Костину того? И сбежала!

И тут же округлила глаза:

— Не удивлюсь, она вообще ужасно странная, эта Ксения. Дикарка, ничего про себя не рассказывает. Раньше мы таких не брали, но сейчас никто не хочет в горничные идти. Работа тяжелая, весь день на ногах.

— Ну нелюдимость еще не доказательство, что человек совершил преступление, — возразил Гуров.

Конечно, администраторша сейчас кого угодно готова обвинить, лишь бы снять с себя подозрения. Но это были новые фигуры, а значит, и новые потенциальные убийцы, о которых тоже надо собрать сведения.

Тем временем Наталья распалялась все сильнее:

— Да говорю вам, это она. Точно она! Не знаю, зачем ей это было нужно, но она единственная тут работает недавно. Остальные все свои, местные, годами проверенные. Они точно не могли. А эта приблудилась, еще и собаку прикормила бродячую. Ужас, говорю вам, ее надо проверить срочно. Если вообще найдется, ее же нет на рабочем месте с утра. Пропала! А такое случайно не происходит.

— Проверим. — У Льва шумная Наталья уже вызвала раздражение. Он поморщился. — Скажите, где найти горничную, в каком она сейчас номере может быть?

Администраторшу опять было не остановить:

— Я вам сейчас эту мерзавку найду! Если она в санатории, то не спрячется от меня! — Она вылетела из-за стойки и застучала каблуками по плитам. — Каждый номер обыщу!

Лев покачал головой. Подозреваемых все больше. Неужели его отдых никогда не начнется? Разберется ли Роман Шишкин сам в таком сложном деле? И тут же вспомнил кое о чем, что его уже сегодня разозлило.

И пока администраторша отправилась на поиски подозрительной горничной, Гуров вышел из здания и пошел к парковке, чтобы выяснить неприятный момент. Нет, конечно, он всегда готов поддержать коллег, но все-таки приехал сюда отдыхать, а не заниматься расследованием. Вот только, глядя на испуганного юного следователя, который один пытался сделать огромный объем работы, он задавался вопросом: а что же делает в этот момент дежурный оперативник?

И ответ полковник Гуров узнал быстро. На парковке он распахнул дверцу старенького «УАЗа» с синей полосой на борту. Дремавший на сиденье майор сонно приоткрыл глаза и пробурчал:

— Чего надо?

— Товарищ майор! — громко, с ледяной вежливостью, произнес Гуров.

Оперативник вздрогнул, с трудом поднялся и сел. Нехотя поднял на незваного гостя заспанные глаза.

— Чего-о-о-о-о? — протянул опер, недоуменно разглядывая Гурова.

В ответ в голосе полковника Гурова зазвенела сталь:

— На территории подведомственного санатория происходит следственное действие, а вы тут устроили тихий час. Ваш вид и состояние не соответствуют служебному положению. Вы отправили на серьезное дело, на минуточку убийство, неопытного следователя, хотя вы, как его куратор, должны контролировать действия своего подчиненного.

— Какое сложное дело? — озадачился мужик. — Какая-то старушка померла? Так с ними бывает. Пусть парнишка осмотрит место происшествия, исключит возможные причины насильственной смерти, труповозку вызовет да родственников предупредит. Надо же ему опыта набираться? — Тут он вяло осмотрел окрестности, увидел спецмашину, в которую как раз грузили тело, и вскинул брови:

— А что тут вообще творится? Почему Роман мне не доложил, что все серьезнее? Вы кто такой? — Майор определенно решил, что пора брать себя в руки и заняться делом.

Гуров достал из внутреннего кармана куртки служебное удостоверение и раскрыл его перед самым носом майора:

— Полковник полиции, оперуполномоченный по особо важным делам Следственного комитета Лев Иванович Гуров.

— Товарищ полковник, что, все настолько серьезно? — насторожился майор.

— Так и есть, товарищ майор, — с издевкой проговорил Гуров. — Вашу работу сейчас делаю я, — тихо, но четко сказал Лев. — В номере санатория лежал труп, смерть криминальная, а вы все следственные действия повесили на неопытного мальчишку. Здесь произошло убийство. Только у тебя по нему ни одного оперативно-разыскного мероприятия не проведено.

Майор тяжело вздохнул:

— Прошу прощения, товарищ полковник, виноват, исправлюсь. Но я ж после ночной, а тут еще и на этот вызов нас бросили. Ну что, думаю, в санатории такого уж криминального может произойти? Вот и отправил парнишку разбираться… — Майор натянул китель на мятую рубаху, вышел из машины и поплелся к стеклянным дверям.

Гуров смотрел ему вслед, пока широкая спина не скрылась внутри здания. Он понимал майора: как будто мало ему непосредственных обязанностей, так еще и дали под опеку салагу необстрелянного — мальчишку-следователя. А молодежь действительно надо не только учить, но и в свободное плавание отправлять. Иначе толку не будет.

Да и выезд сразу после ночного дежурства — мероприятие не самое приятное. Гуров по себе знал: бывает, вымотаешься за ночь так, что лишь бы до кровати добраться. А тут — новое дело.

И все же… Куратору следовало выяснить, что произошло в санатории, и помогать следователю Роме в работе на месте преступления.

Лев Гуров рассматривал постройку и территорию пансионата: трехэтажное здание с несколькими пристройками — большие стеклянные прямоугольники бассейна, аккуратные ряды балкончиков на фасаде. Черный ход для персонала, о котором говорила Наталья, должен быть с торца или с другой стороны здания. И это слабое место в периметре здания, где утром мог зайти убийца, а не только горничные и повара. Правда, он должен был знать о нем заранее.

Лев несколько раз обвел взглядом постройку санатория: да, конечно, будет сложно найти здесь напавшего на Костину, в здании этим утром находилось огромное количество людей; и у убийцы было много разных возможностей проникнуть внутрь в обход главного входа и заспанного администратора. Полковник прикинул варианты: например, спуститься по балконам, которые находятся совсем близко друг к другу. Но способ рискованный, слишком уж заметен человек, который карабкается по фасаду куда-то. Проскользнуть через черный ход куда проще. Или затаиться в одном из длинных коридоров со вчерашнего дня. Да много чего…

Сколько сейчас в здании людей? Не меньше трехсот человек. Мог убить любой из них, поэтому, чтобы не утонуть в рутине допросов и опросов, лучше начать с мотива. Надо понять: кто хотел убить Костину? И только потом разбираться, как тот, кому ее смерть принесла выгоду, проник в номер.

При мысли о мотивах Лев сразу вспомнил яростный спор сестры и брата, эти скандалисты — первые кандидаты в подозреваемые. И все-таки они не гости санатория, поэтому сразу возникает вопрос: как один из них попал в номер к матери до того, как стеклянные двери на входе открылись? По балконам — вряд ли, такой вариант возможен только для физически хорошо подготовленного человека. Через черный ход? Надо найти его прямо сейчас и проверить, насколько легко незаметно проникнуть в пансионат.

Лев медленно принялся обходить здание, рассматривая каждое окно или дверь, которые встречал на пути. В качестве входа можно использовать и окно, например, расположенное где-то в сравнительно незаметном месте.

Спуск в подвал? Нет, толстая железная решетка прочно перегораживала ступени, а на замке висела густая паутина. Балконы первого этажа? Они расположены совсем низко, и забраться на любой легко, вот только открыть пластиковую дверь или окно сложно непрофессионалу без специальных инструментов.

Оперативник обогнул торец постройки и остановился почти напротив окна, наполовину занавешенного светлыми шторами. Оглядел пятачок территории вокруг: да, так и есть, это вид из окна в номере Костиной — густые заросли кустов, над ними кромка забора из металлической сетки и тугие, устремленные вверх стволы деревьев. Он залез в глубину кустов, затем изучил ячейки забора и уже хотел возвращаться обратно на утоптанную дорожку, как за шторами в номере мелькнул силуэт. Гуров успел различить только часть фигуры — тонкая женская кисть забелела на мгновение через толщу стекла, высветилось плечо в темной одежде, и гостья исчезла за тканью на окне.

Сыщик несколько минут терпеливо ждал в своем убежище. Вдруг та, что зашла в номер, снова появится в небольшом проеме между колышущимися половинками штор. Но напрасно: кто бы ни был в номере убитой, что бы она ни делала, ее там уже не было. Полковнику стало интересно: куда подевались все, кто кучковался в номере? Ладно, допустим, следователь отправился допрашивать постояльцев и персонал санатория. Майор — ну, очевидно, занят примерно тем же. Или просто присматривает за своим подопечным. Пэпээсник… Помогает Роману, например. Криминалист и санитары из номера ушли, машина с телом, кстати, уже уехала. Брат с сестрой? Этих, по всей видимости, вытурили с места преступления — как, собственно, и должны были сделать.

Гуров отбросил бесплодные в данный момент размышления, все же выбрался на дорожку и через кусты по газону подошел поближе к окну. Обычная пластиковая рама с широким подоконником, никаких царапин или пятен. Под квадратом окна газон с цветами, окантованный невысоким кустарником. Такое препятствие преодолеть легко, но вот не оставить следы на мягкой земле невозможно, как и продраться через зеленый живой заборчик, не повредив тонкие ветки.

Опер долго рассматривал со всех сторон окно и узкую панель подоконника. Потом вдоль стены дошел до угла, повернул и вдруг почти нос к носу столкнулся с пожилым мужичком в форменной робе и ярком жилете. Тот понуро возил пластиковым веником у крыльца, которым заканчивался черный прямоугольник входа. Вход был совсем не парадный, без стеклянных дверей и подсветки; скромная, чуть скособоченная бетонная ступенька, металлическая дверь, а рядом на стене черная кнопка звонка. От двери по стене тянулись окна, за которыми Гуров сразу опознал пищеблок санатория. Гремели столовые приборы, из настежь распахнутых окон разносились десятки аппетитных запахов, из стены серебристой змеей выходила вытяжка.

Мужчина, не поворачивая головы, пробубнил под нос:

— Тут для работников место. Идите вон к бассейну, там есть где гулять. Специально ж построили для вас парк и лавки.

— Я не гуляю. — Лев остановился и показал удостоверение.

Правда, на мужичка оно не произвело никакого впечатления. Он все так же продолжал доставать пластиковыми прутьями пыль из щелей в асфальте и стыков у стен здания.

— Вы дворник здесь?

Тот кивнул:

— И дворник, и рабочий, принеси-подай. Че скажут, то и делаю.

— А зовут вас как? — Гуров рассматривал ничем не выдающееся лицо. Обычное, пройдешь и не запомнишь. Каждый день видишь таких работников в жилетах, в спецовках, с лопатами и метлами на улицах, в парках, возле домов. Почему-то их лица всегда остаются безликим потоком, мало кто может потом вспомнить возраст и внешность таких вот персонажей, в памяти остается лишь метла да яркая жилетка. И сейчас сыщику эта серость была на руку. Может быть, этот рабочий видел что-то интересное, пока сам вот так оставался незаметной, неинтересной фигурой в форме.

— Юрик, — представился мужчина и наконец поднял голову.

С удивлением опер отметил, что у дворника яркие серо-голубые глаза, белесая кустистая щетина, и все это вместе делало его похожим на состарившегося мальчика. Может быть, он поэтому так и представляется, странным мальчишеским именем.

— Скажите, а кто из работников санатория приходит раньше всех утром на работу? У кого есть ключи от этого входа?

Юрик пожал плечами:

— Так кто, понятно кто — повара.

— И она все время открыта, пока они работают на кухне?

Мужчина вскинул брови:

— А как еще-то? Мне же мусор надо вынести, у них мешками все. У меня там лопата лежит и метла. Чего они открывать будут ходить? Туда-сюда хожу с самого ранья, то овощей им принести, то молоко приедет. Это вы отдыхаете, мы-то работаем.

— И горничные ходят через эту дверь?

Юрик кивнул:

— Где же им ходить по-другому. Они утром бегут, чтобы убрать побыстрее, пока люди не понаехали. Администраторши спят, чего их будить. Разбудишь — отругает, чего ломишься в главный. А тут открыто с четырех утра, повара уже на месте.

Грохнула железная дверь, и на крылечко шагнула крупная, высокая женщина в фартуке и колпаке. Лицо ее было красным от жара печей.

— Ух, запарилась, хоть минутку подышать. — И смутилась чужака. — Ой, вам в сауну? Это по тропинке налево, корпус обойти надо.

— Спасибо, очень вкусный завтрак. Давно так не ел, — поблагодарил Лев Гуров.

От неожиданной благодарности повариха смутилась:

— Да что там, тридцать лет все-таки тут работаю, руку-то набила. — Она радушно пригласила: — Через полчаса обед уже, приходите! В сауну вечерком сходите.

Юрик, который не прекращал своей меланхоличной уборки, пробубнил:

— Он не в сауну. Он из-за кости в горле.

От Гурова не укрылся испуганный взгляд сотрудницы, она пихнула в бок Юрика:

— Ты работай давай. И вообще, хватит тут пыль поднимать, все в окно летит, а у нас там продукты. Иди вон на заезде убирай, размахался.

Юрик послушно затрусил в указанном направлении. Повариха зарумянилась еще больше:

— Ну ладно, мне идти надо. На обед вас ждем.

— Подождите. — Лев протянул руку, останавливая ее. — Расскажите, кто сегодня утром приходил в санаторий через черный ход и во сколько. Вы же приходите раньше всех и открываете двери. Еще у вас окно выходит сюда, мне кажется, вы видите всех приходящих.

Повар отвела глаза:

— Чего мне в окна глядеть, работы много. На минуту не оторваться, мы с напарницей всегда вместе приезжаем, потому что едем из Заречного на ее машине в четыре утра. Автобус-то сюда раньше десяти не ходит. Кто там потом заходит в эту дверь, я не слежу, она для всех. Чего глядеть, воров не держим. Юрик, тем более, помогает нам, продукты привозят, тут не уследишь, такая суматоха.

— Вы же знаете, что я здесь не из-за воровства. — Опер рассматривал женщину, размышляя, что такое сказал дворник, что вывело ее из равновесия.

Повариха потопталась на месте:

— Ну вроде слышала, умер кто-то из гостей. Только мы-то при чем тут? Мы с утра на кухне, я да напарница моя Танька. И носа не высовываем отсюда, только вот воздухом свежим подышать выходим.

— А сколько у вас горничных сегодня работает? — Лев не стал объяснять, что ищет способ, как убийца мог зайти в санаторий никем не замеченный.

Женщина в нетерпении взялась за ручку двери:

— По-разному, когда трое, когда и пять человек бывает, если народу много. А когда и одна, работать-то желающих мало руками, особенно из молодежи. Вот девчата как подобрались, так и работают, сами друг друга подменяют. Мы за ними не следим, у них своя работа, у нас своя. Вы лучше у администратора спросите, над ними главная Наталья.

— Покажите, пожалуйста, помещение для персонала, где вы переодеваетесь. — Опер не собирался сдаваться и отступать, хотя видел, что повар всячески увиливает от разговоров о том, как устроена работа пансионата изнутри.

Его просьба вызвала недовольную гримасу, но повар хоть и нахмурилась, однако все-таки пропустила сыщика за собой в узкий коридор. По правую сторону за дверью ее напарница гремела посудой.

— Вон раздевалка, а там в конце дверь в коридор, чтобы в санаторий к номерам попасть. — Большая ладонь показала на темные проемы по левую сторону коридора. — Там, где дверь открыта, там шкафчики. Никто и не закрывает ее, нам прятать нечего. Одни женщины работают, ну кроме Юрика, так он и не переодевается.

С этими словами она все-таки исчезла за кухонной дверью, грохот и шкворчание усилились.

Лев же зашел в темную небольшую комнату: ряд металлических кабинок под одежду; санузел; линейка из разной обуви вдоль стены, зеркало и парочка стульев. Обычная скромная обстановка. Он осмотрел пространство — никаких признаков, что кто-то прятался или в волнении что-то прятал. Все кабинки закрыты, из некоторых торчат ключи, свидетельствуя о полном доверии, что было принято здесь между работниками.

Опер почти на ощупь выбрался из раздевалки и прошел до конца коридорчика, здесь нащупал ручку, толкнул дверь, и его ослепили яркие лампы. Гуров вдруг оказался в конце коридора первого этажа, на противоположном конце от рукава с кабинетом главного врача, входом в ресторан и служебными помещениями. Лев Иванович огляделся: отсюда можно пойти налево и выйти в холл или дойти до кабинетов сотрудников, а можно сделать десять шагов вправо и оказаться на лестнице, что идет с этажа на этаж. Да уж, очень удобный ход для преступника: незамеченным пройти через служебную часть, совершить убийство, а потом раствориться в большом и многолюдном муравейнике среди гостей и персонала.

Сам он повернул налево и за несколько неторопливых шагов оказался у номера Костиной. Тот уже был опечатан, но лента с надписью едва держалась. Стоило Гурову нажать на ручку двери, как вход в номер был свободен. Неопытный Роман наклеил узкие полоски неправильно, дверь открывалась внутрь номера, и Гурову было достаточно перешагнуть через полоску и немного пригнуться, чтобы преодолеть пломбировочные ленты. Он прошел в номер, осмотрел его — вроде ничего не изменилось, разве что не было мертвого тела в кровати. Все остальные вещи на своих местах. Но кто тогда заходил в номер и что здесь делал? Кого он видел с улицы?

Лев закрыл глаза и осторожно втянул в себя воздух, аромат духов еще не успел раствориться в воздухе, он как невидимая лента привел его к прикроватной тумбочке. Верхний ящик был чуть сдвинут, опер осторожно потянул его на себя и обнаружил ярко-красную шкатулку. Внутри было вмонтированное в крышку зеркало, а дно выложено мягкими подушечками, на которых покойница хранила свои драгоценности. Их было немного, ничего необычного — пара золотых сережек с камнями, янтарные бусы, нитка жемчуга. Все крупное, яркое, видимо, Мария Петровна любила привлечь внимание и сверкнуть перед другими гостями.

Все украшения лежали аккуратно, педантично, до миллиметра уложенные в мягкие гнездышки. Только одно большое углубление было пустым. Лев осмотрел шкатулку, ящик. Может быть, украшение вывалилось из шкатулки? Судя по размеру ячейки, это должно быть ожерелье или цепочка с крупной подвеской.

Но сыщик так ничего и не нашел. Он обошел номер еще раз, снова втянул воздух, чтобы запомнить запах. Женские духи со стойким цветочно-сладким ароматом, их легко будет узнать и почувствовать на обладательнице. И опознать по ним, кто побывал в номере, нарушив запрет в виде пломбировочных лент.

Лев Гуров вернулся обратно в коридор, так же аккуратно прикрыл дверь, прижал покрепче полоски из бумаги с подписью Романа Шишкина и по коридору направился к холлу.

Здесь до сих пор было пусто, администраторша так и не вернулась за стойку после того, как убежала искать горничную. Казалось, что все обитатели санатория сбежали из-за жуткой находки в одном из номеров.

Лев вышел на крыльцо и снова заметил Юрика. Теперь дворник все так же ритмично и однообразно мел дорожку, что вела к квадрату парковки, удаляясь от здания в сторону ворот.

Лев направился к нему:

— Хорошая у вас работа, на свежем воздухе.

Мужчина кивнул:

— Ага, кормят еще вкусно. С собой дают, повара добрые.

— А вы сегодня утром видели, во сколько горничные приходили на работу?

— В четыре часа сорок семь минут пришла Ксения.

— Как вы точно запомнили, — изумился опер.

Юрик кивнул согласно:

— Машина с хлебом приходит в четыре тридцать, я водителю ворота открываю. Сегодня ждал стоял, а он опоздал. А она Куклу кормила.

— Кого? — снова удивился сыщик.

— Куклу, собаку. — Юрик указал на ворота. — Вон там в кустах живет, бродяжка, все гоняют ее, а она прикормила. Обед свой отдает, котлету или рулет. Ругали ее, что покусает кого-нибудь, а она молчит. Кормит тихонько, пока никто не видит.

— А про кость в горле вы сказали, это что вы имели в виду?

Мужчина сгреб мусор в кучку и принялся за следующий квадрат.

— Которую убили. Из сто шестого старуха. Она жалуется всегда, что в рыбе кости, ругается в столовой, порции заставляет взвешивать. Фотографирует меню, весы свои привезла. Вот ее повара и прозвали костью в горле. Когда рыбу же ешь, может кость застрять. Кашлять будешь, горлу больно, надо мякиш съесть.

— А откуда вы знаете, что ее убили? — Опер наконец понял, в чем дело. Оказывается, уже весь персонал санатория в курсе смерти Костиной, а повариха испугалась, вдруг ее будут подозревать в убийстве вредной постоялицы. Поэтому и гнала Юрика прочь, что знала, он в своей бесхитростности расскажет все тайны, что скрывает это тихое местечко. В том числе и ядовитые отзывы сотрудников в сторону привередливых гостей.

Дворник и правда ничего не собирался скрывать:

— Так Наталья прибежала и поварихам рассказала, что в номере ее нашли. Голова разбита. Я носил мусор, все слышал. Она жаловалась, что главный врач ее уволить хочет. Она виновата, не уследила, она же дежурная по санаторию ночью была.

— А кто, кроме Ксении, утром приходил из горничных? — Лев жадно расспрашивал дворника.

— Никто. — Тот говорил монотонно, в такт своим движениям. — У Ирины внук болеет, она утром не может. Приедет на автобусе в половину второго. Руфина руку сломала на прошлой неделе, на лестнице оступилась.

— А вы утром видели…

Договорить опер не успел. Двери главного входа вдруг распахнулись, и тот самый майор вывел под локоток на крыльцо женщину лет тридцати. Она громко возмущалась, но сопротивления не оказывала.

Майор же с серьезным и деловитым видом убеждал ее: «Гражданочка, идемте, приедем в отдел — там во всем разберемся. Не виноваты — значит, отпустим».

Рядом суетился Шишкин.

— А может быть, в наручники ее? Ну, как убийцу?

— Ни в коем случае, — резко сказал майор. — Во-первых, она у нас в статусе задержанной по подозрению, во-вторых, сопротивления не оказывает.

Гуров нахмурился. Он не понял, что происходит, и шагнул к майору и задержанной.

Не успел он сделать и двух шагов, как из густых зеленых зарослей у ворот вылетело лохматое бурое существо. Огромная дворняга с глухим рыком пробежала по дорожке и кинулась на майора, сомкнув челюсти на штанине его форменных брюк.

— Ах ты! — взревел от неожиданности и боли Сойгородов. Он отпустил женскую руку и попытался отпихнуть собаку.

Женщина вскрикнула — коротко, пронзительно, отчаянно:

— Не надо, прошу! Не трогайте собаку, она просто меня защищает!

Лев Гуров навалился на взъерошенную рычащую дворнягу, прижав ее к земле своим телом. Собака, осатанев от ярости, попыталась укусить и его. Но Гуров, удерживая ее голову ладонью, глядя в глаза, коротко скомандовал сквозь зубы:

— Тихо! Свои!

Собака выпустила штанину и забилась под ним, дрожа всем телом. В этот момент майор, красный от злости и испуга, вцепился в женщину и снова повлек ее за ворот к машине.

Над сыщиком склонился Шишкин:

— Товарищ подполковник, вы не ранены? Она вас не укусила?

— Кого вы задержали? Что происходит? — просипел Лев, все еще сжимая руки на дергающемся и утробно рычащем животном.

— Это Лаптева, горничная. Задержали по подозрению в убийстве, мы ее забираем в отделение.

Дверца захлопнулась, двигатель загудел. Майор заревел из машины:

— Лейтенант, давай быстрее, работать надо!

Следователь бросился бежать со всех ног к служебному автомобилю.

Лев приподнялся, но стоило ему убрать руки, как дворняга вскочила на ноги и метнулась серой стрелой за уезжающей машиной. Несколько секунд — и она исчезла в облаке пыли, выпущенном «уазиком».

Полковник Гуров тоже встал на ноги, отряхнул пыльные джинсы. С крыльца на него с любопытством смотрели постояльцы пансионата во главе с довольной администраторшей. Она кинулась к оперу, подхватила его под локоть.

— Представляете, задержали убийцу! Горничную нашу, Лаптеву! Я вас искала, не нашла. Потом пришел этот мордатый, он тоже из полиции. Представляете, я была права. Это она!

Женщина оглянулась на гостей, которые с любопытством смотрели из окон и с крыльца за разыгравшейся сценой, взмахнула на них рукой, натянув свою самую лучезарную улыбку.

— Идите на обед! Все в порядке. Это небольшое недоразумение. Уже все хорошо, полиция уехала. — Она прижалась к сыщику и перешла на шепот: — Приперлись, все им знать надо. Пойдемте, я вам руки обработаю.

— Это была Ксения, горничная? Она убила женщину из сто шестого? Она призналась? — задавал вопросы сыщик.

— Она самая. — Наталья, избавившись от подозрений в отношении ее личности, была рада обсудить произошедшее. И не просто посплетничать, а похвастаться своим участием в задержании опасной преступницы. — Я же вам говорила: она ужасно подозрительная, эта Лаптева! И оказалась права!

— Расскажите, как все произошло. Очень любопытно, — поддержал ее Лев, удивленный, что все произошло без его участия и так стремительно.

Они шагнули в холл. Наталья утянула опера за стойку регистрации и завела в маленькую комнатушку для отдыха с раскладным диванчиком. Там она сноровисто принялась обрабатывать его руку, поцарапанную собакой, и одновременно рассказывать о происшествии.

— Я ведь пошла ее искать, помните? Обошла второй и третий этажи, и тут меня вызвали к стойке, потому что похоронщики приехали за телом. Чтобы я номер открыла, правда, он и так был открыт. Чего его запирать-то — труп же никто не украдет.

Наталья, видимо, уже считала Гурова своим и больше не стеснялась в выражениях.

— Представьте, я разбираюсь с этими похоронщиками, полицейский пришел ваш, такой мятый, постарше мальчишки. И вдруг смотрю, Лаптева по коридору чешет как ни в чем не бывало! Как будто она ни при чем! Я ей сразу так и сказала, что ее полиция ищет, чтобы проверить насчет убийства. Как только она услышала про полицию, так сразу рванула к черному ходу. Хорошо, что этот ваш, постарше, ее поймал! Я ему объяснила сразу, что она новенькая и странная, что я ее утром не видела сегодня, а она могла ключи взять незаметно и убить. Считайте, никого больше в санатории и не было.

— Повара, — попытался возразить Лев.

Но администраторша, увлеченная своей версией событий, отмахнулась от него.

— Они в кухне сидят. И они давно у нас работают. А Лаптеву мы вообще не знаем, она ни с кем не общается. Я же говорила вам, она очень подозрительная.

— Но это же не значит, что она убила. Нужны мотив, доказательства. — Оперуполномоченного, хоть он сам и не признавался себе, раздражала самоуверенность этой женщины, которая вот так огульно и легко навесила обвинение на несчастную горничную.

Но Наталья торжествующе хмыкнула:

— Она хотела сбежать! Была бы не виновата, то чего тогда рванула? Серьезно, кинулась к черному выходу! Он ее поймал. Только потом было еще хлеще! У нее нашли вещи Костиной, так что все сошлось.

— Ее обыскивали?

— Нет, просто полицейский ее скрутил, повел обратно, а дочка Костиной устроила скандал. Такая же грымза, как мать, вечно орет. Она услышала, что Лаптеву арестовывают, и принялась визжать на весь санаторий, так что гости сбежались. Потом вообще накинулась с кулаками на горничную, кричала, что та обворовала ее мать и из номера пропали украшения. Так, представляете, когда она толкнула горничную, у Лаптевой из кармана выпала цепочка этой несчастной старухи. Вот так-то!

Наталья замерла на секунду, ожидая от собеседника восхищения. И тот покачал головой: действительно, это весомое доказательство.

Женщина продолжила:

— Ну, конечно, после такого ее сразу арестовали и повезли в полицию на допрос. Так она еще и сопротивлялась, собаку натравила свою. Видите, я была права! Ясно теперь, почему она прикончила Костину. Наверное, полезла в номер за украшениями, а та проснулась. Вот Лаптева старуху и пришибла, чтобы та не заорала.

Наталья с раздражением вдруг стукнула бутылочкой антисептика по подлокотнику дивана.

— Дрянь! Она, наверное, хотела меня подставить! Думала, раз я ответственная за ключи, то меня и арестуют. Хитрая и подлая, а все строит из себя добрую. Собачку она жалеет, а сама устроилась сюда, чтобы у стариков воровать из номеров.

— Уже были жалобы на нее? — Лев спросил и в ту же секунду подумал, что зря. Сейчас Наталья, увлеченная желанием очернить до конца горничную, вспомнит и то, что было, и чего не было.

— Ну, не то чтобы жалобы, просто я же вижу тех, кто склонен к воровству. У меня огромный профессиональный опыт. Из номеров она не крала, а вот из столовой таскала еду. И прикрывалась собакой, что подкармливает ее из жалости. Ей лично главный врач запретила это делать, так она все равно втихую кормила.

— А как горничная попала в номер к Костиной? Вы же говорили, что у вас камера на стойке есть. И главный врач просматривала записи, никто сюда не подходил, в том числе и горничная. — Лев Гуров внимательно слушал рассказ Натальи. Сколько же событий произошло, пока он обходил здание по периметру. Вот только его замечание вызвало у женщины досадливое движение плечом.

— Ключи они у меня берут, я же им говорю, в каком номере надо убрать. И вообще, мы свободные номера не закрываем, чтобы они не таскали эти ключи с собой. А то потеряют, а Зуревич с меня потом спросит. Я все равно после уборки иду с проверкой и сама закрываю. Тем более за новенькой, вдруг она что-то прикарманила или убралась как попало.

— И все-таки как она попала в номер? Ключей ведь у нее, я так понимаю, не было. Они висели здесь, у вас.

Наталья с раздражением швырнула в ведро грязную салфетку.

— Да какая разница, где эти ключи были. Я ей ничего не давала! И ни при чем! Вы что думаете, я ее прикрываю, что ли? Я же, наоборот, на нее полиции и показала! Что Лаптева точно убийца! Теперь она не отвертится, тем более у нее была цепочка Костиной. А как в номер зашла, пускай другие думают. Ну, может, постучалась или дубликат сделала. — На лице у нее вдруг мелькнул испуг. — Хотя нет, точно не делала. Мы за ключами следим строго! И вообще…

Что вообще, администратор так и не придумала. Но, кажется, снова испугалась, что ее сделают сообщницей из-за ключей. Поэтому стала снова официально-дружелюбной и пропела медовым голосом:

— Заговорила я вас! Пора же на обед, совсем забыли об отдыхе с этим убийством. Хорошо, что все закончилось. Проходите, проходите в ресторан! Там столько всего вкусного приготовили.

И Гурову ничего не оставалось, как поблагодарить женщину и снова стать обычным гостем санатория.

Он поднялся в номер, переоделся и отправился на обед в ресторан. Пора уже начать отдыхать, а не искать преступников. Наверное, это просто профессиональная привычка не дает покоя, заставляя выискивать в рассказе Натальи шероховатости и нестыковки. Но, несмотря на внутренние уговоры, почувствовать утреннее умиротворение снова не получилось.

Обеденный зал ресторана встретил его тем же многоголосым гамом и запахом свежего хлеба. Но стоило Льву переступить порог, как что-то изменилось в самом воздухе. Разговоры за столиками не смолкли, но говорящие перешли на шепот, а взгляды их стали быстрыми и скользкими. Никто больше не рассматривал новичка в открытую, с любопытством — все отводили глаза. Он больше не был обычным гостем, как все, а стал частью скандальной истории с убийством.

На линии раздачи все та же буфетчица теперь молча ждала, когда Лев сделает выбор. В ее голосе не осталось и следа утреннего радушия.

Лев попытался вернуть утраченное настроение:

— Все такое же вкусное, как утром?

Женщина промолчала, лишь с нетерпением покачала в воздухе ложкой: выбирайте. Гуров кивнул на солянку и шницель. Еда быстро оказалась у него на тарелках, теперь без пожеланий приятного аппетита.

Опер сел за свободный стол и понял, что не чувствует больше спокойствия, не радуется еде. Аппетит испарился, оставив во рту медный привкус тревоги и раздражения. Он ел механически, не замечая вкуса блюд. Голова была занята совсем другим: он размышлял, собирал сегодняшние события, как кусочки пазла, и они складывались в определенную картину, от которой было не по себе. Слишком много несостыковок, слишком мало доказательств, что горничная и правда расправилась с постоялицей пансионата из корысти. От этих расхождений его оперскую сущность, его профессиональный нюх сыщика начинало будоражить. Потому что это означало одно: среди этих милых стариков в большом здании, застывшем в центре соснового леса, был тот, кто способен на холодную, расчетливую жестокость — убийство.

Опер был уверен: преступник может быть все еще здесь. Слишком стремительно полиция задержала Лаптеву; слишком много было вопросов и недочетов в этом деле; слишком мало доказательств вины горничной.

После обеда полковник Гуров вернулся в свой номер, наконец разобрал сумку, поговорил с женой по телефону. Потом расположился с книгой на кровати. Надо отвлечься от утреннего происшествия, вспомнить, что он не опер на задании, а обычный гость, который приехал выспаться и подлечиться. Думать не об убийстве и доказательствах, а о массаже, бассейне, фиточае и что там еще прописала ему Ираида Яковлевна.

Но строчки книги сливались в черно-белое поле, мысли о том, как все-таки Лаптева проникла в номер, не давали покоя. И через час Лев, отложив книгу, решил прогуляться по территории санатория, неспешно и медленно, с наслаждением вдыхая чистый воздух. Может быть, это поможет забыть о расследовании.

После прогулки Гуров отправился в бассейн, потом его ждал массаж и стакан с ароматным напитком в соляной пещере. Но что бы он ни делал, его не оставляла в покое мысль: кто же все-таки убил Марию Костину? Ведь могла произойти ошибка… Что, если горничная виновна лишь в краже, но не в убийстве?

Он раз за разом перебирал всю цепочку событий в поиске ответов. Вроде бы все было ясно: подозреваемых много, одна уже задержана, и даже есть доказательства ее причастности.

И снова одергивал себя: даже если бы их не было, он все равно не более чем случайный свидетель этого трагического события. Здесь он не оперативник, не полковник уголовного розыска, а Лев Иванович Гуров, обычный гость пансионата, которому не повезло при заселении.

И все-таки перед глазами до сих пор стояла картинка: клубы пыли и дворняга, которая несется во весь опор за машиной, не веря в виновность того, кто был с ней добр. Ведь разве может тот, кто кормит бездомную собаку, потом хладнокровно убить человека из-за обычного украшения? Наверное, может. И все-таки он имеет право на доверие, на презумпцию невиновности. Только получается, что Лаптева вдруг мгновенно оказалась из-за единственной улики под подозрением, а в глазах окружающих однозначно виновной в убийстве. Всем удобно: санаторий зажил своей привычной жизнью; полиция за один день нашла преступника, выполнив план по раскрытию; майор может снова бездельничать; а юный следователь Шишкин уверен, что так и творится правосудие.

Только у него, оперуполномоченного уголовного розыска, который уже много лет раскрывает тяжкие преступления, на душе кошки скребут от понимания этой несправедливости. Досадное событие перевернуло его отдых. Будто крошечный камешек, который мешает при ходьбе, не давая насладиться тишиной и уединением загородного пансионата.

Поэтому, когда уже вечером перед ужином на экране телефона высветился незнакомый номер, Лев даже обрадовался. Кажется, что-то пошло все же у дежурной группы не так, как он предполагал. Все-таки не подвело его профессиональное чутье!

В телефоне звучал взволнованный голос:

— Здравствуйте, это Шишкин Роман, помните? Утром мы приезжали в «Парус» по поводу убийства. Вы извините, что я вам звоню. Мне ваш телефон дали в администрации санатория. Не хотел вас тревожить, вы мне и так помогли с этим делом разобраться. Вы же отдыхать приехали, а я к вам лезу.

— Роман, если ты позвонил, значит, это необходимо, — остановил поток извинений Лев Гуров. — Рассказывай, что случилось.

Парень сразу же затараторил:

— Задержанная, Лаптева эта, молчит. Отказывается объяснять, откуда у нее цепочка, сотрудничать не хочет. С ней и адвокат пытался поговорить, и я, и опер, а она ни в какую. Но сказала только, что будет разговаривать с тем, кто ее собаку успокоил, то есть с вами. Я… мы… машину за вами пришлем. Хотя бы на полчаса приезжайте, пожалуйста. Поговорите с ней, прошу, иначе мы дело не раскроем. Она признается вам, и хватит.

— Не надо машину, я сам доеду. Адрес продиктуй. — Лев почувствовал, как ощущение досады блекнет и внутри просыпается азарт сыщика. Видимо, он был прав: это дело не такое простое, как кажется.

Когда оперативник садился на парковке в автомобиль, то затылком чувствовал чей-то взгляд. Невидимый за шторами номеров, жалюзи кабинетов, внимательный и осторожный. Кто-то следил за ним — в этом Гуров был уверен: оперское чутье его никогда не обманывало. Но это его не испугало, с таким опытом в уголовке, как у полковника, который специализировался уже много лет на тяжких уголовных преступлениях, невозможно паниковать и тревожиться из-за таких пустяков. Скорее наоборот, слежка стала доказательством, что он на верном пути и правильно сделал, что не остался равнодушным и вмешался в чужое расследование.

В отделении его встретил Шишкин:

— Спасибо, что приехали, товарищ полковник. Я вообще уже не знаю, как с ней разговаривать. Она только плачет, но ничего не говорит. Я уже ей объяснял, что чистосердечным признанием она смягчит свою участь. Чтобы со следствием сотрудничала, а она уперлась — и все.

— Покажи протоколы, которые заполнил, обстоятельства задержания, — попросил Гуров.

Он пробежался глазами по исписанным листам. Все как рассказывала Наталья: при свидетелях во время стычки с Евгенией Костиной у Ксении Лаптевой обнаружена золотая цепочка, принадлежавшая убитой Марии Петровне Костиной. Откуда она взялась в кармане униформы, где она была в момент убийства, женщина объяснять не стала.

— Что еще было в карманах? Что-то нашли, кроме цепочки Костиной?

Шишкин подвинул коробку:

— Вот все, что у нее было с собой.

В коробке лежало нехитрое имущество: большой ключ с брелоком, видимо от дома, пакетик с кусочком колбасы.

— Понятно, — произнес Лев, рассматривая содержимое карманов горничной.

А Ромка рядом изнывал от беспокойства: что такое обнаружил этот городской опер, чего он просмотрел. Вроде ничего особенного: ну документы, ну ключи. Как у всех людей! Как вообще ключ от дома может быть связан с убийством? Ладно бы это был ключ от номера, где убили старуху, или, например, остальные вещи Костиной. А еще лучше орудие убийства, чтобы уже раскрыть это дело и дальше заниматься рутиной дежурного следователя.

Парнишка не выдержал:

— Может, обыск провести у нее в квартире? Только я не знаю, где она живет, в паспорте прописка в соседнем районе. А где живет, не признается, — добавил он, чтобы показать оперу-важняку свои знания. — Надо найти орудие убийства, и тогда точно ее закроем.

Лев вдруг кивнул ему:

— Правильно рассуждаешь, Роман. Давай-ка я попытаюсь побеседовать с Лаптевой. А потом прокатимся с тобой к ней домой.

— А как вы узнаете, где она живет? — удивился паренек.

— Ты узнаешь. — Лев одобрительно хлопнул парня по плечу. — Позвони в санаторий, уверен, они знают, где живет их горничная. Может быть, даже знают, с кем и как живет. А если и не знают, то разведают за пару минут. У них там та еще информационная база, пользуйся.

— Точно, — просиял юный следователь. — Я все у них узнаю, они мне расскажут.

Лев взглянул на него.

— А пока я поговорю с задержанной.

— Да, конечно. — Парень кинулся в коридор и крикнул дежурному: — Приведи женщину из пансионата.

Ксения Лаптева вошла, опустив голову, руки за спиной, плечи поникли, волосы закрывают лицо. Несколько секунд она стояла, уткнувшись глазами в носки своих потрепанных туфель, пока Гуров не окликнул ее:

— Ксения, вы ведь хотели со мной увидеться.

Она вскинула голову на его голос, на лице отразилось сначала удивление, а потом радость. Женщина закивала головой.

— Я прошу вас, я видела, вы защищали Куклу. Спасибо, что не позволили ее избить, она ведь меня просто защищала. Она не бешеная, совсем нет, наоборот, очень умная и добрая. Просто кинулась защищать, она же собака. Я хотела попросить, если вы можете помочь… — она сбивалась от волнения, — найти ее и, может быть, отдать в приют. Потому что она такая… она преданная. Не уйдет, будет ждать меня. И боюсь, что может умереть от голода. Или этот, в мятой рубахе, вдруг он снова будет ее бить. Пожалуйста, позаботьтесь о ней, умоляю! Я денег дам, все, что заработала. Только пускай мне разрешат позвонить в пансионат, всю мою зарплату пускай отдадут вам. Я уверена, тогда ее возьмут в приют. Может быть, вы возьмете половину денег, а половину отдадите приюту? Вы поможете Кукле?

Лев спокойно ждал, когда задержанная выпалит все, сбиваясь без конца.

— Обещаю, что помогу, если вы поможете мне.

А она вдруг поникла, будто выключилась, и прошептала:

— Я не знаю, откуда у меня эта цепочка. Я ничего не брала. Знаю, что вы хотите, чтобы я призналась и в краже, и в убийстве. Но я этого не делала.

Однако ответ был неожиданным:

— Потом разберемся с этим. Сейчас просто расскажите, как прошло сегодня ваше утро.

Женщина покорно ответила:

— Все как обычно. Я пришла на работу около пяти. Я хожу пешком из поселка, через лес это быстро, за полчаса можно дойти. Убрала номера, которые не успела прибрать вчера. Утром не разрешают раньше десяти шуметь и включать пылесос, я заменила там постельное белье, полотенца, халаты, вымыла сантехнику. Потом пошла за пылесосом, и меня схватили.

— А к администратору подходили отмечаться, сообщить, что вы на рабочем месте?

У Ксении задрожали губы.

— Нет. К ним нельзя утром подходить, они еще спят в это время. Да зачем, я знаю, что делать. — Она печально вздохнула. — Лучше никого не беспокоить, чтобы поменьше внимания обращали.

— Вам не нравится, когда вы в центре внимания? — Лев Гуров не отводил от нее глаз. Что-то скрывает эта женщина, поэтому боится поднять глаза. И оживает, только когда речь идет не о ней, а о собаке.

— Я просто так сказала. — Ксения перешла почти на шепот. Она снова поникла, затихла, словно пыталась спрятаться в молчании.

Лев задал еще несколько вопросов, но получил все такие же односложные ответы. Женщина явно снова закрылась от диалога в раковинку своего молчания. «Да, нет, не знаю, делала все как обычно, ни с кем не разговаривала».

После четверти часа расспросов Лев тяжело вздохнул: надо признать, что так и не получилось вызвать Ксению на откровенность.

Он позвал дежурного, и тот отвел задержанную в камеру временного содержания. А полковник так и остался с неотвеченными вопросами. Сразу же в кабинет вернулся Шишкин, с виноватым видом он сказал:

— Товарищ полковник, вызов у меня. Не смогу я поехать с вами на квартиру к Лаптевой. Ну что, она призналась?

— Нет, молчит. — Гуров с досадой признал свое поражение. Он нахмурился и взял из коробки с изъятыми вещами ключ. — Вот что, Роман, я съезжу один. Ты узнал адрес?

Шишкин кивнул, но на лице его было написано сомнение: можно ли так поступать?

— Если обнаружу что-то важное, то обязательно сообщу. Трогать ничего не буду. Надо найти, что заставит ее заговорить. Я согласен, с ней что-то не так. Убийца она или нет, не знаю, но женщина о чем-то молчит и очень боится, что мы узнаем ее секрет. Надеюсь, что я его обнаружу.

Роман вытаращил глаза:

— Только это между нами, товарищ полковник. Сойгородов чтобы не узнал, а то будет в бешенстве и побежит начальству докладывать. Он на вас зуб точит после сегодняшнего.

— Разберемся и с ним, — вздохнул оперативник. Почему же столько препятствий? Он всего лишь делает то, что положено, — помогает узнать правду. А ведь должен отдыхать сейчас, прогуливаться перед ужином среди сосен, чтобы пробудился здоровый, крепкий аппетит.

Но он дал слово — пообещал помочь Ксении и должен был, как офицер, это слово сдержать.

Шишкин сунул Льву бумажку с адресом и убежал к дежурной машине, откуда на него с недовольством уже смотрел майор Сойгородов. А Лев Гуров вдруг из мальчишеского хулиганства, перед тем как сесть в свой автомобиль, помахал разозленному и обиженному оперу рукой, приветствуя его как старого приятеля. Лицо у Сойгородова вытянулось, он отпрянул от окна с недоуменным выражением. Гуров же дал по газам и проехал мимо дежурной машины с широкой улыбкой на лице.

Но как только оказался в десяти метрах от отделения, нажал на тормоз. Дождался, пока исчезнет в сумерках дежурный «уазик», и разжал руку. На ладони у него лежала горстка корма, которую он взял из рюкзака горничной.

Опер вышел из машины и сделал несколько кругов по пустой дороге, которая начиналась от парковки у отделения. Позвал тихо:

— Кукла.

Но из темноты никто не вышел. Опер увеличил свой радиус. Он обходил все ближайшие кусты, заросли, ямки, где могла прятаться собака, продолжая негромко звать:

— Кукла, Кукла, иди сюда, не бойся.

Почти полчаса ничего не происходило, но он упрямо называл ее имя, и наконец его терпение было награждено. Послышалось легкое шуршание, и будто из пустоты вдруг появилась лохматая псина. Недоверчивая собака осторожно втянула воздух, сделала шаг навстречу человеку и замерла в ожидании. Зачем он звал ее, что принес — зло или добро?

Полковник присел на корточки, пусть видит, что он ее не боится, но и не угрожает. Протянул раскрытую ладонь с лакомством:

— Ешь, это тебе хозяйка передала.

Кукла вытянула морду и втянула знакомый запах. Она долго обнюхивала предложенные кусочки и потом все-таки аккуратно подобрала их горячим языком.

Когда перестал хрустеть корм в ее пасти, опер потрепал дворнягу за ухом:

— Давай за мной. Она попросила ей помочь, надо кое-что проверить. И ты мне подскажешь, где это найти. Не знаю, что именно, решим на месте.

После такого общения собака спокойно села в машину, пристроилась на полу вдоль заднего пассажирского сиденья и положила кудлатую голову на большие лапы.

— Эх, если бы ты могла говорить, то, уверен, рассказала бы много интересного. Да? — Полковник с интересом рассматривал неожиданную напарницу.

А та все так же терпеливо ждала, когда наконец закончатся все испытания и она сможет встретиться с любимой хозяйкой.

По улицам поселка Лев быстро добрался до нужного адреса. Жилье горничной Лаптевой оказалось крошечной комнатой в небольшом двухэтажном общежитии. Местные выпивохи, которые звенели бутылками и шумно общались на общей кухне, при виде высокого мужчины в сопровождении большой дворняги притихли.

— Это кто такой нарисовался? — попытался рявкнуть самый крепкий из них.

Но Кукла залаяла сердито и отрывисто, и наглец сразу притих. Хотя Лев Гуров и не собирался с ними ругаться. Зачем, если можно сделать их своими союзниками.

— Мужики, пробегитесь по комнатам, вы всех здесь знаете. Если найдете, кто утром сегодня жиличку из десятой комнаты видел, подкину деньжат.

С сопением и топотом его «агенты» сразу бросились в работу. Кукла проводила их внимательным взглядом, а потом вытянула шею и безошибочно подошла к нужной двери. Ее чуткий нос уловил знакомый запах. Собака обернулась на опера, словно спрашивала: «Ну что, давай заходить?»

Лев кивнул ей и вставил ключ в скважину. Что там его ждет, какие тайны скрывает Ксения? Если там будут другие украшения Костиной или ее вещи, то вина горничной точно окажется доказанной. А может быть, секрет Ксении совсем другой?

Что он сам хотел там найти, Лев пока не знал. Сегодняшний день был соткан словно из квадратиков событий, и сложить их в единую картину пока не получалось. Вопросов было больше, чем ответов, поэтому он продолжал искать информацию.

Дверь послушно открылась, он включил свет и осмотрелся. Очень скромная обстановка: старый диван и шкаф. Лев изучил содержимое кривобокого шифоньера — ничего, за перекошенными дверцами висели на вешалках пара футболок и штанов. Жизнь Ксения вела более чем скромную, жилье ее больше походило на монашескую келью, аскетичную и почти нежилую. Лев обошел по периметру крохотное пространство, но ничего не нашел, что могло бы послужить доказательством вины или невиновности Лаптевой.

Вдруг Кукла потянула носом, уткнулась в одну из щелястых половиц, вбирая в себя невидимый след. Лев опустился рядом на корточки, достал небольшой перочинный нож и подцепил острием дощечку. Та легко выскочила из пазов и открыла под собой пыльное узкое пространство. Между лагами лежала небольшая жестяная коробочка из-под леденцов, покрытая пятнами рыжей ржавчины. Лев осторожно приподнял крышку. Внутри лежал обычный паспорт. На первой странице в графе «фамилия, имя, отчество» четким типографским шрифтом было напечатано «Лаптева Екатерина Васильевна», рядом фотография горничной.

— Значит, Катя, а не Ксения… — медленно проговорил опер. Он успел сунуть находку за пазуху, и тут Кукла снова рыкнула в сторону двери. Кто-то стукнул с той стороны.

— Командир, долг платежом красен. Узнали все, давай, как обещал, деньжата.

Лев распахнул дверь — вся ватага выпивох теснилась в темном коридорчике.

— Короче, на первом этаже старуха живет. Ей с сердцем плохо было, она к соседке постучалась, чтобы давление померить. Та ей таблеток еще дала. Ну, короче, обе бабки жиличку видели в четыре утра. Она выходила, дверьми скрипнула, а они ее обругали в окно за то, что так рано ходит.

Синяя купюра легла в грязную руку и тотчас же исчезла среди растянутых футболок и штанов.

Лев снова потрепал Куклу:

— Удачно мы с тобой прогулялись. Ну что, поехали дальше работать. Оперативник из тебя вышел отличный, можно Сойгородова в отставку, а тебя вместо него.

Дворняга тем временем улеглась у двери, всем видом показывая, что она отсюда уходить не собирается. Он может идти, а она будет ждать хозяйку здесь, где все пропитано ее запахом. Но опер покачал головой:

— Нет, одну я тебя здесь не оставлю. Пошли. — Он указал на дверь. — Потерпи немного, скоро ты с ней встретишься. Не зря же я обещал о тебе позаботиться.

— Сбежала, она сбежала! У дежурного попросилась в туалет и через окно вылезла! — От крика Шишкина из динамика телефона резало слух.

Лев оглянулся на собаку, которая уже устроилась на полу в салоне. Он не успел даже отъехать от общежития, когда его настиг звонок молодого следователя. А тот надрывался в ужасе, представляя завтрашний разнос от начальства из-за сбежавшей подозреваемой.

— Надо поднимать всех на ноги. Я не знаю, может, в район позвонить, пускай пришлют подкрепление. Я не знаю, где ее искать! Я в санаторий звонил, ее там нет! А в общежитии не видели Лаптеву? Она же должна туда за вещами прийти!

Лев Иванович успокоил его:

— Давай-ка не поднимай пока шум. Я буду в отделе через десять минут и постараюсь найти твою беглянку.

Через десять минут сыщик припарковался у входа в пункт полиции, во дворике в растерянности толпилась вся следственно-оперативная группа. Шишкин, всплескивая по-детски руками, кинулся к Гурову.

— Что делать?! Как подозреваемую искать?! Второй раз уже, то сопротивлялась при задержании, теперь сбежала. Она точно виновата! Мы ее почти раскололи!

Сойгородов бурчал под нос в сторонке:

— Я говорил, надо было ее в браслетах оставить. Развели тут…

Дежурный виновато разводил руками:

— Ну, в туалет она попросилась. Я что, должен был с бабой в туалет вместе идти? У меня телефон зазвонил, я отошел на минутку. Кто ж знал, что она сбежит.

Лев махнул Роману:

— Давай в машину ко мне. Вокруг посмотрим, покатаемся по округе. А остальные пускай начинают поиски по всем правилам оперативно-разыскной деятельности.

Он сделал так не только потому, что снова захотел уколоть Сойгородова: мол, пускай порыскает и подумает, какое завтра его ждет наказание за то, что было сорвано почти готовое раскрытие. Но еще и потому, что не хотел найти Ксению Лаптеву в присутствии этого наглого майора, потерявшего человеческое достоинство. А что он легко найдет сбежавшую женщину, Лев Гуров был уверен.

И оказался прав. Его машина отъехала достаточно далеко, чтобы скрыться из поля зрения дежурного и оперативника. Убедившись, что лишних глаз и ушей вокруг нет, полковник повернулся назад, распахнул дверцу и приказал собаке:

— Кукла, ищи.

Псина в один прыжок вылетела пулей из машины и исчезла тут же в просвете между двумя домами.

Шишкин, до этого не замечавший притаившуюся сзади собаку, подпрыгнул на переднем сиденье. Проводив взглядом черный силуэт, спросил:

— А псина откуда взялась? Вы ее все-таки подобрали? Зачем?

Лев вздохнул: молод еще лейтенант, не понимает, что лучше ко всем уважительно относиться, даже к собаке, тогда будешь и дела раскрывать. А так попадешь под влияние Сойгородова и станешь таким же ленивым и циничным.

Но вслух сказал:

— Идем! Сейчас собака нам с тобой поможет, тогда и псиной перестанешь ее называть.

Куклу нашли быстро, она скулила у первого подъезда облупленной трехэтажки и царапала лапой дверь. Домофон отсутствовал, и Гуров распахнул дверь. Собака рванула по ступенькам вверх, полицейские поспешили за ней. Но уже на третьем этаже погоня закончилась. Кукла заскулила и бросилась лизать лицо и руки забившейся в угол Ксении. Женщина обхватила шею бродяжки, уткнулась в шерсть лицом и замерла.

Лев сделал к ней шаг, но Кукла, которая еще недавно была ему рада, вдруг ощетинилась, зарычала на него, словно почуяв, что он хочет их разлучить. Опер остановился:

— Ксения, я не причиню вам вреда.

Женщина подняла заплаканное лицо и, покачав головой, произнесла:

— Мне уже никто не поможет. Отпустите меня, пожалуйста. Я подпишу все, что скажете. Любое признание, только можно я… сделаю то, что решила. Я все равно это сделаю, просто тогда… в СИЗО у них будут проблемы. Я не хочу никому мешать. Дайте лист, я поставлю подпись, а вы сами напишите, что нужно. Только не мешайте мне умереть.

Но Лев протянул ей руку:

— Ксения, я обещаю, даю слово офицера, что помогу вам. Но для этого нужно мне довериться.

Ксения смотрела на раскрытую ладонь, а полковник молчал в ожидании ее решения. Женщина тяжело вздохнула и все-таки протянула свою руку в ответ.

— Я не верю, что вы что-то сможете изменить. Но вы добрый, я видела это сегодня. Не знаю, что вы собираетесь сделать со мной. Но… когда все закончится, помните, вы мне обещали насчет Куклы.

Лев помог ей подняться на ноги.

— Когда все закончится, я позабочусь о ней. И о вас. Я всегда держу слово.

Он пропустил Ксению вперед.

— Идемте, садитесь в машину, Кукла тоже поедет и будет с вами сколько нужно.

Женщина с собакой спустилась вниз. Шишкин забежал вперед, опасливо заглядывал за плечо полковника, переживая, что задержанная снова сбежит. Но Лев Гуров шел спокойно, без суеты. Наконец-то его пазл сложился, теперь он знал, как действовать. В машине он нажал на педаль газа, и Роман снова занервничал:

— Не в ту сторону едем, нам же надо в участок!

Но полковник покачал головой:

— Роман, мы едем в правильном направлении, на следственный эксперимент.

У того поползли брови вверх, а опер продолжил:

— Не переживай, пускай Сойгородов пока поработает, ему полезно. А мы с тобой наконец разберемся с сегодняшним днем. Но у тебя ответственная роль представителя власти. Необходимо позвонить Костиным, предупредить, что ты будешь их ждать в санатории, вызвать их на очную ставку с преступницей. Отказов не принимай, явка всех обязательна.

Как и планировал Гуров, общий сбор вызвал удивление у многих, да почти у всех, но явиться поспешили все приглашенные: главный врач, семейство Костиных и дежурный администратор.

По просьбе оперативника для участников утреннего события открыли библиотеку, в ее небольшой тихий холл он вместе с Романом принес несколько стульев в ожидании всех свидетелей преступления. Ксению с Куклой разместили в задней части библиотеки за стеллажами, так что ее не было видно.

Гуров предупредил женщину:

— Прошу, оставайтесь на месте. Когда будет необходимо, я позову вас.

Парнишка же все никак не мог успокоиться и сыпал вопросами:

— А главного врача зачем позвали?

— Она была на месте преступления, заходила в номер вместе со всеми и могла что-то заметить, на что не обратили внимания другие.

— Ну хорошо, а понятых надо? Это ведь будет очная ставка? Между кем и кем?

— Не забегай вперед, Роман, скоро все узнаешь, — успокаивал его Гуров.

Первой в двери показалась вездесущая Наталья:

— А я вам чай приготовила, выпечку — с ужина осталось. Вы же ужин пропустили, Лев Иванович. В санаторий приехали лечиться, а сидите голодным. Взялись за это дело, помогаете нам, — ворковала она, выставляя на столе чашки, тарелки с подноса.

Опер кивнул: и правда было не до ужина. Шишкин не утерпел и цапнул с блюда какой-то золотистый кругляш.

— Ой, я вообще сегодня не ел!

— Спасибо, позаботились, вы настоящая хозяйка! — Лев вдруг приобнял администраторшу и повел ее к крайнему стулу. — Присаживайтесь, передохните, а то вы устали, наверное, со всеми этими событиями.

Наталья заалела от комплиментов и неожиданного внимания, присела на стул и затихла.

Гуров тем временем уселся с блокнотом и карандашом за стол, делая какие-то пометки. А Роман налегал на ужин и одновременно крутил головой, про себя удивляясь, что за странные методы у этого городского опера-важняка. Цедит по слову, ничего не понятно, что хочет сделать. Но вон как вокруг администраторши вьется. Хочет, что ли, мужским обаянием добиться показаний?

Следующими явились Костины, брат и сестра попытались одновременно зайти в узкие двери, столкнулись и со злостью принялись проталкиваться вперед.

— Что это за новости?! Зачем вы нас снова позвали?! Вы что, думаете, у нас нет никаких дел, поэтому мы можем кататься туда-сюда?! Еще и этого пришлось тащить сюда… — Она подтолкнула брата к стульям.

Тот сделал несколько неуверенных шагов, а потом неуклюже упал в одно из кресел. Окружающие переглянулись: Олег Костин оказался сильно пьян. Он обвел всех мутным взглядом, а потом прикрыл глаза и откинулся назад в блаженном пьяном кайфе.

Евгения фыркнула:

— Вот он, мамин любимчик, во всей красе. Теперь можно себя не ограничивать — никто не отругает.

Гуров положил ей руку на плечо и наклонился поближе с высоты своего роста:

— Хорошо, что вы позаботились о брате, привезли его сюда. В таком состоянии его оставлять опасно.

Та в раздражении дернула плечом, стряхивая руку:

— Делать мне нечего, только возиться с этим алкашом. Я хочу, чтобы побыстрее уже все закончилось и от нас отстали. Я нашла за вас убийцу матери, улики. Всю работу сделала. Уж будьте добры, наконец закончите это дело!

Роман Шишкин в недоумении наблюдал за происходящим. Больше всего ему было непонятно поведение полковника Гурова: почему он всех женщин так и норовит приобнять? И даже главного врача, которая пришла позже всех, проводил торжественно к последнему свободному стулу под руку.

Зуревич с любопытством рассматривала собравшихся, когда полковник Гуров заговорил:

— Прошу прощения, что снова оторвал вас от работы или отдыха. Но сами понимаете, убийства не происходят каждый день, поэтому нужно действовать как можно оперативнее. Мы со следователем Шишкиным собрали вас, чтобы провести очную ставку и восстановить поминутно, что же произошло сегодня в санатории.

— Что произошло? — фыркнула Евгения. — Убили мою мать из-за какой-то побрякушки.

Лев кивнул женщине:

— Совершенно верно, ее убили. И после ее смерти, когда тело уже вынесли из номера, кто-то зашел в сто шестой номер, на тот момент уже опечатанный, чтобы забрать из номера убитой что-то очень важное для него. Этот человек нарушил закон. И я лично видел этого человека внутри.

— Но это невозможно, я же опечатал номер! — возмущенно воскликнул Шишкин. — Я наклеил все как положено.

— Возможно. И я покажу как, если необходимо. — Лев подошел к дремлющему Олегу. — Олег Костин может и дальше спать, его эта очная ставка не коснется. По крайней мере, сегодня. В номер убитой после опечатывания двери точно заходила женщина, я отчетливо видел плечо и руку, так что единственного мужчину можем исключить.

Он повернулся к замершей на стуле администраторше:

— Открыть дверь в номер, не нарушив пломбировку, вполне возможно. Но зазор между дверью и косяком остается совсем небольшой, пройти сможет только худощавая женщина. Так что это не могли быть вы, Наталья.

Та с облегчением выдохнула. Лев остановился напротив Ираиды Яковлевны:

— Знаете, я ведь тоже проник в опечатанный номер, едва протиснулся в узкую щель. Точно так же, как это сделал другой человек. Он оставил следы, невидимые, но в тот момент их было легко заметить. Я говорю о запахе. Сладкий аромат с нотками цветов, жасмина и розы. — Гуров улыбнулся. — Именно поэтому я был с вами так галантен сегодня, милые дамы. Чтобы ощутить ваш запах. Ведь одежду можно сменить, отпечатки — стереть, а вот от аромата избавиться не так легко. — Он кивнул пожилой женщине. — Ираида Яковлевна, я так понимаю, вы своим вкусам не изменяете много лет. «Красная Москва», я правильно угадал? Классика советской парфюмерии.

Пожилая женщина смущенно призналась:

— Вы правы, Лев Иванович, с молодости пользуюсь этими духами, и лучше ничего для себя не нашла.

Оперативник вдруг шагнул к Евгении:

— Вы были в том номере, Евгения, я опознал вас по аромату. Вы ведь не думали о том, что оставляете после себя запах, когда зашли в номер, где проживала ваша мать?

— Не понимаю, к чему эти вопросы. — Женщина вздернула подбородок. — Может быть, и зашла. Я же не полицейский, чтобы разбираться во всех этих тонкостях. Пломбировка, место преступления. Для меня это номер, где жила моя мать. В нем остались ее вещи. Наверное, я просто хотела что-то забрать и не обратила внимания на то, что, как вы говорите, комната опечатана. В конце концов, я имею право как наследница.

— Абсолютно! — воскликнул Лев. Он сделал шаг назад, будто закончив диалог, и вдруг неловко запнулся и качнулся вперед. Ему пришлось вытянуть руки и ухватиться за плечо Костиной и ее стул, чтобы не упасть.

— Ох, простите за неловкость.

Женщина с раздражением оттолкнула его от себя:

— Вы что, не в состоянии удержаться на ногах? Страдаете таким же грешком, как и мой брат? Поэтому так его покрываете? Даже из подозреваемых исключили.

— Зато вы подозреваемых находите великолепно, Евгения. — Полковник отошел от нее, а затем продолжил: — Напомню, что было дальше, после того как Евгения Костина, как она утверждает, не заметив пломбировки, зашла в номер своей матери. Зашла и вышла. А дальше бдительная Наталья сообщила полицейским и всем окружающим о подозрительной горничной, которую никак не могла найти в то утро в пансионате. У Натальи громкий голос и характерная манера говорить, слышно ее, как правило, не только собеседнику. А далее, когда горничную Ксению Лаптеву задержала полиция, Евгения накинулась на нее с кулаками. Это вы все видели своими глазами. Конечно, можно понять, нервы сдадут у любого, когда перед тобой убийца твоего близкого, родного человека. Матери. — Лев сделал паузу. — И все вроде логично и понятно. Но ответа на вопрос я все-таки не получил. Для чего вы заходили в номер?

— Что вы прицепились ко мне? — Евгения заерзала на стуле. — Занимайтесь настоящей преступницей.

— Обязательно, у нас ведь есть подозреваемая, которую поймали с уликой в кармане. — Лев не сводил цепкого взгляда с женщины, которая сидела на стуле, словно он был утыкан иголками. — И кстати, благодаря вам. Ведь если бы вы не напали на горничную, то никто не узнал бы, что она украла цепочку у погибшей. А узнали это только благодаря вашему нападению.

Лев Гуров вдруг кивнул на карман пиджака Евгении:

— Проверьте, не украли ли вы тоже что-нибудь.

Костина вдруг вскочила и зашагала решительно к двери.

— Хватит! — бросила она на ходу. — Я не намерена дальше это терпеть!

Дорогу ей преградил Роман. Глаза его блестели от любопытства и восторга. Что же дальше?

— Покажите карманы, что у вас в них? — неожиданно рявкнул он.

— Да это глупости! Ничего у меня нет в карманах! — взвизгнула женщина, она сорвала с себя пиджак, перевернула и стала трясти.

Из кармана пиджака вдруг выпала ватрушка. Она сделала круг и подкатилась к ногам оперативника. Он осторожно поднял ее:

— Я подложил ее вам в карман, когда был неловок и чуть не упал на вас. Точно такой же фокус вы проделали с Ксенией Лаптевой, когда напали на нее. Для этого вы и накинулись на нее, якобы сорвавшись от злости за убийство матери. И для этого заходили в номер, когда там никого не было. Чтобы взять улику — украшение матери — и подбросить горничной. Вы заранее спланировали подставить Лаптеву, когда услышали рассказ Натальи о подозрительной горничной, которую никак не могут найти в пансионате. И проделали все как по нотам. Стащили цепочку из номера, подсунули задержанной улику в карман, потом сразу же сделали так, чтобы вещь была обнаружена при свидетелях.

— Вы все выдумали! — прошипела Костина. Но по красным пятнам на ее лице было понятно, что Гуров попал в точку. Лев пожал плечами:

— Свидетелей нет, и доказать, что вы подставили несчастную горничную, я не могу. Но могу легко разбить вашу интригу и доказать, что Ксения Лаптева не убивала вашу мать. Есть свидетели, которые видели, во сколько она выходила из общежития, во сколько заходила на территорию санатория. В то время, когда Костину убили, Ксения Лаптева шла на работу. Так что улика никакого значения не имеет, может быть, эта вещь оказалась у Ксении раньше. Ей подарила ее ваша мать в качестве благодарности за хорошую работу. Или, может быть, она нашла эту цепочку на полу во время уборки. Ксения могла бы назвать любую причину, по которой у нее оказалась вещь Костиной. Но она молчит, и ее молчание вам на руку, к сожалению. Только из-за него она все еще под подозрением.

Лев достал и поставил на стол жестяную коробку, которую нашел под половицей в комнате горничной. Забарабанил по ней пальцами, решаясь на что-то.

— Я догадываюсь, почему она молчит. Но… это чужая тайна, и я не вправе ее нарушать. Если только сама Ксения не захочет все рассказать, чтобы все встало на свои места и каждый в этой комнате поверил, что она невиновна. Свое слово я сдержал, обвинение в убийстве из-за найденного украшения будет снято. Доказать, что это сделали вы, я не могу, да и не вижу в этом смысла, пусть это останется на вашей совести. Но думаю, следователь рассмотрит эту зацепку: для чего дочь убитой пытается сделать виновным другого человека, может быть, чтобы скрыть свою вину? Думаю, младший лейтенант Шишкин сделает эту версию следствия основной.

Из-за стеллажей вдруг показалась сначала кудлатая собака, а потом вышла Ксения. Она нервно теребила край растянутого свитера.

— Я скажу сама, почему я убежала. Наверное, вы правы. Пускай лучше все знают правду. — Она кивнула Гурову и, когда говорила, не сводила с него взгляда, словно верила только ему в этой комнате.

— Ксения, — попросил он, — просто расскажите все, что произошло сегодня. Вашу правду.

Женщина согласно кивнула.

— Я никого не убивала. Сегодня я вышла из дома как обычно — в пять утра, через лес дошла до пансионата, накормила Куклу и пошла наводить порядок в номерах, которые с вечера остались неубранными. А потом, уже почти в обед, пришла Наталья, накричала на меня и потащила вниз на первый этаж. А там она, — Ксения указала на Евгению, — накинулась на меня, толкнула, и я упала. Оказалось, что у меня в кармане какая-то цепочка. Честно, я видела эту вещь первый раз в жизни. И меня увезли в полицию.

Роман воскликнул простодушно:

— Так почему вы молчали? Надо было сразу сказать, что вам ее подкинули!

Ксения опустила голову и прошептала:

— Я испугалась. Просто три дня назад я понесла Кукле половинку своей котлеты после обеда. Нас кормят здесь, я раньше подкармливала собаку частью обеда, только мне запретили. И я делаю это теперь редко, совсем чуть-чуть.

Кукла, словно почувствовав, что говорят о ней, ткнулась большой лохматой головой в руку женщины. И это помогло той стать смелее. Она заговорила чуть громче, хотя с тревогой косилась на Костину, которая будто окаменела у двери, так и не сделав шаг в коридор.

— Я зашла поглубже в кусты, чтобы меня никто не видел. Ни меня, ни собаку. И мимо прошли две женщины. Одна из них — наша гостья, она живет, то есть жила, в сто шестом номере. Мария Петровна Костина. Ее здесь не любят, потому что она очень требовательная и всегда всем недовольна. Но знаете, я привыкла терпеть. Наверное, это плохо, но если она ругалась, то я просто переделывала все. И она как-то ко мне привыкла, что ли. Стала рассказывать про себя, жаловаться на детей. Наверное, она была ужасно одинока, и мне было ее жалко.

Лаптева внезапно замолчала и робко спросила:

— Я, наверное, не то рассказываю, да?

Лев подошел поближе, за руку усадил ее в кресло, где еще недавно сидела Костина, сунул ватрушку Кукле.

— Рассказывайте, как хотите, как умеете. Мы ведь здесь, чтобы добраться до правды. А знаете ее только вы.

Ксения кивнула.

— Когда я убиралась в номере, то Мария Петровна часто жаловалась на дочь и сына. Что сын пьет. Что у дочери есть женатый любовник, а она против их отношений. И думала, что дочь хочет от нее избавиться, чтобы забрать себе квартиру и встречаться с тем женатиком. Я слушала краем уха ее ворчания, ну, просто из жалости. Так что я не знала, может, это все выдумки. Но три дня назад увидела своими глазами ее дочь. Вот ее. — Ксения указала подбородком на Костину.

Та с ненавистью смотрела на горничную, но молчала, явно сдерживая себя. Поймав ее взгляд, Лаптева испуганно отпрянула и опустила глаза, но продолжила говорить:

— Они шли по тропинке вдвоем и кричали друг на друга. Дочь кричала на мать, что та лишает ее личной жизни, что она эгоистка. А Мария Петровна тоже кричала в ответ гадости, называла ее подстилкой женатика. Я не хотела им мешать, даже Кукле пасть зажала, чтобы она на них не залаяла. Потом дочка толкнула ее очень сильно, она даже упала. И тогда я не выдержала. Кинулась поднимать… Я знаю, нельзя вмешиваться, но… — У женщины хлынули слезы. — Моя мама умерла рано, я почти ее не знаю. И все бы отдала, чтобы она была жива и можно было с ней гулять вот так.

Ксения подняла залитое слезами лицо на тех, кто сидел в комнате.

— Я просто сказала ей об этом. Что так нельзя, это ужасно. Мама — это святое. Она накричала и на меня тоже, что я ничтожество и должна всегда только молчать и махать тряпкой. — Женщина замолчала на несколько секунд. Потом все-таки подняла взгляд на свою обидчицу: — Поэтому я так испугалась, когда ее увидела. Еще эта цепочка…

А Евгения вдруг ринулась к горничной, но тут же отскочила. Кукла, которая до этого спокойно грызла ватрушку в ногах своей подруги, мгновенно вскочила на ноги и, грозно рыча, встала на пути.

Костина отшатнулась, а потом пронзительно завизжала:

— Тогда чего молчала, а? Чего это ты сейчас заговорила, дрянь? Была бы честной — не боялась бы сразу сказать правду.

Она развернулась и, тяжело дыша, ринулась к оперу:

— Даже пускай так. Ладно, пускай все правда, что вы говорите. Ну сунула я этой дуре украшение в карман, уронила ее. Так это потому, что вы не умеете искать доказательства. Вы упустили бы ее. Или возились бы с этой размазней — моим братом, который ни на что никогда не решился бы.

Олег в этот момент открыл мутные глаза и с трудом сфокусировался на кричащей сестре. Евгения заходилась в крике:

— Я вам помогла! Поймать ее! Она точно виновата! Если бы была не виновата, то сразу бы сказала об этом. Почему молчала, а? Почему? Сбежать хотела?

От ее вопросов Ксения сжалась, как от ударов плетью. Остальные, что сидели с удивленными лицами, слушая признание горничной, теперь переглядывались между собой и будто молча повторяли тот же вопрос.

Лев же в этот раз не вступился за горничную, он ждал. Сейчас он бессилен, только сама Ксения может себя защитить.

Та вдруг встала и на дрожащих ногах подошла к столу, схватила коробку и прижала ее к груди:

— Я… пожалуйста, только не говорите сестре. Меня зовут не Ксения… Мое имя Екатерина.

Женщина вдруг закрыла лицо коробкой, будто щитом, чтобы она спасла ее от осуждающих взглядов.

— Я совершила ошибку, давно. Пять лет назад связалась с плохой компанией и… попала в тюрьму. А когда вышла оттуда, то поняла, что сломала себе жизнь. Меня никуда не брали на работу, почти год я жила у сестры, объедала ее, сидела на ее шее. А она растит двоих детей одна. Еще я тут, нахлебница. Она утешала меня, что все образуется, но я знала: дело во мне, все из-за моей глупости. Поэтому уехала от них подальше, решила, что не буду мешать. Только взяла… украла паспорт сестры. Мы с ней похожи. Думала, ничего не будет, просто устроюсь под ее именем и буду отправлять ей деньги. Так хоть есть шанс найти нормальную работу. Ведь никому не интересно, как меня зовут по-настоящему. Вообще до меня никому нет дела. Я же всего лишь горничная, почти никто здесь даже не помнит, как меня зовут. Поэтому я, получается, совсем немного обманула.

Руки с коробкой без сил опустились вниз.

— Когда все случилось, когда нашли мертвую Марию Петровну, я испугалась, что все выйдет наружу. С чужим паспортом — вдруг будут проверять документы? Поэтому во время завтрака, когда услышала про убийство, я не спускалась на первый этаж. Занималась уборкой на третьем и старалась никому не попадаться на глаза. Если бы поняли, что у меня чужой паспорт, то проблемы были бы у сестры. И поэтому молчала, когда меня задержали. Я не хочу ей мешать и так испортила жизнь своим родным. Сестра вырастила меня после смерти матери, а я попала в тюрьму, украла ее паспорт, жила за ее счет. Теперь с новым арестом ей пришлось бы разбираться. И я решила, что буду молчать. — Женщина обняла собаку. — Если бы не Кукла, то я бы не призналась. Но без меня она пропадет, я не могу ее бросить.

Костина вдруг громко расхохоталась:

— Вы что, верите ей? Она еще и рецидивистка! Конечно, это она убила. А сейчас пошла признаваться во всем!

Гуров возразил ей:

— Но у вас нет никаких доказательств. Единственная улика — цепочка, которую вы сами и подсунули… Екатерине. Вы же только что признались, что подложили цепочку горничной, чтобы подставить ее. Вам нужен был виноватый, чтобы отвести подозрения от себя. Но получилось еще хуже. У Кати есть алиби, свидетели, и нет никаких улик, которые доказывали бы ее вину. А вот к вам вопросов много. Вы ведь поссорились с матерью накануне, соврали о том, что находились сегодня ночью поблизости. Могли зайти в номер беспрепятственно, ваша мать открыла бы вам дверь без лишних вопросов. И не стала бы сопротивляться, когда вы напали на нее.

— Но в шесть утра я еще была в домике, где ночевала.

— Кто-то может это подтвердить? — в разговор включился Роман, решивший, что настала его очередь вершить правосудие.

Евгения скривила губы:

— Да, я была не одна. Но этот человек… он известный ученый, и ему не нужна огласка. Так что вам придется верить мне. В конце концов, я не какая-то зэчка, живущая по чужим документам!

Олег, который до этого, чуть придя в себя, переводил взгляд с сестры на опера и обратно, вдруг зашелся в диком лающем хохоте:

— Все-таки это ты! Ты! О, правильная паинька Женька, я всегда знал, что ты однажды сорвешься. Не удержишь свою маску отличницы! И убьешь мать! Ты ведь ненавидишь ее! — Он закашлялся, но продолжал говорить, даже кричать в сторону сестры: — Ты ненавидишь ее так, что все это замечают, все видят! Только ведь ты думаешь, что все вокруг идиоты и можно перед ними корчить хорошую девочку. Умницу, отличницу Женечку Костину. Да все видят, что ты лживая безумная стерва! Ты всю жизнь говорила матери, что она эгоистка, что у нее нет души, а сама такая же!

Евгения кинулась к брату, схватила его за грудки:

— Молчи, алкаш!

Следователь засуетился:

— Товарищ полковник, мне что делать? Арестовать ее? — Он указал на Костину.

Но Лев пожал плечами: сейчас думай сам и принимай решение, учись обращаться не только с документами, но и с подозреваемыми.

Горничная обошла стол по огромной дуге, чтобы не попасть под горячую руку Костиной, и прошептала оперу:

— А со мной что теперь будет?

Он потрепал собаку между ушей.

— Вы можете идти домой. Все обвинения сняты. Давайте я вас отвезу, уже темно.

— Нет. — Екатерина впервые за день улыбнулась. — Я дойду сама через лес, мне нравится. Меня всегда Кукла провожает. Сегодня заберу ее домой, она меня спасла.

Лев Гуров кивнул ей:

— Вы молодец, переступили сегодня через свой страх ради близкого существа. Не стесняйтесь своего прошлого, у вас получится начать новую жизнь, я уверен.

— Спасибо. — Благодарность горничной почти не было слышно. Но оперу это было не так уж и важно, главное, что он выполнил свое обещание и помог добраться до правды.

Поздно вечером, после того как Роман вызвал дежурную машину и все-таки забрал Костину в отделение на допрос, Лев Иванович наконец оказался в одиночестве в своем номере.

Сначала ему казалось, что после такого долгого дня достаточно душа и удобной кровати, чтобы провалиться в мгновенный сон. Но стоило ему устроиться под одеялом, как стало понятно — уснуть будет не так просто, потому что без ответа остался главный вопрос: кто же все-таки убил Марию Петровну Костину?..

Утром полковник Гуров встал с трудом и даже отметил, что с облегчением думает об отъезде. Четыре дня — и можно вернуться домой. Отдых превратился в работу, и теперь пансионат с его пасторальным аккуратным лесом и тихими тропинками, пожилые пациенты и загородный уют казались фальшивыми. За идеальной картинкой скрывалась зыбкая, обманчивая, готовая в любой момент рассыпаться иллюзия благополучия.

Лев долго собирался на завтрак, и от мысли о внимательных взглядах присутствующих у него пропадал аппетит. Что, если Евгения Костина не убивала свою мать и настоящий виновник будет завтракать рядом как ни в чем не бывало?

Он спустился на первый этаж, получил торопливый кивок Натальи. Заспанная женщина что-то горячо объясняла шепотом своей сменщице за стойкой ресепшена. Гуров шагнул в полумрак коридора, который разделялся на отрезок с номерами и служебные помещения, где уже бурлила жизнь. Из-за двери ресторана доносились голоса и запахи, кто-то громко смеялся и болтал за дверью с надписью «Диетсестра». В номерах было тихо: пожилые гости уже встали, сделали зарядку, неспешно насладились диетическими кашами и омлетами, а теперь разбрелись по кабинетам санатория, где проходили восстановительные процедуры.

Лев шагнул в сторону кабинета с табличкой «Главный врач». Но не сделал и пару шагов, как дверь вдруг распахнулась, и на него со стоном упала невысокая фигура. Опер едва успел протянуть руки, чтобы остановить падение. Он ничего не смог рассмотреть, но мгновенно почувствовал, как рукав его футболки, куда уперлась голова упавшей, пропитался влагой.

