В последнее время общее внимание во Франции привлекла к себе деятельность банды, в состав которой входило несколько десятков анархистов-индивидуалистов. Банда эта совершила множество разбоев, поражавших наглостью, смелостью и полным пренебрежением к чужой жизни. Вламывались ночью к зажиточным, одиноким и старым буржуа, убивали их и грабили. Врывались днем в почтовые конторы, банки, убивали служащих и грабили. На улице Парижа напали на банковского кассира, убили его и ограбили. Около полугода полиция не могла поймать главарей шайки. Задержать их на месте преступления не удавалось потому, что в их распоряжении имелись автомобили, тоже украденные, иногда отнятые у шоферов вооруженной рукой; на этих автомобилях бандиты ускользали от преследователей. Задержать их после преступления было трудно, так как они не прокучивали, подобно обычным разбойникам, деньги в притонах, а скрывались умненько при помощи «товарищей по убеждениям». В конце концов три главаря шайки были однако взяты: один — случайно, два других — вследствие доноса. Когда их захотели арестовать, они оказали ожесточенное сопротивление. Пришлось мобилизировать целые отряды войск, взрывать дома динамитом и мелинитом, и опять поплатиться человеческими жертвами. Все это — события необычные и исключительные для мирного и «благоустроенного» западно-европейского общества, и естественно, что добрый буржуа «доброго города Парижа» был взволнован и полон негодования. Бандитизм, и где? В ПарижеІ В двадцатом веке! Пресса посвящала столбцы и столбцы подвигам «трагической банды»; полиция развернула все свои силы; шли запросы в палате депутатов; делались ассигновки на усиление полицейских кадров. И общественное мнение требовало, чтобы «с этим невозможным положением непременно было покончено».

Вместе с тем и общественное мнение, и пресса, как ее выразительница, искали «виноватого». Покончить с явлением можно лишь зная его причины. Где причины этого нового бандитизма? Так как все участники банды принадлежали к группе анархистов-индивидуалистов, и либо группировались вокруг органа этой группы «L’anarchie», издающейся в Париже, либо находились в известных отношениях к ней и разделяли ее идеи, — то часть прессы увидела причину и корень трагического явления в этом порядке идей. Другие, восходя по линии генезиса, насколько он был им доступен, делали ответственным за бандитизм не только анархический индивидуализм, но вообще анархическую доктрину. После того как двое из бандитов, Гарнье и Валлэ, были взяты и убиты, «Temps» писал:

— Еще один из сыновей Кропоткина снизшел во ад...

В этой кощунственной по своей структуре фразе орган de la haute finance делал морально ответственной за разбои и убийства, волновавшие страну, ту идеалистическую и гуманитарную метафизику, представителями которой являются кроткие и миролюбивые мечтатели-ученые, Кропоткин, Элизэ Реклю н др.

Морис Баррес продолжил линию генезиса бандитизма. Его родоначальником он считает Жан-Жака Руссо, противу положившего личность, «в своей основе благородную», обществу — всегда испорченному. Руссо освободил личность от уважения к общественным установлениям, провозгласил право личности судить общество, протестовать против его установлений; в течение полутораста лет он формировал революционеров и бунтарей. На нем моральная ответственность, он отец всякой анархии.

Так утверждает буржуа, забывая, что «отец анархизма» был одним из идеологов той революции, которая открыла буржуазии двери исторической сцены. Но клерикальная мысль идет еще далее. «La Сгоих» полагает, что индивидуальный бунт, имморальность, преступность — необходимые последствия упадка религиозного чувства и религиозной идеи. В обществе, вышедшем из-под власти церкви, ее незыблемых догматов и ее абсолютной морали, должны пышным цветом расцвесть все пороки и все преступления.

Таким образом «Temps» взял за одну скобку с анархистами-бандитами анархистов-идеалистов; Баррес в ту же скобку включил всю социальную, демократическую и революционную школу Руссо, «La Croix» — всю светскую, иррелигиозную мысль. Нет спасения вне церкви. Вся современная культура ответственна за бандитизм.

Этот вывод будет с негодованием отвергнут буржуазией, по крайней мере той ее частью, которая борется направо — с клерикализмом и церковью, налево — с социализмом и анархизмом. Но справедливость заставляет нас сказать, что методологически он не менее правилен или, вернее, так же мало правилен, как и взгляды «Temps» и Барреса. Взгляды церковников, как и взгляды буржуа устанавливают прямую связь между той или иной идеей, распространенной в данном обществе или в части его, и поступками отдельных лиц или групп, к этому обществу принадлежащих и испытавших на себе некоторое влияние этих идей. Метод — теоретически негодный, так как прямой и исключительной генетической зависимости между идеями и поступками не существует. Связь идеи и поступков сложна и разнообразна. Очень часто и идеи, и поступки имеют общий социальный корень. Очень часто поступки совершаются вне всяких идейных влияний, а затем лишь прикрываются теми или иными теориями. Наконец, и в тех случаях, когда идейные построения участвуют в генезисе поступков, не всегда правильно возлагать ответственность за поступок на идею. В одном из №№ анархо-индивидуалистического журнала «L’Anarchie» мы встречаем следующее рассуждение, имеющее целью доказать право личности следовать влечениям своей природы, независимо от того, каковы они. Небесные тела носятся в мировом пространстве по орбитам, которые для каждого небесного тела определяются его собственной природой: массой, начальной скоростью движения и т. д. И последствием этого является «небесная гармония». Отсюда ясно, что социальная гармония получится в том случае, если орбита жизни каждого социального тела, т. е. каждого индивида, будет определяться его собственной природой. Природа человека находит свое выражение в свойственных ему влечениях и побуждениях. Следовательно: поступай как тебе хочется, и всем будет прекрасно.

