Педагогическая теория учит, что, воспитывая детей, следует избегать наказаний, и что при благоприятных условиях без них можно обойтись. Уставы и инструкции учебных заведений советуют прибегать к наказаниям только в случаях необходимости, а детские проступки предупреждать тщательным надзором и правильно-поставленною дисциплиной. Непосредственное чувство благожелательства, которое есть у всякого не злого человека к детям, располагает нас понимать, что причинять огорчение ребенку, исторгать слезы из его глаз, заставлять его милое лицо искажаться некрасивою гримасой плача, — не хорошо, тягостно, стыдно. И все же мы, взрослые, наказываем детей, как только на них рассердимся.

Многие наказывают и не сердись, а думая (или, вернее, говоря), что наказывать должно, полезно для наказанных. И многие любят смотреть, как наказуемые дети плачут; иные не могут даже этого скрыть, и смеются иди улыбаются на детские слезы. Приятно для них ощущение власти, еще приятнее — мучить, а лукавый рассудок легко и охотно подыщет оправдания для всякого темного дела. Самый очевидный аргумент против наказания — детские слезы, эти жалкие ребячьи слезы, размазываемые дрожащими рученками по щекам, — ну, что-ж, — говорят, — ведь это же детское! Ничего, скоро утешится, ребенок! А и поплачет, так это ему полезно: лучше запомнит, вперед воздержится от зла и сотворит благое. Да и что детские слезы, — вода!

Конечно, все это неправда: пролиты слезы — мучительно пролиты, судорога обиды и страха пробежала по детской душе, и оставила след неизгладимый. И если семейные огорчения растаивают зачастую под лучами семейных радостей, то школа-то, наказывающая школьников, какою радостью выжжет из их памяти наказании, наложенные чужим и равнодушным человеком?

В школу дети ходят, предполагается, добровольно: весело быть с товарищами; — родители этого хотят, а их же надо слушаться; — много интересного слышишь и видишь в школе, и сам научаешься тому, чего не знал и не умел; — родные и знакомые говорят, что учиться полезно, а неученым жить нехорошо. Ходят, дабы „внимать преподаваемому учению“. Не противно разуму школы и школьное наказание — словесное наставление, как указывает и самый смысл слова „наказание“. Наказать — сделать видным, как следует поступить; дать определенное поучение, — наставить на верный способ действия. В народном словоупотреблении слова учить и наказывать постоянно смешиваются: шалуна поучили — наказали; проучили — сильно наказали, так, чтобы долго помнил. Так и в слово „наказание“ вложен был народом учительный смысл; наказание не кара, а научение. Откуда же в школах — наказание принуждением, лишением или насилием?

Человек, взросший в грубых деревенских нравах, учит, как сам поучался, насилием, — иначе не умеет. На то он и невежа, мужик, человек темный; с него чего и спрашивать!Ну, а вот школа-то, — разве после стольких веков школьной истории все еще нет возможности наказывать поучением, словесно и добровольно, а не учить наказаниями, — с принуждением и насилием? Или знания и умения сами не влекут, так что надо к ним тащить за шиворот? Или доброе поведение так противно ребенку, что без кары не обойтись?

Да, говорит, будто бы, опыт, — теория, история педагогики — все зло только и есть теория и история, вещи книжные, а в живом деле никак нельзя без наказаний. Без наказаний-то, „как бы чего не вышло!“

И вот, в большинстве школ (особенно многолюдных) каждый день бывают наказанные принуждением или лишением, а иногда и насилием. Стоят мальчишки в углу и у стен на уроке и на перемене, оставляются после уроков, чтобы исполнить какую-нибудь работу (так что и работа является карою, а школа — казармою каторжников книжного зубрения), получают замечания в дневниках. И эти замечания сами дети должны показывать родителям, чтобы наказали и дома, — мало учителям школьных наказаний! слабы они; эти школьные наказания! И учителям не тягостно быть ежедневно с наказанными детьми, не совестно преподавать науку мальчуганам, стоящим в углу за равнодушие к этой науке, — ибо это в порядке вещей.

Теперь-то взрослые люди сочли-бы свою жизнь совершенна невыносимою, если бы их наказывали так часто и так произвольно, как школьников.

Да ведь и не за что, — скажут многие, — взрослые же не шалят.