— Наталья! — крикнул во все горло Гуров, осторожно перехватив легкое тело.

Туфли администраторши торопливо застучали по плиткам. Он почувствовал запах ее сладких духов. И тут же женщина зашлась в крике:

— Убили! Убили! Опять убили! Главврача!

Гуров рявкнул на нее:

— Перестаньте! Помогите мне лучше! Надо положить ее на ковер, придержите ноги!

Но администраторша не слышала его, она в ужасе мотала головой и пятилась назад, подальше от жуткого зрелища. На руках у Гурова повисла без сознания Ираида Яковлевна Зуревич. Половина ее головы была залита кровью, превратившей узкое морщинистое лицо в жуткую маску.

Сменщица Натальи, молодая женщина с бейджиком «Лилия», оказалась хладнокровнее. Она подхватила тонкие ноги в лакированных туфлях, которые цеплялись каблуками за ковер и мешали уложить пострадавшую женщину на пол.

— Держу, держу, опускайте!

Из столовой уже выглянула голова в поварском колпаке, из кабинета медсестры показалась женщина в медицинской форме. Но при виде крови лишь ахнула и не решилась подойти поближе.

Гуров положил пальцы на сонную артерию, под кожей прощупывался пульс. С облегчением выдохнув: «Жива», он уже хотел достать телефон и набрать номер скорой помощи, как вдруг женщина у него на руках застонала и открыла глаза. Она коснулась головы рукой и с удивлением взглянула на измазанные алым пальцы.

— Кровь… — простонала главврач.

— Я вызову сейчас скорую. Не шевелитесь пока, — приказал опер.

Но Ираида Яковлевна постепенно приходила в себя.

— Лучше помогите подняться. И погодите пока со скорой. Мы опять переполошим весь санаторий.

Она села, придерживаясь рукой за мужское плечо. Потом повернулась к сотрудникам:

— Что за собрание, возвращайтесь на свои рабочие места!

Зрители тотчас же исчезли, коридор опустел. Зуревич снова коснулась своей головы, а потом попросила оперуполномоченного:

— Лев Иванович, помогите, пожалуйста.

Он выполнил просьбу. Главный врач, тяжело опираясь на его руку, зашла в кабинет и тяжело опустилась на небольшой кожаный диванчик.

Лев с удивлением огляделся по сторонам — здесь явно что-то произошло. Одна штора была сорвана с карниза, бумаги валялись на полу, а от стола до двери шла цепочка капель крови.

— Что здесь случилось? На вас кто-то напал?

Главврач слабо взмахнула рукой:

— Лев Иванович, прошу, не надо скорую. Не забывайте, я же медик. Сейчас обработаю рану, а дальше простое лечение — покой. Подайте аптечку, вон там в шкафу.

— Я не только о вашей разбитой голове. — Опер вытащил из прозрачного шкафа металлический лоток, где были аккуратно разложены бинты, вата, перчатки, упаковки с пластырями.

Ираида Яковлевна перехватила медикаменты у него из рук. С трудом поднялась и, пошатываясь, скрылась за небольшой ширмой. Там послышался шум воды, звон инструментов и шуршание разрезаемых упаковок.

— Послушайте, необходимо вызвать полицию, — настаивал Гуров. — На вас ведь напали, верно?

А сам в это время рассматривал кабинет, отмечая детали. Если драка и была, то совсем небольшая.

Зуревич за ширмой заговорила с ним ласково, как с упрямым ребенком:

— Лев Иванович, вы нам вчера очень помогли. Если бы не вы, даже не знаю, что бы тут смог сделать этот мальчик. Как там его фамилия, Шишкин? Ну совершенно же беспомощный. Бедная Ксения, мне так было вчера неловко, что ее сделали виноватой без вины. Хотя ее зовут по-другому, но я уже привыкла ее так называть.

— Ираида Яковлевна, мне кажется или вы пытаетесь заговорить мне зубы?

Беседуя с пожилой женщиной, Гуров прошелся по кабинету, внимательно осмотрел то, что скрывалось за шторой. Оказалось, в помещении, занимаемом главврачом, имелся небольшой балкончик, который висел так низко над землей, что прямо под ним расстилался газон. Первый раз он не заметил его, потому что выход на него был скрыт плотными шторами. Сорванное полотнище обнажило распахнутую дверь. Не надо быть оперуполномоченным, чтобы понять: ее взломали. Ручка повисла, а кусты под балконом примяты. Кто-то проник внутрь и напал на главного врача. Очень похоже на вчерашнее убийство, однако с важными отличиями — жертва жива, а преступник в этот раз оставил все-таки следы.

Пожилая женщина вышла наконец из-за ширмы. Волосы и лицо были дочиста отмыты, однако белая повязка на лбу уже успела пропитаться кровью. Но в остальном главврач была опять безупречна: белоснежный халат, прическа волосок к волоску. Снова строгая и одновременно доброжелательная улыбка, будто на нее никто не нападал, а рана на голове — всего лишь небольшое недоразумение.

Она даже пошутила:

— Лев Иванович, ну что вы, я же терапевт, а не стоматолог, какие зубы. Просто хотела сказать, что вызывать полицию нет смысла. Честно говоря, я сама не поняла, что это было, — так быстро все произошло.

Если бы вы были дежурным полицейским, тогда, конечно, уверена, вы за пятнадцать минут узнали, кто тут нахулиганил. Но в нашем РОВД, увы, таких профессионалов не водится. Мне кажется, вчера вы в этом убедились.

— Может быть, все-таки расскажете, что здесь произошло? — Лев подошел к кофемашине. — Не будете против, если сделаю нам по чашке кофе? Завтрак я пропустил, в санатории опять что-то произошло. Думаю, я могу побыть немного полицейским, а не просто пациентом.

— Чашки там, — Ираида Яковлевна указала на шкафчик. — Сделайте и мне, если не трудно. Чуть повысить давление не помешает. Такой возраст, что даже маленькая кровопотеря сразу ощутима.

Она подняла сброшенные бумаги и принялась скрупулезно складывать их в ровную стопку.

— Не терплю, если что-то лежит неаккуратно. Глупо, да? Я подвергалась опасности. Вы хотите вызвать полицию, а меня больше всего волнует, что нарушили мой идеальный рабочий порядок.

Полковник только кивнул. Он и без слов Зуревич мог предположить, что здесь произошло. Это была профессиональная привычка, доведенная до автоматизма, — представлять картину происшедшего по мелким деталям. И сейчас ему было ясно: кто-то проник в кабинет главного врача, взломав балконную дверь; Ираида Яковлевна в этот момент только открыла свой кабинет и зашла внутрь, ведь свой белый халат она надеть не успела. Ее появление напугало преступника, он ударил женщину тем, что было в руках, а потом, уронив бумаги, кинулся обратно к балкону. По пути, видимо, запутался в шторе, оборвал ее, спрыгнул на кусты и бросился бежать. Предмет, которым ударил женщину, скорее всего, забрал с собой, так как его нигде нет. Оглушенная ударом Зуревич смогла пройти несколько шагов, чтобы позвать на помощь, и, потеряв сознание, упала на руки проходившему мимо гостю пансионата.

Он оказался прав в своих рассуждениях.

— Что произошло? — Женщина сделала глоток из поданной ей чашки и задумалась. — Даже не знаю, как вам ответить точнее. Кажется, кто-то залез в кабинет, видимо, хотел поживиться. Но я помешала ему или ей. Даже не знаю, честно говоря, кто это был. Я ничего не успела толком понять и рассмотреть. Как обычно, открыла дверь. Сняла куртку, потом подошла к столу, хотела положить телефон и включить свет. Утром сейчас достаточно светло, и я часто пользуюсь лишь настольной лампой — у нее свет мягче. — Она указала на сорванную штору: — Почувствовала сквозняк. Еще подумала: неужели забыла закрыть балкон. Ведь открываю его строго по графику, чтобы полить свои цветы. Отдернула штору. Успела увидеть только чью-то руку, потом в глазах потемнело. Единственное, что могу сказать точно, рука среднего размера, могла принадлежать как женщине, так и мужчине среднего телосложения, перчаток не было. Кулак и темный рукав — больше ничего не успела заметить. От боли, кажется, шагнула назад. Может быть, я сама и уронила документы со стола. Но все как в тумане, помню только, что видела дверь и шла к ней. А дальше — провал… — Она нахмурилась. — Долго я лежала в коридоре? Меня кто-нибудь видел из гостей?

Лев удивленно посмотрел на Зуревич:

— Спокойствие пациентов — это все, что вас волнует?

Главврач вздохнула:

— Ох, Лев Иванович, я уверена, что вы профессионал своего дела, увлечены им, не зря же вы полковник. Вот и я тоже люблю свое дело и этот пансионат. Здесь вся моя жизнь, конечно, я переживаю за репутацию заведения. Наши гости ездят к нам годами, доверяют нам свое здоровье. Я не хочу их разочаровать. Думаю, им достаточно было вчерашних приключений.

— Поэтому и не хотите вызывать полицию?

Ираида Яковлевна посмотрела на опера с хитрым прищуром:

— От вас ничего не скрыть, да?

Но Лев не был настроен на светскую любезность.

— Это уже второе нападение. А если будет и третье? Скрывая сегодняшнее происшествие, вы помогаете преступнику. Вы хотите замять скандал, сохранить репутацию, но стоит ли это человеческого здоровья и жизни?

Женщина помолчала несколько секунд и вдруг кивнула:

— Вы совершенно правы, это ужасно эгоистично с моей стороны. Просто я в шоке от вчерашнего происшествия и понимаю, что пациенты тоже взбудоражены. А у нас, вы уже заметили, наверное, гости в основном пожилые и для них лишние волнения очень вредны для здоровья. Поэтому я так сомневаюсь, надо ли снова привлекать полицию.

Ираида Яковлевна вдруг заговорила чуть тише:

— Знаете, я прислушаюсь к вашему совету и обращусь в полицию, но у меня будет огромная просьба к вам. Вы можете присматривать за следствием? Ведь вы видели, что вчера произошло. Ну, этот молодой мальчик без опыта и с ним равнодушный майор, при всем уважении к полиции, это не самые ее лучшие кадры. Если бы не вы, то невинный человек сел бы в тюрьму. Вы не только профессионал, вы еще и порядочный человек. В наше время это такая редкость.

Зуревич воскликнула, вдруг проявив эмоции сквозь свою вечно вежливую сдержанность:

— Вот что. Просьба моя — огромное хамство, простите, что веду себя так нагло. Но правда, санаторий — это моя жизнь, я так хочу защитить его от этих нападений. Мне очень неудобно: вы приехали лечиться, отдыхать, а я вас нагружаю работой. Знаете, я не обижусь, если вы мне откажете. Даже буду рада, а то чувствую себя очень неловко. Но если согласитесь, то можете приехать к нам без всяких путевок, бумажек, направлений в любое время года и отдохнуть как следует. Хоть неделю, хоть месяц. Обещаю, все будет просто шикарно. И непременно с женой. Уверена, она прекрасная и невероятная женщина, у вас просто не может быть другой. Как вам такое предложение?

Лев рассмеялся, его мрачное настроение вдруг исчезло. Ну раз все так складывается, то надо смириться с тем, что даже на отдыхе в санатории его находят разные загадки. Почему бы и не побыть сыщиком-любителем, пока не закончится его проживание в пансионате «Парус».

Полковник Гуров кивнул:

— Согласен. Но мне необходимо будет осмотреть ваш кабинет.

Ираида Яковлевна с готовностью закивала:

— Все в вашем распоряжении. Что от меня требуется?

— Позвонить в полицию и сообщить о происшествии. А я пока проверю каждый уголок, обещаю, ни один документ не будет сдвинут с места.

Лев уже готов был работать, но вдруг на секунду остановился:

— И у меня есть просьба, личная.

Зуревич замерла в ожидании.

— Верните, пожалуйста, на работу Ксению Лаптеву. То есть Екатерину. Она заслужила хорошее отношение, вины ее никакой нет — это доказано. А прошлое женщины пускай останется на ее совести. Тем более, я так понимаю, работница она ответственная, претензий к ней никаких, если не учитывать вчерашнюю историю.

Главврач вздохнула и нахмурилась, но за несколько секунд все-таки приняла решение.

— Хорошо, я, честно говоря, и сама об этом думала. Некрасиво получилось с этой горничной, Наталья поторопилась со своими обвинениями. Ну и дочка Костиной подлила масла в огонь. — Главврач покачала головой. — Я была потрясена ее поведением: подставила невинного человека и, кажется, нисколько этим не смущена.

Она вдруг выпрямила спину, лицо стало строгим, как обычно.

— Ладно, я знаю, вы профессионал и не руководствуетесь эмоциями. Так что в этом мы с вами схожи. Обещаю, что Лаптеву вернем на ее рабочее место и забудем историю с паспортом.

Гуров поблагодарил коротким кивком, он уже был занят обследованием комнаты. И больше всего его интересовал балкон. Полковник осмотрел оборванную штору — никаких следов: ни волос, ни ниток с одежды. Но следы должны быть, не может человек залезть в кабинет, напасть на врача, в панике сбежать и потом исчезнуть бесследно.

Опер долго изучал сломанную ручку двери, потом перешел на балкон. И уже хотел шагнуть через порог, как вдруг его внимание привлекло что-то белое под нижним краем шторы. Аккуратно приподняв ткань, он обнаружил белую пластиковую емкость с зеленой наклейкой на боку и плотно закрытой крышкой. Лев нашел в кармане платок и поднял банку с пола, вчитался в надпись на этикетке: снотворное, причем сильнодействующее, выдается по рецепту врача. Гуров поставил находку на край стола — потом разберется с ней — и продолжил осмотр.

На балконе по краю металлической ограды были закреплены ящики с цветами. Лев измерил шагами маленькое пространство: ровные, аккуратные плитки, металлические стержни оградки и маковки кустов, которые касались пола через прутья. Он забрался на перила, что оказалось довольно легко, и спрыгнул вниз. Высота оказалась совсем небольшая, до земли было чуть больше метра. Он будто сделал широкий шаг и оказался в центре аккуратно подстриженного кустарника.

Лев выбрался на дорожку и тут же повернул обратно, проделав все действия в обратном порядке: пробрался через кусты, взобрался на ограждение балкона, а затем спрыгнул на плиточный пол. И столкнулся взглядом с Зуревич, та с интересом наблюдала за ним в окно.

— Как вы ловко все проделали! — восхитилась она.

Лев уточнил:

— Когда приедет полиция? Необходимо снять отпечатки пальцев.

— Знаете, не уточнила. Сообщила о том, что случилось, они велели ожидать. Боюсь, у нас в районе все не так оперативно, как в городе.

— Пока все не осмотрят, пожалуйста, не трогайте ничего в кабинете, — мягко предупредил опер.

Ираида недовольно нахмурилась.

— Это надолго? Мне вообще-то надо вести прием. — И тут же отмахнулась: — Ладно, по старинке вручную сделаю записи, а не в компьютере. Буду работать в процедурке, они уже утренние назначения должны были провести. Представляете, — вдруг улыбнулась главврач, — как мы привыкли к телефонам и компьютерам, без них никуда. А ведь еще десять лет назад я вручную вела карты всех пациентов.

Лев указал пальцем на банку с лекарством, что стояла на краю стола:

— Это из вашей аптечки?

У Зуревич неожиданно вытянулось лицо, она вдруг замешкалась, наклонилась к флакону и тут же отпрянула.

— Возможно… — В голосе ее исчезли стальные нотки, он стал приглушенным, подавленным. — Формально аптечка находится в моем ведении, но доступ к ней имеют несколько человек. Мне нужно будет проверить журнал учета, чтобы ответить на ваш вопрос. После обеда, думаю, я освобожусь и проверю все.

— Кажется «Монолекс» — сильнодействующее средство? — не отступал Лев.

Ираида Яковлевна кивнула, а потом протянула руку к флакону:

— Достаточно сильное.

Лев Гуров предупредил ее:

— Трогать нельзя. Я нашел это на месте преступления, лекарство может быть уликой, которая подскажет, кто на вас напал.

Взгляд Зуревич, обычно прямой и острый, как скальпель, вдруг поплыл в сторону к окну, словно ища, за что зацепиться. Она разомкнула губы, чтобы что-то сказать… и вдруг они снова превратились в привычную тонкую линию. Лицо у пожилой женщины дернулось, будто по нему пробежала невидимая волна. А потом на нем застыла непроницаемая маска с дружелюбной улыбкой.

— Я пойду. Мне нужно будет проверить журнал учета.

Он не сводил с нее глаз. Она растерянно взглянула на него. А пальцы, скрытые в кармане белого халата, выдавали нервозность, подрагивая через ткань. Главный врач не смотрела оперу в глаза, и этот отведенный, скользящий взгляд вызывал у него вопрос. Что случилось, почему так напряглась Зуревич из-за обнаруженной улики? Стержень стальной леди дал трещину, и на мгновение перед ним предстала обычная испуганная женщина, которая явно о чем-то умалчивает.

Неожиданно вопросы сами возникли в его голове.

— А ведь вы были лечащим врачом Костиной? Вы назначали ей «Монолекс»?

Ираида Яковлевна в изумлении уставилась на Льва:

— Конечно, я лечащий врач всех пациентов санатория. У нас две ставки терапевта, но, к сожалению, прежняя сотрудница решила, что здесь платят маловато. С тех пор я работаю одна вот уже три года. Все-таки найти хорошего врача еще труднее, чем горничную. Из города в наш медвежий угол мало кто соглашается приезжать. А врачи из поселка вызывают сомнение своей квалификацией.

— Снотворное было среди назначений Костиной? — Гуров обратил внимание, что Зуревич снова мягко уходит от ответов на его вопросы.

Врач покосилась на компьютер:

— Чтобы ответить на ваш вопрос, мне нужно посмотреть информацию из единой базы. А вы запретили мне трогать что-либо в моем кабинете.

Опер не обратил внимания на легкий укор в ее тоне.

— Хорошо, когда закончите прием пациентов, расскажете мне о тех процедурах и лекарствах, которые были назначены погибшей. Это не срочно.

Женщина вдруг будто на что-то решилась. Она проворно протянула руку к таблеткам, и флакон исчез в кармане ее халата.

Гуров с изумлением уставился на нее:

— Почему вы забрали лекарство? Это же улика!

Но его собеседница покачала головой:

— Я… знаете, хранение таких препаратов происходит по очень строгим правилам. И думаю, это просто ошибка моих сотрудников. Я сама с этим разберусь, найду виновного и накажу. К вашему расследованию это дела не имеет.

— А вы принимаете снотворное?

Женщина вздернула подбородок и отвела глаза:

— Нет. Не понимаю, что вы хотите узнать? Повторяю: лекарство, скорее всего, лежит здесь давно. Наверное… — она замялась, — обронил кто-то из персонала, когда заходили ко мне в кабинет.

Гуров покачал головой, но вслух говорить ничего не стал. Было ясно: главный врач что-то скрывает от него. Но зачем так поступать, когда ты сам же инициировал расследование?..

Ладно, пускай Зуревич ведет свою игру, а он будет дальше разбираться, что происходит в санатории. Иногда лучше отступить, чтобы дать ход событиям, которые должны случиться, а потом уже распутывать клубок назад.

— Ну, хорошо. Все, что мне нужно, я увидел.

Лев снова устроился в кресле напротив рабочего места главного врача.

— По вашему мнению, Ираида Яковлевна, кто и зачем проник в ваш кабинет?

Женщина опустилась на диван, сняла очки. Лицо у нее сразу вдруг стало беззащитным, проявились темные мешки под глазами — следы усталости после вчерашних событий.

В дверь кто-то торопливо постучал, просунулась голова дежурного администратора.

— Ираида Яковлевна, гости оформляются. Из «Ювелира» группа прибыла. Вы будете принимать? Что нам делать? — зашептала женщина.

— Отправляй в процедурный кабинет и отнеси туда путевки.

Она снова надела очки, подобралась и тут же стала строгой и закрытой. Мгновение слабости прошло, хотя на вопрос женщина ответила:

— Знаете, сколько лет я тут работаю. Много всего бывало: и персонал увольняла со скандалом, и гости чудили. Но не представляю все-таки, что такого важного есть в моем кабинете, что можно залезть сюда тайком, а потом еще и напасть на меня. — Женщина встала. — Простите, мне надо вести прием. Люди приехали в санаторий оздоравливаться, и мне надо помочь им в этом.

На пороге она обернулась:

— Даже не представляю, что кто-то из этих людей отблагодарит меня после приема и назначения лечения не шоколадкой или конфетами, а ударом по голове. Но вы профессионал, и я не буду настаивать на своей версии.

Лев вышел следом за женщиной.

— Я подожду полицию в холле. А вашу версию с удовольствием выслушаю, когда вы освободитесь от рабочих обязанностей.

Зуревич кивнула:

— В шесть я закончу прием. Надеюсь, к тому времени мой кабинет будет свободен, и я смогу внести все в компьютер. А потом наконец буду свободна. Сегодня у меня напряженный день.

В коридоре появились первые гости с документами в руках, и главный врач кивнула оперу:

— Прошу прощения. Увидимся вечером.

После затянувшегося утра Гуров, хоть и чувствовал подступающий голод, отправился в холл. Снова вместо лечения он терпеливо ожидал полицию. «Видимо, так и будет продолжаться, пока я не найду преступника, — с мрачной веселостью отметил про себя опер. — Тогда нужно быстрее этим заняться. Может быть, успею это сделать, пока еще не закончился завтрак».

Но вместо кафе Лев прошел в холл, где сегодня было многолюдно. Около десяти пожилых женщин и мужчин сидели за столами, старательно заполняя бланки. Администратор переходила от одного стола к другому, будто учительница между прилежными учениками, отвечала на вопросы, подсказывала.

Опер пристроился за дальним столом с блокнотом и ручкой, он хотел сосредоточиться и до приезда полиции обдумать все, что увидел в кабинете Зуревич. Кончик ручки начал вырисовывать странные схемы, знаки и слова, которые были отмечены вопросами. И их было по-прежнему слишком много. Почему Зуревич так странно отреагировала на найденное в ее кабинете лекарство? Что она хотела скрыть: халатность сотрудников или следы того, кто проник в ее кабинет? Тогда зачем уговорила его заниматься этим делом?

Размышления Гурова прервал дребезжащий голос:

— Извините, присяду рядом с вами, не помешаю?

Высокий седой мужчина, опирающийся на палку, завис над столом, сжимая в свободной руке пачку бланков.

— Конечно, присаживайтесь. — Лев сдвинул блокнот в сторону.

Старик долго пристраивал больную ногу, потом палку и наконец принялся проверять свои карманы:

— Куда же я задевал очки? Вот память дырявая.

Он беспомощно покрутил листы и попытался рассмотреть цифры в своем паспорте. Гуров не выдержал и пришел на помощь незнакомцу:

— Давайте я заполню, а вы поставите подпись.

Пожилой мужчина смутился:

— Если не трудно, то буду очень благодарен. А то проклятые окуляры каждый день устраивают мне игру в прятки.

— Ничего страшного, тут совсем немного, — успокоил его опер.

Пока он вписывал буквы и цифры в нужные строчки, старик присматривался к нему.

— Необычно встретить здесь кого-то из молодежи.

Полковник едва сдержал улыбку. На пенсию ему, конечно, еще рано, но молодежью его давно уже никто не называл.

А случайный собеседник тем временем продолжал расспросы:

— Отдыхаете здесь?

Лев ответил коротким «да», а мужчина со вздохом отметил:

— В наше время путевка в санаторий была дефицитом. Ох, как мы радовались, когда можно было приехать сюда и три недели наслаждаться бездельем, наконец поправить здоровье. Еще и танцы по вечерам, концерты. А ночью что мы тут вытворяли! Эх, молодость, молодость… Для меня поездка в санаторий была лучшим временем в году, в профсоюзе воевал за путевки. Я и жену здесь нашел, познакомились на процедурах, и закрутилось так, что сорок лет вместе.

— Как интересно вы рассказываете, Борис Владимирович, я думал, что такое только в фильмах бывает. Вы извините, что я без знакомства, просто все же написано в паспорте.

Старик протянул крупную кисть с вздутыми венами:

— Так исправим это. Рад знакомству с таким воспитанным молодым человеком.

— Лев, — представился оперативник и протянул ручку. — Все, можно ставить подпись, и документы готовы.

С тяжелым вздохом Борис Владимирович принялся выводить подпись, при этом рассуждая вслух:

— Наверное, поэтому в санаториях так много нас, стариков. Приезжаем сюда не ради здоровья, а чтобы почувствовать себя снова молодыми. Долгие поездки для меня уже недоступны, а вот сюда с радостью. Проверенное место, работают отлично, еще нас и довозят.

— Кого вас?

Гуров с интересом слушал собеседника и рассматривал остальных его спутников.

Борис Владимирович выпятил грудь.

— Ударник социалистического труда, почетный пенсионер предприятия «Ювелир». У нас начальство пенсионеров не забывает, отправляет за счет компании на лечение. Все-таки здоровье свое положили ради любимой работы. — Он похлопал по набалдашнику своей палки. — Вот ноги оттуда аукаются мне. Я же на Дальнем Севере месторождения разведывал, потом там процесс добычи налаживал. Вечно на холоде или в сырости. Это сейчас техника кругом, а раньше сутками в поле, в сырых сапогах, спали в вагончиках и работяги, и инженеры. Теперь вот вместе ездим в санаторий, ребята все с работы. — Старик указал на остальных. — Вместе ездили на вахты, и в мороз, и жару, и в дождь работали не покладая рук. Деньги хорошие зато домой везли, у нас коллектив сплоченный всегда был, товарищи проверенные, иначе там никак. Вот и отработали каждый больше тридцати лет на нашем «Ювелире». Конечно, здоровье посадили, зато есть что вспомнить.

— Борис, — окликнул его кто-то из толпы. — Давай не отставай от коллектива. Ты что там расселся, на завтрак сейчас идем. Все как обычно.

Пожилой человек с трудом поднялся со своего места, сгреб бумаги.

— Благодарю, Лев, за помощь. И за то, что выслушали мои стариковские сетования.

— Было интересно, — улыбнулся полковник. Рядом с этим большим и кряжистым стариком ему было так приятно почувствовать себя совсем еще молодым.

Борис Владимирович на прощанье снова крепко пожал ему руку:

— Вы ведь еще не уезжаете, Лев? Надеюсь, увидимся на обеде или ужине. У нас стол у окна, присоединяйтесь. Мы любим пообщаться с молодежью.

— Обязательно, — пообещал Гуров.

После ухода старика он вдруг решил, что не будет ждать полицию. Нет, пускай они занимаются положенными оперативными действиями, пишут протоколы. Ему нужны не формальные ответы, а настоящая правда. Он вдруг понял, что и на просьбу Зуревич откликнулся лишь потому, что по-прежнему ищет ответа на свой вопрос: кто и почему убил Костину? Азарт сыщика не давал ему отказаться от расследования. Ведь работая над очередным делом, он мог потратить месяцы на поиски улик, тщательный анализ или сбор фактов, лишь бы докопаться до истины, восстановить всю картину совершенного преступления. Даже его начальник, генерал Орлов, смирился с тем, что полковника Гурова бесполезно подгонять или требовать от него бросить начатое расследование. Зато он знал точно, что какое бы трудное расследование ни начал Лев, он доведет его до конца.

И сейчас Гуров неожиданно понял, почему ему было так дискомфортно в санатории: он был здесь чужаком. Остальные — персонал и гости — работали здесь или приезжали из года в год, знали друг друга, и он наталкивался лишь на их вежливое равнодушие, сдержанные ответы. Его участие в расследовании они восприняли как опасность и боялись, что оно может разрушить их сложившийся идеальный мирок, раскрыть чужие тайны, так же как он раскрыл секрет горничной.

Поэтому ему был нужен такой же новичок, как и он. Тот, с кем можно поговорить о санатории, узнать, что происходит в тихих коридорах, удобных номерах и за закрытыми одинаковыми дверями. И он вспомнил, кто может ему помочь, — Катя!

Она работает здесь недавно и еще не успела стать частью местных тайн и интриг, но уже достаточно, чтобы заметить, не происходит ли в аккуратном здании что-то странное.

С парковки санатория он добрался уже знакомой дорогой до общежития. У двери комнаты, где жила девушка, сразу различил среди шума человеческого муравейника утробное рычание Куклы. Собака еще до его стука в дверь сообщила хозяйке о госте.

Опер сказал через дверь:

— Это Лев Гуров, помните? Вчера в санатории мы…

Дверь внезапно распахнулась, на пороге улыбалась девушка:

— Здравствуйте! Я почему-то все утро думала о вас и ждала, что вы приедете.

— Почему? — Лев Иванович внимательно слушал горничную. Кажется, не у него одного срабатывает какой-то радар.

— Ну как же, — она пожала плечами, — ведь так и не выяснили, кто убил Костину. Конечно, ее дочь некрасиво себя повела, но ведь это не значит, что она убийца. Так что, наверное, вы и дальше ищете ответ на этот вопрос.

— Вам надо работать в паре со вчерашним следователем. — Лев запнулся, не зная, как лучше обратиться к своей собеседнице. Все-таки она столько времени жила под чужим именем.

Но та просто и безыскусно попросила:

— Называйте меня настоящим именем — Екатерина. Все-таки документы и имя были крадеными, а я, знаете, решила: не хочу больше проживать чужую жизнь. Буду сама собой, пускай даже плохой, с ошибками, но собой.

Она открыла дверь шире и пригласила:

— Заходите, сделаю вам чаю. Правда, угощение скудное. Мы со вчерашнего дня с Куклой питаемся булками из санатория. Но ничего, это все временные трудности. Устроимся на работу и пригласим тогда вас на пир.

— Я не голоден, — ответил Лев, а сам мысленно обругал себя, что не догадался купить чего-нибудь съестного. Она ведь осталась без работы и без поддержки.

У Екатерины вдруг выступили слезы.

— Нет, правда, я вчера не успела вам сказать, все просто неожиданно так было. Спасибо, я вам очень благодарна. Если бы не вы, то я бы, наверное, так и молчала, а Костина все бы сделала, чтобы повесить на меня смерть своей матери. Я просто в тот момент растерялась, не хотела создавать проблем сестре. Сейчас понимаю, что неправильно все сделала. Но вы мне помогли выбраться. Поэтому я ваша должница, даже не спорьте! Вы спасли Куклу, меня! До сих пор не могу поверить, что кто-то просто так встал на мою защиту.

Она присела на краешек кровати, глаза у нее горели.

— Я ведь после освобождения в людей вообще не верила и никому не доверяла, кроме сестры, только она мне помогала. А остальные, узнав про судимость, сразу начинали относиться ко мне как к какой-то грязи. А теперь я знаю, что не все такие.

Лев согласно кивнул:

— Не все, Ираида Яковлевна, например, не стала увольнять вас. И рада будет, если вы продолжите работать в санатории. Только под настоящим именем.

Молодая женщина недоверчиво переспросила:

— Это правда? Они мне сегодня звонили, но я… не стала брать трубку. Испугалась, что будут ругать за чужие документы. Вот такая я трусиха… — Она внезапно сникла.

— Катя, давайте я отвезу вас в санаторий, — предложил ей Гуров, — и вы убедитесь, что главный врач не собирается с вами прощаться. Заодно пообедаем вкусно. А пока будем ехать, поговорим. Правда, я не знаю, что конкретно хочу узнать или понять. Просто расскажите мне о санатории, ваши впечатления.

— Ох, а Куклу можно взять с собой? — спохватилась женщина. — В санаторий я не поведу ее, конечно. Но в комнате боюсь оставлять: вдруг начнет выть или лаять, а у меня такие соседи — могут и дверь выломать.

— Видел я ваших соседей, — усмехнулся Лев. — Вот что, собаку берите с собой, думаю, она мне пригодится кое в чем. И сейчас, когда будем выходить, идите рядом, а еще лучше возьмите под руку и подыграйте мне.

Екатерина послушно натянула куртку, нацепила на Куклу импровизированный поводок из цветастого ремешка. Они вышли вместе из комнаты, и краем глаза полковник отметил, как вытянулись лица у компании, которая снова заседала в общей кухне. Он произнес громче, чтобы его слышали притихшие пьяницы:

— Конечно, милая, если будут проблемы, ты сразу мне позвони. Я решу все мгновенно. Но думаю, ты зря переживаешь, все понимают, чья ты женщина. С полицией проблем никто не хочет.

Спутница робко ухватила его за кончик локтя и засеменила рядом.

— Конечно, я совсем не переживаю. — Когда они уже вышли на широкую лестницу с этажа, она тихо рассмеялась: — Вот у них лица были! Они правда поверили!

— И правильно сделали, — подмигнул ей Лев. — Теперь у Куклы и у вас проблем с соседями не будет.

По дороге он попросил женщину:

— Расскажите о санатории. Все, что в голову придет, как устроились, что делали, любые моменты. Я и сам пока не знаю, что важно, а что нет.

— А я думала, что подозреваемая теперь Костина, дочка Марии Петровны. Или вы так не думаете, если продолжаете что-то искать?

Лев Иванович не стал рассказывать о новом нападении, лишь пожал плечами.

— Если это не она, то сможет найти доказательства своей невиновности. Ведь она утверждает, что у нее есть алиби: якобы в момент смерти она была вместе со своим женатым любовником в загородном доме. Патологоанатом сможет установить время смерти очень точно, так как тело не пострадало. Чтобы снять с себя обвинения, Костиной все-таки придется назвать имя любовника. Почему-то мне кажется, что после беседы с адвокатом она поймет всю серьезность ситуации и чем ей грозят эти игры в скромность.

Катя с восторгом смотрела на полковника Гурова.

— Ого, как вы с ней, хоть кто-то ее поставил на место. И все-таки, если это Евгения убила свою мать?

— Если она, то, может быть, вы вспомните какие-то важные детали, которые помогут доказать ее вину. Все-таки оперативные работники не судьи, мы лишь собираем доказательства и улики. Если их будет мало, то человек, чье преступление очевидно, сможет избежать наказания. Поэтому может оказаться полезной любая мелочь.

Его слова заставили спутницу задуматься.

— Да ничего необычного, даже рассказать нечего. Обычная работа, устроилась я туда по объявлению, что требуются горничные. Оно висело где-то в поселке, кажется, на магазине. Ну, пришла с документами сестры, тряслась, что раскусят меня, но сильно никто паспорт не рассматривал. Меня оформили, быстренько выдали форму, объяснили, что и где лежит. Два дня я убиралась с опытной горничной, Надеждой. Потом стала работать посменно, вообще, нас должно быть много, человек восемь, наверное. Но на самом деле трое. Надежда сейчас в отпуске, поэтому я работаю уже две недели без выходных. Администраторы помогают сильно, они тоже занимаются уборкой, когда работы немного. Им там вроде тоже за это доплачивают. В общем, я в бухгалтерию не лезу, там точно есть всякие хитрости. Наталья считает нам часы, по ним начисляют зарплату. Она никогда графики не показывала, ну и ладно. Я довольна, что вообще могу работать, и в принципе мне на все хватает. Работа простая. Администратор говорит нам, какие номера надо убрать, и там я меняю постельное белье, полотенца, халаты, делаю уборку. Иногда надо просто сменить постельное белье у гостей, иногда убраться основательно перед заездом. Больше половины номеров всегда заняты, все живут подолгу. В основном пожилые, да что там, все пожилые, они сильно не мусорят. Днем в коридорах и кабинетах убираюсь по расписанию.

Женщина покраснела:

— Немного дают… чаевые, наверное. Гости просят помочь: постирать одежду, достать сумку. Одной бабушке я обуваться помогаю, она наклоняться не может. Иногда просто просят телевизор настроить или даже объяснить, как интернет включить на телефоне. Им трудно разобраться с гаджетами, наверное, поэтому нравится, что все здесь стабильно много лет. Меню и прочее, люди одни и те же. В общем, иногда мне дают немного денег из благодарности, чаще конфеты.

Женщина вдруг улыбнулась:

— Знаете, мне даже нравится здесь работать. Другие ворчат, какие старики надоедливые и капризные, а мне, наоборот, так интересно их слушать. Они же как дети — хотят внимания, вот и капризничают. Зато если в хорошем настроении, то похвалят, посоветуют что-нибудь.

Она пожала плечами и задумалась.

— Даже не знаю, что еще рассказать. Обедаем мы в отдельной комнате для персонала, там все едят — и медсестры, и врачи, и администраторы. Повара готовят для нас обед, ужин тоже дают. В общем, даже на еду тратиться не надо.

Лаптева вдруг погрустнела.

— Про Костину я вам рассказала, что она жаловалась на детей. Ну и про их ссору. — Неожиданно женщина наклонила голову совсем низко и почти прошептала: — Правда, я не стала говорить про Олега Костина при всех. Мне стало его жалко вчера, он же совсем ничего не соображает, а я вдруг про него… Он в таком же почти состоянии приезжал к матери, был ужасно пьяный. И он… напал на меня. Я зашла к ней в номер, чтобы поменять полотенца, Марии Петровны в тот момент не было. Но был Олег, абсолютно невменяемый. Он схватил меня и попытался завалить на кровать. Но не смог удержаться на ногах и упал, был слишком пьян. Я просто убежала тогда, никому рассказывать не стала.

Опер нахмурился:

— Катя, зря вы сразу не рассказали обо всем. Это же важно.

Но женщина пожала плечами:

— Разве это имеет отношение к смерти Марии Петровны? Перед всеми такое вываливать стыдно, будут потом болтать, я знаю. Наталья разболтала бы это всему персоналу, еще и приврала сверху, что у нас с ним роман или будто я его соблазнила. Она такое может, а потом остальные превратят это в жуткие сплетни. Ничего не поделаешь, женский коллектив, у всех ужасно злые языки, каждого обсудят. Я за время пребывания в колонии насмотрелась, поэтому стараюсь ни с кем не дружить и не ссориться, иначе засосет в это болото. Вообще поменьше о себе напоминать…

Опер видел, что она и правда нервничает с каждым километром, который приближал их к санаторию. И даже слегка притормозил.

— Катя, вашей вины нет ни в чем. Пускай говорят что угодно, но я знаю, что среди них есть убийца. А вот вы честны как никто, несмотря на все ошибки. — Гуров снова нажал на газ. — А что касается истории с Костиным, да, она имеет значение. Представьте: что, если он в таком же состоянии напал на мать? Утром каким-то образом попал к ней в номер и ударил в пьяном угаре, а может быть, из-за давно накопленной ненависти к ней. Она ведь контролировала его жизнь. Конечно, с ее точки зрения, заботилась о благе сына, но думаю, его это только раздражало. Представьте, что годами вас что-то каждый день бесит. Это ощущение копится, копится, а потом может вылиться в один момент, особенно в сочетании с алкоголем. Его поведение в отношении вас, конечно, не доказательство, но повод проверить алиби Костина. Понимаете?

Девушка молча кивнула. И Гуров смягчил тон:

— Понимаю, трудно размышлять как полицейский. Это у меня профессиональная деформация, в каждом вижу потенциального преступника. Но все же прошу: если будет что интересное, непонятное в санатории, пускай даже вам покажется, что это не имеет отношения к делу, — просто расскажите мне. Договорились?

Ответом ему был согласный кивок. Екатерина вдруг взмахнула рукой, воскликнув:

— Остановите, надо выпустить Куклу, ей нельзя на территорию санатория.

Лев замедлил автомобиль и вдруг свернул на обочину.

— Катя, а можно я попрошу вас дойти до входа самой?

Она поспешно закивала головой:

— Конечно, мне совсем не трудно. Я ведь пешком хожу на работу через лес по утрам. Да тут совсем немного осталось, даже если по дороге пойду, то за пять минут доберусь.

— А я прогуляюсь с Куклой, подышу свежим воздухом. Скажите, я смогу отсюда добраться до санатория через лес?

Молодая женщина очертила рукой большой круг:

— Да, тут кругом тропинки, не заблудитесь. Да если даже и собьетесь с пути, ничего страшного. Тут лес не дремучий, без зарослей. Людей много ходит: и отдыхающие, и местные гулять или за грибами приезжают отовсюду. Мы из поселка приехали, а там чуть левее базы отдыха рядом с рекой. Не глухомань, так кажется только из-за леса. Городским непривычно, а мне нормально.

— Ну и я тогда волков не буду бояться, — пошутил опер. — Тем более Кукла со мной будет. Она-то точно дорогу найдет.

Он закрыл машину и проводил взглядом горничную, пока она не скрылась за поворотом. А потом погладил Куклу между ушей:

— Идем, проверим все вокруг.

Лев Гуров ступал по хрустящей под ногами хвое, рядом бежала, высунув язык, собака. Со стороны это было похоже на прогулку: человек идет с собакой по лесным тропинкам без всякой цели, наслаждаясь тишиной и свежим воздухом. Но сам опер не замечал красоты вокруг, ни золотые сосны, ни солнечные опушки его не интересовали.

Он опустил голову и шел очень медленно, осматривая каждый метр вокруг. Как и говорила Екатерина, тропинки буквально пронизывали весь лес. Лес не был густой чащобой, скорее редколесье, перемежающееся полянками и поросшими кустарником опушками. Он даже набрел пару раз на пятачки с самодельными столами и скамейками, видимо, созданными энтузиастами для отдыха на природе. Эта часть леса выглядела обжитой и ухоженной, привычных следов человеческой жизнедеятельности — брошенных пластиковых бутылок, вездесущих пакетов и упаковок — Лев не увидел: кто-то явно заботился об этом месте.

Неожиданно в стороне от основной тропы, в тени огромной ели, где земля была мягкой и чуть влажной, взгляд опера выхватил четкий глубокий отпечаток подошвы с геометрическим рисунком. Он не был похож на след ботинка туриста или кроссовки. Это был оттиск городской обуви: узкий носок, квадратный каблук, широкая колодка с рубчиками по контуру. Молодые люди такую обувь не носят — она слишком официальна и скучна, больше похоже на модель для старшего поколения или того, кто ходит в костюме.

Гуров присел на корточки и дотошно изучил отпечаток. Зачем в костюме и городских туфлях гулять по лесу? Если приехал на отдых, то наверняка есть пара более удобной и легкой обуви, которую не жалко извозить в грязи или утопить в опавших иголках. След был свежим и еще не успел высохнуть и потрескаться на дневной жаре.

Вдруг Кукла насторожилась, втянула мокрым носом воздух над следом и рванула по незаметной, заросшей травой тропинке. Лев бросился за собакой, отмечая на ходу, словно следопыт, едва приметные следы человека в обуви с каблуками: примятую траву, обломанный край ветки совсем юной елочки. Он так увлекся, что не заметил, как острый сучок засохшего дерева ударил его по лицу и разодрал скулу. Лев охнул и на мгновение остановился, чтобы платком стереть капли крови. И тут же заметил на огромном лопухе точно такие же крошечные бисеринки, которые уже стали коричневыми. Сухое колючее дерево получило от человека, который наткнулся на него, не только его кровь, но и еще один трофей — тонкую, почти невидимую нить. Она качалась на ветру, напоминая порванную паутину, но концы ее раздваивались, выдавая искусственную природу происхождения.

Продолжая движение, Гуров словно вел незримый диалог с невидимым спутником. Человек шел целеустремленно, не сбивался с пути и не кружил без всякой цели, у него был четкий план. Для него лес не место для прогулки, а удобная, укромная площадка для тайных дел.

У него есть царапины на лице и повреждение на одежде, скорее всего с правой стороны, крошечная прореха, оставленная упрямой колючей елью.

Оперуполномоченный свернул на узкую, почти незаметную тропинку, ведущую в глубь чащи. Сосны стояли молчаливыми великанами, их вершины терялись в высоком голубом небе. Воздух, густой от запаха смолы и влажной преющей хвои, казалось, впитывал все звуки, делая мир приглушенным и нереальным. Но Гуров не обращал внимания на природу. Для него этот лес сейчас был не местом для уединения и отдыха, а гигантской молчаливой картой, на которую невидимый соперник нанес свои тайные знаки.

Вдруг лес расступился, и впереди появилась неширокая асфальтовая полоса. Лев прошел сотню метров, внезапно Кукла навострила уши, повела чутким носом и зарычала, будто предупреждала: «Рядом».

Из-за поворота выехала чистенькая иномарка, и Гуров взмахнул рукой, останавливая автомобиль. Машина замедлила ход, боковое стекло опустилось.

— Заблудились? — Мужчина лет сорока пяти, с аккуратной прической, в темно-синем костюме, отглаженной рубашке и элегантном галстуке, приветливо улыбнулся оперу.

Лев изобразил смущение:

— Да вот, вышел прогуляться и сам не знаю, куда забрел.

— А вы откуда, из туристического комплекса? Далековато зашли, давайте подвезу до дороги. Иначе так и будете здесь кружить.

Гуров только успел подумать, что, увидев собаку, водитель сразу растеряет свою любезность, как Кукла, будто прочитав его мысли, шмыгнула в кусты. Опер поискал ее взглядом, но даже темного пятна в кустах не заметил и решил, что вернется сюда снова после того, как прокатится с доброжелательным мужчиной.

Опер закивал головой:

— Спасибо, если не трудно, был бы благодарен за помощь. А то я человек городской, не силен в ориентирах на местности. — Он обошел авто и сел с пассажирской стороны.

— Не переживайте, доберетесь быстро, — заверил его водитель. — В лесу можно и заблудиться с непривычки.

Лев улыбнулся и восхищенно заметил:

— Сосновый бор шикарный, вообще отличное место. Даже заблудиться здесь приятно.

— Вы правы, природа уникальная. — Водитель плавно тронул с места, и его лицо озарилось теплой, много раз отрепетированной улыбкой. — А знаете ли, это не просто бор. Это, можно сказать, природный ингаляторий. Воздух здесь… — он на мгновение отвел руку от руля, словно пытаясь поймать невидимое, — …воздух здесь стерильный. Фитонциды, эфирные масла сосны, они убивают все болезнетворные микробы. Дышишь не просто воздухом, а лекарством. Легкие очищаются, нервы успокаиваются. После мегаполиса здесь дышится невероятно легко, а ведь на дыхании основана работа всего организма.

Лев кивнул:

— Абсолютно с вами согласен, совсем другие ощущения.

Собеседник тем временем явно перешел на свою любимую тему:

— А наш источник?! «Серебряный ключ» мы его называем. Вода не просто чистая, ее целебные свойства подтверждены официально. Знаете, вот многие не верят в энергетику биополя, да я и сам как представитель медицины скептически отношусь к этому. Но когда своими глазами видишь, что вода лечит лучше любого импортного лекарства, то начинаешь верить, что все-таки в этом что-то есть. И давление, и пищеварение улучшаются. — Мужчина бросил быстрый взгляд на Гурова, оценивая эффект. — Сюда приезжают не просто отдохнуть, а за здоровьем. И природа, можно сказать, наш главный союзник в этом деле. Бывали в нашем велнес-отеле?

Лев отрицательно покачал головой:

— Нет, слышал только, что тут есть санаторий.

— Санаторий… Ну, согласитесь, санаторий, — его собеседник не сдержал ухмылку, — есть в этом что-то от совка. Я, конечно, уважаю старую систему, но поверьте, в «Парус» ездят одни старики, и те по привычке. А кто хочет настоящий сервис, высокий, с соблюдением всех стандартов, те приезжают к нам в «Хвоя клаб». — Последнюю фразу он произнес с преувеличенным пафосом, явно используя ее в разговорах с клиентами. — Более тридцати оздоровительных процедур, лучшие специалисты, комфортные номера. По международным стандартам наш отель соответствует уровню пять звезд.

Лев Иванович кивал в такт речи случайного попутчика, а сам в этот момент рассматривал важные детали. Красную царапину от виска до середины лба, пару сосновых иголок, которые выглядывали из-под идеально гладкого воротника пиджака, замшевый полуботинок с острым носом и удобным квадратным каблуком, который плавно жал на газ.

— А оздоровление построено строго по принципам современной медицины. — Мужчина не замечал, что его рассматривают, он включил привычный для него режим презентации. — То есть и ароматерапия фитонцидами соснового бора, и лечебные ванны, и водолечение, и детокс, и нутрициологическая программа имеют научное обоснование и клинически подтвержденную эффективность.

Он бросил оценивающий взгляд на Гурова, стараясь определить, произвели ли впечатление на собеседника все эти модные словечки.

— Это очень интересно, — поддержал его полковник.

И тотчас мужчина остановил автомобиль, дотянулся до портфеля на заднем сиденье и достал оттуда яркие рекламные буклеты. Оперативник в это время успел заметить на его брючине тонкую, почти незаметную затяжку.

— Вот, — мужчина протянул Гурову визитку, — это моя карточка, а еще буклет со всеми нашими программами, лучшими предложениями. Когда соберетесь приехать к нам, можете позвонить мне. Отвечу, все расскажу, сделаю вам хорошую скидку. Уверяю вас, вы не пожалеете.

Лев Иванович прочитал надпись на визитке: «Сладков Андрей Юрьевич, управляющий велнес-отелем „Хвоя клаб“».

— Спасибо, очень заманчивое предложение. Обязательно постараюсь вас посетить.

Директор плавно повернул руль, и они оказались на широкой асфальтовой дороге, которая вела в сторону от поселка.

Лев рассматривал буклет: на фотографиях здания с панорамным остеклением, террасами и бассейном среди сосен. Да, существенное различие с простым «Парусом», где пара прямоугольных корпусов и обычные деревянные беседки на территории.

Сладков не сводил глаз с пассажира.

— Согласитесь, европейский уровень. Это наш подход! Он и привлекает нашу целевую аудиторию, успешных людей среднего возраста, которые ценят свое время и хотят инвестировать в свое здоровье, — закончил управляющий свой спич. — И «Хвоя клаб» — лучшее место для этого.

Лев протянул руку мужчине:

— Спасибо вам за все. Обязательно побываю у вас. И благодарю, что не дали заблудиться путнику в лесу.

Сладков просиял:

— Рад, очень рад был пообщаться. Жду вас в «Хвое», непременно приезжайте с семьей, с друзьями, у нас всем понравится. — Он указал на широкую развилку с протоптанными тропами: — Вам сюда, километров пять по прямой. Никуда не сворачивайте и выйдете по тропе к базе отдыха. Я подвез бы, но опаздываю на деловую встречу.

— Что вы, я буду рад еще прогуляться по вашему чудесному бору. Нечасто такая возможность выпадает городскому жителю. — Лев Иванович рассыпался в любезностях под стать своему собеседнику.

Улыбаясь друг другу и кивая, они расстались. Опер прошел несколько метров в направлении, которое указал ему Сладков, а потом повернул назад. Вышел на дорогу и прошел несколько метров, чтобы свернуть на проезд, куда только что проехала машина управляющего отелем «Хвоя».

Полковник возвращался тем же путем. Он шел не спеша, размеренный ритм шагов помогал выстраивать мысли в четкий логический ряд: «Царапина, затяжка на брюках, иголки и отпечаток туфли. Четыре улики, доказывающие, что Сладков совсем недавно проходил по тропинкам рядом с „Парусом“. При этом к санаторию он относится с пренебрежением, не считает соперником. Но это, скорее всего, лишь на словах. На деле же он наблюдает за тем, что происходит в „Парусе“. Или не просто наблюдает, а активно портит жизнь своим конкурентам. Например, организует нападения, хулиганские, небольшие, как в кабинете Зуревич. Только для того, чтобы напугать гостей санатория, показать, что это место небезопасно. Напуганные гости, которые привыкли отдыхать здесь, верить в лечебную силу сосен и источника, отправятся в более современное место — в „Хвою“.

Риск минимальный, даже если поймают на месте, из последствий — только статья за хулиганство. А скорее и ее не будет, такой, как Сладков, легко договорится с Сойгородовым, который за пару крупных купюр закроет глаза на мелкие происшествия на своей земле.

А вот с Костиной эти хитрости конкурентной борьбы могли дать сбой. Незапланированная случайность. Может быть, пожилая женщина не спала или оказала сопротивление. Правду знает только тот, кто напал на Костину. Но точно что-то пошло не по плану, и нападение ради скандала превратилось в серьезное преступление — убийство».

Лев вышел к выезду с территории «Хвои». Дорога была пуста. И тут же ему наперерез из кустов выскочила Кукла, она припала к руке опера, будто извиняясь: «Прости, так было надо. С тобой все в порядке?»

— Молодец, что спряталась, поняла меня без слов, — похвалил ее Гуров. — Из тебя вышел бы просто первоклассный опер. А сейчас пойдем и навестим конкурентов «Паруса», проверим, как там у них с клиентами на самом деле. Кажется, у меня появилась интересная версия, но она требует тщательной проверки, напарник.

Вдвоем они отправились по мощеной дорожке через спортивную площадку к сияющим на солнце стеклянным корпусам. Поверхность пружинистого покрытия участка с тренажерами давно не убирали, кругом лежали листья, хвоя и слой пыли. Стекло и полированный бетон построек образовывали строгие, аскетичные линии, но из-за грязных потеков в зеркальной поверхности не отражалась темная зелень сосен. По территории никто не прогуливался, террасы пустовали, ни единый звук не нарушал тишину: ни музыка, ни смех, ни даже приглушенные голоса. Лишь шорох шагов по камню.

Лев Иванович дошел до главного входа и толкнул дверь. На диване посреди огромного холла полулежала женщина с телефоном в руках. При виде гостя она нехотя приподнялась:

— Вы куда?

Опер приветственно взмахнул рукой:

— Вот решил заглянуть, посмотреть, что за место. Мне ваш управляющий дал визитку, пригласил отдохнуть компанией. Мы пока на турбазе, а потом, может быть, к вам заедем на денек-другой. Уж больно места у вас шикарные, домой возвращаться не хочется.

Женщина не удержала зевок:

— А чего смотреть-то? Место как место, цивильно все. Только это, — она задумалась на секунду, — еду с собой берите, у нас тут повара нет. Он, это… — она скосила глаза в сторону, явно придумывая, что сказать, — в отпуске. Я могу, конечно, приготовить, но чтобы не сложно и за отдельную плату. И еще, бассейн закрыт пока, там ремонт. Свет пока не работает, просто выключили, днем светло. А так все хорошо тут.

— Спасибо, подумаем, я с ребятами поговорю, — легко согласился Лев. Поднимаясь по мраморным ступеням на крыльцо, он еще хотел попросить взглянуть на номера, пройтись внутри здания. Хотя ему хватило даже короткого визита, чтобы понять: дела у велнес-отеля «Хвоя клаб», несмотря на красивое название и энтузиазм владельца, идут не очень; гостей совсем мало, а может быть, и совсем нет. Поэтому неудивительно, что Сладков тайно проверяет «Парус», где поток клиентов стабильный, при всей его «совковости».

Короткое знакомство с реальным состоянием дел в «Хвое» подтверждало версию Гурова: Сладков мог организовать нападение на Зуревич, а перед этим на Костину из желания навредить более успешному конкуренту, испортив его репутацию. Не зря же Зуревич переживала, что пожилые гости будут реагировать на любое происшествие. А может быть, и догадывалась, кто виновник всего происходящего. Но почему тогда молчала и молчит, не называет имя Сладкова?

Вернувшись в лес, опер погладил собаку:

— Ну что, Кукла, веди домой. Нужно искать еще доказательства, хвойных иголок недостаточно.

Сообразительная напарница потрусила по сплетению тропинок, безошибочно выбирая нужную. Она провела Гурова через лесок обратно к дороге, где он припарковал на обочине свой автомобиль. И как только открылась дверца, сразу запрыгнула в салон.

В свой санаторий полковник Гуров вернулся к обеду и поспешил в ресторан, чтобы встретиться со своим новым знакомым — Борисом Владимировичем. Ему не терпелось расспросить старика, вдруг и он расскажет что-то о санатории, полезное для расследования.

К тому времени, как он оказался в просторном зале, больше половины столов уже пустовали, выбор блюд тоже уменьшился. Правда, голодный после прогулки Лев с радостью набрал щедрые порции салатов и горячего.

А в это время его уже заметили. От столика у окна ему помахал Борис Владимирович:

— Лева, айда сюда! У нас есть местечко.

На Гурова обернулись все, кто сидел за столом с его новым приятелем. Лица этих людей избороздили морщины, седые волосы были похожи на пух, но глаза горели азартом и любопытством.

Лев поприветствовал компанию и пристроил свои тарелки на стол. Борис Владимирович представил его остальным:

— Ребята, этот молодой человек — тоже гость нашего санатория, так сказать, молодая смена. Лев, по отчеству не знаю, да, думаю, и не надо, надеюсь, он разрешит и без него обращаться. Хочу отметить, очень любезный молодой человек. — Он одобрительно указал на полные тарелки: — Вы, Лева, не обращайте на нас внимания, обедайте. Это правильно, что у вас прекрасный аппетит, значит, и здоровье отменное. Надо есть от души.

— И от пуза, — хихикнул рядом невысокий, коренастый пожилой мужчина. Рыжая редкая прядь через всю голову и круглый нос придавали ему забавный вид.

Оперуполномоченный с аппетитом принялся за еду, а его собеседники продолжили свой прервавшийся разговор.

— Нет, Иннокентий умер в сентябре, ты что-то путаешь. Я помню прекрасно, как летом здесь, за этим столом, мы договаривались с ним махнуть на дачу. Собирать его отменную антоновку. Я же каждый год из яблок с его дачи делал шикарную наливку. А в этом году у меня на полках пусто!

— Да? А мне казалось, что была весна… Я помню, что был в своем пальто, том самом, купленном в Ленинграде во время командировки. И мне было в нем так жарко на кладбище. Невыносимо жарко. Я еще подумал, как глупо, что Кеша умер, ведь лето только начинается, а у нас путевки в санаторий на июль.

— Нет. — Рыжий с прядью в нетерпении стучал кончиком вилки, доказывая что-то старику с прозрачно-голубыми глазами. — Ты все перепутал, Тимофей Ильич. Весной мы с Николаем Губиным прощались. — Он вдруг пристукнул вилкой по столу еще резче. — А я знаю, почему ты их перепутал. Они же на Ларисе были женаты, по очереди! Она работала на участке у Губина учетчицей, они поженились. А потом второй раз замуж вышла, уже за Иннокентия. И была на обоих похоронах как жена: у обоих — бывшая, правда, в разводе. Вот ты Лариску только и запомнил, старый ты жук! Теперь понятно, куда ты смотрел! Не с товарищами прощался, а заглядывался на вдовушку!

Тимофей Ильич вдруг покраснел, как мальчишка, так что даже кожа под белым редким ежиком волос стала розовой.

— Ну что ты так раскричался, Николай. Не на собрании ведь, чтобы меня тут песочить.

Рыжий хитро прищурился:

— Ну скажи, ведь прав я, прав?

Его собеседник нехотя кивнул:

— Прицепился как клещ. Может, и так, все-то он замечает. Разве же это плохо? Иннокентий мертв, а я жив, что тут такого, если я к его жене присмотреться решил, а не страдаю целыми днями.

— Почему же как клещ, — обиженно протянул Николай. — Просто все дело в моем уникальном методе!

Кто-то хихикнул рядом.

— Ну началось, сел товарищ Рыбин на своего любимого конька.

Николай Рыбин уже демонстрировал всем исписанный блокнот:

— А что такого, товарищи? Что вы подшучиваете, какой конек? Я ведь прав. Вот Тимофей Ильич запутался совсем, а я его распутал, потому что у меня мнемосистема. Я все важные события записываю и помечаю чем-нибудь запоминающимся, потому что абстрактные цифры и факты трудны для запоминания. Это укрепляет память! В нашем возрасте очень важно.

Но Тимофей Ильич, по-видимому, все еще обиженный за едкое замечание приятеля, буркнул:

— Да кому это нужно, Рыбин. Померли, и ладно, каждый год у нас похороны. Смирись уже, что ты старая развалина. Зачем нужна эта твоя глупая придумка. Мема, мама… — передразнил он рыжего. — Сразу видно, что ты бывший бухгалтер, только циферки и волнуют. А мы, геологи, в поле привыкли работать, где нужно не только бумажки заполнять, но и головой думать, рассуждать, предчувствовать.

Рыбин так и взвился на месте:

— Вот, значит, как! Ты тут элита, а я, значит, бумагомарака?!

Борис Владимирович наклонился поближе к оперу:

— Ну раскричались, задиры. Вы не обращайте внимания, Лева. Они уже так больше сорока лет ругаются, у каждого своя правда.

Опер кивнул:

— Да нет, что вы, даже интересно послушать. Я тоже слышал что-то подобное о специальной технике запоминания, которая помогает удержать в памяти много информации.

Старик отмахнулся.

— Я с Тимофеем согласен: кому интересно, кто и когда умер? Нам уже всем за семьдесят хорошо, рано или поздно окажемся там, — он указал сухим пальцем вверх. — Хотя, конечно, зря он Рыбина профессией попрекает. Николай — мужик отличный, с нами бок о бок работал на вахтах. И за завхоза, и за бухгалтера, и за учетчика пахал. Недаром до главного экономиста дослужился. И с премией никогда не обижал. Ну, въедливый насчет мелочей всяких, так у каждого свой характер.

— Согласен, — кивнул Лев, который был слишком занят обедом, чтобы вести длинную дискуссию.

Его собеседник вмешался в мужской спор:

— Хватит, у нас тут гости, а вы устроили перебранку. То про похороны, то про юбки беседы. Инженеры, называется, специалисты.

Его дребезжащий голос на секунду вдруг стал таким звучным, наполнился невидимой силой, что Лев Иванович сразу понял, что его новый знакомый тоже когда-то был при хорошей должности. Так разговаривают люди, которые привыкли принимать решения и отдавать команды, зная, что их обязательно выполнят.

Теперь настала очередь Рыбина краснеть. Он откашлялся:

— Прошу прощения, Лев. Не хотел испортить вам аппетит. Все верно сказал Борис: неподходящие темы для обеда.

— Ничего страшного, — решил успокоить стариков Гуров, — аппетит у меня превосходный. Расскажите, какие у вас планы на вечер.

Старики загалдели, переключившись на новую тему.

— Идем на прогулку по сосновому лесу. Перед сном очень успокаивает. Потом как младенец спишь, стоит только лечь в кровать.

— А про мои колени вы забыли?

— Вот бы как раньше, махнуть всей толпой на ночную рыбалку. Удочки-то хоть кто-нибудь прихватил?

Николай Рыбин на общий хор голосов внимания уже не обращал, он с любопытством наблюдал за новым лицом в компании.

— А вы чем планируете заняться, Лев?

Опер подносил ложку за ложкой ко рту, не решаясь сказать вслух то, о чем думал. Ему хотелось расспросить этого забавного пожилого мужчину о санатории, о тех, кто здесь работал и отдыхал. Судя по исписанному блокноту, у Рыбина было много информации, причем не домыслов и воспоминаний, а конкретных деталей и фактов. Но вот как расспросить его без свидетелей и под каким предлогом…

— Вы играете в шахматы? — Он вспомнил, что видел в холле второго этажа уединенный уголок. Парочка кресел и столик с большими шахматными фигурами.

Мужчина просиял:

— Хотите скоротать вечерок без шума и гама? Шахматы, шашки, нарды — все что угодно. В этом деле я профи. — Он перешел почти на заговорщический шепот: — Встречаемся после ужина на втором этаже. Я покажу вам одно место, где никто не помешает одержать над вами парочку побед.

— Договорились. — Гуров закончил обед, распрощался со всеми и отправился узнавать новости. Прибыла ли все-таки полиция в санаторий?

Все оказалось, как он и предполагал. В кабинете Зуревич сидел Роман Шишкин и заполнял бумаги с тоской школьника, который мается над скучным домашним заданием. При виде опера он еще сильнее погрустнел.

— Здравствуйте, товарищ полковник. Вы уже знаете про второе нападение? Теперь вот на главврача. Мне после дежурства даже поспать не дали. Начальник поднял и отправил снова в санаторий, говорит, пока не разберешься, обратно можешь не возвращаться. Ну за что мне это?.. — Шишкин тяжело вздохнул. — И подозреваемых нет нормальных. Может, это опять Костина? Только зачем она на главного врача напала? Опять, наверное, придется вызывать. Нам же пришлось ее отпустить. Приехал адвокат Костиной и такой разнос устроил, до начальства моего дошел. Пришлось все бумажки ей подписать. Пока она свидетель по делу. Уехала под подписку о невыезде, но не домой. Опять скандал устроила, кричала, что будет сидеть в санатории, пока не найдем убийцу. Представляете?! Мало мне своего начальства, теперь еще и эта Костина контролирует. А сама, может, и есть убийца.

— Может, — согласился Лев Иванович. — Только пока не собраны улики, убийцей может быть кто угодно. Алиби есть только у горничной Лаптевой, а остальные под подозрением. Гости, родственники, местные жители.

— Ну… — замялся Роман, — вообще все так запуталось. Если Костина убила свою мать, то кто в кабинет залез? Разве это не один и тот же человек? А если один, то Костина тут ни при чем, она в это время с адвокатом только добралась до города, у нее алиби есть. Может, у нее сообщник? Ее любовник, например. — Шишкин обхватил руками голову и застонал: — Совсем запутался.

Лев предложил ему:

— Вот что, Роман. Давай я, когда вернусь, помогу тебе разобраться. Но с одним условием.

Тот радостно затряс головой, готовый на что угодно, лишь бы уже кто-нибудь помог ему распутать клубок из преступлений в этом тихом месте.

— Давайте! Я на все согласен. Это же просто кошмар! Здесь так спокойно раньше было, в этот «Парус» даже наряд ни разу не выезжал. Тут же одни старики. А теперь каждый день сюда приезжаем, каждый день что-то происходит! Я сегодня спал один час. Дежурство сдал, только дома лег — а меня подняли. И опять «Парус», и опять нападение с проникновением! Ни свидетелей, ни мотива, ничего.

— У меня к тебе простая просьба, — остановил поток жалоб сыщик, — позвони руководству районного аптечного склада и объясни, что я к ним сейчас приеду и покажу одно лекарство. Надо будет найти информацию, кто получал данный препарат и сколько, по чьим рецептам за последние три месяца. Сможешь организовать? Только голос сделай строже. Сам я не могу. А ты все-таки официальное лицо, следователь, скажи, что это срочно в интересах уголовного дела. Чтобы они там бюрократию не разводили.

— Сейчас попробую… — С кислым лицом Роман принялся тыкать в кнопки на экране смартфона.

Гуров тем временем вышел на крохотный аскетичный балкончик в кабинете главного врача и тихо позвал:

— Кукла? Ты здесь?

Из кустов тотчас высунулась собачья морда. Опер вытащил из кармана котлету, завернутую в несколько слоев салфеток, и протянул своей помощнице. Та осторожно взяла ее и в два счета проглотила угощение.

— Ищи. Ну, кто здесь был? Можешь сказать? Давай, Кукла.

Собака обнюхала кусты, пробралась через сплетение веток, провела чутким носом по перилам. А потом вдруг широко зевнула и улеглась в тенечке. Гуров внимательно следил за ее действиями. Неужели не почувствует следы чужака, того, кто пробрался в кабинет? Но Кукла лишь шумно вздохнула, положила голову на большие лапы и прикрыла глаза. И тут же настороженно навострила уши. За спиной опера неожиданным басом Шишкин зарычал в трубку:

— А я вам сказал, что тогда по статье вас посажу! Препятствуете интересам следствия! Такого! Расследование убийства!

На том конце, видимо, его грозный тон возымел действие, и он чуть спокойнее продолжил:

— Да, сегодня же. Ну и что, что вы до трех. Ждите, наш сотрудник приедет, и вы ему покажете все бумаги, которые он потребует. Все, разговор окончен!

— Ну вот, командный голос выработал, — похвалил его опер. — Диктуй адрес, и я выезжаю. Ты пока тут дописывай свои бумаги, по возвращении побеседуем.

Шишкин лишь понуро кивнул в ответ: впереди еще куча работы, и нет у нее ни конца ни края.

В районный центр оперуполномоченный добрался меньше чем за час. Недолго поплутав по коротким полупустым улочкам, он добрался до двухэтажного здания с нечитаемой табличкой, состоящей из сплошных сокращений: «Росздравнадзор, ФСКЗД». В одном из кабинетов его с недовольным лицом ждала пожилая женщина в белом халате, она практически швырнула распечатанный листок Гурову:

— А еще позже не могли приехать? У меня вообще-то рабочий день до трех. Устроили тут…

— Это выписка по препарату «Монолекс» за последние полгода?

— Что просили, то и выписала, — ответила сотрудница склада недовольным тоном.

Лев забрал документы и вышел в коридор. Женщина заперла кабинет и, возмущенно бурча под нос, стремительно направилась к выходу. Но Гуров даже не заметил ее показательного выступления. Он рассматривал коротенький список с азартом сыщика, который напал на нужный след.

В машине во время короткой дороги полковник перебирал в голове собранные сведения. И они сложились в четкую, понятную картину, в которой не было пробелов и нестыковок, каждый пазл лег на свое место идеально. И все же что-то его смущало.

Лев Иванович так ушел в свои мысли, что лишь в последнюю секунду заметил, как в свете фар, разрезавших предвечерние голубые сумерки, мелькнула фигура и тут же стремительно скрылась в ближайших кустах. Гуров едва успел затормозить. От резкого поворота автомобиль съехал с дороги и оказался в кювете.

Полковник в ярости выскочил из машины, ринулся в кусты — никого! Но вдалеке за деревьями опер заметил движение и со всех ног кинулся догонять того, кто чуть не оказался у него под колесами, с целью задать ему взбучку! Хлесткие ветки ударили по плечам, от ярости в ушах застучала кровь: «Идиот! Ослеп, что ли! Совсем не соображает, что творит! Сейчас я тебе покажу!»

Незнакомец, кажется, и не пытался скрыться. Он бежал не по прямой, а петлял, то и дело меняя направление и заставляя Гурова спотыкаться о корни. Вот он рванул вправо, к заросшему оврагу. И сразу же резко свернул влево, в молодой ельник, где приходилось продираться сквозь колючие ветки, царапающие лицо и руки. Лев почти не видел убегающего, только улавливал едва заметное движение среди зеленой гущи да слышал хриплое дыхание. Неизвестный был уже совсем рядом — оставалось лишь протянуть руку и схватить за плечо. Гуров крикнул: «Стоять!» Но вдруг человеческая фигура споткнулась и исчезла из вида.

Опер успел отпрянуть назад — и вовремя: по инерции он чуть было не полетел в неглубокий узкий овраг. Лев наклонился вниз:

— Эй, давай руку, я тебя вытащу.

В ответ полетела увесистая ветка, и сердитый голос произнес:

— Отвали!

Полковник тихо зашипел от боли, хотя ему хотелось немедленно спрыгнуть вниз и устроить наглецу хорошую взбучку.

На дне оврага в сером сумраке Гуров рассмотрел застывший темный силуэт человека, который будто оценивал обстановку. Через мгновение он ринулся к противоположному склону. Его худое длинное тело повисло на корнях, торчащих из стенок. Хоть и с трудом, человек все-таки смог вскарабкаться по склону и, передвигаясь ползком, скрыться среди валунов на противоположной стороне.

Лев Гуров отошел на несколько метров назад и, не раздумывая, разбежался и прыгнул. Под ногами мелькнул черный провал. При приземлении полковник больно ударился о каменный выступ. Покачнулся, попятился и лишь в последнюю секунду успел удержать равновесие, схватившись за тонкий ствол березы.

Вдруг сбоку на него с криком обрушилась черная фигура:

— Отвали, урод!

Нападавший был легким, жилистым. Но при этом яростно царапался и рвал, пытался вцепиться в лицо, и все это с хриплым, задыхающимся матом. Гуров успел увернуться от пальцев, что целились ему в лицо, его тяжелая, налитая силой рука инстинктивно впилась в скользкую куртку нападавшего. Он не схватил его, а лишь зацепил, почувствовав, как ткань трещит под пальцами. Этого хватило, чтобы замедлить натиск, и нападавший, потеряв равновесие, шлепнулся на камни и откатился в сторону. И тут же снова, не вставая на ноги, ползком рванул прочь и исчез в кустах.

Но теперь Гуров знал, кто убегает от него, хотя, уворачиваясь, не увидел лицо. Но голос, манера движения выдали нападавшего. И запах, острый аромат едкой перебродившей сивухи, будто наружу вывернули прокисшую бочку с остатками дешевой выпивки.

Опер выкрикнул:

— Стой, подожди! Что случилось? Эй, не убегай, я помогу! Ты же загоняешь себя в угол!

Беглец вынырнул в нескольких метрах и визгливо закричал:

— Ненавижу вас всех! Вы все законченные уроды! И ничего не понимаете!

Он сделал еще несколько неуверенных шагов, но опер понимал, что тот уже не выдерживает стремительной погони и двигается из последних сил.

Гуров больше не пытался его догнать, а методично шел следом, ориентируясь на хруст веток и прерывистое дыхание. И не спешил. Шедший впереди человек двигался все медленнее, заметно хромая.

Лес поредел, и в просвете между стволами показалось открытое пространство и трасса в сторону города. Беглец с трудом попытался дотянуться до ограждения у дороги, но слабые руки не удержались и соскользнули. Он кубарем скатился прямо под ноги оперу, который уже просто шел по ковру из травы.

Лев наклонился и поймал катившегося к нему человека за руку. Он не стал использовать силовой захват, какой применяют к преступнику, чтобы тот не мог пошевелиться. Скорее наоборот, хотел помочь мужчине подняться.

— Олег, что случилось? Почему ты убегал?

У ног его бился в истерике и плакал Олег Костин.

— Я ненавижу, ненавижу вас всех! Сестру, этот санаторий! Вы все строите из себя хороших, а внутри одна гниль!

— Успокойся! — твердым голосом приказал полковник. — Расскажи мне, почему ты убегал?

Но Олег в ответ рявкнул:

— А что ты мне сделаешь? Строишь из себя добряка, как моя сестра из себя хорошую девочку. Она такая же, как мать, такая же! — Глаза у него вдруг сузились, лицо заострилось. — Она тоже всегда строила из себя порядочную, хорошую жену перед отцом! А сама обманывала его, все время обманывала! И я знал об этом. Она брала меня в этот чертов санаторий, думала, я ребенок и не догадаюсь, что происходит. Только я не дурак, я все знал. Потому что она приходила пьяная ночью в номер, от нее несло этими мужиками, с которыми она таскалась за спиной отца. Она спала с ними! Да, она ездила в этот чертов санаторий только ради того, чтобы подцепить нового хахаля! Чтобы быть наконец самой собой — грязной потаскухой! И заставляла меня молчать! Не рассказывать отцу о том, что она творит в санатории.

Опер молчал, но ослабил хватку. Пускай парень не чувствует себя несвободным, пускай говорит, не отвлекаясь на боль.

Тот, неловко взмахнув руками, сел и закачался из стороны в сторону.

— А я рассказал все отцу! Да, всю правду, как она каждую ночь уходила, оставляла меня в номере одного. И возвращалась только под утро, и пахла, пахла, пахла! Сигаретами, мужиками, этой грязью! Отец не выдержал правды, у него случился сердечный приступ. И эти стервы, сестра и мать, обвинили меня, что это я его убил. Твари! Они валялись в грязи, как свиньи, позорили его. Мать изменяла, сестра крутила шашни с его женатым коллегой. Весь институт ненавидел отца, ему не подавали руки из-за того, что творила Женька! Эти шлюхи убили отца своим распутством. А еще меня называют его убийцей… Когда я пытался что-то сделать, объяснить все людям, мать и сестра смеялись надо мной. Сестра называла меня неудачником, а мать обращалась со мной как с маленьким мальчиком. Они испортили все, всю мою жизнь.

Олег попытался несколько раз встать, но неудачно, и, сдавшись, вновь осел на землю.

— Твари, какие же они твари! Я знаю, это она, это Женька. Она убила мать. Потому что она такая же, как мать, и хотела стать главной, распоряжаться всем. Избавиться от всех и остаться одна. Она подставила меня, она! Мать мертва, а я попаду в тюрьму и сдохну там. Это все она сделала!

Олег наклонил голову и застучал кулаками по земле:

— Я не могу больше так! Ненавижу ее! Себя! За то, что я такой слабый! Ничего не могу сделать! Тряпка! Сдохни, чертова тряпка! Все равно все хотят одного — чтобы я сел в тюрьму и сдох там. Чтобы я не мешался.

Полковник Гуров попытался остановить его истерику:

— Подожди, я не хочу засадить тебя в тюрьму. Мне важно выяснить правду о смерти твоей матери. Если ты что-то знаешь…

Вдруг парень, утонувший в собственном отчаянье, взвизгнул:

— Правду?! Это и есть правда! Я — позор этой семьи! Я — грязь, которую все хотят смыть!

И в этот миг с ним что-то произошло. Взгляд, до этого безумный и расфокусированный, вдруг стал острым, ясным и страшным в своем решении. Он сжался как пружина, потом вскочил и ринулся к дороге.

— Я всем мешаю! — Это был уже не крик, а какой-то предсмертный вопль.

Гуров инстинктивно бросился следом за Костиным. Олег уже переваливался через ограждение, а дорога вибрировала от нарастающего гула двигателя большегруза.

Темноту разорвал свет фар, огромная машина всколыхнула воздух. Лев успел ухватить рукав куртки, но Костин вдруг вывернул руку и выскочил из нее. Его тощая фигура застыла на секунду в свете фар огромной фуры, которая неслась прямо на парня и уже не могла остановить свое движение.

Взвыл автомобильный клаксон, раздался глухой удар человеческого тела об огромную металлическую морду и скрежет тормозов. Олег отлетел на обочину как тряпичная кукла. Лев кинулся к нему, осторожно коснулся плеча:

— Олег!

Кровь заливала лицо парня.

— Это она… все она сделала… — прохрипел он и закашлялся, выдувая алые пузыри на губах. Потом дернулся в судороге и затих навсегда.

Гуров попытался найти пульс на его запястье — ничего. Полковник застыл на месте, все еще сжимая в руках куртку, из которой быстро уходило тепло ее владельца. Потом начал набирать телефон скорой помощи.

Раздался топот, и перепуганный водитель закричал:

— Вот же черт! Псих! Он же сам кинулся! Мужик, ты видел, видел, что он сам? — Водитель замолчал на секунду и каким-то придушенным голосом переспросил: — Мертвый?

Сыщик лишь замотал головой: мол, не знаю. Хотя ответ он знал, но не хотел говорить вслух, будто признавая: смерть обогнала его снова и забрала еще одну жертву. Или это и был преступник?.. Он все еще не был уверен.

Приезд скорой и заполнение вороха документов заняли много времени. К своей машине опер возвращался уже далеко за полночь и на ходу решил проверить вызовы на телефоне. Больше десяти непринятых звонков от Шишкина! Бедный парень устал уже его ждать.

Гуров набрал номер молодого лейтенанта:

— Роман, извини, тут непредвиденные обстоятельства появились.

— Да я еще тут торчу. — Голос у Шишкина был такой, что казалось, он сейчас заплачет. — Тут такое произошло! Просто жесть! Новое нападение, правда, теперь преступник выдал себя! Вы когда приедете?

— Да минут через десять. Ты вот что, возьми ключ от моего номера и подожди там. Я разрешаю. Да и разговаривать там будет удобнее. Чайник, заварку — бери все, что понадобится.

Ответом ему был вздох облегчения. Видимо, Шишкин совсем измучился за время долгих часов ожидания в чужих кабинетах и креслах.

У опера было совсем немного времени по дороге в санаторий, чтобы обдумать то, что произошло в лесу. Почему Олег Костин решился на такой страшный шаг? Только из-за длительного возлияния? Так бывает регулярно с теми, кто увлечен алкоголем: они теряют смысл жизни. Но это был не просто пьяный порыв. Нет, его поступок был как-то связан со смертью матери. В истерике он говорил о семейных тайнах — измене матери и связанных с этим многолетних скандалах. И о ненависти между всеми членами семьи Костиных: Олег ненавидел мать, она обвиняла его в смерти мужа и раскрытии своей тайны; такие же отношения были и у сестры с братом. И кто же из них не выдержал и нанес смертельный удар? Олег Костин сам убил мать, а потом в приступе вины покончил с собой?

Или это сделала Евгения Костина и подставила брата? Олег так и не дал четкого ответа, все его слова — лишь отчаянный крик о помощи. От чего он спасался, бросаясь под колеса грузовика? От собственной неспокойной совести или от предательства сестры и возможности оказаться в тюрьме по ложному обвинению? Непонятно.