Бонно не захотел работать — и его повлекло к другого рода видам деятельности и заработка. Как адепт «социально-астрономической» доктрины, он превратился в бандита. Можно ли, однако, и астрономию, и социологию, и логику делать ответственными за бандитизм, когда все астрономо-социологическое рассуждение анархо-индивидуалистов, и в целом, и во всех частях, представляет один сплошной ляпсус — ляпсус знания, логики и мысли? Очевидно — нет.

В объяснении генезиса анархо-бандитизма нам придется, таким образом, совершенно оставить в стороне те причинные указания, которые мы привели выше, и пойти своим путем. Начнем с того, что бандитизм, в каких бы ярких и поражающих воображение формах он ни проявлялся — болезнь для всех времен и мест эндемическая. Он наблюдается всегда и повсюду. Не было ни эпохи, ни страны, в которой не было бы грабителей и убийц. Иногда больше, иногда меньше, но люди всегда силой отнимали друг у друга имущество и убивали друг друга. История знавала даже целые периоды, когда бандитизм составлял не исключение, а общее правило — напр. эпоху кулачного права, когда грабеж на больших дорогах составлял своего рода право дворянства. С течением времени, с ростом гражданственности исчезло право разбоя, и бандит стал исключением, довольно, впрочем, распространенным, и вместе с тем «врагом общества». Должно однако отметить, что далеко не всегда и далеко не всякий бандит признается всеми в этом последнем чине. Разбойник Стенька Разин не признавался крестьянством «врагом общества»; разбойничья «Запорожская сечь» не считалась малороссийским народом враждебной обществу организацией. Разбой различно квалифицируется различными общественными элементами, в зависимости от того, чем он вызван, на что он направлен и кем практикуется. Иногда он даже идеализируется известными общественными слоями, — что, конечно, служит несомненным доказательством глубокой общественной дезорганизации, сопутствующей смутным, переходным общественным эпохам, когда сам «разбойник» является отчасти жертвой общественной неурядицы, а разбойное действие направляется против «утеснителей». Но для того, чтобы эта идеализация разбойника и разбоя была возможна, необходимо, чтобы «характер «жертвы общественной неправды» и «борьбы с утеснением» был очень ярко выражен. В таком случае является для Пушкина возможность написать «Дубровского», а для народа — поэтизировать Кудеяра, Разина и других, рисовавшихся в виде героев и мстителей, или защитников «сирых и убогих».

Рядом с героическим разбоем существует разбой, так сказать, низшего порядка, лишенный всякого идейного или этического характера. Грабят и убивают из корысти, чтобы иметь деньги. Тысячи этого рода грабителей наполняют тюрьмы; все это люди или деморализованные, выбитые из условий нормальной жизни и испорченные, или разных степеней психопаты, а проще моральные идиоты и кретины.

Когда, поэтому, перед нами встает известное разбойное явление, нам прежде всего нужно выяснить себе, имеем ли мы дело с простыми дегенератами, не умещающимися в рамках общественной морали и уголовного закона вследствие дефектов своей психо-физиологической природы, — иначе говоря, имеем ли мы дело с прирожденными преступниками, или же это явление сложного общественного характера? Правда, в действительности редко можно наблюдать чистые случаи бандитизма того или другого рода. При известных общественных условиях и дегенераты могли бы быть безвредными членами общества; с другой же стороны, ненормальные общественные условия выбивают из колеи всего легче нервно неустойчивых субъектов. Все же даже в смешанных случаях можно определить преобладающий характер явления. И вот, рассматривая галлерею анархо-бандитов, действовавших истекшей зимою во Франции и терроризировавших общество мирных и добрых граждан, должно признать, что в своем громадном большинстве это не вырожденцы, не моральные уроды, не прирожденные преступники, а нормальные люди, вышедшие из-под власти общественной нормы вследствие очень сложного комплекса причин. После того как вожди банды были уничтожены и «общественное негодование было, таким образом, удовлетворено, почти вся французская пресса отметила даже, что в смысле энергии, смелости и жизненной силы Бонно, Гарнье и многие другие из их товарищей стояли гораздо выше среднего уровня. Это была своего рода физиологическая élite — отбор, прекрасные экземпляры человеческой расы, но только плохо направленные. Тем интереснее ответить на вопрос: что же сбило их с правильного пути?