Но это неверно: леность и разные мелкие нарушения порядка так же обычны среди взрослых, как и среди детей, и даже, по всей вероятности, более обычны. Вся причина сравнительной безопасности взрослых от наказаний — только та, что они взрослые. Взрослого зря не накажешь. Взрослый часто не побоится и пожаловаться. Взрослый и уйдет оттуда, где ему нехорошо. Дети же сами по себе почти беззащитны: они слабее взрослых, живут на счет взрослых, уйти им некуда, наказывать их в школах и дома принято. Нельзя же, говорят, не принимать мер к исправлению ребенка; а мера исправления, понятно, самая простая — наказание. Взрослого можно схватить и приняться за его исправление только тогда, когда он впадет в несчастие, на грубом, повседневном языке, называемое преступлением. Дети же всегда и все во власти взрослых, и исправлять их ничто не мешает.

Но, скажут, совершаются же иногда и детьми скверные дела, заслуживающие возмездия? Есть же в школе спокойные и рассудительные люди, которые могут определить точно ответственность виновного и меру наказания? И есть же и для школы точный закон, требующий исполнения, определяющий вины и мзды постоянным и непререкаемым образом, — закон, перед которым следует преклониться во имя высших интересов гражданственности?

И вот возникают вопросы: за что в школе наказывают? кто наказывает? и в каком порядке, на каких основаниях?

За что наказывают?

Наказывают чаще всего за всякие пустяки, за так-называемые шалости и нарушения порядка, за леность, неисправность, невнимательность; иногда за непослушание, драку, ложь и за другие более важные проступки. Шалостями считаются обычные и неизбежные проявления детской резвости, — пробежал не во-время, крикнул, махнул рукой, толкнул товарища. К наказуемым нарушениям порядка относится, если ученик зевнет на уроке, или засмеется, хотя бы тихонько, или скажет что-нибудь товарищу, хотя бы шепотом. Учитель говорит, — вяло, скучно, незанимательно (зачем ему стараться оживить урок, если он может наказать невнимательных?); или спрашивает урок; или делает продолжительный выговор провинившемуся (это легче, чем преподавать); ученик в это время обязан сидеть — не шелохнуться, не зевать, не разговаривать, не смотреть в окно, не читать посторонних книг, не играть в перышки или в крестики да нолики, — за все это накажут. Да и как же, — и сам не занимается, т. е. не слушает того, что неинтересно, и другим мешает заниматься, т. е. слушать то, что им тоже неинтересно.

Наказывают за неприготовление урока, за неисполнение заданных на дом письменных работ, — как будто изготовление урока есть повинность, которую ученик должен нести. Дело стоит совершенно так, как будто бы школа есть фабрика для изготовления уроков. Исполнил урок, — платят хорошею отметкой. Не исполнил — штрафуют. Совершенно забывается, что школа — не фабрика, а именно школа, что ученье — не обязанность, а право ученика, право, по большей части даже купленное взносом платы за ученье. Ученик имеет право пользоваться объяснениями учителя, а учитель полагает, что ученик обязан изготовлять ему уроки, на экзаменах и начальнических ревизиях давать такие ответы, чтобы учителя похвалили, и на уроках — слушать учителя.

Из этого превращения права в обязанность вытекает нелепый в правовом отношении проступок — „невнимательность“, — нелепый, впрочем, и с психологической точки зрения, ибо от ребенка вперед требуется то (умение управлять двоими мыслями), чему школа еще должна его научить. Наказуемым с общегражданской точки зрения проступком здесь был бы, конечно, только громкий разговор, прерывающий преподавание и потому недоступный в это время в таком месте общественного пользования, каким является школа во время преподавания (как, напр., театр во время представления). Но тихий шепот, учителю не мешающий, — но даже простое неслушание — выводить в проступки, — по истине нужна большая охота к наказаниям, чтобы поддерживать в школе такой насильственный порядок.

Перейдем к более важным проступкам. Здесь также много произвольного и ненужного. Непослушание, — иногда нелепому и несправедливому требованию. Вот, кто-то в классе нашалил, — стукнул, крикнул, фыркнул. Учитель не видел точно, но ему кажется, по разным соображениям, что это Иванов Алексей.

— Иванов Алексей, в угол, — распоряжается он.

— Да за что? — недоумевая спрашивает Иванов Алексей.

— В угол! — гневно кричит учитель.