Снова мало фактов, но много подозреваемых и мотивов. Картинка, что начала складываться в голове Льва Гурова за сегодняшний день, рассыпалась. В сплетнях, уликах и доказательствах появились новые элементы. И пока что они никуда не вписывались, лишь вносили хаос в размеренную, идеальную жизнь санатория.

Когда сыщик вернулся в санаторий, здание уже выглядело спящим. Ни в одном из окон не было света, лишь небольшой пятачок парковки освещался тусклым светом фонаря. Остальная территория уже погрузилась в темноту.

Стеклянные двери, слегка подсвеченные изнутри неярким ночником, выделялись на фоне фасада. Видимо, дежурная администраторша, закончив все дела на сегодня, ушла спать в свою каморку и заперла центральную дверь.

Лев сделал один шаг, как его почти сбила с ног стремительная Кукла. Она беззвучно вылетела из кустов и заплясала в нетерпеливом танце вокруг опера. Ее мокрый нос тыкался в его ладонь в немой просьбе о ласке. Гуров потрепал собаку по шее и за ухом, а потом вполголоса приказал:

— Идем искать вход, которого нет.

И вместе со своей напарницей пошел по дорожке, которая смыкалась кольцом вокруг основного корпуса санатория. Сделав круг, он убедился, что света точно нет ни в одном номере. Потом нашел на первом этаже окна комнаты, где была убита Костина, и шагнул через клумбу на бетонную ступеньку у стены здания. Собака одним прыжком оказалась рядом. Лев попробовал поддеть створку окна, но пластиковые края плотно примыкали к раме. Он надавил плечом, потом попытался вскарабкаться на карниз, но даже его тренированные руки и ноги скользили по гладким отвесным поверхностям — оперу удалось лишь несколько секунд провисеть на руках. Слишком высоко! В кабинет Зуревич, где был балкончик и ограда, за которую можно было уцепиться, залезть было легко. Но вот окно номера без балкона, хоть и находилось на той же высоте, оказалось неприступным. Лев попытался в прыжке уцепиться за раму, но снова соскользнул, не удержался на ногах и упал прямо на спину. Чертыхнулся себе под нос от боли:

— Дурацкие следственные эксперименты! Нет, без лестницы или подпорки забраться сложно. Еще и окно открыть. — Поднявшись на ноги и отряхиваясь, он вполголоса бормотал: — Чушь какая-то. Как преступник попал в номер? Изнутри? Снаружи это просто невозможно!

Вдруг собака гавкнула и ткнула носом в небольшой серый камешек, который притаился у корней ограждения из кустиков. Опер взял его в руки и долго рассматривал продолговатую узенькую находку. Потом задрал голову вверх, где шел ряд окошек номеров второго этажа, и похвалил собаку:

— Молодец, нашла все-таки.

Он отошел на несколько шагов в сторону, прочертил взглядом невидимую траекторию от земли до подоконника и кивнул своим мыслям. Кажется, с этим пунктом разобрались. Все-таки в номер нашлась возможность проникнуть снаружи, минуя пост администратора.

Он погладил собаку по голове:

— До завтра, увидимся после завтрака. Встретишь свою хозяйку и приходи сюда.

И сам широко зевнул: до чего же хочется сейчас лечь спать, а завтра встать попозже и неспешно посидеть в ресторане с компанией забавных стариков. Потом сыграть партию в шахматы с дотошным и говорливым Николаем Рыбиным. Тот ведь его ждал сегодня, но так и не дождался.

Не торопясь, полковник Лев Гуров еще раз обошел здание и принялся жать на кнопку у стеклянных дверей центрального входа. Ждать пришлось долго. Почти четверть часа он прислушивался к мелодичному перезвону в пустом холле, пока в полумраке зала со столиками и креслами не вспыхнула лампочка и за стеклом не показалось заспанное лицо. Женщина, закутанная в покрывало, открыла дверь и подслеповато всмотрелась в позднего посетителя.

— Ой, вы же у нас живете, да? А вы что так поздно? У нас же тут режим.

Лев зашептал в ответ:

— Простите, пожалуйста. Ездил по делам в город. Спасибо, что открыли.

Но администраторша была и сама встревожена появлением гостя не вовремя.

— Вы только не жалуйтесь Ираиде Яковлевне, пожалуйста. Я так, прилегла на минутку. А то вымоталась сегодня с этими скандалами.

— А что случилось?

Лев уже догадывался по звонкам Шишкина, что в санатории опять случилось что-то из ряда вон выходящее. Да и не хотел мучить сонную женщину. И все же задал вопрос — надо было услышать еще одно мнение. Чем больше информации, тем лучше. Каждый запоминает лишь часть произошедшего, поэтому оперативные работники так много и так тщательно ищут, расспрашивают свидетелей. Чтобы потом на основе большого массива свидетельских показаний получить детальную картину того, что произошло в реальности.

Женщина заохала:

— Так опять нападение у нас! Уже средь бела дня, прямо на территории. Девочки-повара пошли домой, а на тропинке лежит женщина. Дочка убитой, Костиной. Она же у нас поселилась на время, пока следствие идет. Наверное, думала, быстро разберутся, а тут такое! На нее же еще и напали.

— А кто? Она кого-нибудь видела, успела рассмотреть?

Администраторша приложила пухлые ладошки к щекам, круглые глаза ее стали еще больше.

— Ничего не рассказала. Наверное, от шока. Ее подняли, привели в чувство. Ираида Яковлевна оказала первую помощь.

— Почему не отвезли в больницу? — нахмурился Лев Иванович.

— Ой, да не переживайте, — отмахнулась женщина. — Все с ней нормально, пришла в себя. В номере у себя лежит, там крови-то и не было. Так, шишка на голове. Зачем скорую? У нас свой врач есть, Ираида Яковлевна специально осталась ночевать в санатории, чтобы, если что, помочь. И полиция в курсе, следователь этот молоденький писал что-то. Она сразу его позвала, чтобы он записал — еще одно нападение в санатории. Так что все сделали как надо.

Она вдруг с ужасом взглянула на темноту за стеклянными дверьми:

— Девчата говорят, что маньяк завелся в лесу. Нападает на женщин только. А я тут одна дежурю. Ох, наверное, увольняться надо, пока не поздно.

— Понятно. Вы не переживайте, скоро поймаем этого маньяка. Не увольняйтесь, — успокоил ее Лев Иванович.

Опер уже хотел идти в номер, где его ждал молодой следователь, как вдруг из-за стойки ресепшена вынырнул поднос с тарелками, накрытыми блюдцами.

— Это ужин вам. Ираида Яковлевна велела оставлять питание, чтобы вы в номере могли есть.

— Спасибо. — Лев подхватил ношу, внутри у него потеплело от заботы. Все-таки строгий вид главного врача скрывал под собой человеческую чуткость. Она одна из всего персонала побеспокоилась о том, чтобы он не остался голодным.

С подносом в руках он постучал в свой номер. Но ему никто не ответил. Лев толкнул дверь плечом — она оказалась не закрыта — и шагнул внутрь. Верхний свет был погашен, положив голову и руки на стопку бумаг на столе, в кресле крепко спал Роман Шишкин. Лев пристроил поднос на тумбу у кровати и только потом потряс паренька за плечо:

— Рома, просыпайся. Ужинать будешь?

Тот с трудом разлепил глаза и несколько секунд озирался по сторонам, не понимая, где находится.

— Товарищ полковник… А мне приснилось, что у санатория нашли еще одну жертву?

— Не приснилось, Роман. И ужин вполне реальный, так что налетай.

Запищала микроволновка, загремела ложка, молодой следователь с жадностью принялся за еду, стараясь уместить свой рассказ между кусками побольше.

— Да я вас ждал-ждал, уже все показания написал. Так-то я сегодня не дежурю, до шести работаю. В холле сидел, а тут кто-то как давай кричать с той стороны здания, с торца. Я побежал, а там Костина лежит! Представляете?! Я подбежал к ней, а у нее на лбу вот такая шишка прямо на глазах растет. И рядом женщины какие-то кричат: «Убили, убили!» Хотя она живая была вообще-то, в сознании. Я собирался в скорую звонить, а прибежала главный врач и сказала, что ничего не надо. Костина тоже уперлась, что ничего не надо, отведите ее просто в номер. Она даже заявление отказалась писать. Хотя знает, кто ее ударил, — это брат. Олег Костин. Оказывается, они поругались, он ей врезал и сбежал! Я ее расспросил и предложил написать, как он напал. Ну, чтобы характеристика была на него. Все-таки получается, что раз он на сестру напал, то ведь мог и на мать напасть. Считай, главный подозреваемый этот Олег Костин, просто нет доказательств против него. А так ведь все на него указывает. Сначала от матери избавился, и алиби у него нет на время ее смерти. Потом сестру решил пристукнуть из-за наследства. Ну и достала она его, очень скандальная. Просто не успел, его женщины спугнули из санатория. Вообще, я считаю, отличная версия. Как думаете, товарищ полковник? Только бы Костина не молчала, а то она мне в разговоре призналась, что ей брата жалко. Ну ё-моё, а у меня из-за ее жалости доказательств не хватит его посадить. Правда, он сбежал, так я на него ориентировку в отдел уже отправил. Так что найдем, — рассуждал паренек с уверенностью в голосе. — И посадим сразу в СИЗО, чтобы никуда уже не делся.

— Ты не сможешь его посадить, Рома. — Лев тоже принялся за ночную трапезу. — Олег Костин погиб на трассе три часа назад. Бросился под колеса фуры.

У Шишкина от шока выпала из рук ложка.

— Погиб… три часа назад. Но… ведь. Я ничего не понимаю. Получается, Костина наврала?

— Давай-ка по порядку. — Опер отодвинул тарелку. — Сначала погибает Мария Петровна Костина. Кто-то ударил ее так, что она умерла на месте. Кстати, результаты экспертизы готовы?

— В процессе. — Хороший аппетит вернулся к Шишкину быстро.

— Главные подозреваемые у нас — Олег Костин и его сестра Евгения. У них есть мотив — наследство. У Евгении еще нет и алиби. А у Олега оно как раз может быть. Проверили, его видели соседи, засекли камеры по дороге, нашли водителя, который вез его в санаторий в день убийства?

Роман вздохнул:

— Да не успел еще ничего. Я одно дело толком не отработал, а в этом «Парусе» каждый день нападения.

— То есть Костины оба под подозрением. Хорошо, сегодня, может быть, я допускаю, что между братом и сестрой произошла ссора. Ее кто-то видел? Есть свидетели, что Евгению ударил именно Олег или что он убегал от лежащей на дорожке сестры в лес?

Роман насупился:

— Ну, не спрашивал я никого. Зачем? Она сказала мне, что это Олег Костин ее ударил, все равно заявление она писать не хочет, защищает своего братца. То ссорятся они, то друг друга прикрывают. Сами не знают, чего хотят.

— Вот именно, все только со слов сестры, получается. Не забывай: словам ее верить не стоит. Костина буквально вчера солгала и подсунула улику, лишь бы от себя подозрения отвести.

Лейтенант приуныл, осоловело зевнул:

— Ну так что мне делать, товарищ полковник? Дело-то на месте стоит. Местные уже начали сочинять про маньяка, завтра так вообще весь район загудит. Меня начальник скоро уволит из-за этого «Паруса», потому что я не могу преступника найти.

Лев вдруг стал серьезным.

— Роман, если ты хочешь просто закрыть дело, то Сойгородов тебя научит, как все повернуть так, чтобы виноватым сделать Олега Костина. Мертвому все равно, на него можно повесить все нападения, которые произошли здесь. Вот только если хочешь узнать правду, то придется потрудиться.

Парень с раздражением ткнул в кипу документов:

— Второй день не выхожу из этого санатория, и толку ноль. Только еще больше эпизодов. Может, и правда маньяк завелся.

Лев скинул пиджак, достал блокнот и разложил несколько листов на столе, убрав в сторону тарелки.

— Давай сделаем так: зафиксируем наши варианты и будем опираться на улики и факты. Первая версия — наследники Костиной, Евгения и Олег.

На первом листе появились буквы Е и О, а рядом знак вопроса.

— Если мы найдем ответ, как один из них пробрался в номер с улицы, то найдем доказательства вины настоящего убийцы. Он должен был оставить следы взлома. Окно было открыто в номере?

Шишкин неопределенно покачал головой:

— И да и нет. Сначала я думал, что оно закрыто, но оказалось, что рама просто плотно прикрыта, но ручка не повернута. Понимаете? Можно толкнуть снаружи — и окно откроется.

— Только для начала туда еще надо залезть. Я пробовал и не смог — не за что ухватиться. — Опер потер ноющий после падения бок. — Так что пока способ проникновения в номер непонятен. Если убийца и залез через окно, то обратно этим же путем не выходил, потому что тогда не смог бы плотно захлопнуть раму снаружи, на ней нет ручек.

Шишкин нетерпеливо ткнул в букву О:

— Я вообще считаю: то, что Олег покончил с собой, доказывает его вину. Убил мать, потом напал на сестру, понял, что выдал себя. Не захотел оказаться в тюрьме, испугался и…

Лев вспомнил парня, стоящего на коленях у его ног и захлебывающегося в отчаянном крике.

— Перед тем как кинуться под грузовик, он плакал и обвинял сестру и мать в многолетних скандалах и обидах. Я так понял, что у них давний семейный конфликт. Мария Костина в молодости изменяла мужу здесь, в этом санатории. И свидетелем измен был ее маленький сын. Когда Олег вырос, то рассказал об этом отцу. У того не выдержало сердце, случился инфаркт. И после этого Олег остался виноватым в глазах матери и сестры в смерти отца. Они называли его убийцей. Так что его нападение на мать и сестру может не иметь корыстных мотивов. Вероятно, это месть, а не желание получить наследство. Но, правда, к нему ведет много ниточек, в любом случае необходимо разобраться с алиби сестры и брата Костиных. А также понять, как они проникли внутрь. Я сегодня сам пытался это сделать, и не смог. Конечно, если принести лестницу, использовать отмычку, то проникнуть в номер без шума можно. Только Костины на профессиональных домушников не тянут. И почему убийца был уверен, что Костина не закроет окно, а лишь прикроет створку? Снаружи это не определить, надо видеть положение ручки изнутри и знать, как открывается механизм. Не похоже все это на случайное убийство.

Шишкин подрисовал на первый лист еще один знак вопроса.

— А еще мне непонятно, при чем тут нападение на главного врача? Зуревич-то тут при чем? Ладно семейные тайны и наследство, но она же совсем чужой человек.

Лев вспомнил стариков из ресторана санатория.

— Знаешь, все обитатели «Паруса» знают друг друга давно. Так что, может быть, есть какие-то личные истории любви или ненависти, а может, и то и другое, что привело к событиям последних дней. Ведь преступление — это зачастую не только то, что произошло здесь и сейчас.

Роман внимательно слушал опера, такие вещи не рассказывают в юридическом институте.

— Понимаешь, обстоятельства, которые приводят к самому преступному действию, часто возникают задолго до самого события. Ведь Мария Костина, безобидная пожилая женщина, пускай и сварливая, никому не причиняла зла, у нее не было бизнеса, который мешает конкурентам. Она не делала ничего противоправного или даже плохого, кроме того, что мешала своим детям распоряжаться нажитым добром. Но в прошлом все могло быть по-другому. Судя по рассказу ее сына, много лет назад, когда она посещала «Парус» в качестве гостя, у нее был здесь роман. Это разрушило ее брак. Олег утверждал, что у матери в санатории не раз были близкие и бурные отношения с мужчинами. Повод к преступлению, то есть мотив, мог родиться тридцать лет назад. О нем все позабыли и не замечают, а он действует. Этот человек мог быть гостем санатория в ночь убийства, и у него не было необходимости проникать в здание снаружи. Достаточно вежливо постучаться в дверь или подобрать ключ от номера Костиной. В конце концов, снять его с доски рядом с ресепшеном, пока администраторша спит ночью.

Размышления полковника Гурова юного лейтенанта не обрадовали.

— Так тут куча народу живет, и все — старики. Как же я узнаю, у кого там прошлые счеты с Костиной?

— С этим я завтра постараюсь разобраться. Покопаюсь в прошлом санатория и в романах Марии Костиной.

— Ну хорошо. — Шишкин написал на втором листе слова «Парус» и «прошлое». — Получается, что Олег Костин в этом случае ни при чем? Просто поругался с сестрой из-за наследства или там разборок своих семейных, напал на нее и на нервах покончил с собой?

Лев покачал согласно головой:

— Начало было из-за наследства, настоящая причина их ссоры — семейный конфликт. Олег в семье — паршивая овца. В глазах родных — неудачник. Особенно на фоне успешной сестры, которая сделала карьеру. Еще и косвенный убийца отца, алкоголик, безработный, сидящий на шее у матери. Это же не сегодня выяснилось, мать и сестра повторяли ему это каждый день много лет подряд. И Олег сам поверил, что он ничтожество, недостойное жизни. Так что его смерть — логичное завершение многолетней травли со стороны близких людей. Но Евгения не захотела раздувать скандал дальше, может, из жалости, а может, просто из лени.

— Тогда получается, что убийство организовала Евгения Костина! Нападение на главного врача было для отвода глаз! — Шишкин отчаянно желал немедленно найти убийцу и доказательства, чтобы уже закрыть расследование в санатории. — И брата спровоцировала, чтобы тоже отвести от себя подозрения.

— Ну если это было так, то Евгения — очень тонкий психолог и манипулятор. Столько всего пришлось ей предугадать, — заметил Лев.

— Сложно, как все сложно! — возмутился его юный напарник. — Где же все-таки правда?

— Убийца — соперник достойный, — заметил Гуров. — И кстати, есть еще третий сценарий того, что происходит в «Парусе». — Лев написал на третьем листе слово «Хвоя». — По соседству три года назад начал работу велнес-отель «Хвоя клаб». Современный, красивый, я бы даже сказал, крутой. Денег туда вложено немало, а вот клиентов почему-то нет. Не знаю почему, я не бизнесмен.

— Да слышал я про него! — воскликнул Роман. — Владелец, Сладков, должен всему поселку! На работу всех звал, обещал миллионы, а потом всех кинул. И сделать с ним ничего не могут. Конечно, к нему не едут отдыхать, там же цены заоблачные. Одни сутки стоят как моя зарплата за месяц. Теперь еще и работать некому.

Парень вдруг задумался.

— Так он что же, из зависти устроил это… Типа, конкурента потопить? — изумился Шишкин. — Нет, конечно, про него в поселке и раньше чего только не говорили: что обманщик, что «Парус» ненавидит и всякие гадости делает. Даже в газете районной взятку дал журналисту, чтобы тот статью написал скандальную про массовые отравления в старом санатории. Мне мама рассказывала — да все в районе об этом болтали. Но так это же глупо! В дом отдыха едут из разных городов, они нашу газету, что ли, читают. Ничего и не изменилось от этих подлянок. В «Парусе» есть гости, а в «Хвое» — нет. И что, значит, он даже до такого дошел? Стал гостей в санатории убивать? Ну дела… — Шишкин постучал карандашом по бумаге. — А как же здесь с доказательствами?

— Косвенные, — парировал его вопрос опытный опер. — Я точно знаю, что Сладков не так давно был рядом с «Парусом», он оставил следы в лесу. И еще вот это лекарство. — Он продемонстрировал фотографию пузырька в своем телефоне. — Это препарат «Монолекс», я проверил. — Полковник предъявил распечатанный лист, ради которого ездил в районный центр. — Его получали всего три организации. И одна из них — «Хвоя клаб». А вот «Паруса» в этом списке нет, хотя именно «Монолекс» был найден сегодня утром в кабинете главного врача после нападения неизвестного.

— Это же улика! — У Шишкина загорелись глаза, наконец-то разгадка близко. — Значит, Сладков напал на Костину! Не знаю как, наверное, подкупил администратора. Или детей Костиной — им старуха все равно мешала. Потом… так, что потом, ага! Ничего у него не вышло, и он решил напугать Зуревич, чтобы она точно закрыла «Парус». А Костина, наверно, не поделила что-то со Сладковым, вот он и напал на нее! Или заплатил Олегу Костину за эти нападения! Да что там, бутылку ему купил! Они, алкаши, такие, я уже насмотрелся, пока работаю.

— Хорошо рассуждаешь, складно. — Неуемная бурная фантазия молодого следователя вызвала смех у Льва Ивановича.

Роман хитро прищурился:

— Мне Зуревич ничего про лекарство не говорила, его не было в кабинете, когда мы начали осмотр. Я про него вообще первый раз слышу.

Теперь настала очередь Гурова задуматься.

— Я уверен, что оно там было, потому что лично его обнаружил. Но Ираида Яковлевна повела себя странно, стала утверждать, что его выронил кто-то из персонала…

Есть информация для размышления. Нужно будет еще раз поговорить с главным врачом — что-то она скрывает. Причем самому, ибо слишком она умна. Он решительно указал на схему на столе:

— Значит так, завтра я занимаюсь прошлым Костиной, поговорю с Зуревич. То есть займусь версией, связанной с прошлым и конкурентной борьбой. А ты проверяй алиби Костиных: надо найти дырку в их показаниях. А еще лучше, наоборот, подтвердить, что Костины невиновны.

— Почему же лучше?

— Отсечем хотя бы одну версию и сможем сосредоточиться на остальных. Пока работы много, потому что подозреваемых огромное количество, понимаешь?

— Да уж, мне кажется, я расследовать до пенсии это дело буду.

Лев сладко потянулся, после еды навалилась усталость.

— Давай на диванчик, а я на кровать. Пора отдохнуть. Утром продолжим расследование, надеюсь, закончим его до моего отъезда.

Шишкин будто только этого и ждал. Он тут же сгреб одеяло и подушку и устроился на гостевом диване. Пока Лев Иванович собирал со стола их записи, успел спросить:

— Товарищ полковник, вы сами как думаете: кто все-таки убийца?

Лев, который неспешно готовился ко сну, снова задумался. Уже который раз за время этого странного расследования.

— Кто убийца… Знаешь, опираясь на свой опыт, скажу: это не Костины. Слишком горячие, импульсивные, слишком много случайного в их действиях. Да и нападение на Зуревич туда не вписывается. Сладков… Я его сегодня видел, он, конечно, тип скользкий, только поэтому в его вину с трудом верится. Такие, как он, врут, обманывают с деньгами, но для убийства, холодного и расчетливого, они трусоваты. А Костину убили именно так, заранее просчитали все действия, чтобы не оставить следов. Я думаю, что это след, который тянется из прошлого. Кто-то ненавидел эту женщину много лет, и так сильно, что придумал идеальное убийство. А ты как думаешь, Роман?

Но Шишкин ответил оперу сладким сопением. Полковник же, хоть и устроился на правах хозяина на широкой кровати, долго еще не мог уснуть. Он всматривался в темноту за окном, будто пытался увидеть ответы на свои вопросы.

Кусочки пазла, словно в калейдоскопе, складывались то в одну картинку, то в другую. Но какой рисунок ни складывался бы, каждый раз опер недовольно качал головой и хмурился: нет, не то, что-то здесь не так…

Пожилая женщина стояла опустив голову, словно нашкодившая девчонка, руки ее нервно крутили очки в тонкой оправе.

— Лев Иванович, уверяю вас, наша так называемая война со Сладковым никакого отношения не имеет к смерти постояльцев. Я уверена в этом, поэтому и спрятала лекарство от полиции. И без того с «Хвоей» было немало хлопот. Но сейчас все затихло.

Ираида Яковлевна Зуревич выглядела сейчас совсем крошечной в своем огромном кабинете. Может быть, из-за того, что сжалась в комок от настойчивых расспросов полковника Гурова?

— Почему вы скрыли улику — «Монолекс»? Ведь она ведет напрямую к Сладкову, вашему конкуренту. Ваш пансионат это снотворное не получал, хотя вы пытались убедить меня, что это препарат из вашей аптеки. Значит, баночка не могла оказаться в вашем кабинете случайно, из-за халатности сотрудников «Паруса». Вы понимаете, что это улика? Это след того, кто напал на вас. А может быть, до этого напал на Костину. Вы должны это понимать, у вас прекрасная логика и ясный ум.

Лев на секунду замолчал, потом продолжил:

— Почему вы соврали насчет «Монолекса»? Я не думаю, что вы прикрываете Сладкова из благородства. Раньше у вас была война. Почему вы вдруг стали так терпимы к его выходкам?

Пожилая женщина тяжело вздохнула:

— Вижу, вы уже разузнали про наши напряженные отношения с «Хвоей» и с Андреем…

Лев про себя удивился такому обращению: не управляющий, не конкурент, не Сладков, а Андрей, очень лично и почти по-домашнему.

Главврач вдруг ссутулилась:

— Простите, я по-прежнему не хочу говорить об этом. Но, видимо, придется.

Опер мягко поддержал женщину:

— Ираида Яковлевна, лучше расскажите, что за связь между вами и Сладковым. А там я решу, что важно, что нет. Так будет проще, чем добывать информацию по крупицам.

Зуревич даже прикрыла глаза — так трудно ей было говорить страшную правду.

— Понимаете, я сразу догадалась, кто на меня напал. Это был Андрей Сладков. Но не хотела, чтобы это понял кто-то еще. Поэтому отказывалась вызывать полицию. Я не хочу, чтобы у него были проблемы.

— Но ведь он ваш конкурент. — Опер все-таки не смог сдержать свое удивление. — Плохо отзывается о «Парусе» и использует даже грязные приемы, чтобы выставить вас в черном свете. А вы еще его защищаете. Почему?

— Ох, Лев, жизнь иногда нам такие сюрпризы преподносит, что все смешивается: и любовь, и ненависть, и работа. Дело в том, что когда открылась «Хвоя», мы и правда испугались. Боялись, что наши гости поедут к ним. Но шел месяц, второй, третий, а наши постояльцы приезжали, как обычно, к нам. А в «Хвое» зато шли дела не очень. Сладков пытался бороться по-разному: перекупал персонал, заказывал о нас лживые новости, даже как-то подкупил слесаря, чтобы тот отключил нам воду под видом аварии. Разводил костры в лесу и вызывал пожарных, чтобы напугать нас шумом, воем сирен. Представляете, в нашей-то тишине и размеренной жизни! Правда, гостей от его происков меньше не стало, хотя хлопот доставило немало. Мне приходилось регулярно искать персонал, увольнять с разборками и скандалами. Ох, тяжелое было время, неприятности каждый день сыпались.

Лев слушал внимательно. Главврач говорила об этом ожесточенном преследовании в прошлом времени. Что же изменилось, почему Зуревич не хочет воспользоваться возможностью ответить конкуренту ударом за все его происки?

— Но самая главная неприятность ждала меня впереди. Даже не знаю, нарочно Андрей это сделал или так вышло случайно. До сих пор не знаю… Моя дочь Вера, как и я, стала врачом, работала в санатории, продолжила династию. Я думала, что она займет со временем мое место. Вера — свободная молодая женщина, и так вышло, что однажды познакомилась с Андреем Сладковым. Конечно, потом он утверждал, что не знал, кто она, а она не знала, что это владелец той самой «Хвои», из-за которой у нас столько проблем. Они познакомились на отдыхе, далеко отсюда, и даже не поняли поначалу, что должны быть врагами. А когда это стало понятно, то было уже поздно.

Ираида Яковлевна вдруг нервно рассмеялась, на ее бледных острых скулах выступили красные пятна.

— Жизнь выдает иногда такие затейливые пассажи. Моя дочь… она выбрала любовь, Андрей Сладков оказался важнее санатория, важнее матери. Я тоже, конечно, где-то была слишком резка. Но такие вещи понимаешь потом, когда уже между вами пропасть.

На глазах Ираиды Яковлевны заблестели слезы, но она еще выше подняла гордо посаженную голову:

— Я простила Веру, смирилась, все-таки она взрослый человек, и я уважаю выбор дочери. Лишь бы она была счастлива. Естественно, дочь решила уволиться из «Паруса», стала работать терапевтом в «Хвое». Полгода мы не общались, хотя я каждый день думала о ней. А потом Вера позвонила и рассказала, что Андрей уговорил ее продать свою квартиру в городе, взять на себя кредиты, занять у всех знакомых, чтобы вливать и вливать деньги в его проект. За полгода она влезла в долги, чтобы помочь ему, но это не помогло: Сладков оказался плохим бизнесменом. Сказка кончилась, началась реальность: нищета, кредиторы, долги. После того звонка Вера выдержала несколько месяцев, а потом ушла от Андрея. Ушла из «Хвои», из медицины, в общем, начала новую жизнь. Он сбавил обороты со своими кознями против «Паруса» и просто заморозил отель и бизнес. Полгода я не слышу о нем ничего, мне кажется, он сидит и ждет, когда все произойдет само. Его корабль тонет… Я не злорадствую, вовсе нет. Я не считаю, что победила. Да я и не воевала, ни в коем случае. Ох, тут все так смешалось, что нет ни проигравших, ни победителей. Мне жаль всех: дочь, Андрея, «Хвою» и «Парус». И себя. Вера со мной общается, но все же не так, как было раньше. Мы стали будто чужие после этой истории, но я так дорожу этим хрупким перемирием, что поэтому и не рассказала вам о своих подозрениях. Не хочу добавлять Андрею еще проблем, у него их и без «Паруса» хватает. Не хочу, чтобы он или Вера подумали, что я старая злобная мегера и мщу за то, что было. — Женщина замолчала и вдруг с каким-то отчаянием в голосе попросила: — Я знаю Сладкова, он точно не мог. Он жадный, наглый и где-то недалекий, но не убийца.

Глубокий облегченный вздох словно качнул весь кабинет, Зуревич выпрямилась и стала привычно строгой, натянутой как струна.

— Надеюсь, Лев Иванович, на все вопросы у вас теперь есть ответы. Прошу вас, оставьте Андрея в покое, ему и без происшествий в «Парусе» сейчас нелегко.

— Я не могу выполнить вашу просьбу, — произнес Гуров и нахмурился. — Он мог переступить черту, Сладков мог стать убийцей. Может быть, случайно, допускаю. Решил снова опорочить вас, напугать пожилую пациентку, но не рассчитал, что та проснется. Так же, как от страха ударил вас. В такие моменты человек в одно мгновение утрачивает цивилизованный вид. Поэтому Сладков по-прежнему в числе подозреваемых.

Если Зуревич и хотела возразить, то спрятала свои мысли за маской невозмутимости. Лишь руки, покрытые морщинами и вздутыми венами, мяли край идеально отутюженного белого халата, выдавая ее волнение.

А в это время в одном из номеров Роман Шишкин уже почти вышел из себя. Сидя напротив Евгении Костиной, красный и взлохмаченный, он еле сдерживался от крика.

— Что, жалко брата?! Поэтому будете молчать?! Так вам эта жалость знаете чем обернется? Соучастием! Не хотите писать заявление, что это он вас ударил, значит, есть что скрывать. Вы вдвоем организовали убийство вашей матери, а потом не поделили добычу. Как это и бывает обычно у преступников.

— Я без адвоката обсуждать это не собираюсь, вы обещали, что это будет просто разговор, а сейчас грозитесь на меня повесить убийство, — упрямилась Евгения.

— Адвокат, чуть что адвокат! Вы пока свидетель. Пока! Чего вы защитника-то требуете, если ни в чем не виноваты? И брат у вас тоже ну прямо ангел! Хотя сами недавно его обвиняли в смерти матери.

— Я была не в себе! Олег немало нам нервов попортил, но сейчас, когда он мертв… Я жалею, что так говорила о нем.

— Да послушайте меня! — злился Роман. — Объясняю еще раз. Пишете заявление о нападении, даете показания против брата, и он — подозреваемый в деле об убийстве. А также в нападении на главного врача. А вы — сви-де-тель-ни-ца! Понятно? Если молчите, жалеете, как вы говорите, то становитесь его соучастницей.

Но Евгения закрыла вдруг лицо ладонями и с волнением произнесла:

— Но он же умер. Умер! Зачем вы копаетесь в этом?! Ведь все же понятно! — Она разрыдалась в голос. — Понятно, что он убил маму, напал на эту женщину и на меня. Он алкоголик! Буйный! Он убил отца! А через несколько лет совсем слетел с катушек. Я знала всегда, что так и будет. Он с детства нервный. Всегда ненавидел мать, меня. И вот чем закончилось.

— Вот об этом я хочу узнать подробнее. — Парнишка изо всех сил старался быть суровым. И у него хорошо получалось, от усталости следователь разговаривал с раздражением в голосе.

— Это правда, что ваш брат в детстве ездил в санаторий с вашей мамой?

Женщина опустила взгляд:

— Зачем вам вся эта грязь?.. Ездил, это было тридцать лет назад.

— И что произошло, давайте рассказывайте. У вас же там какие-то семейные тайны, связанные с «Парусом»? — Роман тактом не отличался и свои вопросы не задавал, а забивал, словно гвозди, со всей юношеской непосредственностью.

Евгения Костина передернула худыми плечами и начала рассказ:

— Этой истории тридцать лет. Мама в молодости любила вести светский образ жизни. В браке с отцом ей не хватало свободы, веселья, он не любил гостей и сам никуда не ходил. Поэтому поездка в санаторий была для мамы отдушиной. Конечно, ей приходилось таскать тогда Олега с собой, потому что он был маленьким, некому за ним присмотреть. Отец был занят в институте, а мне он помешал учиться. Да ничего такого и не было в санатории, это все глупые фантазии Олега. Просто мой брат избалованный, капризный мальчишка с болезненным воображением. Раздул какие-то свои детские воспоминания до уродливых, жутких картин и вывалил это все отцу. С его-то слабым сердцем! И убил его!

Длинные пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек.

— Надо было понять еще тогда, что Олег сумасшедший! Его больная психика привела сначала к скандалу и смерти отца, потом он начал мучить мать своей выпивкой. И все закончилось ужасной трагедией. Убил мать, покончил с собой! Напал на меня. Я слышала, что на главного врача было совершено нападение. И знаете, не удивлена. Он так ненавидел этот санаторий, вот и кинулся на нее. Зуревич работает здесь всю жизнь. Наверное, в своих фантазиях он и ее назначил в развратницы. Психоз! На фоне запоя такое случается. — В женском голосе сквозила укоризна. — Вы действительно думаете, что я была заодно с Олегом? Неужели я бы стала помогать психу?! Я-то нормальная!

— У нас так не работает! — наседал Шишкин. — Надо доказывать, что вы ни при чем. Поэтому давайте еще раз по порядку. Что вы делали с утра в пятницу? Вспоминайте каждую минуту.

Расспросы и беседы со свидетелями шли до самого обеда. Лев снова и снова задавал одни и те же вопросы горничным, администраторам, поварам санатория. Что вы видели? Во сколько это было? Что произошло? Его блокнот был уже испещрен записями.

Ближе к обеду он снова встретился с Романом в своем номере. Молодой следователь обреченно констатировал:

— Я сдаюсь. Столько всего еще надо сделать, и это только одна версия — Костины. Так и не понятно, вдвоем они действовали или Олег один убил мать. Никто его толком в то утро не видел. Таксистов, которые привозили в «Парус» Олега, найти не удалось. Сестра говорит, у него всегда проблемы с деньгами, поэтому он не заказывает такси. Просто выходит на дорогу и старается поймать попутку за копейки, а еще лучше бесплатно. Друзей у него толком не было, тоже со слов сестры. Он сидел дома или уходил в загул, если появлялись деньги. Может, не стоит рыть в других направлениях, терять время? Костин — самый подходящий подозреваемый. С матерью вообще все идеально выходит, никакого алиби, мотив есть. С главным врачом, по моему мнению, это может быть личная месть. Он же ненавидел санаторий, помните, вы мне рассказывали, и сестра подтвердила. Вот он и отыгрался на Зуревич. Все сходится.

— Обвинить мертвого легко. Я тебя предупреждал, что будет такой соблазн. — Опер мгновенно стал суровым. Парнишка совершает ошибку, выбирая легкий путь, а не правду. — Если уж решил сделать главным обвиняемым Костина, то постарайся это доказать уликами, а не только своими размышлениями.

От его жесткой отповеди Шишкин присмирел и робко поинтересовался:

— А у вас по другим версиям есть еще информация?

— Потом обсудим, когда будет что-то существенное, — сухо отозвался Гуров. — Пора обедать.

Он поспешил выйти из номера и отправился в ресторан не потому, что был голоден. Аппетит у него совсем пропал. Он ушел, чтобы не сорваться на Шишкина, не вылить на него свое раздражение.

Оказавшись наедине с собой, Лев понял: он злится оттого, что снова отдельные факты сложились в идеальную картину преступления, где преступником был Олег Костин. И опытному оперу не нравилась эта идеальность. Такая же, как с горничной Екатериной Лаптевой. Еще двое суток назад все факты и свидетели только и говорили о том, что молодая женщина — убийца Марии Костиной. Вот только потом все оказалось совсем иначе. И сейчас снова у него складывалась слишком безупречная и потому фальшивая картина преступления с Олегом Костиным в качестве главного обвиняемого.

В ресторане полковник Гуров, не поднимая глаз, ткнул на что-то среди блестящих лотков, а потом уселся с тарелками за самый дальний стол в углу. Только бы никто не подсел и не начал донимать разговорами, как это делают, кажется, все обитатели «Паруса». Ему сейчас, как никогда, нужна тишина, чтобы привести этот хаос из фактов и мыслей в порядок.

Но успокоиться наедине с самим собой полковнику Гурову не дали. За спиной раздалось легкое покашливание:

— Добрый день, Лев. Не помешаю?

Он поднял глаза: у стола, чуть сгорбившись, стоял Николай Рыбин, тот самый забавный старичок с рыжей прядью и круглым носом, с которым они договорились сыграть партию в шахматы.

Опер мысленно выругался, вслух же сказал:

— Здравствуйте. Простите, был занят, пока не получается составить вам компанию.

Старик вдруг без приглашения сел рядом и зашептал:

— Я вижу, Лев. Вижу, как вы озадачены тем, что происходит в санатории.

Полковник отвел глаза. При всем уважении, он не будет обсуждать расследование с посторонними. И снова вежливо увильнул от разговора:

— Извините, я тороплюсь.

Но Рыбин лишь лукаво прищурился:

— Не переживайте, я не прошу рассказывать мне тайны следствия. Я сам могу рассказать вам кое-какую важную информацию. Может быть, она поможет вам найти убийцу Маши.

От удивления у опера взлетели вверх брови.

— Маша… вы имеете в виду Марию Костину? Вы были с ней знакомы?

У Николая засияли глаза от удовольствия, что получилось вызвать любопытство у этого замкнутого, молчаливого человека. Он указал на ресторанную дверь:

— Встречаемся после обеда у столика с шахматами. Я все вам расскажу.

Но Лев уже отодвинул тарелки:

— Идемте, я уже закончил.

Пока они шли по коридору, его собеседник по-стариковски немного брюзжал:

— Зря вы так, ведь не доели же. Уж поверьте мне, потом пожалеете, а время назад не вернуть.

Когда они уселись за столик с фигурами, Рыбин шумно выдохнул:

— За ошибки прошлого мы платим в настоящем. И это не только про обеды. Это касается всего, в том числе и убийства Марии Костиной.

Лев не стал двигать пешку, заваливать старика вопросами, лишь замер, превратившись во внимательного слушателя своего словоохотливого собеседника. А тот вдруг задумался, и оперу на секунду показалось, что морщины на его лице разгладились. Николай улыбнулся, и в этой улыбке не было ни веселья, ни лукавства, только тепло, будто время повернуло вспять, отодвинув все заботы на второй план.

— Знаете, мы так ждали эти поездки. Ох, сколько было интриг и скандалов из-за путевок. Только представьте, почти год в полях, в спартанских суровых условиях — палатках, вагончиках, времянках. А уж потом на отдых. Ох, как мы тут веселились! Питание от пуза, теплые номера, вечером танцы и кино. Ходили пешком в город за «тремя семерками». Ох, это не санаторий, а рай, и в любом раю есть своя Ева. У нас это была Мария Костина. В молодости она была хороша, и даже то, что приезжала с сыном, кавалеров не отпугивало. Признаюсь, и у меня с ней случился, как говорится, курортный роман. Интересная она была в молодости женщина. И выпить, и потанцевать, и посуду побить, и стихи почитать, и… Ну, вы сами понимаете что. Гремучая смесь… Ах, Маша! Огонь! Она как будто каждую минуту ловила удачу за хвост и боялась, что жизнь пройдет мимо. Мужики вокруг так и вились, а она любила это внимание, чтобы все вокруг горело. Казалось, ей все нипочем — ни условности, ни чужие взгляды. Но раньше было другое время, строго с разводами и изменами. Чуть что — жалоба в профсоюз, а то и товарищеский суд. Эта любовь — запретная, свободная — не могла не закончиться плохо.

Старый бухгалтер помолчал, и его улыбка померкла, словно туча набежала на солнце.

— Был там у нас один инженер, Анатолий Красин. Руководитель геолого-разведочной партии, серьезный мужчина. В советское время это была хорошая должность, тем более на нашем предприятии. Сам семейный, по путевке приехал отдохнуть и поправить здоровье, как и положено. От наших гулянок держался в стороне, писал письма семье, на процедуры ходил — в общем, не кандидатура для курортного романа. И на этого каменного мужчину положила глаз Мария. Не знаю, что ее так зацепило, вариантов для любви у нее было много. Наверное, вот эта его правильность, захотелось ей, чтобы настоящий семьянин оказался у нее под каблуком. Может, просто на внешность обратила внимание, он спортом занимался, альпинизмом, настоящий богатырь. И получилось, что не устоял Анатолий. Две недели они ходили под ручку по санаторию, Маша — довольная, как кошка, которая натрескалась сметаны. А рядом Красин с опущенными глазами, видно было, что ему и сладко, и противно от их отношений. Машка хвасталась им, как очередным трофеем, для нее это было просто очередное любовное приключение. Отпуск кончился, она рванула в свою столицу, а Красин к семье. У нас отпуска большие, по полтора месяца. Две недели Анатолий должен был еще провести с женой и детьми, потом вернуться на разработки. Но с новой партией он не приехал, а ребята рассказали, что случился страшный скандал. Жене Красина пришло письмо с подробностями его курортной «любви». Маша не наигралась в роковую женщину, скучно ей стало дома с детьми и мужем. Это я так думаю, зная ее вспыльчивый и вредный характер. Вот и решила дальше мучить своего поклонника. Мария написала с десяток писем, что вот, мол, они любят друг друга, и она хотела бы, чтобы жена знала правду. Ни развода не требовала, ни прощения не просила, просто так написала, с целью унизить, спровоцировать скандал и насладиться еще раз своей победой. Оставить след, яркий, как она сама. Написала и забыла, а у Красина рухнула вся жизнь. Жена пошла в партком и написала жалобу, приложила эти письма, Красину устроили товарищеский суд.

Рыбин прищурил глаза:

— Вы, наверное, Лева, толком и не знаете, что это такое. А в советское время это было страшно! Куча собраний, и везде тебя клянут, осуждают, руку не подают, премий лишают, про продвижение по службе можно навсегда забыть. Такое пятно позора на автобиографии. Все-таки в СССР моральный облик был не пустым звуком. Конечно, и измены были, и связи без брака, да что там — и проститутки водились. Но личная жизнь считалась делом общественным. Чуть оступился — и все! Скандалы, унижение, позор! Затаскали Красина с семьей по судам и прочим собраниям до того, что жена наглоталась таблеток. После этого ее увезли в психушку, детей отдали родне, а Анатолий сломался. Запил… Вернулся он на разработки только через год. И то не инженером, а простым работягой. Пить, правда, перестал, но сам… как будто мертвый, тень одна от человека осталась. Ест, пьет, работает, ходит, а внутри пустота, нет жизни. На пенсию вышел, он моего возраста, я долго о нем не слышал. А тут, когда ехали в санаторий с ребятами, они шушукались, что Красин явился в профком и потребовал себе путевку. Хотя после той истории он в «Парус» ни ногой. И вдруг сам заявился! Ребята шутили, конечно, что наконец-то у них с Машей все сложится. Мол, всего-то тридцать лет подождали до свадьбы. У нас в компании такие шутки бывают, мужские, грубые.

Старик откинулся на спинку стула, позабыв о шахматах, его взгляд уперся в окно, за которым качались вечные сосны.

— Ведь это странно, Лев, согласитесь? Красин никогда не ездил с нами, хотя любой пенсионер с хорошим стажем может получить на предприятии путевку. Молодежь в санаторий не заманишь сейчас, она все больше по заграницам отдыхает. Вот их и раздают нам, старикам. А в этот раз Красин сам заявился за путевкой, не случайно здесь оказался. Видимо, потянуло в прошлое, туда, где все началось. И вдруг в его приезд Маша убита. Совпадение? Но разве так бывает, Лев?

Гуров не сразу ответил на вопрос, несколько секунд осмысливая новую информацию о погибшей. И лишь потом покачал головой:

— Бывает и так. Но могло случиться и по-другому. Например, Красин решил отомстить Костиной за разрушенную жизнь. Даже спустя много лет. Иногда злость не исчезает, а превращается в вечный груз на душе.

Рыбин слушал оперуполномоченного с завороженным видом.

— До чего же интересно! Ох, Лев, мне кажется, вы знаете столько невероятных историй. Я с удовольствием бы послушал, а то в моей бухгалтерской жизни всегда были одни цифры и отчеты. Но, наверное, вам надо идти, поговорить с Красиным. Узнать его алиби. Я даже специально вчера подсел к нему за обедом, завел разговор. Нелюдимый, конечно, товарищ, о себе ни словечка. Хотя узнал еще один прелюбопытнейший факт: его номер на втором этаже, точно над номером Маши Костиной. Вам не кажется, что это новая странность? Напоминаю, Красин — альпинист, для него даже в таком возрасте спуститься на один этаж ниже несложно. Может быть, стоит узнать у администратора, просил ли Красин поселить его в определенный номер? Представляете, если выяснится, что так и было? Тогда все указывает на Анатолия. Он тридцать лет ненавидел Машу — мог легко спуститься вниз, через окно проникнуть в комнату и убить несчастную. Потом тем же путем подняться к себе, оказавшись вне подозрений. Согласитесь, если бы не моя наблюдательность и острая память, то вы бы и не подумали искать убийцу этажом выше?

У Рыбина был очень довольный вид, он напоминал мальчишку в теле старика, который нашел спрятанный родителями подарок за неделю до Нового года и теперь не мог скрыть своего торжества. При виде такого неподдельного восторга Лев Гуров не стал рассказывать ему, что тайны из прошлого Костиной уже были его версией. Более того, он уже предполагал, что в окно к Костиной могли проникнуть сверху, когда нашел при осмотре на газоне обломок стены. Сыщик был благодарен старику. Тот превратил предположения в конкретные факты с помощью своей внимательности. Полковник протянул руку и пожал пухлые пальцы в рыжих веснушках:

— Спасибо, вы очень помогли.

— В качестве благодарности я хотел бы узнать правду, кто же все-таки убил Машу. — Пожилой сыщик-любитель был явно полон любопытства. — Понимаю, тайна следствия. Но ведь я почти обо всем догадался. Хочу лишь знать, был ли я прав в своих логических выкладках.

И получил обещание от Льва Ивановича:

— Хорошо, когда дело будет раскрыто, я обязательно расскажу вам, кто был преступником. — Опер протянул руку к пухлому блокноту на столе: — Любопытные записи. Вы разрешите их просмотреть?

Рыбин одним движением раскрыл блокнот:

— Конечно! Любопытный метод, я уже говорил во время обеда. Тренирую память с помощью мнемотехники. Тут, конечно, ничего интересного: события, даты, кто умер и когда, дни рождения. Не суть важно, главное вот в чем: к каждой дате я пишу ассоциацию, и таким образом она у меня фиксируется в памяти. Вот смотрите. Например, Синицын умер в ноябре два года назад. И на его похоронах на памятник села ворона, я ее четко запомнил. И с тех пор у меня выстроилась цепочка: Синицын — ворона — дата смерти! Понимаете?

— Почему вы именно датами смерти так интересуетесь? — Лев медленно перелистывал исписанные страницы.

— Лев, мне 84 года, мои ровесники не женятся и не заводят детей. Они умирают все чаще и чаще, так что это не интерес, а случайность. — Он ткнул нетерпеливо в одну из строчек: — Ну вот же, Голикова вышла замуж за немца, укатила с ним в Германию. Провожали ее на даче в сентябре и варили пунш из вишни. Вишня — сентябрь — Германия и Голикова, вот такая цепочка. Видите, свадьбы тоже есть.

— Интересно, — отозвался Лев, его глаза скользили по строчкам в блокноте.

— Очень! Невероятная система! Эх, какая жалость, что я не знал о ней раньше. Я ведь был главой профсоюза всю жизнь, начальником бухгалтерии, так что мне положено знать, кто родился, кто женился, кто умер, чтобы начислить премию или выдать матпомощь от предприятия. Ох, сколько обид, если забудешь про чью-нибудь женитьбу, а мужики все кровь с молоком, горячие, по три брака у каждого. И я должен был помнить это все! Детей, жен, дни рождения!

Вдруг Рыбин спохватился:

— Все-таки я вас заболтал. Уж простите, никогда не встречал настоящего сыщика! Не буду вас отвлекать. Вы ведь сейчас к Красину? Это двести шестой номер, он сейчас там, это точно. Никогда и никуда не ходит, кроме как в ресторан, даже на процедуры. Я расспросил наших красавиц с ресепшена, — просиял Рыбин.

Его собеседник поднялся. И правда, пора идти и дальше распутывать непростое дело. Хотя он и узнал многое о прошлом Костиной, о тайнах, которые скрывает санаторий, но к догадке они его не подвели. Скорее наоборот, лишь добавили сложностей. Версий, как и почему погибла женщина, становилось все больше, как и потенциальных убийц.

Лев кивнул Рыбину и направился к лестнице, на ходу размышляя: неужели сейчас вот так просто найдется убийца Костиной? Что, если прав Рыбин, и это незадачливый любовник спустя много лет отомстил за свою разрушенную жизнь? Это было бы удобно, как обвинение Олега Костина или горничной.

Дойти до номера он не успел, в коридоре вдруг мелькнула знакомая фигура в форменном костюме.

— Катя, — окликнул он горничную.

Та обернулась и вспыхнула от радости:

— Лев Иванович! Здравствуйте! Как хорошо, что я вас встретила. Я вас искала, в номере вас нет, в ресторане нет. Уже испугалась, что вы уехали.

Он успокоил ее:

— Еще два дня точно здесь. А что случилось?

Женщина смутилась:

— Я хотела попросить вас о помощи.

— Что надо сделать?

— Понимаете, мне велели убраться в номере Костиной. Там остались ее вещи, одежда. И мне кажется, они ей нужны. Может быть, можно отвезти их в морг?

— В смысле? — не понял опер. — Что значит нужны?

— Она же в одной ночнушке была, но ведь ее так не будут хоронить, нужно платье и косметика, обувь. Я выбрала все самое красивое в гардеробе, чтобы ее можно было одеть. Просто ее дочь… занята. Я сказала ей про вещи, но она только кричит в ответ, чтобы я к ней не лезла. А мне жалко Марию Петровну. Вроде бы все это из-за нее, но про нее как будто забыли. Ищут убийцу, а она лежит раздетая. Хотя она очень любила наряжаться, когда была живая. Всегда выходила из номера на обед или на процедуры в платье, накрашенная, в туфлях на каблуках, с прической. Для женщины это очень важно. Даже после смерти.

Екатерина схватилась за тележку, на которой стояли ряды бутылочек, лежали стопки чистого белья, и торопливо заговорила:

— Я, наверное, глупость сморозила, простите. Я сама съезжу в морг. Просто испугалась, что меня не пустят. Я ведь ей никто, а вы полицейский.

Лев положил руку на плечо испуганной женщины:

— Катя, я съезжу с вами обязательно. Никто вас не прогонит, но может быть, тело уже отправили в городской морг. Так что давайте я узнаю у следователя, где оно. А потом мы поедем туда вместе.

Женщина кивнула:

— Хорошо. Огромное вам спасибо. Я освобожусь в пять.

— Договорились.

Лев кивнул на дверь с номером двести шесть:

— Вы ведь и здесь убираетесь? Кто там живет?

Катя неуверенно подняла плечи:

— Обычный гость, вроде бы первый раз сюда приехал. Неразговорчивый, пожилой, как и все. Странный, то сидит в номере безвыходно, то уходит на весь день. Убираться у него запретил, после того как я руку порезала.

— Чем? У него нож?

— Нет, что вы! — замахала женщина руками. — Я не знаю, что там было в сумке, что-то острое. Я в первый день пришла к нему убираться, а у него под кроватью лежала большая сумка. Я просто хотела пропылесосить, а там какой-то острый кончик торчал через ткань и распорол мне ладонь до крови. Но мы все равно у него не убираемся: он попросил администратора, чтобы никто к нему не заходил в номер. Сказал, даже постельное белье ему не надо чистое.

— Кошка, — произнес вслух свою догадку опер.

Екатерина удивленно посмотрела на Льва Ивановича:

— Думаете, принес кошку в номер и поэтому запрещает к нему заходить? Может быть, правда, но я не слышала, чтобы там кто-то мяукал.

— Простите, Катя, это мысли вслух. Я о другой кошке думаю, так альпинисты называют специальное приспособление. Хорошая штука, с их помощью можно залезть на очень большую высоту.

— В сумке эта кошка? Но зачем? Здесь же нет гор, только лес и озеро, — изумилась женщина.

— Как раз и узнаю, — подмигнул ей полковник Гуров. — Буду ждать вас в пять, поедем в морг. — И постучал в дверь с номером двести шесть.

— Уходите, не нужна уборка, — на стук отозвался зычный голос, но дверь оперу никто не открыл.

— Откройте, — продолжая стучать, крикнул Лев. — Это не уборка, это полиция.

Раздались тяжелые шаги, и дверь открылась. Гуров невольно отпрянул. Анатолий Красин был выше его почти на голову и шире в плечах, лицо мрачное, с угрюмым остановившимся взглядом.

— Заходите, — коротко бросил он и тяжело зашагал назад в номер. Там он опустился в кресло, которое скрипнуло под его весом. — Знал, что придете. Кто-нибудь да проболтается полиции.

— Почему были так уверены? Тридцать лет назад было дело. — Лев решил не играть с Красиным в хитрые вопросы и ответы. Очевидно, мужчина не глуп и догадался, что рано или поздно попадет под подозрение.

А тот хмыкнул в ответ:

— Я бы удивился, если бы тут весь санаторий промолчал. Тридцать лет назад только и разговоров было про меня и… Марию. — Имя бывшей любовницы он выговорил с трудом.

— Окружающие считают, что она испортила вам жизнь, — заметил опер, рассматривая грузного престарелого великана.

Анатолий прикрыл морщинистые веки.

— Испортила… — И, не открывая глаз, продолжил: — Наверное, для всех это выглядит так. Замужняя женщина соблазнила женатого мужчину, развалила семью, свела с ума жену, лишила детей отца. Кажется, что-то такое говорили на всех этих бесконечных собраниях.

Анатолий открыл глаза, в них стояли слезы. И это было так странно: высокий сильный мужчина плакал от душевной боли.

— А вы никогда не думали, что это все не про измены и грязь, а про любовь. Настоящую, которая живет в сердце всю жизнь вопреки всему. Она, как гроза, ослепительная, разрушительная и великолепная. Мне хоть тогда и было двадцать восемь, но я никого прежде не любил. Представляете? Женился, детей завел, а что такое любовь, не знал. Жил как все, работал, отдыхал, ел, пил, спал. А потом встретил Марию — и меня ослепило. Как будто я до этого не жил. Я ведь знал, какие будут последствия, знал, что для Марии просто очередной трофей. Я же не глухой и не слепой, видел, как она себя ведет. Да и доброжелатели рассказали сразу о том, что мужчин она меняет как перчатки. Каждый сезон — новый кавалер. Но я уже ничего не мог сделать, это сильнее меня, сильнее долга перед женой и детьми, сильнее голоса разума.

Я был счастлив с ней тем летом в «Парусе», три короткие недели абсолютного счастья. И потом не мог забыть всю жизнь. Ненавидел и любил, и больше всего на свете хотел быть с ней вместе. Но я был женат и очень виноват перед своими детьми и женой. Я всю жизнь искупал свою вину, все сделал для своей семьи. Только вот сейчас, на старости лет, когда умерла жена, дети взрослые и заняты своими семьями, я стал свободен. И вдруг понял, что могу разыскать Марию, рассказать о своей любви. Вот и приперся сюда, влюбленный старый дурак, с этой глупой надеждой. Даже не знаю, о чем я думал. Наивно надеялся, что она тоже меня любила и думала обо мне. Она ведь писала даже моей жене, что о такой любви нельзя молчать. Только оказалось, что я просто наивный глупец. Столько лет живу, а в женщинах так и не научился разбираться. На самом деле Мария меня давно забыла, даже не сразу вспомнила при встрече, кто я такой.

Слезы катились из глаз, стекали по морщинистой шее и расплывались темными пятнами на растянутом вороте футболки. Красин вытер их большой ладонью.

— Вы это хотели узнать?

— Не только. — Опер привык к слезам и отчаянию и не раз наблюдал, как самые опасные преступники — убийцы и насильники — плакали, вставали на колени и умоляли поверить в их невиновность. Но причиной страданий было не раскаяние, а страх перед возможным заключением, предчувствие близкого разоблачения и наказания. И хотя ему тягостно было видеть душевные муки влюбленного, который терзался своими чувствами и не знал избавления даже спустя десятки лет, все-таки сыщик начал задавать привычные, рутинные вопросы:

— То есть вы приехали сюда в надежде поговорить с Марией? Откуда вы узнали, что она тоже будет здесь отдыхать?

— Она приезжала сюда ежегодно много лет, всегда летом, в одно и то же время.

Старик отвечал полковнику, не поднимая головы, стыдясь своих слез.

— И у вас получилось поговорить с Марией Костиной?

— Да, в первый же день я позвал ее на разговор в беседку и признался, что любил ее всю жизнь. А Мария надо мной посмеялась… и ушла.

— Потом вы виделись еще?

— Почти каждый день. Она поднималась ко мне в номер и расспрашивала, как я страдал, что чувствовал. А потом уходила к себе.

— Зачем ей это было нужно? Может быть, она все-таки хотела отношений с вами?

Анатолий приподнял и опять уронил тяжелые плечи.

— Ей просто было лестно. Она наслаждалась моим восхищением, жаловалась, что давно никто не ухаживал за ней. Как-то сказала, что я напоминаю ей пса, верного и любящего.

— А вы?

Красин поднял на Гурова глаза, и у полковника по спине пробежал знакомый холодок. Ощущение, которое всегда подсказывало: опасность близко. Тяжелый, угрюмый взгляд. Так же как и слова самого несчастного влюбленного:

— Я хотел бы ее убить, думал об этом. Надеялся, что если она будет мертва, то я наконец перестану ее любить. Стану свободным.

— Подумали и убили?

Но Красин снова прикрыл глаза веками.

— Мне кажется, кто-то услышал меня, мои мысли. Нет, я не убивал ее, лишь думал об этом. И хорошо, что не сделал, потому что это ничего бы не изменило, не облегчило бы мои страдания. Сейчас, когда Мария мертва, я по-прежнему люблю ее.

— Про ваши чувства я понял. А что с алиби, в ночь с пятницы на субботу где вы были?

— Здесь, один.

— Спали всю ночь? Не выходили в коридор, не спускались к номеру Костиной, не встречались с ней?

— Только если в своих мыслях. Каждую ночь я подолгу стоял у окна, потому что знал, что Мария меньше чем в паре метров от меня. И вслушивался в звуки, даже не знаю зачем. Наверное, хотел быть ближе к ней, быть рядом.

— И в ночь с пятницы на субботу тоже сидели у окна?

Красин кивнул.

— До скольки?

— Лег в пять сорок пять, когда пришли повара. Они прошли мимо по дорожке и обсуждали котлеты и недостачу сыра. Знаете, такие вещи отрезвляют. Сразу почувствовал себя таким глупым, влюбленным и жалким. Закрыл окно и лег спать.

Лев наклонился к кровати:

— Что у вас лежит под кроватью в сумке?

Красин наконец вышел из прострации:

— Ничего. Я не заглядывал туда после того, как заехал в номер. И ничего не клал.

Лев встал на колени, пошарил рукой под большой двуспальной кроватью и нащупал тугие ручки. Он потянул за них и извлек сумку. Обычную новенькую сумку среднего размера из какой-то блестящей плотной ткани, в каких часто носят форму и кроссовки для занятий в спортивном зале. Полковник Гуров расстегнул замок и осторожно вытащил из нее металлический крюк. На ладонь лег холодный, отполированный до зеркального блеска металл — стальные зубцы, острые как бритва. На кончике одного из них застыла темно-красная окантовка.

Мужчина с удивлением дотронулся до блестящих крючков:

— Откуда это в моей комнате?

— Вы привезли это с собой, чтобы пробраться тайком в номер к Костиной и убить ее за вашу испорченную жизнь.

Красин медленно поднялся с кресла, подошел к шкафу и сдвинул зеркальную створку:

— Вот моя сумка, я с ней приехал. Больше ничего не было.

На полу стояла полупустая небольшая спортивная сумка, почти в два раза меньше той, что нашлась под кроватью.

Он сунул руку в карман плаща, который висел на плечиках, и достал посадочный талон на рейс.

— Вот билет. У меня была ручная кладь, летел налегке. Да и такое снаряжение нельзя перевозить как ручную кладь, даже если она подойдет по весу. Когда я занимался альпинизмом, мы возили оборудование строго в багажном отделении и обязательно в специальных чехлах, чтобы оно никого не поранило и не повредило чужие чемоданы.

— А как альпинист, скажите мне, вот с таким оборудованием, — Лев вытащил полностью снаряжение из сумки, — я смогу спуститься из вашего окна и попасть в окно нижнего этажа?

Смерив Гурова взглядом, Красин подошел к окну и распахнул его настежь. Поводил пальцами по стене и покачал головой:

— Нет, стена слишком мягкая, ремень выдержит, но зубцы вывалятся под вашим весом. Вы спуститесь метра на полтора и потом упадете. Но всегда можно испытать свое везение, хотя альпинисты так не делают. Мы точно рассчитываем такие вещи, от этого зависит жизнь человека, и не одного.

Лев уже протягивал ему крюк.

— Давайте проверим ваши расчеты. Крепите!

Анатолий с сомнением посмотрел на него:

— Думаете, я спустился на этом снаряжении вниз и убил Марию? — Но все-таки с силой вонзил кошку в серую стену, дернул так, чтобы зубцы как можно сильнее вошли в поверхность, и отпустил ремень.

— Готово. Но я предупреждаю: вы — упадете.

Лев забрался на подоконник и попрочнее ухватил веревку.

— Здесь невысоко. Если смогу спуститься на полтора метра, как вы и говорили, то останется всего-то три и кусты.

Он оттолкнулся и соскользнул вниз. Тело повисло на веревке, ноги сами уперлись в шершавую поверхность стены, приняв на себя основную тяжесть. Лев оттолкнулся от стены, одновременно пропуская веревку через тугие кулаки, смягчая рывок. Шаг-толчок, шаг-толчок, будто по невидимой лестнице. Ноги уже ударили в верхнюю раму окна нижнего этажа — номер Костиной. Наверху Красин выкрикнул:

— Трещина в стене! Группируйтесь!

В ту же секунду раздался громкий неприятный хруст, из стены с противным шуршащим звуком рвущейся штукатурки вылетел сноп пыли и кусков стены. Альпинистская кошка зазвенела, взмыла в воздух и полетела вниз.

— Осторожно! Быстрее вбок! — Стальной коготь, что должен был держать оперативника, со свистом взмыл в воздух. Кошка вылетела из стены, вывернув с собой целый кусок фасада. Лев успел дернуть веревку вбок и тут же прижал руки к себе, скрутился всем телом и выгнулся в сторону, смягчая удар.

Снаряжение, ставшее внезапно грузом, прошило воздух рядом с его головой и с глухим грохотом обвалилось на землю рядом. Веревка, потерявшая точку опоры, бессильно хлестнула по стене.

Гуров пролетел недолго и упал в гущу кустов. Ветки хрустнули, амортизируя удар, но сотрясение все равно отдалось во всем теле оглушительной волной. Он лежал, пытаясь отдышаться, в глазах плясали звезды.

— Эй, живой? — позвал его сверху Красин.

— Нормально, — отозвался опер и поднялся на ноги. Он сгреб в сторону обломки — фрагменты стены, собрал кошку и ремень. — Это я заберу.

С альпинистским снаряжением в руках он обогнул здание и нырнул в дверь черного хода. За дверью гремела кухня и громкий женский голос ворчал:

— Ходит, ходит этот мент, все вынюхивает. Понятно же, кто ее убил! Этот смурной инженер! Зря, что ли, он сюда приперся через тридцать лет!

Лев остановился на секунду, вслушиваясь в разговор на кухне.

— Все ты выдумываешь!

— А что! Я вот своего мужа бывшего двадцать лет назад схоронила, а до сих пор ненавижу. Скотина! Могла бы, так по морде бы ему и дала!

— А главного врача зачем этот инженер пристукнул?

— Маньяк! Одну убил, понравилось, за других взялся!

— Ой, так его же никто не арестовал… Как мы через лес-то ходить будем? Он же и на нас потом перейдет.

— Вот именно! Этот ходит, высокий, а толку нет никакого. Юрец пускай нас провожает теперь домой, пока этот высокий не разберется, кто убийца.

Полковник покачал головой. Каждый день — новая версия. Сколько же желающих расправиться с Костиной?.. Никем не замеченный, он поднялся по лестнице в номер Красина и сунул тому кошку:

— Пока уберите в сумку, сумку под кровать, как и было до этого.

Мужчина растерянно переспросил:

— Я думал, что меня арестуют. Разве вы не считаете, что это я убил Марию?

— Я подумаю над этим, — отозвался Лев. — В любом случае вам придется показать ваш билет еще раз в отделении полиции и дать показания, где вы были в момент смерти Костиной, уже письменно. Но чуть позже.

Красин не сводил с него внимательного взгляда:

— Вы как, сильно ударились? Это было опасно, могли что-нибудь сломать, а может быть, и сломали. Давайте отведу вас к врачу. Тут прекрасный терапевт, работает много лет.

— До свадьбы заживет, — отмахнулся оперуполномоченный и вдруг спохватился: — А знаете что… Давайте вы сейчас все расскажете следователю. Обещаю, что мы не будем вас арестовывать. Просто надо все ему показать, объяснить. Идемте, и сумку возьмите с собой.

Красин поплелся к шкафу, натянул кофту, подхватил спортивную сумку, долго возился, укладывая крюк.

— Да что за черт, как его запихать? — Он подхватил ношу легко, как пушинку, и послушно пошел рядом с полковником Гуровым. А тот вдруг повернул к дальней лестнице.

Красин недовольно забурчал:

— Куда идем-то, в какой номер? Здесь спуск в ресторан, а там в холл выйдем.

— Ну давайте этим путем, мне все-таки надо к врачу, кажется… — Лев шел и о чем-то думал. Он ни о чем больше не расспрашивал Анатолия, целиком уйдя в свои мысли.

Угрюмый мужчина воспринял его молчание по-своему, с сочувствием уточнил:

— Сильно болит? Да вы присядьте, я врача сюда позову. Вам, наверное, и ходить-то нельзя.

Они вошли в холл, Лев обернулся к мужчине:

— Убийца из вас какой-то слишком добрый получается. Не могу поверить, что вы хотели убить Костину.

Полковник краем глаза видел, как вытянулось лицо администраторши за стойкой. И стоило им лишь свернуть в коридор, как тотчас застучали каблуки по плиткам.

Анатолий несколько секунд молчал, а потом с тоской признался:

— Хотел. Уже не знал, как избавиться от этой проклятой любви. Даже думал с жизнью покончить. И не смог. Не зря она меня называла слабаком.

Однако в ответ на его признание Лев лишь рассеянно кивнул. Он уже не обращал никакого внимания на несчастного влюбленного, а снова напряженно думал. В его голове те черточки и знаки вопроса, что ночью они рисовали с Шишкиным, сложились вдруг в неожиданную картинку. И сыщик смотрел на нее с изумлением: как же он этого не замечал?

Гуров открыл дверь кабинета главного врача. Шишкин сидел, вжавшись в кресло, не зная, куда деться от женских криков. Разгневанная Евгения Костина стучала кулаком по столу и истерично выкрикивала:

— Я приказываю, слышите, приказываю: перестаньте меня подозревать! Займитесь моим братом! Это он, точно он! Я же была у вас в отделении, когда напали на эту чертову докторшу. Потом он напал на меня. Какие вам еще нужны доказательства, какое еще алиби?! Почему я должна доказывать и объяснять, где была утром в тот день, если я невиновна? При чем тут история с этой горничной, я всего лишь хотела вас расшевелить. Чтобы вы отстали от меня и искали настоящего убийцу!

Паренек робко пытался остановить ее:

— Перестаньте. Алиби на момент убийства у вас нет. И у брата тоже нет. А мотив есть. Я же убийство расследую, нападение на врача отдельно. Может, оно и ни при чем. Да тише, перестаньте кричать.

— Роман, — Лев пропустил вперед Красина, — есть новый свидетель. Прошу, проведи допрос.

Он жестом указал Евгении на дверь:

— А вы вернитесь в свой номер до выяснения всех обстоятельств.

Женщина вздернула подбородок:

— Опять? Когда уже закончится это расследование? Мне год придется торчать в этом «Парусе»?! Через два дня я должна быть на научной конференции, понимаете? А не выслушивать бред мальчишки-полицейского!

Лев подхватил ее под локоть и повел в коридор.

— Столько, сколько понадобится, чтобы собрать доказательства вашей виновности или невиновности. Напоминаю, основная версия на данный момент — это ваш сговор с братом избавиться от матери из-за наследства.

Евгения едва открыла рот, чтобы снова начать свои нападки, но опер остановил ее:

— Да, я помню, вы не считаете нужным доказывать свое алиби, потому что вы невиновны. Как пожелаете! Задача следствия — доказать вину, справедливо или нет, тут уже по-разному бывает. Можем и ошибаться иногда, особенно когда нет помощи от свидетелей.

— Что?! — У Костиной отвисла челюсть. — Вы на что намекаете? Что обвините меня в преступлении, которое совершил Олег?

— Евгения, завтра все обсудим, в день моего отъезда. И наконец выберем того, кто понесет наказание за все преступления в санатории. Так что у вас есть время обдумать свою защиту. А мы пока пополним коллекцию подозреваемых. — И опер захлопнул дверь номера прямо перед ошарашенной женщиной.

Шишкин застонал за столом:

— Я больше не могу. У меня голова трещит от ее крика. Лев Иванович, что мне делать?

— Работать, Роман, собирать дальше истину по крупицам. И вот еще одна часть нашей головоломки — Анатолий Красин. Он расскажет тебе, как связан с убитой, запиши каждое его слово, особенно по минутам в ночь смерти Костиной.

Шишкин по-детски ждал чуда. Вот сейчас сыщик вдруг объявит убийцу и можно будет наконец-то поехать домой и забыть надолго, а лучше навсегда про этот проклятый санаторий. Но вместо этого Лев Гуров обратился к мрачному высокому старику:

— Присаживайтесь и расскажите все подробно. — Сам же развернулся и направился к выходу.

Шишкин крикнул ему вслед:

— Я домой сегодня поеду, не могу больше в санатории жить. Кого арестовывать-то, товарищ полковник?

— Под домашний арест всех подозреваемых до завтра. Никаких домой. Будешь контролировать ситуацию, я вернусь поздно, — распорядился Лев, уже спускаясь по лестнице.

В холле ему наперерез бросилась администраторша:

— Товарищ полковник, задержали все-таки этого маньяка? Это что, он ее этим крюком своим грохнул, да?

— Тайна следствия, — строго отрезал Лев Иванович, — не могу ничего вам рассказывать. Но вы сами видели все.

— Видела, — затрясла головой женщина. — А я сразу девчонкам нашим сказала, что это он! Красин! Больше и некому, столько лет забыть не мог. Псих! Я о таком читала: одна его обидит, а он всем женщинам потом мстит.

— Теперь можете не бояться, — успокоил ее опер и, ускользнув от дальнейших расспросов, направился к парковке.

Там на бордюре притулилась в ожидании его Катя Лаптева, у ее ног, положив на лапы вытянутую морду, притихла Кукла. Девушка с облегчением выдохнула при виде Льва:

— Я боялась, что вы не придете. Но звонить побоялась, думала, вы заняты маньяком.

— Весь санаторий гудит? — Он завел машину и распахнул дверь для пассажира. Кукла без промедления тоже забралась в салон.

— Только об этом и говорят, — подтвердила спутница. — Это тот грустный мужчина из двести шестого? Правду говорят, что он убил ее из-за любви, тридцать лет ждал?

— А вы как думаете, мог он убить из-за любви?

Молодая женщина пожала плечами:

— Он же уже пожилой, я думала, с возрастом люди перестают делать глупости. — На ее лицо легла тень. — Тяжело это все, когда все тебя подозревают, смотрят, обсуждают. И Марию Петровну жалко, она мертвая, а о ней такое говорят. Здесь же все давно работают, вот и начали вспоминать. Так страшно, умер человек, а сам он никого не интересует. Наследникам его деньги нужны, полиции — кто его убил, а остальным интересно только, с кем жил, с кем спал.

— Поэтому вы хотите отвезти ей вещи?

Катерина кивнула.

— Собрала в номере, главный врач приказала освободить комнату. Никто не хочет там убираться, все отказались, кроме меня. Я покойников не боюсь. Завтра еще заберу подушку, матрас и одеяло. — Она покраснела. — Мне Наталья разрешила себе забрать, а в санатории их списали. Пятна от крови остались, не смогла их отчистить. Ну, пускай хоть так, я не боюсь, а у меня диван в комнате — совсем развалюха. Лучше пускай матрас после покойницы, зато мы на нем вместе с Куклой поместимся.

— Правильно не боитесь, — согласился опер. — Живые люди обидеть могут, а покойники лежат себе спокойно. — Потом уточнил у спутницы: — Что еще в санатории говорят про убийство? Кого после вас виноватой назначили?

— Детей Марии Петровны. Кто говорит, что сын ее убил и покончил с собой. А кто думает, что виноваты оба — и сын и дочь.

— А вы во что верите, в любовь или в деньги? Что сильнее толкает человека к убийству?

Женщина задумалась на секунду:

— Наверное, все-таки деньги. — Она опять смутилась. — Просто глупое у них тогда убийство какое-то. Наследство не получили, зато получат срок.

Лев кивал в такт ее размышлениям: права, как же она права. Ведь это было все время под носом, а он не замечал и потому шел по ложному, искусственному следу.

Автомобиль долго плутал между старыми зданиями по узким проездам, пока Катерина не вскрикнула:

— Вот табличка! Морг! Здесь!

Лев направил машину к серой одноэтажной постройке с глухими, затянутыми решетками окнами. Женщина смущенно вцепилась в пакет с вещами обеими руками, но все-таки мужественно предложила:

— Вы сидите в машине, я сама. Я все им объясню.

Гуров остался сидеть, а Катя выбралась из машины и постучала в металлическую дверь. Сначала нерешительно, а потом все сильнее, пока наконец она не приоткрылась на небольшую щель. Хриплый голос рявкнул:

— Чего барабанишь? Закрыто!

— Пожалуйста, мне на пять минут. Вещи для покойницы отдать. Я не знала, что закрыто.

— Три тысячи, — ответил невидимый собеседник.

Женщина растерялась:

— Но я… у меня… нет. Я же просто хотела попрощаться и вещи отдать. Она же в одной ночнушке.

— Ну и отвали тогда, — рявкнули ей в ответ.

Лев в салоне автомобиля вскипел. Он нечасто пользовался служебным удостоверением, если не нужно было решать рабочие вопросы. Но уже выучил, что некоторые понимают только силу, признают только деньги и боятся лишь красных корочек, которыми тычу им почти в лицо. Он вылетел из машины, на ходу доставая служебное удостоверение, сунул его в темную щель, в которой маячило бледное лицо, и ногой зафиксировал дверь:

— Открыл быстро!

Вход в морг тут же отворился, и его спутница смогла зайти в темный коридор. Пожилой неопрятный мужчина с большим ключом в руках, не то санитар, не то сторож, пробурчал недовольно:

— Чего сразу не показали. Я бы открыл без вопросов.

— Где покойники? — рявкнул Лев. С такими типами не стоит церемониться, они, будто животные, мгновенно чувствуют власть уверенных людей и выполняют их приказы без лишних рассуждений.

Мужчина торопливо потянул на себя белую дверь:

— Так это, в холодильнике.

— Идем. — Лев взял Катю за руку и вместе с ней прошел внутрь.

Щелкнул выключатель, и яркий свет залил пространство. Пришедший в себя мужчина засуетился у квадратных дверок:

— Кто нужен-то? Которую недавно привезли? С головой разбитой? — Он выкатил тело, прикрытое тканью. — Так вот она. А чего хотели-то?

Лев чувствовал, как дрожит женская рука. Но девушка набралась мужества и спросила:

— Можно я ее одену? Платье и кофту.

Опер с сомнением покачал головой:

— После вскрытия, боюсь, будет выглядеть все очень… пугающе.

— Так не вскрывали ее, — встрял в разговор сторож-санитар. — У нас тут специалистов не водится таких. В город ее отправят, когда бумага придет из полиции, там и вскроют.

— Переодевайте. — Полковник отвернулся в сторону, чтобы не смущать спутницу.

Сопровождающий бочком зашагал к двери и исчез со словами:

— Если чего, кричите.

В тихом помещении зашуршала ткань, с тихими всхлипами женщина начала переодевать тело.

— Помощь нужна? — Лев не мог оторваться от отражения в стекле. За окном уже сгустились сумерки, и в холодном казенном свете силуэты отражались нечеткими контурами. И ему вдруг пришло в голову, что все происшествия в санатории такие же зыбкие, с постоянно меняющимися причинами и виновниками. А он никак не может добраться до реальности и видит лишь какое-то размытое отражение.

— Я закончила. — Женский голос был едва слышен от напряжения.

Лев подошел поближе, взялся за край каталки и осторожно начал закатывать тело. Стоящий в ногах пакет покачнулся и с размаху шлепнулся на пол, по щербатым плиткам рассыпалось его содержимое: заколки, тонкий, все еще окутанный духами хозяйки шарф.

— Простите, это я виновата. — Она ринулась собирать вещи. — Совсем голова не соображает от волнения.

Лев тоже опустился на корточки и принялся ей помогать. У женщины рядом ходуном ходили руки. Она едва слышно произнесла:

— Мне не страшно, нет. Просто это в первый раз. Я видела мертвых, но не одевала вот так. Извините, что втянула вас в это.

— Все в порядке, Катя. Вы делаете хорошее дело, а мне не тру… — Опер вдруг застыл в двадцати сантиметрах от головы покойницы. Он торопливо закинул в пакет собранные шпильки и наклонился к телу. Осторожно отогнул край уха и уставился на крохотную черно-красную точку на сморщенной коже. Потом так же осторожно разжал пальцы и нащупал телефон в кармане:

— Роман, это полковник Гуров. Будешь готовить бумаги на экспертизу по Костиной, запиши обязательную токсикологию. И укажи эксперту: за правым ухом покойницы есть след от укола. Да, прямо за ухом. Да, знаю, это странное место. Понимаю, что токсикология долго и у вас не делают. Подождем, это важно.

Он накрыл тело тканью, закатил носилки в холодильную камеру и закрыл плотно дверцу.

— Катя, давайте я отвезу вас домой, — предложил полковник.

Лаптева так была измучена, что без лишних слов сразу согласилась. Только в машине, пока они ехали к общежитию, спросила:

— Получается, ее убили этим уколом, а не ударом по голове?

Но опер молча покачал головой: обсуждать это нельзя. И Лаптева послушно кивнула, поняв его без слов. Женщина уже начала выбираться из машины, когда опер ошеломил ее вопросом:

— Катя, вы же по объявлению в санаторий попали?

Та кивнула в растерянности, не понимая, к чему он ведет.

— А где вы его увидели?

Женщина ткнула в небольшое здание с желтыми квадратами витрин.

— Вон там местный супермаркет, оно висело у двери. Зачем вам?

— А что в нем было написано?

— Что требуются горничные в санаторий, график и адрес.

— А когда вы пришли, кто с вами разговаривал, кто проводил собеседование?

— Сначала Ираида Яковлевна, но она просто спросила, откуда я узнала про вакансию, а потом отправила меня к Наталье. Та меня уже расспросила обо всем, проверила документы.