Физиологически нормальные субъекты могут быть полными дикарями вследствие отсутствия всякой культуры. В наших больших городах множество детей растет в притонах, на улицах, в опустившихся семьях, в полном невежестве, под влиянием дурных примеров, повинуясь исключительно животным инстинктам. Из них и рекрутируется армия преступников, ими пополняются ассоциации воров. Но парижские анархо-бандиты не принадлежали к этой категории. Они все получили некоторое образование, иногда низшее, в очень недурной французской школе, иногда среднее. Почти все обладали знанием какого-либо ремесла или мастерства; некоторые — прекрасные рабочие, машинисты, механики, слесаря и т. п.; другие с успехом занимались торговлей. По происхождению большинство их вышло из рабочих семей, но некоторые — из более высокого слоя employés, служащих, живущих «en bourgeois», т.е. «прилично». Всем им не были чужды умственные интересы. Одни из них принимали участие в рабочем движении, были членами рабочих синдикатов, посещали общественные собрания, читали книги. Один из самых злостных членов банды, Каруи, участник некоторых ночных грабежей, сопровождавшихся убийством старых и беззащитных рантьеров — образованный человек, любитель философских сочинений. Будучи арестован, он, несмотря на грозящую ему гильотину, не теряет веселого насмешливого настроения, и целые дни посвящает чтению книг по философии. Неглупые, знающие и ремесленно обученные люди, большинство анархо-бандитов жило не в нищете, а даже в некотором, доступном рабочему достатке, и пользовалось иногда уважением соседей. Так, Детвейлер был прекрасным механиком и имел постоянное место. Бонно был и слесарем железнодорожных мастерских, и шофером. Гузи имел лавку. Симентов — служил стрелочником, и. т. д. Бандитами их сделала, таким образом, не испорченность в раннем возрасте, не острая нужда, а также и не какие-либо чрезвычайные обстоятельства, поставившие все вверх дном в их жизни. Причина гораздо более простая и обыденная, и в то же время гораздо более внушительная по глубине своего общественного значения, обусловила переход Гарнье с товарищами от верстака к револьверу. Грубо и тривиально ее указал сам Гарнье в своих посмертных записках, часть которых была опубликована в газетах. — «Я не хотел, — писал он, — работать». Эту грубую фразу не надо понимать упрощенно. Не надо заключать, что перед нами лентяй, которого пугал труд, который был неспособен к усилию и потому погнался за легкой добычей — не добывать, а отнимать. Ведь в своей разбойной деятельности Гарнье проявил громадную способность к усилию, исключительную активность. Это был деятельный человек, а не лентяй. Не работа сама по себе пугает его, не от работы хотел он освободиться: он не мирился с теми условиями труда, которые даны нашим временем. Я читаю его фразу — и думаю, что ее надо читать с дополнением: «Я не хотел работать в тех условиях, в которые в наше время поставлены труд и трудящийся».

Миллионы рабочих в наше время не удовлетворяются этими условиями, и в этом недовольстве, в желании улучшить условия и положения труда — единственная причина всего громадного социального движения наших дней. Вся общественная борьба рабочего класса не имеет другой цели, кроме уменьшения продолжительности труда увеличения его оплаты и улучшения социального положения трудящегося. Вот три необходимых условия большой полноты и человечности жизни, — и по мере того, как в рабочем просыпаются высшие потребности, он все решительнее и настойчивее стремится к разрешению указанных проблем. Иначе не может быть. Человеческие существа, обреченные всю жизнь и до могилы работать от 10 до 12 часов в сутки, не имеют времени жить. Для них нет ни семьи, ни книги, ни образовательных развлечений, ни просто развлечений. Такая продолжительная работа, при необходимой в настоящее время ее интенсивности, утомляет и изнашивает организм, истощает, и мускульную и нервную энергию.

Один мой приятель, интеллигентный человек, недавно поступил рабочим в каменноугольные копи на севере Франции, и проработал там несколько месяцев. Это пребывание в новой социальной и материальной среде дало ему очень много любопытных наблюдений. Несколько месяцев прожил он среди тысяч «рук», которых нужда сгоняет в департамент Па-де-Калэ со всего света, — из Польши, Германии, Силезии, Богемии, Италии. И основной его вывод такой:

— Эта жизнь ужасна.

Ужасна не только потому, что труд тяжел, что все без исключения рабочие дотягивают рабочий день с величайшим напряжением, — последние полчаса тяжелее всех остальных часов вместе, — не потому, наконец, что заработок мал, что ежедневно кто-нибудь калечится в шахтах, что невылазно живешь в грязи, что жизнь бедна разнообразием и интересами, что кроме кабака негде отдохнуть от работы. Она ужасна тем, что для громадной массы рабочих из этой тяжелой, скудной и скучной жизни — нет выхода. Год, десять лет, двадцать, до могилы — все одно и тоже. С понедельника в шахту; она противна и ненавистна всем; все, поэтому, в понедельник работают медленно, неохотно, не выполняя уроков; и во вторник отвращенье еще сильнее «чувства долга»; в среду и четверг работа налаживается, в пятницу и субботу работают с остервенением, чтобы наверстать потерянное в первые дни — и выходят в субботу вечером с работы без сил, усталые душевно. Чтобы встряхнуться, идут в кабак. Вино и взвинченные усталостью и истощением нервы плодят эксцессы. Часты драки. Нередко ножовщина. А с понедельника опять шахта и отвращение к ней. И так без перемены год за годом, пока несчастный случай, болезнь или старость не выведут из строя.

Существование, конечно, разнообразится. Разнообразится волнениями, забастовками, любовью, женитьбой, и люди кое-как живут; но чем сильнее в них голос растущих потребностей, чем больше они знакомы, хотя бы путем внешнего наблюдения, с другою жизнью, тем нетерпеливее они становятся. Это нетерпение вводится в рамки и люди дисциплинируются, принимая участие в широких рабочих организациях. Там, где существуют социалистические организации, синдикаты, кооперативы, и где среди рабочих масс распространена социальная доктрина, там от эксцессов и от морального упадка, от отчаяния и озлобления, спасает вера в многообещающую идею, спасает надежда на открывающийся в будущем просвет. Но, как известно, этот просвет очень далек. Борьба за экономическое освобождение требует затраты громадных сил и медленно дает небольшие результаты. Существующий строй чрезвычайно прочен, и не только годы, — жизни проходят, а просвет все еще далеко впереди. Отсюда то равнодушие к свободе, к республике, к социализму, которое по временам охватывает наиболее нетерпеливую, наиболее требовательную часть рабочей массы, и вызывает охлаждение к настойчивой политической и организационной работе. Начинают надеяться на action directe, на действительность в хорошо выбранную минуту нанесенного удара. Еще несколько шагов дальше по этой линии — и перед нами анархический индивидуализм, дитя отчаяния, нетерпения, неверия в методическую организационную работу, бунта скудно живущих, но жадных к жизни общественных элементов.

