1.

Служба с многочисленными и разнообразными командировками приводит к встречам со множеством людей. Часть из них хочется забыть поскорей, даже если это сложно. Но, как правило, в прокуратуру набирают далеко не худших представителей общества. Большинству хочется пожать руку от души.

Прокурор Смоленской области Виталий Борисович Лесовой, всего лишь юрист 1-го класса, лишь пару месяцев занимал этот пост после скандального увольнения предшественника. Смотрелся очень молодо и малокалиберно — невысокого росточка и тщедушного сложения, рука — как птичья лапка. Тем не менее, Леонид сразу почувствовал, что человек силой характера намерен компенсировать телесную немощь. И, скорее всего, ему это удаётся.

В первый же день съёмок с участием Курочкиной, это было 10 сентября, Лесовой прибыл к оцепленному милицией участку крепостной стены, построенной где-то на рубеже 16–17 веков. Даже спустя столетия фортеция смотрелась солидно и грозно. Ни наполеоновские вояки, уничтожившие важнейшие башни, ни вандалы-большевики, разрушившие более километра стен, не стёрли крепость с лица земли. Более того, обрушенные фрагменты, если убрать современный мусор, как нельзя лучше подходили для съёмок фильмов о Великой Отечественной войне, создавая фон, возникший будто после авианалёта.

Милиция окружила участок у Костырёвской башни. Молоденькие рядовые и сержанты с любопытством вытягивали шеи, всматриваясь в колонну автомашин, впереди — представительский ЗИС, доставивших кинозвёзд на площадку. Леонид, места в лимузине не удостоенный, скромно вылез из 402-го «москвича» и держался чуть на расстоянии от Курочкиной. Будь она политической фигурой, какой-нибудь Голдой Меир, выехавшей на палестинские территории, выстрела или удара ножом можно было ждать в любой миг. Но неизвестный преступник желал овладеть жертвой до убийства, что в публичном месте практически исключено. Прикидываясь ветошью, Леонид больше рассматривал милиционеров в одинаковых синих кителях, надеясь перехватить особо страстный взгляд вероятного маньяка. Конечно, усилия пропали зря, никто из местных правоохранителей не пускал слюну и не гладил себя по галифе у промежности, когда московские звёздочки покинули авто. Мужики излучали интерес, подобное действо для областного центра — событие номер раз, но и только.

Юлия Марковна вышла из ЗИСа как королева из кареты, дверцу перед ней распахнул помреж, он же протянул руку, неспешно выставила ногу в туфельке на высоком каблуке и опустила её на асфальт. Форменная военная юбка чуть приподнялась, показав желающим безупречной формы нижнюю конечность до колена — всего лишь средство передвижения, но для женщины ещё и орудие соблазнения. Сапоги, причитающиеся по сценарию, кинодива согласилась надеть только непосредственно перед съёмкой, когда обслуживающий её плебс поправит грим, причёску и одежду.

Две другие дамы, формально имевшие не меньший артистический вес, получили самый мизер восхищённых взглядов. Можно представить накал зависти и ненависти! Если Курочкину вдруг найдут отравленной или заколотой женской шпилькой, пара подозреваемых — налицо.

— Добрый день, Леонид, — Громов подошёл вплотную к подчинённому в сопровождении Лесового. — Что-нибудь рассмотрел?

— Только съёмочный бардак, по словам Курочкиной — обычный, — он пожал руки непосредственному начальнику и областному прокурору. — Смотрю на них и почему-то всё больше думаю о вашей версии, Виталий Борисович. Нину Гончаренко убил кто-то другой.

Прокурор сунул в рот папиросу и закурил. Поспешно отвёл руку в сторону — он был настолько ниже Громова и Воронова, что дым, поднимающийся вверх, попадал прямо им в лица.

— А я вот не уверен. Да, общих черт практически нет. Что общего? Женщина оказалась в малолюдном месте, трусы сорваны. Очевидно, имел место половой акт, но с презервативом — спермы преступника мы не получили. Но у неё проломлена голова, в то время как предыдущие все удушены. Никто не видел синий милицейский мотоцикл с красной полосой. Вроде почти всё иначе, так? Но теперь станем на место маньяка-милиционера. Он мог получить сведения, что разыскивается автор всех этих преступлений, и решил изменить почерк. К тому же мы не знаем, использован ли мотоцикл в последнем эпизоде. Не исключаю, просто не нашлось свидетелей. Так что, как говорят товарищи классовые враги, фифти-фифти.

— Лёня, ситуация неоднозначная, — вывел Громов. — Если последний эпизод лежит на совести того же серийного маньяка, твоя подопечная находится в относительной безопасности. Урода накрывает раз месяца в четыре. Тогда мы спокойно ждём окончания съёмок, ничего больше не находим и уезжаем. А в Смоленске зимой находят очередной труп изнасилованной симпатичной женщины. Потом опять через 4 месяца.