— Спасибо, — поблагодарил женщину опер.

А та смутилась:

— Это вам спасибо, возитесь со мной, помогаете. А мне даже отблагодарить вас нечем.

Он пожал на прощанье ее узкие пальцы:

— Вы даже не представляете, как помогли мне.

Машина тронулась и исчезла в полутьме, оставив Катю в растерянности от неожиданного комплимента. Автомобиль проехал по улочкам затихшего городка, выбрался на трассу и покатился по широкой пустой ленте асфальта. Возле знакомого указателя нырнул на дорогу между деревьев, промчался еще пару километров и вдруг свернул в противоположную от санатория сторону. Лев Гуров отправился не в номер, чтобы наконец спокойно поразмыслить над новыми фактами и обсудить их с вымотанным бесконечными допросами Шишкиным. Нет, он ехал в велнес-отель «Хвоя клаб». Припарковав автомобиль за поворотом от короткого отрезка, который утыкался в широкую парковку, опер повел себя странно. Он, словно вор, прошел в темноте до центрального здания, оглядел внимательно козырек и стены в поисках камер. Потом достал металлическую отмычку из кармана и долго возился с замком, пока тот все же не поддался. Полковник Гуров сделал несколько шагов и замер, чтобы глаза привыкли к темноте. Он прошел по холлу к коридорам и начал методично проверять все двери: открыто или нет. На втором этаже тяжелая ручка поддалась под его нажимом. Опер оказался в большой комнате, где вся мебель была укрыта чехлами, кроме огромной кровати, на которой, раскинув руки, храпел мужчина.

Лев подошел поближе, включил фонарик на телефоне. Ну что ж, надо действовать, иногда приходится быть жестоким ради того, чтобы застать врасплох всех, кто привык носить маску. Только неожиданность заставит его снять вежливую улыбку и заговорить не гладкими фразами из конспектов.

Свет фонарика ударил по глазам, и Андрей Сладков подскочил на кровати, взмахнул руками, хватая воздух:

— Кто? Что? Вы что делаете?!

— Полиция, — отрезал Лев Иванович. — Немедленно отвечайте на вопросы. Для кого вы приобретали препарат «Монолекс»?

— Это что, снотворное? Зачем вам это?

— Отвечайте!

Как же легко подчинить человека, когда он беззащитен после сна, в месте, которое считал безопасным. Стоит сломать его границы — и он растеряется так, что не сможет притворяться и врать. И будет вынужден говорить лишь правду.

Лев Гуров знал этот психологический прием и часто использовал его на допросах, стараясь выбить собеседника из колеи. Ярость, обида, слезы, страх, заполняя человека до краев изнутри, мешают плести ложь. На это и был сейчас его расчет.

Сладков, с торчащими спутанными волосами, испуганный, ослепший от света фонарика, замер на кровати и удивленно спросил:

— Какая полиция? Я… я не знаю ничего.

— «Монолекс» приобретали?

— Да, но я же по рецепту, для санатория. Это было полгода назад.

— И он сейчас находится на месте? Ведь этот препарат подлежит учету и должен храниться в специальных условиях.

Сладков прищурился, в тусклом свете экрана он все-таки сумел рассмотреть знакомое лицо:

— Это же вы были на дороге!

Напряжение спало, но нужную информацию Гуров уже добыл и, самое главное, был уверен, что она правдива. Осталось выяснить лишь отдельные детали. Он убрал луч от лица Сладкова:

— Электричество у вас здесь есть?

Тот вдруг поник:

— Нет, все отключили. Вы что, из-за таблеток этих ночью приехали сюда? Вы же видите: мы не работаем.

— Значит, они должны быть на месте. Идемте, где у вас тут аптечный склад?

Сладков огрызнулся:

— Серьезно? В час ночи пойдем проверять эти таблетки? — Однако все-таки сунул босые ноги в стоящие на полу щегольские кожаные туфли.

— Да, и на каждую пропавшую банку вы должны будете предъявить назначение врача и рецепт.

— Назначение врача?! — Мужчина истерично расхохотался. — Какого врача, кому? Вы что, не видите? Здесь пусто! У нас не было гостей уже больше трех месяцев, ни одного!

Лев упрямо шел следом за ним, пока они не остановились у двери с надписью «Аптека». Сладков вытащил из кармана огромную связку и долго копался с замком, втыкая то один, то другой ключ, при этом бормоча себе под нос:

— Пропали. И что? Штраф? Я уже ничего не боюсь, гори все огнем! Плевать! Здесь все уже пропало, и я вместе с этой проклятой «Хвоей».

Наконец у него получилось открыть дверь. Внутри помещения оказалось абсолютно темно.

— Подсветите, все лекарства в сейфе, — буркнул Сладков. В луче фонарика, который снова включил Лев, он опять долго чертыхался и нажимал кнопки сейфа, пока дверца бесшумно не распахнулась.

— Вот, смотрите, все стоит, — с раздражением ткнул он пальцем в стоявшие в ряд зелено-белые баночки.

— Давайте пересчитывать. И документы найдите на них, журнал с отметками, кому и сколько выдавали.

— Да никому ничего не выдавали! Мы аптечку как заполнили, так после открытия ни одного лекарства не выдали! — Сладков в приступе досады стукнул кулаком по крышке сейфа. Зелено-белые банки подпрыгнули. Легко и слишком высоко от незначительного удара! Гуров вдруг схватил ближайшую, отвинтил крышку и перевернул ее вверх дном.

— Вы чего? — завопил в темноте владелец велнес-центра.

Ни одна капсула не выпала из емкости, не застучала по полу. Опер одну за другой открывал крышки банок, но все оказались абсолютно пустыми.

Свет выхватил вытаращенные глаза и разинутый рот Сладкова.

— Это еще что такое? Куда все делось?

— Это придется объяснить в полиции.

— В смысле? Ну штраф выпишите, при чем тут полиция. Я вообще не открывал этот сейф давно. Да я и не проверял банки. Может, мне бракованные подсунули?

— Закрывайте сейф, аптеку, отель. Поедете со мной, вы задержаны в качестве подозреваемого в убийстве.

— Вы чего?! — перешел на крик Сладков. — Какое убийство! Я не знаю ничего! Ничего не знаю! При чем тут снотворное и убийство? Я никого не убивал!

Лев успел поймать глазами нервный шаг в сторону и покачал головой:

— Андрей, сами подумайте, ну какие шансы у вас сбежать? Сейчас ночь, дороги пустые. А ваш побег будет доказательством вины. Если не виноваты, то чего вам бояться?

По лицу мужчины будто прошла судорога, но он все-таки покорно пошел к выходу. Так же покорно сел в машину рядом с Гуровым. И только в машине вдруг выпалил:

— Это старуха меня прокляла, я не знаю, как еще это объяснить. Не может быть все так плохо. Я ведь мечтал об этом бизнесе столько лет, убедил всех вокруг, как это будет круто. Современный крутой велнес-центр в глубине соснового бора. И мне ведь верили, давали деньги на этот проект. Я горел им! А все привело к тому, что меня обвиняют в убийстве. Кого хоть убили? Зуревич? Это не я. Конечно, я ненавижу старую ведьму, но убить… Да и зачем, все равно это уже ничего не изменит.

Лев завел машину и посоветовал:

— Расскажите, почему вы ее так ненавидите. Станет легче. А я, может быть, пойму, что ошибся, когда начал вас подозревать в преступлении.

— Все дело в моих планах, моем невероятном проекте — велнес-отеле «Хвоя клаб». Он должен был стать прорывом, сделать меня миллионером, принести деньги и успех. А привел в тюрьму.

И съежился внезапно, словно на плечи лег тяжелый груз.

— И не только. Он лишил меня всего. Я правда верил в то, что делаю, поэтому занимал деньги, брал кредиты. И других вдохновлял своим упрямством, мне все время казалось, что все вот-вот наладится. Сначала я думал, скоро гости пойдут. Потом винил персонал, потом себя, потом еще какие-то причины находил. И продолжал искать деньги, брать кредиты, занимать и верить, что скоро произойдет чудо.

И еще я не понимал, что сделал не так. Ведь рядом этот совковский «Парус», и туда едут люди, а у меня пусто. Раньше мне казалось, что это все главный врач, такая железная тетка. Она подговаривает местных не идти ко мне на работу, слухи разносит, как у меня тут плохо. Ну я и старался в ответ ударить побольнее, не жалел денег на это. Думал, что если уничтожу этот «Парус», то все их клиенты прибегут ко мне.

Сладков вдруг рассмеялся, и его смех прозвучал страшно в салоне машины.

— А вы знаете, что я когда-то был богат? Удачно вложил деньги в акции и получил хорошую прибыль. А потом решил, что если один раз получилось, то, значит, я крутой бизнесмен. Придумал себе новую мечту — место, где можно отдыхать и лечиться от городской суеты. И вложил в нее все свои бабки. Правда, теперь, спустя три года, мне кажется, что бизнесмен я хреновый, и «Парус» совсем ни при чем. Но Зуревич я все равно ненавижу, по привычке уже, наверное. Два года, как дурак, крутился возле этого «Паруса», все сражался с ним непонятно за что. Потом мне все надоело, и я махнул отдыхать, познакомился там с девушкой — Верой — и влюбился. Так втрескался, что фамилию не догадался спросить. Потом уже выяснилось, что ее мать — это та самая главный врач «Паруса» Ираида Зуревич. Правда, Вера оказалась не такой, как ее мать. Она тоже в меня поверила, помогала, вложила всю душу. Мать иногда звонила ей и убеждала, что я идиот и ничего не умею, поэтому дела идут так плохо. Тогда я был готов убить ее за эти слова и такое отношение. А сейчас… Вера от меня ушла, я должен всему миру, а моя мечта оказалась глупостью. Наверное, Ираида Зуревич была все-таки права…

Сладков застонал и снова взлохматил свои волосы:

— Если уж кого и убивать, так это не Ираиду, а меня. За чрезмерную самонадеянность.

— Вера вернулась к матери?

Андрей покачал головой:

— Нет, она сказала, что не хочет больше вообще ничего слышать о санаториях, лечебницах. И обо мне.

— Ей вы тоже должны деньги?

Андрей медленно кивнул:

— Миллионы. Она продала квартиру и взяла несколько кредитов по моей просьбе, тогда еще верила, что я выкарабкаюсь. И я верил. Мы думали, что к нам тоже будут ездить гости, а Вера будет здесь главным врачом. Все как в «Парусе», только круче и лучше во много раз.

— Вы общались с Верой Зуревич после ее отъезда?

— Сладкова, ее фамилия теперь Сладкова, мы успели пожениться. И только недавно она подала на развод. Представляете, если у вас нет денег, то даже развестись вы не можете, ведь нужно оплатить пошлину, — горько усмехнулся Андрей. — Да, первые пару месяцев Вера звонила. То плакала, то кричала, то проклинала меня, а потом исчезла.

— За что она вас проклинала?

— За долги. «Хвоя» принадлежит мне, а вот мои долги по коммунальным платежам, по кредитам на строительство банки требуют и с моей законной жены. Так что я подставил ее на огромные деньги и ничем не могу помочь ей, потому что и себе-то помочь не могу. Она жаловалась, что устроилась на работу, но вся зарплата списывается банком из-за моих долгов. У нее заблокировали все карты и нет денег на еду и съем жилья.

— А вы что ей отвечали? — уточнил опер.

— Что я живу точно так же. — В голосе Сладкова зазвучали нотки раздражения. — Я живу в отеле без света, ем консервы и хлеб уже несколько месяцев. Заправляю машину ворованным топливом и целыми днями ищу инвестора, который мне поможет. Как я могу ей помочь?

— Почему вы просто не продадите здание и не раздадите долги?

Вопрос полковника показался Сладкову смешным, он снова разразился истеричным смехом:

— Продать и раздать долги? Да в надежде, что мой бизнес начнет работать, я вбухал сюда в три раза больше, чем стоит здание. Даже после продажи останутся огромные долги.

Гуров продолжал расспрашивать Сладкова, теперь уже о дне убийства. Но тот хоть и выглядел потерянным и сбитым с толку, не путался и повторял одно и то же. Что в момент смерти Костиной он был один в «Хвое», так же как и во время нападения на Зуревич.

Потом Лев уточнил:

— У Веры, вашей бывшей жены, есть доступ к сейфу с лекарствами?

Андрей развел руками:

— Скорее всего. Как главный врач, она их заказывала, раскладывала, записывала. Я не понимаю в этом.

— Я вас понял, и все-таки придется проехать со мной. Повторите вашу историю еще раз под запись, а следователь решит, правда ли это.

Сладков вытянул вперед руки:

— Да я давно готов. От чего там говорят не зарекаться — от сумы и от тюрьмы? Нищая жизнь у меня уже есть, теперь еще и тюрьма.

— Не торопитесь с наручниками, пока я просто предлагаю поехать для дачи показаний по делу об убийстве пациентки в санатории «Парус».

У Сладкова приоткрылся рот от удивления.

— Убийства пациентки? Вы серьезно? В «Парусе»?

— Абсолютно, и вы один из подозреваемых на время следствия из-за вашей конкурентной борьбы с Зуревич и с санаторием.

Правда, мужчину в его положении, кажется, мало чем можно было напугать.

— Ладно. Но еще раз повторяю: я никого не убивал и ни на кого не нападал. И как оказалось лекарство на месте преступления, понятия не имею. — Он с явным облегчением откинулся на спинку сиденья в машине.

— Будем придерживаться этого, пока не будет доказано обратное. Недаром у нас в стране действует принцип презумпции невиновности.

Андрей хмыкнул:

— А вы не похожи на обычного мента, я думал, они потупее.

Забеспокоился Сладков, лишь когда понял, что они свернули на дорогу, ведущую к «Парусу»:

— Эй, почему в санаторий? Мы так не договаривались. Я думал, что мы в отдел едем.

— Нет, убийство произошло в «Парусе», значит, и следственные действия будут проходить в санатории.

— Но сейчас же ночь! — Мужчина заерзал на сиденье. — И вообще, я…

— Не готовы к встрече с Ираидой Яковлевной? — угадал Лев.

Андрей Сладков сразу поник, отвернулся в сторону и попытался пригладить торчащие вихры:

— Я столько раз представлял встречу с ней. Если честно, нет давно уже никакой злости. Наоборот, мне стыдно, что я выгляжу словно какой-то бомж.

— Вы хотели бы ей нравиться? Все-таки она ваша теща. — Лев разговаривал уже обычно, без давящего тона, будто беседовал с попутчиком или коллегой.

Ответом ему был тяжелый вздох.

— Конечно. Я совсем не преступник, сам не понимаю, как так вышло. Я просто хотел, чтобы у меня была жена и любимое дело. Если бы все получилось, то Верина мать мной бы гордилась. А не вот это все.

Андрей плотнее запахнул куртку, поежился, хотя на улице было тепло, и больше не произнес ни слова до конца поездки.

Полковник Гуров набрал номер Шишкина. Тот ответил не сразу, голос был сонным:

— Товарищ полковник, а вы где?

— Везу тебе очередного подозреваемого. Только через центральный вход я с ним проходить не буду. Спустись сейчас на первый этаж, объясню, как открыть черный ход для персонала. И давай тихо, чтобы завтра весь «Парус» не гудел от новостей.

Роман не удержал сладкого зевка:

— А я надеялся, что все-таки можно будет выспаться. Мне завтра с утра на дежурство в отдел.

— Поедешь в отдел, еще и с уловом по делу Костиной. Не сомневайся, сразу премию дадут.

В дом отдыха они зашли, словно воры, с черного хода. Правда, встречал Гурова и Сладкова совсем не подельник, а следователь. Роман с интересом поглядывал на растрепанного мужчину, а потом шепотом спросил:

— Лев Иванович, подозреваемых уже трое. Может, хватит? Мне бы с этими разобраться.

Гуров согласно кивнул:

— Завтра и будешь допрашивать их. Надеюсь, что Сладков последний. По всем трем версиям есть фигурант. У каждого был мотив и возможность. Я тебе помог, как и обещал, а дальше сам. Завтра я уезжаю, отдых закончен.

— А где мне с ним побеседовать? — Роман все-таки успел отдохнуть и рвался быстрее к делу. — В номере у вас? Вам, наверное, тоже передохнуть охота.

Лев задумался:

— Ну, наверное, придется все-таки будить администраторшу. Попрошу ключ от еще одного номера на ночь. Там и переночую. Разместишь Сладкова у меня. Побеседуешь, запишешь все показания. Утром проведем небольшую очную ставку всех троих с главным врачом, и я могу уезжать.

Когда Шишкин скрылся с новым задержанным в номере, Лев развернулся, чтобы дойти до дальней лестницы и спуститься в холл за ключами. Как вдруг распахнулась дверь напротив, и в узкую щелку его позвал знакомый голос:

— Это я, Катя, идите сюда. Это срочно!

Он протиснулся в приоткрытую дверь, и горничная тотчас же повернула головку ключа. Лицо у Екатерины Лаптевой было совсем белым в лунном свете. Она приложила палец к губам и потянула опера в комнату. Потом прислушалась к звукам вокруг и наконец решилась зажечь настольную лампу.

— Лев Иванович, я весь день вас тут караулю.

— А что случилось? — Он тоже заговорил шепотом, понимая, что Катя чем-то напугана.

Она взяла с кровати и протянула ему подушку. Обычная, стандартная и белоснежная, каких можно найти сотни в любой гостинице. Единственное, что бросалось в глаза, — это коричневые пятна на боковом шве.

— Это из номера Костиной? — догадался сыщик.

Катя кивнула:

— Мне разрешили забрать постельные принадлежности, на которых нашли покойницу. Я хотела сложить подушку в рюкзак. — Горничная смяла мягкие края. — Смотрите, что получилось.

Посередине через набивку подушки вдруг четко проступил небольшой прямоугольник. Лев кивнул и перехватил предмет, вытащил из кармана швейцарский нож и тонким лезвием распорол коричневый шов. Просунув в небольшое отверстие руку, он вытащил из мягких недр тонкий красный ежедневник. Полковник раскрыл первую страницу, в верхней части ежедневник был подписан круглым, немного вихляющим почерком: «КМП». Над плечом опера выдохнула Катя:

— Костина Мария Петровна. Может быть, это ее дневник? Но зачем она его спрятала в подушку?

Лев пролистал страницы: даты, рядом суммы и имена — Олег, Евгения, электрик, магазин; каждый десятый месяц показания счетчиков; пару раз встречались пометки «пароль от банковской карты».

— Нет, кажется, это ежедневник и бухгалтерская книга одновременно. Наверное, Мария Петровна записывала сюда разные важные мелочи, чтобы не забыть.

Он открыл последнюю страницу:

— Вот здесь запись о «Парусе», посмотри. Восемьдесят тысяч — это, скорее всего, стоимость путевки. — Он водил пальцем по ровным цифрам с аккуратными надписями. — Номер брони, номер договора, даты заезда и отъезда. Здесь есть адрес ее любовника Красина. Наверное, она записала после общения с ним домашний адрес и телефон. Так, а вот это последняя запись… Что это? На номер телефона не похоже… СЖ/914-П от второго июля, это день заезда. Что это может означать?

Екатерина пожала плечами:

— Даже не знаю.

Лев вдруг опустился на кровать, кажется, на сегодня у него закончились последние силы. Он пролистнул ежедневник:

— Хорошая находка, спасибо. Правда, я не знаю, как она поможет в расследовании. Но завтра обязательно разберусь.

— У вас усталый вид, — посочувствовала женщина. — Хотя вы приехали на отдых.

Гуров обеспокоился:

— Ты не пошла домой, чтобы отдать эту находку? Но как ты теперь доберешься?

— Я переночую в этом номере. Мне страшно идти одной. Никогда не боялась, а сейчас боюсь, — призналась шепотом горничная. — Ведь Костину убили, может быть, из-за этого ежедневника. Не просто же так она его прятала.

Лев Гуров пообещал ей:

— Я завтра обязательно разберусь с этим. Но сегодня мне надо отдохнуть. Как думаешь, где можно поспать хотя бы несколько часов? В моем номере следователь работает с новым подозреваемым.

Свет лампы тотчас же погас, женщина шагнула к двери:

— Оставайтесь здесь. Я лягу спать в соседнем. Если будет страшно, сможем стучать друг другу в стенку.

Лев из последних сил кивнул ей:

— Хорошо, у меня чуткий сон, я услышу.

И как только мягко стукнула дверь, полковник вытянулся на кровати и провалился в глубокий сон.

Утром продавщица подошла к двери крошечного супермаркета и недовольно покосилась на первого посетителя:

— Через десять минут открывается магазин, написано же.

Но высокий спортивный мужчина не из местных, наверняка приезжий, спокойно кивнул, а не стал требовать поторопиться с открытием.

— Ничего страшного, я подожду в машине.

Он и правда терпеливо дождался, пока открыли центральную дверь, и только потом прошелся по магазину, взял коробку конфет и поспешил к кассе. Продавец механически назвала цену, а незнакомец, прикладывая карту к терминалу, вдруг спросил:

— Скажите, у вас висело объявление о том, что в санаторий требуется персонал. Кто его вешал? Его сняли, а у меня знакомая ищет работу.

Кассирша всмотрелась в доску, которая пестрела парочкой разноцветных объявлений у входа.

— Ну так шла бы в санаторий и там спросила. — Она несколько секунд хмурилась и вдруг полезла за телефоном под кассу: — Вспомнила! У меня же телефон ее есть.

Она пролистала на экране список контактов и просияла:

— Точно, Вера ее зовут, из страховой. Так она у меня и записана. Не могла имя вспомнить, простое такое еще.

— Почему из страховой? — удивился покупатель. — Она же из санатория.

— Ну, раньше там работала, а сейчас страховками занимается. А что, человек не может, что ли, работу сменить? — Продавец покачала головой. До чего же эти городские странные, иногда как спросят, так хоть стой, хоть падай. И для пущей убедительности снизошла до объяснения: — Мне ее телефон дал водитель, который молоко возит. Он у нее страховку оформлял в конторе. Я у него спрашивала, где лучше машину застраховать, а он дал ее номер. Сказал, может, скидку тебе сделает, ну, вроде вы как почти знакомы, она ведь тоже из ваших краев.

— Застраховали машину? — Незнакомец был крайне вежлив. — Может, и мне номер дадите, я на машине, и страховка скоро закончится.

— Куда там, муж по пьяни разбил, когда обмывал. Вот и вся машина. А номер ее дам, записывайте, что мне, жалко, что ли.

Женщина продиктовала цифры. Посетитель поблагодарил ее и двинулся на выход. Она окликнула странного мужчину:

— Эй, конфеты забыли.

Но тот, обернувшись, лишь широко улыбнулся:

— А это вам за помощь.

После поселкового магазина Лев Гуров отправился на завтрак и первым делом в ресторане разыскал глазами рыжий чубчик. Рыбин перехватил взгляд опера и, словно заправский шпион, с тарелкой в руках тотчас же перебежал к столу полковника.

— Лева, ну что там с расследованием? Я ночь не спал, все думал: Красин это или нет? Вы поговорили с ним? Он сознался?

Лев с аппетитом ел сырники и только улыбался сыпавшимся как из рога изобилия вопросам, которыми завалил его старик. А потом подмигнул:

— Знаете, у меня есть для вас очередная загадка. — Он достал ежедневник, найденный в подушке, и раскрыл на последней записи. — Как думаете, что вот это за номер, что он может обозначать? Это запись из ежедневника Марии Костиной, причем последняя, сделанная уже в санатории перед гибелью.

Рыбин поспешно нацепил очки на круглый нос и долго рассматривал сочетание из букв и цифр:

— Ну, может, это какой-то сложный пароль. Однако я не программист, а бухгалтер. Обычно цифры — это порядковый номер. А вот с буквами интереснее, чаще всего это аббревиатура слов. Вот, например, смотрите: табель учета рабочего времени работников рудника номер семь — это же половину листа займет. Бумага-то раньше в дефиците была. И вот я сокращаю — табель УРВ дробь р семь. А ваша аббревиатура, что она может значить? Думаю, стоит начать с буквы Ж, все-таки не так уж много слов в русском языке с нее начинается. СЖП, СЖП, — забормотал старик. — Так что же это? Женский, женщина, жена, желание. Нет, не то, все-таки документ, слово должно быть скучным, официальным.

У Льва запел телефон, на экране высветился номер Шишкина, и сыщик осторожно тронул за рукав увлеченного загадкой собеседника:

— Извините, мне надо идти.

Николай кивнул, не отрывая глаз от непонятной надписи:

— Конечно, конечно, я понимаю — дела. Я пока тут еще покумекаю. Животное, желудь, жук. Нет, тоже не то!

Оставив пенсионера искать смысл последней записи убитой, полковник Гуров направился в свой номер. Молодого следователя он застал сияющим от радости.

— Лев Иванович, допросил я Сладкова. Это, конечно, круто: у меня столько подозреваемых! Доложил начальнику отдела, он сказал, чтобы я всех вез в отделение. Меня даже от дежурства освободили, чтобы сегодня же преступление раскрыть. Главное, чтобы кто-нибудь из них сознался. Ну ничего, улик навалом, не отвертятся. Мне премию уже в конце месяца пообещали, а если так год отработаю, то звание вне очереди. Вот это я понимаю, не зря я тут третьи сутки из «Паруса» не вылезаю.

Лев, вместо того чтобы порадоваться за Романа, только покачал головой и вдруг с сожалением подумал: «Все-таки не усвоил молодой следак правило уголовного розыска. Не судьбы людей его волнуют, не раскрытие преступления и поиск правды, а премии да награды». Поэтому новыми размышлениями по поводу ежедневника Костиной и происшествий в санатории делиться с парнем не стал. Что толку, у него уже дело раскрыто. Однако напомнил о своих планах:

— Я уезжаю сегодня, Роман. Заняться расследованием меня просила главный врач. Давай я доложу ей о результатах, а потом ты можешь всех фигурантов задерживать и везти в отдел.

Младший лейтенант согласно кивнул:

— Только недолго, через час машина за мной и задержанными приедет.

— Думаю, это займет полчаса. Веди всех задержанных в кабинет к Зуревич, пока она не начала прием пациентов.

И сам тоже поспешил к знакомой белой двери, постучался.

— Входите, — ответил ему высокий голос.

Гуров шагнул в кабинет и остановился у двери. Ираида Яковлевна встретила его радостным приветствием:

— Лев, доброе утро! Давно вас не видела, но многое слышала. Арестовали бывшего любовника Костиной — тоже нашего пациента? Значит, это он? Настоящая любовная драма, ждал тридцать лет, чтобы отомстить за сломанную жизнь…

— И вам тоже доброе утро. Не он один подозреваемый, их трое. Поэтому я к вам, хотел отчитаться о проделанной работе и со спокойной душой отбыть домой. Как и обещал, следователю помог, у него несколько версий с подозреваемыми, уликами и мотивами. Конечно, все еще нужно будет проверить, но думаю, с бумагами Шишкин справится.

— Даже три версии убийства? — Главный врач не смогла скрыть своего удивления.

— Да, я хотел бы рассказать вам подробнее про все три. Шишкин уже ведет сюда подозреваемых. Но зашел предупредить, что один из них — это Андрей Сладков, ваш конкурент и родственник по совместительству. Я помню, вы просили не впутывать его в это расследование, чтобы дочь не перестала с вами общаться. Вы ведь, кажется, восстановили с ней отношения?

— Не совсем как хотелось бы… — На лбу у женщины появилась еще одна складка. — Мы лишь изредка созваниваемся. Вера, конечно, не отличается мягким характером, впрочем, как и я. Но я не теряю надежды, что все изменится.

— Извините, — Лев шагнул к столу, — но я уже говорил, что в своей работе всегда объективен — это очень важно. Невозможно раскрыть преступление и при этом к кому-то относиться предвзято, убрать человека из списка подозреваемых из каких-то личных мотивов. Ведь тогда может быть допущена ошибка, обвинение в убийстве предъявят невиновному, а настоящий убийца окажется безнаказанным.

Ираида Яковлевна сцепила пальцы в замок, будто защищаясь от чего-то:

— Хорошо, я справлюсь.

— Тогда мы начинаем. — Лев распахнул дверь. По коридору в сопровождении Шишкина шли, словно заключенные, три человека: Евгения Костина, Анатолий Красин и Андрей Сладков. Женщина шла в конце процессии, отставая на несколько шагов, словно пыталась этим расстоянием подчеркнуть, что никакого отношения к задержанным не имеет. Красин нес все ту же сумку с кошкой, лицо его не выражало ни злости, ни отчаяния. В отличие от Сладкова, который не мог скрыть нахлынувших эмоций: мужчина то делал каменное лицо, задирая высоко голову, то начинал испуганно озираться в ожидании неприятной встречи с Зуревич.

В кабинете Костина подчеркнуто небрежно плюхнулась на небольшой диван для посетителей ровно посередине, не оставив другим места.

— Долго еще будет длиться этот цирк? Без адвоката я отказываюсь общаться, а без ордера вы не имеете права меня задерживать.

Опер поднял руки в примирительном жесте:

— Вас никто не задерживает, вы же, кажется, сами решили остаться в санатории на время следствия.

— Следствия? — фыркнула женщина. — Этот мальчик, вместо того чтобы искать настоящего преступника, двое суток только и занимается тем, что пытается меня убедить, что это я убила свою мать.

Роман был так доволен уловом, что даже не стал спорить, лишь отмахнулся от нападок:

— Да объяснял же вам про алиби. Сказали бы, с кем время проводили, и вопросов бы не было.

Лев усадил Анатолия посередине комнаты в самое большое кресло, а Андрею предложил место чуть поодаль. Тот боком прошел по кабинету, стараясь не смотреть на фигуру в белом халате за столом, но все-таки не удержался и скользнул по Зуревич вороватым взглядом. А та сидела на своем месте молча, не шевелясь, будто к ней на прием пришли обычные пациенты.

Гуров указал на Сладкова:

— Итак, начнем с вас. Наш разговор не официальный допрос, это, можно сказать, просто откровенная беседа. Ираида Яковлевна заведует санаторием много лет, и прежде всего она ответственна за все, что здесь происходит. Поэтому я хотел бы рассказать ей, как продвигается следствие. Первый подозреваемый — Андрей Сладков, владелец велнес-центра «Хвоя клаб». Он и до этого активно вредил работе «Паруса», пытаясь переманить к себе клиентов санатория. И видимо, зашел в своих попытках слишком далеко — решил напасть на постоялицу. Вышло неудачно: удар оказался слишком сильным, жертва скончалась. Потом было нападение на главного врача, здесь преступник тоже совершил ошибку. Он оставил след — выронил из кармана банку из-под снотворного, которое было закуплено в аптеку «Хвои». Также наследил вокруг «Паруса», в лесу есть улики, которые докажут, что Андрей Сладков не раз бывал на территории рядом с санаторием. Алиби ни на момент убийства, ни на момент нападения у подозреваемого нет, зато есть мотив — конкуренция и улика против него.

Сладков, который во время рассказа сыщика нервно кусал губы, не удержался:

— Я просто наблюдал! И не скрываю этого! Так что это не доказательство, будто я решил на кого-то тут напасть.

— Я не буду с вами спорить или что-то доказывать, — произнес Гуров. — Это работа уже ваших адвокатов и следователя. Тем более у нас есть и второй подозреваемый — Анатолий. — Он повернулся к пожилому мужчине.

Тот удивился:

— Я же говорил, что хотел убить только Марию, чтобы прекратить свои мучения. Но не делал этого.

— Тем не менее алиби у вас на момент ее смерти нет, вы жили в номере этажом выше, и у вас под кроватью обнаружено альпинистское снаряжение, с помощью которого можно спуститься вниз и проникнуть через окно в номер убитой Марии Костиной. У вас, как и у Сладкова, отсутствует алиби, есть мотив, есть улики.

— Так даже вы не смогли спуститься вниз с помощью крюка. Я еще тяжелее, основание бы не выдержало, — недоумевал Красин.

Полковник Гуров сухо ответил:

— Я не профессиональный альпинист, а вы — да. Еще раз повторяю: доказательство вашей невиновности обсудите с вашими адвокатами. Я не на вашей стороне и не обязан думать о таких вещах.

— Понятно, а строили из себя человека, — протянул удивленный его жестким тоном инженер.

Лев уже повернулся к Костиной. И от его слов радость на ее лице снова сменилась злобой.

— Евгения, вашу причастность к убийству вы уже не первый день обсуждаете со следователем. Прямых доказательств вашего преступления нет, только повод — мать мешала вам жить как хочется и распоряжаться квартирами семьи. Проникнуть внутрь санатория рано утром вы тоже могли легко. Пары дней наблюдения достаточно, чтобы обнаружить черный ход для персонала. Там нет камер, никто его не охраняет, а открыт он с пяти утра.

Женщина процедила сквозь зубы:

— Это не преступление.

Лев остановил на ней долгий взгляд:

— Подкинутую горничной фальшивую улику вы тоже преступлением не считаете? Как и то, что довели брата до самоубийства? Пускай это останется на вашей совести, тут даже адвокат не поможет.

Щеки женщины вспыхнули красными пятнами, она уже было открыла рот для возмущенных криков, но Лев вопросительно посмотрел на Шишкина:

— Может быть, Сладков для этого и вел наблюдение, чтобы выяснить, во сколько открывается дверь, в которую заходит персонал «Паруса»?

Полковник повысил голос, видя возмущенные лица подозреваемых.

— Послушайте, я понимаю, что кто-то из вас невиновен. И вас злит, что вы стали подозреваемыми. Но в этой комнате есть убийца. Напоминаю, он совершил убийство. Пускай в гневе, не со зла, незапланированно, но все-таки убийство. И этот человек должен понести наказание, поэтому не надо спорить и ругаться с теми, кто ведет расследование. Криками вы не добьетесь, чтобы с вас сняли подозрение, только фактами. Помогите следствию, раз вы считаете себя добропорядочными и законопослушными гражданами.

Дождавшись тишины, Гуров обратился к главному врачу:

— Ираида Яковлевна, дальше будет работать официальное следствие. А мне пора домой.

Зуревич несколько секунд сидела без движения, а потом вдруг очнулась и поспешно встала:

— Лев, я провожу вас.

Под общий шум голосов они вдвоем вышли из кабинета. Теперь все подозреваемые с новой силой накинулись с претензиями и возражениями на Шишкина.

— Без адвоката я разговаривать не буду, — ярился Сладков.

— Но я же объяснял, — гудел Красин, — мне ваш товарищ сам подтвердил, что я не мог привезти кошку.

Евгения Костина захлебывалась от злых обещаний:

— Я такое устрою, ты работать в органах больше не будешь. Клянусь!

А полный рвения Шишкин повторял словно заклинание одну фразу:

— Скоро поедем в отдел и там разберемся.

Ираида Яковлевна поспешно прикрыла дверь, чтобы звуки нового скандала не распугали жильцов. Она вдруг взяла в холодные тонкие пальцы крепкую мужскую ладонь:

— Лев Иванович, я так вам благодарна. Вы просто спасли санаторий, я думала, это уже никогда не кончится. Все, что я обещала вам, остается в силе. Приезжайте, когда только пожелаете. Я буду рада вас видеть.

— Спасибо за приглашение. — Полковник Гуров попрощался с главным врачом и отправился в свой номер. Там за десять минут сложил вещи в сумку и сокрушенно вздохнул: «Книги так и не понадобились, и прогуляться в новом спортивном костюме не получилось. Видимо, моя участь — это работа всегда и везде».

Вдруг кто-то забарабанил в дверь номера, это оказался запыхавшийся от спешки Николай Рыбин. Он втолкнул в номер инвалидное кресло, в котором с отсутствующим видом сидела седая сморщенная старушка.

— Узнал! Разобрался, СЖ — это страхование жизни. И это не предположение, а факт. Ну-ка. — Николай потряс пожилую женщину за плечо и подсунул распахнутый ежедневник ей к глазам.

Потом в самое ухо прокричал:

— Роза Ефимовна, что это за цифры?

Старуха встрепенулась, моргнула пару раз и отчеканила:

— Договор страхования жизни, я подписала такой же при заезде в санаторий. Номер 714. СЖ 714-п.

— Она точно уверена в том, что говорит? — удивился Лев. Опер с сомнением рассматривал почти воздушную фигурку с безмятежным младенческим выражением лица.

— Я уверен в том, что она говорит, — совершенно серьезно ответил Николай Рыбин. — Роза Ефимовна была когда-то моей начальницей, отвечала за финансы одного из крупнейших предприятий СССР. Сейчас она часто не помнит, где находится, едва слышит, но по части цифр — гений. Вот смотрите. — Он снова заорал прямо в ухо старушке: — Роза Ефимовна, скажите, на Верхоянском ГОК при объеме добычи руды 550 тысяч тонн, среднем содержании золота 4,5 грамма на тонну, себестоимости обработки одной тонны 3 рубля 20 копеек сколько будет плановая прибыль при цене 1 грамма в 3 рубля 50 копеек?

Лицо старушки, секунду назад напоминавшее кукольное, внезапно преобразилось. Взгляд стал острым и сконцентрированным, пальцы начали теребить край пледа, но теперь это были быстрые, отрывистые движения, словно она щелкала костяшками счетов.

— Извлеченный объем 550 000 тонн умножить на 4,5 грамма… Получаем 2 475 000 граммов, или 2475 килограммов химически чистого золота. Прибыль до налогообложения 6 902 500 рублей. — Она замолчала, ее взгляд снова стал рассеянным, будто она отключила внутри себя мощный вычислительный механизм.

— Я же говорил, — с тихим торжеством сказал Рыбин. — Спросите ее про потери при промывке, и она выдаст вам всю калькуляцию, как будто вчера это считала.

— Верю, — закивал опер. — Но я не помню, чтобы подписывал такой договор при оформлении. И у Бориса Владимировича, который нас познакомил, его тоже не было, я помогал ему заполнять бумаги при заезде.

— И у меня, — эхом ответил оперу Рыбин. Он нервно поправил рыжий редкий чуб. — Так что же, загадка разгадана, но что с ней делать, неизвестно.

На Гурова вдруг снизошло внезапное озарение.

— Это не просто загадка, а очень хитрая загадка. И я расскажу сейчас, что мы с ней будем делать. Давайте вернем Розу Ефимовну в ее номер. А потом у меня к вам будет небольшая просьба. Думаю, придется воспользоваться вашим знаменитым блокнотом с мнемотехникой.

Оставшиеся часы до своего отъезда из санатория «Парус» Лев Иванович провел за игрой в шахматы. Он с удовольствием проиграл партию Николаю Рыбину.

После обеда полковник Гуров выскользнул через черный ход с дорожной сумкой и быстро дошел до своей машины. Его отъезд, кажется, мало кто заметил. Все работники и гости дома отдыха вывалили на крыльцо, чтобы понаблюдать, как грозный Шишкин ведет троицу подозреваемых к полицейскому «уазику».

На трассе Лев нажал на педаль газа, и автомобиль послушно понес его в сторону большого шумного города. Тихий, неспешный «Парус» остался ждать новых гостей среди соснового моря.

А уже через три дня в санаторий заезжал новый гость. Пожилой мужчина, возрастом далеко за восемьдесят, с трудом заполнил бумаги и поставил подписи в нужных местах. Потом долго перечислял в кабинете терапевта свои болячки, сетовал на свое одиночество и извинялся за свою болтливость:

— Уж простите, все говорю и говорю. Живу один, сын за границей, не навещает. Вот хоть к вам приехал, пообщаюсь.

Врач кивала, задавала дежурные вопросы и вбивала информацию в компьютер. Потом положила перед пожилым мужчиной несколько листков:

— Распишитесь здесь и здесь. Это согласие на лечение, еще ваши назначения.

Тот подслеповато всмотрелся в документы с густым текстом из крохотных букв и вздохнул:

— Ох, без очков ничего уже не вижу. Вы уж назначьте мне что-нибудь для молодости.

Ираида Яковлевна улыбнулась, как обычно, сдержанно, одними уголками губ:

— У нас очень хороший санаторий. Я буду лично проводить мониторинг вашего здоровья каждый день. Не переживайте, у нас точно помолодеете. Я вам сейчас все объясню, какие процедуры и где вы будете проходить.

Вдруг дверь в ее кабинет распахнулась, и в него шагнул полковник Гуров.

На секунду Зуревич растерялась, но потом кивнула:

— Добрый день, Лев Иванович. Решили нас снова навестить? Очень рада вас видеть. Но придется подождать пару минут, пока я веду прием.

Но полковник сел в кресло для посетителей, потянулся к старику и вытянул у него из кармана диктофон. Нажал кнопку, останавливая запись. А потом поблагодарил пациента:

— Геннадий Иванович, спасибо за помощь. Вы можете нас оставить пока вдвоем? Там Николай Рыбин вас ждет в коридоре, он проводит вас в ваш номер. А я хочу поговорить с Ираидой Яковлевной наедине.

Когда в кабинете они остались вдвоем, Гуров тяжело вздохнул:

— Я просто хотел предупредить вас без свидетелей и записи, что Вера, ваша дочь, уже дала признательные показания. Поэтому нет смысла отпираться, лучше сделать чистосердечное признание, и тогда с учетом вашего возраста и положительных характеристик наказание будем мягким.

Зуревич сидела молча, сложив руки перед собой. Казалось, что ничего не произошло и женщина не слышит, что говорит сыщик. Но когда она заговорила, голос ее дрожал от слез, спрятанных под маской спокойствия.

— Это все было ради нее, ради Веры. У меня диагноз, с которым нет надежды на выздоровление. Мне не нужна роскошная жизнь. Я всего лишь хотела дать возможность дочери выбраться из долговой ямы за счет страховых выплат. Прежде чем умру…

Лев Иванович вдруг почувствовал, как изнутри сквозь профессиональную невозмутимость пробивается сочувствие к этой хрупкой женщине.

Ираида Яковлевна неожиданно улыбнулась. Неприметная улыбка скользнула по ее губам, смягчив острые черты лица.

— Как вы догадались? Ведь следователь увез в отдел трех подозреваемых. Я была уверена, что все закончилось.

— Слишком идеальное преступление, — пояснил Гуров. — Вы почти год зарабатывали на страховках вместе с дочерью. Она оформляла договоры в свою пользу, а вы выбирали жертв и убивали их уколом большой дозы снотворного. Вера получала выплаты после их смерти. Вы делали грязную работу, она только доставала снотворное из запасов в «Хвое», пользуясь тем, что бывший муж не ведет учет препаратов и отель стоит почти все время пустой. Как медик, подбирали точные дозы, чтобы не возникало подозрений. Да и какие могут быть подозрения? Умирали старики, часто одинокие, с хроническими болезнями. Их смерть происходила после отъезда из «Паруса», никакой связи с санаторием или с вами не просматривалось. Если бы не скандальный характер Костиной, которая заметила, что подписала договор страхования, то никто бы не узнал о вашей схеме.

— Она закатила скандал у меня в кабинете, — усмехнулась Ираида Яковлевна. — Решила, что с нее взяли лишние деньги за этот договор. Хотя даже страховые взносы по каждому договору я платила сама, пациенты лишь ставили подпись. Мне кажется, Костиной просто недоставало внимания. Молодость ушла, и вокруг нее больше не крутился хоровод из мужчин.

— Но зато объявился Красин, и вы решили сделать его пешкой в своей игре. Подсунули кошку в номер, рассчитывая на то, что он станет первым подозреваемым. Ведь весь санаторий обсуждал его приезд и их драматичную историю тридцатилетней давности.

Зуревич прикрыла глаза:

— Надеюсь, у вас не включен еще один диктофон. Я расскажу вам все, Лев, только потому, что восхищена тем, как вы разгадали эту схему. Следователю и суду я правду говорить не буду. Знаю, что это глупо, но… я не хочу очернять имя дочери, впутывать ее в мое преступление. Потому что это все — мое решение и моя ноша.

Женщина помолчала несколько секунд и потом продолжила свое признание:

— Знаете, я всегда работала и жила честно. Думала, главное — прожить свою жизнь правильно и чтобы тебя уважали. Только оказалось, что другие так не думают и не поступают. Например, Андрей Сладков, он ведь обманул мою дочь, наобещал ей сказочное богатство. Она, неиспорченная и хорошая девушка, верила, что муж и жена должны помогать друг другу. Поэтому вложила в проект Сладкова, в эту «Хвою», все, что у нее было, всю свою жизнь. — Ее худые пальцы сжались в кулаки. — Когда я злилась на Веру, было легче. Все понятно: она — жертва, Сладков — обманщик и мошенник. Хуже стало, когда Вера ушла от него и позвонила мне, чтобы помириться. Оказалось, что моя дочь наделала очень много глупостей. Она вышла замуж за Сладкова, взяла по его просьбе кредиты, влезла в долги. Все финансовые проблемы Андрея легли и на ее плечи. Ведь все это произошло в браке, и для банков она была такой же неудачницей и обманщицей, как и он. Оказалось, что я ничем не могу помочь своей дочери. И тогда я… — Ираида Яковлевна, обычно собранная, общительная, сейчас с трудом подбирала слова: — предложила Вере эту схему со страхованием. Она устроилась как раз в компанию агентом, но у нее получалось плохо. Сделок было мало, она не выполняла план. Опять нервничала и плакала, зарплату платили совсем крохотную, но и ту забирали банки. Она не хотела брать деньги, а я хотела сначала просто помочь ей выполнить план на работе. Предлагала подписать договор своим пациентам, но многие не понимали, о чем я говорю, спорили, ворчали. Тогда я просто стала заполнять все сама, вписывала себя получателем страховой выплаты, сама оплачивала взнос. А Вере говорила, что просто уговариваю пациентов, пожилые люди ведь любят такие вещи.

Через два месяца я вдруг получила крупную выплату, потому что пациент, которого я застраховала, совсем древний старичок, умер сразу по возвращении из санатория. И после этого задумалась: а ведь я могу облегчить им уход. Многие страдают от одиночества и болезней, никто и не заметит, если они умрут чуть раньше, чем это было предназначено. Я назначала им седативные и витамины, выдавала препараты, перед отъездом увеличивала дозу так, чтобы не выдержало сердце. Они уходили тихо, без мучений, дома. Засыпали и не просыпались…

Суставы ее костлявых пальцев побелели от напряжения.

— Я думала… я убеждала себя, что несу не смерть, а избавление. И Вера была так рада, хотя она почти сразу догадалась о том, что я делаю. После третьей выплаты она спросила меня напрямую, но я как-то отшутилась. Не стала говорить ей правду — зачем, она и без того натерпелась, а я могла ей наконец помочь.

— Костина напугала вас?

Ираида Яковлевна ответила кивком на вопрос:

— Я тогда впервые поняла, что произойдет, если все вскроется. Десять месяцев я получала выплаты по страховке и отдавала деньги дочери, иногда это случалось дважды.

— То есть вы убили больше десяти человек?

Женщина подняла глаза на опера, ее лицо было словно из одних складок, резких и темных. Она с надрывом произнесла:

— После такого остановиться было невозможно. Даже если бы я хотела, то уже не могла. Это был замкнутый круг… Когда врачи и администраторы начали шептаться, что к Костиной приехал давний поклонник, я решила действовать. Сделала дубликат ключей от номера Костиной, от черного хода, подложила сумку с крюком в номер к Красину, пока он был на обеде. Оставалось только зайти, когда Костина спала, и сделать укол. Она даже не проснулась, я предварительно подменила ей витамины на снотворное, а после укола снова их вернула. Местные сплетники первым делом доложили бы полиции о той давней истории, а при обыске нашли бы крюк в номере Красина. Я даже отодрала куски фасада и рядом с его окном бросила их на землю. А у Костиной открыла окно, оставила просто плотно прикрытым. Я продумала каждую мелочь, кроме вашего приезда.

Смешок женщины был резким и нервным, будто вскрик.

— Костины спутали все планы, они повели вас по ложному следу. Надо было срочно отвести подозрения, и я устроила нападение на себя.

— И отомстили все-таки бывшему зятю? — отметил опер.

Главврач резко встала и подошла к окну, повернувшись спиной к посетителю.

— Я не хотела мстить. Но мне надо было направить вас подальше от санатория. Вы были слишком внимательны, Лев. И я подсунула вам лекарство из «Хвои».

— Я все время чувствовал, что меня водят за нос, — признался полковник Гуров. — Подсовывают улики и версии, направляют в нужную кому-то сторону. У меня было стойкое ощущение, что кто-то невидимой рукой управляет ходом всего расследования, искусно задавая его направление.

— Оказалось, что людей, которые могли убить Марию Петровну, было предостаточно. Сначала я боялась, что вы что-то узнаете, выйдете на верный след. Потом, когда обвинили Костину, ее брат покончил с собой, а вы наконец-то вышли на Красина, я успокоилась. А когда привели ко мне Андрея, то решила, что все обошлось и мой план сработал.

Главный врач вернулась вдруг к столу, вытащила бланк и начала быстро заполнять его.

— Лев, я ведь обещала вам отдых и не хочу быть неблагодарной. Вы сделали свою работу хорошо. Тем более я всегда держу слово, но кажется, в этот раз это будет труднее, чем обычно. — Она протянула ему заполненный документ. — Вот держите, это путевка с открытой датой и количеством дней. Впишите их сами. Надеюсь, вам понравится у нас отдыхать. Добро пожаловать в «Парус».

Лев Гуров взял из ее рук бланк. Бумага была теплой. Он посмотрел на ровные строчки, выведенные уверенным почерком, на название санатория с волнистой линией, символизирующей воду. Этот лист бумаги был одновременно и приглашением, и прощанием.

— Спасибо, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии. — Вы самый опасный и самый умный противник, которого мне доводилось встречать. Вы не стреляли, не угрожали. Вы просто думали на несколько шагов вперед. Мне жаль, что так все сложилось.

Он не стал надевать на нее наручники, просто открыл дверь и жестом пригласил главного врача выйти первой. Пожилая женщина медленно поднялась, обвела последний раз взглядом свой кабинет и вышла из него навсегда.

Когда Лев Гуров впервые прочел в документах имя психолога убитой девушки, то поначалу не поверил, что специалистом могла оказаться та самая Анастасия Владимировна Игнатьева. Нет, невероятно, чтобы судьба их свела спустя почти двадцать лет! К тому же Настя выходила замуж за Илюшу, значит, сейчас должна носить фамилию Капустина.

Гуров решил, что упомянутый в бумагах психолог — тезка и однофамилица его доброй знакомой, с которой он давно не общался, с тех пор как развела их жизнь.

И ошибся.

В кабинет старшего оперуполномоченного уголовного розыска вошла она. Те же медно-рыжие волосы, слегка волнистые, свободно спадают на плечи мягкими локонами. Овальное интеллигентное лицо с высокими скулами, в чертах которого читаются добродушие и доверие. Зеленые глаза с легким кокетливым прищуром, делающим взгляд проницательным. Прямой, чуть заостренный носик. Губы полные, смотрятся естественно благодаря приятному розовому оттенку помады.

Тактичность и уважительность в каждом движении. Элегантный черный жакет плотно облегал статную фигуру, показывая, что за прошедшие двадцать лет Игнатьева избавилась от своей худобы, казавшейся хронической. За истекшие годы Настины формы округлились, бедра стали шире, но очертаний фигуры это не испортило, наоборот — добавило женственности ее налитому телу. Под жакетом видна светлая блузка с кружевными вставками. Настя всегда такие любила. Из украшений только малюсенький кулончик на тоненькой цепочке и сережки-гвоздики, все из белого золота. «Все так же хороша и даже больше похорошела!» — подумал Гуров.

Игнатьева и Гуров столкнулись за годы до его знакомства с будущей женой Марией Строевой. В то время он, молодой сотрудник угрозыска, лицо никому в органах не известное, только постигал премудрости поиска преступников. Гуров осознал, что курс психологии никаких практических знаний в его голову не вложил. Жуть как хотелось научиться понимать и даже больше — читать людей, разбираться в мотивации людских поступков. А что, если получить консультацию у практикующего психолога? Сказано — сделано. Гуров нырнул в интернет и натолкнулся на блог Анастасии. Чуть было не расстроился поначалу, поскольку Настя писала правильные, умные вещи, но отпугивала своей молодостью: девушка год как выпустилась из Московского психолого-социального университета. Такой же зеленый новичок, как и Лев, в своем ремесле. Сумеет ли она помочь ему? Объяснит ли ясно и доходчиво, что такое психология?

Сомнения развеялись после просмотра рекламных роликов. В те времена в русском языке не было глагола «завируситься», но тем не менее видео Игнатьевой стало вирусным. Потому что ролики не содержали обычной назойливой рекламы, которая горделиво заявляет: «Мы супер-пупер, без нас дырки в бублике не будет! Покупай, не то пожалеешь!». Нет, они приглашали потенциальных клиентов совершенно иным образом. То были коротенькие, трехминутные юмористические скетчи из жизни, так сказать, среднестатистической российской семьи — жена, муж и вездесущая теща.

Роль жены играла Настя, роль мужа — Настин жених Илья Капустин, роль тещи — Маргарита Максимовна Добрынина, приглашенная актриса пятидесяти трех лет, быстро подружившаяся с молодой парочкой. Трио получало удовольствие от игры и от общения, их сценки выглядели очень натурально и трогательно. Вроде бы рассказ о трудностях брака, но сюжеты до того продуманы, а характеры героев до того прописаны, что зритель понимал: этот психолог поможет справиться с любой проблемой. Сегодня такая реклама не прошла бы, клиент нынче стал другим, плюс изменились требования законодательства, да и алгоритмы поисковых машин в интернете наложили определенные ограничения на видеоконтент. Однако двадцать лет назад мир был проще. Не только Гурову понравились забавные ролики, но и десяткам семейных пар. Люди от души смеялись и плакали над светлым, добрым юмором Игнатьевой, писавшей сценарии. И клиенты шли.

Один мужчина заявился с огромным букетом, огромной же коробкой шоколадных конфет и с пятью тысячами в подарочном конверте (обалденная в ту пору сумма). Вручил, принялся пылко благодарить. Оказывается, он с женой крупно повздорил, накопились мелкие обидки, супруги удумали разойтись, но потом в поисках семейного психолога натолкнулись на ролики Игнатьевой… «Смотрели вдвоем взахлеб весь вечер, все пятнадцать выпусков — один за другим, к последнему ролику уже сидели обнявшись и целовались, как на первом свидании, — восторженно пересказывал события вечера воссоединения ликовавший посетитель. — Столько раз узнавали ситуации, из-за которых зря ссорились, а у вас это все показано так мило! Мы опять вместе, опять понимаем друг друга. Вы наш брак спасли».

Гуров узнал эти подробности позже, когда сдружился с «семейкой Игнатьевых». Несколько раз он, увлекшись, помогал ребятам в съемках новых выпусков. Всего в сериал вошло три десятка бесподобных уморительных скетчей, которые незамысловато и беспафосно рассказывали о неизмеримой ценности семейного счастья. Съемки прекратились, Игнатьева сделала себе отличный пиар, но трио и не думало распадаться. Илья женился на Анастасии. Маргарита Максимовна, «киномама», как прозвали ее молодожены, осталась хорошей подругой, с которой они постоянно общались и приглашали на каждое праздничное застолье.

Признаться, Гуров испытывал жалость от того, что приходится расставаться с великолепным «семейством», хотелось задержаться с ними подольше. Но он чувствовал, что неравнодушен к Настеньке, желает от нее чего-то большего, чем просто дружбы, поэтому на тот момент правильным выбором было оставить девушку в покое и двинуться далее своим путем. Вот Лев и двинулся. А затем как-то не возникало причин возвращаться на давным-давно покинутый «остров». Такое возвращение выглядело бы архистранным, тем более что течения и попутный ветер вынесли плот Льва Ивановича к побережью собственного «острова», где будущий полковник прочно обосновался с Машей, Стасом Крячко и другими близкими людьми.

Оперативник и психолог на годы потеряли друг друга из виду, хотя Гуров никогда Настю не забывал. Любовь то была или просто влечение, можно лишь гадать, Гуров сам себе не смел признаться, однако ясно, что девушка задела какие-то чуткие струны в его сердце. Если женщине подобное удается, ее не забыть.

Невероятная встреча. Пожалуй, полминуты он и она молча стояли друг перед другом в его рабочем кабинете. Гуров ошарашенно смотрел на нее блестящими глазами. Игнатьева опустила пышные ресницы, губы ее едва заметно улыбались. Анастасия первой нарушила молчание:

— Неожиданно, товарищ старший оперуполномоченный, — весело прозвучал знакомый голос. — Не думала, что нам суждено вновь увидеться.

— А я очень рад, что мы увиделись, жаль, при печальных обстоятельствах, — ответил Гуров и тут же засуетился: — Ты присаживайся, поговорим. Столько приятных воспоминаний нахлынуло!

Он выдвинул перед ней стул.

— О да! Масса воспоминаний… — отозвалась она, принимая приглашение. — Как мне к тебе обращаться? Лев Иванович или товарищ Гуров?

— Не смеши меня! Ну что? Давай о себе сначала потолкуем, потом о деле. Про меня можно не спрашивать, и так все видно, поэтому расскажи-ка лучше про себя. Чем занимаешься? Что с карьерой? Как в личной жизни?

— Можешь меня похвалить, Левушка. Практика расширилась, плюс веду колонку в журнале, плюс консультирую руководителей крупных компаний.

— Хвалю. — Он посмотрел на ее пальцы. — У тебя прежняя фамилия.

— Я все еще замужем за Ильей. — Она помахала левой рукой перед лицом. — Есть дети, две дочки, Анюта и Люба. А вот фамилию пришлось оставить. Москва узнала меня как Игнатьеву, пусть так и будет. Ничего не попишешь, это бренд.

— А ведь я был на вашей свадьбе и не подозревал даже, что фамилию ты оставила девичью, — поразился Гуров.

— Ты до сих пор такой невнимательный? — с напускной строгостью спросила Настя. — Или не зря этот кабинет занимаешь?

Они заулыбались друг другу. Ему хотелось сказать, что она все такая же красивая, но вместо этого он одобрительно отметил:

— То есть у тебя успехи по всем направлениям. Умничка, мне приятно это слышать.

— Спасибо. — Она опустила ресницы. — А твоя личная жизнь?

Когда они познакомились, Лев Гуров ни с кем не встречался, всецело поглощенный работой. Со стороны могло показаться, будто он отшельник, неспособный заводить отношений с девушками. В действительности же это был просто период в жизни, причем краткосрочный.

— Женат уже много лет. И надо сказать, я везунчик. Моя Маша — сокровище.

— Как здорово! Ты достоин хорошей женщины, — заверила его Настя. — Кем она работает?

— Угадай! — Гуров озорно бросил вызов ее способностям психолога.

— По твоему тону подозреваю, что не в органах, — неспешно произнесла Игнатьева, бегая взглядом по лицу собеседника. Чтение мимики проблемы для нее не составляло, судя по всему. Почти сразу же прозвучало: — Ой, ладно? Настолько далеко от органов?.. Нет, не наука, там серьезно. И не педагогика. Неужели шоу-бизнес?

— В точку! — восхитился и поразился Лев Иванович. — Актриса театра и кино.

— С ума сойти! — ахнула Настя. — Я вашу пару изучать хочу. Мне интересно, как вы ладите, такие разные.

Он пожал плечами.

— Ничего особенного, обычная семья. Не так часто мы и ладим, как хотелось бы.

— Как хотелось бы, еще ни у кого не получилось, — прозвучал не подлежащий апелляции приговор. — Поверь профессионалу, ты с ней по-настоящему счастлив, я это по твоим глазам узнала.

Глупо улыбаясь, Гуров развел руками, не зная, что отвечать.

— Кстати, мама Рита не так давно про тебя вспоминала, — сказала вдруг Настя. — Она очень хорошо к тебе относилась. Называла тебя «настоящий полковник».

— Ты с ней видишься?

— Ага, до сих пор праздники за общим столом отмечаем. Они с мамой моей лучшие подруги.

— До чего это замечательно! — в удивлении покачал головой Гуров. — Что ж, передай Маргарите Максимовне, что сбылись ее слова.

— Серьезно? Получил полковника?

— Дослужился.

— Поздравляю, Левушка! Надо нам при случае всем вместе собраться, как в старые добрые. Мама Рита будет счастлива тебя повидать. Ей уже за семьдесят, давай порадуем старушку!

— Хорошая идея, — согласился Лев Иванович. — С удовольствием встречусь с Маргаритой Максимовной. Но сначала работа.

Работа же заключалась в расследовании громкого убийства, потрясшего не только общественность, но и видавших виды оперов. В минувший понедельник, 30 июня, в особняке Марины Игоревны Казарновской было обнаружено бездыханное тело ее дочери Инны, девушки восемнадцати лет. Труп нашла домработница Виолетта Витальевна Швецова около восьми утра, когда выполняла уборку. По предварительному заключению патологоанатома, предположительное время смерти — от 01:30 до 02:30 ночи того же дня. Причина смерти — удушение чем-то похожим на ремень, о чем недвусмысленно свидетельствуют четкие отпечатки на шее.

Шум вокруг зверского преступления поднялся не только потому, что жертвой стала столь юная девушка, едва переступившая порог совершеннолетия.

И не только потому, что госпожа Казарновская входила в круг известных на всю столицу предпринимателей, будучи владелицей ООО «Сладобрея» — кондитерской фабрики, радующей москвичей всевозможными булочками, рулетиками, тирамису и прочими вкусняшками.

Главная причина всеобщего шока состояла в том, что жертва убийства десять лет пропадала неизвестно где.

Дочь Марины и Даниила Казарновских исчезла 15 июня 2015 года. По злой иронии судьбы, тот день тоже был понедельником. Семья покинула дом, чтобы хорошенько расслабиться на турбазе «Изумрудная», что в Химках. Едва пригрело солнце, как родители захватили восьмилетнюю дочку на берег Клязьмы, чтобы поиграть с ребенком на пляже. Других посетителей у воды не было, так как остальные клиенты турбазы, подчиняясь расписанию, ушли в фитнес-зал позаниматься с инструктором. В одиночестве наслаждаясь принадлежащим только им миром, взрослые и девочка плескались, бегали, играли в мяч. Помешать отдыхающим они не могли, поэтому разрешили дочурке верещать столько, насколько хватает детских легких.

После одиннадцати часов мама поняла, что набегалась до обгоревших ступней и сильно устала. Сказались, в том числе, последние месяцы напряженной работы в офисе с частыми недосыпами: на фабрике приходилось расчищать завалы проблем, выявленных ревизией. Марина легла на шезлонг в тени зонтика и незаметно погрузилась в сон под голосок тихонько напевавшей Инны, которая, вволю нарезвившись, принялась лепить песочные замки. Даниил, не заметив, как жена заснула, отлучился за квасом. Мужчина был уверен, что жена зорко присматривает за ребенком. Да и вид смирненько сидевшей по уши в песке девочки не внушал опасений. Казалось, с ней ничего не могло случиться.

Часы показывали примерно 11:20, когда Марина приоткрыла глаза и обнаружила, что находится на пляже одна. Женщина сладко потянулась, не торопясь избавиться от неспешно покидавшего ее сна. Причин для беспокойства не имелось. Разумеется, дочка сейчас с отцом, где же еще ей быть!

Тревога посетила Марину, когда женщина увидела, как возвращается Даниил. Без ребенка.

Первые десять минут они метались по пляжу и кричали, звали Инну. Потом Даниил зачем-то полез в воду, бесполезно осматривал прибрежную полосу, пока жена заламывала руки на берегу. Потом был звонок в полицию.

Поиски длились около суток. Так как исчезновение ребенка произошло у реки, полиция посчитала, что Инна, на пару минут оставшаяся без присмотра, утонула. Впрочем, водолазные работы завершились впустую, но такое не редкость, тело утопленника удается обнаружить далеко не всегда, поэтому в конечном итоге поиски были свернуты. Никаких других версий пропажи девочки следствие не рассматривало. Возможно, зря.

Для Казарновских настали тяжелые времена, муж и жена вдруг стали абсолютно чужими друг для друга. Хуже того, Марина винила Даниила в гибели дочери, считала, что в тот роковой понедельник он не должен был покидать их без предупреждения, должен был сказать ей, разбудить ее. Вместо этого Даниил просто развернулся и ушел. Верх беспечности, беззаботности и безответственности. Казарновский не спорил и не собирался, он винил себя еще больше, чем жена. Справиться с потрясением семья не смогла и где-то через год распалась.

Примерно еще год спустя в дом Казарновской вошла психолог Анастасия Игнатьева.

— Долго ты оказывала помощь Марине? — задал первый вопрос Гуров.

— С 2017-го по 2020-й, почти три года. У меня записаны даты первого и последнего сеансов, так что, если понадобится, я поищу и вышлю тебе точную информацию.

— Понадобится, спасибо. Итак, в двадцатом году ваше сотрудничество завершилось. Из-за локдауна, полагаю?

— Тотального! — делано усмехнулась Игнатьева, затем посерьезнела. — Извини за неуместную самоиронию, просто в тот год я крупно сплоховала. Мне удалось добиться значительных успехов, и мы в любом случае собирались расставаться. Поэтому я не заподозрила беды, когда Марина объявила, что дальше будет двигаться без меня и займется «саморазвитием». Я даже обрадовалась, самодовольно решила, будто мой курс терапии оказался настолько успешен.

— Что же произошло на самом деле?

— Надо было понимать, что у Марины повышен уровень мотива аффиляции и утрачены навыки сопротивления манипулятивному давлению.

— Переведешь на русский? — попросил Гуров.

Анастасия приподняла левую бровь и дротиком метнула критический взгляд в старого знакомого.

— Зря, выходит, я на тебя время тратила, обучая психологии, — полушутливо пожурила Игнатьева. — Поясняю для тех, кто на задней парте. Чувство вины и тяжесть утраты три года спустя все еще делали Марину предрасположенной к манипулятивному воздействию. И нашлись люди, которые этим воспользовались, втянув мою пациентку в деструктивную программу «саморазвития».

— Что за люди?

— Семья Калугиных, Александрина и Артемий.

Полковник отложил блокнот с записями и недоверчиво хмыкнул. «Александрина и Артемий», серьезно? Хорошо еще, что не Прозерпина и Умбриэль. Сразу ясно, проходимцы.

— Случаем не знаешь, их имена настоящие? — на всякий случай поинтересовался Гуров, заранее предполагая, что проверка документов выявит обман.

— Скорее всего, сценические псевдонимы. Термин «манипуляция», чтоб ты знал, пришел из работы фокусников. Так вот, мошенникам-манипуляторам, как и фокусникам, тоже позарез необходимы псевдонимы. «Сальваторо Великолепный» или нечто в том же духе.

— Муж и жена или брат и сестра?

— Вроде бы муж с женой. Правильнее сказать: жена с мужем, поскольку она в этой паре доминирует.

— Как ты поняла, что Марина в беде?

— Не сразу, увы. Лишь спустя много-много месяцев, почти полгода, когда обнаружила, что все ее контакты неактивны. Женщину, образно выражаясь, заперли в собственном жилище, отпуская только на работу. Разговор с прислугой подтвердил, что в доме Казарновской теперь хозяйничают два самозванца. Я попыталась поговорить с Мариной, меня и на порог не пустили. Пошла на фабрику, но Марина не пожелала меня слушать. Повторяла одно и то же: «Мне сейчас легко и хорошо, я чувствую покой, которого не знала долгие годы».

— В органы обратиться не думала?

Игнатьева помотала головой.

— Нет, не думала. Отсутствовали признаки тоталитарной секты, экстремистского культа или мошенничества с финансами, поэтому полиция бы мне ничем не помогла. Калугины не выглядят жуткими злодеями, они банальные прихлебатели, которые медленно тянут соки из своей жертвы. Против таких людей закон бессилен. Каждый волен приглашать к себе на постой друзей и кормить их от пуза. А Марина считала и продолжает считать Калугиных лучшими и единственными друзьями.

— Быть может, стоило обсудить проблему с ее бывшим?

— Только не с ним. Она упорно питает ненависть к бывшему мужу. Его фамилию носит только по одной причине: это ведь еще и фамилия ее дочери. То есть девичью себе не вернула исключительно в память об Инне.

Гуров откинулся в кресле и задумчиво посмотрел в лицо Анастасии.

— Я понимаю, ненавидеть и обвинять супруга поначалу, пока бурлят эмоции. Но ты три года с ней работала, а женщина так и не остыла. В чем дело?

— Не могу обсуждать мои разговоры с клиенткой. Инна — другое дело. Она мертва, вдобавок жертва убийства. Поэтому спрашивай о чем угодно, только не про Марину. О ней я вправе сообщить лишь информацию, которая не является конфиденциальной.

— Тогда скажи, когда Казарновская обратилась к тебе повторно.

— Почти сразу, как ее девочка объявилась на пороге родного дома.

Анастасия назвала дату, не заглядывая в записную книжку. Примерно две недели назад, ранним утром 16 июня, домработница Казарновской увидела у ворот юную девушку с грязными босыми ногами и в одной лишь ночной сорочке. Прислуга отвела гостью на кухню, налила горячего кофейку и позвала хозяйку. Увидев Марину, незнакомка с сияющим лицом заголосила: «Мама, я тебя нашла!» Они обнялись. Как сказала Казарновская, она сердцем почувствовала, что к ней вернулась дочь. Счастливая до умопомешательства женщина созвонилась с Игнатьевой 17 июня и наняла ее, чтобы понаблюдать за Инной и помочь девушке с процессом адаптации. Несмотря на близкую к абсолютной покорность Калугиным, Марине хватило рассудка и воли понять, что ее дочка серьезно травмирована, а значит, нуждается в профессиональной помощи.

Разумеется, пострадавшей требовалась серьезная психиатрическая экспертиза, но спешно отправлять только что вернувшуюся домой дочь на обследование было бы жестоко, неэтично и непрофессионально, поэтому Анастасия приняла решение посещать дом Казарновской ежедневно в течение последующих трех-четырех недель, чтобы встречаться с Инной для наблюдения. Первый сеанс состоялся уже на следующий день — 18 июня, в среду.

Выяснилось, что Инна не утонула, а стала жертвой похищения, но спустя десять лет ей каким-то чудом удалось сбежать от похитителя. Или, вероятнее, от похитительницы. Кто и где держал девочку в плену? Как ей удалось выбраться? Эти вопросы остались без ответа, поскольку психическое здоровье девушки сильно пострадало, и сейчас ее рассказы полны фантазий.

— Она постоянно рассказывала мне сказку о ведьме, живущей в холодном замке и поившей ее, Инну, всевозможными зельями. Отсюда я, кстати, заключила, что похититель — женщина.

Гуров молча кивал. Результатов вскрытия еще нет, но поверхностный осмотр тела патологоанатомом показал, что девушка, скорее всего, не подвергалась сексуальному насилию. Этот факт указывает на то, что с наибольшей вероятностью Инну похитила психически нездоровая женщина, которая либо трагически потеряла собственное дитя, либо страдает бесплодием и отчаялась забеременеть. Гораздо ниже шансы, что похититель — мужчина, например, пытающийся создать семью и рассчитывающий привлечь к себе внимание избранницы наличием «дочери». Или желающий порадовать бесплодную супругу, подарив ей чужую дочку.

На эти особенности психопатологии похитителя указывали многие факты… В целом разговор с патологоанатомом получился весьма примечательным. Во многом именно парадоксальные открытия, сделанные в ходе предварительного осмотра, побудили начальство привлечь к расследованию Гурова.

Первоначально же дело об убийстве Инны Казарновской поручили вести старинному другу и верному «боевому товарищу» Гурова — полковнику Станиславу Васильевичу Крячко.

Крячко сразу понял, что дело предстоит сложное и запутанное. Ребенка похитили десять лет назад. И вот девочка, каким-то непостижимым образом вырвавшаяся из плена, возвращается взрослой девушкой к маме, чтобы спустя две недели встретить смерть от рук убийцы.

Личность похитителя установить очень важно в силу двух обстоятельств.

Первое — именно он и является наиболее вероятным подозреваемым в убийстве Инны. Похитителя должно было перепугать бегство пленницы: несмотря на повреждение психики, девушка рано или поздно рассказала бы о нем столько, что вопрос поимки преступника был бы вопросом времени.

Второе — похититель, лишившись пленницы, может приняться за поиски другой девочки. Нельзя исключать, что похищение чьего-то ребенка преступником готовится прямо сейчас.

Вот почему действовать следовало без осечек и проволочек. Важнейшими источниками информации являлись дорожные камеры, записи которых могли показать, откуда пришла девушка. Полевая работа тоже предстояла немалая. Требовалось обшарить на предмет улик тротуары, дороги и газоны на обширной территории, где Инна могла возвращаться домой. Площадь внушительная.

Как ни прискорбно признавать, другим важным источником информации являлось тело убитой, которое способно порядком сообщить о том, в каких условиях она проживала последние десять лет, а это неплохая подсказка, намекающая на место проживания. Крячко выкроил время поприсутствовать на осмотре тела перед началом вскрытия. Не просто выкроил, а бросил все остальные хлопоты, желая составить собственное суждение на основании увиденного.

Тяжелое зрелище… Низкорослая, тощенькая, физически неразвитая, с детским личиком, с носиком-кнопочкой, усыпанным веснушками. С виду совсем девочка лет пятнадцати, максимум шестнадцати, совершенно непохожая на большинство ровесниц. Не получалось поверить, что она совершеннолетняя.

Несмотря на астеническое телосложение, девушку нельзя было назвать неухоженной. Похитительница (или похититель) о ней заботилась. Худоба была природной, скажем так, врожденной, а не следствием хронического недоедания. Патологоанатом уверенно подтвердил это. Леонид Дмитриевич Варсонофьев, отложив в сторону диктофон, покосился на Крячко и с доброй усмешкой спросил:

— Вы, батенька, случаем, анатомию не изучали?

Станиславу Васильевичу сделалось не по себе. Батенькой его только врачи называли, отчего полковник почувствовал себя в роли пациента. Оказаться же в числе «пациентов» Варсонофьева, мягко говоря, неприятно.

— Верное наблюдение, — как ни в чем не бывало продолжал Леонид Дмитриевич. — Масса тела и развитие подкожных жировых отложений соответствуют комплекции и возрасту. Я понимаю, что девушка последние четырнадцать дней провела в отчем доме, ее отмыли и накормили, но поверьте мне, за полмесяца последствия десятилетних истязаний не исчезли бы. Какой вывод делаем? Вывод: убитая содержалась недурно, получала достаточно пищи, причем питание было регулярным и сбалансированным. Зубы расскажут нам больше…

Он открыл рот девушке и жестом пригласил Крячко удостовериться, что десны и зубная эмаль покойной в отличном состоянии.

— Витамины получала и зубы чистила, — констатировал полковник.

— Именно, — согласился Варсонофьев. — Ну, на самом деле тут видно гораздо больше, но в целом суть вы уловили. Похититель хорошо ухаживал за пленницей.

Новый жест. Полковник вслед за патологоанатомом прошел вдоль стола. Варсонофьев предложил осмотреть спину, руки и ноги. Никаких признаков гематом или заживших травм.

— Рентген покажет зажившие переломы, если таковые имели место, но пока что я не замечаю признаков физического насилия. Что вы видите?

— То же самое. Кроме того, вижу отсутствие следов связывания. Веревки и наручники, особенно если носить их несколько лет, оставляют на коже характерные повреждения.

— Прекрасно! А еще?

Крячко в задумчивости потоптался у стола.

— Чистая кожа… — сообразил вдруг полковник. — То есть не в том смысле, что девушку дома отмыли. Кожа здоровая сама по себе, за ней годами ухаживали. Нет следов грибка, раздражений, язв, мокнутий или еще чего-то такого.

Варсонофьев удовлетворенно кивал.

— Абсолютно верно! — порадовался он. — Где бы ни жила девочка, она довольно-таки часто принимала душ или ванну. Иначе мы увидели бы признаки кожных или паразитарных заболеваний. Если бы у бедняжки за годы плена, скажем, вши завелись, представляете, что бы мы сейчас наблюдали?

— По правде, не хочу представлять, — признался Крячко, поеживаясь. — Давайте закроем другой неприятный вопрос. Скажите, ее… с этой девушкой совершались действия сексуального характера?

— Нет, наверное. Наружное состояние гениталий и внутренней поверхности бедер говорит о том, что девушку не насиловали. Но помните, мы проводим первичный осмотр. Мне еще предстоит осмотр влагалища и взятие проб. А вообще, вам лучше поговорить с гинекологом, который наблюдал девушку.

— В смысле? — удивился Крячко.

— Разве мама не водила дочь к женскому врачу? — Патологоанатом выглядел не менее удивленным. — Если бы мою дочь — боже упаси! — похитили, то я бы показал ее специалисту сразу, как только она ко мне вернулась. Непременно. Как иначе? Чаще всего девочек и девушек похищают с целью сексуального насилия, поэтому половые органы Инны могли быть серьезно травмированы. Я уж не говорю о половой инфекции.

Логика железная, как у всех коронеров, будто штормы эмоций обходят стороной неколебимый утес холодного рассудка.

— Мне ничего не известно о посещении Казарновскими гинеколога, — ответил Крячко, делая заметку на будущее. — Похоже, матери это и в голову не пришло, вряд ли Казарновская ясно мыслила тогда. Но я обязательно разузнаю.

Варсонофьев недовольно покряхтел, провел ладонью по волосам и сказал:

— Делаем выводы: скорее всего, девушку не связывали и не били, зато кормили и купали. Конечно, вскрытие и рентген принесут больше информации. Не исключено, что новые факты заставят нас радикально пересмотреть предварительное заключение, но что-то мне подсказывает, что содержание пленницы было относительно гуманным… если не принимать в расчет психологического насилия.

«Раз ее не связывали, то как удерживали в плену? И как подавляли волю, если не избивали? — размышлял Крячко. — Она попала в руки похитителя восьмилетней, то есть достаточно взрослой, чтобы взбунтоваться и предпринять попытку побега. Или даже несколько попыток».

— Можно вас попросить? — обратился он к Варсонофьеву.

— Конечно. Что хотите осмотреть?

— Давайте проверим следы инъекций между пальцами ног.

Патологоанатом понимающе кивнул. Похититель, чтобы сломить волю девушки, мог накачивать ее снотворными или транквилизаторами. На руках следов уколов не осталось, следовательно, требовалось осмотреть ноги. Однако ноги тоже оказались неповрежденными. Крячко в задумчивости уставился на стопы девушки, по-детски розовые и нежные, никаких шрамов. Не странно ли?

— Леонид Дмитриевич, а если бы она две недели назад бежала через лес или по пустырю, то царапины зажили бы так быстро?

— Лишь совсем пустяковые, — ответил Варсонофьев. — Вижу, куда вы клоните. Прекрасное наблюдение!

Он вооружился увеличилкой и тщательно осмотрел кожу на ногах. Когда девушка явилась домой, она была босой. То есть без обуви прошла весь путь от места заточения до родного дома. Гладкие пяточки говорили о том, что они ступали по ровному асфальту или, в крайнем случае, по мягкой травке газонов. Под ноги Инне не попадалось мусора, веток, колючек, острых камней или любой другой гадости, иначе кожа была бы серьезно изрезана. Ранки за полмесяца полностью затянулись бы, но при этом шрамы оставались бы заметны. Таким образом, побег Инны из плена скорее напоминал легкую прогулку.

— Думаете, вам это поможет? — поинтересовался патологоанатом.

— Гарантированно поможет. Девушка не была в лесу, на свалке или на пустыре, шла домой по тротуару, словно на часок в библиотеку сбегала. Весь маршрут Инны — не особо длинный, надо полагать, — пролегал в благоустроенной части города. Так вот, в лесу камер нет, а в Москве их сто штук на квадратный сантиметр.

— Так уж и сто штук? Да вы неисправимый оптимист, батенька, — легонько подколол полковника Варсонофьев.

— Ладно, не сто, но вы меня поняли. Если моей команде повезет, то мы восстановим часть маршрута Инны.

— Понимаю, есть шанс выйти на дом похитителя.

Шанс и в самом деле имелся. Между особняком Казарновских и убежищем похитителя расстояние не великое, девушка смогла одолеть дорогу пешком. Весь путь пролегает по асфальту хорошего качества. Похититель наверняка и сам многократно ходил этим маршрутом, время от времени поглядывая на жилище женщины, чью дочь он выкрал, а потом упустил. С жадным любопытством преступник наблюдал за происходящим в семье Марины и вынашивал планы, как бы вернуться и забрать «свое». А значит, не раз и не два попался на видеокамеры вдоль всего маршрута.

Преступление, затянувшееся на долгие десять лет и завершившееся жестоким убийством, можно распутать. Лишь бы не сплоховать и не оступиться на ровном месте в ходе расследования! А оступиться недолго, дело выглядело архисложным, факты противоречили один другому.