А жадность к жизни и к ее благам систематически воспитывается в наше время в массах. Воспитывается тем, что они видят, особенно в больших городах, и в таких, как напр. Париж — в совершенно исключительной степени. Богатство в Париже бьет в глаза. Оно неисчислимо — с одной стороны, и повидимому доступно — с другой. Было время, когда и богатые люди жили скромно; затем наступило другое время, когда нескромное богатство было достоянием владельцев особо прочных титулов. Надо было быть королем, или принадлежать к аристократии, или к торговым магнатам, чтобы владеть миллионами. Теперь миллионы доступны, они демократизировались, и владеют ими как люди с титулами давними, так и с титулами вчерашними и сегодняшними или, наконец, никакими титулами не обладающие. Купцы и фабриканты, биржевики и маклера, всякого рода авантюристы и аферисты купаются в миллионах, своих и чужих. Адвокаты и доктора, артисты, тенора, смазливые мидинетки и боксеры, авиаторы и владельцы скаковых кобыл, скульпторы, дамы с камелиями, депутаты, все у кого есть очень сильный кулак или изворотливый ум, жилистая икра в ноге или соловьиное горло — засыпаны золотом. Мальчуган Карпантье, «гений бокса», с четырнадцати лет работавший в угольной шахте, заработал в 18 лет на «ринге» свыше полумиллиона. Негр Джонсон одним ударом кулака, свалившим Джефриса, выбил два миллиона франков. Карузо получает по 50.000 за выход. Лабори зарабатывает два миллиона в год. Скаковые призы достигли 300.000 фр. Чтобы содержать в Париже «хороший дом» на «хорошей ноге», мало миллиона в год. И нет жены миллионера, которая в блеске могла бы сравниться с модными куртизанками. Весь этот блеск на виду; он всех дразнит и раздражает — и никому не внушает уважения. Все знают, что это «бешеные деньги», и что между ними и теми условиями, которые дают на них право, нет никакого соответствия, точно так же как нет никакого соответствия между ожесточенным трудом других и их ничтожным заработком. Нет соответствия — значит нет и моральной санкции. А ведь она необходима для строя, желающего быть неприкосновенным.

Такова социальная среда, одним из порождений которой являются анархо-бандиты. Они если не все, то многие из них — энергичные, сильные и озлобленные люди, полные жадности к жизни, полные неуважения к основам современного общества, в котором им тесно и тяжело нести роль вечного работника, прикованного к тачке. Если бы они не объявляли себя сторонниками известного порядка идей, носящего название анархического индивидуализма, мы их называли бы просто бандитами или, как говорят во Франции, апашами. Апаши — люди стоящие по существу вне гражданского общества. Это ассоциации воров, занимающихся кроме того сутенерством, разбоем, иногда убийством; преступное «общество в обществе». У них есть свои законы, своя мораль и своя философия. Эта философия гласит: «все, что продается — крадется»; «воровство есть бунт, вор — это возмутившийся».

Мир воров и апашей сравнительно мало известен; я хочу, поэтому, познакомить читателей с одним любопытным воровским документом, который кстати послужит нам ступенькой к пониманию бандитизма вообще и анархо-бандитизма в частности. Но сначала несколько пояснительных слов. Истекшей зимой в редакцию революционно-социалистической газеты «La Guerre Sociale» забрались воры, взломали конторку и унесли кое-какие гроши. Воры открыты не были, но они оказались людьми очень амбициозными, и когда «L’anarchie», орган анархо-индивидуалистов, друзей анархо-бандитов, бросил им в догонку упрек, что они сделали бы лучше, если бы грабили буржуа, оставив в покое революционеров, — воры были оскорблены в своих лучших чувствах и прислали в редакцию «Anarchic» следующее письмо с просьбой напечатать его.

«Беру смелость рассматривать себя в течение двадцати минут в качестве вашего товарища. Мне попался на глаза номер вашего уважаемого журнала, в котором один из ваших сотрудников, столь же злой, сколько и добродетельный, комментирует известное посещение ворами редакции «Guerre Sociale» Мнение вашего друга может быть выражено так: «Разве нельзя было пойти в другое место?» И это, конечно, совершенно верно.

«Быть может теперь уже немного поздно возвращаться к этому случаю. Но вы меня простите. Моя профессия заставляет меня быть в постоянном передвижении, и я имею возможность читать передовые газеты только в редкие дни хорошо заслуженного отдыха. Примите также во внимание, что у меня есть кое-какие недоразумения с добрейшим г. Флѳри, великолепнейшим и усердным бригадиром, который и вам известен хорошо. Из-за него я потерял массу времени, и теперь опаздываю повсюду. Простите же мне опоздание; но лучше поздно, чем никогда, тем более, что мне непременно нужно сказать пару слов.

«Очевидно, «можно было бы пойти в другое место» и ограбить кого-нибудь другого, а не Guerre Sociale. В этом нет даже тени сомнения. Для начала следовало бы, и это было бы гораздо умнее, сходить в частную квартиру г-на Мерля (редактора газеты) и это по причине, основательность которой не откажется признать никто: никогда не следует ходить туда, где нечего взять! У г-на же Мерля вор — признаюсь с прискорбием, мой товарищ, — нашел бы хотя бы его галстуки, что лучше, чем ничего. Быть может эти галстуки будут стоить очень дорого в тот день, когда новый комитет общественного спасения займет место, занятое сегодня Елисейским быком... Но было бы еще лучше отправиться к г. Бенуа, рантье, или, о, мечты! спровадить Иоанна Крестителя1 по той же дорожке, по которой проследовала Жоконда с своей незабываемой улыбкой... Не должно однако забывать, что в нашем ремесле, еще более, чем в каком-либо другом, приходится часто делать не то, что хочешь... Но других оснований, почему следовало бы идти в другое место, я по истине не вижу. Почему в самом деле должен я уважать бюро г. Мерля больше, чем какое-либо другое? Потому что оно пусто: вот вполне достаточный мотив, и при том единственный. Или отношение г. Мерля ко мне и ко мне подобным отличаются от отношения к нам г. Реноделя из Humanité, г. Шос из Petite République, или г. Машена из la Croix?