Давать объяснение своего распоряжения мальчишке он считает ниже своего достоинства; притом шалун сам знает свою вину; его недоумение — притворство и дерзость, по мнению учителя.

— Да не за что! — досадливо возражает Иванов Алексей, — я ничего не делал.

— А, непослушание!

И уже не за чужую шалость, — что шалость! пустяки — шалость! За важный проступок, за „непослушание преподавателю“ наказывают злополучного Иванова Алексея.

Случается, наказывают за недонесение: кто-то нашалил, товарищи не выдают, никто не хочет быть доносчиком, правила чести еще не вытравлены требованиями школьного „благонравия“, — наказывают дежурных, а то и весь класс.

Наказывают за курение табаку, т. е. за действие, к учению нисколько не относящееся, законом не запрещаемое даже и для малолетних, и ни в каком отношении не постыдное, — ведь многие взрослые курят, и разве курящие хуже некурящих? А школа считает курение важным проступком (для ученика), строго преследуемым. Для последовательности надо бы запретить курение и учителям. А то как-то странно и дико видеть, что курящий учитель наказывает за курение ученика.

Наиважнейшим же проступком считается сказанная учителю дерзость! Ибо самою святою вещью в школе учителя считают учительский авторитет. Не даром так памятен и люб для учителей анекдот о глупом немецком учителе, который и перед королем, посетившим школу, не снял шляпы. В классе учитель хочет быть верховным властелином (я — хозяин на своем уроке, — любят говорить учителя), и под учительским авторитетом подразумевают они то, что всегда и во всех случаях учитель признается правым и ученики должны относиться к нему с самым глубоким почтением, и приказания его исполнять беспрекословно; всякая же попытка возразить учителю признается дерзостью.

Второй вопрос — кто наказывает?

Каждый учитель! Прядет их в день четыре на четыре урока, и каждый накажет. Пятый накажет на перемене. Шестой на улице заметит и тоже накажет. Что бы сказали взрослые если бы их наказывало каждое начальствующее над ними лицо?

Третье — в каком порядке наказывают?

В порядке восточного правосудия: пришел, увидел, наказал. Предполагается, что наказание должно следовать непосредственно за проступком, иначе оно уж не так подействует. Предположение неосновательное, и коренящееся лишь в том, что каждый учитель хочет иметь возможность произвольно расправляться с детьми, чтобы легче управлять ими. При такой поспешности может случиться ошибка в наказании, — ну, не велика беда! „Педагог“ рассуждает:

— У мальчишки живот не лопнет, если его и зря наказали; а разбирать всякий пустяк — некогда, — ведь и другие шалят, надо и за ними присмотреть.

Если наказанный чувствует себя невиноватым, если наказание наложено на него по ошибке (ведь и уголовные суды, после тщательного и продолжительного следствия, иногда ошибаются), то жаловаться нельзя, да и некому: все учителя — за-одно; этого требует, будто бы, принцип товарищеской солидарности. Уместна, подумаешь, речь о принципах тогда, когда несколько больших нападают на одного маленького! Если бы заведующий школою, — учитель более опытный и лучше знающий своих учеников, — видя, что ученик наказан явно по ошибке, и вздумал бы вмешаться, то ему сказали бы, что он подрывает учителев авторитет, — как-будто бы сто́ит чего-нибудь авторитет, основанный на несправедливости.

Но ведь все-таки, скажут иные, наказывают только шалунов и лентяев; если и пострадает такой ребенок иногда напрасно, так за то за ним есть не мало и таких проказ, которые остались нераскрытыми и безнаказанными, так что баланс этой бухгалтерии все же в его пользу.

Нет, наказывают всех. Ученик может вести себя безупречно,—но попадись он раз в совершенно случайном проступке, — накажут. А ведь мальчику не шаловливому попасться легче, чем шалуну: он не умеет скрывать свои шалости, потому-что и шалить-то не умеет. Так, другие увлекли. Справедливость (особая, школьная справедливость), однако, требует, чтобы и его наказали. Нельзя не наказать и лучшего за то, за что наказали худшего, — ибо заропщут худшие.