— Вернемся к причине смерти, Леонид Дмитриевич, — предложил Крячко. — Точно ли орудием убийства послужил ремень? Возможна ли ошибка в идентификации?

Не тратя лишних слов, патологоанатом поднес увеличительное стекло к безобразному отпечатку на шее. Посреди широкой темной полосы виднелось фиолетовое колечко. Определенно, отверстия в кожаном ремне под язычок пряжки были выполнены в виде металлических колец, и одно такое, глубоко вдавившись в кожу, оставило характерный отпечаток. Сомнений нет, душили ремнем.

— Почему вы, Станислав Васильевич, задали вдруг такой странный вопрос? Что вас смущает?

— Жестокость убийства, — объяснил Крячко. — Похититель старался заменить девочке родителей, заботился о ней как мог…

— Но неблагодарная девчонка сбежала, он разозлился, нашел ее и убил, — додумал финал истории Варсонофьев.

— Допускаю, но сделал это варварски, как мясник.

— Ясненько. Да, факты состыкуются. Простите, я не психиатр и не профайлер, содержимого головы преступников не знаю, поэтому и помочь вам не смогу.

Поведение убийцы было нетипичным для того, кто десять лет подряд сохранял спокойствие, поглощенный заботами о девочке, вступившей в самый трудный возраст. Крячко не удавалось избавиться от навязчивой мысли, что убийца и похититель — два разных человека. А что, если это действительно так?

Но тогда само собой напрашивается предположение, что убийство мог совершить лишь кто-то из дома Казарновских.

Для проверки смелой версии команде Крячко не хватало кадров, все люди были заняты поисками маршрута, по которому Инна вернулась домой из многолетнего плена. Требовалось еще несколько хватких и башковитых сотрудников, которым не страшно доверить ответственную работу с жильцами и прислугой дома Марины Казарновской.

Хотя зачем клянчить у начальства много людей в команду, когда на примете есть человек-оркестр, достаточно опытный и искушенный в своем ремесле, который легко заменит десяток оперативников? Спустя час в кабинете генерала Орлова полковник Крячко просил включить в опергруппу Льва Гурова.

Гуров предложил Анастасии на выбор чаю или воды, но психологиня отказалась, продолжив пересказ показаний похищенной. Со слов Игнатьевой, сказка Инны с каждым разом обрастала все новыми зловещими подробностями, и девушка неприкрыто наслаждалась плодами своего сочинительства. Можно даже утверждать, что жизнь в плену не столько пугала Инну, сколько доставляла ей некоторое странное удовольствие.

— Я передам все записи наших бесед и отдельно подготовлю характеристику преступника на основании описания, которое дала Инна, — пообещала Анастасия.

Гуров поблагодарил, хотя перспектива отталкиваться от сказок, сочиненных психически нездоровой девушкой, не сулила продвижения в расследовании.

— Ты увидела Инну почти сразу по возвращении, — продолжал расспрашивать Лев Иванович. — Как, по-твоему, это действительно дочь Казарновской?

Сам Гуров, как и его коллеги, еще не определился насчет возможного мошенничества. Конечно, какая-нибудь проходимка могла бы попытаться выдать себя за дочку богатой бизнес-леди. Но в том-то и дело, что мошенники — не вышибалы. Этим ремеслом занимаются не от избытка силушки, а от избытка хитрости. Поэтому среди аферисток не сыскать столь безнадежной тупицы, которая решится выдать себя за чужого ребенка, ведь тест ДНК ее моментально изобличит. Вдобавок предпринимать аферу спустя десять лет после похищения как-то запоздало. Вот почему и Гуров, и Крячко полагали, что к Марине Казарновской вернулась настоящая Инна.

— Прислуга говорит, что девушка похожа, — ответила Анастасия. — Я в свое время пересмотрела десятки фотографий и видео с Инной, поэтому подтверждаю, та девушка действительно внешне выглядела так, как, наверное, выглядела бы Инна в свои восемнадцать. Про Марину молчу, она слушает голос исстрадавшегося сердца, поэтому не в состоянии судить здраво. Поверила в возвращение дочурки с первого взгляда.

— Твое мнение как психолога?

— Девушка не лгала. Я не наивна, знаешь ли, поэтому пыталась уловить признаки обмана в ее мимике, в мелких движениях, в позах. Результат нулевой! Всякий раз, когда она называла себя Инной, дочерью Казарновской, это была чистая правда.

Все-таки жалко, что Марина не обратилась в полицию и не сообщила о возвращении дочери. Очень глупый поступок.

Это так. Казарновская и не подумала позвонить в полицию. Видимо, посчитала ненужным закрывать старое, десятилетней давности дело, которое было забыто на вторые сутки. Однако информация о возвращении дочери требовалась вовсе не для соблюдения бюрократических процедур. Благодаря своевременно сделанному звонку полиция уже шестнадцать дней назад развернула бы масштабные поиски похитителя, а заодно взяла бы дом Казарновской под охрану.

— Только не заводи этот разговор с Мариной! — разволновалась Игнатьева.

— Почему?

— Разве не ясно? Если бы она связалась с вами, с полицейскими, то, скорее всего, похититель не рискнул бы напасть на Инну. А если бы и попытался, то был бы схвачен и обезврежен. Фактически Марина дважды потеряла дочь по собственной глупости. Когда до Марины это дойдет, она руки на себя наложит от горя.

Железобетонный довод, с таким нельзя не согласиться.

— Ладно, вернемся к твоим сеансам с Инной. Как ты оцениваешь ее физическое состояние? В тот день, восемнадцатого числа, она походила на человека, которого морили голодом и истязали пытками?

— Ни капельки. Видно было, что девушка росла без родительской ласки и опеки, но состояние Инны я бы назвала удовлетворительным. Знаешь, она походила на ребенка из детского дома. Пирожными не кормят, но ломоть хлеба на тарелке есть — таким было ее содержание.

Гуров перешел к вопросам, которые возникли у Станислава Крячко при посещении патологоанатома.

— Подвергалась ли Инна сексуальному насилию?

— Прямо об этом она не заявляла, хотя я, разумеется, постаралась выяснить уже на первом сеансе. Психологу необходимо знать о такой серьезной травме.

— Возможно, девушка не понимала, что такое изнасилование?

— Возможно.

— Каково твое мнение, если исходить из поведения Инны?

— Вряд ли что-то было. В ее словах и действиях не наблюдалось характерных признаков, — уверенно ответила Анастасия и тотчас поправилась: — Но ваши эксперты скажут наверняка.

— Казарновская показывала дочку врачам? Терапевту, гинекологу?

— Должна была. Я ей советовала. Более того, я настаивала. У девочки мог быть туберкулез, пневмония, какие-нибудь другие инфекции, гельминты, женские проблемы, даже беременность. Уж извини, что я поставила вынашивание плода в один ряд с болезнями, но в нашем случае ситуация действительно опасная. Для пленниц беременность, особенно с осложнениями, часто заканчивается плачевно.

— Не извиняйся, я понял, что ты хочешь сказать, — заверил Гуров. — Печальную статистику знаю.

— Тебе надо задать этот вопрос Марине, — с напором сказала Анастасия. — Но учти, если она этого не сделала, то такое упущение легко объяснимо. После возвращения Инны женщина находилась на подъеме эмоций, не могла здраво мыслить от радости. Марина наслаждалась обществом дочки, так что вполне могла не успеть за какие-то полмесяца записать ее на прием к врачу.

— С кем мне еще следует пообщаться? Я слыхал, дом Казарновских похож на постоялый двор. Народу видимо-невидимо.

— Это точно, опросить придется многих. Итак, помимо самой Марины, в доме постоянно проживают последние пять лет Калугины. В домике для гостей обосновалась Анна Коменчук, юрист, помогает Марине вести дела. Проживает уже месяц, если не дольше. Утром приходят домработница и кухарка, они ежедневно по нескольку часов в доме проводят. Кстати, именно домработница первой встретила Инну шестнадцатого и первой обнаружила тело тридцатого. Зовут Виолеттой. Кухарку зовут Татьяной. Обе работают на Казарновских очень давно. Устроились, когда Инночке было лет семь или шесть.

Не подобающее домработнице имечко резануло по ушам. «То есть Виолетта пришла в этот дом за год до похищения. И она была той, кто впустил Инну и затем обнаружил труп, — закрутилось в голове у Гурова. — Подумать только, какая феноменальная череда совпадений!» Делиться волной нахлынувших подозрений Лев Иванович не стал, вместо этого спросил у Игнатьевой:

— Как я понял, дом Казарновских — это целое имение, поместье в своем роде, так?

Настя легонько хохотнула.

— Скажешь тоже! Но признаю, в общем-то, небедный двухэтажный особняк современной, постмодернистской архитектуры.

— И что, у них нет охранника?

— Там всю улицу патрулирует наряд из охранной фирмы.

— Еще интереснее… И эти парни не заметили на улице босоногой девушки в ночной сорочке?

Игнатьева причмокнула и беспомощно пожала плечами.

— К Марине ходит садовник?

— Ага, а еще есть штат горничных, кастелянша и дворецкий, он же убийца, — сострила Игнатьева. — Не выдумывай! Раз в год, по весне, вызывают службу ландшафтного дизайна, чтобы привести сад в порядок. В те две недели, что в доме находилась Инна, никаких садовых работ не проводилось. И никаких других работ тоже. В доме находились ровно те люди, которых я назвала. Ах да, себя не назвала. Но ты и так знаешь, что я там ежедневно проводила час, с одиннадцати до двенадцати. То есть дообеденное время.

— Что расскажешь об этой развеселой компании? Кто есть кто?

— Калугиных я тебе уже описала в общих словах. Я старалась с ними не контактировать. Нахлебники могли почувствовать угрозу с моей стороны, конкуренцию за влияние на хозяйку дома. А мне предстояла большая работа с Инночкой, и выполнять эту работу требовалось в спокойной обстановке. Поэтому ради несчастной девушки я предпочла тихо делать свое дело и не высовываться.

— Что можешь сообщить про Аллу Коменчук?

— Анну.

Гуров сверился с записями.

— Верно. Про Анну.

— Близко мы не знакомы, хотя часто пересекались в доме Казарновской. Пронырливая бабенка, когда-то держала адвокатскую практику, потом перешла в консалтинг, нашла себе несколько корпоративных клиентов, включая фабрику «Сладобрея». Как мне показалось, из-за психологической уязвимости Марины Анна перехватила контроль на фабрике, превратившись в серого кардинала.

— Так, разберемся… Теперь о прислуге.

— Прости, никогда к ним не присматривалась. Скажу лишь, что женщины с виду честные, добросовестные и трудолюбивые. Наверное, единственные под крышей того дома, кто не пытается обдурить хозяйку и манипулировать ею. Домработница очень замкнута, выраженный интроверт. Зато кухарка тебе понравится. Она все видит, все слышит и может обо всем рассказать, если подберешь к ней ключик.

Гурова общительность поварихи вполне устраивала.

— Догадываюсь, что муж Казарновской в ее доме совсем не показывается? — для верности уточнил Лев Иванович.

— Не показывается.

— Но она хотя бы сообщила ему, что их дочка… общая дочка нашлась?

Анастасия тяжко вздохнула и потупила глаза.

— Я сообщила, вопреки требованиям Марины. Она наотрез отказалась, хоть я и объясняла, как полезно будет для девочки пообщаться с папой. С этой женщиной всегда было непросто, а без моего наблюдения она под влиянием Калугиных изменилась в худшую сторону. Логические аргументы на нее более не действуют. Готовься к тому, Левушка, что тебя ждет трудный допрос.

Иногда в ходе расследования оперативник свободно выбирает, в каком порядке допрашивать свидетелей и подозреваемых, иногда это за оперативника решают обстоятельства. Оперативник может ошибаться в своем выборе, обстоятельства указывают верный выбор безошибочно.

После того как Гуров пообщался с Анастасией, ему позвонили и сообщили о том, что одной из обслуги, а именно — домработнице, сделалось плохо и ей вызвали скорую. Госпитализации вроде бы не потребовалось, женщина отлеживается в гостевом домике, благо проживавшая там адвокат Анна Коменчук благоразумно поспешила вернуться в родные пенаты в день обнаружения тела, едва дав свидетельские показания. Полковник решил немедленно поговорить с домработницей, пока ее и впрямь не забрали в больницу. Ведь Швецова все-таки вчера нашла труп, а это серьезное потрясение, так что никто не предугадает, как изменится самочувствие женщины через час или два. Поэтому Гуров, отказавшись от прежних планов, срочно выехал на место преступления.

Строго говоря, Гуров со страхом ожидал чего-то подобного. Правда, от совсем другого человека — от Марины Казарновской. Женщина прошла через невероятный кошмар, поэтому в любой момент может попасть в кардиологию или даже в реанимацию. К удивлению, первой на гибель девушки бурно отреагировала прислуга. В этом было нечто пугающее: чем дольше мать, потерявшая дитя, крепится, тем острее окажется нервный срыв. Чего доброго, организм не вынесет непосильного стресса…

Отчасти даже хорошо, что Марина находится под присмотром прихлебателей Калугиных. Гуров доверял Игнатьевой, определившей в странных друзьях бизнес-леди подлых манипуляторов, которые обдирают несчастную точно липку. Однако, как ни крути, своими трюками чета Калугиных помогает Казарновской обрести относительный покой, равновесие и мир в душе. Прямо сейчас они, как выяснил полковник, увезли Марину из дома на природу, дабы предаваться медитации и «взывать к Вселенной о помощи». Медитация на природе всяко лучше капельницы на больничной койке.

У входа в гостевой домик полковника встретила Сняткова, работавшая у Казарновской на кухне. В поварихи Марина наняла миловидную женщину лет за пятьдесят, низенькую, с маленьким круглым лицом, казавшимся еще круглее из-за короткой стрижки под мальчика. Перед встречей с прислугой Гуров предполагал, что Татьяна Сергеевна, отвечая поварским «профстандартам», будет женщиной весьма упитанной и дородной, но заблуждался. Только похожие на два спелых яблочка щеки придавали облику Снятковой каноничность, что же касается фигуры, то кухарка блюла себя и сохраняла талию. В целом Сняткова Гурову понравилась, в ней чувствовался колоссальный запас бодрости и жизнелюбия, а также неистощимая общительность и целый океан добродушия. Полковник уважал таких людей, с ними приятно вести разговор.

— Можете рассказать, что случилось? Какое заключение дал фельдшер?

— Сказали, ничего серьезного. Просто перенервничала, из-за этого давление сильно упало, 86 на 54. А уж так она меня напугала! Не говоря ни слова, грохнулась на пол. Я попыталась ее поднять, а ее тошнит. Чуть собственной рвотой не захлебнулась.

Признаться, Гуров был озадачен странной реакцией организма Швецовой. У большинства людей тревога, наоборот, вызывает скачок давления, а тут…

— Сейчас с ней можно поговорить?

— Думаю, да. Ей уже лучше. Врачиха вколола что-то, лекарство помогло.

— Отлично, тогда ведите меня.

Переступив порог, Гуров отметил:

— А зачем вы здесь? Ведь хозяйский дом закрыт, пока там работают эксперты.

— В гостевом тоже есть кухня. Я должна приготовить свежей еды на целый день, а Лета наведет здесь порядок после отъезда Коменчук, — объяснила Сняткова. — Хозяйка с друзьями сюда перебираются из главного дома, раз там ваши.

— Я думал, после вчерашнего вам обеим выходной дадут.

— Прежде дали бы, а теперь… — Повариха оборвала себя на полуслове, затем осторожно добавила: — Теперь в доме много людей. Впрочем, я ненадолго пришла. Я сегодня специально утром пораньше встала и у себя дома почти все подготовила, чтобы здесь не задерживаться. Ну, знаете, заранее овощи нашинковала, фарш накрутила… Здесь на кухне по-быстрому котлетки обжарю, овощи соусом залью и обратно.

— Могу вас подвезти, если хотите. Пока мы со Швецовой поговорим, вы уже, наверное, успеете закончить с готовкой. А если не успеете, мне нетрудно подождать.

— Ой, хорошо бы, спасибо вам.

— Вы здесь от фирмы или самостоятельно?

— Сами. И я, и Лета. Вообще, мы несколько домов обслуживаем, но Марина Игоревна — наш главный клиент, к ней почти каждый день надо приходить, иной раз даже на выходные и праздники, если много гостей ожидается.

Татьяна Сергеевна заглянула в спальную комнату и спросила товарку:

— Летунь, ты как? Не спишь? Тут к тебе из милиции полковник пришел.

Гуров слегка улыбнулся, услышав это старомодное выражение «из милиции». Ответа домработницы он не расслышал, но очевидно, женщина согласилась принять посетителя. Кухарка обрадованно засуетилась и впустила полковника в спальню, для верности легонько подталкивая в спину, словно Лев Иванович мог перепутать двери и войти в другую комнату.

Швецова принадлежала к иному типажу. Родители дали ей чересчур красивое, звучное имя — Виолетта, видимо, надеясь, что их дочка в один прекрасный миг засияет новой звездой эстрады. Мечты мечтами, а реальность сыграла злую шутку: Виолетта Витальевна прислуживала в богатых домах. На вид скромная, строгая женщина далеко за сорок, среднего роста. Волосы зачесаны в большой пучок на затылке. Слегка вытянутое, плоское лицо невыразительно, особенно усиливали эффект постного выражения глаза — водянистые, светло-серого цвета. Разительный контраст с кухаркой. Сняткова излучает энергию и оптимизм, производит впечатление личности яркой, интересной; Швецова же — блеклая, бесцветная натура.

Нельзя забывать, разумеется, что ее облику добавляло болезненности и печали резко упавшее давление, отчего Швецова побелела. В таких случаях говорят «бледна как смерть» или «бела как снег», но клише обманчивы. На самом деле лицо Виолетты Витальевны походило на засохшую жвачку, которую жевали часов пять, прежде чем выплюнули. Именно такой мутный, белесый, крайне нездоровый оттенок. Однако видно было, что и в добром здравии женщина напоминает тень. Причем бесцветность ее происходила не от скудности внутреннего мира, а от моральной усталости. Есть категория людей, которым очень тяжело идти по жизни, они изнурены перипетиями и злоключениями, выпавшими на их долю. К числу таких усталых путников принадлежала и Виолетта.

Гуров вошел, поздоровался, представился по форме. Швецова кивнула в ответ и, не вставая с постели, слегка дрожащими руками поправила на себе рабочую униформу. Сняткова какое-то время топталась за его спиной, желая послушать допрос, но затем спохватилась и убежала кашеварить. До полковника донеслось ее затихавшее ворчание. А она любопытна, надо заметить. Ее, похоже, расстроило то, что из-за работы на кухне не доведется узнать, о чем будут разговаривать подруга и полковник «из милиции».

— Виолетта Витальевна, вы точно в состоянии отвечать на вопросы?

— Я прочнее, чем кажусь, — грустно усмехнулась Швецова. — С четырнадцати лет поломойкой вкалываю. На мне воду возить можно.

Гуров посмотрел на ее жилистые, огрубевшие руки. Да, она не храбрится и не рисуется, в этой женщине действительно скрыто много силы. С другой стороны, чаще всего внезапно ломаются именно те люди, которые считают себя семижильными и производят впечатление.

— Хотите, чтобы я повторила показания?

— По правде, не совсем, — ответил Гуров, поскольку вполне доверял команде Крячко и не считал, что стоит переделывать их работу. — Мне интересно, как прошли те две недели, что Инна провела в доме матери. Какие люди здесь появлялись за это время?

Памяти Швецовой можно было лишь позавидовать. Устремив глаза в потолок, домработница без запинки перечислила постояльцев и посетителей особняка Казарновских:

— Постоянно все эти дни в доме находились Марина и Калугины, ее друзья. В домике для гостей жила Коменчук. Она у нас уже целый месяц, так как у нее в квартире ремонт, а Марина любит гостей привечать, вот и впустила переждать. Это и для работы удобно, когда юрист фирмы под боком. Из посторонних девять раз приезжали доставщики с заказами. Точных дат я назвать не могу, в голове перемешались, но если очень надо, то постараюсь вспомнить. Исполнительный директор с фабрики один раз наведывался. К Марине, само собой, по рабочим вопросам. Мы с Таней приходили в обычное время, строго по графику. Вот и все, пожалуй.

— Многовато людей, — не удержался от комментария Гуров.

— Это еще мало, — заверила его Швецова. — Тех, кто по делам фирмы приезжает, гостями не назовешь. После того как здесь поселились Калугины, дом закрыт для тех, кто не связан напрямую с фирмой. Раньше было иначе. Постоянно люди, шум, праздники какие-нибудь.

Любопытное примечание. Сняткова только что объяснила отказ Марины дать прислуге выходной из-за того, что «в доме людей много». Но Швецова полагает, что в доме людей не так уж и много, если сравнивать с прежними временами.

— Казарновская настолько гостеприимна? — решил развить эту тему Гуров.

— Не то слово. Она не переносит одиночества. После развода ей стало особенно тоскливо, поэтому она постоянно кого-то принимала… Ах да! Я заговорила про развод и вспомнила кое-что. Один раз приезжал бывший муж Марины. Зовут Даниил Иванович, но вы, верно, знаете. Хотел повидаться с дочерью, однако Марина запретила.

— И когда это было?

— Шестнадцатого.

— Интересно. А вы не в курсе, откуда он так быстро узнал о возвращении дочери?

Швецова потупила взгляд.

— Психолог ему звонила, и я тоже, простите. Отец должен знать, что его ребенок жив и относительно здоров. — Она подняла глаза на Гурова и спросила: — Думаете, я дурно поступила?

Лев Иванович пожал плечами.

— В семье всегда все непросто, — ответил он. — Но вы действовали из лучших побуждений, я вас понимаю.

Он не лукавил, ответа на подобный вопрос он не знал, однако считал, что в действиях Виолетты Швецовой имелся смысл. В целом она казалась ему женщиной здравомыслящей и рациональной, способной принимать взвешенные решения.

— Как отреагировал Даниил на запрет Марины?

— Орали друг на друга точно оглашенные. Он ее так и не переубедил.

В голове Гурова крутился вопрос, который никак не удавалось внятно сформулировать. Нечто волновало полковника в конфликте родителей Инны, но Лев Иванович не мог объяснить себе, что конкретно не дает ему покоя. Бывшие поспорили, покричали, к согласию не пришли, она хлопнула перед его носом дверью. Дальше-то что? Сценарий типичный, до скуки обыденный, который не позволяет понять глубинных пружин в динамике отношений. Двое не поделили ребенка, в исчезновении которого, в общем-то, оба виноваты. Ребенок… А что ребенок? Даже в бытность поленом Буратино уже вмешивался в дела взрослых и пытался повлиять на действия папы Карло.

Вот в чем подвох! Гуров сообразил, что его смущает мнимая пассивность в этом вопросе Инны Казарновской. Отважным побегом девушка доказала, что не является пассивным «поленом». Стало быть, она должна была вмешаться в противостояние родителей. Неужели по возвращении из плена Инна не спросила, где ее папа? Не мог же ребенок забыть о существовании отца? То есть адрес, по которому проживала, Инна за десять лет плена не забыла, зато одного из родителей выбросила из головы, так, что ли? Нет, концы не сходятся.

— Как девочка отреагировала на то, что ей не дают видеться с отцом?

Почему-то этот вопрос поставил Виолетту Витальевну в тупик. Она замялась и даже как будто съежилась от неловкости. Пальцы принялись нервно ощупывать униформу, словно женщина проверяла, не порвалась ли ненароком ткань.

— Так жалко, что ничем не могу вам помочь… — неуверенно проговорила Швецова.

— Хотите сказать, при вас разговоров о Данииле мама с дочкой не вели?

Поджав губы, она часто закивала. Сдержанная особа. Иные на ее месте пускаются фантазировать, домысливать, уснащая свои рассказы сомнительными подробностями, которые лично не видели и не слышали. Швецова — живой человек, поэтому, несомненно, тоже успела насочинять небылиц, пытаясь распутать клубок чужого семейного конфликта, но делиться небылицами с оперативником не собиралась. Быть может, осознавала их нелепость или же стыдилась показаться вздорной сплетницей.

— И что Даниил? Разве в последующие дни он не пытался увидеть свою девочку? — зашел с другой стороны Гуров, надеясь получить больше информации о том, как намеревались делить ребенка родители.

Она вновь поджала губы, затем облизала их и осторожно ответила:

— В мою смену он здесь не появлялся.

Многозначительный ответ. Видимо, Швецова считает, что мужчина приходил выяснять отношения в те часы, когда прислуга в доме уже не работала, но это только догадка. Ничего страшного, уголовный розыск всякое расследование начинает с догадок.

Домработница тем временем проворно поднялась с кровати и начала ее застилать.

— Мне уже гораздо лучше, — предупредила Швецова протесты Гурова. — А работа сама себя не сделает. Госпожа Коменчук дом изрядно загадила.

Слово «госпожа» сочилось ядовитым сарказмом. Лев Иванович поддержал возмущение домработницы:

— Некоторые люди настолько неопрятны, что не осознают даже, какое неуважение выказывают своим поведением к гостеприимному хозяину.

— И не говорите! Свинья с высшим образованием! — внезапно разошлась Швецова, которая, похоже, недолюбливала леди адвоката. — Постоянно разбрасывает прямо по полу зубочистки, ушные палочки, салфетки, обертки, фантики… Ни разу мусорным ведром не воспользовалась. Вещи на место не кладет, каждый день в доме ужасный кавардак. Зато имеет кучу корочек, дипломов и сертификатов квалифицированного юриста, строит из себя интеллигентного человека. Зла не хватает!

— Корочки еще никого не сделали интеллигентным человеком, — афористично заметил Гуров. — К этому нужно двигаться самостоятельно через тяжелую работу над собой, над своим культурным уровнем. И над своим поведением в том числе.

Швецова замерла на какое-то время, затем, склонив голову, продолжила убирать постель и сказала:

— Спасибо за понимание. Какие еще у вас вопросы?

Нельзя было не отметить, с каким мастерством женщина ушла от расспросов касательно проблем в семье Казарновских. Лев Иванович решил не наседать, чтобы не спровоцировать ухудшение самочувствия у Швецовой и не восстановить ее против себя. Сначала следует поговорить с Мариной и Даниилом, после станет ясно, какие вопросы задать Виолетте на повторном допросе. В том, что повторный допрос домработницы состоится, Гуров ни секунды не сомневался. Пока же полковник переключился на нейтральную тему:

— Как бы вы оценили психическое и физическое состояние девушки?

— По части физического состояния неплохо для той, кто вернулся из ада. Мы с Мариной помогали ей помыться и переодеться. Худенькая, малость неухоженная, но телом здоровая. Насчет головы не сказала бы.

— Когда вы поняли, что девушка психически нездорова?

— Почти сразу. Она вела себя неадекватно, замедленно реагировала на происходящее вокруг, говорила подчас или несуразицу, или вещи, обычные для ребенка, какие не услышишь от взрослого. В целом производила впечатление девочки, которая сутки провела у подружки, а потом вернулась к маме со словами: «Я соскучилась». Понимаете меня? Все ее фразы и действия говорили о том, что она просто соскучилась, а не исстрадалась в тоске по дому. Ужас, что сделали мерзавцы с ребенком!

«Почему во множественном числе?» — заострил внимание Гуров и задал этот вопрос вслух:

— Что наводит вас на мысль, что похитителей было несколько?

— Сама не знаю, в голову пришло… Разве один смог бы справляться с ребенком на протяжении десяти лет? Как мать-одиночка скажу: это непростая задачка, которая требует много времени, сил, денег и нервов. А похитителю требовалось еще и тайну свою хранить от соседей и знакомых, следить за тем, чтобы девочка не сбежала.

— Вот он и не уследил, — упорствовал Гуров из желания выслушать контраргументы собеседницы.

Швецова иронично улыбнулась, показывая всем видом, что ей-то лучше знать.

— Будь по-вашему, — с насмешливой покорностью произнесла она. — Пусть не уследил. Как по мне, так отпустил, потому что время пришло. Ребенок вырос, похитители наигрались со своей игрушкой и решили от нее избавиться. И кто-то из них принял решение отпустить Инну. Второй не согласился.

Какая интересная версия! У «поломойки», как приниженно называет себя Швецова, очень живой и спекулятивный ум, не чуждый дедукции. Крячко уже рассматривал гипотезу о том, что на похищение пошла бездетная пара. Взрослая девушка их не интересовала, поскольку речь идет о психически больных людях, которые чувствовали себя счастливыми, лишь пока растили несовершеннолетнего ребенка. Пара поспорила касательно судьбы своей пленницы. Кто-то более гуманный, наверное жена, заботившаяся о девочке десять лет подряд, выступила против убийства. Муж считал, что от свидетельницы надо непременно избавиться. В этой связи возникает вопрос: имел ли место побег или девушка спокойно ушла из «холодного ведьминого замка», потому что похитительница выпустила Инну, пока муж не видел?

Поразительно то, что Швецова рассуждала и строила умозаключения с мастерством бывалого опера.

— То есть убийство Инны, на ваш взгляд, совершено одним из похитителей? — уточнил Гуров. — А не мог ли это быть грабитель, например? Забрался к вам за ценностями, и девушка его застала.

Полковник намеренно говорил глупость, так как дом по ночам находился под сигнализацией, а она в ночь с 29 на 30 июня не сработала. Вдобавок признаков взлома криминалисты не обнаружили. Почерк убийцы также опровергал шаткую версию с попыткой ограбления. Домушник не станет стягивать с себя ремень, чтобы задушить им свидетельницу. Грабитель, готовый идти на мокрое дело, предпочитает действовать быстрее и проще. Удар по голове или нож более вероятны. Но Гурову хотелось услышать мнение Швецовой.

— Я слышала, что ваши люди подозревают похитителя, — ответила она. — Насчет ограбления могу лишь сказать, что из дома ничего не пропало. Сейф заперт. Маринина шкатулка с побрякушками не тронута. Те ценности, что лежали на виду, остались на своих местах.

Ничто не скроется от зоркого глаза домработницы. Зря Гуров доверился физиогномике и посчитал Виолетту Витальевну блеклой, бесцветной натурой. Наружность этой женщины обманчива.

— В доме есть сейф?

— Да, в рабочем кабинете Марины.

— Вам известно, что внутри?

— Марина однажды открывала его в моем присутствии. Там документы, какая-то сумма наличными и колье. Оно безумно дорогое, поэтому Марина его не держит в шкатулке с остальными цацками.

— Неосторожно открывать сейф при других, — двусмысленно заметил Гуров.

Швецова уловила, куда клонит старший оперуполномоченный, поэтому с улыбкой пояснила:

— Подсматривать комбинацию не имеет смысла, потому что ее недостаточно. Сейф открывается кодом и биометрией по отпечатку большого пальца.

До чего умна и наблюдательна! Достаточно умна и наблюдательна, чтобы досконально изучить дом и привести в этот дом грабителя. Или вступить в сговор с похитителем.

Положа руку на сердце причины заподозрить Виолетту отсутствовали. В голову Гурова вообще не просочилось бы подозрений, если бы не те два зловещих факта, что Швецова впустила дочь Казарновской в дом, а затем первой нашла труп. Нелюбовь к совпадениям побуждала Гурова присмотреться к домработнице получше. Вот только женщина приходит в этот дом убираться уже более десяти лет. Почему она прежде не совершила ничего противозаконного или хотя бы не выдала своих преступных замыслов? И что это за замыслы такие, на реализацию которых потребовалось десятилетие? Абсурд…

— Поражаюсь, как хорошо вы знаете этот дом! Скажите точно, сколько лет вы здесь работаете?

— Одиннадцать. Устроилась в марте две тысячи четырнадцатого. Мне тогда тридцать семь было. Татьяна, кухарка, на тот момент уже четыре года здесь отработала. Какое-то время мне горничная помогала, но это продлилось недолго. Девчонка не выдержала, уволилась.

Из кухни донесся грохот тысячи половников, водопадом низвергающихся на гранитные скалы из заоблачных высот. Гурова посетило подозрение, что кухарке надоело торчать у плиты одной в полнейшем неведении, и поэтому Сняткова нарочно что-то уронила, стремясь привлечь к себе внимание. Нехитрый трюк сработал, Швецова нахмурилась и покинула комнату проверить, не случилось ли с товаркой обморока или еще чего плохого. Лев Иванович последовал за домработницей.

Посреди кухни и впрямь валялась всевозможная металлическая посуда, какие-то сотейники, ковшики и тому подобная утварь. Стоя на коленях рядом с этой кучей металла, кухарка собирала рассыпавшиеся предметы и тихонько ругалась на кривые руки. Швецова без лишних расспросов принялась помогать подруге, которая пустилась в извинения. Гуров заверил, что повариха его работе несильно помешала, и обратился к женщинам:

— У меня вопрос к вам обеим. Каким было отношение к Инне со стороны жильцов и гостей? Кто и как отреагировал на ее появление?

— Марина была счастлива, — первым делом сообщила Швецова.

Сняткова принялась поддакивать:

— Очень счастлива. Плакала целыми днями от радости. Ночами у дочкиной кровати сидела, смотрела, как Инночка спит. Да все мы были рады до безумия. Поначалу никак поверить не могли…

— Кроме Марины. Она тотчас поверила, что это Инна, — встряла домработница. — А потом и мы увидели, как они общаются, и почувствовали, что Инна действительно к нам вернулась.

— Только Анька вредничала немножко, но в глаза Марине Игоревне ничего не сказала, побоялась, — продолжала увлеченно рассказывать кухарка.

— Это она про Коменчук, — пояснила домработница.

— Ага, про нее, про адвокатшу, — подтвердила Сняткова. — У нас все допытывалась: «Неужели вправду она? Точно похожа? Вы уверены?»

— Работа у нее такая, — задумчиво произнесла Швецова, поднимая с пола последний остававшийся там предмет — небольшой турецкий кофейничек. — Адвокат должен быть дотошным и подозрительным. Как полицейский. — И она покосилась на Гурова, а затем продолжила рассуждать: — Хотя зачем кому-то выдавать себя за дочку Казарновской, ведь есть генетические тесты?

Ай, «поломойка»! Нет, эта женщина, которая, с ее слов, драит полы с четырнадцати лет, определенно что-то скрывает в своей биографии. Швецова от природы одарена смекалкой и сообразительностью, но эти качества явно смогли развиться в интеллект, который дополнила эрудированность. Надо полагать, родители в свое время много занимались с юной Виолеттой и привили ей любовь к знаниям, благодаря чему (и вопреки жизненным неурядицам) Швецова сохраняла логическое мышление и начитанность.

С разрешения женщин Гуров присел на табуретку.

— Скажите, почему вы поверили Инне? — полюбопытствовал он. — Просто хватило посмотреть на ее общение с Мариной?

— Ну да, — слегка озадаченно сказала Сняткова, не совсем понимавшая, какого ответа ждет от нее оперативник.

— Если быть до конца откровенной, то окончательно я поверила, когда убедилась, что девочка слегка ненормальная, — более подробно объяснила свою мотивацию Швецова, сопровождая свои слова смущенной улыбкой. — Явно же с заторможенным развитием и не притворяется. Таких мошенниц не бывает.

— Вот-вот, дурочка она была, совсем дурочка, — согласилась кухарка, покрутив пальцем у виска, а затем схватила со стола ложку и поднесла к лицу Гурова со словами: — Даже ложку держала как ребенок малый. Никакой хитрости ни в лице, ни в поступках. Девчонку, наверное, похититель по голове пристукнул, когда забирал, вот она дурочкой и выросла.

Максимально упрощенный взгляд на случившееся, но при этом на текущий момент — единственно правильный. Гуров с Крячко и остальным угрозыском тоже склонялись к версии, что девочку «по голове пристукнули», а если точнее — бедняжка, попав в плен, перенесла сильнейшую моральную травму, нарушившую развитие хрупкой детской психики со всеми вытекающими последствиями. Примечательно, что окружающие склонялись к той же версии, что и специалисты.

— Большое спасибо, — поблагодарил Гуров прислугу, — мне было важно услышать ваше мнение.

— Ох, ладно, вы тут продолжайте, а я пойду прибираться, если ко мне других вопросов нет, — вздохнула домработница, вновь поправив на себе униформу.

— В общем, возвращению Инночки все обрадовались, — заверила повариха, — даже Калугины, хотя на этих двоих никогда бы не подумала. Аж не верится, но они чуть ли не с головы до пят девочку облобызали. Ни с кем такими добрыми и приветливыми не были, даже с Мариной Игоревной.

— Это верно, я и сама удивилась, — вмешалась Швецова, которая так никуда и не ушла, задержавшись послушать слова подруги.

— Ты еще здесь, грешница? — подбоченившись и сделав нарочито строгое лицо, с легким баском спросила кухарка. Было видно, что Сняткова кривляется, верно, припомнила мем из какой-нибудь комедии. Правда, Гуров эту фразу не узнавал.

Домработницу шутка (если это была шутка) не повеселила. Женщина не то что не улыбнулась, наоборот — нахмурилась и побелела, по ее шее поползли красные пятна.

— Не произноси никогда этих слов! — сердито процедила Швецова. — Меня от ее фразочек тошнит, ты же знаешь.

Стало быть, дело не в комедии. Повариха кого-то передразнивала. Кого-то, кого обе женщины презирали и ненавидели, причем домработница в большей степени. Молниеносно перебрав в уме возможные варианты, Гуров понимающе спросил у женщин:

— Что, сильно достает вас Александрина Константиновна?

Домработница ничего не ответила. Она отвела взгляд, сжала губы и принялась с избыточным усилием запихивать в мешок для грязного белья использованные кухонные полотенца.

— Ох, вредная баба, слов нет! — разоткровенничалась словоохотливая кухарка. — Знала бы я, что меня не вычислят, давно бы ей слабительного в еду подсыпала. Хабалка! Наглая, как танк. Ходит тут вечно, командует, выискивает, к чему бы придраться, и находит. Уж как распечь умеет за малейшую ошибочку. А чаще всего не за ошибки, а просто так, от нечего делать. Хочет быть в каждой бочке затычкой. Например, ясно видела, что я фарш для пирожков крутила, тесто еще не поднялось. Так она на меня накинулась и пилить принялась: почему, мол, тесто не раскатано? Сначала, дескать, надо тесто раскатать, а потом фарш крутить. Ну не заноза? Не умеешь готовить, так не суйся на кухню со своими поучениями. Или сама вставай кашеварить, раз такая умная.

— Умная, как утка, — ворчливо бросила через плечо домработница, не переставая хлопотать по кухне.

— Каждый день от нее нагоняи ловлю, аж до крика доходит, — продолжала жаловаться повариха. — Положа руку на сердце, говорю вам, забодала она всех нас. От меня скоро мужик мой сбежит. Я здесь нервы намотаю, а куда негатив девать прикажете? Разумеется, домой несу, на муже отыгрываюсь. И не хочу, конечно, а само собой получается. Срываюсь, ничего не могу поделать.

— Не ты одна, — вновь вставила комментарий домработница, не поворачиваясь в сторону подруги. — Я свою дочку донимаю, запилила бедную.

— И ладно бы зараза просто покусывала, как обычные ехидные бабы делают, — не могла остановить поток жалоб кухарка, — так нет, она каждую придирку в проповедь превращает. У нас в этом доме имен нет, Барыня обращается к нам только так: «Грешницы!» Это, скажите на милость, с какого бодуна я грешница? Когда и с кем нагрешить успела, а? Пока фартуком потную рожу у плиты вытирала?

— Уж не грешнее этой змеюки, — буркнула Швецова, трясущимися от гнева руками раскладывая глаженые полотенца по ящикам. — Вечно ругает меня за лень, а то и пытается в воровстве уличить или в разврате. Каждый день унижения. Мне полтинник стукнет скоро, а меня отчитывают, словно девчонку последнюю.

— По себе судит. Хозяйский-то кошелечек кто пылесосит? Она, голубушка, да на какие суммы! На миллионы! — торжествующе провозгласила Сняткова. — А что касается разврата… Знаете, что скажу? Для нее секс — больная тема. Видно, что Барыня и сама не против от своего плюгавого налево гульнуть, да вот только никто на эту страшную корову не польстится. Вы ее видели? Нет? Ну-ну… Поздравляю, у вас все впереди!

— Натуральная Кабаниха! — подтвердила домработница.

Гурову не удавалось ни слова вставить, впрочем, он и не пытался перебивать женщин. У бедняжек изрядно накопилось внутри, и дремавший вулкан пробудился, обильно изливая повсюду клокочущую лаву. Пусть выскажутся, опустошат огнедышащее нутро, заодно помогут составить представление о Калугиных. В целом рассказ прислуги отличался от информации Игнатьевой лишь большей эмоциональностью, негативная оценка же, данная Александрине Калугиной, совпадала практически один в один.

— Ладно бы ужалила да уползла, как змеюка в нору, — понесло кухарку. — Нет, словесных издевательств гадине мало. Когда еда ей не нравится, она выбрасывает все из тарелки на стол или на пол. Порой посуду бить начинает. Может выплюнуть еду на скатерть. Раз, а то и два в неделю «обеденный концерт» мне закатывает.

— А нам потом отмывай, оттирай и отстирывай за ней, — добавила домработница и, сжимая пальцы на воображаемой глотке, прорычала: — Удавила бы!

Заслышав такое опасное признание, кухарка толкнула Швецову локтем в бок и, обращаясь к полковнику, поспешила оправдать товарку:

— Она несерьезно, я за нее ручаюсь. — И затем, сердито зыркнув на домработницу, беззвучно, одними губами произнесла: «Дура».

— На этот счет не волнуйтесь, милые дамы, — успокоил Гуров. — Я к словам не цепляюсь. А что вы думаете о ее муже, об Артемии Ипполитовиче?

Очень удачно полковник сменил тему, не то женщины бы перегрелись от распиравшей их злости. Теперь же их настроение переменилось, как ноябрьский ветер. Заслышав претенциозное имечко Калугина, обе беззвучно прыснули, так что их плечи заходили ходуном. Полковник заулыбался в ответ и вопросительно поднял брови, переводя взгляд с домработницы на кухарку и обратно. Барышни глянули на него и отчего-то вновь закатились смехом, на сей раз вслух. Смеялись заливисто и заразительно, затопив просторную кухню неожиданным и несколько неуместным весельем.

Явно супружник, в отличие от своей половинки, не наводил ужаса на прислугу, скорее являлся предметом насмешек.

— Ох, видели бы вы этого сморчка! — покачала головой кухарка, с трудом переводя дыхание.

— Не мужик, а пуфик для ног, — поддакнула домработница.

— Может, она на него и впрямь свои грязные пятки кладет? — предположила Сняткова и округлила глаза, потешаясь над собственной шуткой.

— Ага, поэтому у него макушка протерлась, — принялась развивать эту мысль Швецова.

Кухня вновь огласилась звонким смехом.

Гуров искренне порадовался тому, что наперекор намеченным планам приехал в домик для гостей. Прислуга всегда знает все, получать информацию от этих двух свидетельниц было сплошным удовольствием. Лев Иванович их не торопил, дал возможность высмеяться и всласть раскритиковать внешний вид и манеры Артемия. Портрет получился в жанре шаржа, причем отнюдь не дружеского. Низкорослый, плюгавый, лысенький мужичонка с шарообразным пузом и блажной улыбочкой, никогда не покидавшей хитрого лица. Ходячая карикатура, словно намеренно срисованная с комедийных персонажей, сыгранных Денни Де Вито. Мелкий мерзавчик неизменно поддерживал супругу в ее отвратительных выходках.

— Идеально друг другу подходят, — резюмировала кухарка. — На них смотришь и понимаешь, что пословица недаром молвится: «Муж и жена — одна сатана».

— Даже странно, — признался Гуров, — обычно такие мужички своим благоверным изменяют при каждом удобном случае. Тем более что, как вы сами сказали, Барыня его не очень-то и любит.

Полковника позабавило прозвище, которое прислуга нацепила на злонравную постоялицу.

— Ой, нет, он к ней словно прирос, — возразила Сняткова. — Никого другого вокруг, кроме Барыни своей, не видит.

Швецова согласно кивала, глядя то на подругу, то на полковника.

— И вы хотите сказать, что Калугины, при всех своих недостатках, прониклись к девушке сочувствием? — недоумевал Гуров.

— Нас тоже удивило, — вытаращила глаза Сняткова, стараясь передать мимикой масштабы своего удивления. — Думала, они бедняжку пилить и шпынять начнут. Но нет, обнаружилось, что у них тоже сострадание есть.

— Хоть что-то святое в этих святошах, — буркнула Швецова.

Порой и не такое случается, человеческая природа полна противоречий. Впрочем, Гуров продолжал колебаться. Сомнения не отпускали, поскольку обычно зачерствевшие сердца ничем не смягчить. Так оперативнику подсказывал опыт малоприятного общения с бесконечной вереницей себялюбцев и гордецов.

— Может, перекусить хотите? — Повариха обеими руками показала в сторону стола, ломившегося от яств.

— От стаканчика чая не отказался бы.

— Это я мигом! — пообещала Татьяна Сергеевна и закрутилась волчком.

Воспользовавшись паузой, Виолетта Витальевна ретировалась. В глубине дома негромко загудел пылесос. Между тем в полифонию будоражащих аппетит запахов проник новый, интенсивный и яркий. В нем звучали нотки фруктов, ягод, мяты и, наверное, чего-то еще. Запах самого чая почти не ощущался. Сняткова пояснила, что заварила сокочай с ананасом и клубникой. Насладиться напитком не удалось. Стоило едва пригубить из пышущей горячим ароматом чашки, как запел рингтон.

— Прошу извинить, — сказал полковник поварихе и ушел с кухни ответить на звонок.

— Полундра, Лев! — объявил в трубке штормовое предупреждение взволнованный голос Крячко. — У нас, кажется, появилась третья линия в расследовании. Поступило заявление о краже документов из гостевого домика.

Станислав Васильевич сообщил, что о пропаже бумаг заявила Анна Филипповна Коменчук, час назад обнаружившая, что в ее кейсе отсутствует один из файлов. К счастью, те бумаги не представляют великой ценности. В файле хранились всего-навсего распечатки чеков об оплате юридических услуг. Эти чеки несложно в любой момент распечатать повторно. Тот, кто завладел файлом, узнает всего лишь, что плательщиком (а значит, клиентом Коменчук) является некая Лариса Тарасовна Зудилова. Какие именно услуги оплатила гражданка Зудилова, догадаться по выкраденным чекам невозможно даже приблизительно, то есть конфиденциальность клиентки кражей нисколько не нарушена.

Леди адвоката обеспокоил сам по себе факт удачной попытки выкрасть что-то из ее документов. В кейсе лежали и более важные бумаги. Случилось чудо, что вор ушел с бесполезными чеками. Вполне может быть, что он нацелился на нечто серьезное, но в спешке перепутал файлы, поскольку они непрозрачные, вдобавок среди них много одинаковых. Например, чеки лежали в синем файле, а его «близнецов» в точности такого же синего цвета в кейсе находилось еще две штуки. Словом, перепутать немудрено. И это говорит о том, что преступник запросто предпримет новую попытку.

Узнав о краже, Крячко тоже встревожился, но по другим причинам. Возможность повторного покушения сама по себе заставляет понервничать, однако в свете недавнего убийства преступление принимает более устрашающий вид. Коменчук не знает точно, когда именно пропали чеки, но уверяет, что совсем недавно. Поскольку она последний месяц живет у подруги Марины, выходит, кража совершена не где-нибудь, а в гостевом домике. Неужели два преступления в одном месте — на участке Казарновской — никак между собой не связаны? Вряд ли. Нужно признать, что правдоподобнее выглядит другая версия событий: неизвестный вор, которому позарез понадобился синий файл, случайно столкнулся ночью с Инной и задушил ее, чтобы девушка не подняла крик.

После убийства не прошло и двух суток, как дело начало превращаться в запутанный клубок. Главная версия с убийцей-похитителем дополнилась двумя дополнительными линиями, согласно одной из которых убийца — кто-то из домочадцев, согласно второй — вор, похитивший файл с чеками. Это усложняло расследование и увеличивало объем предстоящей работы. Начать с того, что требуется пригнать сюда бригаду экспертов и проверить домик на предмет материальных улик — отпечатков, волокон, частиц, которые мог оставить после себя преступник. Но чтобы криминалисты хоть что-то нашли, первым делом нужно…

Гуров влетел в дом и, перекричав гул пылесоса, велел Швецовой бросить уборку и в общих словах объяснил ситуацию. Озадаченная домработница, покачивая головой, удалилась на кухню обсудить свежие новости с подругой. Полковник опять вышел из домика и возобновил разговор с Крячко.

— Советуешь пока не трогать семью и сосредоточиться на неизвестном воре? — Гуров старался скрыть недовольство. Крячко меньше всего сейчас нужно видеть перед собой кривую физиономию товарища. «В конце концов, не Стас же виноват в появлении нового подозреваемого», — резонно рассудил Лев Иванович.

— Придется. Никто этого не хочет, но выбор у нас небогатый. Как бы то ни было, тебе в любом случае предстоит допрашивать Коменчук.

— Это так.

— Вот и приступай, — кратко напутствовал Крячко. — Только теперь круг вопросов расширился.

— Да, нужно установить, кого она подозревает, — согласился Гуров. — Выяснить, кому были интересны документы из всех трех синих файлов. И кто вообще видел, как она кладет документы в файл синего цвета.

Лев Иванович сильно все упрощал. Во-первых, круг вопросов гораздо шире. Во-вторых, появление нового направления в расследовании не означало, что придется забросить старое. В первую очередь, конечно, Гуров будет заниматься похищением бумаг, но попутно придется изыскивать время на проверку мотивов у обитателей дома Казарновской.

— Рад, что хоть кто-то из нас ясно мыслит и знает, что надо делать, — вздохнул Крячко и посетовал: — У меня голова кругом идет. Пока нет никакой возможности сузить зону поиска, чтобы вычислить маршрут Инны. Приплюсуй то, что криминалисты еще в главном доме не закончили, а мне пора их торопить и срочно перебрасывать в гостевой.

— Кстати, про гостевой. Если ты не в курсе, Коменчук — жуткая неряха, — поделился информацией Гуров. — Эти чеки она могла потерять где угодно и когда угодно. В том числе бросить где-нибудь в гостевом домике. Я как раз здесь, общался с прислугой. Для начала, прежде чем снимать отпечатки и собирать волокна, стоит поручить криминалистам поискать злополучный синий файл где-нибудь под кроватью или… даже не знаю где. Везде и всюду. Не удивлюсь, если файл вовсе не синий, а зеленый, желтый, да какой угодно! Ты на всякий случай готовься к тому, что тревога ложная и ее чеки найдутся.

— Было бы замечательно, я на это сильно рассчитываю. Не забудь задать дежурный вопрос о незнакомцах. Я спрашивал, разумеется, но сам понимаешь, повторить не помешает. Вдруг кто что вспомнил?

Из протокола первичного допроса свидетелей Гуров знал, что Крячко задавал дежурный вопрос: «Видели ли вы в последнее время рядом с домом незнакомцев?» Банальная и зачастую безрезультатная часть допроса, потому что случайно промелькнувший перед глазами человек не запоминается. Из головы напрочь вылетают не только его приметы, но и сам факт, что эта персона крутилась поблизости от места преступления. Вот почему спрашивать о незнакомцах необходимо по нескольку раз.

Особенно трудно приходится оперативнику, когда ведется расследование убийства. Свидетель с ужасом гонит от себя мысль, что мог видеть убийцу, да и представить себе не может, как тот выглядел, ведь известно же: убийца обязан обладать «особой внешностью». Похоже, каинова печать на нем должна быть, не иначе. В случае с кражей ситуация несколько упрощается. Очевидцам гораздо легче припомнить подозрительного типчика, который мог что-то умыкнуть. Воровство не так пугает, в нем есть нечто обыденное и тривиальное.

У Гурова, в свою очередь, тоже имелось поручение для Крячко:

— Стас, будь другом, выполни полную и как можно более тщательную проверку Виолетты Витальевны Швецовой. Семейное положение, криминальное прошлое, связи, места работы, соцсети. Одним словом, перетряси абсолютно все.

— Она мне показалась достойной женщиной. Что тебя насторожило?

— Обладает незаурядным интеллектом, но старается выдать себя за глупышку, заурядную уборщицу. На самом же деле все замечает и примечает, умеет анализировать и делать выводы, но одновременно с тем уклоняется от ответа на некоторые вопросы, дескать, «не знаю, не в курсе». Такое поведение меня нервирует, как торчащий из доски гвоздь. Пока остальные утоплены по самую шляпку, этот так и норовит поцарапать.

— Она не похожа на убийцу, — предупредил Крячко с интонацией человека, который отговаривает сделать неверный шаг.

Но Гуров и не планировал шагать в лужу, торопясь с выдвижением обвинений.

— Сильно удивлюсь, если она окажется убийцей, — успокоил он товарища. — Однако Швецова, судя по ее поведению, скрывает какую-то тайну, причем не личного плана, а касающуюся непосредственно членов семьи Казарновских. За этим секретом от наших глаз может скрываться настоящий преступник.

— Извини, что вовремя не позвонил, — сказал Гуров, отвечая на звонок по гарнитуре. Лев Иванович сидел за рулем; его машина ехала в направлении фабрики Казарновской, где полковник рассчитывал застать юриста фирмы.

Мария Строева не обижалась на мужа.

— Глупости! Ты же на работе, а не в цирке, — со стоическим спокойствием ответила она.

— Иногда кажется, что в цирке…

— Тяжелый день сегодня?

— Трудное выдалось дело, и похоже, главные проблемы еще впереди.

— Тогда завтрашний поход в магазин отменяется, — вздохнула жена, печально констатируя факт. Она рассчитывала обновить супругу гардероб, дата была выбрана за неделю, но кто же знал, что в последний момент случится нечто подобное.

— Зато представляешь, кого увидел? Настю Игнатьеву. Она свидетель по делу. Помнишь ее ролики?

Секундное молчание.

— Помню. Тебя по психологии натаскивала миллион лет назад. Как она?

— По-прежнему психолог и по-прежнему замужем за Илюшей Капустиным. Приглашала в гости к Маргарите Максимовне. «Киномама» меня еще не забыла, оказывается.

— Добрынина? «Теща»? — переспросила Мария.

— Да-да, она в роликах тещу играла. Чудесная женщина и талантливая актриса, жаль, ты с ней в своей театральной среде не пересекалась.

— Зато я пересекалась с теми, кто ее близко знал. Например, с Лирой Седлецкой, той самой, ученицей Олега Табакова.

Несколько минут Мария делилась с мужем пересказом занятных историй от актеров, гримеров и даже костюмеров, некогда работавших с Маргаритой Добрыниной. За приятным разговором незаметно пролетело время. Меж тем навигатор привел Гурова к зданию фабрики «Сладобрея». Пришлось попрощаться с женой до вечера и отправиться на проходную.

В офисе неряхи Коменчук царил идеальный порядок, однако периодически оглашавшие пространство протяжные вопли подсказывали, что наводит чистоту и следит за документооборотом здесь другой человек. «Ми-и-ила-а-а! — истошно вопила Анна. — Где договор с Макаровым?» Мила сию секунду объявлялась рядом, подобно джинну из волшебной лампы, и кстати, почти в той же раболепной позе «слушаю и повинуюсь» — не хватало только клубов дыма, чтобы достичь максимального сходства. Затем Мила исчезала, чтобы через минуту-другую материализоваться вновь по призыву «Ми-и-ила-а-а!». Вот чьими руками исполняются должностные обязанности Коменчук.

Внешне Анна была приятной женщиной. Хорошенькая, привлекательная блондинка с интеллигентным круглым лицом и носом-кнопочкой. Синие глаза подчеркивали белизну кожи. Одета в малахитового цвета платье выше колен. Гуров знал, что ей тридцать восемь, но выглядела она не старше помощницы. Оправдывавшая свою фамилию, достойную драгоценного ассистента, Людмила Жемчужникова, судя по всему, еще не закончила вуз. Строгий брючный костюм, здоровенные очки и забранные в короткий хвостик каштановые волосы формировали ее образ эффективного и надежного секретаря.

К визиту Гурова юрист готовилась, в деталях расписав суть происшествия.

— Зачем вам понадобилось брать с собой чеки?

— Это для налоговой.

— Ясно. Вы спрашивали Марину Казарновскую, не брала ли она у вас бумаги из кейса?

— Естественно, первым делом. В том файле не было ее документов, но она же могла ошибиться. Нет, Марина все отрицает.

— Вы уверены, что документы не могли просто где-то затеряться?

— Ми-и-ила-а-а!

Сверкая очками, из волшебной лампы явилась Жемчужникова.

— Ты ведь везде искала? — спросила Коменчук девушку.

— Проверила, хоть этого не потребовалось, — ответила секретарша. — Я лично сложила в ваш кейс все файлы и видела, что в офисе вы ни один из них не доставали. Всего я положила по вашему распоряжению девять файлов.

— Из них три синих? — уточнил Гуров, обращаясь к Людмиле.

— Именно, три синих, — подтвердила она и перечислила: — В одном контракты с ИП «Батурин» на поставку орехов, в другом материалы для рекламного агентства Гапеевой, в третьем, пропавшем, — чеки от Зудиловой.

— Как я понял, Зудилова не связана с бизнесом Казарновской?

Этот вопрос был адресован Коменчук.

— Нет, это моя клиентка, — отозвалась Анна. — Я не только на фабрике работаю, но время от времени даю частные консультации по семейному праву. Когда-то я была адвокатом по разводам, так что люди ко мне до сих пор обращаются за юридическим советом, хотя в суде я давно уже никого не представляю.

Гурову показалось странным, что столь разные бумаги хранятся в файлах одинакового цвета. Лев Иванович попросил объяснить, что общего между Батуриным, Гапеевой и Зудиловой. Выяснилось, что ничего, кроме сроков. Документы, касающиеся Батурина и Гапеевой, связаны с деятельностью фабрики «Сладобрея»; чеки Зудиловой — с юридическим консультированием, которым занимается Коменчук. Синий цвет файла означал, что работу с его содержимым следует выполнить на текущей неделе. В других случаях использовались другие цвета.

— Кто из этих троих заинтересован в пропаже бумаг? Батурин, Гапеева и Зудилова?

— Никто, абсолютно. Зудилова мои услуги оплатила, ей чеки глубоко безразличны. Что есть, что нет. Появятся ли у меня долги по налогам, ее не волнует, на кражу файла она не пойдет. Гапеева расстроится, если техническое задание на изготовление рекламных листовок куда-то подевается. Для нее это равнозначно потере выгодного заказа. То есть и она красть файл не будет. С Батуриным…

Она замялась.

— Что с Батуриным? — подтолкнул ее Гуров.

— В последнее время с ним проблемы, он не успевает поставить в срок партию орешков. Согласно условиям контракта, при задержке еще на один день поставщик обязуется выплатить фабрике солидную компенсацию. Стало быть, можно сказать, что для Батурина лучше, если бы договор с нами не был подписан вовсе. Зря Андрей Андреевич согласился на столь сжатые сроки, не рассчитал силенок. Но кража договора ничего не означает, ведь есть копия, так что ничто не отменяет сделки. А если бы и отменяло, Андрей Андреевич не пошел бы на преступление, чтобы из-за отказа компенсировать нам простой рвать отношения с выгодным заказчиком.

— А если бы кто-то хотел навредить этим людям, поэтому выкрал у вас документы?

— Не уверена…

— Гапеева пострадала бы больше других, вы сказали? Что, если наказывают ее?

— Да, это похоже на правду. Конечно, кража техзадания — довольно глупый способ навредить человеку. Ведь текст хранится в электронном виде на моем компьютере. И отправлять задание в рекламное агентство я буду тоже в электронном виде. Бумажная распечатка нужна лишь как приложение к договору. То есть при пропаже документов возникнет лишь небольшая путаница и задержка в заключении сделки, не более.

— Техзадание содержало какую-то информацию, которую хотели бы заполучить ваши конкуренты, чтобы сорвать проведение рекламной кампании или запустить похожую кампанию?

— Формат листовок, качество бумаги и величина тиража? Это нельзя назвать стратегически важной информацией, — заулыбалась Анна.

Гуров понял, что зашел не с того конца. Дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, если держаться прежней линии. Надо взглянуть на дело под другим углом.

Некто пробирается ночью в чужой дом в намерении похитить документы. Этот человек заранее осведомлен, что у Коменчук они при себе. Неизвестный также заранее знает, что они лежат в файле синего цвета. И несмотря на феноменальную осведомленность, неизвестный злоумышленник умудряется стащить совершенно никчемный файл. Самое примечательное состоит в том, что все три синих файла содержали никчемные бумажки. Получается неразрешимое противоречие. С одной стороны, похититель прекрасно знает, что ищет, а с другой стороны, совершает нелепую ошибку и уносит бумаги, которым место в корзине для мусора.

— И вообще, я плохо представляю, как можно взять файл по ошибке. Ну и что того, что он синего цвета? На каждом ведь наклеен ярлычок с фамилией, — размышляла вслух Коменчук. — Надо сильно торопиться, чтобы схватить папку с неправильным ярлычком только потому, что она синяя.

Ранее Гуров ничего не слышал о ярлычках на файлах, поэтому после слов Анны испытал потрясение. Он попросил показать ему образцы файлов, чтобы воочию увидеть ярлычки. Людмила Жемчужникова услужливо принесла несколько штук. Довольно крупные прямоугольники белой бумаги, на которых большими печатными буквами проставлены фамилии. Надписи сделаны жирным черным маркером, в этом нет сомнений.

Гуров краем глаза наблюдал за секретаршей. Поначалу установить виновного в краже документов представлялось задачей несложной. О цвете файла и его наличии в кейсе могли знать только двое — сама Коменчук и ее ассистентка. Маловероятно, чтобы Мила решилась проникнуть в дом посреди ночи, да еще убила свидетельницу. Даже если с большой натяжкой все перечисленное вообразить, то в качестве орудия убийства Людмила выбрала бы «старый добрый» тяжелый тупой предмет, но никак не ремень. Однако таких вот аккуратных и скромненьких тихонь зачастую в спальне ждут парни с уголовным прошлым, которые наловчились вить веревки из глупых девчонок, потерявших голову от любви к сидевшему мачо. Так что у Милы вполне мог оказаться приятель Митя, отчаянный головорез, подбивший свою «детку» на преступление. Зачем головорезу нужна папка юриста — дело десятое…

Факты безжалостно опровергли красивую гипотезу, в которой нашлось место и секретарше, и ее воображаемому мачо. Допустим, что головорез туп, как бревно, и не умеет читать, отчего схватил папку, ориентируясь только на ее цвет. Но Жемчужникову, на хрупких плечиках которой держится четкая организация документооборота на фабрике «Сладобрея», дурочкой не назовешь. Людмила наверняка читать умеет и прекрасно знает, что и в какую папку положила. Неужели она посоветует приятелю хватать синий файл, когда прекрасно знает, что ни в одном из синих файлов нет абсолютно ничего полезного?

Как утопающий за соломинку, Гуров схватился за версию с однофамильцем. Допустим, были две папки с одинаковой надписью на ярлычках: «Зудилова».

— Будьте добры, Анна Филипповна, покажите мне ярлычки на всех файлах, которые находились в вашем кейсе вместе с похищенным в ту ночь.

— Ми-и-ила-а-а!

Стопка файлов моментально выросла перед лицом полковника.

Соломинка, за которую хватался утопающий, оказалась крапивой. Не повезло. Нет не только однофамильцев, вообще не найдется и двух человек с хотя бы отдаленно похожими фамилиями. Ярлычки гласили: Вишнякова, Замятин, Месропян, Пальчинский, Полевой-Ракузин, Ушейкина. Перепутать файлы мог только клинический идиот или…

Или вору было безразлично, что он там забирает из кейса Коменчук. Главное — забрать. Зачем? Из вредности, просто чтобы насолить. И план сработал, надо отдать должное. Бумажки пустяковые, но юрист не на шутку перенервничала. Ее напугал сам по себе факт кражи.

Кажется, Гуров догадывался, кто настолько обозлился на Коменчук, чтобы решиться на похищение бумаг. И надо заметить — у этого человека имелся не только мотив, но также средства и возможность. «Свинья с высшим образованием, строит из себя интеллигентного человека…» — раздался в голове голос Виолетты Швецовой. Стало быть, вот в чем причина ее недомолвок? Эту тайну домработница пыталась скрыть от полковника угрозыска?

Вполне допустимо!

— Мне нужны персональные данные тех лиц, чьи фамилии значатся на ярлычках.

— Ми-и-ила-а!

Явилась секретарша и заверила полковника, что запрошенные сведения будут собраны в течение часа. Гуров попросил переслать их ему на электронную почту.

Команде Крячко предстояло проверить девять человек, чтобы выяснить, кому из них кража могла навредить или, напротив, принести выгоду. Гуров не собирался из-за подозрений в адрес домработницы отказаться от надлежащей проработки прочих версий. Вполне может оказаться, что совершенно неизвестный следствию на текущем этапе гражданин Козлобородский удумал навредить гражданину Замятину и поэтому захотел выкрасть файл с его бумагами, случайно замеченный в кейсе Коменчук. Козлобородский проследил за юристом до гостевого домика, проник туда, когда перевалило за полночь, но был застукан Инной. Не блещущий умом Козлобородский, запаниковав, убил Инну, а затем впопыхах схватил неправильный файл… Притянуто за уши, но предварительные версии редко отличаются изяществом. Проверка фамилий даст больше материала, чтобы разобраться в причастности тех или иных лиц и в мотивации возможного преступника.

Гуров не спешил покидать офис Коменчук. Допросить Швецову еще успеется. Пока же стоит закрыть вопросы, касающиеся главной линии расследования.

— Поскольку я здесь, надеюсь, вы, Анна Филипповна, не откажетесь ответить на вопросы по основному расследованию. Я говорю об убийстве Инны Казарновской. Все две недели, что девушка проживала дома, с матерью, вы были рядом. Могли бы вы припомнить какие-нибудь особенные, выделяющиеся события за этот период?

— Возвращение Инны и было таким событием, оно затмило все остальные.

То, что затмило, — это очевидно. Именно поэтому для Гурова играли важную роль свидетельские показания Коменчук, которая, в отличие от Казарновской и прислуги, человек прагматичный и сдержанный, подверглась меньшей эмоциональной встряске, а значит, способна припомнить нечто подозрительное, странное, нетипичное, если замечала нечто подобное с 16 по 30 июня.

— Быть может, какие-то неприятные происшествия?

— Главным неприятным происшествием был скандал, устроенный Дэном… То есть Даниилом Казарновским. Заявился к Марине, начал требовать встречи с дочерью. Как ему совести хватило… Хотя что я говорю? Нет у него ни совести, ни сердца. Безжалостный эгоистичный ублюдок. Извините за прямоту.

— Считаете, что Даниил не заслужил права увидеться с дочкой?

— Не заслужил! Вы производите впечатление порядочного человека, поэтому не представляете, на какую низость способны иные мужчины.

По роду деятельности Гуров, к сожалению, прекрасно представлял, на какую низость способны некоторые мужчины, но поправлять собеседницу не стал, ограничившись словами благодарности.

— Видели бы вы, как он истязал Марину, несправедливо обвиняя ее в гибели ребенка! Вел себя по-хамски. Вы ведь знаете, при каких обстоятельствах пропала Инна? По-вашему, для ответственного мужа нормально развернуться и уйти, не предупредив жену? Он считал, что она обязана быть всегда на посту, неустанно следить за ребенком, заботиться о семье, что она не имеет права обессилеть и задремать. Но она сломалась и задремала. И он, вместо того чтобы пожалеть бедняжку, принялся терроризировать ее. Разве это порядочно?

Гуров понимающе закивал, хоть ему и не хотелось принимать чью-то сторону в столь сложной ситуации, требующей соломонова суда.

— Этому монстру показалось мало несправедливых обвинений, он захотел наказать жену, отняв бизнес, — возмущалась далее Коменчук. — Вы же понимаете, что фирма для Мариночки значит больше, чем просто источник дохода?

— Догадываюсь, — едва успел произнести Гуров, как Анна его перебила, невозмутимо продолжая разглагольствовать. Похоже, все ее вопросы были риторическими. Адвокат зачитывала торжественную речь и не нуждалась в поддержании диалога.

— В горести люди обретают утешение, уходя с головой в работу, — провозгласила Коменчук. — Таким утешением для Мариночки стал ее бизнес, ее второе любимое дитя, фабрика «Сладобрея». В заботе о «Сладобрее» разбитая трагедией женщина находила успокоение и смысл. Возможность дарить людям наслаждение вкуса помогала Мариночке почувствовать себя нужной. Лиши бедняжку каждодневного труда на благо людей — и она бы не выдержала, сломалась бы.

Чересчур напыщенно, однако фактически верно. Даниил поступил безжалостно по отношению к бывшей, когда вознамерился отнять у нее то, что помогало несчастной женщине не сойти с ума.

— В каком году это происходило?

— В шестнадцатом, чуть меньше года после исчезновения Инны, — не задумываясь, ответила Коменчук и, сделав возмущенное лицо, заявила следом: — Мало того, монстр попытался склонить меня к предательству.

Новая информация взволновала Гурова, заставив его заерзать в кресле. Полковник сосредоточил все внимание на дальнейших словах Анны, в которых убавилось патетики, зато появились первые интересные сведения.

— Как именно? — спросил он.

— Он имел наглость предположить, что я стану его адвокатом при разводе. Захотел, чтобы я предала подругу и помогла ему захватить ее бизнес.

— Бесстыдство.

Своими комментариями Гуров стремился всячески поощрять Анну к откровенности. Беседа становилась содержательнее с каждой новой фразой Коменчук.

— И не говорите! — Юрист «Сладобреи» несказанно обрадовалась, что полковник угрозыска с ней соглашается. — Он исходил из того, что материально помогал жене вести дела, в том числе купил ей автомобиль для деловых поездок, однако она якобы лишила его возможности войти в бизнес в натуре. В законе это называется злоупотреблением правом. Я занималась подобными делами, поэтому в курсе, что у Даниила имелись основания претендовать как минимум на половину фирмы, а скорее всего, на большую ее часть. Разумеется, я отказалась в самых решительных выражениях.

— Вы хорошая подруга.

— А как иначе?! По правде говоря, я подбивала Марину наказать ее бывшего за подлость. Хотела начать тяжбу, чтобы отсудить у него полностью или частично его бизнес. Думала, такая, раз ты покушаешься на имущество бывшей жены, значит, мы попытаемся отнять твое.

— Напомните мне, какой бизнес у Даниила.

— Он владеет сетью кафетериев «Взбодрись!». Так и познакомился с Мариной. Это было в две тысячи четвертом году, когда он закупал на ее фабрике шоколадно-ромовые рулетики для своих кофеен. Роман закрутился быстро, уже на следующий год они поженились, а спустя года полтора на свет появилась дочка.

Гуров хорошо знал эти маленькие симпатичные кафешечки, в которые так приятно заскочить на пару минут в суете дня, чтобы по-быстрому осушить стаканчик хорошего кофе на любой вкус и получить заряд энергии для дальнейшей гонки. Удивительным образом некоторые люди присутствуют в твоей жизни чуть ли не ежедневно, а ты об этом ни капельки не подозреваешь.

— Как я понимаю, суд решил вашу тяжбу в пользу Даниила?

— До суда не дошло. Марина благороднее своего бывшего и, чего греха таить, благороднее меня. Она категорически воспротивилась обдирать Даниила. Решила, что каждый должен остаться при своем. У него кофе, у нее рулетики. Зато я смогла пригодиться ей иначе.

— Любопытно. И как именно?

— Марина отчетливо осознавала, что в таком состоянии не способна управлять бизнесом. Конечно, к тому моменту часть полномочий она давно делегировала исполнительному директору, но оставались некоторые аспекты, касающиеся важных переговоров и заключения особо крупных контрактов, когда требовалось вмешательство учредителя ООО. Поскольку гражданское право я прекрасно знаю, опыт в имущественных спорах имею, то Марина попросила меня войти в штат в качестве юриста фирмы. Карьера адвоката меня, признаюсь, прельщала в большей степени, но отказать подруге я не смогла. Знаете, приятно каждое утро открывать глаза и знать, что выполнила свой долг. Вы служите в органах, вы-то меня поймете, понятие долга вам известно.

Речь Анны опять сделалась пафосной, женщина неприкрыто гордилась собой. Гуров не посмел осуждать это самолюбование, потому что Коменчук имела основания для гордости. Поэтому Лев Иванович ограничился тем, что кивком подтвердил слова женщины о чувстве долга.

При всем при том в рассказе юриста, несмотря на внешнюю складность, логичность и, само собой, юридическую грамотность, присутствовало нечто фантастическое, противоестественное. Казарновские много лет любили друг друга, были счастливы вместе, растили дочь. Горе разъединило их, что не редкость. Но откуда вдруг взялась столь неукротимая ненависть в сердце Даниила, раз он захотел наложить лапу на бизнес бывшей жены? Обязательно надо будет пообщаться с Казарновским в ближайшие дни, желательно — завтра.

Нежданно-негаданно разгулявшийся к вечерку холодный ветер неприятно дул прямо в ухо, поэтому Гуров поднял боковые стекла на дверцах автомобиля, прежде чем звонить Крячко.

— Стас, уже связался с Казарновской и Калугиными?

— Да, Лев. Сказал им, что домик для гостей тоже использовать нельзя. Они не обрадовались.

— Понятное дело, выгнал их из обоих домов. И куда они направятся?

— Калугины подсуетились и нашли поблизости санаторий. Хоть уже пять часов, регистратура там работала, всех троих записали по телефону. Сейчас они едут туда, координаты мне выслали.

— Кинешь мне тоже?

— Само собой. Кстати, где ты?

— На полпути к Швецовой, домработнице. Надо еще потолковать с ней, задать пару вопросов в свете новых обстоятельств. Возможно, ее ответы помогут пролить свет на кражу документов у Коменчук.

— Хорошо бы! Коменчук сказала что-нибудь полезное? Бумаги правда выкрали или она их посеяла где-то?

— Боюсь, ничего стоящего не узнал. Хотя маленькая приятная новость все же есть. По крайней мере, на текущий момент не появилось оснований подозревать в их пропаже секретаршу.

— Уже кое-что, поздравляю! Ну, удачи со Швецовой.

Из досье Гуров знал, что домработница — разведенка с четырнадцатилетней дочкой — снимает комнату в общежитии: Крячко скрупулезно собрал личные данные на каждого фигуранта текущего расследования. Дома Виолетты Витальевны не оказалось. Дверь открыла девочка-подросток, точная копия мамы. При виде удостоверения Лиза сделала большие глаза и потеряла дар речи. Не без труда удалось услышать от нее, что мама сейчас у подруги. Еще через минуту расспросов девочка назвала имя той женщины. Разумеется, это Сняткова, кухарка Казарновской. Стоило догадаться. Напоследок Лиза промычала адрес «тети Тани». Когда полковник уже собирался уходить, девочка взволнованно выдавила из себя:

— Вы ведь по поводу той мертвой девушки?

— Да. Нам еще предстоит задать твоей маме массу вопросов. Она главный свидетель.

Пугать ребенка еще больше, сообщая истинную цель визита, Гуров не стал. Попутно полковник отметил, что поведение дочки говорит в пользу семейства Швецовых. Полиция ни разу не стучалась в ту дверь, иначе бы девочка отреагировала на появление оперативника как на нечто привычное, обыденное. Увы, есть кошмарные семейки, где ребенка не удивит даже приезд разыскной группы с собаками. Швецовы не из таких, что не может не радовать.

…Повариха жила с мужем в небольшой однокомнатной квартирке. У Снятковых было двое детей, сын и дочь, но они давно выросли и проживали отдельно от родителей. Дверь Гурову открыл муж Татьяны, имя которого полковник забыл, хотя и видел в бумагах Крячко. Мужчина, полноватый и седой как лунь, тоже сделал большие глаза и какое-то время не мог вымолвить и слова. Но, в отличие от Лизы, сориентировался быстрее и, усиленно махая руками, чтобы указать путь, провел полковника к спальне, откуда доносились звуки работающего телевизора. Женщины сидели на диване перед мерцающим экраном, ели что-то из глубоких тарелок и завороженно смотрели сериал. Сквозь аккорды мрачной музыки прорывался голос переводчика: «Комиссар Каттани выехал на коричневой машине. Он будет у вас через пять минут».

— До чего красивый мужчина! — с мечтательным вздохом произнесла Сняткова. Микеле Плачидо в своей самой трагической роли не оставил ее равнодушной.

— Да-а… — протянула Швецова и сделала большой глоток из стакана с апельсиновым соком.

— Так жалко, что его убьют, — теперь уже с грустным вздохом сказала Татьяна. — Третий раз смотрю, третий раз плачу.

— Я в голос ревела, — призналась Виолетта.

Немного странный способ забыть о жестоком преступлении за просмотром сериала, полного кровавых убийств, но каждый расслабляется по-своему. Нельзя исключать, что мужественное лицо Коррадо Каттани обладает успокаивающим действием на женскую психику.

— Еще раз здравия желаю! — объявил Гуров, входя в комнату.

Зазвенели тарелки, в которые женщины одновременно выронили вилки. Поздний визит заставил подруг всполошиться.

— Гражданка Швецова, — официальным тоном продолжил полковник, — прошу вас проследовать со мной в управление для дачи показаний касательно пропажи документов гражданки Коменчук.

Опасения женщин усилились, подруги переглянулись. Затем, не проронив ни звука, Виолетта Витальевна поставила тарелку на журнальный столик и медленно, словно загипнотизированная, поднялась с дивана.

— Так я вроде все сказала, — нерешительно произнесла вдруг Швецова. — О документах ничего не знаю. Как они пропали, не видела.

— У нас есть к вам несколько вопросов.

— А-а… ну ладно… наверное…

Она прошла в прихожую, обулась, взяла свою сумку и покорно спустилась на лифте с полковником. Уже сидя в машине Гурова, на пассажирском сиденье рядом с водителем, женщина вновь отважилась заговорить:

— Теперь-то можете сказать правду, зачем я вам понадобилась?

Смотря перед собой на дорогу, Лев Иванович с прежней официальной интонацией уклончиво ответил:

— Есть основания подозревать, что вы причастны к исчезновению документов.

Швецова очнулась, вздрогнула, ее движения стали быстрыми и дергаными.

— С чего вдруг вы решили, что я могла выкрасть документы?

— Не будем пока об этом. Я не вправе выдвигать вам обвинения и проводить допрос в отсутствие вашего защитника. Давайте доберемся до управления, там вы ответите на вопросы под запись, предварительно посоветовавшись с адвокатом.

— Откуда у меня адвокат? Вы совсем того? Я нищебродка!

— Бесплатный защитник предоставляется…

— Ой, да знаю я! — разозлившись, перебила она объяснения полковника. — Не нужен он мне. Скажите прямо сейчас, в чем состоит дело?

— Вы отказываетесь?.. — начал Гуров, но Швецова опять его перебила.

— К черту формальности! Да, я отказываюсь от адвоката и требую сообщить мне, на каком основании вы меня подозреваете, — настаивала она.

— У вас имелся постоянный доступ к дому для гостей и, соответственно, к документам в кейсе Коменчук, это раз. Прикрываясь обязанностями домработницы, вы могли брать кейс, протирать его для уничтожения улик и не вызывать при этом ни малейших подозрений. Это два. В моем присутствии и в присутствии вашей подруги Снятковой вы в резких выражениях выразили сильную неприязнь к пострадавшей. Вполне вероятно, что кражей бумаг вы пытались навредить Коменчук.

— Что-о? По-вашему, я из вредности сперла документы? — Ее лицо вытянулось, губы затряслись от негодования. — А говорили, мол, к словам не цепляетесь. Ну отругала я эту свинью немытую, значит, я преступница?

— Средство, мотив и возможность, — вынес вердикт полковник. — Мне только хотелось бы знать, вы совершили кражу, руководствуясь исключительно мотивами личной мести, или же кто-то подговорил вас к этому. Итак, замешано ли в преступлении третье лицо?

— Какое еще «третье лицо»? — Она закрыла лицо руками и запричитала: — За что мне это?!

— Наши эксперты проверяют поверхность файлов из кейса Коменчук. Преступник, пока искал нужный, прикасался к каждому из них.