«Своим несомненно дурным и циничным поведением я лишил себя убежища и крова во всех кругах. Моя семья давным давно отвергла меня, потому что вор ненавистен всем честным мошенникам. В синдикате, членом которого я когда-то был, на меня смотрят как на зачумленного, потому что я отсидел шесть месяцев в тюрьме за кражу. У меня нет ни просто семьи, ни рабочей семьи. Но, пожалуйста, не жалейте меня, не делайте этой ошибки, потому что вообще я доволен, насколько может быть доволен негодяй. Закон угрожает мне, и если он меня словит, то — берегись! Консьерж меня ненавидит, рабочие относятся ко мне с отвращением, репортеры на ряду с сыщиками шпионят за мной, и наконец в прошлом году на мою долю выпала еще следующая высшая обида: когда г. Мерль был арестован и подчинен в тюрьме общему режиму, он заявил, что между ним и мной нет ничего общего, нет ничего общего между ним и миром бродяг, карманщиков и мазуриков...

Между тем он революционер — этот господин. Он даже один из самых свирепых господ революционеров Франции, Наварры и Марселя (Тартарен ведь уже умер)... Но разве эти революционеры стали хоть раз на мою дорогу в борьбе, в которой меня травят, меня душат и убивают за то, что и я хотел поесть вволю в этой геенне, которую они, революционеры, собираются превратить в рай? Они, эти революционеры, негодовали, разражались громом и молниями, собирали митинги, залепили весь Париж афишами, и все это от того, что такой-то знаменитый журналист ел баланду на уголовном отделении, со всякой сволочью. Но у них не нашлось ни слова в защиту всех тех, кто гниет в тюрьмах и на каторге, хотя бунт этих людей стоит гораздо больше протестов журналиста! И я должен уважать этих комнатных, эстрадных, монмартрских революционеров, — я, ими презираемый, я, на которого они плюют, я — вор?!

«Нет, друзья мои. Меня словами не ослепишь. Революционер? Скажите пожалуйста! Всякий «действительный» революционер, всякий «восставший», — друг мне. Я люблю того, кто бунтует, кто бьется кто жертвует собой, кто хочет жить свободным. Быть может мы с ним из одного теста. Как бы то ни было, его кошелек для меня священен, — я человек с предрассудками, — и мою жатву я соберу не в его кармане. Но скажите мне на милость, о целомудренные анархисты, чем жизнь г. Мерля похожа на жизнь революционера? Г. Мерль никогда не скрывал, что «теории» индивидуализма и бунта для него не более, как вздорная метафизика... Хорошо. Но если он не живет как революционер, то что он делает? Он организует тайную теорию, и редактирует журнал, специальный номер которого описывает бедствие всех, кому нечем заплатить в срок за квартиру — и таким образом выручает кругленькие деньги, позволяющие ему оплатить свое помещение! Заключаю: ни г. Мѳрль, ни ему подобные не живут как революционеры; они только втирают другим очки.

«То, что этот господин имеет разрушительные идеи, не служит для меня рекомендацией; разрушительные идеи в наше время — ходячая монета; они вошли в торговый оборот. Они продаются на аршин, на вес, на лист, дюжинами, — точно так же как доказательства несуществования Бога. Но то, что продается, то и воруется. Этого требует логика.

«Я вовсе не хочу унизить г. Мерля. Я не отрицаю его способностей, и мне приятно, чрез посредство вашей газеты, выразить ему публично мое почтение. Он сумел организовать процветающий «базар» революционаризма, на который прежде не находилось покупателя. Этот базар, — la Guerre Sociale, — памятник, который засвидетельствует пред потомками наличность торговых способностей его основателя. И если бы г. Мерль отдавал себе отчет в своих талантах, он не претендовал бы на того из моих коллег, который его недавно посетил.

Напротив, он сохранил бы прекрасное воспоминание о происшествии. Взламывая его бюро, мой коллега утвердил его репутацию «делового человека»; и вместе с тем он оповестил миру, что г. Мерль также и осторожный человек, у которого билеты государственного казначейства не валяются по ящикам столов...

Этот удивительный документ вскрывает нам внутренний мир если не всего парижского воровского люда, то известной, наиболее интеллигентной его части. Его профессия поставила апаша вне общества, и общество есть его враг. Он, следовательно — «возмутившийся», единственный и настоящий революционер, не торгующий революцией, подобно г. Мерлю, а расплачивающийся за нее своею шкурой. Он — представитель всей голодной и нищей братии, всех «crève de faim» — «дохнущих с голода». И он в то же время автор философемы: «все продажное воруется», освящающей воровство в продажном обществе. Перед нами, таким образом, явление, в котором уголовщина, практический иллегализм слиты с протестом против общественной несправедливости, с апологией бунта и «революционаризма». Это сочетание— плод жизни, а не теории. «Практический иллегалист», ступивший на воровскую дорогу благодаря случайностям жизни, и укрепившийся на ней благодаря враждебному отношению общества (семья отвернулась, рабочие отвергли) создает себе теорию иллегализма и революционаризма, и, пародируя Заратустру, провозглашает:

— Я люблю того, кто бунтует, кто бьется, кто жертвует собой, кто хочет жить свободным.