Вот, напр., ученик 2-го класса городского училища Р., сын садовника-немца. Мальчик ангелоподобный, — учится по всем предметам, не исключая чистописания, отлично, ведет себя безукоризненно. Учителя хвалили бы его каждый день, если бы хвалить было принято в такой же мере, как наказывать. Ему и нельзя шалить: отец уж очень строг. Но и с ним случился однажды грех. Урок скучен. В кармане машинально нащупывается ножик. Р. достает, едва ли сознательно (ведь его внимание усиленно направлено на урок) раскрывает ножик, проводит им две-три царапины на крышке стола. Учитель зорок, — накрыл. Улика на лицо, — нож в дрожащей руке преступника.

— Дневник! — требует учитель.

Замечание написано. Мальчик истерически рыдает.

— Пошел вон, мешаешь, — распоряжается учитель.

Р. простоял в коридоре. На перемене плачет; на следующем уроке плачет. Учитель, наказавший мальчика, вновь поступивший в это училище; Р—а он не знает. Но как только узнал о происшествии один из старых учителей, так немедленно же выяснилась необходимость поскорее уничтожить замечание и не жаловаться слишком строгому отцу на случайного преступника.

— Я же не знал! — оправдывался строгий молодой человек когда сослуживцы упрекали его в ненужной строгости.

Не знал? — а рыдания, а мольбы? а уверения товарищей, что Р. не шалит никогда, что его дома будут бить, что его не надо записывать? Ну, что, — все это детское. Т. е. легкое, лживое, пустое. Стоит ли разбираться в этом? Наказал, выгнал, вот и все!

По мнению большинства учителей, за всякий проступок непременно надо наказать. Иначе не будет никакой дисциплины. Ученики, — думает учитель, — меня в грош не будут ставить, если я их не стану наказывать; их надо обрывать и подтягивать постоянно, а то они наделают всяких безобразий.

Даже и те из учителей, которые в вопросе о наказаниях хотят стать „с веком наравне“, нередко говорят:

— Да я и не наказываю. Я только пишу в дневнике ученика то самое, что он сделал. Какое же это наказание?

В самом деле, какое же это наказание? Написал — и отпустил ученика, „не говоря худого слова“. Но отчего иные ученики берут эти дневники с записью от учителя с такою ожесточенною злобой в глазах? Отчего другие заливаются слезами, хватаются бессильными, бедными рученками за неуклонные учителевы руки, чтобы остановить эту грозную запись, и потом с воплями, с унизительными мольбами бегут за учителем по коридору, по лестнице, пока не закроется за ушедшим учителем дверь, и не исчезнет всякая надежда? Отчего многие из получивших замечание пускаются на всевозможные ухищрения, чтобы скрыть их от родителей, — выскабливают и вновь пишут, подделывают подписи родителей? — и все это с самою слабою: надеждой на успех: учителя зорки и догадливы, привыкли распознавать наивные ребяческие подделки, — обмануть их детям трудно.

Это лицемерное действие, — не наказал, мол, а только записал — именуется на благопристойном официальном языке общением школы с родителями: школа изволите ли видеть, призывает родителей к общему действию для воспитания в своем питомце добрых качеств и искоренения злых. В средних учебных заведениях еще такое обращение к родителям не опасно, — хоть и там есть родители, бестолково избивающие своих детей по жалобам из школы; но все же громадное большинство учеников тех училищ имеют родителей достаточно развитых и рассудительных, чтобы сознательно отнестись к школьным требованиям. Но в училищах, начальных, уездных, городских и т. п. обращение школы к родителям с жалобами на леность и шалости должно быть решительно осуждаемо. Родители учащихся в этих школах — люди, по большей части, простые, и могут помочь школе только тем, что высекут провинившегося мальчика. Учителя должны были бы знать,что часто, записывая замечание, они в сущности пишут приговор, присуждающий ребенка к телесному наказанию. Так уж лучше накажите сами, и еще лучше, не наказывайте вовсе. Если же наказание необходимо, то выбирайте наказания наилегчайшие, — и по возможности следует ограничиваться словесными наказаниями, — наставление, замечание, выговор.

И особенно настоятельно следует выражать пожелание, чтобы наказания, даже и наилегчайшие, налагались только в случае самой очевидной необходимости, и только тогда, когда вина и ответственность точно установлены. Несомненно также, что в интересах детей следует желать, чтобы наказывал только начальник школы, а не каждый учитель.

А самое лучшее — так хорошо устроить школу, чтобы не было и надобности в наказаниях. Устроить же хорошую школу, где детям было бы приятно и удобно учиться, конечно, очень трудно, и дорого, и требует общественного внимания...