— Проверяйте сколько угодно. Я никогда не трогала ее бумаг. С первого дня работы у Казарновской мне четко дали понять, что к чужим документам прикасаться нельзя. Это единственный способ избежать ненужных подозрений и обвинений, если какая-то бумажка затеряется. Даниил Иванович лично со мной поговорил. Такой вежливый и умный мужчина, спокойно и деликатно объяснил последствия. Совет дал на будущее: «Неважно, в каком доме вы будете работать, Виолетта Витальевна, нигде и никогда не прикасайтесь к документам. Не все наниматели рассудительные, есть натуры неаккуратные и взбалмошные. Сам кинет листок в шредер, не глядя, а вас потом винить начнет».

Гуров сделал вид, будто не слушает ее объяснений.

— Думаете, стерли отпечатки с файлов, и это вам поможет? — наседал он. — Не поможет, и я скажу почему. Ваш план сработал бы, если бы к тем файлам прикасалась только Коменчук. Тогда бы вы стерли свои и ее отпечатки, она потом оставила новые, и шито-крыто, никто бы не доказал, что вы прикасались к бумагам. Но Коменчук же неряха, вы это лучше меня знаете. Неужели вы думаете, что такая женщина в состоянии навести в документах порядок без посторонней помощи? На всех файлах должны быть отпечатки секретарши, их-то вы и удалили. Так мы точно узнаем, что вы заметали следы.

Полковник намеренно аргументировал свою позицию с мельчайшими деталями, чтобы острый и цепкий ум Швецовой осознал безвыходность ее положения.

— О чем таком вы говорите? Ничего я не стирала ни с каких файлов!

— Стало быть, перед кражей бумаг вы надели перчатки? Превосходно. Ваши рабочие перчатки сейчас у криминалистов. Лаборатория сравнит состав химикалий с поверхности ваших перчаток, а затем сопоставит результаты анализа с веществами на поверхности файлов. На ваших перчатках бездна следов бытовой химии, на спектральном анализаторе эта смесь даст четкий неповторимый рисунок, столь же индивидуальный, как отпечатки пальцев. Готов об заклад биться, что в точности тот же рисунок анализатор покажет для следов на поверхности файлов.

Гуров слегка приукрашивал, могущество криминалистики пока не достигло подобных высот. В теории перечисленные процедуры возможны, однако на всю Россию имеется лишь один спектральный анализатор необходимой мощности, чтобы выполнить тесты тех ничтожных треков, которые на поверхности пластика могли оставить перчатки, использовавшиеся домработницей при обращении с бытовой химией. Естественно, полковника никто к этому прибору не подпустит и на пушечный выстрел. Однако Швецова же об этом не догадывается. Виолетта Витальевна доказала свое умение мыслить логически и делать дедуктивные умозаключения. Она определенно понимала каждое сказанное Гуровым слово и четко осознавала, что он не фантастику ей рассказывает, а убедительно доказывает нереальность укрыться от современной научной экспертизы.

Женщина беспомощно заплакала.

— Ищите, ищите на здоровье! — прокричала она. — Ничего я не трогала, я к чужим документам не прикасаюсь.

Затем уткнулась лбом в боковое стекло дверцы, не в силах пошевелиться, даже не стараясь утереть бежавшие по лицу струйки слез.

Лев Иванович мерзко себя чувствовал. Оформлять Швецову по подозрению в краже бумаг не хотелось. К тому же ее поведение говорило об обратном. Если бы она забрала из кейса тот файл, то уже сломалась бы после изложенных полковником доводов. И тем не менее документы пропали, причем их похищение может быть связано с убийством девушки. Швецову требуется либо раз и навсегда вычеркнуть из списка подозреваемых, либо обосновать обвинения против нее.

— Я не знаю, как доказать перед вами мою невиновность, — севшим голосом прошептала она, глотая слезы. — Алиби у меня нет, конечно, но я правда не знала, что лежит в кейсе, и в глаза не видела никаких файлов.

Хотелось верить в ее искренность.

— Ситуация складывается далеко не в вашу пользу, — участливо сказал Гуров. — Документы пропали, и вы единственный подозреваемый. Но плохо даже не это. Плохо то, что кражу файла могла видеть Инна Казарновская, и по этой причине похититель убил ее. Избавился от свидетельницы.

— Чтобы я убила больную девочку? За кого вы меня принимаете? Она мне в дочки годится.

Внезапно она охнула и, кое-как вытерев слезы двумя быстрыми движениями, подалась вперед к полковнику. Между ее раскрасневшимся заплаканным лицом и лицом Гурова и голубь бы не протиснулся.

— На ночь убийства у меня алиби, — радостно выдохнула Швецова. — Я вспомнила, что выходила из комнаты и по пути в уборную нечаянно разбудила соседку. Это было в час ночи.

— Соседка подтвердит ваши слова?

— Не знаю, — честно сказала домработница. — Она была спросонок, в общаге темь стояла. Галя могла не рассмотреть, кто рядом ходит. А если и рассмотрела, то потом заспала и забыла. Но что, если гипноз применить? Под гипнозом она непременно вспомнит, да?

В словах Швецовой звучали мольба и отчаяние. Нет, она точно не стала бы далее утаивать, что взяла документы из вредности. Если предъявить человеку серьезное обвинение, то обычно легче получить от него признание в мелких правонарушениях.

— Честно скажу, вы произвели на меня впечатление порядочного, честного человека, Виолетта Витальевна. — Гуров опять глядел на дорогу. — Мне неприятно подозревать вас в преступлении. Я более чем уверен, что вы никогда никого в жизни своей не убивали…

Вновь обливаясь слезами, она лихорадочно закивала.

— …Поэтому я вынужден спросить еще раз: вы взяли те бумаги? — Он выжидающе заглянул ей в глаза и пообещал: — Если вы просто хотели насолить этой фифе, то я помогу замять дело. Выйдете сухой из воды без последствий. Мне убийство надо расследовать, а не бумажки искать, вы же понимаете. Ведь понимаете?

— Конечно, понимаю. Но это правда не я. Я бы призналась. Не знаю, кто взял бумаги.

— Мог ли взять файл кто-то другой? Скажем, Марина Казарновская забрала у своего юриста документы и забыла об этом предупредить.

— Нет-нет…

— Калугины?

— Они ни разу не заходили в гостевой домик, пока там жила Коменчук.

— Бывший Марины, Даниил Казарновский?

Женщина усиленно замотала головой и затем, заикаясь, проблеяла «не-е-ет». Почему она запнулась на имени Даниила? Быть может, видела его рядом с гостевым домиком? Фифа-юрист Коменчук описала Казарновского как редкостного негодяя, который спит и видит, как бы разорить бывшую, не брезгуя в средствах. Он желал пообщаться с дочерью, чудом выжившей в лапах маньяка-похитителя, но Марина пресекла все попытки. Ненависть к бывшей должна была вспыхнуть с новой силой, сделаться испепеляющей, как вспышка ядерного взрыва.

Легко вообразить, как Даниил следит за домом Марины и замечает Коменчук с полным кейсом документов. Тогда Казарновский прокрадывается в гостевой домик и похищает один из файлов, чтобы выяснить, как идут дела у бывшей и чем ей можно навредить. Например, получить контакты и реквизиты контрагента, чтобы сорвать сделку. Как на грех, похищенные документы не касались фабрики «Сладобрея», но это неважно.

Наверное, Швецова по каким-то причинам подозревает Казарновского в краже бумаг, но боится обвинять его голословно, иначе давно бы указала на Даниила, чтобы снять с себя подозрения. «Значит, у меня еще один повод потолковать завтра с Казарновским», — подумал Гуров и спросил Виолетту:

— Отвезти вас обратно к Снятковым или сразу домой?

Ночная темнота за окном сгущалась. Мария лежала не шевелясь, ее дыхания почти не было слышно. Но за годы семейной жизни Гуров научился безошибочно узнавать, когда жена спит, а когда нет. И сейчас она пока еще не уснула. Просто замерла, смотрит на мужа, почти не мигая, и крутит в голове какую-то назойливую мысль.

— Почему не спишь? — спросил он, не открывая глаз.

— М-м-м-м… — неопределенно промурлыкала она и прижалась к нему всем телом.

— За ужином ты сказала, что съемки откладываются, — не сдавался Гуров, понимая, что Маше хочется поговорить. — Проблемы с финансированием?

— Ой, обычная нерадивость помрежа, рассказывать не о чем, — лениво проворчала она и затихла на минуту-другую. Потом медленно провела своей ногой по его ноге. — О чем ты думаешь?

Гуров крепче прижал Машу к себе, его пальцы пробежали по ее подбородку, вниз по шее и задержались погладить плечо.

— Скажи, легко ли женщину вырвать из круга ее друзей?

— Смотря кто вырывает и смотря какие друзья… А что говорит по этому поводу психология?

Он скептически засопел.

— Не выяснял, не интересно. Хочу тебя услышать.

Мария приподняла голову, посмотрела в лицо мужа, затем плюхнулась обратно на подушку и запустила пальцы в волосы на его груди.

— Лишиться друзей очень легко, если они не настоящие, — поставила диагноз Маша. — Ну знаешь, такие, которые сами разбегаются, когда тот, кто на них рассчитывал, попадает в беду. Это касается твоего дела, да?

— Напрямую касается. Есть женщина, очень общительная и… — Он порылся в памяти в поисках подходящего эпитета. — Хлебосольная. Другого слова и не подберу, нет в современном русском лексиконе ничего настолько точного. Именно хлебосольная. Любила, чтобы у нее всегда был полный дом гостей. Финансы ей позволяли держать повариху.

— Ого!

— Да-да. Причем она не светские рауты устраивала ради престижа и статуса, а по-настоящему приглашала гостей. Справлять праздники, веселиться вместе. Даже гостевой домик на своем участке построила, чтобы человек мог там жить хоть пару дней, хоть пару месяцев.

— Любит толчею вокруг себя? Занятная особа. Как ее зовут?

— Марина, — ответил он и продолжил делиться наблюдениями: — Случилось в точности так, как ты расписала. У женщины произошла в семье трагедия, следом развод, нервный срыв и глубокая депрессия. Затем появились мошенники, которые запудрили Марине мозги своим вероучением и взяли ее под свой контроль.

— Секта?

— Нет, к сожалению, иначе имелся бы шанс вывести проходимцев на чистую воду и арестовать. Эти хитры, не создали ни секты, ни культа. Просто странствующие проповедники, калики перехожие-перебожие, ни дать ни взять. Марина впустила их в свой дом, и они там добрых пять лет хозяйничают. В том числе ограничили круг ее общения. По факту из подруг одна осталась, и то…

— Липовая? — подсказала Мария.

— Не уверен, что-то меня настораживает. Вроде бы Анна похожа на настоящую подругу. Осталась в трудную минуту, не отступила под нажимом мошенников, помогает Марине управлять фирмой, взвалила на себя воз всякой работы, использует свои юридические знания на пользу бизнесу Марины и вообще старается присматривать за ней. Опять же, за много лет до появления мошенников помогла подруге пройти через тяжелый развод. Ограждала ее от бывшего мужа, который намеревался у Марины бизнес «прихватизировать». Но какая-то она пафосная, неестественная.

— Точно намеревался?

— О чем ты? — не сразу сообразил Гуров, куда клонит жена.

— Бывший на самом деле такой подлец или только со слов Анны? Если пытался отнять фирму, где-то должно храниться решение суда. Ты проверял?

Он повернул лицо к жене и посмотрел на нее заблестевшими глазами. После отказа Анны Даниил вряд ли бы угомонился и отправился бы искать другого адвоката.

— Какая же ты умничка! Обязательно проверю, спасибо за дельный совет. Но с чего вдруг ты встала на сторону мужа?

— Я встала на сторону своего мужа, — посмеиваясь, пояснила Мария с интонацией, словно объясняет элементарные вещи неразумному дитяти. — Тебе Анна показалась дамочкой сомнительной. Значит, не помешает перепроверить ее слова. Например, ее утверждения о якобы низком и вероломном муже.

— Так ты считаешь, что интуиция меня не подводит?

Он опять закрыл глаза, чтобы лучше думалось.

— Моя интуиция говорит мне о том же, — подтвердила Мария. — Была бы Анна такой надежной и верной, какой себя изображает, она давно бы помогла подруге выйти из-под влияния мошенников. Что ей помешало тех «калик перехожих» выгнать из дома Марины поганой метлой? Ничего. Она юрист, значит, нашла бы способ их прищучить и запугать судом. Вдобавок Анна явно не трусиха, раз против мужика поперла и якобы защитила от него имущество Марины. На месте Анны женщина, по-настоящему дорожащая дружбой, боролась бы активнее, даже если бы была менее смелой и юридически неграмотной.

Мария с удивительной легкостью выстраивала цепочку логических умозаключений, помогая Гурову увидеть несостыковки в истории Коменчук и странности в отношениях двух подруг. «Так вот что мне покоя не давало!» — поминутно восклицал он в мыслях, следя за рассуждениями жены.

В обители Казарновской непременно развернулось бы сражение между Коменчук и Калугиными, и кому-то пришлось бы, потерпев поражение, этот дом покинуть. Либо мошенникам, если Анна сумела бы раскрыть Марине глаза. Либо лучшей подруге, если бы Калугины исхитрились восстановить полностью подчинившуюся им женщину против Коменчук. Однако ничего подобного не произошло, жулики благополучно сосуществуют в одной экологической нише с юристом. Все вместе они, каждый по-своему, делают вид, будто заботятся о благополучии Казарновской.

— Хорошо быть женатым на начальнике угрозыска, — добродушно пошутил Гуров и, не открывая глаз, ласково сжал локоть Машеньки.

Она не ответила на юмор, но ее голос изменился, радостно зазвенел, как у человека, который улыбается.

— Неисправимый скептик внутри меня подсказывает, что подруга из Анны все-таки липовая, как ни крути. Откровенно говоря, тех женщин ничего не связывает, кроме работы. Вот лежу и думаю: а ведь эта Анна, юрист, по сути, принципиально не отличается от мошенников. Наверняка тоже контролирует Марину, но не в личной жизни, а в том, что касается управления фирмой.

— Ценное замечание. Это я тоже проверю.

— Проверь. Нутром чую, что помощь Анны в ведении бизнеса больше смахивает на рейдерский захват. Готова поспорить, что дамочка от имени подруги принимает серьезные решения и держит в руках все финансовые потоки. А еще я более чем уверена, что фирма — единственная причина, по которой Анна не покинула Марину, как поступили остальные фальшивые друзья. Нет, Анна просто хитрее других, поэтому и осталась. Ради выгоды — в этом все дело. Так что неизвестно, кто больше денег вытягивает из бедной Мариночки — мошенники или заклятая подружка.

— Версия безупречная, сводит вместе концы и закрашивает белые пятна. Серьезно, я беру ее на вооружение и обязательно проверю делишки этой Анны. Мне интересно, как ты пришла к таким выводам. Раскроешь секрет?

Польщенная жена пару минут кокетливо ломалась:

— Если ты хорошенько попросишь…

— Вот так? — Он поцеловал ее в щечку, втягиваясь в игру.

— Нет, слабо стараешься. Лучше проси!

Следующий поцелуй пришелся в ушко. После пятого поцелуя, запечатленного на шейке, сопротивление жены удалось успешно сломить, и она рассказала о пожилой актрисе, с которой сыграла в нескольких пьесах.

Ролей Нине Серовой давали мало и только второго плана, когда в спектакле требовалась дремлющая в уголке бабушка. Соответственно, зарабатывала Серова считаные копейки, основной доход приносил ее муж Петр, работавший в том же театре завхозом и постоянно искавший халтуру на стороне благодаря умелым рукам. В гости к Нине постоянно наведывались толпы актеров, других работников театра и просто почитателей ее таланта; она обожала внимание и шумные посиделки в кругу друзей. Отмечали любые праздники, даже пустяковые, о существовании которых большинство людей не подозревает. Каждый раз — богатый стол, дорогие подарки гостям.

— Меня на этих тусовках не было, мне всегда казалось, что там одни нахлебники собираются, — сообщила Мария, — но на большие праздники я заглядывала, Нина мне нравилась. Чистая, наивная душа.

Финальным застольем стали отнюдь не торжества, а поминки по Петру Серову, скоропостижно скончавшемуся от аневризмы аорты. Гости почуяли, что прощальный вечер собран на последние средства, что больше в этом доме не видать пышных обедов и щедрых даров. А главное — алчная свора перепугалась, что оставшаяся без кормильца актриса, чего доброго, начнет выпрашивать помощь у многочисленных «друзей».

— Через месяц был ее день рождения, пришла поздравить только я одна, остальные попрятались. — Мария поморщилась, в ее словах звучала сухая горечь. — Так обидно за нее было. Лучше бы она деньги копила на черный день, чем так называемых приятелей одаривать и откармливать. Свиньи неблагодарные. Ситуация один в один похожа на историю твоей Марины.

Мария восхищала Гурова. Точь-в-точь мисс Марпл, которая распутывала преступления методом аналогии, то есть проводя сравнение ситуации в жизни убитого с различными деревенскими историями.

— Похожа, ты права. Только насчет копить на черный день погорячилась. Не копить надо, а друзей выбирать сердцем, не пуская в свой круг случайных людей только потому, что работаешь вместе с ними. Хороший человек, настоящий друг, достоин дорогого подарка.

— Кстати, о настоящих друзьях. Хочешь услышать мой самый убойный аргумент?

— Угу.

— Ни одной женщине и в голову не придет искать утешения в обществе мошенников, когда рядом есть настоящая подруга, с которой можно поделиться наболевшим и поплакать.

Внезапно Гуров с тоской осознал, насколько одинока Марина Казарновская. Вокруг нее не осталось никого: ни ребенка, ни любимого мужчины… А друзей, похоже, никогда и не было. Женщину окружали сплошь мелкие и крупные прихлебатели, тянувшие ресурсы у владелицы кондитерской фабрики и впоследствии вытесненные паразитами высшего порядка — более успешными, агрессивными и наглыми.

«Надо быть бесконечно благодарным судьбе за то, что я не одинок», — подумал он. Подушечки его пальцев нежно заскользили у Маши между лопатками. Она приподнялась на локтях, заглянула мужу в глаза и, задумчиво проводя указательным пальчиком по его груди, спросила:

— Что скажешь, из меня хороший психолог?

Мужская ладонь нежно легла Маше на шею. Как же ему повезло с этой женщиной! Он потянул ее к себе и крепко поцеловал в губы.

— Лучший. Другого не нужно.

Казарновского пока еще никто не допрашивал, поскольку он с дочерью не виделся и вряд ли располагал полезной информацией. Свежие факты, однако, показывали, что его не стоит обходить вниманием. По телефону Гуров договорился встретиться у него дома. Даниил Иванович определенно не хотел, чтобы сотрудников угрозыска видел персонал в его офисе.

Полковник полагал, что ему предстоит побывать в очередном особняке, но поспешил в своих догадках: новая семья Казарновского занимала двухуровневую квартиру. Дверь открыла яркая стройная шатенка моложе сорока, с приятным лицом, своеобразия которому добавляли острый подбородок и веснушки на переносице. Движения женщины были порывистыми и размашистыми, словно она выполняла разминку. Она постоянно щурилась, когда говорила, из-за чего отчетливее читались целеустремленность и энергичность в ее взгляде.

К приходу гостя хозяйка — а эта дама явно была здесь хозяйкой — оделась броско. На ней было коротенькое платье без рукавов ослепительно-белого цвета, подпоясанное кроваво-красным узеньким ремешком, с которым гармонировали алеющая тонкая ниточка коралловых бус на длинной изящной шее и такого же цвета помада.

— Проходите, прошу вас! Батурина Лариса Геннадьевна. Можно просто Лариса. Я жена Даниила. Он на онлайн-совещании. Подождите минуточку, я скажу, что вы пришли. — Она на пару секунд задумалась, приложив указательный палец к подбородку. — Полковник Гуров, я правильно запомнила?

— Совершенно верно.

Она заулыбалась и обвела рукой комнату, показывая на диваны и кресла:

— В ногах правды нет. Садитесь где хотите. Вам приготовить что-нибудь? Чай, кофе?

— Чай, будьте добры.

Кивнув, Батурина покинула комнату.

Присаживаться Гуров не стал, потому что его заинтересовал стоявший у окна большой черный телескоп. Лев Иванович подошел к нему и принялся с жадным любопытством разглядывать. Рука против воли потянулась к блестящему штативу.

— Можете потрогать. Не беспокойтесь, он не сломается.

С этими словами в комнату вошел очень худой мальчик с серьезным лицом. Стильные очки с прямоугольными стеклами делали его лицо еще более серьезным и взрослым. Только невысокий рост, хрупкое, астеническое телосложение и по-детски звонкий голос подсказывали, что парнишке лет двенадцать-тринадцать. Сжимая в левой руке планшет, мальчик протянул правую и представился:

— Здравствуйте. Я Святослав.

— Рад знакомству. Меня зовут Лев Иванович. Твой телескоп?

— Да. Астрономия — это моя страсть. Папа говорит, что космос — увлечение, достойное настоящего мужчины.

Лев Иванович вскинул брови и утвердительно кивнул. Ему понравилось, как Даниил умеет внушить сыну уверенность в себе и поддерживает детское хобби.

— Он правильно говорит. Приятно такое узнать. Значит, я тоже настоящий мужчина, потому что в твои годы болел космосом. Прочел все книги об орбитальных станциях, какие нашел в библиотеке. С двумя приятелями даже пытался заброшенный сарай «переоборудовать» в орбитальную станцию, чтобы проходить там тренировки для подготовки к полетам.

Мальчик заулыбался.

— Хотели стать космонавтом?

— Да.

— А я хочу стать ловцом комет, — признался Славик.

— Превосходная мечта! — одобрил Гуров.

Мальчик включил планшет и показал снимки размытой точки на фоне звездного неба.

— Я сам снимал на этот телескоп. Думаю, мне попалась комета, но я еще не установил, какая именно. Вы знаете, что на окраинах Солнечной системы миллионы комет? Там находится «кометный банк», так его называют. Временами планеты-гиганты своим тяготением вырывают из этого «банка» какую-нибудь комету, она меняет орбиту и летит к Солнцу, тогда становится видимой.

— У Солнца благородная миссия — выводить на свет тех, кто затаился во мраке космоса, — прокомментировал Гуров.

— Слава, не мешай взрослым! — прозвучал строгий голос Батуриной. Она вернулась в комнату с чашкой в руках.

Славик с грустью вздохнул и опять протянул руку:

— Коллега.

— Коллега, — ответил рукопожатием Лев Иванович, стараясь сохранять серьезность.

Он смотрел, как мальчик возвращается к себе. Лариса тем временем приблизилась и подала чашку.

— «Лапландия». Изысканный вкус таежных ягод и исландского мха. Надеюсь, вам понравится.

— Благодарю вас. — Гуров сделал глоток и одобрительно закивал, после чего сказал: — Хороший у вас парень растет. Увлеченный. Вы правильно сделали, что купили ему телескоп.

— Мне крупно повезло с этой покупкой. Модель из ограниченной серии, такую качественную технику уже нигде не достать.

— Где Даниил Иванович?

— Будет с минуты на минуту, он прощается с участниками совещания.

Потягивая чай, Гуров искоса посматривал в сторону Батуриной. Брак Казарновских распался девять лет назад. Ладно, будем отталкиваться не от даты официального развода, а от даты исчезновения дочери, тогда получится десять лет. Славик явно старше десяти.

— Позвольте узнать, вы работаете с мужем?

— Именно так. Я его надежный и незаменимый компаньон, много лет занимаюсь тем, что помогаю организовывать бизнес-процессы.

— Так вы его секретарша?

Она высокомерно хохотнула.

— Что вы! У него есть секретарь. Весьма умненький юноша, я лично подбирала. А я работаю… Я работаю исполнительным директором.

Сощурившись, она не без удовольствия наблюдала за произведенным эффектом. Подыгрывая ей, Гуров округлил глаза.

— И давно вы в бизнесе Казарновского?

— Строго говоря, я пришла в сеть его кафетериев в 2013 году. Начинала обычным копирайтером, но Даня довольно быстро меня заметил и оценил мои незаурядные способности. Он внимателен к подчиненным и умеет распознавать таланты. Это дар, отличающий настоящего руководителя. Поэтому я вскоре поднялась до директора по маркетингу. Потом у Дани случилась эта жуткая трагедия, и я горжусь тем, что помогла ему пережить утрату в тяжелые времена, когда жена от него предательски отвернулась. Фактически я тянула всю сеть кафетериев на себе несколько лет, потому что Даниил плохо соображал из-за потери дочери. Была ему «рабочей женой», что называется. Даня догадался поставить меня исполнительным директором, это спасло наши кафетерии от разорения.

— Сколько лет вы замужем за Казарновским?

— Семь лет. Встречаться мы начали спустя года два после его развода, то есть в 2018-м. В том же году и поженились. Мне крупно повезло с Даниилом. Он внимательный и чуткий мужчина, оказался хорошим отчимом для моего Славы. Да что там говорить, Слава его обожает и папой зовет, хотя на момент нашей свадьбы мальчику было уже шесть лет, то есть он прекрасно понимал, что Даня ему не родной папа.

— А разве?..

— Нет, биологический отец не поддерживает отношений с ребенком, — предупредила она вопрос Гурова. — Это мое решение. Та связь была ошибкой.

Несколькими фразами описан долгий путь. Сколько же он длился на самом деле? Семь лет, считая от начала их первых свиданий? Девять лет, считая с того дня, когда Батурина стала «рабочей женой» Даниила и возглавила сеть кафетериев? Или, быть может, двенадцать лет, с того дня, когда в компанию «Взбодрись!» пришла трудоустраиваться новый автор рекламных текстов — мама годовалого младенца?

— Простите за бестактность, но над интерьером тоже вы поработали? — поинтересовался полковник, окидывая взглядом просторное и уютное пространство, где гармонично сочетались мебель, картины, инсталляции, керамика, подобранные весьма удачно, со вкусом, в единой цветовой гамме, в которой доминировал белый. Вероятно, любимый цвет хозяйки.

— О, эта квартира — целиком и полностью мой проект. Причем не только декор, но и планировка. Вообще это место нашла я. Увидела и сразу же поняла, что мне крупно повезло. Немедленно решила приобрести для нашей будущей семьи. Знаете, не могла позволить, чтобы Даня опять купил особняк. Во-первых, для мужа это травмирующий фактор, поскольку в особняке росла его дочь. Во-вторых, редкостная безвкусица. Особняк хорош в качестве летней резиденции далеко за городом, в какой-нибудь приятной рощице. Но здесь, в мегаполисе, стиль и качество жизни подчеркивает престижная и комфортабельная квартира в высотке. А все эти особняки… Вычурность сплошная! Барские замашки в духе его бывшей.

Разговор принял требуемое направление.

— Вы знакомы с Мариной Игоревной?

— Несколько раз видела в офисе с Даней, пока они состояли в браке.

— Доводилось общаться?

— О чем? Дамочка не обладала ни утонченностью, ни интеллектом, чтобы поддерживать содержательную беседу. Ума не приложу, что Даня нашел в этой особе. Ну, то есть догадываюсь, что нашел. Он все-таки мужчина, а она когда-то была недурна собой. Брак, который зиждется на одном лишь плотском влечении, обречен изначально, хватило бы любого повода, в том числе гораздо менее печального. Уж поверьте, рано или поздно Марина оттолкнула бы от себя Даню и, разумеется, его же выставила бы виноватым в разрыве. Невозможная женщина!

— Согласен, ее обвинения чересчур суровы, — деликатно заметил Гуров. В конфликте бывших супругов он не занимал ничьей стороны, потому что это непрофессионально, да и чисто по-человечески некрасиво. Однако в разговоре с Батуриной полковник стремился выразить безоговорочную поддержку Даниилу, чтобы женщина не замкнулась.

— Абсурдны и жестоки! Как можно бросаться такими обвинениями? Некоторые вздорные барышни уходят от мужей потому, что те, видите ли, «изменяют» им со своей работой. Другим барышням не нравится, когда мужья не умеют читать мысли и догадываться с полувзгляда, из-за чего придумана очередная обидка. Но знаете, даже такое хамское поведение не идет ни в какое сравнение с тем, что сделала Марина. Возложить на мужа ответственность за пропажу дочери, слыханное ли дело!

— Конечно, она действовала под влиянием эмоций, — попытался найти оправдание поступку Марины полковник.

Батурина взвилась от негодования.

— Эмоций? А под влиянием каких эмоций она запретила отцу видеться со своим ребенком, когда нашлась Инна? Вся вторая половина июня сделалась для нас сущим адом. Я исстрадалась, глядя на мучения Дани. Он вообще очень любит детей. Я увидела это сразу, едва мы познакомились, а потом убедилась, когда доверила ему заботу о Славе. Есть мужчины, которые рождаются превосходными семьянинами. Нет, нет, нет! — Она выставила перед собой руки жестом «не пущу». — Эмоции Марины тут ни при чем. Она просто никогда не любила Даню, использовала его для подъема своего бизнеса. И как только фиктивная семья столкнулась с первым испытанием, она рассыпалась.

— Лариса, не говори так!

С этими словами в комнату вошел Даниил Иванович. Высокий крупный мужчина, крепко сложенный, слегка раздобревший с годами. Лицо широкое, открытое, незлобное, но грустные глаза выражали неодобрение. В документах указано, что Казарновскому сорок шесть, но если откровенно, выглядел он значительно старше. В отличие от жены, тщательно продумавшей гардероб, одет мужчина был очень просто — в черную футболку и черные джинсы.

— Почему мне нельзя говорить правду? — ахнула Батурина и какое-то время беззвучно хлопала ртом в возмущении, прежде чем обрела дар речи. — Не смей оправдывать эту женщину, тем более в стенах моего дома!

— Утя, прошу, не при людях! — понизив голос, сказал ей Даниил, а затем уже на нормальной громкости обратился к полковнику: — Добрый день. Давайте присядем!

Он уселся на небольшой диванчик, Батурина примостилась рядышком, положив супругу ладонь на плечо. Разговор один на один с Казарновским мог принести, наверное, больше информации, но идти на конфликт с Ларисой полковник не собирался. Тем более что этот допрос не единственный, с Даниилом определенно предстоит встретиться еще не раз. Поэтому Лев Иванович представился, без возражений занял место напротив и принес соболезнования по поводу гибели дочери.

Даниил держался неплохо. Было непохоже, что с ним случится истерика или нечто подобное. Как говорится, свое выплакал.

— О чем вы хотели меня спросить?

— Для начала скажите, когда вы женились на Марине Игоревне Кирилловой.

Гуров не собирался говорить об Инне, поскольку вряд ли Даниил ее видел после возвращения, если только разок. Гораздо важнее было, избегая болезненной темы, подвести разговор к отношениям с бывшей, трудностям при разводе и пропаже документов у Анны Коменчук.

— В 2005 году. Ей было двадцать четыре, я на два года старше, — ответил Казарновский. — До этого мы встречались около года. Свел нас бизнес. Марина после смерти отца унаследовала «Сладобрею», маленькую пекарню, работавшую еще с девяностых. Я открывал свое второе кафе и подыскивал поставщика недорогих, но качественных булочек.

— Уже второе? — переспросил Гуров.

— Пытался создать целую сеть кофеен, — поведал Даниил. — Экономическая ситуация мне благоволила. Между кризисами 1998 и 2008-го каким-то чудом втиснулись «семь годов тучных». Тогда нетрудно было преуспеть, особенно если есть зажиточный приятель, готовый ссудить на выгодных условиях миллион для стартового капитала. Звезды мне благоволили, как говорится.

— Не принижай себя, Даня! — повелительно запретила Батурина. — Ты преуспел, потому что способный и трудолюбивый.

— Ничего подобного, — не согласился Казарновский. — Сколько я видел вокруг людей куда более способных и трудолюбивых, чем я, но у них ничего не вышло, сгинули в нищете. Им просто фортуна не улыбнулась, так-то. Удача и друзья — вот секрет успеха. Остальное — знания, способности, трудолюбие — всего лишь дополнительные ресурсы для движения вперед. У меня даже высшего образования нет, к слову сказать. Начал учебу и бросил, сосредоточил все силы на бизнесе.

Не без неприязни Лев Иванович отметил, что испытывает симпатию к этому человеку, которого вообще-то должен подозревать в краже бумаг из кейса Коменчук. Но слушать Даниила действительно было приятно. Гурова раздражали разбогатевшие деловары, забывшие о том, как шли к вершине, и переписывавшие свою биографию. Эти заносчивые бизнесмены навесили на себя английский ярлык self-made men — людей, которые де сами себя создали благодаря неким исключительным способностям. Никто из хвастунов-«самоделков» не решился вот так смело признать роль везения и помощи друзей в своем триумфе. Раздутое самомнение, перемноженное на неблагодарность.

Да уж, трудно относиться к хорошему человеку с недоверием. Потому-то Швецова и замялась, когда сообразила, что может сболтнуть о Казарновском лишнего. Домработница до сих пор относится к бывшему нанимателю с уважением на грани почитания.

— Видели бы вы, с чего я начинал! — продолжал Даниил. — Разносил кофе в офисных зданиях. Во многих офисах стояли кофемашины, в некоторых зданиях на первом этаже имелись небольшие закусочные. Словом, конкуренция такая крутая, что не сунешься. Но я брал качеством. Плюс удобные стаканчики и отсутствие необходимости куда-то идти или варить кофе самому. Клиенты нашли мой подход верным. Тогда же я придумал свой бренд «Взбодрись!», весьма успешный и запоминаемый, как выяснилось. Да, такие пироги… Оранжевый стаканчик в косую белую полоску с пятью зернышками кофе на логотипе. С тех пор я прошел через ребрендинг, у компании другой логотип, сохранилось лишь название. Эти стаканчики, наверное, никто в Москве не помнит.

— Удивительно, однако я припоминаю.

Лев Иванович не стал уточнять, что сам не пил кофе «Взбодрись!», но на съемках роликов Игнатьевой часто замечал бросающиеся в глаза стаканчики. Анастасия рассказывала, что напитки приносит по заказу «один клевый парень», который как-то раз напросился присутствовать на записи и потом уходил со слезами от смеха, пообещав, что следующий заказ принесет бесплатно. И слово свое сдержал. Интересно, Настенька помнит этот случай? Узнала ли она в муже Казарновской того «клевого парня»? Надо будет спросить.

— Хороший кофе для меня — источник побед и достижений. Ларисочка появилась в моей жизни тоже благодаря кофе.

Рука Батуриной переместилась с плеча супруга на его голову. Женщина старалась казаться милой, но в ней было что-то приторное. Поведение Даниила тоже настораживало. Полковник догадался, что Казарновский невольно или намеренно уводит разговор в сторону от обсуждения брака с Мариной Кирилловой. Ясное дело, лучше два часа поговорить о втором кафе, чем две минуты о первом браке.

— Ваш развод с первой женой прошел неприятно, насколько мне известно, — ловко вернул допрос в нужное русло Гуров. — Дело ведь дошло до суда?

— Нет, ни в коем случае, — отрицал Казарновский.

— Разве вы не пытались отсудить у Марины Игоревны ее фабрику?

— Нет конечно! — Он искренне удивился, затем задумчиво протянул: — Кажется, я знаю, о чем вы толкуете. Меня уговаривали отсудить у бывшей имущество, но я отказался. Верно, вы об этом слышали.

— Кто уговаривал?

— Анна Коменчук, адвокат и, как ни странно, подруга моей жены. После моего отказа они так и остались «подругами»… если тут годится такое слово… Сейчас Коменчук вроде как работает юристом в фирме «Сладобрея».

Вот это поворот! По версии Коменчук, дела обстояли диаметрально противоположным образом, однако особого доверия к словам Анны Гуров никогда не испытывал. Ночной разговор с Марией тоже добавил сомнений. «Всегда слушай жену!» — подсказывал внутренний голос. Проблема в том, что в попытках выставить себя беленькими и пушистыми в этой грязной истории солгать могли оба — и Коменчук, и Казарновский.

К счастью, в дело вмешалась Батурина, которая не могла не внести в кассу свои пять копеек:

— Есть видеозапись этого постыдного предложения.

— Видео? Откуда? — изумился Гуров.

— Нет никакой записи, — ответил Даниил. — То есть была, но карту памяти я не сохранил. Затерялась где-то, ведь столько лет прошло.

— Конечно, есть, я лично ее скопировала, — настаивала жена. — Могу принести флешку, если надо.

— Что на записи? — продолжал выпытывать полковник.

Даниил вздохнул.

— Мы с Мариной только подали документы на развод, как со мной связалась Коменчук и попросила о встрече. Это показалось мне подозрительным. Зачем видеться с адвокатом жены у нее за спиной? Поэтому я пригласил Анну к себе в офис и тайно записал весь наш разговор на камеру. Правильно поступил, как выяснилось. Коменчук предлагала обобрать Марину. Я заподозрил, что это какая-то провокация, нацеленная против меня, и хранил запись некоторое время, а потом потерял.

— К счастью, я подсуетилась и сделала копию файла, — встряла Батурина, сияя от самодовольства. — Видишь, эта запись тебя до сих пор страхует. Столько лет прошло, а от так называемых «подружек» и по сей день одни неприятности. Вам принести файл, товарищ Гуров?

— Будьте добры, — попросил полковник.

Он пока не знал, чем ему пригодится запись, но разобраться наконец, кто врет, а кто говорит правду, пойдет на пользу расследованию. Не помешает и получше узнать повадки Анны Коменчук. Кроме того, Гурову хотелось спровадить куда-нибудь Батурину, чтобы порасспросить Казарновского наедине, в отсутствие домашнего надзирателя. Счастливая Лариса Геннадьевна с улыбкой Чеширского кота на лице выпорхнула из комнаты.

«А ведь Батурина до сих пор не верит в реальность своего брака», — почему-то подумалось Гурову. С одной стороны, давно женаты, муж поставил ее во главе компании, полностью подчиняется ей дома и на работе, поладил (а точнее, породнился) с ее ребенком. Казалось бы, волноваться не о чем. Но Лариса дико психует, боится, что птичка выпорхнет из золотой клетки. Старается держать мужа подальше от бывшей, всячески распаляет в нем ненависть к ней, годами хранит компромат на подругу бывшей, хотя после развода столько воды утекло, что обо всем можно было бы сто раз забыть. Острые приступы ревности вызывает не только бывшая, но и, похоже, любая женщина. Неспроста же Лариса нашла Даниилу мужчину-секретаря. «Черт возьми, даже не представляю, где в наше время отыскать парня на такую должность, это экзотика из девятнадцатого столетия!» — поражался Лев Иванович высокотоксичной ревности, наполнявшей вены и артерии Батуриной.

Женщина годами живет в невыносимых мучениях, от которых ничто не в силах ее освободить, даже если муж оскопит и ослепит себя, чтобы не испытать ненароком влечения к другой. Как она сказала о первом браке Казарновского? «Фиктивный». В действительности так она думала о своем супружестве. Несложно догадаться, что последние полмесяца превратились для Ларисы в беспросветный кошмар из-за появления Инны, которое грозила свести бывших супругов вместе — по крайней мере, в богатом воображении ревнивицы.

— Вы виделись с дочерью за те две недели, что она жила в доме матери? — без предисловий прямиком в лоб задал вопрос Гуров, пока Лариса поднималась по лестнице на второй уровень, где, скорее всего, находилась ее комната.

— Нет.

— Попытки предпринимали?

— Один раз, но Марина меня не впустила.

Гуров засомневался в его правдивости. Не отступит легко человек, который обожает детей.

— И вы так быстро сдались?

— Нет, я вынашивал план, как сломить ее сопротивление. Но и форсировать события не собирался, чтобы Марина не предприняла контрмер. Не хватало еще получить судебный запрет. Да и кроме того, если бы я перегнул палку, поднял шумиху, скандалил бы, то перепугал дочь. Этого мне хотелось меньше всего. Увы, я не торопился. Думал, что у меня впереди годы с Инной. Целые годы…

Звучит правдоподобнее.

— Вы наблюдали за домом Марины?

— Да. Ежедневно уезжал с работы и час-два проводил, сидя в машине через улицу от дома бывшей. Пару раз видел в окнах Инночку. Знаю, о чем вы спросите, поэтому скажу сразу: нет, ничего подозрительного в глаза не бросилось. Впрочем, я сделал несколько фотографий, записал их для вас на флешку. Эксперты могут заметить то, что мной упущено.

— Буду вам благодарен. Итак, вы не видели ничего подозрительного или странного в доме, на участке, в гостевом домике?

— Нет.

— Каких людей вы видели?

— Марину, Инну, Калугиных, прислугу. В гостевом домике жила Коменчук. Ах, ну да, еще дом посещала Анастасия Игнатьева, психолог, но время ее визитов не совпадало с моими часами наблюдения. Так что я с Игнатьевой не сталкивался. Я приезжал как раз тогда, когда она уезжала.

— Как вы поняли, что это психолог, и откуда узнали ее имя?

— Признаюсь, я приложил руку к ее появлению в доме. Десять лет назад жена чуть не лишилась разума после потери дочери. Помощь психолога Марина отвергала категорически. Уже после нашего развода я сообразил, что надо сделать. С почты одного из сотрудников отправил Марине письмо под видом рекламной рассылки. Со своего ящика, понятно, отсылать мейл — пустая затея, Марина бы не прочла. В этом письме я разместил реальную рекламу Игнатьевой, о которой знал, что она отличный психолог. Я Анастасию помню еще с тех времен, когда кофе клиентам разносил. Занес как-то заказ на одну крохотную, дешевенькую студию для видеозаписи, а там Игнатьева с семьей, то есть с мамой и мужем, снимает рекламный ролик. Смешно так получалось, я сутки над ними угорал. В память врезалось. Потом несколько дней подряд этим ребятам кофе носил прямо на съемки… Одним словом, Игнатьеву я посоветовал, хоть и обходным путем. Очень хорошо, что Марина догадалась пригласить ее к дочке.

Поразительно, до чего прихотливо и замысловато переплетаются человеческие судьбы! Впечатление от услышанного напрочь отбило охоту вести допрос. Ностальгия сладко щемила внутри и звала предаться воспоминаниям о том, что казалось вычеркнутым из архивов мозга. Гурову пришлось сделать над собой усилие, чтобы задать следующий вопрос:

— Двадцать девятого июня или накануне из домика для гостей пропали документы Коменчук, хранившиеся в ее кейсе. Скажите, вы заметили в те дни что-либо подозрительное? Быть может, странное поведение прислуги? Появление курьера, который забирал что-нибудь похожее на папку?

Даниил поднял брови и с отсутствующим видом покачал головой.

— Вынужден спросить, не вы ли забрали документы из кейса гражданки Коменчук.

— Нет, — твердо ответил Казарновский.

— Вы появлялись у дома бывшей жены в ночные часы?

— Ни разу.

— Вы приезжали к ее дому всегда на одной и той же машине или меняли машины?

— Всегда на одной. «Ауди», бизнес-седан темно-синего цвета.

Гуров помолчал пару секунд, глядя в сторону телескопа. Круглый глазик окуляра понуро смотрел куда-то под ноги полковнику угрозыска.

— Скажите честно, вы брали документы Коменчук?

Казарновский подскочил на месте.

— Вы опять?!

— Простой вопрос.

— Говорю же, нет! С чего?!

— У вас неприязнь к Марине и Анне, хотели им навредить. Или же хотели бороться за свою дочь и пытались узнать, что на уме у «подружек».

Он свесился вперед, зажмурил глаза и, упершись локтями в ноги, стиснул голову между кулаков. Затем распрямился, прочистил легкие глубоким вдохом, посмотрел на сидевшего напротив оперативника отсутствующим взглядом.

— Это вам Анна про меня сочинила?

В пустых глазах медленно разгоралась решимость, лицо приняло суровое выражение.

— Не юлите, Даниил Иванович! — велел Гуров. — В уголовном розыске не дети малые работают, у нас не полагаются на слова одного-единственного человека. Мы работаем по сумме улик и показаний. И в настоящий момент нам необходимо проверить вашу причастность к краже, чтобы двигаться дальше. Исчезновение документов совпало с убийством вашей дочери. Следует выяснить, нет ли между преступлениями связи. Так что в ваших интересах рассказать правду, чтобы не тормозить расследование.

— Конечно, простите, — стушевался он. — Нет, документов Коменчук я не трогал, вообще не представлял, что у нее при себе какие-то бумаги. Думал, просто погостить заехала к Марине, порадоваться вместе с ней возвращению дочери. У вас есть еще вопросы?

— Пока нет. Но поскольку вы родитель покойной, мы еще не раз будем к вам обращаться.

— Хорошо. Я не против. С вашего позволения схожу за диском с фотографиями.

Он неуклюже поднялся с дивана. В комнату вернулась Батурина и, увидев, что муж уходит, застыла, озадаченная:

— Что происходит? Ты куда?

Он вздохнул, чмокнул жену в щеку и, промямлив что-то неразборчивое, удалился. Гурову давать объяснения Батуриной и вовсе не хотелось; он резким движением вскочил на ноги и быстрыми шагами приблизился к ней.

— Это флешка? Благодарю вас.

Он протянул руку. Растерявшись, женщина часто заморгала и нерешительно положила накопитель в раскрытую ладонь полковника.

— Вы наблюдательная женщина. Можете поделиться со мной впечатлениями о доме Марины, о царящей в нем атмосфере? Что из происходящего там вызывает у вас настороженность?

К удивлению Гурова, она задумалась, не вывалила немедленно ворох обвинений и подозрений.

— Меня всегда смущало, что ее гости Калугины не живут в гостевом доме, а занимают главное здание. В этом есть нечто странное и противоестественное. Они лишают личной жизни не только ее, но и себя.

Лев Иванович об этом как-то не задумывался. Ему казалось естественным, что манипуляторы разместились под одной крышей со своей жертвой, чтобы надежно держать женщину под контролем. Хотя нельзя не признать, что Лариса отчасти права. Неужели их устраивает, что Казарновская, возвращаясь с работы, постоянно крутится рядом?

Даниил вернулся быстро, полковник забрал диск и посчитал, что задерживаться далее нет необходимости. Когда Гуров покидал квартиру, Батурина выскользнула следом на лестничную площадку и прикрыла за собой дверь. Приблизив лицо к лицу Гурова, почти буквально нос к носу, женщина взволнованно зашептала:

— Знаю, вы мне ни на капельку не поверите, но Анна, которая Коменчук, пыталась соблазнить Даниила. Он не стал при мне поднимать этот вопрос, думает, я не в курсе. Но я следила за ними. Пока еще Даня был женат на Марине, Коменчук вынашивала в отношении его планы, а когда дело дошло до развода, Анна активизировалась с еще большей энергией. Предложение обобрать Марину до нитки содержало в себе больше, чем идею, как отобрать бизнес. Не надо верить мне на слово, просто посмотрите файл. Сами увидите то, что отказывается видеть Даня.

Как ни странно, сейчас Лев Иванович поверил Батуриной на слово. Пусть она ревнивица, пусть сочиняет про других женщин, но ее обвинения в адрес Коменчук звучали настолько правдоподобно, что внушали доверие еще до просмотра видео. Гуров уходил отсюда в твердой уверенности, что водившая его за нос леди юрист девять лет назад намеревалась прибрать к рукам абсолютно все, чем владела ее подруга: и фабрику «Сладобрея», и управлявшего сетью кофеен мужа.

Ехать в санаторий к Марине Казарновской не пришлось, она явилась в управление сама. Ее сразу же отвели в кабинет Гурова. Среднего роста, слегка сутулая, с изможденным, осунувшимся и посеревшим лицом. Лев Иванович знал, что ей в декабре исполнится сорок пять, но последние десять лет состарили ее настолько, что казалось, будто в черных, коротко стриженных волосах проглядывает седина.

Полковник откладывал этот допрос и в какой-то мере боялся его. Страшило то, что новые вопросы причинят женщине больше боли, принеся расследованию вместе с тем ничтожно мало информации.

— Вам не стоило приезжать. Я бы посетил вас в санатории в удобное для вас время.

— Не волнуйтесь обо мне. — Голос ее звучал на удивление ровно и безмятежно. — Поездка сюда лишь на пользу. Человеку нужно больше двигаться, активнее пересекать пространство, чтобы напоминать космосу о своем существовании и не отключаться от его каналов. Александрина так говорит.

— Александрина о вас заботится, — сказал Гуров. Он и сам не понял, вопрос это был или утверждение.

— Она источник моих сил. Удивительная, безгрешная женщина, через нее я получаю бездну космической энергии. Только благодаря Александрине я обретаю спокойствие в трудные моменты жизни.

Вот тебе и паразиты! Не появись Калугины на жизненном пути Марины, смогла бы она перенести выпавшие на ее долю невзгоды? Вряд ли. Наверняка с ума бы сошла или покончила с собой. С помощью Александрины же Казарновская сохраняла рассудок, пусть голова бедняжки и забита сомнительным вероучением. Калугины, безусловно, опасные люди, но вредны ли в этом конкретном случае? Если бы они манипулировали человеком, который до встречи с ними был счастлив, тогда осуждать их было бы правильным. Но в случае с Мариной манипуляции Калугиных, похоже, приносили больше пользы, чем вреда.

— Вы сможете ответить на несколько вопросов?

— Для этого я здесь.

Вопросы Гуров продумал заранее, с большой тщательностью, избегая формальных и пустых, которые лишь травмируют женщину, при этом оставшись без внятных ответов.

— Расскажите, будьте добры, как проходила адаптация Инны после возвращения.

— Просто великолепно. Доченька быстро вспомнила родной дом, быстро привыкла к его обстановке, освоилась. Не боялась ходить по нему, не запиралась в своей спальне. Чувствовала себя вполне комфортно и вольготно. Причиной тому здоровая атмосфера в нашем доме, круглосуточная циркуляция потоков чистой энергии.

Внутри хозяйского особняка Гуров побывать не успел, так что решил поверить на слово. По фотографиям криминалистов складывалось обратное впечатление: жилище Казарновской выглядело уныло, неуютно и мрачновато, какое-то темное тесное вместилище, заставленное тяжеловесной, гробоподобной мебелью. Но такие снимки делаются не для глянцевых журналов, поэтому никогда не отображают интерьер в истинном виде.

— Как она реагировала на окружающих людей?

— Очень дружелюбно, постоянно вокруг нас крутилась и просила нашего внимания, искренне радовалась общению. Мне показалось, что она не вспомнила Таню и Лету, если только частично, но все равно относилась к ним с большим доверием, сразу же поняла, что они ей друзья.

— Она вспомнила Анну Коменчук?

— Нет, увы, но сделала вид, будто вспомнила. Девочке было приятно, что ее окружают люди из ее прошлого, пусть даже она и не узнает их.

Какие здравые рассуждения! Не ждешь подобного от человека, которому хитрые нахлебники открывают «космические каналы» для энергетической подпитки. Марина совмещала в себе несовместимое: в чем-то сохраняла ясность ума, а в чем-то погружалась в пучину безумных фантазий. Как бы то ни было, наблюдения Казарновской за Инной отличались точностью и обилием интересных подробностей. Марина рассказывала о девочке такие вещи, какие сообщает любая заботливая мать о дочери в нормальных условиях. Ни проповеди Калугиных, ни обрушившееся на Марину горе не деформировали ее сознание настолько, чтобы ее показания сделались бесполезны, поэтому Гуров принял решение продолжить допрос.

— Что можете сказать о ее отношениях с прислугой?

— Самые теплые. Она ластилась к ним, Таня и Лета отвечали взаимностью. Они понимали, что в голове Инночка так и осталась восьмилетней девочкой. Они баловали ее. Таня постоянно готовила что-то особенное, вкусненькое, специально для Инночки. Лета подарила большого плюшевого мишку.

Странный подарок для восемнадцатилетней девушки, пусть у нее и оставался разум ребенка. Обычно женщины дарят девушкам что-то другое. Удивило полковника и то, что ни на одном из двух допросов Швецова не обмолвилась о подаренном мишке. Конечно, Гуров не спрашивал, однако некоторые вещи люди рассказывают без наводящих вопросов. В том числе, когда спрашиваешь об отношениях с кем-либо, допрашиваемый чаще всего упомянет, что делал этому лицу подарки.

— Как Инна отнеслась к соседству Калугиных? Все-таки новые лица в доме.

— Инночка им обрадовалась. Она своим сердечком почувствовала, что с нами живут чистые от греха души, что эти люди несут добро и любовь. Они с первых минут окружили доченьку заботой и опекой, поэтому Инночке было с ними очень хорошо. Она обожала, когда мы собирались все вчетвером на традиционные духовные занятия. Доченька расцветала на наших занятиях.

— Пожалуйста, поподробнее о занятиях. Где они проводились и в чем состояли?

— Мы выезжали на природу, в лесопарк, шли к Малиновому роднику, где находится источник силы, там медитировали, совершали ритуалы очищения, визуализировали безгрешную жизнь. Девочка на лету схватывала, что надо делать, и все процедуры выполняла старательно, с большим энтузиазмом.

Гуров понял, о каком месте ведется речь, поскольку ближайший к дому Казарновской Малиновый родник был ему хорошо известен как место массового паломничества москвичей и приезжих, веривших в «источник силы». Здесь занимались дыхательной гимнастикой, пили «заряженную» воду, релаксировали, устраивали торжественные собрания для проведения духовных практик. Словом, люди боролись за физическое здоровье и эмоциональную стабильность, кто как умел. Действительно ли ключ находился на геологически благополучном участке, а родниковая вода обладала целебными свойствами, специалисты не проверяли. Людей вели вера и желание обрести очищение души и тела.

— Как я понял, Калугины приняли активное участие в процессе адаптации Инны.

— Они тратили на нее больше времени, чем на меня, совсем ничего не оставляя себе. Безгрешные люди, они меня восхищают! Отдают себя целиком, без остатка, ради чужого благополучия.

— Святые, — покорно повторил Гуров, не собираясь спорить. — Ваша дочка соблюдала какой-нибудь режим дня?

— Анастасия, мой психолог, и Александрина обе настаивали на режиме дня. Инночка вернулась после тяжких испытаний, ее сознание было в расстройстве, поэтому для успешного выздоровления непременно требовался режим.

Марина принялась в мельчайших подробностях расписывать, в какое время ее дочка просыпалась, когда и чем завтракала, что делала после. Сон, еда, прогулки, купание, духовные практики, игры, фитнес — полный перечень, расписанный поминутно. Девушка строго придерживалась режима дня и не возражала против этого. Гуров скрупулезно фиксировал обильную информацию.

— Вы фотографировали дочку?

— Да, и много. Калугины настаивают на строгом цифровом голодании, поэтому смартфоном я пользуюсь только по рабочим вопросам. Но снимать Инночку они разрешили сколько угодно, сами часто позировали вместе с ней.

— Нам очень пригодятся все эти снимки.

— Обязательно их перешлю.

Спрашивать о подозрительных незнакомцах рядом с домом или в общественных местах не имело смысла, поскольку этот вопрос уже задавал Крячко в ходе предварительного допроса свидетелей. Вряд ли она кого-то вспомнила и вообще кого-то видела, поэтому не стоит трогать больную тему. Настало время поговорить о краже документов.

— Вы же в курсе, что у вашей подруги Коменчук похищены бумаги? Как думаете, кто это мог совершить и с чем связана кража?

— Ни малейшего представления не имею. Я уже говорила об этом с Анной. Она такую суету подняла, но все без толку, документы так и не нашлись. — Женщина запнулась, задумалась о чем-то, после чего медленно произнесла: — Погодите, вы полагаете, что кража и убийство связаны?

— Необходимо проверить все версии, — осторожно ответил Гуров.

Какое-то время она с отсутствующим видом раскачивалась на стуле, затем негромко сказала:

— Мне лучше вернуться к себе…

Она приподнялась, пытаясь встать со стула, но зашаталась и неуклюже села обратно. Волна нечеловеческого горя пробила могучую плотину, возведенную «безгрешными», и вновь захлестнула женщину с головой.

— Господи, за что?!

Марина не зарыдала. Просто ссутулилась, свесила плетьми руки и, втянув шею в плечи, жалостливо посмотрела на полковника, словно он знает ответ.

Гуров осознал, что пальцы у него трясутся. Было физически невыносимо смотреть на ту изощренную, зверскую пытку, которой подверглась Марина. Потерять дочь, не имея возможности даже похоронить тело. Жить в страданиях десять лет. Затем вновь обрести утерянного ребенка — психически изувеченного, больного, неполноценного, но все-таки вернуть! И для чего? Чтобы через четырнадцать дней вновь потерять, на этот раз навсегда, без какого-либо шанса на возвращение. Муки, терзавшие несчастную женщину, обжигали огнем всех находившихся рядом.

Внутри Гурова тоже все полыхало, чувство сострадания сдавливало легкие с такой силой, что не получалось и вздоха сделать. Работа в органах приучает отстраняться от чужой беды, чтобы смотреть на очередную трагедию непредвзято. Это необходимое условие — оставаться объективным и сохранять трезвость рассудка. Если воспринимать каждое горе как свое, близко к сердцу, то уже после первой сотни не выдержишь и сломаешься. Сейчас же Лев Иванович понимал, что не в силах отстраниться. Чудовищных, космических масштабов несправедливость, постигшая Марину, раздавила его. Он жалел маму и дочку, словно родных людей.

А еще он ненавидел убийцу. Ненависть, иссушающая и неукротимая, помогала не рассыпаться вслед за Мариной и заставляла думать о работе. Ненависть наполняла вены ядом и гнала на поиски монстра, совершившего бесчеловечное преступление. «Надо будет поговорить об этом с Настеной. Пусть подскажет, как мне унять себя, иначе я не знаю, что сделаю с подонком, когда отыщу его». В тот момент Гурову хотелось обладать властью убить недолюдка десять раз подряд…

Собрав волю в кулак, Лев Иванович заботливо предложил:

— Я отвезу вас в санаторий.

У Льва Ивановича оставалась уйма вопросов, но Казарновская все еще была не в состоянии отвечать, а доводить ее до нервного срыва в управлении — шаг неразумный. Вдобавок некоторые вопросы могли прозвучать неприятно. К примеру, Гурову хотелось уточнить, водила ли Марина дочку к врачам и обращалась ли в полицию с заявлением о возвращении Инны. Скорее всего, ничего подобного сделано не было, и полковник терзался в догадках, почему мать проявила такую халатность. Однако эти вопросы напоминали упреки, а упрекать Казарновскую сейчас нельзя ни в коем случае, чтобы не спровоцировать глубокий кризис, который неизвестно во что выльется. Вот почему Гуров поспешно свернул допрос и повез женщину обратно в санаторий. По дороге они обменивались ничего не значащими фразами.

Санаторий «Хрустальный источник» встретил Гурова массовой паникой. Туда-сюда с криками и воплями носились отдыхающие. Охранник, пропускавший машину полковника, принял по рации сигнал тревоги и толкнул напарника со словами:

— В бассейне два мужика подрались, один другого топит.

Напарник смачно матюкнулся, подскочил со стула и, спотыкаясь, поспешил за товарищем, который уже пробежал половину дорожки.

Припарковавшись, Лев Иванович посоветовал Марине оставаться в салоне, а сам заспешил по той же дорожке, по которой убежали охранники, в надежде, что плутать не придется и она выведет напрямую к бассейну. Не только чувство долга требовало вмешаться в потасовку и навести порядок: хотелось увидеть, какая обстановка царит в санатории, где вынуждена проживать Казарновская. Если здесь клиентура буйная и регулярно случаются подобные инциденты, то Гуров позаботился бы о том, чтобы Калугины подыскали для своей подопечной другое, приличное заведение.

Пробегая мимо кучки взволнованных людей, он услышал, как один из них, надо полагать, очевидец драки, взахлеб описывал драматические события:

— Здоровенный слоняра! А жирный такой, что титьки по пуду, как у бабы. Второй-то мелкий. Боюсь, здоровяк мелкого утопит к чертям.

…Вот и бассейн. У края стоят охранники и громогласно требуют у хулиганов выйти из воды. Вокруг толпа зевак, наигранно выдавливающая из себя возмущение. По-настоящему досадует на беспорядки только пожилая семейная пара, остальные же, судя по горящим глазам и довольным физиономиям, в безграничном восторге от развернувшегося перед ними зажигательного аквашоу. Скучная, размеренная жизнь по часам достала и постояльцев, и персонал «Хрустального источника», здешняя публика заждалась крепкой встряски, способной разогнать тину сонного царства. И вот — встряска произошла, ко всеобщему ликованию. Некоторые особо впечатлительные натуры слегка подпрыгивали на месте от перевозбуждения. Одна из сотрудниц санатория, совсем молоденькая, в костюме медсестры, широко разинув рот, снимала происходящее на смартфон, хотя, к цыганке не ходи, такое поведение работников здешним руководством не поощряется.

Драчунов двое, оба одеты в нелепые мешковатые балахоны, которые иначе как хламидами не назовешь. Отдаленно похоже на одеяние монахов или сектантов. Мелкий лысенький мужичонка, мокрый насквозь, пока еще цел и невредим. Он пытался пискливо перекричать охрану, заверяя, что в полном порядке и ничего страшного не случилось, просто произошло небольшое недоразумение:

— Мне никто не угрожает, успокойтесь, я сам ее попросил!

— Конечно же, они не дерутся, она выполняет просьбу Мимиши, — раздался за спиной спокойный голос Казарновской, которая не послушалась полковника и покинула салон машины. — Обычное ритуальное наказание, не трогайте их!

Тогда-то Гуров понял, что перед ним чета Калугиных, и тот слоноподобный гигант с «мужитьками» — на самом деле женщина, это Александрина Константиновна. Между тем она вместе с супружником выбралась из бассейна, обильно источая флюиды раздражения. Справлять ритуал наказания ей, очевидно, нравилось, и необходимость прервать сие «сакральное» действо вызывала неудовольствие.

До самого этого момента Гуров слегка посмеивался над кухаркой и домработницей, полагая, что в своей нелюбви к Александрине они изрядно присочинили, описывая ее наружность. Каково же было его удивление, когда Лев Иванович понял, что словесный портрет, выполненный прислугой, довольно точен, несмотря на обилие зоологических метафор.

Восприятие внешности человека всецело зависит от его характера. По росту и комплекции Калугина походила на Добрынину, какой «маму Риту» запомнил Гуров на съемках рекламных роликов двадцать лет назад. Тоже высокая и тучная женщина за пятьдесят лет. С одним принципиальным отличием: Добрынина источала бездну человеколюбия и приветливости, словно поставила перед собой цель оправдать фамилию. Даже перед камерой, когда Маргарита Максимовна усердно изображала занудную, ворчливую тещу, женщина оставалась невероятно милой и приятной. С такой обаятельной дамой хотелось общаться, полнота лишь добавляла ей шарма. Как говорится, хорошего человека должно быть много! Поэтому Гуров в свое время ничуть не удивился, узнав, что актрису окружали поклонники: мужчины находили ее пышные формы соблазнительными, а талант и богатый голос дополнительно подогревали интерес кавалеров к Добрыниной. Ясное дело, никто из них не спутал бы актрису со здоровенным мужичарой.

Откровенно говоря, при таком же в точности, как у Добрыниной, телосложении Калугина походила не столько на мужика, сколько на глыбообразного допотопного монстра, ввалившегося в наш мир сквозь временной портал откуда-нибудь из юрского периода. Каждая черточка в ее внешности выдавала злой нрав, гонор и надменность. Как ей вообще удается подчинять людей? Гипнозом? По мнению Гурова, любой кинулся бы наутек при виде этакого существа. Тяжелый взгляд исподлобья, чванливо поджатые губы. Розовые щеки Добрыниной подчеркивали теплоту улыбки; у Калугиной щеки висели, как у злобной бульдожки, подчеркивая дугу рта, искривленного от хронического недовольства всем и всеми. Распусти Александрина волосы, возможно, добавила бы себе женственности, но они были собраны в тугой пучок на затылке, усиливая грубость лица.

Обычно родинки украшают женщину, преображают ее черты, призывно маня мужские губы, как бы подсказывая, куда именно целовать. Гурову вспомнилось, как его Маша для одной роли поставила мушку себе на щечке, вроде небольшую и застенчивую, но иначе подчеркнувшую очарование Машиного личика. В тот день Лев смотрел на жену, словно видел впервые, и поражался, сколько в ней притягательности. «За родинку ее отдам я и Самарканд, и Бухару», — заверял персидский поэт семь веков тому назад. Да, несомненно, женские родинки краше любых драгоценностей. Только не в случае с Калугиной, у которой под хищно оттопыренной левой ноздрей примостился раздувшийся черный клоп — иных слов для описания этой уродливой громадной родинки найти не получалось.

Создавалось впечатление, будто мать-природа в минуту гнева разрешилась хтоническим чудовищем, одинаково отвратительным изнутри и снаружи, чтобы наводить ужас на род человеческий.

«Туго мне придется», — мрачно подумал Гуров. С неприятными людьми работать сложнее всего, поскольку относишься к ним предвзято и никогда не знаешь наверняка, внемлешь ли голосу рассудка или ошибочно подозреваешь человека из-за его отталкивающей наружности.

Напротив, Артемий Ипполитович, которого Марина ласково назвала Мимишей, мало отвечал описанию прислуги. Он однозначно отличался от Денни Де Вито — был повыше ростом и не такой круглый. Впрочем, рядом с женой, которая была выше Артемия на голову, мужчина и впрямь мог показаться толстеньким коротышкой. О чем кухарка с домработницей не соврали, так это о глупой улыбочке. Он и сейчас нелепо улыбался, заискивающе раскланиваясь перед зрителями и прося собравшихся извинить его с супругой за доставленные неудобства.

— Это нашло внезапно, прошу понять! — лепетал он, сложив ладони в умоляющем жесте. — Мне требовалось наказание, дабы восстановить связь с космосом.

Публика жадно взирала на странную парочку, некоторые тихонько хихикали, прячась за спинами стоявших спереди.

Гуров показал документы и сообщил охране, что разберется с происшествием. Охранники с радостью уступили полномочия, поскольку не знали, как поступить: конфликтовать с клиентами санатория не хотелось, но и каким-то образом уладить непонятно из-за чего вспыхнувший конфликт требовалось. Поэтому услуги представителя органов правопорядка подоспели весьма кстати. Пусть компетентный человек выясняет, кто в этой истории прав, кто виноват и что за «наказание» такое понадобилось исполнять двум скандалистам непосредственно посреди бассейна.

Александрина, а следом за ней Артемий медленно и неловко вылезли по лесенке из бассейна; намокшие хламиды мешали передвижению. Удовлетворенная толпа начала разбредаться, с жаром обсуждая происшествие. Напустив на себя строгий вид, Гуров двумя пальцами поманил сотрудницу, снимавшую «наказание». Девушка, по-детски держа руки с телефоном за спиной, мелкими шажочками приблизилась к полковнику и испуганно заглянула ему в глаза. Но выговора не последовало, Лев Иванович всего лишь попросил переслать ему отснятый материал, поскольку хотел получше узнать чету Калугиных и понять особенности их поведения. Облегченно вздохнув, медсестра сказала «ага!» и сразу же с головой ушла в смартфон, чтобы исполнить просьбу.

Тем временем Марина заспешила к друзьям с расспросами о случившемся. Ее лицо выражало заботу и участие, и Гуров в очередной раз дал зарок не вмешиваться в отношения Казарновской с Калугиными. Во власти полковника было запугать и тем самым изгнать наглых нахлебников из дома одурманенной ими женщины, но это усугубило бы ее муки и принесло бы новые страдания. Что-то подсказывало Льву Ивановичу, что никакой психолог, пусть даже такой хороший, как Игнатьева, не в состоянии помочь Марине. Единственным обезболивающим для дважды потерявшей дочь матери являлись нелепые ритуалы двух прожженных мошенников.

Мессенджер пикнул, видео получено. Гуров поблагодарил медсестру, поспешившую ретироваться подобру-поздорову, и направился к аферистам. Представился по форме.

— Ваш коллега нас уже допрашивал, — поспешил сообщить Артемий. — Но надо думать, у следствия еще много вопросов.

Рассудительный, ничего не скажешь. Имелись небезосновательные опасения, что аферисты примутся юродствовать, как в общении с полицией нередко поступают сектанты. Мошенники такого пошиба склонны усиленно изображать из себя блаженных, маскируя хитрость наигранной имитацией отрешенности от мира сего. Хотелось верить, что и в дальнейшем Артемий не утратит здравомыслия и желания сотрудничать, это значительно бы облегчило работу с Калугиными.

— Верно думаете, — сухо подтвердил полковник и, добавив голосу строгости, спросил: — Что за представление вы здесь устроили? Неужели вы не понимаете, что нельзя заходить в бассейн в одежде и вообще нарушать общественный порядок? Мне вас охарактеризовали как людей высокой духовности.

— Простите, я готов заплатить штраф, — сию секунду отозвался лысый. — Это я во всем виноват. На меня что-то нашло… Мне сделалось так плохо, что срочно потребовалось очищение. А бедная Шурочка пошла у меня на поводу.

Не совсем ясно, как может слон идти на поводу у моськи, но Гуров не рискнул комментировать заявление, вместо чего осведомился:

— Вам нездоровится?

— Нет-нет, мне плохо в другом смысле. Это не физическое недомогание, а слабость духа. Что-то внутри меня восстало и принялось склонять меня к тому, чтобы оставить путь к безгрешному бытию. Я возжелал мирской суеты и плотских удовольствий.

С этими словами он извлек откуда-то из складок хламиды полулитровую бутылочку лимонада.

— Газировка! Вы только гляньте! — рявкнула Александрина. Ее зычный голос напоминал удар рынды и удивительно соответствовал облику доисторического чудовища. — Зачем ему газировка? Разве он плохо питается, чтобы баловать себя еще и этим вредным напитком? Посмотрите на него, товарищ полковник, разве он выглядит голодным?

Ни один из них голодным не выглядел. Игнатьева не преувеличивала, когда сказала, что эти двое неслабо откормились на чужих харчах. Не дожидаясь ответа, Калугина гневно продолжала:

— Жрет, как бегемотина, но ему мало здоровой пищи. Захотел забить сахаром свои энергетические каналы, чтобы утратить связь с космосом. — Затем, сменив гнев на милость, она несколько спокойнее проинформировала: — К счастью, он вовремя одумался. Пить не стал, показал мне эту бутылку и упрашивал спасти его хорошим наказанием. Очищение в воде было самым действенным средством, я вас уверяю.

Хоть оба повели себя неадекватно в случае с бассейном, тем не менее Александрина, как и ее едва не согрешивший муж, мыслила трезво и сохраняла способность более-менее нормально взаимодействовать с окружающими. У полковника от души отлегло. Спектакли, разыгрываемые свидетелями и подозреваемыми, невероятно утомительны и вынуждают расходовать впустую уйму драгоценного времени.

При этом речь Калугиных, по большей части свободная от витиеватости и доступная для понимания, несколько успокаивала. Они выражались как заурядные целители, практикующие безобидное очищение организма так называемой космической энергией. Пусть они и жулики, в чем их подозревали Игнатьева и прислуга, но никак не служители деструктивного культа. В лексиконе адептов опасных сект присутствуют специфические словечки, которые пока что ни разу не мелькнули в разговорах «безгрешной» четы. Это означало, что Калугины угрожали только кошельку Марины, но вряд ли ее здоровью и жизни.

— Товарищ Гуров, когда нас пустят домой? — встревоженно спросила Казарновская. — Мимише лучше у нас дома, здесь он искушаем.

— Да-да, искушаем, — простонал Артемий-Мимиша.

— Со дня на день, Марина Игоревна. Возможно, уже завтра, — ответил Гуров и предложил: — Полагаю, вам лучше остаться с Артемием Ипполитовичем, а я пока задам несколько вопросов Александрине Константиновне. — Здесь он вновь повернулся к Калугиным и распорядился: — Прошу переодеться, чтобы мы приступили быстрее.

Артемий раболепно закивал и засеменил в сторону жилого корпуса. Александрина, прямая, точно шест, чинно последовала за мужем. Бросив беглый взгляд на Марину, Гуров без особого удивления обнаружил, что она с любовью смотрит им вслед.

— Вижу, вам приятно их общество, — отметил Лев Иванович.

— От них исходит столько доброты! — Казарновская прижала руки к груди. — Даже от Шурочки, хоть она с виду и кажется чересчур строгой. Только с ними я ощущаю покой. И они очень заботливы, постоянно хлопочут вокруг меня… А как они заботились об Инночке! Она утопала в их любви и внимании.

Гуров весь превратился в слух. Любая фраза, сказанная об убитой, может приблизить разгадку жестокого преступления, особенно если не является ответом на вопрос оперативника. Так уж устроен человеческий разум. Когда мы слышим вопрос — полицейского, врача или даже нашего личного психолога, — то стараемся ответить «наилучшим образом» и при этом невольно или же намеренно отбрасываем какую-то существенную информацию. Наше сознание с какой-то стати решает, будто эти сведения испортят «правильный ответ», лишат его «красивости». Но когда человек говорит свободно, от самого сердца, не отвечая на поставленные вопросы, а только потому, что хочет высказаться, — тогда его слова несут подчас море ценнейших наблюдений и фактов.

— Знаете, они ведь даже вызвались сопровождать нас по врачам, уверяли, что девочке требуется проверить здоровье. И в полицию предлагали обратиться. Я их отговорила. Сказала: потом, дайте Инне время. Я не жалею. Так Инночка провела больше времени дома, со мной. Какое это было счастье!

Ну вот, нежданно-негаданно получен ответ на мучивший Гурова (и не только его) вопрос. Все-таки Марина хотела обратиться и к врачам, и в полицию, но не торопилась, так как берегла дочку от стресса. Что тут сказать? Объяснение простое и приемлемое. Лев Иванович верил словам Казарновской. Также он не мог не зафиксировать факт благородства Калугиных. Согласно показаниям Марины, они настаивали на том, чтобы вызвать полицию, хотя другие мошенники на их месте занервничали бы и добивались прямо противоположного.

Почему «безгрешные» так себя повели? В чистоту их помыслов Гуров не верил. Есть две гипотезы, объясняющие странное поведение аферистов. Первая: они не ощущали угрозы, поскольку жили под крышей Марининого дома уже лет пять, плюс-минус, стали для женщины семьей. То есть они знали, что их с насиженного места никто никогда не прогонит. Вторая: они внушили Казарновской мысль повременить с вызовом полицейских, но путем манипуляций убедили женщину в том, будто это целиком и полностью ее идея. А они якобы как раз настаивали на том, чтобы обратиться в органы. Что ж, время покажет.

Марина попросилась к себе в номер, сказав, что побудет там с Артемием, пока полковник допрашивает Александрину. Гуров согласился, и Казарновская неспешным шагом ушла. Мимо пробегала давешняя медсестра — любительница снимать на телефон. В присутствии Марины Лев Иванович не мог потолковать с девушкой и сейчас решил исправить упущение, отчего вновь поманил ее двумя пальцами. Теперь сестра смелее подошла к нему.

Гурова не оставляла в покое мысль, что выходка с ритуалом очищения не могла быть единственной, непременно должны были случаться и другие казусы, пусть менее экстравагантные. Возможно, любопытная медсестра сняла на смартфон еще что-нибудь или, по крайней мере, видела? Девушка, которую, как выяснилось, звали Надия Валиева, разочаровала, поскольку других роликов с участием «безгрешных» в ее телефоне не нашлось. Вероятно, по той банальной причине, что спутники Казарновской приехали в «Хрустальный источник» не далее как вчера вечером и еще не успели проявить себя.

В разговоре с Валиевой полковник заметил, что девушка подозрительно много хихикает. Несколько наводящих вопросов позволили прояснить, чем так развеселила ее странная парочка.

— Он уже со всеми девушками здесь пофлиртовать успел! — едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, сказала Надия. — И передо мной в комплиментах рассыпался, и перед другими, причем только молодых искал. Здесь столько красивых женщин, но он вился лишь вокруг девчонок, будто с нами справиться может. А сам-то… Хи-хи! Тоже мне, герой-любовник!

Она замахала руками, отказываясь продолжать. Гурову пришлось терпеливо ждать, когда наконец Валиева совладает с эмоциями и расскажет, что произошло далее.

— Его жена записала на лечебную программу для мужчин… Ну, в общем, у которых…

Девушку пробил смех, так что ни слова больше от нее добиться не удалось. Но продолжения не требовалось, и без пояснений становилось понятно, что у Артемия проблемы с потенцией. Вероятно, именно этим объясняется тот факт, что тема секса для Александрины болезненна, о чем сообщила кухарка Сняткова. Учитывая отталкивающий облик Калугиной, вряд ли она смогла бы отыскать себе другого партнера, кроме Артемия, он же, увы, «небоеспособен». Да еще и позорит жену, заигрывая с девчонками, несмотря на бессилие.

Повышенный интерес импотента к девицам нисколечко не удивил Гурова, подобное поведение полковник наблюдал неоднократно. Есть категория мужчин, которые, обнаружив убыль силенок, винят в напасти не возраст и не образ жизни, а жену. Такой мужик в упор не видит, что он, перешагнувший порог пятидесятилетия, не следит за собой, злоупотребляет спиртным, объедается жирным и печеным, забросил спорт, валяется целыми днями на диване и лупит глаза в «зомбоящик» на очередной мундиаль. «Нет, конечно же, причина не в этом, — внушает мужик себе, — а в том, что постель со мной разделяет немолодая жена. Вот если найти себе “юный персик”, тогда потенция вернется и будет лучше, чем в двадцать лет». Глупо? Глупо. Но сотни мужчин эту глупость совершают с завидным упорством, и Артемий не исключение. Впрочем, если вспомнить отрицательное обаяние Александрины, то жену поменять, пожалуй, тоже не помешало бы, только не на девочку вроде Валиевой, а на женщину, близкую по возрасту.

Как и следовало ожидать, в недрах внешне благополучного брака горел острейший конфликт. За фасадом, пышно украшенным скульптурами купидонов, скрывались руины, в которых кипел котел неудовлетворенности и растущей озлобленности. Беседа со случайно встреченной медсестрой принесла немаловажную информацию, полезную для расследования тем, что проливала свет на поведение «безгрешных». Парочка мастерски изображала любовь. Они делали вид, что любили друг друга, — и обманывали окружающих. Делали вид, что любили Марину, — и обманывали ее. Делали вид, что любили Инну…

Любопытно, зачем им понадобилось изображать любовь к Инне? Ведь они могли бы относиться к ней столь же скверно, как к прислуге в доме Казарновской. Какова же польза от притворства? Чтобы не лишиться благорасположения Марины? До поры до времени это наиболее разумное предположение, стоит его держаться, не упуская из виду, однако, и возможность других мотивов, более сложных и глубоких.

Душа человеческая загадочна и противоречива. В стремлении к свободе люди часто сами создают себе невидимые оковы. Жаждая компании, порой превращают ее в тюрьму. Странная это штука — зависимость от другого человека. Она может быть как ядом, так и лекарством, как пленом, так и убежищем. И всякий раз, когда впадаем в зависимость, мы словно проходим через магический портал, ведущий в параллельную реальность. История знает немало примеров, когда человек ради другого совершал невероятные поступки — и прекрасные, и ужасные. Зависимость способна вдохновлять на благодеяния, но нередко толкает на преступления. Она делает нас сильнее, но может и разрушить до основания.

Победить зависимость от человека невероятно трудно, потому что она, как правило, становится способом выжить, найти себя и обрести смысл, даже если неприкрыто несет вред, как это произошло с Казарновской. В конце концов, зависимость Марины от Калугиных отражала ту внутреннюю пустоту, которую женщина пыталась заполнить, чтобы не чувствовать одиночества и доказать свою нужность. Хоть кому-нибудь.

В конечном счете, жизнь каждого — это череда выборов между самостоятельностью и зависимостью. Любой такой выбор делает нас теми, кто мы есть.

…Вернулась Александрина Константиновна. Она переоделась в сухую хламиду, по покрою не отличавшуюся от предыдущей. Волосы женщина распустила, но нельзя сказать, чтобы это ее красило. Хотя бы сходство с мужиком исчезло, и то ладно.

Первоначальные подозрения Гурова касательно имен Калугиных не подтвердились. Он питал уверенность (и Анастасия Игнатьева эту уверенность разделяла), что Александрина и Артемий — своего рода творческие псевдонимы, понадобившиеся для аферы, тогда как «в миру» мошенников зовут попроще, например, Зина и Витя. Но нет, недоверчивый Крячко досконально проверил документы и выяснил, что имена настоящие, словно Калугины созданы друг для друга — и для совместного бизнеса по имитации духовных практик.

Разговор с Александриной прошел без эксцессов. Начать с того, что она не рыкала, а говорила елейным голоском. Видимо, причиной недавней несдержанности послужил приступ гнева на распоясавшегося мужа, поддавшегося «искушению». Винить Калугину нельзя, многие женщины желали бы хоть раз в жизни побывать на ее месте, чтобы примерно наказать своего благоверного, окунув головой в бассейн.