На встречу этому течению мысли, поднимающемуся с социального дна жизни, идет в современном обществе другое, источники которого иные, но которое тоже характеризуется тем, что в нем слиты два момента: практический иллегализм и теоретическое отрицание основ современного общества. Это анархо-бандитизм. Анархо-бандиты начали не с воровства, подобно «Мужественному Анониму»; они начали с анархо-индивидуализма, с увлечения теориями; но в то время как Мужественный Аноним от уголовщины поднялся до своего рода воровского анархизма, анархо-бандиты спустились с вершин анархо-индивидуалистической философии в яму бандитизма, — где и встретились с Мужественным Анонимом.

Что же такое анархо-индивидуализм? Сказать, что это доктрина, мировоззрение, систематизированное учение — я затрудняюсь. У современного анархо-индивидуализма нет определенного социального лица, как нет морального и философского. Это плащ, сшитый из лоскутьев: анархизм, революционаризм, преувеличенный индивидуализм, наивный материализм, имморализм, неомальтузианство дали материал для quasi-теории, в которой ясно установлена только исходная точка: личность абсолютно свободна. Всякий анархо-индивидуалист признает это основное положение; но затем начинается полная разноголосица. Беру журнальчик L’Anarchie, и просматриваю его. Вот анархо-индивидуалист, для которого Ницше — провозвестник высшего и лучшего социализма. «Для неумеющих понять Ницше, он — представитель вырожденческого индивидуализма. Но для того, кто его изучил и понял, он — провозвестник высшего социализма, посол возмущения и свободы, глубокий мыслитель, понявший, что социализм должен неизбежно отождествиться с абсолютной свободой индивида» И рядом с этим «философом общественности» другой анархо-индивидуалист пишет: «Когда я совершаю поступки, доставляющие мне удовольствие, мне нет дела до страдания ближнего. Я совершенно равнодушен к вопросам общественного преобразования. Я нахожу жизнь прекрасной в том виде, в каком она есть, так как она арена борьбы, а я сторонник последней. Если мне встретится на моей дороге темперамент, способный меня заинтересовать, мне будет приятно помочь его развитию и консолидации. Но я могу создать двадцать, сто анархо-индивидуалистов, не задаваясь целью пересоздать общество. Мною будет руководить лишь удовольствие видеть возникновение прекрасных индивидуальностей.... Если мои поступки влияют на общественный строй, обусловливая его изменение, то это побочный и непредвиденный результат моей деятельности».

На одной и той же страничке другого номера мы встречаем такие два взаимно-противоречащие взгляда. Для одного единственное бесспорное, основное, априорное и не требующее доказательства право личности есть право на жизнь и на счастье, вытекающее из самого факта рождения; весь анархизм происходит из признания этого первоначального права. Для другого сотрудника журнала это утверждение — сплошной абсурд. Воззрения этого последнего анархо-индивидуалиста настолько характерны, что я приведу его статейку почти полностью. Он пишет: «Товарищ Этьевен говорит: «Самый факт рождения дает человеку право на жизнь и счастье». Я не могу утверждать, что это положение неверно, но объяснимся. Какой смысл должен быть вложен в эту фразу? По моему пониманию, она означает следующее: каждый человеческий организм от зачатия и до смерти борется за жизнь и счастье. Но он сохраняет и жизнь, и счастье только в том случае, если более могущественные силы не убивают его или не делают несчастным. Его жизнь, ее интенсивность и его счастье пропорциональны его силе.

«Поэтому я не могу присоединиться к протестам метафизиков, встающих на защиту тех, чье право на жизнь не признано или растоптано. Пусть страдающие увеличат свои силы; иначе их права на жизнь не перестанут быть пустым домогательством. Однако если страдания других так беспокоят альтруистов, что они непременно хотят их уничтожить, и тем прекратить свои беспокойства, — о, эгоизм, как ты живуч, — я ничего против этого не имею: я не буржуа. Что меня шокирует, это — метафизическая концепция о праве на жизнь, согласно которой всякий человек имеет априорное, безусловное право на жизнь, вытекающее из самого факта рождения. На мой взгляд это положение абсурдно. Я вижу в нем один из общественных предрассудков. Человек, считающий себя составною частью громадного социального тела, человек, полагающий, что у него есть обязанности по отношению к обществу и принимающий те обязанности, которые общество на него возлагает, уверен, что он имеет также и права, в том числе священное и первоначальное право на жизнь. Бедняга! И когда он голоден и в его кармане пусто, он удивлен, особенно тогда, когда его кормят вместо хлеба свинцом! Если ты не можешь понять жизнь по великой книге бытия, развернутой пред тобой, — то как научить тебя понять ее?

«Что такое право на жизнь зародыша, если беременная женщина хочет избегнуть материнства? Если у нее достаточно моральной и физической силы — ее право торжествует над правом зародыша. И сколько бы вы ни отрицали право женщины выкидывать, она им обладает, потому что она его практикует. Тоже надо сказать о праве на жизнь ребенка, если родители его бросают, больного, старика и вообще всякого слабейшего в его отношении к сильнейшему. Если вы от этого страдаете — освободитесь от излишней чувствительности, или докажите сильным, что им нет расчета грабить слабых (сделать это нелегко), или постарайтесь сами стать сильнейшими, чтобы сделать обязательными для других ваши концепции. Когда вы станете хозяевами жизни, страдание других будет вас менее беспокоить».

Я мог бы очень долго перечислять вопросы права, социологии, морали и т. д., по которым мирно уживаются в этой среде взаимно-противоречащие и взаимно друг друга исключающие взгляды. И тем не менее анархо-индивидуалисты представляют очень тесную семью, своего рода секту. И это потому, что, на ряду с теоретической пестрядиной, мы находим в их среде общность исходной точки зрения, умственных навыков и основных душевных настроений.