Кроме того, Александрина вела себя очень прилично, избегая ужимок, типичных для аферистов из сферы «духовного». Некоторые из этих проходимцев не в состоянии себя контролировать, отчего ужасно переигрывают и даже имеют наглость навязывать свои сомнительные услуги угрозыску. Создается ощущение, словно мошенники сами поверили в собственный же обман. Признаться, Гуров ожидал, что на допросе Александрина первым делом прибегнет к избитому клише: «Товарищ полковник, какая у вас насыщенная аура!» Но нет, Калугиной хватило ума не раздражать старшего оперуполномоченного.

— Надеюсь, у нас не возникнет проблем с законом из-за того, что я публично наказала мужа? — поинтересовалась она. — Но он так просил меня о помощи, что я не посмела отказать. Перепугалась, знаете, за его энергетику и от страха поддалась негодованию. А как же иначе? Если я прилагаю максимум усилий ради благополучия Марины, подруги, то неужели не стану бороться за мужа? Обязательно стану, и с равной настойчивостью, уж поверьте.

«Да-да, ты доказала, что умеешь побороться за мужа», — подумал Гуров, молча кивая головой в знак согласия.

— Вам известно, сколько лет мы с Мимишей в браке? Почти тридцать годков! То-то, — продолжала Александрина. — Но ведь вы не о моем супружестве пришли поговорить, у вас есть какие-то вопросы об Инне.

Она не спрашивала, она утверждала, вложив в свои слова максимум участия и понимания. Злобность бесследно исчезла с ее лица, лишь надменность иногда проскальзывала в уголках рта. Становилось ясно, каким образом Калугина располагает к себе людей и манипулирует ими. Несмотря на спесь и крутой нрав, мошенница умела мастерски притворяться, глубоко прятать отрицательные качества своей натуры. Когда того требовали обстоятельства, женщина демонстрировала открытость, эмпатию и способность к диалогу. Речь Калугиной делалась в такие моменты культурной и приятной.

— Буду признателен, если расскажете в подробностях, как и чем жила Инна те две недели, что была у вас на глазах.

Расплывшись в приторной улыбке, Калугина принялась вспоминать различные события за последние полмесяца, имевшие какое-либо отношение к убитой девушке.

— Вижу, вы очень обрадовались возвращению Инны. Совсем как родной человек, можно сказать, член семьи, — польстил Гуров.

— А как же иначе? Чудо случилось! Любой порядочный человек должен радоваться, когда воссоединяются насильно разлученные мать и дитя.

— Полностью согласен.

— Жаль, не все думают так же, как вы. Некоторые черствые сердца, закосневшие в грехе, остались равнодушны.

Она напыжилась и возмущенно надула губы. Полковник вопросительно приподнял бровь, ожидая подробностей.

— Простите, не хочу сплетничать, — затрясла перед собой руками она.

— Что вы, какие сплетни! Мне важно знать, кто негативно отреагировал на возвращение Инны Казарновской. Возможно, эти люди прямо или косвенно причастны к трагедии.

Александрина немного помялась, прежде чем ответить:

— Прислугу ни капельки не тронуло спасение бедной девочки. Эти две особы такие бессердечные. Послушайте, я не обвиняю их в смерти Инночки, ни-ни, что вы! И относились они к ней очень даже неплохо, по-своему любили бедняжку. Но позаботиться о ребенке не желали, смотрели на девочку как на дополнительную обузу. А все потому, что обе жуткие грешницы, рабыни безделья и порока. Одна воровка, а вторая блудница.

— Будьте добры, поясните.

— Кухарка Сняткова отвратительно готовит. Ладно, я могу потерпеть ее жуткую стряпню, но девочке требовалось правильное, здоровое питание, чтобы восстановить силы и нормальную энергетику организма после десяти лет плена. Разве это не понятно? Ради деточки могла бы и постараться. Так нет же. Ни разу не постаралась покормить бедняжку повкуснее. Потому что бездельница и воровка. Тырит продукты. Ей, видите ли, хозяйка разрешила брать остатки, вот эта горе-повариха и воспользовалась хозяйской щедростью. Полные сумки еды каждый день набивает.

Кивая, Гуров делал записи, одновременно сопоставляя рассказ Калугиной с показаниями прислуги.

— Швецова, домработница, из того же теста, — продолжала ябедничать Александрина. — Убирается абы как, оставляет пыль повсюду. Неужто не знает, что пыль вредна детскому организму? У самой ведь дочь растет… Как не стыдно! А все потому, что бездельница и распутница, голова мужиками занята. Погрязла в грехе настолько, что мужчин водила прямо в хозяйский дом.

Интересная зацепка: посторонний мужчина в особняке Казарновской. Кто он? Действительно ли любовник Швецовой или преступник, пришедший с намерением убить Инну? Кстати, одно не исключало другого.

— Вы видели этого мужчину? — взволнованно спросил Гуров.

— Нет, к сожалению. Извините мою бесполезность. Но мужчина точно был, заверяю вас. Он являлся чуть ли не каждый день, а может быть, и каждый день, когда я, Марина и Мимиша втроем отправлялись в лесопарк на медитацию или еще куда-нибудь. Представляете, эта коварная женщина, вместо того чтобы позаботиться о девочке, развлекалась со своим любовником!

— Как вы догадались о его визитах?

Загибая пальцы, Калугина перечислила улики:

— Во-первых, в воздухе витал запах мужского одеколона. Мой Мимиша таким не пользуется. Во-вторых, у задней двери блестел от воды порог. Зачем ленивице понадобилось перемывать порог заново? Только по одной причине — в дом кто-то заходил и наследил обувью. В-третьих, вещи лежат не на местах. Временами были передвинуты стулья, которыми слуги не пользовались. На столе в гостиной как-то раз стояло блюдце с остатками печенья, а прислуга там не ест. В-четвертых, в дни визитов Швецова красила губы и поливалась духами, хотя до этого косметикой никогда на работе не пользовалась. Чем не доказательства?

Наблюдательна, подозрительна и умеет выстраивать логические выводы, пусть и скороспелые. Полный набор качеств превосходной мошенницы. Спорить о том, что улики не слишком убедительны, Гуров не рискнул. Ему было важно, чтобы Калугина не замыкалась в себе, а вывалила как можно больше информации, поэтому он скупо пообещал:

— Мы проверим эту зацепку, спасибо. Очень хорошо, что вы проявляли такую заботу об Инне и внимательно следили за ее здоровьем и безопасностью.

Калугина зарделась.

— Ее возвращение стало ответом Вселенной, вознаграждением за наши труды по духовному совершенствованию. Естественно, мы обрадовались. Мы втроем, то есть вместе с Мариной, проделали долгий и нелегкий путь к безгрешности, и космос отозвался на наши успехи. Вы можете не верить, но я убеждена, что Вселенная таким образом ниспослала Марине успокоение. Согласитесь, несчастная женщина заслужила мир и покой после десяти лет терзаний.

Кто не согласится! Талант Александрины убеждать впечатлял. Она не перла напролом: лбом стены не прошибешь. Нет, Калугина искала обходные пути, действовала исподволь и говорила вещи, которые ее собеседник безоговорочно поддерживал.

— Отдаю вам должное. Некоторые бы сторонились Инны, увидев, что она… «особенная».

Калугина разгорячилась:

— Испытания повредили ментальную сферу бедной девочки, и мы скорбели из-за этого. Но разве разум столь важен? Первичен дух, и только духовная чистота имеет значение. Инночка хранила чистоту души, и мы радовались за девочку. Отчасти даже хорошо, что голова Инночки служила пустым сосудом для нашего учения.

Завершив эту пылкую речь, Калугина продолжила умильно улыбаться, похоже, не замечая, что выболтала свой секрет. «Девочка была пустым сосудом для нашего учения» — ключевая фраза, которая объясняет загадку нежной любви мошенников к Марининой дочке. Александрина сообразила, что с появлением Инны усилит свое влияние на Казарновскую. Обнаружив же слабоумие девушки, поняла, что и ее возьмет под контроль, превратив в мощнейший инструмент влияния на Марину. Грандиозный и вместе с тем легко осуществимый план. Ошалев от счастья, Марина в порыве благодарности вознесла бы Калугиных на пьедестал. Никакой фантазии не хватит вообразить, как ликовали аферисты в предвкушении открывающихся перспектив. Сладкая парочка не притворялась, они и впрямь молились на Инну и сейчас искренне огорчены ее смертью, пусть и не от великого человеколюбия.

«Чтоб тебя! Самый удобный подозреваемый оказался человеком, которому смерть Инны наиболее невыгодна», — заскрипел зубами Гуров. Хотя чего душой кривить? Полковник изначально сомневался в том, что Калугины могут оказаться убийцами. Уж слишком они легкая мишень для обвинений. Паразитируют на Казарновской, восстановили против себя все ее окружение, обладают скверным характером, да еще и с внешностью не повезло. Стоит посмотреть на эти неприятные физиономии, как сразу хочется упечь их за решетку. Но Гурову не попадалось ранее дела, когда тот, кто более всего похож на преступника, на самом деле совершил преступление. Это было бы чересчур просто. Нет, убийца крайне редко выглядит как убийца.

Следом за Александриной полковник допросил ее супруга.

— Суровое наказание вы себе попросили, скажу я вам. Не слишком ли тяжелое за какую-то бутылочку лимонада?

— Не только за нее, — сокрушенно покаялся Артемий. — Это по совокупности греховных помыслов.

Он зачем-то принялся усиленно тереть лицо ладонями, словно силясь отогнать от себя искушение. Видимо, под прочими греховными помыслами подразумевался флирт с девушками. Гуров краешком рта улыбнулся, пользуясь тем, что закрывший глаза Артемий ничего не видит.

— Скажите, как вы познакомились с Мариной?

— Это был дар Вселенной!

— Несомненно.

Гуров сохранял серьезный, деловой тон, отчего Артемий не уловил сарказма и упоенно продолжал:

— Мы с Шурочкой ходили в студию йоги в поисках родственных душ, жаждущих духовного совершенствования. Увы, таких людей до обидного мало. Знаете, зачем ходят на йогу? Думаете, ради очищения? Нет. Просто чтобы похудеть. Для большинства йога — это замена фитнеса. С тем же успехом могли бы ходить в обычный спортзал. Но в спортзале строгий тренер, он тебя гоняет, ругает, требует от тебя невозможного. А в студии йоги приятный и обходительный мастер, который никого не гоняет, не ругает, не заставляет работать. И вот такие приземленные люди сочли, что йога — это фитнес для ленивых. Мы с Шурочкой были разочарованы и намеревались уже покинуть студию…

— Понимаю, — проронил полковник.

Он действительно понимал, что аферисты искали «клиентов», но безуспешно.

— Затем мы повстречали Марину. У нее как раз завершился длительный курс психотерапии, Марина делала первые шаги на пути к прежней, нормальной жизни, поэтому пришла на пробное занятие. Как и мы, Марина тоже была разочарована. Ей хотелось чего-то возвышенного, очищающего, ленивый фитнес ей претил. Мы немедленно почувствовали духовное родство.

«Немедленно» и «почувствовали» — ключевые слова, остальные можно смело пропустить. Артемий, как и его супруга, достаточно умен, чтобы не паясничать перед сотрудником угрозыска. Конечно, хитрец не называет вещи своими именами, но и не корчит из себя пророка или великого гуру, излагает историю знакомства с Казарновской по существу. Иной аферист, отупевший от самомнения, на его месте заявил бы, будто услыхал мысленный призыв Марины при посещении астрала или нечто в том же роде.

— То есть вы быстро сдружились с гражданкой Казарновской?

— Очень быстро. Она любит общество. Любит, когда ее дом полон людей. Вот почему, как только мы познакомили ее с нашим путем к безгрешности, Марина пожелала, чтобы мы постоянно жили в одной из комнат ее гостеприимного дома. Мы с Шурочкой не могли отказать. Во-первых, не хотели обидеть новую подругу, а во-вторых, ощутили атмосферу расположения и приветливости в этом жилище. Нигде еще нам не были так рады.

— Подумать только, как вам повезло! — Полковник вновь, как умел, спрятал сарказм.

— И не говорите! — заверил Артемий.

— Как отнеслись друзья Казарновской к тому, что она занялась духовными практиками?

— Отшатнулись от нее. Приземленные люди, они испугались новой Марины, ступившей на путь самосовершенствования. Она так любила их, обожала принимать их в своем доме, а они стали обходить ее стороной. Кроме Анны, конечно.

— Вы про Коменчук? — догадался Гуров.

— Именно. Анна — скептик, но хорошая подруга. Сама она не верила в необходимость энергетического очищения, но Марине не мешала устанавливать связь с космосом. Видела, что Марине наши сеансы помогают.

— А как на эти занятия отреагировал бывший муж Казарновской?

— Бывший? Мы с Шурочкой даже не знали, что его Даниил зовут. Ведь на тот момент, когда мы въехали в дом Марины, она несколько лет как состояла в разводе. Пять лет ничего о нем не слыхали. Впервые повстречали Казарновского, когда он приехал увидеться с дочкой.

— Вы с ним общались?

— Нет, не довелось. Марина не позволила Даниилу зайти в дом. Мы с Шурочкой переживали из-за того, что Марина вынуждена принимать столь жестокое решение. Мы были против подобной жестокости, это путь ко греху. Но мы верили, что со временем сумеем успокоить Марину и поможем ей освободить сердце от гнева.

Дальнейший допрос Артемия не принес ничего нового. В общих чертах Калугин повторил то же, о чем ранее успела рассказать жена.

Когда Гуров проехал полпути в управление, позвонил Крячко.

— Общался с Калугиными, — доложил Лев Иванович.

— И как твои впечатления?

— Мошенники, но вряд ли убийцы.

Гуров поделился сделанными наблюдениями.

— Знаешь, меня последние два дня мысль не отпускает, — неуверенно проговорил Крячко, выслушав товарища. — Что, если они приняли Инну за конкурентку, то есть такую же аферистку? Это дает им мотив для убийства. Но после того, что ты сказал…

— Пальцем в небо, в нашем случае твоя гипотеза не подтверждается, — вынужден был разочаровать приятеля Гуров. — Сам посуди, Калугины — превосходные психологи, как и многие успешные аферисты. Они быстро смекнули, что девушка неадекватна, то есть не является мошенницей. Так что смотрели на нее не как на конкурентку, а как на инструмент по усилению контроля над Мариной. Александрина жутко умна, да и Артемий не дурачок. Стреляные воробьи, таких на мякине не проведешь. Они искренне радовались появлению Инны, потому что могли крутить-вертеть бедной девочкой как угодно, а через нее и Мариной. Инна сделала бы их главными в том доме, обеспечивала кратчайший путь из прихлебателей в короли. Теперь же они искренне горюют об утрате, это видно.

— Крах надежд, — сказал Крячко.

— Крах надежд, — повторил Гуров.

— Обидно немного. Хорошая была версия.

— Так себе версия. Просто тебе хотелось, чтобы мошенники оказались одновременно и убийцами, — честно прокомментировал Лев Иванович. — Поверь, мне хотелось того же. В ходе всего допроса я только и делал, что искал, как бы зацепиться за их слова. Рассчитывал услышать нечто подходящее в качестве мотива. Не получилось. Ну не годятся они в подозреваемые, причин для убийства у них нет совершенно, зато причина не убивать есть сильнейшая.

Правда в том, что начисто отсутствовали мотивы и у других людей из окружения Казарновской. А значит, оперативникам предстояло вернуться к изначальной версии: убийца — похититель. Естественно, Гуров не собирался так быстро сдаваться. Несколько допросов еще не дают полной картины. Завтра криминалисты завершают работу в главном особняке, поэтому полковник собирался посетить его. Лично осмотреть все здание, получить представление о комнате девушки, пошарить в комнатах «безгрешной» четы, благо на обыск имелся карт-бланш.

Вдобавок еще до того, как блуждать по дому, Лев Иванович планировал посидеть в машине. Просто посидеть и осмотреться, поставив ее туда, где ставил свою Даниил Казарновский. Что это дает? Знать бы заранее… Но потратить пару минут ради эксперимента расследованию не навредит. В любом случае требовалось немного подождать, пока эксперты не соберут чемоданчики с потенциальными уликами.

Зазвонил смартфон. «То тюлень позвонит, то олень», — с досадой подумал Гуров, но тут заметил надпись, извещавшую, что звонок от Игнатьевой. Очень вовремя.

— В субботу ближе к вечеру собираемся почаевничать у «мамы Риты», — поделилась Анастасия. — Сможешь к нам присоединиться?

— Суббота — это же пятое? — уточнил Лев Иванович. — Отлично! Ни за что не пропущу. Записываю адрес.

— Не записывай, я за тобой заеду. Скажи, где тебя лучше подобрать.

Гуров назвал координаты. Ему нравилась идея провести время со знакомыми, от которых столько лет ни единой весточки не получал. Общение с приятными людьми помогло бы развеяться и вспомнить старые добрые. Кроме того, Лев Иванович надеялся задать Игнатьевой еще несколько вопросов, поскольку за прошедшие сутки лучше узнал Казарновскую и ее окружение. Вооружившись новыми знаниями, он рассчитывал порасспросить о Марине и ее бывшем, который, как выяснилось, помнил Анастасию.

— Собираемся все вместе, полным составом? — полюбопытствовал Гуров.

— Да, Илюша тоже придет.

Уныло тянулись пустые дни мартышкиного труда. Эксперты копошились в домах Казарновской и тщетно пытались выяснить, по какой улице возвращалась Инна шестнадцатого июня. Если бы работа увенчалась успехом, тогда специалисты сузили бы поиск: проверили все камеры на той улице, поискали бы вещественные улики на тротуаре и в траве, попытались расспросить возможных свидетелей. Какие-то факты непременно раскрылись бы. Сейчас же приходилось действовать вслепую и потому с нулевым результатом. Допросы, проведенные Гуровым, тоже не принесли полезной информации. Очевидно, что Марину окружали лжецы и проходимцы, но на убийцу никто из них не походил. Кого и о чем спрашивать далее, полковник не представлял, отчего присоединился к команде в тягомотной проверке видео с дорожных камер.

Впрочем, нельзя не упомянуть летучку, которая состоялась в пятницу. Вспоминать о двух часах, потраченных впустую, Гурову не хотелось; он осуждал Крячко за проведение бессмысленного и преждевременного мероприятия, хотя решение товарища не оспаривал. Станислав Васильевич заслушал отчеты сотрудников, включая Гурова, затем суммировал скудные итоги. Было решено версию с домочадцами не прорабатывать как малоперспективную. Мнимую кражу документов у Анны Коменчук передадут в другой отдел, где рано или поздно установят, что недотепа попросту потеряла файл и зачем-то подняла шумиху. Лучше бы промолчала и сошла за умную, благо распечатки чеков никакой ценности не представляли.

Предлагалось с понедельника всецело сосредоточить расследование на поисках похитителя, от которого Инна сбежала. Попытки составить психологический портрет преступника потерпели неудачу. Твердо известно, что живет он не на окраине, не в поселке, а непосредственно в центральной части Москвы, поскольку все указывало на то, что девушка шла домой по асфальту (иначе бы расцарапала ноги), причем шла сравнительно недолго (иначе бы обратила на себя внимание полиции и прохожих). Получается, что похититель удерживал пленницу на расстоянии какого-то часа ходьбы пешком от дома Казарновской. Это отнюдь не облегчало работу, лишь добавляло загадок. Как можно удерживать девушку в плену посреди престижного района в многомиллионном городе? Для таких целей более годится сторожка в лесу.

Или же похититель привез Инну с собой в город, пока собирался закупиться продуктами, а девушка взяла да и выбралась из машины? Бред! Никто не посадит с собой в машину пленницу, одетую в ночную сорочку.

Следующий вопрос без ответа: почему молчали соседи? Десятки человек видели или не видели, но догадывались, что в обычной московской квартире удерживается слабоумная девушка, — и никто не почесался сообщить в органы? Допустим, в полицию обращаться не стали, чтобы не опростоволоситься с ложным обвинением. Но информация в любом случае неконтролируемо просочилась бы. Сначала возмущался бы домовой чат, затем прокатилась волна по соцсетям, после заверещали бы какие-то блогеры, а там бы известия о несчастной девушке дошли до местных СМИ. Шила в мешке не утаишь, шило надо прятать в надежном ящике.

Станислав Васильевич выдвинул гипотезу, согласно которой похититель первые несколько лет удерживал ребенка где-то далеко отсюда, возможно, действительно в лесной сторожке. Затем, когда у девочки развился стокгольмский синдром, отягощенный слабоумием из-за пережитого страха, преступник сообразил, что контролировать ребенка гораздо легче, чем поначалу, поэтому переселился в город. Соседи видели перед собой заботливого родителя, которого не в чем подозревать и упрекать, напротив, питали глубокое уважение к человеку, ухаживающему за психически нездоровой дочкой. Люди сочувствовали преступнику, чем и объясняется их молчание: за пределы домового чата пересуды о бедном ребенке не вышли.

Складная получилась гипотеза, команда с ней согласилась единодушно.

Гуров предложил проверить соцсети на предмет видеороликов с хештегами, содержащими слово «ночнушка» или похожими. Такой поиск уже запускался, но не принес результата.

— Мы совершили грубую ошибку, ограничив даты публикации поста шестнадцатым числом, — объявил Лев Иванович.

— С чего бы? — удивился Крячко. — Вряд ли видео будут выкладывать с большой задержкой. Его постараются залить в тот же день, чтобы со свежим материалом получить больше просмотров и лайков. По такому же принципу мы проверяли посты с фотографиями.

— Я знаю, мы запустили поиск фотографий с лицом, похожим на лицо Инны, — сказал Гуров и пустился в пояснения: — Но в случае с фото ограничение поиска по времени было оправданным. Нам требовались все сходные снимки за одну дату, иначе бы поисковик выдал тысячи однотипных фоток с похожими девушками, включая рекламу сорочек. В случае с видео этот подход не всегда срабатывает. Искать требуется видео, отвечающее заданным параметрам, залитое в течение недели, с шестнадцатого по двадцать второе июня.

— Почему? — недоумевал Станислав Васильевич.

Гурову стало его жалко. И себя заодно. Они оба старели, безнадежно отставая от цифрового мира, в котором ориентировались с неуклюжестью попаданцев, ей-ей.

— Ролик мог быть первоначально залит на аккаунте с низкой посещаемостью. Скорее всего, так и было. Несколько суток он кочевал между аккаунтами, не получившими раскрутки, отчего имел низкие просмотры. И только потом, если нам повезло, видео «выстрелило», что называется, то есть его репостнул кто-то раскрученный, снабдив правильными хештегами. Так что нам следует искать не первичную публикацию, затерявшуюся в Сети, а позднейшие раскрученные репосты. Их найти проще и быстрее, наши шансы возрастут.

Предложение Гурова приняли, засим скучно-зевотная летучка завершилась, а с ней и рабочая неделя.

Утро субботы Лев Иванович решил посвятить поездке в резиденцию Марины. Криминалисты предупредили, что около восьми часов покинут главный особняк, сосредоточившись на гостевом домике, поэтому Гуров прибыл за час до этого и поставил машину напротив дома, через улицу, понаблюдать за обстановкой. Место полковник выбрал не по прихоти: со слов Даниила, где-то здесь он, сидя в своей «Ауди», следил за дочерью.

Вокруг царила тишина, поглощенных работой криминалистов не было слышно, прохожие на глаза не попадались, если не считать мужчины, срочно уехавшего, надо полагать, по рабочим делам, несмотря на выходной день, да девушки-бегуньи в красном костюме.

Часы показывали семь ноль шесть, когда позади машины Гурова остановился патруль охранной фирмы. Подошли двое, Зенин и Малеев. Они, как знал полковник, дежурили в день возвращения Инны. Оперативник предъявил документы и попутно поинтересовался:

— В течение второй половины июня здесь останавливался темно-синий бизнес-седан марки «Ауди»?

— Да. Не в точности здесь, немного далее, но да, один раз видели. Это был отец убитой девушки, приезжал ее навестить. Он показывал водительские права, все совпало, они на имя Казарновского, как у хозяйки дома. А что, тот водитель солгал?

— Нет, сказал правду. Обратили внимание, что он делал? Может, заметили что-то подозрительное? Может, с кем-то общался?

На диске с фотографиями, которые сделал Даниил у дома жены, не нашлось ничего примечательного. Если на то пошло, снимков там оказалось маловато, пять штук всего лишь. Поэтому Гурову захотелось разузнать об этих визитах побольше от охранников. К сожалению, парни ничем порадовать не смогли. Скорее всего, по вине невнимательности и лени. Ранее они не заметили, как к дому Казарновской пришла Инна. Потом не заметили многочисленных визитов Даниила, кроме одного случая.

Озарение посетило Гурова весьма своевременно. Парни же ему русским языком сказали, что Казарновский парковался на другом месте. Наверное, поэтому они заметили его только раз. Что, если Даниил не хотел мелькать у бывшей жены перед глазами и поэтому не торчал на самом виду? Полковник покинул салон авто.

— Где точно стояла его машина, показать сможете?

Догадка подтвердилась. Казарновский немного слукавил, когда сообщил, будто стоял через улицу. Он понимал, что его слова перепроверят, поэтому догадался сказать полуправду: дескать, наблюдал за дочкой из своей «Ауди». Вся правда, однако, состояла в том, что машину он ставил не через дорогу, где автомобиль запросто заметила бы Марина, а позади дома, за кустами, на обочине объездной дорожки. Надо полагать, именно поэтому мужчину видели единожды. Исходя из опыта, он впоследствии парковался глубже в кустах, чтобы лишний раз не мелькать и перед охраной тоже.

Вроде бы невинная, безобидная ложь. В конце концов он же откровенно признался Гурову, что приезжал сюда почти каждый день, просто не стал уточнять, что прятался от жены и охраны. И все же полковника эта белая ложь встревожила. Зачем утаивать сущую мелочь, которая тебе ничем не навредит?

Поблагодарив и отпустив охранников, Гуров принялся осматривать кусты и прилегающую территорию. Девяносто девять процентов коры его головного мозга понимали, что люди порой лгут без причины или по причинам смехотворным. Особенно в присутствии полиции, когда обуревает страх ляпнуть лишнего. Почти каждый, кроме редкостных болтунов, опасается на допросе, что его слова будут истолкованы неверно. Тем не менее оставшийся один процент мозговой коры наотрез отказывался принимать обман, лишенный мотивов. «Нет, — упрямо настаивал этот кусочек безымянной извилины, — мотива не могло не быть, и ты обязан докопаться до истины, разыскав его».

Въедливая извилина не обманула хозяина. Весьма быстро Гуров удостоверился, что из-за кустов невозможно наблюдать за окнами, тем более с этой стороны окон очень мало, большую часть занимает глухой участок стены. К слову, фотографии сделаны Даниилом с парадной стороны, когда он подъезжал к дому, тогда как отсюда ни одной, что и неудивительно. Как же отец собирался наблюдать за дочуркой, прячась в углу, откуда ничегошеньки не видно? Поразительное открытие перекрасило белую ложь Казарновского в другой, более зловещий цвет.

«Рановато мы решили отбросить версию номер два, родных и домочадцев еще необходимо хорошенько потрясти», — подумал Гуров, когда услыхал шум, шедший изнутри особняка.

Поблизости находилась дверь черного хода, которую криминалисты оставили для полковника незапертой, как и парадную. Лев Иванович открыл ее и вошел в дом.

Шумели домработница и кухарка, которые, как нетрудно догадаться, пришли подготовить дом к возвращению хозяйки. Гуров их поприветствовал; женщины удивились присутствию оперативника.

— А мы-то думали, что ваша команда здесь закончила, — растерянно пробормотала Сняткова. — Нам сказали, что в гостевой дом пока еще заходить рано, а в главном доме можно прибираться.

— Можно-можно, — подтвердил Лев Иванович. — Я здесь просто осматриваюсь. Хочу яснее представлять, в какой обстановке жила Инна.

Женщины синхронно кивнули и направились в сторону кладовки, где хранились их рабочие халаты, фартуки, бытовая химия, швабра, веник с совком, пылесос и все прочее, что необходимо для наведения порядка в доме. Гуров шел по пятам, сопоставляя личные впечатления от увиденного с фотографиями, выполненными командой криминалистов.

— Не подскажете, что сейчас в бывшем кабинете Даниила Казарновского? — неожиданно обратился полковник к напряженным спинам женщин.

Обе вздрогнули, хотя и слышали его шаги позади. От присутствия оперативника они чувствовали себя неуютно.

— Там Артемий музыку слушает, — после недолгого замешательства произнесла наконец Сняткова.

— Вы, Татьяна Сергеевна, видели, как Даниил приходил увидеться с дочкой?

— Ну да. Мы обе, в смысле я и Лета, были в доме, когда Даниил Иванович приехал. Такая сцена разыгралась, должна вам сказать. Марина Игоревна жутко на него разозлилась, кричала. Калугины еле-еле ее угомонили. Довел несчастную женщину до истерики, садист. Только о себе думает. По его вине девочку похитили. Потом жену бросил, когда ей плохо было. И нате вам — какие-то права смеет качать! Пусть скажет спасибо, что Марина Игоревна — дама культурная, хорошо воспитанная, настоящая леди. Я б его скалкой огрела и пинком под зад за порог вышибла.

Швецова хранила угрюмое молчание, изменив своей привычке комментировать слова товарки. Вопреки обыкновению домработница не поддакивала, скорее демонстративно отстранилась от беседы, нацепив фартук и занявшись какой-то мелкой работой.

— Виолетта Витальевна, можете мне показать комнату Инны? — попросил Гуров.

Женщина кивнула и дала знак следовать за ней. В молчании они поднялись на второй этаж. В детской полковника встретил развалившийся на полкровати плюшевый толстопузый медведь с глупой, но веселой мордой.

— Ух ты, какой медведище! Это вы купили? Я слышал, вы покупали для Инны игрушки.

— Да… я… — нерешительно произнесла она.

— И эту тоже? — Лев Иванович указал на нечто причудливое и тоже плюшевое, оригинальным образом сочетавшее несочетаемое — симпатичность и гротеск, как это модно в наши дни. — Это же лабубу, я правильно называю?

— Вакуку, — уточнила женщина. — Моей дочке такие нравятся, хоть и здоровая уже. Вот я и решила Инночке взять. Как-никак, медведи современных детей мало интересуют, поэтому купила то, что в тренде. От Маринки-то не дождешься…

Домработница запнулась и даже испуганно сделала шажок назад, словно сболтнула чего-то лишнего.

— Хотите сказать, Казарновская не покупала дочери игрушек?

Женщина неуверенно пожала плечами, мотнула головой, затем нехотя сказала:

— Не мое дело.

— Ну же, Виолетта Витальевна, я не любопытства ради выспрашиваю.

— Ни одной за целых две недели, — вдруг выпалила Швецова, которой, видимо, надоело деликатничать и держать все в себе. Она захотела высказаться. — Девочка отставала в развитии, ей еще требовались игрушки, а Маринка… Та еще «яжемать»! Только и знала, что таскать девчонку на свои так называемые «духовные» занятия с Калугиными. Нет чтобы отвести на аттракционы, в цирк, в зоопарк, в какой-нибудь развлекательный центр. Ничего даже близко подобного. Единственное, что сделала полезного за все эти четырнадцать дней, — пригласила ту психологичку. Видели бы вы, как девочка радовалась каждому приходу «тети Насти»! Единственный был человек, с кем Инночка могла поговорить по душам.

Лев Иванович понял, что домработница созрела до откровенного разговора о Марине. Когда кухарка рассуждала о причинах развода Казарновских, Швецова предпочла отмолчаться. Тогда Гуров не пожелал акцентировать на этом внимание, догадавшись, что позиции подружек расходятся. Сейчас же настало время вызвать Виолетту на откровенный разговор.

— Как я заметил, вы не согласны с мнением Снятковой о причинах развода Казарновских, верно? — издалека начал полковник.

— Верно заметили, — скупо ответила Швецова, не собираясь распространяться.

— Можно подробнее? Мне интересно, что вы думаете о хозяйке…

— О нанимательнице, — перебила домработница резким, грубым тоном, сверкнув глазами. Крепостническое словечко, благополучно прижившееся в нашу эпоху «свободы и демократии», женщину раздражало.

— Простите. — Полковник с любопытством изучал лицо, на котором столь редко появляются вспышки эмоций. — Вы считаете, Марина не права в своих обвинениях?

— Считаю.

Вновь молчание. Гуров терпеливо ждал. Швецова принялась аккуратно расставлять на подоконнике цветочные горшки, кем-то сдвинутые — наверное, криминалистами. Горшочек за горшочком выстраивался в ровный ряд. В комнате повисло молчание, затем она не вытерпела изучающий взгляд полковника и выдавила из себя:

— Тупая корова! Проспала девчушку и нашла виновного. Будь она настоящей женщиной, настоящей матерью, понимала бы, что нельзя переложить на мужика заботу о ребенке. Мужчины для этого не созданы. Каким бы хорошим ни был отец, он никогда не сумеет позаботиться о детях так, как мать. А эта… Спать, когда твоя дочка на берегу реки! Даже если бы дочь в ванной плескалась, за малышкой требовался бы глаз да глаз. Докторская степень нужна, чтобы уразуметь очевидные вещи? Бесполезные животные!

— О ком вы? — не сразу уловил ее мысль Гуров.

— Все эти бизнес-леди — бесполезные животные! Корчат из себя вечно занятых и вечно уставших. Находят оправдание тому, что переложили заботу о доме, о семье, о детях на кого-то другого. Пусть суетится и хлопочет кто-то еще — прислуга ли, муж ли, неважно, главное — самой не перетрудиться. У них же столько дел! Это так утомительно — целый час накладывать макияж перед званым ужином.

— Спасибо за честность, — похвалил Лев Иванович, поощряя Швецову к большей откровенности. — Ваша подруга, похоже, предпочитает лакированную версию событий.

— Она не лгала вам, Танька и впрямь сочувствует Маринке, целиком и полностью встала на ее сторону.

Пожалуй, так оно и было. Сняткова в разговоре о Казарновской всякий раз называла нанимательницу по имени-отчеству — Мариной Игоревной, в то время как Швецова звала просто Мариной, а то и Маринкой.

— Считаете, подруга поступает глупо?

— Это не глупость, просто между нами огромная разница, — криво усмехнулась Виолетта. Увидев, что собеседник ее не понимает, женщина пояснила: — Она кухарка, а я поломойка.

Гуров все еще не понимал. Домработница неуклюжим, нервным движением попала пальцами в горшечную почву, отчего прошла в ванную, открыла кран и подставила руки под струю воды. Полковник неотступно следовал по пятам.

— Представьте себе, у слуг тоже разный статус. Повара стоят выше на социальной лестнице. Это мастера, почти художники, они же создают изысканные яства, ублажают вкус… «хозяев», — ехидно сощурившись, Швецова выделила интонацией ненавистное слово. — И наниматели очень благодарны своим поварам. Таньку ежедневно расхваливали, рассыпались перед ней в благодарностях. Обласкана она, вот и считает свою «хозяйку» чуть ли не святой. По щам-то Танька получать стала только с появлением в доме Калугиных, до того ведать не ведала, что такое нагоняй.

Она закончила мыть руки и глазами попросила Гурова протянуть полотенце. Лев Иванович, так же не проронив ни слова, выполнил просьбу.

— А я — поломойка, с нами другой разговор, — продолжила объяснения Швецова, с остервенением вытирая ладони. — Вечно тыкают носом в дерьмо. Сколько ни старайся, хоть наизнанку вывернись, не похвалят, зато найдут к чему придраться. Она, кроме кухни, ничего не знает, а на мне уборка, стирка, глажка… И ноль благодарности. Ей подарки дарят, разрешают продукты домой уносить, а мне один раз за многие годы соизволила с барского плеча какое-то ношеное барахло кинуть: «Перешьешь под себя!» Я эту тряпку Маринке вернула, сказала, что вполне удовлетворена своим гардеробом. Мне не дешманские подачки нужны, а человеческое отношение.

— Почему же вы остаетесь у своих… нанимателей, если здесь так плохо?

— Здесь? Только здесь, хотите сказать?! Чтоб вы знали, к поломойкам везде отношение одинаково скотское! — Резким движением она поправила на себе фартук, сглотнула слюну и немного спокойнее добавила: — К тому же я попрошу вас не обобщать.

— О чем вы?

— Вы так сказали: «нанимателей». Будто оба супруга вели себя по-свински. Даниил Иванович, чтоб вы знали, был хорошим нанимателем, о нем ничего плохого сказать не хочу. Порядочный, культурный человек. Он один замечал мой труд, благодарил меня, ни разу не отчитывал, выплачивал премию на праздники. А кроме того, вы только представьте, он старался не перегружать меня, старался сам себя обслуживать. Никогда не вел себя как зажравшийся барин. Отцом был хорошим, заботливым, всегда находил для Инночки минутку. И как мужчина…

— Что как мужчина? — заинтересовался Гуров.

— Ни разу не посмотрел на другую женщину, вот что. Прислуга такие вещи замечает, уж поверьте. Жена была для него всем. Чего не скажешь о Маринке.

— В самом деле?

— Перед вами человек, который ее трусы стирает. Я знаю, сколько раз она эротическое белье надевала на работу, пока еще была замужем.

Сказанное отчасти объясняло, почему в конфликте между супругами домработница заняла сторону Даниила. Искренне сочувствуя страшному, необъятному горю Марины, Гуров одновременно корил себя за избыточную эмпатию. Поведанные домработницей подробности выявили темную сторону в характере Казарновской. Своенравная, избалованная, возможно, неверная, с неразвитым материнским инстинктом. Что, если она в самом деле была такой, как ее обрисовала Швецова? Попав под негативное влияние четы Калугиных, Марина вполне могла деградировать дальше. Неожиданно на пороге объявляется незнакомая взрослая девушка, полоумная в придачу, и вешается на шею со словами: «Здравствуй, мама!» Была ли Марина психологически готова принять возвращение дочери, странной и ненужной, нарушившей ее покой?

Иными словами, не Марина ли убила своего ребенка?

— Вы очень наблюдательны, Виолетта Витальевна. И у вас цепкий ум. Знаете, вам точно стоит поискать другую работу, отвечающую вашим способностям.

Женщина опять криво усмехнулась в ответ, воздержавшись от комментариев.

Детская комната навевала уныние. Она давно перестала быть детской, поскольку после исчезновения дочери Марина поспешила спрятать все ее вещи. Возможно, это был собственный порыв, или же Казарновская поступила так по рекомендации психолога. Когда Инна вернулась, ее комнату не успели надлежащим образом обставить и оформить. Ни подходящей мебели, ни постеров на стенах, ни фотографий в рамках на прикроватном столике, ни каких-либо предметов декора, вроде инсталляций, добавляющих уюта. Лишь две мягкие игрушки, купленные посторонним, в общем-то, человеком, скрашивали убогость пустоты.

Создавалось ощущение, словно девушка пришла сюда ненадолго — и все-все об этом знали, поэтому не торопились создать для Инны милый домашний мирок. К чему суетиться, раз девчонка в любом случае скоро покинет эти стены? Разумеется, если спросить Казарновскую и прочих, то они ответят, мол, мы не успели, думали, впереди много времени. Один и тот же бессердечный ответ постоянно, постоянно, постоянно! На все вопросы неизменно слышишь дурацкую фразу с небольшими вариациями. Что же получается, Швецова права, девочку не любили? Или возвращение Инны настолько всех потрясло, что родители действительно не знали, как себя вести и как жить дальше с внезапно обретенным ребенком, отчего осторожничали и опасались поспешных решений?

Пассивность Казарновского казалась особенно странной и противоестественной. То он готов бороться за дочь, то чего-то выжидает, при этом находит достаточно времени, чтобы сидеть в машине часами, как охотник в засаде…

Охотник в засаде… Человек, поймавший добычу и держащий ее в клетке. Клетка распахнулась, добыча сбежала и вернулась домой. Как, зачем, в чем смысл? Полковник усомнился, что движется в правильном направлении. Но ведь можно допустить психическое расстройство у отца, проявляющееся исключительно в его отношениях с дочерью. Нельзя исключать, что он патологический собственник, вознамерившийся отнять девочку у своей жены, которую (как и Швецова) считал никудышной матерью. Дочку поместил в каком-то тайном убежище под присмотром няньки. Нянька получала достаточно денег, чтобы не задавать лишних вопросов. Кроме того, вопросов у няньки могло и не быть, она верила, что помогает одинокому родителю следить за психически больной дочкой.

К слову, безумие девочки развилось из-за травмы в результате похищения или же оно было врожденным, унаследованным от папы?

Чтоб ему пусто было, этому Казарновскому! Серьезных улик против него нет, как и против остальных, зато в подозреваемые годится. Чего уж там: все годятся, кроме махровых аферистов Калугиных.

«Интересно, прислуга замечала в кустах машину Даниила? — крутилось в голове Гурова, пока он осматривал детскую. — Вдруг они смогут рассказать о том, чего не заметили бестолковые охранники». Прежде чем покинуть особняк, Гуров попытал удачу и задал Швецовой этот вопрос:

— Вы видели рядом с домом какие-нибудь машины в последнее время? Мимо проезжали или останавливались на время?

Она дернула плечами, изобразив недоумение.

— Ладно, расспрошу об этом вашу подругу.

Виолетта опять пожала плечами, на сей раз увереннее. Гуров спустился на второй этаж и прошел на кухню. Повариха споро готовила обед. Нож для овощей со звуком топора опускался на крепкий кабачок, нарезая идеальные, равной толщины кружочки. Лев Иванович повторил вопрос о машинах поблизости от особняка. Сняткова замотала головой и уверенно заявила, что никакие машины рядом с домом не останавливались.

— Хотя что толку меня спрашивать, я же только кухонное окно перед собой вижу, — добавила она. — Вам бы лучше этих лоботрясов поспрашивать. Охранников. Вдруг видели чего? Не зря же тут взад-вперед катаются.

— Поверьте, мы спрашивали. Безрезультатно, — разочарованно развел руками Гуров.

— Даже не удивляюсь, они не за порядком следят, а за… кхе-кхе! — Она оборвала себя на полуслове и смущенно закашлялась.

— Ну-ка, Татьяна Сергеевна, расскажите поподробнее, чем они тут занимаются.

— Спортсменку видели?

Поначалу Лев Иванович не понял, о ком говорит кухарка, но затем память подсказала ему, как мимо пробегала девушка в красном.

— Бегунья? — переспросил полковник для надежности.

— Она, голубушка, — утвердительно кивнула Сняткова. — Бегает здесь утром и вечером, а иногда тусовки устраивает, полный дом подружек созывает. Живет недалеко, в следующем особняке по улице. Вот наши охранники постоянно на телефон снимают эту девицу: и ее пробежки, и ее вечеринки. Только пока ваши здесь работали, это прекратилось. Побоялись ребятки, что вы их прищучите. Я, конечно, понимаю, парни молодые, кровь бурлит, а тут такая егоза в одних шортах и топике носится туда-сюда. Но все-таки к работе надо ответственно относиться.

Приговаривая «ай-ай-ай», повариха сняла пенку с бульона.

— И шумные тусовки девчонки проводят? — спросил Лев Иванович.

— Случается. Музыка сюда не долетает обычно, зато посмотреть есть на что. Девчонки любят дискотеку в купальниках устроить.

Слова о съемке на телефон не выходили у Гурова из головы. Просочиться незаметно мимо патруля Инна вряд ли сумела бы, да она и не собиралась. Завидев девушку в ночной сорочке, охранники наверняка решили, что перед ними гостья «спортсменки», совершающая моцион после очередной вечеринки. Засняли ли Инну на камеру? Вполне вероятно. Как вероятно и то, что полмесяца спустя парни ничего не рассказали оперативникам, чтобы не прознало начальство.

Гуров покинул дом, вернулся в машину и набрал Крячко.

— Ага, не я один в выходной день работаю! — вместо приветствия прокричал в трубку Станислав Васильевич. — Что-то накопал или просто с криминалистами крутишься?

Гуров поделился соображениями.

— Отлично, в понедельник вызовем их в управление и займемся ими на пару. Пока же я помогаю оформить новую улику. Поступил звонок от Анны Филипповны Коменчук.

— Опять она. Что на этот раз?

— Человек, похитивший документы из ее кейса, пытался порыться в ее ноутбуке, но не смог подобрать пароля.

— Она откуда знает?

— Сказала, попытка проникновения отмечена в логах.

Айтишники объяснили, что логи — это автоматически заполняемые журналы активности, куда вносятся рабочие сессии компьютера. Коменчук сегодня рано поутру решила проверить логи своего компьютера и обнаружила неприятный сюрприз. Как завершу оформление ее ноутбука, сразу отправлю его на проверку. Но Коменчук уже сейчас знает, кого нам следует задержать. Заверяет, что, согласно логам, это был некий Зудилов Игорь Борисович.

Гуров сильно усомнился, что по логам компьютера можно установить личность человека, который пытался подобрать пароль. Но в тонкостях кибербезопасности Лев Иванович не разбирался, поэтому решил поверить на слово. Кроме того, его насторожила фамилия. В похищенном синем файле хранились бумаги на имя гражданки Зудиловой, ноутбук собирался взломать Зудилов. Совпадение исключено, стало быть, юрист «Сладобреи» не ошиблась.

Субботним вечером у Марии, к сожалению, нашлись какие-то дела, хотя Гуров знал, что жена хотела бы повстречаться с Добрыниной. «Не переживай за меня! Развлекись, пообщайся со старыми знакомыми», — напутствовала Строева. Пришлось ехать без нее. Отчасти так даже лучше, поскольку Лев Иванович точно не собирался «развлекаться», в его планы входило допросить Илью Капустина, который несколько лет подряд консультировал Казарновскую по финансовым вопросам, то есть неплохо знал и ее, и Анну Коменчук.

— Ты лично встречалась с Даниилом, общалась с ним, когда посещала дом Казарновских? — спросил Гуров Игнатьеву, подсаживаясь в ее машину.

— Нет, только мельком видела пару раз.

— И ты его не узнала?

Она с сомнением покосилась на Гурова.

— Хочешь сказать, мы с ним когда-то виделись?

Лев Иванович вкратце пересказал историю о том, как Даниил Казарновский носил Игнатьевой кофе во время съемок юмористических роликов и как впоследствии это повлияло на то, что Анастасия стала психологом Марины. Настя, вытянув шею, громко хохотнула.

— Подумать только! Иногда кажется, что годы текут, а прошлое никуда не уходит. Вот оно, рядом, повсюду вокруг тебя. Не представляю, с чем сравнить мои ощущения… Знаешь, пожалуй, с островом.

— Островом?

— Ага. Жизнь — океаническое течение, носит тебя от одного острова до другого. Какие-то временные, на них просто запасаешься водой и провиантом, чтобы продолжить путь далее. Другие постоянные, на них задерживаешься навсегда. Чувствую себя на таком острове. Годы идут, а здесь ничего не меняется. Какие-то люди на время скрываются из виду, но они все равно не исчезают, они рядом. Это мой остров. Стоит перейти с северного берега на южный, и я этих людей вновь нахожу поблизости. Как нашла тебя, например.

— Интересное сравнение.

Гурову действительно понравился романтический образ островов, по которым человека носит судьба. Впрочем, Лев Иванович не мог согласиться, что существуют незначительные «островки», выполняющие роль перевалочных пунктов. Каждый «остров» в нашем странствии по жизни важен, независимо от проведенного там времени. Неправильно свысока смотреть на тот или иной отрезок биографии, пренебрегать случайными, мимолетными знакомствами. Нет неважных «островов», людей и событий. Если уж попал на «остров», пусть всего на год, веди себя на нем так, словно собираешься здесь прожить сто лет.

Но делиться мнением Гуров не стал. Спорить не хотелось, у каждого свое восприятие бытия. Тем более он еще не вполне обдумал зацепившую его новую мысль, которую навеяли слова Насти.

Проведя еще полчаса в разговорах о всякой всячине, они добрались до места.

— Мама Рита! Глянь-ка, кого я привела!

Прозвучало забавно: у Игнатьевой всегда получалось что-то вроде «мамрита», когда она обращалась к Добрыниной. Гостей встречала пожилая, седая женщина с впавшими щеками и щедрой россыпью морщин на лице. Строгое платье каштанового цвета, большая заколка в аккуратно зачесанных назад волосах. Типичная бабушка, в которой едва узнавалась та приятная дородная дама, какой Гуров запомнил «маму Риту».

— Маргарита Максимовна, доброго вам дня! Встречайте нежданного гостя, — поприветствовал он, хотя знал, что не такой уж и нежданный, ведь Анастасия обещала при случае захватить его на одну из семейных посиделок.

— Левушка, как хорошо, что меня навестил! — растрогалась Добрынина. — Как видишь, «старая мельница крутится-вертится».

Суровое время проявило толику милосердия, сохранив ее превосходно поставленный голос, насыщенный и бархатный. Лев Иванович не стал говорить традиционные благоглупости, мол, Маргарита Максимовна «еще молодая» и далее в том же духе, поскольку прежде она не терпела примитивных комплиментов и вряд ли изменилась с тех пор. Поэтому Гуров бодрым тоном ответил:

— Рад этому, желаю крутиться дальше и перемолоть все невзгоды в муку высшего сорта.

— За словом в карман не лезешь, как и двадцать лет назад, — одобрительно кивнула Добрынина.

— Сто раз ведь тебе говорила, мама Рита, закрась седину и опять помолодеешь, — посоветовала Настя, подмигнув с видом знатока.

— Ой, так это у меня волосы поседели? — зацокала языком «киномама». — А я думала, что с годами запылилась!

Он испытал то же, что и Настя. С ворохом воспоминаний возвращалось прошлое, словно не было последних двадцати лет. Опять работает камера, опять перед объективом шутит «семейка Игнатьевых». Остроумие не покинуло Маргариту Максимовну, с ней по-прежнему весело. Лев с Настей совсем по-детски засмеялись ее теплому, душевному юмору.

— Дай-ка на тебя поглядеть хорошенько! — Добрынина широко улыбалась Гурову, не всерьез укоряя его: — Несолидный ты… Где пузо до колен? Полковнику по статусу полагается.

— Никак нет, только генералу.

— Виновата, товарищ полковник, звания перепутала, — заулыбалась она еще шире.

Они накрывали на стол, когда раздалась трель дверного звонка, оповещая о новых визитерах. Игнатьева пошла открывать, и менее чем через минуту в гостиную долетел баритон:

— Мама Рита, приветики!

— Привет, трефовый валет! — ответствовала рифмой Добрынина.

Гуров узнал голос и поднялся встретить Илью, мужа Анастасии. Капустин ничуть не изменился за прошедшие годы. Все такой же стройный, даже худощавый. Вытянутое лицо — серьезное, умное, причем впечатление усиливается очками в толстой оправе. Вместе с тем не кажется сухарем, напротив, он смешливый, приветливый, располагающий. Но именно отсутствие изменений насторожило Гурова. Хитрая улыбочка скользит по губам, черные глаза по-прежнему, как и двадцать лет назад, блестят огоньком карточного шулера. Лев Иванович знал, что Илья страдал игровой зависимостью. Потому-то Добрынина прозвала его валетом. Когда-то парень умел просадить в покер все, что заработает, и радовался, если не просаживал больше. Неужели Илья так и не излечился? С женой-психологом?

Впрочем, в этой связке ключевое слово — «жена». Он, конечно же, не считает ее за специалиста, она для него просто супруга. Или лучше сказать, всего лишь супруга, чьи мольбы и советы можно смело игнорировать. Да уж, так устроен человек. Мы не способны воспринимать родных всерьез, нам гораздо проще, чтобы жизни нас учил посторонний человек. Чужому дяде готовы заплатить безумную сумму, чтобы тот, не зная нас толком, давал рекомендации, как поступить в тех или иных обстоятельствах. Это проще, чем прислушаться к близким и принять их точку зрения. Если Илья все еще играет, значит, в семье проблемы.

Визиту Гурова он искренне обрадовался, с порога заголосил:

— Как же здорово, что ты пришел на наши посиделки! С тобой наш вечер один в один какие были когда-то. Тряхнем стариной, оттянемся по полной. А то, понимаешь ли, в моей жизни развлечений негусто. Жена душнит, пилит меня немилосердно… — Он лукаво покосился на Игнатьеву, которая шутливо толкнула его локтем.

С часок поболтав о том о сем, Лев Иванович подловил подходящий момент, чтобы потолковать о Казарновских.

— Ты же консультировал Марину Казарновскую по финансовым вопросам?

— Давно это было, почти пять лет прошло.

— Неважно. Поделись впечатлениями о ней и ее окружении, мне любая информация пригодится.

Капустин поломался какое-то время, отшучиваясь, не в силах унять свою озорную натуру, прежде чем согласился поведать о бывшей клиентке.

— Денег у человека бескрайнее море, а управлять она ими не умеет. Мне бы ее капиталы, в десять раз бы приумножил, честное слово.

Со слов Ильи выходило, что Марина была трудной клиенткой. С одной стороны, она хотела с выгодой распорядиться своими сбережениями; с другой же стороны, панически боялась инвестиций. Консервативная и финансово неграмотная, Казарновская признавала лишь два вида вложений: в банк и в недвижимость.

— Хорошо еще, что в цацки не вкладывалась, — недовольно прокомментировал Илья. — Как меня достали гламурные овцы, которые считают инвестициями шопинг в ювелирных бутиках. Понакупят себе ювелирки и потом мужьям лапшу на уши вешают, дескать, вложились в драгметаллы. Привыкли потакать своим хотелкам, не умеют и не хотят планировать собственное материальное благополучие. Отказываются понимать ту элементарную вещь, что ювелирка как актив обладает минимальной ликвидностью и неспособна приносить доход. Если срочно понадобятся деньги, куда понесешь цепочки-сережки? Правильно, в ломбард, больше некуда. И оставишь их там за полцены, а то и дешевле.

— Я тебя предупреждала, что женщина этих доводов не услышит, такова наша бабья природа, — встряла в разговор Анастасия.

— Это твоя психология так считает? Серьезно? А что еще она считает? — принялся подкалывать жену Капустин.

Настя отмахнулась, а он между тем продолжил рассказывать о своих злоключениях. С превеликими трудностями он убедил Казарновскую вложить некоторые средства в ценные бумаги, но сумма оказалась настолько ничтожна, что не покрывала рисков. Поэтому малейшее колебание курса полностью лишило Марину прибыли. Естественно, клиентка засомневалась в своем консультанте и стала пуще прежнего упрямиться, принимая от него рекомендации.

— Вдобавок вот эта женщина мне абсолютно не помогала. Нет бы промыть мозги нашей общей клиентке. — Комично состроив сердитое лицо, Капустин указал пальцем на жену. Затем он наклонился к Гурову и доверительным тоном посетовал: — Начистоту говоря, мозгоправы — лжеученые, вообще пользы не приносят.

Анастасия хихикала, Лев Иванович тоже хмыкнул, чтобы поддержать шутку.

— Затем меня потеснила некая Коменчук, юрист фирмы. Хищница, откровенно говоря. Наложила лапу на финансы Марины и фактически управляет ее бизнесом. Вроде бы деловая колбаса и умеет видеть выгоду. Профит от инвестиций поделила бы с Мариной, внакладе не осталась бы. Иными словами, я видел в ней союзницу. Полагал, что человек, умеющий считать деньги, поддержит тот персональный финансовый план, который я разработал для клиентки. И что бы ты думал? Облом! Коменчук напрочь отказалась и восстановила Марину против меня, наплела, мол, я даю плохие рекомендации. В этом имелся свой резон, о чем я разнюхал впоследствии.

— А конкретно? — спросил Гуров.

— Анечка решила нажиться за счет Маринки и посоветовала ей вложиться в ГАБ.

Странное словечко Лев Иванович слышал впервые, а если и слыхал ранее, то забыл значение.

— Что такое «габ»?

— Готовый арендный бизнес. Иными словами, уломала подругу потратиться на бессмысленную и опасную покупку долей в недвижимости, которую столь горячо обожает Марина. Конкурировать с ГАБом я не мог, разумеется. Где мои акции и ее квадратные метры! Но я вот что тебе скажу. Стоило ей согласно моему плану потратить всего один миллион, и она бы заработала десять. Так нет, в акции инвестировала жалкие сто тысяч. Разумеется, игра на бирже требует большего. Фондовый рынок переварит эти сто тысяч и не икнет ни разу. Зато в недвижку сдуру вбухала пять «лямов» по совету дражайшей Анечки, прикинь!

Он разгорячился, мысль об упущенных миллионах до сих пор не давала ему покоя.

— Успокойся, вдох — выдох! — ласково обратилась к мужу Анастасия, показав несколько дыхательных движений. — Я предупреждала о том, что тебя ждет. Предупреждала, как ведут себя клиенты такого сорта.

— Слушаем все мнение психолога! — паясничал Илья.

— Я серьезно. Требовалось подыскать другую стратегию инвестиций, а ты захотел немедленно все деньги мира заработать.

— Совет от человека, обожающего «Ближний круг госпожи Тань», — фыркнул он, после чего вновь обратился к Гурову: — Ты же в органах работаешь, должен представлять, сколько мутных схем в сфере долевого строительства и аренды. Как можно было закадычную подругу втянуть в столь опасную область? А? То-то же, Коменчук рассчитывала получить вознаграждение за то, что привела клиентку-лохушку.

По правде, сомнительное острословие Ильи начинало надоедать. Непонятно, отчего Настя находит его безудержный троллинг забавным.

Внезапно выяснилось, что в холодильнике забыт и тоскует в одиночестве «наполеон». Илья вызвался сходить за бедолагой, чтобы тот не испортился от огорчения. Анастасия сказала, что поможет донести блюдца и нож. Маргарита Максимовна проводила «детей» погрустневшими глазами.

— Зря ты сдался тогда, — негромко произнесла она вдруг, продолжая коситься в сторону кухни.

Смена темы Гурова не озадачила, он моментально понял, о чем сожалеет Добрынина. Нет, сам Лев Иванович не жалел о том, как жил. Разумеется, обидно за отдельные ошибки, стыдно за некоторые поступки. Но в целом его не посещало желание вернуться в прошлое и радикально перекроить биографию, чтобы начать все заново. Судьба не лукавила и не хитрила с ним, вела прямо и привела куда надо. И уж тем более не было причин горевать из-за второй половинки. Его знакомство с Марией Строевой — выигрыш в лотерею.

— Я не сдавался, Маргарита Максимовна. Я вообще не сражался, меня ждала другая битва. И в ней я одержал победу, чем вполне доволен.

— Не обращай внимания на мой старческий эгоизм, — робко отозвалась она. — Я сейчас не о твоем благополучии думала. Мне хочется, чтобы Настя была счастлива. Вот я и размышляю, прикидываю варианты. Кажется мне, что ее счастье было с тобой…

Завязывать с окружением Казарновской рановато, расследование в этом направлении должно продолжаться, решил для себя Гуров. Вырисовывался зловещий треугольник, в который входили Марина, Даниил и Анна. Все трое что-то скрывали, темнили. Можно ли считать, что Казарновские убили свою дочь? Верить в такое не хотелось, да и причин не было. Просто никудышные родители, настолько погрязшие в интригах и грязных играх на почве взаимной неприязни, что не смогли позаботиться о ребенке, когда судьба предоставила им второй шанс. Анна Коменчук, напротив, все больше напрашивалась в подозреваемые.

Поиски данных об исках против Казарновской ничего не дали. Конечно, проверены еще не все базы и не все годы, но, похоже, Даниил никогда не предпринимал попыток отсудить у жены фабрику или какое-нибудь другое имущество. В 2016 году так уж точно не судился с Мариной. Следовательно, Коменчук солгала, причем весьма неуклюже. Хотя лгать изобретательно ей незачем, ведь прищучить плутовку за обман не получится. Она лишь сказала, что Даниил намеревался подбить ее на иск против Марины. Только и всего — и больше ничего. Юрист сообщила о намерениях, не о действиях. Это вполне может означать, что после отказа Анны обескураженный муж передумал судиться с женой. Окончательно расставить точки над i поможет сделанная Казарновским запись.

Вернувшись с посиделок у «мамы Риты», Гуров сел за компьютер, чтобы посмотреть видео, годами хранившееся Батуриной. Лариса не обманывала и не преувеличивала, полковник увидел ровно то же, что и она. Даниил правильно поступил, записав на камеру встречу с адвокатом жены.

…Офис Казарновского. Бегунок трехблочного календаря на стене показывает 27 мая 2016 года, пятницу, что соответствует метке времени в нижнем правом углу кадра. Как следовало из документов, бракоразводный процесс протекал уже чуть более недели. В кабинет входит Анна. Одета в максимально откровенное платье. Обнимает Даниила, усаживает рядом с собой на диванчик, берет за руки. Вроде бы выражает соболезнования, но полковнику в ее искренность верится с трудом. Известные факты и сексуальный наряд утешительницы заставляют усомниться в ней.

Поначалу Казарновский скован и насторожен, затем расслабляется и теряет бдительность. Меж тем Анна принимается говорить всякие гадости о Марине, осуждать ее. Даниил расстроен, ему хочется излить перед кем-то накопившуюся боль и обиду, поэтому он покорно поддакивает Коменчук, просит поверить, что не виноват в смерти дочери. «Конечно, не виноват! — восклицает Анна. — Как она могла про тебя такое сказать! Как она посмела!» Это, понятно, о Марине. Он плачет, Анна обнимает его, прижимается к нему, ее руки повсюду. Начинает нашептывать на ухо, какой он замечательный мужчина. К счастью, шепот достаточно громкий, чтобы фразы удалось расслышать на записи почти целиком.

Казарновский обнимает гостью в ответ на ее ласки, и Коменчук решительно переходит в атаку. Говорит, что презирает Марину за низость и подлость, всегда считала Даниила идеальным мужем и отцом, мечтала о таком мужчине, желает о нем позаботиться в дни горя. Далее следуют пять минут жарких поцелуев. Анна целуется очень искусно, страстно, со стонами и громкими вздохами, при этом изгибая спину так, что в огромном вырезе платья нетрудно пересчитать, наверное, все позвонки.

Бедная Лариса! Неудивительно, что она сохранила старое, казавшееся ненужным видео. Жуткая ревнивица получила мощнейший стимул люто ненавидеть Коменчук.

И вот критический момент, Анна совершает роковую ошибку. Зачем, спрашивается, гнать коней? Провели бы несколько дней и ночей вместе, приворожила бы к себе Даниила, а потом исподволь надоумила обобрать бывшую. Однако торопыга захотела одним часом реализовать все свои фантазии: заполучить и мужика, и деньги подруги. Коменчук в потоке охов, ахов и льстивых слов касательно бесчисленных достоинств Даниила сообщает, что Казарновский обязан наказать жену за несправедливость и потребовать компенсации.

С мужских глаз спадает пелена, он отстраняется от соблазнительницы, спрашивает, о чем это Анна толкует. Какая еще компенсация? В двух словах Коменчук излагает план оттяпать у Марины «Сладобрею». Казарновский поднимается с дивана и велит Коменчук выметаться из офиса. Одной грубой фразой, без предисловий, без возмущений. Хищница хлопает глазами, затем вскакивает с дивана, разражается гневной тирадой, после принимается сюсюкать, затем вновь ругается, используя столь же крепкий мат, как и Даниил. Казарновский непрошибаем. Он заходит за рабочий стол и оттуда смотрит в окно, испуская флюиды отвращения. Невезучая соблазнительница взвывает от злости, хватает со стола декоративное пресс-папье и со всей мочи швыряет каменный шарик в картину на стене. Затем стремительно покидает офис. Слышно, как оглушительно хлопнула дверь.

Становится понятным, отчего десять лет спустя Анна органически не переваривает Даниила. Когда-то она имела на него виды, намереваясь воспользоваться горем потерявших дочь супругов и разладом в семье. Прекрасно понимала, что ее подруга выглядит виновной в гибели дочери, ведь мать во время исчезновения ребенка спала. В результате в белокурой голове созрел план: настроить Даниила против жены и подбить на раздел имущества. Анна неоднократно выступала адвокатом по разводам для состоятельных супругов, которые намеревались делить бизнес. Она обладала талантом делить компании так, чтобы фирма целиком доставалась только какой-то одной из сторон. В данном случае имелись шансы отнять у Марины фабрику в пользу Даниила, что сулило Коменчук недурной гонорар. И это была программа минимум. Программа максимум предусматривала женитьбу на обретшем свободу и многократно обогатившемся мужчине, который вдобавок недурен собой.

Увы, из-за спешки и нетерпеливости план сорвался. Несмотря на гнев в отношении жены, Даниил оказался совестливым и порядочным мужем. Он резко отреагировал на вероломство Анны, а если буквально, то послал ее ко всем чертям, да еще и воспользовавшись таким выраженьицем, которое, вероятно, до той поры употреблял только в разговоре с мужиками. Вообще-то состояние Казарновского понять нетрудно. Пропажа дочери и отдаление жены ожесточили его, так что подлое предложение Коменчук прозвучало совсем некстати, чем и спровоцировало нетипично бурную реакцию. Однако дамочка пониманием и сочувствием не обладала. Вспышка Даниила обозлила ее, и план А молниеносно сменился планом Б.

И вот уже Анна со скорбной миной утешает подругу, попутно науськивая ее на мужа, которого Марина видеть не могла спокойно. А что, если при разводе отнять у негодяя сеть кофеен? Анна нашла отличный способ отомстить Даниилу и при любом раскладе урвать себе жирный кусочек. От горя Марина поначалу соображала плохо и, пожалуй, согласилась бы судиться за мужнин бизнес, но потом в голове у нее начало проясняться. Благодаря этому развод прошел относительно гладко, по крайней мере, оба супруга не желали обдирать друг друга.

Анна вконец расстроилась. Нельзя исключать, что какое-то время она готовила третий план, предусматривающий месть обоим Казарновским. Но тут Марина попросила Коменчук помочь с ведением дел, поскольку сама не справлялась. Злобная бестия сменила гнев на милость и без колебаний согласилась, заняв пост юриста, а фактически сделавшись полновластным представителем своего босса.

Немного удивляла ее реакция на инвестиционные планы Капустина. Почему бы не подзаработать деньжат на акциях, рискуя при этом чужим капиталом? Зачем понадобилось настраивать Марину против финансового консультанта? За ужином у Добрыниной Капустин распространялся о любви Казарновской к покупке недвижимости, поэтому Гуров решил расспросить Илью подробнее. Тогда, на семейном чаепитии, эти разговоры показались неуместными, да и невежливыми по отношению к Маргарите Максимовне: полковник за столом и так слишком много времени уделил расспросам. Поэтому он подумал, что будет правильным обсудить некоторые моменты по телефону позднее.

Номер Ильи Гуров разузнал за ужином и сейчас, после просмотра видео, сделал звонок.

— Можешь говорить? Я не помешал?

— Нет, я давно дома. Сижу книжку читаю.

— Скажи, Илья, по-твоему, Анна Коменчук могла совершать сделки с недвижимостью за счет ресурсов подруги?

— Хорошо, что ты спросил. Посещали меня такие подозрения. Сам понимаешь, я не копал, не разнюхивал. Но считаю, что от меня она избавилась именно по этой причине. Согласен, я дал несколько неудачных рекомендаций, негативно сказавшихся на Маринином портфеле ценных бумаг. Однако потери в пределах обычных рисков — это не повод меня отстранять. Коменчук настроила подругу против меня, чтобы как можно больше денег Казарновской шли на вложения в ГАБы, у Анны там, видимо, все схвачено. Помню, как Анна переполошилась, когда Марина заявила, что хочет для Калугиных особняк построить…

— Особняк? С какой стати?

— Так ведь их молитвами Инна вернулась. Ну, то есть Марина в это верила.

Еще один довод, отметающий малейшие подозрения в причастности Калугиных к убийству дочки Казарновской. Возвращение девушки сулило мошенникам подарок в виде шикарного жилья, на что они и не рассчитывали, принимаясь за свою аферу. Живая Инна служила для них рогом изобилия. Надо как следует поработать с «безгрешной» парочкой. Александрина показала себя особой наблюдательной и хитрой. Озлобленная на убийцу Инны, она наверняка пытается выяснить его личность. Если Гуров найдет к Александрине верный подход, то она поделится своими подозрениями, чем поможет следствию.

— Точно тебе говорю, Анька до смерти перепугалась, что сорвутся ее планы по вложениям в очередной ГАБ и придется делиться с мошенниками, — продолжал вещать Капустин. — Хотя это еще вопрос, кто из них больший мошенник.

Дельное замечание. В сравнении с Коменчук чета Калугиных была воистину безгрешной. Они-то просто кормились за счет Марины, покупали себе разные вещи да катались по санаториям и курортам. Но не управляли капиталом. Бизнес Казарновской сосредоточился в руках пронырливого и коварного юриста. Одного Илья не понимал: Коменчук боялась вовсе не конкуренции за активы со стороны Калугиных и Капустина. Анну страшила перспектива, что раскроются ее сомнительные схемы в сфере недвижимости. Строительство особняка для «безгрешной» четы переполошило липовую подругу еще больше, поскольку Марина могла бы выяснить, что не владеет достаточными средствами для щедрого подарка. И тогда бы Казарновская задала неудобный вопрос: «Аня, куда делись мои миллионы?»

Все складывается гладко. Гуров готов биться об заклад, что ревизия на «Сладобрее» выявит колоссальные хищения на протяжении почти десяти лет. Коменчук — та еще гадина. Могла ли она совершить убийство? Легко. Тем более что поведение выдавало в ней натуру злобную и импульсивную. Видео засвидетельствовало, что у Анны ни одного свидания еще не состоялось с Даниилом, а она уже уговаривала его разорить жену. Явный признак импульсивности, нетерпеливости и агрессивности. Расследование упиралось в отсутствие внятных мотивов. Думала, Марина после смерти Инны откажется строить особняк для Калугиных и в итоге не узнает о хищениях на фабрике? Нет, такое объяснение — голимая фантастика.

Мотив! Полцарства за мотив!

Было уже поздно, и Мария стелила постель, когда позвонил Крячко. Ему не давали покоя нерадивые охранники, патрулировавшие улицу, но при этом ничегошеньки не видевшие. Отчет Гурова послужил последней каплей, Станислав Васильевич предложил допросить охрану воскресным утром, когда опять будет дежурить та же смена, что и в день появления Инны. Товарищи договорились хорошенько прижать бездельников, в том числе разузнать побольше о передвижениях Анны Коменчук.

Сказано — сделано, на следующий день, еще не успело взойти солнце, как оба полковника приехали на пост охраны. На смену, как и вчера, вышли Зенин и Малеев. Решено было допрашивать их по отдельности, и Гурову достался первый. Полковник забрал Зенина в свою машину. Взволнованный, тот завертелся словно уж на сковородке. Гуров заранее договорился с Крячко, что будет блефовать так, словно играет в карты, поставив на кон собственную жизнь. Атака оперативника была молниеносной и жесткой:

— Чего юлишь? Вертихвостки тебя засекли и сдали. Нечего было к Юлькиному дому кататься! — набросился он на Зенина уже после первого вопроса, ответом на который было неопределенное мычание. — На «шоугелз» поглазеть захотелось? Получай теперь по соплям! Девки тебя не просто видели, но и сфоткали, пока селфи делали. Ясно, дубина?

Юлькой звали ту бегунью, за утренним моционом которой с жадностью следили обе смены охранников. Никто спортсменку и ее подружек не допрашивал, и уж тем более не проверял их смартфоны, на это просто не хватило бы ни рук, ни времени. Но блеф выглядел правдоподобно. Девушки любят фоткаться, это раз. На снимках действительно могли оказаться наблюдавшие за девичником остолопы, это два. Складываем раз и два — и получаем мощный инструмент давления.

— На всех фотках метка времени, или ты не знал? По меткам видно, что вы двое, прежде чем доехать до Юльки, проезжали мимо дома Казарновских, причем в тот самый момент, когда там проходила Инна. Хорош мне тут горбатого лепить! Не видел он никого! Все ты видел! Знаю, что видел!

Зенин разнюнился. Он был хоть и спортивный, плечистый, но какой-то аморфный и тугодумный, не человек, а размазня, и под нажимом полковника окончательно растекся. Как такую жижу вообще в охранники взяли? Он хоть в армии отслужил? Если и служил, то, наверное, весь год на «губе» проторчал за бесконечные косяки, поскольку субъект такого сорта не может не косячить.

— Я не знал… Я думал… — захныкала аморфная амеба в тщетных попытках найти себе оправдание.

— Плевать мне с высокой колокольни на то, что ты там думал! Ты, думальщик, будешь у меня биотуалеты охранять, чтоб навозники дерьмо не растащили! — разорался Гуров, обнаруживший, что крик идет на пользу. И не только как средство воздействия, но и как способ успокоить собственные нервы.

Дело не двигалось с мертвой точки по вине двух жалких трусов, которые сначала по дурости напакостничали, а затем, препятствуя расследованию, постарались скрыть свои пакости. Из-за дурацких секретов Зенина и Малеева столько времени пришлось затратить! Куча экспертов и оперативников почти неделю копошились впустую, точно непутевые муравьишки, пока ненайденные улики остывали и исчезали. Эта мысль Гурова изрядно бесила, и он почувствовал заметное облегчение от того, что вдоволь покричал на бестолкового охранника.

Нюня в конце концов выдавил из себя, что утром шестнадцатого в самом деле ехал вместе с Малеевым мимо Марининого особняка в направлении Юлькиного дома, чтобы поглядеть, как просыпаются ее приятельницы после очередной развеселой тусовки. По улице шла девушка, которую охранники приняли за одну из Юлькиных подружек. Босая, в ночной сорочке, с нелепой улыбкой до ушей — явно со вчерашней вечеринки. Только тем отвязным девицам могло прийти в голову прогуливаться в ночнушке по городу. Но почему-то эта девушка не стала возвращаться в Юлькин дом, а удумала навестить соседей и зашла на участок Казарновской. «Соль попросить», — в шутку предположил Малеев, и оба охранника всласть поржали над курьезной ситуацией.

Босоногую незнакомку они засняли, но фотки в соцсети не выложили. Снимали, как выразился Зенин, «чисто по приколу», то есть в личную коллекцию, которую уже наполняли сотни фотографий с регулярных Юлькиных девичников.

Когда же разнеслась весть об убийстве и к делу подключился угрозыск, оболтусы изрядно струхнули и договорились никому ничего не рассказывать о том, что возвращение Инны видели, но при этом в нарушение правил девушку не остановили, не расспросили, не выяснили, нужна ли ей помощь, не составили отчета о происшествии.

Выхватив у дуралея смартфон, Гуров разглядывал фотографии от шестнадцатого числа, изображавшие худенькую девушку в сорочке. Десять снимков запечатлели достаточный отрезок маршрута, чтобы сообразить, что Инна вышла на свою улицу со стороны посадок. «Мама мия! Эксперты бы еще только через неделю, если не через две, добрались со своим оборудованием и чемоданчиками до этого тупичка», — подумалось Гурову. Снимки существенно продвигали следствие вперед. Опергруппе больше не требовалось убивать время на поиски вслепую, она могла смело работать с камерами и обследовать территорию тупичка, ведшего к посадкам. Результаты не заставят себя ждать, хотя какие-то улики, остававшиеся целыми в первый день работы криминалистов, сегодня гарантированно испорчены или вовсе исчезли.

Закрыв один вопрос, Гуров перешел ко второму: показал фотографию Коменчук и принялся расспрашивать о передвижениях и возможных встречах юриста за период с шестнадцатого по тридцатое июня. Всплыл примечательный факт. Приходя в гостевой домик после рабочего дня, Анна мало с кем общалась, если не считать постоянных телефонных звонков. С Калугиными так и вовсе ни разу не взаимодействовала. Дважды сюда приезжала какая-то девушка в больших круглых очках и с волосами каштанового цвета, забранными в хвостик. Определенно это Людмила Жемчужникова, ассистент. Видимо, подвозила начальнице какие-то документы.

В большей степени Гурова заинтересовал визит некоего стройного брюнета лет за сорок в очках, с модной стрижкой. Зудилов? Должен быть он. Но почему Анна не сообщила, что Зудилов наведывался лично? Вместо этого насочиняла, что он-де пытался взломать ее ноутбук. Полковник успел пообщаться с айтишниками, подтвердившими его подозрения. Нельзя узнать, кто садился за твой ноутбук и пытался подобрать код. Никакие логи этого не зафиксируют. Конечно, в некоторых случаях владелец компьютера может по следам активности приблизительно догадаться, кто рылся в данных. Но для этого злоумышленник должен поработать некоторое время. Коменчук же заверяла, что взлом не удался, то есть никто за ноутбуком так и не поработал.

«У этой Коменчук что ни слово, то брехня, — подумал Гуров. — Что же она пытается скрыть? Разве что Зудилов тут ни при чем вовсе, а замешан кто-то другой». Ход мыслей полковника прервал Зенин, который монотонным голосом перечислял, во что был одет неизвестный. Некоторые детали одежды зацепили внимание оперативника. Он задал еще несколько вопросов и в какой-то момент осознал, что ему описывают портрет… Ильи Капустина.

Невозможно! Пять лет назад Игнатьева завершила работу с Казарновской в качестве личного психолога, и спустя недолгий срок Марина (наверняка под давлением Коменчук) перестала обращаться к Капустину за консультациями. С тех пор он не вел никаких дел с владелицей «Сладобреи». Нет, тот брюнет никак не может быть Ильей.

Или может? Вчера в телефонном разговоре Капустин сообщил о планах Казарновской построить особняк для «безгрешных». Тогда Гуров не придал значения факту поразительной осведомленности Ильи. Муж Игнатьевой, несомненно, услыхал новость от супруги. Льва Ивановича немного удивило, что Анастасия сама не сказала ему о планах Марины, но это не представлялось чем-то важным. Однако сейчас, сидя в машине бок о бок с охранником, полковник постарался точно восстановить в памяти, как выразился Капустин. Илья сказал: «Помню, как Анна переполошилась, когда Марина заявила, что хочет для Калугиных особняк построить». То есть он видел реакцию Анны своими глазами. И видел уже после возвращения Инны.

Продолжал ли Капустин консультировать Марину последние пять лет?

Определенно. Неизвестно, как часто, но консультировал, причем последний раз совсем недавно, с чем и связана его встреча с Коменчук. Но по какой-то причине Илья скрывал от жены сотрудничество с Казарновской. Причин, кстати, наберется не так уж много, и все они сводятся к неизлечимой лудомании — игорной зависимости Капустина. Он наврал Насте, якобы перестал давать Марине рекомендации по инвестициям, тем самым скрыв источник доходов, которые утекали на погашение карточных долгов. Вполне возможно, у «трефового валета» имеются несколько таких тайных источников, позволяющих удовлетворять неконтролируемую потребность не за счет семейного бюджета, благодаря чему Игнатьева пребывает в блаженном неведении.

Отчетливое ощущение фальши накатило внезапно. Полный жизнерадостности и веселья «островок» Игнатьевых, этакий беззаботный Чунга-Чанга, который Гуров не без сожаления покинул двадцать лет назад, скорее походил на роскошный мираж, созданный юмористическими роликами и ловко маскирующий удручающую реальность. Счастливы «островитяне» были лишь до тех пор, пока не заканчивались съемки. Воплотить в жизнь милоту из комических сюжетов не удалось.

Брак Анастасии с Ильей обоим принес разочарование и крах надежд, в чем ни та, ни другой не собираются себе признаваться. С умным видом они согласились, что имеются «некоторые трудности», — как тут не согласиться, жена ведь психологом работает, не может закрывать глаза на очевидное! — но тотчас заявляют, что работают над этим, держат ситуацию под контролем. То есть притворяются, будто контролируют, обманывая каждый и себя, и другого.

Правда же в том, что один из них живет так, как хочет, вторая ему все позволяет, тщетно поддерживая иллюзию крепкого союза. Настя — очень хороший специалист. Спрашивается, почему она не в состоянии помочь себе? Нет, здесь дело даже не в том, что сапожник обязательно ходит без сапог. Во-первых, дело в социальных ролях: Илья привык воспринимать Анастасию исключительно в роли жены, и никак иначе, ее экспертное мнение по любому вопросу он игнорирует. Во-вторых (и это, вероятно, самое главное), эмоции мешают двоим сохранять объективность, в том числе и Настеньке, которая теряет свой блестящий профессионализм в общении с мужем.

Допрос охранника пришлось прервать, потому что рядом с особняком Казарновской показались Швецова и Сняткова. Первой шла домработница, двигавшаяся быстрым твердым шагом, ее догоняла кухарка, о чем-то говорившая таким голосом, словно сквозь слезы. Женский плач встревожил Гурова, поэтому он велел Зенину присоединиться к напарнику и отвечать далее на вопросы Крячко, а сам, покинув машину, направился к особняку.

Войдя в дом Казарновской, полковник застал прислугу в кладовке. Швецова расставляла бытовую химию по полочкам и пела что-то классическое. Дивное меццо-сопрано изливалось из худой груди и растекалось по дому. До чего красиво! Быть может, женщина местами фальшивила, все-таки вряд ли над ее голосом трудился профессиональный наставник из консерватории. Однако Гуров не настолько хорош, чтобы уловить фальшь в освежающем, чистейшем потоке мелодичных звуков. Виолетта пела вдохновенно, как поют обретшие свободу.

Кухарка стояла рядом, прислонившись к дверному косяку, и хлюпала носом.

— Летушка, не уходи! — нудила она. Заметив полковника, Татьяна бросилась к нему с мольбой: — Товарищ Гуров, вразумите ее! Надумала уволиться, и ничем ее не переубедишь, слушать меня не желает. — Тут она вновь повернулась лицом к подружке: — Где ты себе приличную работу найдешь? Здесь хоть зарплата туда-сюда, на новом месте за гроши пахать будешь. Опомнись!

Покончив к тому моменту с химией, Швецова повернула к поварихе сияющее лицо и запела нечто другое:

Понедельник поставил управление на уши. Пока Гуров с Крячко ломали голову, пытаясь разобраться в том, кто возглавит список подозреваемых, как из лаборатории патологоанатома поступило экстренное сообщение: ДНК жертвы не принадлежит Инне Казарновской.

В морге лежит тело неизвестной девушки, которая зачем-то выдавала себя за Инну.

Играла, хитрила, притворялась — и люди ей верили. Ладно поверила мама Инны, поведение несчастной женщины объяснимо, Марина хотела обманываться. Однако как объяснить парадоксальную доверчивость профессионального психолога и матерых мошенников?

В остальном же вскрытие подтвердило, что неизвестная никогда не была ни в каком плену и не подвергалась физическому насилию. Кто же она, откуда явилась и, главное, с какой целью назвалась Инной?

Первым делом Гуров связался с Игнатьевой. Ей предстояло помочь в поиске ответов на три важных вопроса. Первый: как сообщить Марине, что девушка, выдававшая себя за ее дочь, не Инна? Второй: что о неизвестной рассказывает ее поведение, если забыть, что она Инна Казарновская? Третий: насколько глубоко Илья увяз в финансовых делах с Казарновской и ее юристом?

С экрана смартфона на полковника смотрела коротко стриженная платиновая блондинка. Анастасия сделала новую прическу и покрасилась, словно в ожидании перемен. Что ж, не исключено…

— Чтоб меня! — только и смогла произнести Игнатьева, услышав о шокирующих результатах ДНК-теста.

— У тебя есть возможность присоединиться ко мне, когда я сообщу эту новость Марине Казарновской?

Этот вопрос разбудил в озадаченной Анастасии профессионального психолога, готового в любое время дня и ночи позаботиться о своих подопечных.

— Безусловно! Мог даже не спрашивать, — без колебаний ответила Игнатьева. — Такие известия желательно получать, когда рядом специалист. Ей понадобится вся моя поддержка и помощь.

— Не ей одной.

— Разумеется. Нужно составить для тебя сценарий предстоящего диалога с Мариной, чтобы избежать травмирующих моментов. Разреши мне подготовиться.

— Готовься столько, сколько потребуется, — заверил Гуров. — На это уйдет много времени? Мне надо знать заранее.

— Пара часов.

— Очень хорошо. Я подумал, что несколько дней, и заволновался. Затягивать с такими новостями нельзя все-таки.

— Нет-нет, что ты! Какие «несколько дней»! Сможем поехать к Марине уже сегодня. Ты абсолютно прав, затягивать нельзя ни в коем случае. Чем раньше Марина узнает, тем лучше для нее и всех остальных.

Гуров радовался, что Игнатьева солидарна с ним во всем касающемся Казарновской.

— Нам бы помогло, если ты согласишься в свете новых фактов пересмотреть свое мнение о лже-Инне, — заметил он. — Кем она являлась на самом деле? Как ей удалось ввести тебя и других в заблуждение? Какие цели она преследовала? — И, чтобы Анастасия ощутила уверенность в себе, он добавил: — Любые твои гипотезы очень нас выручат.

Подушечками пальцев она помассировала подбородок, блуждая рассеянным взором по экрану смартфона. Затем ее взгляд сфокусировался на лице Гурова и обрел твердость.

— Знаешь, Левушка, я все-таки не ошибалась. Та девушка была психически больна. Полагаю, она никого не обманывала, и меня в том числе. Лже-Инна, как ты ее назвал, искренне верила, что является дочкой Марины Казарновской. Убедила в этом себя, а затем и других. Готова поставить на кон свою репутацию, что мы имеем дело с особой формой психического расстройства.

— Что за расстройство?

— Без понятия, ты же не с психиатром разговариваешь. Будет профанацией с моей стороны давать заключение, не обладая достаточными знаниями. Но я могу поискать для тебя компетентных специалистов по хроническим бредовым расстройствам.

— Поищи, спасибо скажу, — попросил Лев Иванович, затем, задумавшись, спросил: — То есть, по-твоему, ее целью было просто найти «потерянную маму», как в том мультике про мамонтенка?

— Ты лучше меня по части гипотез. По правде говоря, я не удивилась бы, узнай, что именно мультик про мамонтенка навел девушку на мысль отправиться на поиски мамы. Она ведь разумом была совсем ребенок, несмотря на возраст.

— Выходит, наличие настоящей мамы ее чем-то не устраивало? — недоумевал Гуров.

У него в голове не укладывалось, как девушка, пусть и сумасшедшая, надумает покинуть реальных родителей, чтобы создать семью с вымышленными. Конечно, не стоило о таком расспрашивать Игнатьеву; она, наверное, устала повторять ему, что не разбирается в психических расстройствах. Однако Анастасия ответила на этот вопрос.

— Странно, что ты до сих пор не догадался, — заулыбалась она. — Вряд ли девушка находилась под присмотром родителей. Ее не слишком ухоженный внешний вид и некоторые особенности поведения указывали на то, что она содержалась в закрытом заведении.

Лечебница? Конечно же! Еще в разговоре с Мариной полковник обратил внимание на то, что лже-Инна строго соблюдает режим дня. Уже тогда следовало догадаться, что жить по часам девушку приучили в психиатрической клинике, поскольку тем самым у душевнобольных воспитывают организованность и самостоятельность.

Предположение о содержании покойной в лечебнице тянуло за собой другой немаловажный вывод: если пациентка сбежала из психушки, девушку должны были объявить в розыск. Следовательно, подлинное имя лже-Инны и прочая информация о ней внесены в базу данных МВД. Надо лишь прошерстить списки беглецов.

Гуров поделился соображениями с Игнатьевой, и она его полностью поддержала.

— Вот только в том районе нет лечебниц, насколько мне известно, — неуверенно проговорил оперативник. — Каким образом девчушке удалось пройти полгорода от психушки до дома Казарновской?

— Сомневаюсь, что это так важно. У нас масса вопросов, которые в настоящий момент не закрыть, — философски заключила Анастасия. — Где она содержалась, как добралась до дома Казарновской, почему именно Марину выбрала себе в мамы? Ответов пока нет, и не стоит зацикливаться на их отсутствии. Не все сразу.

Железная логика, против такой не попрешь. Гуров и не собирался, в его планах было обсудить с Анастасией поведение Ильи. Лев Иванович деликатно упомянул о том, что Капустин за спиной жены продолжал работать с Мариной до тех пор, пока Коменчук не побоялась, что ее хищения обнаружатся.

— …А в позапрошлую пятницу, двадцать седьмого июня, его видели в обществе Коменчук. Ты что-нибудь об этом знала?

По лицу Анастасии было видно, что она ни о чем не догадывалась.

— Слушай, Лева, не лезь! — категорично отрезала Игнатьева после недолгого молчания. — Проблемы нет и не было никогда. Да, Илюша немного играет. Но мы это контролируем. Все чики-пики. А почему бы и нет? С чего вдруг нельзя развлечься за серьезной взрослой игрой? Человек должен снимать стресс. Некоторые его ровесники в зомбаков на компе стреляют, точно детишки неразумные. Явно же ку-ку — вот у кого проблемы. Не у него.

Мнение жены, а не психолога. Рассудительный эксперт, минуту назад смотревший с экрана смартфона, убежал в неизвестном направлении. Гуров желал бы закрыть тему, но не мог себе позволить такой роскоши.

— Ты меня не слышишь. Проблемы Ильи не заканчиваются на азартных играх. Ты хотя бы понимаешь, насколько скверная ситуация сложилась для него? Все выглядит так, что у твоего мужа имелись причины проникнуть в гостевой домик Казарновской и рыться в бумагах и ноутбуке Анны Коменчук.

— Вздор! У вас же был какой-то подозреваемый?

Гуров по-прежнему намеревался допросить Зудилова, и, к слову, в ближайшее время, но в его причастности сильно сомневался, причем не первый день. По всей видимости, Коменчук заподозрила Зудилова по ошибке, а затем поняла, кто на самом деле рылся в документах, но оперативникам ничего не сказала, напротив, наспех сочинила глупую историю о попытке взломать ноутбук, чтобы обличить невиновного еще больше. Ведь если Анна сообщит о подозрениях по адресу Ильи и о его неудачных финансовых советах, тогда органы примутся под микроскопом изучать активы Казарновской и раскроют факты неоднократных хищений.

Не излагая подробностей и не называя фамилий, Лев Иванович в общих чертах обрисовал для Анастасии неприглядную картину, заодно объяснив, что обвинения во взломе с проникновением и краже — наименьшая из проблем Капустина.

— Тот, кто проник в гостевой домик, автоматически попадает в число подозреваемых в убийстве. По одной из версий следствия, неизвестная застала злоумышленника за кражей документов, и тот в панике убил ее.

Известие шокировало Анастасию. Она молча провела ладонями по лицу, затем дважды моргнула, стараясь собраться с мыслями.

— С какой стати я связалась с этой семейкой, спрашивается? — громко выдохнула она. — Знала же, что ничего хорошего ждать не приходится. Ведь особо проблемных клиентов сразу видно. Уж кому-кому, мне-то хорошо таких видно, за километр. Казарновские — крайне трудный случай, я моментально это поняла. И все равно упорно соглашалась работать с Мариной. Из-за меня Илюша уже второй раз попадает в неприятности.

— О чем ты? — обеспокоенно спросил Лев Иванович.

Лицо Анастасии осунулось.

— Как только я его привела в этот проклятый дом, поползли слухи, будто из-за Илюши уволилась горничная. Потом череда неудач с консультациями. Теперь вот подозрения в краже бумаг и даже в убийстве. Илюша правильно выговорил мне…

— Что он тебе выговорил?

— Что я помешалась на деньгах и карьере, — угрюмо пояснила Игнатьева. — Хватаюсь за любого клиента, хотя некоторых могла бы сторониться.

— А твой Илюша не подумал, что ты хватаешься за любого клиента, потому что одна кормишь семью, пока он деньги в картишки спускает?

Не следовало этого говорить, да Гуров и не хотел, но… Но не сдержался. Сказалась его симпатия к Насте. Сохранять отстраненность было трудно, вот и прорвалось наружу то, что неспокойно бурлило внутри уже несколько дней.

Анастасия похолодевшими глазами изучала Гурова.

— Давай ты не будешь вмешиваться в мою жизнь, хорошо? — сдавленным голосом произнесла наконец она. — Двадцать лет назад ты отступил в сторону и правильно сделал, я за это тебе очень признательна. Так с какой стати ты вдруг решил сейчас навести порядок в моих отношениях с Ильей? Объявился неизвестно откуда, не представляешь, чем я живу, о чем думаю, что у меня на сердце, — и смеешь указывать!

— Извини, Настя…

— Не зарывайся! — Она резко отвернулась от камеры, замолкла, опустив ресницы, но уже через пару секунд выдала: — Знаешь, я о тебе думала… тогда… А теперь рада, что ты свалил…

— Настя, не надо.

— Жене своей приказы раздавай! На бланках МВД!

Картинка исчезла, Анастасия прервала видеозвонок.

Несмотря на обиду, Игнатьева через час отправила эсэмэску, оповестив, что сценарий разговора с Казарновской готов. Добросовестный психолог внутри Анастасии отказывался сложить с себя ответственность. У Гурова к тому времени тоже имелись хорошие новости. Он сумел выяснить личность убитой.

Рябинина Жанна Анатольевна, 2006 года рождения, пациентка психиатрической клинической больницы имени В. П. Сербского с 2020 года.

Едва получив сообщение от Анастасии, Лев Иванович тотчас набрал ее номер. Судя по длительной паузе, Игнатьева не знала, как говорить с Гуровым. Наконец она сняла трубку. Избегая неприятного разговора, оперативник с ходу вывалил собранные сведения.

— Настя, я прошу тебя перед посещением Казарновской съездить со мной в клинику Сербского. Я успел добыть ордер на изъятие истории болезни, прочих документов и личных вещей Рябининой. Но этого мало, мне хотелось бы побеседовать с врачами. И понадобится твоя помощь. Нужен знающий человек, который сумеет задать им правильные вопросы, не растеряется в разговоре, не упустит ничего важного.

— Да-да, конечно, — не без легкого холодка, но с готовностью пообещала Анастасия.

…В больнице их встретили главврач Борис Лабазин и лечащий врач Жанны Владимир Сыромятников. Толстый и тонкий, как у Чехова. Толстячок Лабазин оказался суетливым и боязливым перестраховщиком, который задал кучу вопросов, не дав возможности на них ответить, поскольку постоянно перебивал оперативника. Главврач поставил перед собой цель убедить полковника, что к побегу и последующей смерти пациентки отношения не имеет: Рябинина сбежала не из стационара, а из дома родителей, куда ее направили на выходные. Если же кто-то и виноват, то, по глубочайшему убеждению Лабазина, ее лечащий врач Сыромятников, осматривавший девушку перед отправкой домой и не заметивший признаков ухудшения. Владимир Сыромятников молча кивал головой, делая вид, будто соглашается с начальником, и при этом всей своей фигурой выражая невысказанное желание, чтобы шеф поскорее убрался к себе в кабинет и не мешал общаться с угрозыском.

Наконец, после троекратной проверки ордера, главврач ретировался, и Сыромятников принялся отвечать на вопросы Гурова. Строго говоря, допрос вела Игнатьева, которой полковник предоставил полную свободу действий.

— Какой диагноз вы поставили Жанне? — первым делом спросила она.

— Гебефренная шизофрения с бредовой идентификацией матери.

— Я так и думала! — с довольным видом бросила Анастасия Гурову и, заметив его недоумение, расшифровала: — Наличие ложного убеждения относительно родства с посторонним человеком.

— Все верно. В нашем случае с женщиной из журнала, — подтвердил Сыромятников. — После вашего звонка мы проверили личные вещи Жанны и обнаружили журнал, в котором больная изрисовала все страницы со статьей, посвященной бизнес-леди Казарновской. Полагаю, статья послужила триггером, спровоцировавшим появление бредовых фантазий у девушки.

Жанна росла обычным ребенком, не отличаясь от сверстников. В семь лет пошла в первый класс, в начальной школе хорошо училась, но с пятого класса успеваемость стала снижаться.

Примерно в тринадцать лет произошли заметные изменения в поведении девочки. Она стала более инфантильной, начала придумывать разные глупые розыгрыши, при этом на замечания родителей почти не реагировала. Периодически Жанна замыкалась в себе, переставала общаться с друзьями, не хотела выходить из дома. В такие моменты жаловалась на странное ощущение одиночества, будто родные люди куда-то исчезли. Несмотря на эти изменения, она продолжала ходить в школу, хотя учителя уже обращали внимание родителей на перемены в поведении дочери.

Ситуация серьезно ухудшилась, когда девочке исполнилось четырнадцать. Ее поведение сделалось совершенно непредсказуемым: она могла прийти в школу без учебников, на уроках была рассеянной, могла внезапно встать и выйти из класса. Периодически проявляла беспричинную веселость, например, на уроках устраивала наивные, нелепые розыгрыши, гримасничала, смеялась невпопад. Иногда не могла усидеть на месте, бегала по классу, а на замечания учителя реагировала детским смехом.

Учителя настоятельно порекомендовали родителям показать дочку специалисту. На следующий день после этого разговора, утром, Жанна, одетая, вышла из квартиры родителей и бесцельно бродила по городу. Из-за неадекватного поведения Рябинину задержала полиция, после чего девочку направили в психиатрическую больницу.

Состояние при поступлении было удовлетворительным. При осмотре девочка могла отвечать на простые вопросы и понимала, что находится в больнице, хотя не знала, в какой именно. Текущие дату и время не знала. Поведение Жанны вновь стало нездоровым: она манерничала, внезапно начинала смеяться, гримасничала, постоянно двигалась по кабинету, на слова врача реагировала смехом. Ей было трудно сосредоточиться на разговоре, она часто отвлекалась и путалась в ответах.

Рассказывая о том, как оказалась в больнице, Рябинина не могла собраться с мыслями, отчего перескакивала с одной темы на другую. Говорила, что ушла из дома, чтобы найти родителей, и утверждала, что встретила на улице женщину, которую приняла за свою мать, но та не признала в Жанне свою дочь. На дополнительные вопросы врача девочка повторяла как заводная: «Не скажу! Угадайте по моим глазам».

В течение первого месяца в стационаре, несмотря на лечение, девочка оставалась возбужденной: кривлялась, шутила не к месту, гримасничала. Постепенно ее состояние стало улучшаться, она становилась спокойнее, рассудительнее. Однако временами проявляла равнодушие к посещениям матери и могла не реагировать на ее слезы, считая ее чужой. Так прошли почти четыре года. Состояние пациентки стабилизировалось. Когда было возможно, девушку на выходные отпускали из лечебницы к родителям. В последний из таких визитов наступило ухудшение, и Жанна тайком ускользнула из дома. Как теперь выясняется, девушка отправилась на поиски Казарновской, о которой прочла незадолго до побега в глянцевом журнале и которую сочла своей настоящей матерью.

— Можете объяснить, почему именно Казарновская?

— В той статье сообщалось, что у вашей бизнес-леди пропала дочка, — ответил врач. — Причем журналист намеренно, ради интриги, напустил таинственности. Написал, мол, девочка «загадочно исчезла, предположительно утонула». Уверен, такой текст сильно подействовал на воображение Жанны, она бывала весьма впечатлительна.

Хоть Гуров не был психологом, но тоже вполне отчетливо представлял, сколь сильное воздействие на неустойчивую психику Рябининой оказала статья, где упоминалось «загадочное исчезновение» чьей-то дочки.

На пути от психлечебницы до особняка Казарновской Анастасия заметно оттаяла и в целом повеселела, и это явно не было связано с предстоящим тяжелым разговором. Похоже, Игнатьева начала прощать Гурову неприятные замечания о проблемах ее мужа.

Время от времени полковник незаметно переводил взгляд с дороги на пассажирское сиденье, чтобы удостовериться, как Анастасию переполняют какие-то мысли — вот-вот и польются через край. Блестя глазами, женщина то поджимала губы, то принималась ерзать, то без малейшей нужды поправляла волосы.

— У меня есть гипотеза! — выпалила она после нескольких минут активной и, видимо, плодотворной мозговой работы.

Дальнейшие рассуждения Игнатьевой сводились к попытке отвести малейшие подозрения от ее супруга. Психолог исходила из того, что Жанна Рябинина была склонна видеть родителей в других людях, причем ее внимание не фиксировалось на конкретном человеке. Следовательно, девушка могла не только Казарновскую считать мамой, но и кого-то другого. Выбор Игнатьевой пал на Анну Коменчук.

Анастасия задалась, в принципе, тем же вопросом, что и Гуров: с чего юрист заподозрила, будто некто пытался влезть в ее компьютер? Коменчук сообщила, будто поняла это по логам, в которых записаны рабочие сессии в странное время. Анастасию объяснения не устроили, поскольку психологу известно о низкой компьютерной грамотности Анны. Видимо, у компьютера случайно была оставлена включенной вебка, записавшая того, кто сидел за клавиатурой. Но кого на самом деле записала камера? Что, если Рябинину, севшую за чужой стол или взявшую со стола какую-то из вещей своей воображаемой мамы?

Совершенно абсурдная гипотеза человека, бесконечно далекого от криминологии. Вдобавок Игнатьева, естественно, не знала всех подробностей, касающихся кражи документов у Коменчук и попытки взлома ноутбука, отчего сделала ряд не соответствовавших истине допущений. Однако Гуров совершенно искренне поблагодарил Анастасию за версию и пообещал проверить факты. Дело в том, что в этом потоке безудержных фантазий сиротливо проскользнула единичная здравая мысль. Вебка!

Гуров точно знал, что вебка была отключена вместе с ноутбуком. Некто, проникнув в гостевой домик, сел за рабочий стол Коменчук, открыл ноутбук, запустил его и принялся безрезультатно подбирать пароли. Камера так и не включилась. Но почему бы не представить, что в комнате действительно велась видеозапись, так как работала припрятанная где-то камера? Оттого Анна так уверена, что за ее столом сидел Зудилов, хотя никакие логи ей об этом не сообщали. Наличие записи ликвидирует все странности этого происшествия. Идею же установить камеру Коменчук определенно позаимствовала из своего неудачного общения с Казарновским.

Таким образом, предстоит рассмотреть два варианта событий. Первый — Анна лжет, она нарочно придумала историю с Зудиловым, чтобы скрыть что-то от органов. Второй — Анна говорит правду, ее ноут действительно пытался взломать Зудилов, но узнала юрист об этом не из логов, а из видеозаписи.

В особняк их впустила кухарка. Ее лицо было красным и зареванным.

— Одна я, как видите, — объявила она, не интересуясь целью визита.

Для нее с уходом Швецовой прочее потеряло смысл. Сообщить ли Снятковой новости о девушке, которую считали Инной? Не сейчас! Пускай Татьяна остается пока поглощена своими обидами и жалостью к себе. Обычно разговорчивая, женщина в полном молчании проводила Гурова и Игнатьеву к хозяйке дома. Горе поварихи было столь велико, что она даже не подумала предупредить о том фантастическом зрелище, которое поджидает гостей.

На диване в гостиной сидели, держась за руки, Марина и Даниил Казарновские. Гуров на время лишился дара речи. Лев Иванович быстро взглянул на Анастасию, словно она могла объяснить происходящее, но психолога странная сценка тоже потрясла.

Нет, Казарновские вели себя не как влюбленные, а скорее как старинные приятели, утешающие друг друга в трудный период. Почему Марина согласилась впустить к себе в дом бывшего мужа, которого не могла простить последние десять лет? О чем он говорил с ней, раз она пожелала сесть рядом и вложить свои руки в его ладони?

— Что-то случилось? — спросила Казарновская, пряча руки за спиной, словно застеснявшись.

— Да, Марина Игоревна, у нас очень важное объявление. Хорошо, что Даниил Иванович тоже здесь. Прошу вас остаться и выслушать нас вместе.

Бывшие супруги посмотрели друг на друга.

— Разумеется, я останусь, — твердо сказал Даниил, не глядя на вошедших. Он не сводил встревоженного взгляда с Марины.

— Я позвоню Калугиным, пусть они присоединятся, — предложила она и посмотрела на полковника.

Гуров попросил ее не делать этого, ему хотелось потолковать с Казарновскими отдельно от «безгрешной» четы, которая бы вмешивалась в беседу, а даже если бы и не вмешивалась, то одним своим присутствием повлияла бы на легко внушаемую Марину. Пока бывшие муж и жена вместе, поглощены разговором о дочери, сложилась благоприятная обстановка, чтобы обсудить с ними непростую, болезненную тему.

Повторно Казарновские обменялись взглядами, затем Марина выжидающе посмотрела на Гурова. В ее глазах читалось предчувствие тревожных новостей. Даниил отвернулся, он тоже знает, о чем пойдет речь. Создавалось ощущение, что эти двое перед приходом оперативника заранее узнали, с какими новостями к ним едет полковник угрозыска, и теперь женщина желает услышать подтверждение слов мужа.

Лев Иванович всмотрелся в прячущего лицо Даниила. Еще при первой встрече Гурова изрядно удивило спокойствие Казарновского. Мужчина выглядел очень грустным, но одновременно спокойным. Полковник подумал, что безутешный отец пытается скрыть от постороннего свои переживания, что хладнокровие это напускное. Но вдруг Даниил догадался, что видит перед собой самозванку? Визиты прекратились неспроста. Поначалу тайно являлся в дом ненавидящей его бывшей каждый день, приносил подарки, причем старался сделать подарок получше, отчего прислушивался к мнению домработницы и даже изучил гардероб жены. Так продолжалось неделю, после чего родительская любовь куда-то исчезла. Испугался, что его застукают? Допустим, но тогда бы Даниил пропустил день или два максимум. Но его не было в гостях у «дочки» целых шесть дней!

— Анализ ДНК показал, что девушка, выдававшая себя за Инну, не является вашей дочерью. Но ведь вы это подозревали, Даниил Иванович, верно?

Казарновский захлопал ртом, пытаясь подобрать слова, затем без уверток, честно ответил:

— Не подозревал. Я твердо знал, что она не моя дочь.

— Откуда?

— Однажды на нее нашла странная блажь. Начала внезапно шалить, играть со стаканом, полным воды, и окатила себе ноги. Тогда сняла носки и крикнула мне: «Пап, смотри, я хожу по лужам!» И принялась шлепать босыми ногами по мокрому полу. Я посмотрел на ее стопы и увидел, что это не ноги моей девочки. У Инночки на левом мизинчике была родинка, совсем как у меня. Когда Инночке было шесть лет, она любила сравнивать наши мизинцы. Я всегда говорил ей: «Видишь? Это знак того, что ты моя дочь». У той девушки на пальцах ног родинок не было вовсе. — Он повернулся к Марине. — Я несколько раз пытался сказать об этом жене… в смысле, бывшей жене, но она не захотела со мной говорить. Только сегодня мне удалось перехватить Марину у порога и добиться разговора.

— Почему я ничего не увидела? — не столько спрашивала, сколько поражалась своей доверчивости Казарновская.

— Ты желала возвращения Инны, — объяснила Анастасия, присаживаясь рядышком, — тебе хотелось верить вопреки очевидному.

Игнатьева и Гуров по очереди рассказали родителям Инны историю Жанны Рябининой. Рассказали вкратце, насколько позволяли правила, но достаточно, чтобы Казарновские поняли, почему с ними случилось то, что случилось. Игнатьева стремилась главным образом предупредить панику и не допустить слепой, деструктивной ненависти к погибшей девушке, объяснив, что Жанна не являлась мошенницей-самозванкой, ее обман безобиден и обусловлен психическим заболеванием. Психолог правильно рассудила, что Казарновским приятнее и спокойнее будет услышать, что девушка не пыталась им навредить, но искренне считала их мамой и папой.

Для Гурова эта цель тоже занимала вершину списка, хотя имелись и другие.

— Как она смогла найти этот дом? — продолжал недоумевать Даниил.

— Рябинины проживают не так уж далеко отсюда, — ответил полковник, узнавший адрес семейства из досье Жанны. — Надо полагать, девушка не раз и не два видела ваш дом, когда проезжала мимо. Вот почему недавно прочитанная статья в журнале вызвала шквал детских воспоминаний, подпитывавших ее фантазии.

Игнатьева попросила Гурова не затягивать беседу с Казарновскими, полковник не возражал, он и сам понимал, что продолжать разговор бессмысленно. Бывшим супругам необходимо обдумать и прочувствовать услышанное, одновременно осознав, что их дочка все-таки погибла тогда, в 2015 году.

— Остаешься с ними? — спросил Лев Иванович.

— Не хочу мешать им, пусть посидят вместе наедине, — ответила Анастасия. — Внутренний голос мне подсказывает, что обоим Казарновским пойдет на пользу вот так побыть один на один и повспоминать дочь.

Игнатьева договорилась с Гуровым, чтобы он довез ее до офиса, где психолог принимала клиентов.

Оперативник покидал особняк в уверенности, что кто-то из Казарновских сказал нечто исключительно важное. Блокнот с записями раскрылся, зашелестели странички, покрытые то мелким бисером тесно спрессованных буковок, то здоровенными, как железобетонные панели, словами с двойным, а то и тройным подчеркиванием, или же местами причудливыми каракулями из переплетения стрелок, которые вели от одного подчеркнутого слова к другому. «Подумать только, не записал!» — отчитал себя Лев Иванович, не найдя той фразы, что не давала ему покоя. На бумагу легли ответы на вопросы, комментарии, случайные замечания, но только не эта странная фраза, услышанная мельком и не касавшаяся вроде бы дела напрямую.

Ах да! Память смилостивилась над полковником и отложила в сторонку раскаленные щипцы, которыми безжалостно пытала его последние десять минут. Марина сказала: «Я позвоню Калугиным». Такие простые, невинные слова чем-то зацепили Гурова, заставили по-новому взглянуть на отношения между хозяйкой кондитерской фабрики и «безгрешной» парой. Услышав эту фразу, Лев Иванович впервые осознал, что у Казарновской вошло в привычку информировать Калугиных о своих передвижениях и других действиях. Наверное, после каждого чиха и каждого зевка отчитывается.

Ничего удивительного, вообще-то Гуров и ранее видел, как Марина созванивается с друзьями-мошенниками, когда подвозил ее в санаторий «Хрустальный источник». Чем это важно? Почему ее поведение, вполне предсказуемое и не выходящее за рамки жертвы манипулирования, вызывает смутную, необъяснимую тревогу? Нет догадок…

Гуров высадил Игнатьеву у блестевшей стеклом и металлом тридцатиэтажной стрелы, где психолог арендовала помещение под кабинет. Прощаясь, Лев Иванович попросил Анастасию передать мужу, чтобы Капустин не вздумал уехать куда-нибудь из Москвы, поскольку на текущий момент отъезд подозреваемого из города усугубит положение Ильи.

— Ради его же блага пусть не делает глупостей. — Лев Иванович не столько приказывал, сколько просил. — Будь добра, проследи за ним.

— Не может быть, чтобы ты говорил это серьезно, — возмутилась Игнатьева. От нее вновь повеяло холодком.

— Увы, — только и смог сказать Гуров.

— Скотина ты!

Резко повернувшись спиной, она пошла прочь быстрым, дерганым шагом и скрылась в фойе офисного здания.

Когда группа Крячко вышла на Игоря Зудилова, подозреваемый не стал отпираться, признавшись в краже документов и в попытке взломать ноутбук с целью получить информацию о планах жены, с которой состоит в разводе и которая консультируется у Коменчук. Бесполезные чеки из кейса юриста Зудилов похитил, поскольку ошибочно полагал, будто в файле хранятся какие-то важные бумаги. На ночь убийства у невезучего вора имелось нерушимое алиби: по иронии судьбы он работал тамадой на свадьбе, и с восьми вечера до трех ночи его видели пятьдесят человек.

Полученная от Зудилова информация подтвердила сомнения Гурова касательно правдивости Коменчук. Решено было провести ее повторный допрос, для чего юриста вызвали в управление, в кабинет Крячко. Лев Иванович присоединился к товарищу в качестве «запасного игрока».

— Могу вас обрадовать, Анна Филипповна, — обратился к ней Станислав Васильевич. — Гражданин Зудилов задержан, это действительно он выкрал ваши документы. Его признание получено…

— Превосходно! — не дав договорить, выпалила Анна.

— Наши айтишники проверили ваш ноутбук в поисках доказательств взлома. Все подтверждается…

— А как же иначе?! — вновь перебила она.

— Однако на компьютере отсутствует какая-либо информация, что взлом был совершен именно гражданином Зудиловым, — терпеливо подвел итог Крячко.

— И что с того? У вас же есть показания самого Зудилова.

Не проронив ни слова, Крячко и Гуров пытливо всматривались в лицо подозреваемой. У нее с головой все нормально? Коменчук, похоже, не поняла, в чем ее сию минуту уличили. Или же корчит из себя дурочку в надежде легко отделаться.

— Но вы-то нам сказали, что узнали о попытке взлома из логов, — с каменной невозмутимостью изрек Станислав Васильевич, продолжая изучать сидящую напротив женщину.

— А разве там ничего не записано? Пусть ваши компьютерщики получше проверят.

— Представьте себе, уже проверили самым тщательным образом. Ничего не записано и, мало того, ничего и не могло быть записано.

Никаких комментариев не последовало. До Анны дошло, что она села в лужу, хотя еще и не вполне понимала, как именно.

— Я думала, что логи именно так и работают, — наконец сказала юрист. — Я в этом не разбираюсь. Кое-что читала на сайтах для продвинутых пользователей, но выходит, что поняла неправильно.

— Нас больше другой вопрос интересует, — холодно произнес Крячко. — Откуда вам стало известно о попытке взлома, причем именно Зудиловым, если на ноутбуке никакой информации об этом не записано?

Сцепив пальцы в замок, она потрясла руками перед собой и издала при этом протяжное «ох!» от злости на себя и на ситуацию, в которой оказалась.

— Что притихли, Анна Филипповна?

— Только обещайте, что ничего не скажете Марине, — попросила она.

— Зависит от того, что вы нам сообщите.

Лихорадочно подбирая слова, чтобы выдать косметически безупречную версию событий, женщина несколько секунд побарабанила пальцами по столу. Сузившиеся в стрелочки глаза Коменчук стреляли то в потолок, то по углам. Под конец зрачки зафиксировались на лице Крячко.

— На время отсутствия я оставила в гостевом домике работающую видеокамеру прямо над письменным столом, где стоял ноутбук.

Крячко искоса глянул на Гурова. Невероятная гипотеза Льва Ивановича подтверждалась, оставалось найти для нее логическое объяснение.

— Вернувшись в дом, я не сразу проверила запись, закрутилась с делами. Пропажа бумаг выбила меня из колеи, так что я и вовсе забыла о камере. Вспомнила с запозданием, начала просматривать запись и увидела на ней Зудилова.

И она развела руками, словно спрашивая: «Чего еще вы от меня хотите?»

— Зачем понадобилось включать камеру?

— Я не доверяла постояльцам Марины, этим «безгрешным» Калугиным. Была уверена, что в мое отсутствие они станут рыться в моих вещах. Гостевой домик запирается, но от Калугиных можно ждать любого вероломства. Например, они могли взять дубликаты ключей из кабинета Марины. Поэтому всякий раз, когда приходилось оставлять в домике ноутбук или бумажные документы, я непременно включала камеру.

«Искала способ избавиться от Калугиных? — задумался Гуров. — Или же боялась, что они разнюхают о ее хищениях и получат в руки инструмент для шантажа? Возможно, и то и другое. Впрочем, любой человек, в том числе кристально честный, постарался бы обезопасить конфиденциальные данные от этих мошенников, так что в известном смысле Коменчук нельзя винить за чрезмерную осторожность. Нелишняя перестраховка, надо признать».

— И вам не приходило в голову, что вы нарушаете закон, сообщая сотрудникам угрозыска заведомо ложную информацию? — спросил Станислав Васильевич.

— Какая же она ложная? — искренне изумилась Анна. — Просто чуть-чуть отредактированная. Суть я оставила без изменений, лишь поменяла некоторые несущественные детали.

— Откройте-ка Уголовный кодекс, в который вы, судя по всему, давненько не заглядывали, — с легкой издевкой посоветовал Крячко. — Статья 307-я говорит об уголовной ответственности за намеренное сообщение свидетелем информации, полностью или частично не соответствующей действительности. Подчеркиваю для вас: полностью или частично. Никакая «редактура», как вы изволили выразиться, вас не оправдывает.

— Я здесь жертва вообще-то! — визгливо выкрикнула Коменчук.

Как бывший адвокат по разводам, она специализировалась на семейном праве и цивилистике, уголовное же право не изучала за ненадобностью. Но все равно, нельзя быть настолько неграмотной. Подобное неведение еще простительно человеку, который не имеет юридического образования, хотя в отсутствии знаний остается здравый смысл, подсказывающий, что «редактура» свидетельских показаний наказуема. Всякий же выпускник юрфака, независимо от специализации, должен худо-бедно представлять правовые последствия тех или иных своих действий.

Удивительно, как эта глупая и неорганизованная женщина вообще ухитрилась сделать карьеру. По всей видимости, своими успехами Анна всецело обязана исполнительным, аккуратным и эрудированным помощникам вроде Людмилы Жемчужниковой. Бесчисленные дипломы и грамоты добыла, пока сидела на шее секретарей и ассистентов, на деле представляя собой полный ноль. Способностей Коменчук хватало лишь на то, чтобы плести интриги и уводить чужих мужей. Впрочем, и здесь она порой терпела неудачу, как показало видео Казарновского. Единственное, в чем дамочка по-настоящему добилась впечатляющих результатов, — паразитировать на других людях.

Очередная волна жалости к Марине накатила на Гурова. Его чисто по-человечески огорчало, что женщину окружали сомнительные личности — сплошь хитрецы, плуты, аферисты, профессиональные бездельники и прихлебатели. Казарновская принадлежала к той категории слепцов, что абсолютно не разбираются в людях и демонстрируют патологический талант выбирать в друзья самых недостойных. А поскольку папина пекарня, ценой тяжелых трудов превратившаяся в процветающую фабрику, озолотила Марину, то недостатка в прихлебателях в окружении бизнес-леди не имелось.

— Пока вам не присудили полгода исправительных работ, объясните-ка лучше, с какой целью вы пытались ввести нас в заблуждение.

Станислав Васильевич немного преувеличивал суровость наказания. Если Коменчук найдет себе приличного адвоката (желательно настоящего, грамотного), то отделается всего лишь штрафом, так как дело о краже документов Зудиловым не стоит выеденного яйца. Однако кое в чем Крячко не солгал: поскольку ложные показания Анны Коменчук тормозили расследование жестокого убийства, то прокурор был вправе затребовать для лгуньи исправительные работы в качестве наказания.

Само собой, горе-юрист ничего подобного не знала, поэтому перепугалась.

— Не могла я сказать, что веду запись, поймите вы! — взмолилась Анна. — Если Маринка узнает, она на меня смертельно обидится. Эти двое проходимцев для нее важнее всех людей на свете. За недоверие к ним меня бы выставили на улицу во всех смыслах слова. То есть Маринка не просто бы из своего дома прогнала, но и с работы уволила.

«Ну да, а в процессе увольнения обнаружила бы, насколько глубоко ты запустила лапу в ее финансы», — продлил Гуров невысказанную мысль Коменчук, но вслух лишь хмыкнул.

— Как на грех, Калугины ни разу не попали на запись, вместо них в дом забрался этот дурак Зудилов, — досадовала Анна.

— Вот видите, они на вашу территорию не заходили, — рассуждал Крячко. — Люди спокойно занимаются духовными практиками, в ваши финансовые дела не лезут. — Он сделал ударение на словах «финансовые дела», вынудив Коменчук поморщиться. — Так с какой же стати вам их подозревать в чем-то подобном? Мне бы и в голову не пришло оставлять включенную камеру, а вы вдруг пошли на такие чрезвычайные меры.

В общении с хитрецами и самому приходится быть изворотливым. Крячко лукавил самым бесстыдным образом, изображая из себя воплощенную простоту. Можно не сомневаться, что он-то гарантированно бы включил видеокамеру, и не одну, знай, что рядом с его жилищем шныряют Александрина и Артемий.

— Вы не знаете их так хорошо, как я. Знали бы, не доверяли им ни на йоту.

После этой краткой, но пылкой тирады Анна ушла в горделивое молчание.

— Вы же юрист, — впервые за время допроса с подозреваемой заговорил Гуров. — Могли бы припугнуть Калугиных судом и таким образом освободить свою подругу от их влияния. Почему вы так не поступили?

Ответ был давно известен, его подсказала Мария Строева, но Льву Ивановичу хотелось услышать самооправдание Коменчук.

— Именно потому, что я лучшая и единственная подруга Марины, я старалась сберечь ее душевный покой и не пошла на конфликт с Калугиными.

«Ловко выкрутилась!»

— Идею спрятать в комнате видеокамеру вам подсказал ваш опыт общения с Даниилом Казарновским? — продолжил расспросы Гуров.

Анна застыла, вцепившись обеими руками в стул под собой. Ее пробила дрожь, женщине хотелось что-то сказать, но изо рта вылетал лишь воздух.

— Вы… вы… — повторяла она то ли со страхом, то ли с возмущением. В какой-то момент ей удалось кое-как совладать с эмоциями, и она злобно прошипела: — Что вам Дэн про меня наплел?

— Зачем же «наплел»? — с усмешкой произнес Гуров. — Он показал нам то видео. Ролик от 27 мая 2016-го. Увлекательное зрелище.

— Вы совершенно неправильно интерпретируете увиденное, — не оставляла сопротивления Коменчук.

— Я еще ничего не интерпретировал, просто сказал, что видел запись. Догадываюсь, что Даниил Иванович воспользовался этой записью как страховкой, когда вы пожелали отсудить у него сеть кофеен якобы в пользу Марины.

— Ну, знаете ли!

Анька подскочила как ужаленная. Ее затрясло еще сильнее. Крячко с любопытством следил за реакцией Анны. Он не сразу понял, куда повел линию допроса Гуров, но доверился товарищу и наслаждался результатом.

— Сядьте! — скомандовал Гуров.

Она осмотрелась, поняла, что стоит, и нерешительно опустилась обратно на стул.

— Каких ответов вы от меня ждете? Хотите меня запутать? Хотите, чтобы я оговорила себя неизвестно в чем? — принялась возмущаться она.

— Нам просто нужна правда, — сказал Лев Иванович.

До Коменчук дошло, что глупо отрицать прошлые интриги.

— Ни при чем тут Дэн, эта история уже быльем поросла, — с дрожью в голосе ответила она. — Хотя, наверное, вы правы, она отчасти повлияла на меня. В любом случае решение поставить камеру я приняла после того, как застала Калугину в гардеробной. Модница мои вещи примеряла без спроса. Кто знает, куда она еще могла залезть!

Настал черед Гурова удивляться.

— Вашу одежду? Я думал, она в хламиде целыми днями ходит.

— Те дурацкие «мешки» Александрина напяливает только для проведения ритуалов. На самом деле гадина без ума от дорогих брендов.

Актеру, долго прячущемуся за сценой, достается самая интригующая роль. В это верила Мария Строева, жена Гурова, не понаслышке знавшая секреты закулисья. В трагедии, разыгравшейся в особняке Казарновской, фигурировала актриса, которой эта интригующая роль досталась. Не раз и не два полковник слышал про горничную, пять лет назад работавшую на Марину. Теперь же Анастасия обмолвилась, что сплетники связали уход этой горничной с Капустиным. Загадочная девушка представлялась все более и более интересной, переговорить с ней необходимо в ближайшее время.

Поскольку после установления личности Рябининой работы у команды Крячко поубавилось, Гуров смело привлек себе в помощники старшего лейтенанта Филиппа Васильевича Бодрых, которому поручил отыскать контакты горничной. На счастье, имя девушки фигурировало в записях допросов — Машковцева Зинаида Яковлевна. Довольно быстро удалось отыскать ее телефонный номер.

После допроса Коменчук Гуров созвонился с Машковцевой и договорился о встрече в течение ближайшего часа.

— Я как раз вышла в сквер со своим Генкой погулять, где-то через часок буду дома, — пообещала Зинаида и сообщила адрес.

Неожиданно свободные от пробок дороги позволили приехать значительно раньше. Проходя мимо сквера к дому Машковцевой, Гуров заметил девушку с прогулочной детской коляской. Лет двадцати пяти, стройная, миловидная, голубоглазая, с мелированными волосами, подстриженными под каре. «Может, она?» — подумал Лев Иванович и решил подойти ближе.

Очень вовремя, девушка как раз попала в беду. Пытаясь впопыхах что-то достать из сумки, незнакомка едва не вывалила на асфальт все ее содержимое и в результате попала в затруднительное положение. Боясь сделать лишнее движение, бедняжка замерла, только крепко-накрепко обхватила сумку и пыталась обеими руками удержать готовый высыпаться под ноги груз. Чего только там не было: подгузники, кремы, присыпка, антисептик, запасная футболка, слюнявчик, бутылочки, тюбик с фруктовым пюре и еще куча вещей, которым Гуров не знал названия и о назначении которых судить не рискнул бы. Девушка нерешительно пошевелилась, намереваясь справиться с рвущейся на волю кучей, из которой немедленно вывалилась и покатилась по земле упаковка с влажными салфетками. Молодая мама испустила сердитое рычание. Мальчишка в ответ пискнул и принялся усиленно стучать сразу обеими ножками по коляске, что вряд ли способствовало успокоению расшатанных нервов девушки.

Полковник проворно подбежал к страдалице, поднял с асфальта упаковку и, подставив руки, взял часть вещей, готовых последовать за салфетками.

— Ой, спасибо вам огромнейшее! — искренне, с чувством сказала молодая мама. — Так редко встретишь помощь. Знаете, что странно? Когда ходила беременной, отношение ко мне было совершенно другим.

На лице Гурова промелькнуло удивление, и девушка пояснила, что люди обычно с охотой спешат помочь беременной, даже когда этого не надо, но стоит ребеночку появиться на свет, как женщину оставляют наедине с ее проблемами, никто не подумает и пальцем пошевелить, чтобы хоть самую малость подсобить. Приходится крутиться как умеешь.

— Помню, год назад гуляла в парке, — принялась увлеченно рассказывать голубоглазая, запихивая вещи обратно в сумку. — Жарко стало, я со своим «дирижаблем» присела отдохнуть на скамейку под липой. Казалось бы, беременная баба в тенечке расслабляется — что тут сверхъестественного? Так нет, меня окружили и начали наперебой предлагать: «Вам нехорошо? Может, водички? Довезти до больницы? Такси до дома вызвать? В аптеку сбегать за лекарствами?» И смешно, и стыдно, но приятно было, конечно. Зато стоило Генке родиться, и я превратилась в невидимку. Вот так, как вы, никто не подойдет и не поможет. Будто молодым мамам легко справляться!

Она не возмущалась, скорее смеялась над человеческой недалекостью.

— В самом деле, люди порой такие странные, — с улыбкой согласился Гуров.

Неугомонный бутуз, не прислушиваясь к разговору взрослых, продолжал настойчиво выбивать ритм беспокойными ножками. Полковник поинтересовался:

— Вы ведь Зинаида Машковцева?

— Да-а, — неуверенно протянула девушка, затем сообразила, кто перед ней, и оживилась. — Ага, вы из полиции?

— Так точно, из угрозыска, — подтвердил Лев Иванович и напомнил: — Полковник Гуров.

Он показал документы.

— Ой, надо же, как вы быстро приехали! Я еще Генку выгулять не успела.

— Повезло мне, пробок не было, — объяснил оперативник. — А давайте поговорим прямо в сквере, вы не против?

— Ну, если вам удобно, то я с радостью, — согласилась Зинаида.

Они подошли к ближайшей скамейке и сели. Машковцева распахнула сумку и принялась наводить порядок, заново раскладывая бутылочки и прочее материнское снаряжение.

— Зовите меня просто Зина.

— Хорошо, Зина. Я хотел бы расспросить вас о работе в доме Марины Казарновской и о тех людях, с которыми вы там общались: Сняткова, Швецова, Коменчук, Игнатьева, Капустин, Калугины.

— У них что-то случилось?

— Проводится расследование, и мы опрашиваем возможных свидетелей.

Полковник отвечал уклончиво, чтобы не пускаться в долгие объяснения. История с возвращением мнимой дочери настолько долгая и полная крутых поворотов, что если расписать каждый из них, то допрос изменит направление на 180 градусов: свидетельница будет задавать вопросы, а оперативник отвечать на них. Вдобавок раскрывать многие факты о ходе расследования оперативник не имел права.

Машковцева обстоятельно рассказала о том, как устроилась горничной к Казарновской, какие обязанности выполняла по дому, какие отношения у нее сложились с прислугой. Люди по-разному вступают в диалог с представителями правоохранительных органов. Кто-то без всяких причин замыкается, молчит как рыба, не желает идти на сотрудничество. Другой, напротив, говорит много, но не по делу: паясничает, умничает, норовит задеть, делает «намеки тонкие на то, чего не ведает никто». Третий принимается усердно стучать на родных, знакомых, соседей, коллег, виртуозно изобретая бесчисленные правонарушения, ими якобы совершенные. Люди, которые ведут себя естественно, подобны глотку свежего воздуха, пускай такое сравнение, наверное, избито и потерто.

Общаться с Зиной Машковцевой было очень приятно. Она показала себя натурой приветливой, разумной и разговорчивой без пустословия. При этом Гуров обратил внимание на то, что, несмотря на всю открытость, девушка не желает распространяться о своем увольнении.

— Можете объяснить, почему вы бросили работу на Казарновскую? — попытался он вернуть разговор к интересующей теме.

— Ну, как сказать. Надоело. Людей у нее в доме слишком много. Решила поискать что-то другое.

Опять ушла от прямого ответа, изменив своей общительности.

— Ваше решение не связано с Ильей Капустиным?

Она вытаращила глаза, приняв по-настоящему удивленный вид.

— Нет. С чего вдруг? Мы и словом не перекинулись, я даже не знала, что Капустина Ильей зовут. Просто приходил к хозяйке какой-то мужик, об акциях болтали, меня это никаким боком не касалось. — Зина в задумчивости потеребила мочку уха, затем недовольным тоном проворчала: — Вот ведь, уже пять лет там не работаю, а они до сих пор гадости какие-то про меня сочиняют. Наверное, наплели вам, будто я с Капустиным «согрешила»?

В допросе можно с полной уверенностью ставить жирную точку. Раздражение Машковцевой свидетельствовало о том, что она, скорее всего, уволилась, не выдержав придирок Барыни, которая наверняка называла ее «грешницей», как и остальную прислугу. Капустин же тут совершенно не виноват. Тем не менее Гуров вознамерился идти до конца и закрыть все вопросы, чтобы не оставалось сомнений и бремени никчемных гипотез. Настя в минуту гнева не просто так проболталась, посетовав на грязные слухи.

— Краем уха слышал, будто вас подтолкнул к увольнению конфликт с Капустиным, — как ни в чем не бывало стоял на своем полковник.

Зина оттерла слюнки с розовой Генкиной щеки и погладила мальчишку по русым волосам.

— Знаю, кто сплетничает за моей спиной, и знаю, почему она так делает. Не хочется признавать, что ее никчемный муженек — мерзкий похотливый бабник.

— Вы сейчас о «безгрешных» людях? — Полковник не пытался скрыть едкого сарказма, поскольку чувствовал, что это отличный способ разговорить Зину.

И угадал. Машковцева рассмеялась чуть ли не до слез, отчего мальчик в коляске неподвижно застыл, удивленно уставившись голубыми глазенками на маму. Девушка присела на колени и поцеловала ребенка в лобик, затем поднялась и повернулась к оперативнику.

— Уж такие «безгрешные»! — подхватила она иронично-желчный тон, предложенный собеседником. — Прямо-таки святые негодники!

Они заулыбались друг другу.

— Немного неудобно говорить о случившемся, — призналась Зина. — Но раз это нужно для следствия, так и быть, скажу вам. Повторю, с Капустиным вашим я почти не общалась. Если сегодня его на улице встречу, то, скорее всего, не узнаю. Нормальный, порядочный мужчина. Приходил он очень редко и только по делам, обсуждал финансы и потом уходил, не засиживаясь. Не мусорил, полы не топтал, с нами — с прислугой то есть — здоровался, вел себя культурно. И уж точно не пытался со мной заигрывать. Сбежала я по милости Артемия Калугина.

Подобным заявлением никого не шокируешь. Гуров уже был готов услышать фамилию Мимиши. Припомнился разговор с хохотушкой Надией Валиевой, медсестрой санатория «Хрустальный источник», которая поведала, как Артемий безуспешно флиртовал с молоденькими девушками, игнорируя женщин от тридцати и старше. Пять лет назад Зиночке Машковцевой едва исполнилось двадцать — как раз тот возраст, который кружит голову плешивому ловеласу.

— Липучий, сил нет. Не знала, как отбиться от его ухаживаний, — пожаловалась Зина, нахмурившись. — Но не это было самым противным. Хуже всего то, что женушка его, Александрина, посчитала виноватой, разумеется, не своего плюгавого пузыря, а меня. Мне стало страшно находиться с этой злобной ведьмой в одной комнате. То и дело зажимала меня в разных углах и заваливала угрозами. Я, видите ли, пытаюсь у нее мужика увести. Кошмар, какая ревнивая! Я каждый день запуганная ходила, ожидала от нее чего угодно, вплоть до побоев. Хозяйка за меня не заступилась, у нее крышу снесло от сеансов «духовного просветления». Я пораскинула мозгами и поняла, что дальше с каждым днем меня будут прессовать сильнее и сильнее. Вдобавок власть Калугиной в том жутком месте росла, Казарновская рано или поздно целиком бы ей подчинилась и окончательно деградировала. Работа сделалась невыносимой. Дом ужасов, как в голливудских хоррорах. Ну в баню! И я пустилась наутек. Без оглядки.

Мальчишка вновь забарабанил ножками по коляске.

— Домой ко мне зайдете? — спросила Зина и пообещала: — Я чай поставлю. Или кофе, если вы кофеман, как и мой муж.

Поблагодарив Машковцеву, Гуров заверил ее, что узнал предостаточно и должен возвращаться в управление. Они попрощались. Полковник уже подходил к машине, когда услышал позади Зинин голос:

— Иногда мне кажется, останься я у них, Калугина бы меня убила…

— По твоей версии выходит, что убийца — Калугина? — недоверчивым тоном спросил Крячко. — И причина, по которой она пошла на преступление, — ревность?

Оперативники обсуждали новую гипотезу Гурова, родившуюся после беседы с Зинаидой Машковцевой.

— Если бы все было так просто! — возвел глаза к потолку Лев Иванович. — Но суть ты уловил. В числе ведущих мотивов — патологическая ревность.

Он многократно прокручивал в голове за и против, повторно рассматривал другие кандидатуры, вызывавшие подозрение на разных этапах расследования: Даниил Казарновский, Лариса Батурина, Анна Коменчук, даже Марина. Никто из них не подходил на роль убийцы настолько, как «безгрешная» Александрина Калугина.

Решение загадки преподнес, как на блюдечке, разговор с бывшей горничной. Ключевая черта характера Александрины — ее патологическая ревность, и именно эта черта становится катализатором трагедии.

У каждого человека своя зависимость. Илья Капустин пребывает в зависимости от азартных игр, из-за которой разрушает брак с горячо любящей его Анастасией. Анна Коменчук — стяжательница, обожает деньги, ради них пыталась лишить бизнеса подругу, пока не нашла другой способ разорять ее. Марина Казарновская попала в зависимость от «безгрешной» четы, принесшей подавленной горем женщине иллюзию внутренней гармонии и покоя.

Что касается Артемия, то он не контролирует себя в общении с молоденькими девушками. Это его зависимость и постоянный источник тревоги его жены.

Увидев, как муж увивается вокруг восемнадцатилетней лже-Инны, Александрина обезумела. Горничную Зину можно было выгнать из дома угрозами, освободиться от мнимой дочки Казарновской не получится. Девушка, поначалу несказанно обрадовавшая Калугиных своим появлением, превратилась в угрозу. Александрина планировала обрести с помощью лже-Инны еще больший контроль над Мариной и заполучить обещанный особняк, однако все эти бесчисленные блага теряли свое значение, пока Барыня знала, что ее супруг и подельник мечтает об измене.

— Масса фактов указывала на нее изначально, только я закрывал на это глаза, не придавал им значения, поскольку не видел мотива, — признал свою вину Гуров. — Еще и набрался наглости тебя критиковать.

Отмахнуться от фактов, которые не вписываются в общую картину, — грубейшая ошибка оперативника.

Первое, что удивило Гурова: скромность и рассудительность «безгрешных». Калугина в присутствии полковника не изображала гуру или жрицу, не произносила заумных речей об энергетике человеческого организма, не превращала допрос в шоу экстрасенсов. Такое поведение нетипично для мошенников, которые обожают переигрывать. Лев Иванович не учел, что представление все-таки состоялось: оперативника встречали торжественным аквашоу, тщательно отрепетированным, но выданным за спонтанное событие.

Подозрения должны были закрасться Гурову в голову, когда он обратил внимание на то, что Марина постоянно созванивается с Александриной, посвящая наставницу в каждый свой шаг. Когда полковник подвозил Казарновскую в «Хрустальный источник», она по обыкновению позвонила Калугиной и предупредила, что возвращается — и не одна, а в сопровождении сотрудника угрозыска. Так что «безгрешные» были оповещены и высчитали момент для публичного наказания Артемия настолько точно, что подгадали к приезду полковника.

В результате Гуров увидел то, что должен был увидеть: парочку отрешенных от всего мирского чудиков, вырядившихся в мешковатые хламиды. После такого спектакля и не подумаешь, что Калугина обожает брендовую одежду, и в том числе может носить широкий кожаный ремень на платье. Но главный посыл игр в бассейне — показать безобидность Калугиной. Гнев Александрины смотрелся смехотворно, она виделась женщиной, внешне грозной и неприятной, но в реальности неспособной на насилие. Жена, которая показательно наказывает мужа, когда он о том попросит, и при этом следует предписанному ритуалу, — что может быть нелепее?

Лев Иванович проглотил приманку и безоговорочно поверил в умело созданный образ семейки комиков. Посмеялся над ужасами, которые рассказывали Сняткова и Швецова, будто женщины анекдоты травили. Ну в самом деле, кто всерьез прислушивается к жалобам прислуги! А между тем кухарка и домработница сообщали жуткие и отвратительные подробности. Выбросить еду из тарелки на скатерть или на стол… Это разве адекватное поведение? Налицо полнейшее отсутствие самоконтроля, безудержная придурь, привычка вытворять что в голову взбредет, не оглядываясь на окружающих. Совершить преступление не проблема для человека, который не склонен сдерживать свои импульсы.

Не выручила Гурова даже подсказка, услышанная из чужих уст. В тот день кто-то из постояльцев санатория принял Калугину за здоровенного мужичару. Оперативник наивно исходил из того, что задушить спящую субтильную девушку по силам любому взрослому человеку, однако не принял во внимание тот факт, что Жанна не сопротивлялась и не подняла шум. Возможно, и проснуться не успела. Следовательно, расправились с Рябининой за считаные секунды. Так быстро удушить ее мог только некто наделенный большой мышечной массой и внушительной силой. Из всех обитателей особняка Казарновской на эту роль претендовала в первую очередь Александрина.

— Ты рассуждал логически, — заметил Крячко. — Калугины не проявляли агрессии по отношению к Рябининой. Жанна рассматривалась ими как золотой ключик от вечного благоденствия. Поначалу причины избавиться от нее действительно отсутствовали. Как можно было заподозрить Александрину в чем-то большем, чем простое нахлебничество?

— Лукавая логика, — не согласился Гуров. — Я же видел, что любовь Калугиных к людям ненатуральная, наигранная.

— Как предлагаешь доказать ее вину? — спросил Станислав Васильевич, не меняя сосредоточенного выражения лица. Он здраво рассудил, что укорять себя — тратить время зря. Нужно не самокритикой заниматься, а продумать поиск улик против убийцы.

— Получаем согласие Казарновской на повторный обыск особняка, чтобы проверить личные вещи Калугиной. Если Марина согласится, то разрешение Калугиной или ордер нам не потребуются, ведь не Александрина же там хозяйка.

В первый раз группа криминалистов обследовала только место преступления — комнату лже-Инны, а также проверила двери и окна на предмет следов взлома. Личные вещи жильцов не проверялись.

— Полагаешь, «безгрешная» не избавилась от пояса? — спросил Крячко.

— Сильно надеюсь на это, Стас. Она натура властная, спесивая, с непомерным апломбом. Прислуга не просто так прозвала ее Барыней. Самая настоящая барыня, которая привыкла всячески подчеркивать свой высокий статус и обожает сопутствующие регалии, атрибутику превосходства. Убийство Рябининой для Александрины — триумф, лишний повод гордиться собой. Такая не станет избавляться от пояса. Не исключено, что она захочет носить его. А если и не захочет, то хранить будет обязательно.

— Похоже на правду. Для нее орудие убийства — это средство напоминать мужу, кому он принадлежит.

Любовь, самое прекрасное чувство на свете, способно доставлять наибольшие мучения. Она соединяет людей с той же легкостью, с какой разрушает судьбы, вдохновляет на жертвенность с той же силой, с какой толкает на безумства. Горе, когда любовь превращается в зависимость, при которой ищешь в партнере не родственную душу, а спасение от собственных демонов. Женская природа особенно восприимчива к любовной зависимости. Женщины чаще мужчин теряют себя в другом человеке, отчего тонут в омуте губительных чувств, среди которых самое страшное — безжалостная, постоянно помышляющая об убийстве зеленоглазая бестия по имени ревность. В случае с Александриной ревность многократно усиливалась жаждой безграничной власти над мужем.

Кто-то скажет, что Жанну удушила Калугина. Другой скажет, что девушку убила ревность. И оба будут правы.

…В ходе обыска в вещах Калугиной эксперты обнаружили четыре кожаных пояса, один из которых, по ширине соответствовавший отпечатку на шее жертвы, хранился в коробке из-под обуви под горой других коробок, сложенных в углу гардеробной. Эту находку отправили на срочную экспертизу вне очереди. Версия Гурова подтвердилась, когда в швах пояса обнаружились застрявшие частички кожи, содержащие ДНК убитой девушки: они попали сюда с шеи несчастной Жанны Рябининой. Вещественное доказательство дало основания произвести арест Калугиной.

Финальный допрос Гуров и Крячко решили провести вместе. Вопросы задавал Лев Иванович. Александрина сидела прямая, молчаливая, гордая. На оперативников не глядела, демонстративно уставившись в стену позади них. Никакой хламиды, только дорогостоящая брендовая одежда, которая, впрочем, нисколько не красила владелицу, но лишь контрастировала с ее злобной миной сильнее, чем ритуальный наряд. На талии платье перехвачено широким поясом, который надет намеренно, чтобы бросить вызов оперативникам. Уверена в себе. Другая бы на ее месте вряд ли нашла силы и дерзость сходить в бутик за обновкой; Александрина же, оставшись без единого пояса по милости криминалистов, не поленилась наведаться в магазин и прикупить новый.

Рядом с обвиняемой сидит ее защитник — Леонид Николаевич Красилов. Как всегда солидный, серьезный и сосредоточенный. Как всегда смотрящий на собеседника поверх стекол очков. Как всегда играющий авторучкой, зажатой между указательным и средним пальцем левой руки. Гуров знал немного Красилова: очень дорогой адвокат по уголовным делам. Калугины могли себе такого позволить.

— Моя клиентка признает, что являющийся орудием убийства пояс действительно принадлежал ей, — торжественно объявил защитник, — но заявляет, что им мог воспользоваться любой за время ее проживания в доме гражданки Казарновской. Вину в инкриминируемом ей преступлении моя клиентка отрицает.

— Крайне сомнительное утверждение, — возразил Лев Иванович. — Весь пояс сплошь покрыт четкими отпечатками обвиняемой. Чужих отпечатков на нем нет. Если бы кто-то пожелал выкрасть пояс, чтобы использовать для убийства и подставить вашу подзащитную, то этому человеку пришлось бы надеть перчатки. Но в доме, полном людей, человек в перчатках, пробирающийся в чужую комнату и выносящий оттуда вещи, немедленно обратил бы на себя внимание. Перчатки там надевает лишь прислуга, выполняя определенные работы, но у прислуги на ночь убийства есть алиби, не говоря об отсутствии мотива. Вдобавок убийца неизбежно бы стер часть отпечатков гражданки Калугиной. Не получится держать пояс в руках аккуратно, когда душишь человека.

В ответ — презрительное молчание Александрины, сквозь которое пробивались слова адвоката:

— Домыслы какие-то. Вы можете неопровержимо вложить орудие убийства в руки моей подзащитной? Нет? Я так и думал.

— Неопровержимым доказательством является тот факт, что орудие убийства каким-то образом вернулось в комнату обвиняемой. Как именно? Хотите сказать, пояс туда намеренно подложили? Почему же его не бросили на месте преступления? С чего нести пояс в спальню Калугиной, рискуя разбудить и Калугину, и весь дом?

— Преступник и не собирался нести орудие убийства в спальню Калугиной. Моя подзащитная припоминает, что подобрала этот пояс с пола в коридоре в утро, когда был обнаружен труп Рябининой. Так что убийца не возвращал пояс в спальню, как вы предполагали, а оставил его в общем коридоре. Александрина Константиновна, пока еще ничего не зная об убийстве, подняла свою вещь и положила в свободную коробку, а затем из-за потрясения забыла о такой мелочи.

«Ты хоть сам в ее брехню веришь?» — так и подмывало спросить Гурова.

— Подумайте, Александрина Константиновна, как вы выглядите сейчас, — внезапно предложил он. — Хорошенько над этим подумайте.

Не ожидая такого поворота в допросе, Крячко недоверчиво покосился на товарища. В настоящий момент выглядит Калугина воплощением непоколебимости. Любые доводы отскакивают от нее, точно мяч от стены. Зачем Гурову понадобилось заводить столь странный разговор? К каким потаенным страхам или желаниям обращены эти слова?

На лице Александрины между тем ни единый мускул не дрогнул. Полуприкрытые веки не шевелились, как и глазные яблоки под ними. Разве что лоб заблестел. Это пот выступил? Ей жарко или же неконтролируемые реакции организма свидетельствуют о том, что Гуров нащупал верный подход?

Выдержав небольшую паузу, Лев Иванович продолжил раскрывать свою мысль:

— Помните, как хихикали те развязные девчонки в санатории? Я про «Хрустальный источник». Вы же не только ради меня устроили показное наказание Артемия в бассейне. Я все видел. Видел ваше лицо, эмоции читались на нем, как отпечатанные на плакате. Вам действительно хотелось наказать Артемия, потому что он превратил вас в посмешище для бесстыжих соплячек, кокетничающих с мужчинами вдвое старше их.

Красилов слегка задергался и спустил очки на носу пониже, чтобы лучше рассмотреть Гурова. Адвокат не понимал, о чем ведет речь этот хитрый опер, который на его глазах пару раз добивался признания от весьма крепких орешков. Не понимал — но был уверен, что полковник и на сей раз начал свою коварную игру, вынуждая обвиняемую раскрыть секреты.

Внешне Александрина оставалась неизменна, играла в невозмутимого каменного сфинкса, сложив руки на груди. Только пальцы-сардельки правой руки крепче вцепились в левый локоть.

— А уж какую пищу для пересудов вы предоставили тем девчонкам, когда определили супруга на программу для коррекции мужских проблем!..

Теперь отлично видно, что Калугину бросило в пот. Но она не вытирает лицо, стремится показать себя сильной, самоуверенной и хладнокровной.

Зато адвокат всполошился, ему-то незачем играть в напускное хладнокровие.

— Довольно! — сказал он и вдавил мост очков в переносицу. — Что вы пытаетесь сообщить моей клиентке?

— То, что ее отговорки и уловки вопреки очевидному заставляют ее выглядеть слабой женщиной. — Вновь небольшая, прямо-таки микроскопическая пауза, и Гуров опять обратился к Калугиной: — Да, слабой женщиной, обманутой женой, над которой все вокруг потешаются. А ведь с признанием вы станете внушать уважение… и страх.

— Вы не должны так разговаривать с моей клиенткой! — повысил голос адвокат. — У вас есть чем доказать причастность обвиняемой к убийству Жанны Рябининой?

— Я не слабая! — громко пробасила Калугина, подавшись вперед. Вновь ее голос напоминал рынду, точь-в-точь как тогда, у бассейна.

— Молчите, прошу вас! — цыкнул на нее Красилов. — Пусть они задают свои вопросы.

И он кивнул в сторону полковников.

— Вопросы у меня еще остались, Александрина Константиновна, — заверил Гуров. — Главный из них таков: вы хотите, чтобы мы выдвинули обвинения против вашего мужа?

— Нет! — выкрикнула она.

— Что за вздор вы несете? — рассердился адвокат. — При чем тут ее муж?

— Поясню. Зайти в комнату вашей подзащитной, не обращая на себя внимания, и забрать оттуда пояс, послуживший орудием убийства, мог, кроме гражданки Калугиной, лишь один человек. Это Артемий Ипполитович Калугин, муж обвиняемой. По одной из версий следствия, Артемий Калугин состоял в интимной связи с Жанной Рябининой, а затем, испугавшись разоблачения, убил свою любовницу, использовав для этих целей пояс с платья жены. Итак, Александрина Константиновна, вы готовы признать вину или хотите, чтобы мы выдвинули обвинения против вашего мужа? Он отправится в тюрьму, а вам достанется слава жены, которую обманывал муж-убийца.

— Прекратите немедленно ваши провокации! — потребовал Красилов.

Но было поздно, уловка Гурова сработала.

— Нет, он не убивал! — выдохнула Калугина. — И связи никакой не было!

Сделав кислое лицо, она нервно перебирала пальцами, не решаясь сделать последний шаг. Высокомерие покинуло ее.

— Александрина Константиновна, ничего не говорите! — велел ей адвокат.

Она с жалобным видом взглянула на него, затем повернулась к Гурову.

— Я готова сделать признание в убийстве.

Зависимости бывают разными. Калугиной, как и большинству манипуляторов, требовались власть и контроль над людьми, в отношениях с мужем принимавшие форму уродливого собственничества. Мысль о том, что ее лишит власти над супругом какая-то вертихвостка, лишала Александрину сна. Не менее отвратительна для Александрины была перспектива показаться жалкой жертвой супружеской неверности. В этом случае сильной, доминирующей личностью выступал бы Артемий — свободный, вышедший из-под контроля, совершивший убийство по своей воле за спиной у ничего не подозревавшей женушки.

Подобного унижения Калугина перенести не смогла бы. Никакие увещевания адвоката не помогали, она твердо вознамерилась сознаться.

— Когда созрел план убийства? — спросил Крячко, вмешиваясь в ход допроса.

В том, что убийство не было спонтанным, совершенным в состоянии аффекта, никто из оперативников не сомневался. Явиться глубокой ночью в спальню девушки с поясом в руках — преднамеренность неоспорима. Поэтому Станислав Васильевич желал прояснить, как именно планировалось преступление.

— Меня всю неделю беспокоило их поведение. Артемий флиртовал с ней, а она хихикала, как дурочка, чем поощряла его…

«Вообще-то она и была дурочкой», — захотелось сказать Льву Ивановичу, но он не отважился перебивать, чтобы Калугина не передумала и вновь не замолчала.

— Я всячески пыталась помешать им оставаться наедине, но это у меня не всегда получалось. В пятницу и субботу я несколько раз пыталась вразумить девчонку, внушить ей…

«То есть запугать, как запугивала Зину Машковцеву», — отметил про себя Гуров.

— Но она… Мерзавка смеялась надо мной. Смеялась и корчила рожи.

«Естественно, она же на две недели осталась без лечения, отчего возвращалась к типичному для себя поведению, обусловленному гебефренной шизофренией, — хихикать и гримасничать без всякого повода. Бедняжка даже не осознавала твоих угроз».

— Я хотела, чтобы она заткнулась. Хотела, чтобы эта поганая улыбочка сползла с ее глупой морды. Какая-то полоумная угрожала разрушить мой брак, величайшую ценность и величайшее счастье моей жизни. Нет, я должна была бороться и победить.

«Тебе тоже в психбольницу лечь надо», — пронеслось в голове у Гурова, хотя подавать такую идею адвокату для построения линии защиты он не собирался. Лев Иванович ощутил себя разбитым. Легких дел не бывает, но текущее расследование словно все соки из него вытянуло.

— Вы и только вы собственноручно разрушили свое счастье, — сухо произнес Гуров.

Игнатьева приехала к Гурову в управление сразу, едва услышала об аресте Калугиной.

— Все подозрения с Ильи сняты, можешь не волноваться, — успокоил ее Лев Иванович, однако по Настиным глазам догадался, что цель визита отнюдь не сводилась к разговору о Капустине.

— Спасибо, Левушка.

Голос Анастасии звучал по-прежнему мягко. Им хотелось возобновить былую дружбу, но прошло слишком много времени с их расставания, их жизненные пути разошлись невообразимо далеко. Оба чувствовали, что, попрощавшись сейчас, скорее всего, вновь увидятся очень не скоро. Возможно, никогда.

— Извини, что нахамила тебе, — сказала вдруг Настя. — Сама не знаю, что на меня нашло. Видела же, что ты невиновного за решетку не отправишь. Откуда такое недоверие к тебе? Ума не приложу.

— Я не обиделся. — Он не солгал, обиды он и вправду не чувствовал. — Знаешь, дело тут вовсе не в каком-то недоверии. Дело в том, что я полез к тебе с нравоучениями, стал указывать, как семейную жизнь устраивать. Некрасиво с моей стороны.

— Ничего, забыли. В конце концов, ты не покривил душой, проблемы действительно есть, а я на них глаза закрываю. Молюсь, чтобы Добрынина дольше прожила. Хотя бы еще годков десять проскрипела, знаешь, до восьмидесяти трех, плюс-минус. За это время мальчишка успел бы вырасти, в вуз бы поступил…

— Ты о чем?

— Она держит нас вместе, не дает распасться нашему недобраку. Не знаю, как так получилось, но это факт. «Мама Рита» и есть семья Игнатьевых с того самого момента, когда Илюша женился на мне понарошку на съемках рекламы.

В памяти всплыл разговор с Анастасией о сходстве жизни с океанским течением, омывающим архипелаг, в котором каждый остров — людской конгломерат, сцементированный судьбой. Кто-то держится прочно, кто-то никак не может зацепиться, и течение годами носит его от острова к острову. Можно тратить время и силы на то, чтобы наперекор волнам удержаться на берегу, но не выйдет, если ты здесь чужак. И рано или поздно тебя унесет прочь, изнуренного и убившего драгоценное время на бесплодную борьбу. Зато стоит найти свой остров, как склеиваешься с жизнями других островитян. Здесь проживают родственные тебе души. Цемент, связывающий их с тобой, — привязанность, а порой и зависимость. Неодолимая зависимость человека от человека.

Из них кто-то обязательно протянет руку и поможет взобраться на берег, чтобы стать частью конгломерата, частью суши. Обычно — навсегда. Хотя порой и самые прочные острова размываются по вине прибоя невзгод или ослабевшего цемента. Умирают или уходят люди, державшие тебя за руку, и тогда вновь приходится пускаться в путь. Некоторые из нас — вечные странники, которым не везет задержаться где-то насовсем. Но это не значит, что есть острова важные и неважные. Каждый клочок суши, к которому тебя прибило океанскими течениями, оставит след в твоей биографии. Об этом следует крепко помнить, чтобы не пришлось бесконечно болтаться по волнам.

Остров семейки Игнатьевых зависит от «мамы Риты», которая надежно скрепляет его, подобно цементу. Перейдет Добрынина в мир иной — и островитяне превратятся в посторонних людей, живущих вместе без любви, в силу привычки. Довольно скоро их разметает волнами по океану кого куда.

— И что говорит по этому поводу психология? — Гуров спросил серьезно, однако вопрос почему-то прозвучал насмешкой. Наверное, потому, что именно так, с иронией, реагирует на каждое Настино мнение Илья, взявший за моду троллить жену.

— Это не предмет для шуток, Лев, — строго пресекла Анастасия. — Психология говорит, что над браком в поте лица работать надо, причем обоим супругам. А мы пальцем о палец не ударили. Видеокамера нас поженила, «мама Рита» благословила наш союз, в итоге получилось виртуальное семейство, которое не разваливается только потому, что актерам лень переходить в новый сериал, лень заучивать новые роли. В старых-то ролях мы сценарий наизусть знаем. Но со смертью Маргариты закончится наша «Санта-Барбара».

— Мне жаль это слышать, Настя.

— А мне жаль так жить.

Психологи тоже люди, они не всемогущи и не умеют творить чудеса. Хуже того, помогая другим, психолог собственную жизнь способен превратить в руины из-за эмоциональных ловушек, а порой из-за банальных, общечеловеческих ошибок. Вот Настя верит, что брак — это работа. Но Гуров многократно убеждался, что так бывает не всегда и не у всех. Каким быть супружеству, зависит от партнеров. Для кого-то семья — это и впрямь работа, к которой нужно относиться серьезно, ответственно, выполняя с мастерством и трудолюбием.

Для других супружество — это взаимная борьба: партнера нужно догнать, пленить, завоевать. Но эта борьба дружеская, спортивная, она ведется по правилам и доставляет обеим сторонам огромное удовольствие. Демонстрация упорства, выносливости и внутренней силы в такой схватке укрепляет супругов во взаимном уважении. Отказ от борьбы влечет утрату уважения и интереса.

Иногда же супружеский союз — это игра, увлекательная, азартная, с высокими ставками, в которой награда — любовь. Партнеры наслаждаются своей игрой, обожают рисковать и выигрывать.

Патологический лудоман, Капустин смотрит на супружество как на игру, в этом можно не сомневаться. Ничем другим представить совместную жизнь с женщиной он не способен. Игнатьева видит брак работой и тоже не приемлет иной точки зрения, даже уразуметь не в состоянии, несмотря на богатую многолетнюю практику психолога. Эти двое неспособны жить вместе. Их действительно поженила камера: Илья играл роль, Настя работала над рекламой. Только в таких условиях партнеры смогли создать семью, в противном случае их хлипкий союз распался бы годы тому назад.

— У меня к тебе последняя просьба, и она напрямую касается расследования, — обратился Гуров к Игнатьевой.

Анастасия отвлеклась от грустных мыслей.

— О чем просьба?

— Марину чем-то следует занять, какой-то осмысленной работой. Например, благотворительностью или любой другой помощью людям. Сейчас Марина себя жалеет, а это деструктивно, не мне тебе объяснять. Причем ситуация у Казарновской такова, что никакой жалости не хватит, следовательно, надвигается серьезный кризис. Втяни Марину в помощь людям, это лучшее лекарство для нее. Увидев бездну чужих страданий, Марина изменится. Как бы ни было плохо человеку, всегда найдется тот, кому хуже. Горести людские безмерны и необъятны. Так Марина переосмыслит собственное горе. И со временем найдет силы познакомиться с родителями Жанны, если они захотят этого, а они захотят, скорее всего.

Гуров опасался, что после случившегося у Марины произойдет тяжелый нервный срыв. Смерть Жанны Рябининой, которую считала дочерью. Предательство и страшное преступление Александрины Калугиной, которую считала проводником к духовному совершенству и очищению. Плюс ко всему подлый обман Анны Коменчук, которой безоглядно доверяла в финансовых вопросах.

Спасти Казарновскую из пучины может только одно: попытаться вылечить не свое, а чужое, но тоже необъятное горе. Неизвестно, учат ли психологов чему-то подобному, а вот оперативники на опыте узнают, как люди справляются с трагедиями.

— Обязательно позабочусь. Сделаю все так, как ты предлагаешь. Твои советы очень мудры, ты мой лучший ученик, должна признать.

Анастасия улыбнулась, опустив ресницы.

— Что у нее с Даниилом? — спросил Гуров.

— Ничего. Но ненависть, кажется, проходит.

— Хорошо бы. Эта ненависть ее разрушала и толкнула в лапы мошенников.

— А куда подевалась Анна? Словно испарилась. Марина сказала, что та уволилась.

— Сбежала с награбленным, не дожидаясь ревизии. Но очень скоро аудиторы проверят бухгалтерию «Сладобреи», и нам предстоит открыть охоту на эту хищницу.

Вкратце Гуров рассказал об интригах и предполагаемом воровстве Коменчук, чем вверг Игнатьеву в шок. Затем разговор вновь вернулся к «безгрешным» людям.

— Стыдно признаться, но я гнала от себя мысль, что Калугина может быть убийцей. Ведь пока она жила под одной крышей с Мариной, Казарновская не чувствовала боли. Но это неправильное желание, и как психолог я обязана была понимать. Мать, потерявшая ребенка, не может не страдать. Такая боль нужна, через нее нужно научиться проходить, потому что горе по ребенку — это высокое проявление материнской любви.

Настя запнулась и посмотрела на Гурова.

— Ты не можешь всегда быть разумным и рассудительным экспертом, — утешил ее Лев Иванович. — Привыкай к тому, что очень часто будешь вести себя как обычный человек. Очень хороший человек, который хочет всех вокруг сделать счастливыми.