Все они — крайние индивидуалисты — во-первых, метафизики чистой воды — во-вторых, и «возмутившиеся» — в третьих. Как возмутившиеся, они не знают предела отрицанию; как метафизики, они строят свой «новый мир», не считаясь с отрицаемой ими действительностью; как абсолютные индивидуалисты, они признают за собою абсолютное право осуществлять свои идеи и решения, следовать своим желаниям и влечениям.

Такова «доктрина», если можно давать это имя пестрому конгломерату теоретических взглядов и душевных настроений. Но чтобы иметь правильное представление об анархо-индивидуализме, надо знать не только то, что пишут в своих журналах их идеологи, но и ту среду, в которой культивируются анархо-индивидуалистические взгляды. Число индивидуалистических анархистов невелико — как мне приходилось слышать, несколько сот во всей Франции. Организованные группы имеются в каком-нибудь десятке городов. Первые по времени группы образовались в самом конце прошлого века в Париже, точно так же как и первый их журнальчик. Его редактором и центральной фигурой группы был некто Либертад, по профессии наборщик, публицист, поэт, селадон, забияка и мыслитель, в сущности — типичный представитель парижской богемы. Богема — это особый мир, в состав которого входит всевозможный люд: художники, писатели, интеллигентные рабочие, люди случайных занятий. Отличительной его чертой является бесхозяйственность и беспорядочность жизни. Это вольнолюбивый и неделовой элемент современного упорядоченного и делеческого общества. Между миром богемы и буржуазным миром существует глубокий антагонизм идей и настроений. Здесь распущенность — там упорядоченность; здесь наклон к имморальному эстетизму, там — к утилитаризму; здесь — к анархизму, там — к государственности.

Либертад был типичным представителем богемы, но в нем характерные для последней черты получили исключительно яркое выражение, а идеи, разлитые в этой среде, оформились в нечто в роде теории: в доктрину анархо индивидуализма. Либертад развивал ее с известным успехом. Он был красноречив, начитан, прекрасно знал французскую литературу, обладал пылким темпераментом и уменьем влиять на толпу. Жизнь его проходила в проповеди анархизма, индивидуальной свободы полового коммунизма и практического неомальтузианства, в ожесточенных схватках с полицией, охранительницей буржуазного порядка во время манифестаций, и, наконец, в боях из-за женщин с своими же единомышленниками. Около него сгруппировалось несколько десятков адептов — рабочих, полуинтеллигентов, мущин и женщин, преимущественно очень молодых. Организовалось общежитие — т. е. та постоянная среда, где анархо-индивидуалистический строй идей и чувств мог консолидироваться и развиваться, и где он действительно консолидировался и развился — вплоть до бандитизма. Анархо-бандитизм, как практическое осуществление максимы: «человеку все позволено», возник среди анархо-ивдивидуалистов не сразу; потребовалось пройти долгий путь внутренней эволюции, испытать на себе много благоприятных этому выводу внешних влияний, чтобы включить в круг позволенного и грабеж, и убийство. К сожалению, в моем распоряжении нет всех нужных данных, чтобы точно вычертить кривую этой эволюции. Но некоторые моменты указать можно.

Начать с того, что еще несколько лет тому назад анархо-индивидуалисты не шли по пути «иллегализма» далее воровства и фабрикации фальшивой монеты, да и этим занятиям далеко не все сочлены посвящали свои силы. Большинство анархо-индивидуалистов — рабочие, и хорошие рабочие, интеллигентные; они достаточно зарабатывают, если работают. Воровство не является, поэтому, их постоянным занятием. Но с несомненностью доказано, что члены анархо-индивидуалистических общин, живущие в последних, не отказываются от воровства. Правда, воровство это имеет целью добыть лишь необходимое для жизни; крадут преимущественно съестное, жизненные припасы, и то что нужно каждому — одежду, белье и т. п. Воровство это не составляет промысла, специальности: люди, занятые агитацией, теоретическими спорами, печатанием брошюрок или же отдыхающие после известного периода долгой работы, просто берут у других, согласно с своими принципами, то, что им необходимо для жизни. Им нужно — они берут у других. Вам нужно — придите и возьмите у них; вам никто слова не скажет. Брать у анархо-индивидуалистов можно открыто, потому что они собственности не признают. Конечно, они могут не дать, если им самим нужно то, на что вы заритесь; но попытка взять у них — все-таки акт вполне с их точки зрения законный. У буржуа же взять открыто нельзя; приходится поэтому брать тайно, т. е. воровать. Но в этом, по их мнению, виноват не анархо-индивидуалист, а буржуа! Фальшивую монету тоже можно делать людям, отрицающим и деньги, и государство, Конечно, сбытчик фальшивой монеты обманывает. Но кого он обманывает? Буржуа, лавочника, капиталиста, по милости которого рабочий голодает, а анархист не находит себе спокойного угла. Таковы рассуждения, открывающие двери к этой форме «иллегализма» правоверным адептам анархо-индивидуализма. Но следует отметить, что в более или менее тесном общении с анархо-индивидуалистами находятся не одни только убежденные адепты учения, а разнообразный люд, симпатизирующий учению, что «все позволено»: разного рода и разной доброкачественности богема — с одной стороны, профессиональные мошенники — с другой. Их общество создает известную пониженную духовную атмосферу, соблазняет примером и создает уголовные связи. Результат естествен: довольно значительное число анархистов-индивидуалистов находилось в разное время в более или менее тесных связях с профессиональными фальшиво-монетчиками.

Второй вид «иллегализма», практикуемый у анархо-индивидуалистов — саботаж. Особенно широко применялся он ими во время и после всеобщей железнодорожной забастовки 1910-го года. Эта стачка глубоко всколыхнула рабочую массу. Умеренность и справедливость требований рабочих, упорство железнодорожных кампаний, перед которыми капитулировали и парламент, и правительство, до чрезвычайности озлобили пролетариат вообще. В среде анархо-индивидуалистов, особенно озлобленной и легко возбудимой, это послужило отправной точкой для настоящей партизанской войны против кампаний, выразившейся в саботаже жел. дорожных путей. Рвали и резали сигнальные проволоки, портили пути, подбрасывали бомбы. Подвергалась опасности жизнь третьих лиц, путешественников, — но это не останавливало, так как вольно же им путешествовать, когда анархо-индивидуалисты ведут войну с железнодорожными королями. По данным следствия, которое ведется теперь в Париже, один из вождей «трагической банды», Гарнье, подготовился к своей деятельности бандита на саботаже. Он участвовал в поджоге товарных складов северных жел. дорог и в подготовке крушения скорого поезда Париж-Калэ, сделанной с таким расчетом, чтобы поезд свалился в реку.

Третьей формой «иллегализма» является террористическая борьба с представителями власти, с полицией. Анархо-индивидуалистические кружки находятся под бдительным внешним и внутренним надзором полиции, преследуются ею, и им во время манифестаций и демонстраций попадает первый удар. Это два враждующих лагеря, связанных между собою острою ненавистью. В разное время анархо-индивидуалистами организовано было несколько покушений на полицейские участки, на жандармские казармы и т. п. Таким образом воровство и убийство или покушение на убийство, по тем или иным поводам, и в той или иной обстановке, имели место в этой среде, не встречали в ней осуждения или одобрялись ею, как законное выражение законных потребностей, взглядов и желаний. Создавались навыки и нравы, которые и нашли свое полное выражение в бандитизме.

«Трагическая банда», однако, тоже не сразу начала с разбоя. Бонно, один из ее вождей, начал свою иллегальную карьеру с кражи автомобилей. До тех пор он в течение нескольких лет принимал участие в синдикалистской агитации, в массовой борьбе рабочего класса, в стачечном движении. Но эти формы борьбы его не удовлетворили; их результаты были ничтожны. Порвав с массовыми организациями, Бонно повел за свой страх и риск индивидуальную «борьбу с обществом». Взломал автомобильный сарай, сел на машину, укатил в Голландию, продал; деньги на лицо, а вместе с ними и средства к жизни. Способ оказался недурным. Так как практиковать его в широких размерах в одиночку было неудобно, он подобрал артель из товарищей по убеждениям. В состав ее вошли: Гарнье — набивший руку на саботаже; Каруи, философ и бродячий торговец, издавна связанный с профессиональными фальшиво-монетчиками; Симентоф, стрелочник; три мальчика — Сузи, чахоточный юноша 18 лет, около года околачивавшийся по Парижу без работы; девятнадцатилетний Раймонд la Science, кончивший народную школу высшего разряда, теоретик анархо-индивидуализма; сбившийся с пути, переходивший из мастерской в мастерскую Валлэ, сын сравнительно зажиточного служащего. Вокруг боевого ядра собрался круг пособников и укрывателей: два механика, два лавочника, журналистка, рассчитанный за забастовку кочегар, два профессиональных сбытчика краденого, и т. д., и т. д.; пестрая компания. Украли еще автомобиль и отправились сбывать в Бельгию; попались — и пришлось бежать, убив городового и прохожего. Украли третий — и во время бегства, ночью, с потушенными фонарями, потопили его в болоте. Когда украли четвертый — задумались: стоит ли продавать? Денег выручается мало, расходов накладных много, опасность попасться есть, не лучше ли с помощью автомобиля организовать серьезный coup? Банк, например? Или кассира? Сразу тысячи, а может быть и сотни тысяч! По пути убили старика и старуху, занимавшихся ростовщичеством; взломали оружейный магазин; пристрелили шофера, не захотевшего уступить машину; ограбили контору нотариуса; пристрелили городового, задержавшего их за скорую езду; ограбили банк, перебив служащих. Преступление за преступлением, точно снежный ком, катящийся с горы, все нарастая. Но это обилие преступлений свидетельствует лишь о большой энергии «трагической шайки». Нас же интересует не количественная сторона, а качественная. Если бы они совершили не двадцать разбоев, а всего только один, все равно перед нами стоял бы тот же вопрос: под воздействием каких причин люди, — которых мы не можем счесть ни банальными злодеями, ни вырожденцами, — стали бандитами?

Ответить теперь на него мы можем. Сильные, непокорные, буйные люди, с недисциплинированной, полуграмотной мыслью, жили в обществе, в котором на долю их выпало тяжелое и скудное существование. Это общество деморализировало их зрелищем незаслуженного богатства, наглой роскоши и бешеных трат; оно возбудило в них жадные аппетиты; оно позволило им прийти к выводу о бесплодности протекающей в правовых формах борьбы масс за материальную обеспеченность; оно внушило им, что сила есть основа всякого права.

С такой «общественной подготовкой» они вообразили себя участниками общественной борьбы, сложной, возбуждающей страсти. Для руководства в этом хаосе они выбрали доктрину, наиболее отвечающую их буйным темпераментам, их раздраженным аппетитам, и их печальному жизненному опыту. Из этой доктрины они сделали прямолинейные выводы, очень грубые, очень имморальные, но естественные для грубых умов и деморализированных душ. И выводам этим они предались со всею страстностью сильных людей, и пришли к гильотине, — по крайней мере те из них, которых не перебили по дороге, как бешеных собак.

Т. е. одну из картин Луврского музея.