— Или чаще. Войдёт во вкус, шалея от безнаказанности и острых ощущений — секс длится минуты, а вот игра в кошки-мышки с уголовным розыском постоянно. Но… Сергей Михайлович, Виталий Борисович! — взмолился Леонид. — Если свежий эпизод с Гончаренко нам всё же подкинул иной злодей, то дело обстоит ещё хуже. Тогда в Смоленске действуют два неизвестных урода, оба опасны для жительниц. Номер первый, мотоциклист, как раз созрел для нового подвига. Номер второй теоретически может решиться на повтор в любое время. Если бы у меня в Смоленске жила симпатичная сестра, уговорил бы её покинуть город.

Прокурор сделал последнюю яростную затяжку и растоптал окурок.

— Я в понедельник выходил на председателя исполкома, потом на первого секретаря обкома, умолял провести агитацию в трудовых коллективах и учебных заведениях — призвать женщин к осторожности. Едва не получил выговор по партийной линии! Эти двое готовы закопать ещё десяток изнасилованных, лишь бы не признать публично, что в городе и области завёлся маньяк.

— По партийной линии — за что? — осведомился Леонид.

— За нераскрытие убийства Гончаренко, конечно. Те же убийства «раскрыты».

Вот так оно всё. По идее, главный ответственный за раскрываемость — начальник УУР УВД области, хоть Уголовно-процессуальный кодекс требует раскрываемости и от прокуратуры, и даже от судов. Но грозить прокурору области выговором, когда и двух суток не прошло с обнаружения тела — это перебор даже по советским меркам.

Вынужденный практически всё время проводить около Курочкиной, Леонид видел начальника областного УР лишь мельком. Угрюмый тип. Готов ли он рыть землю, только бы найти истинного виновника, или предпочитает навесить эпизод на первого попавшегося забулдыгу, с ходу непонятно. Виталий Борисович и тут высказал своё любимое «фифти-фифти». Упрятать в камеру опустившегося типа, которому самое место в ЛТП, чтоб сверху не трахали мозги, а самим спокойно искать настоящего преступника — как бы нормальная практика. Нет, ненормальная, конечно, но довольно распространённая. Вот только ни один сыщик в СССР не будет рвать жилы, раскрывая уже «раскрытое» в отчётности преступление, когда подваливает новое, и начальство всех уровней ревёт как пароходный гудок по поводу свежего эпизода: подавай сюда арестованного злодея!

Громов как-то рассказывал про межведомственное совещание, присутствовало начальство среднего уровня из МВД СССР, МУРа, прокуратуры, военной прокуратуры, КГБ и ещё кто-то. Выступал оч-чень солидный профессор из Академии МВД СССР, с кафедры оперативно-розыскной деятельности. Он с пафосом заявил: у нас в Москве раскрываемость тяжких и особо тяжких преступлений составляет 92 процента, тогда как в Нью-Йорке усилиями ФБР и местной полиции не дотягивает и до 40 процентов. Когда выходили из зала заседаний, МУРовец как-бы невзначай, но очень громко, произнёс: «Ну куда этим тупым выскочкам из Йеля и Гарварда до наших лимитчиков!» Все заржали, даже гебня заулыбалась, один лишь профессор сделал вид, что не расслышал.

Дай волю подобным Жавнеровичу, будут вам и 100 процентов раскрываемости. А толку?

Пока трое прокурорских обсуждали версии и жестокосердность областных чиновников, на съёмочной площадке началась суета. Командовал лысый еврей, надо понимать — режиссёр. Фамилия его совершенно не отложилась в памяти Леонида, в постсоветском мире как-то больше ценили создателей комедий — Захарова, Рязанова, Гайдая. Мимо проковылял Валентин Гафт, малозаметный на фоне исполнителей главных ролей.

Загорелись яркие прожектора, дающие достаточно яркий свет для аппаратуры, снимающей на киноплёнку. Поскольку о светодиодных светильниках здесь ещё никто не слышал, к осветительной аппаратуре тянулись провода толщиной в руку, передающие какое-то сумасшедшее количество ампер. О счетах за электричество не думали, в СССР 1969 года оно было почти бесплатное. Сбоку площадки возвышалось массивное сооружение, напоминавшее строительный подъёмный кран и позволявшее возносить оператора с камерой на несколько метров — так приходилось изгаляться в отсутствие дрона, способного нести телекамеру значительно выше.

— Ладно, Лёня. Развлекайся, — велел Громов. — Жаль, что из-за привязки к Курочкиной ты не можешь во всём участвовать.

— Не подкалывайте. Слишком избалованная особа. Кстати, Каракозов обещал, что за Румянцевой и Королёвой тоже присмотрят.

— Вот ты и присмотри, специалист по актрисам.

— Как⁈ Они трое терпеть друг дружку не могут. Вне съёмок будут порознь.

— Угрозыску области поручено обеспечить их личную безопасность, — добавил Лесовой. — Но не факт, что за каждой будет ходить топтун. Правда, насколько я могу судить, только Курочкина вполне отвечает эстетским запросам нашего маньяка. Румянцева — так-сяк, Королёва вряд ли.

Кстати, погибшая Нина Гончаренко выпадает из общего ряда жертв. Ничего так внешне, судя по прижизненным снимкам, но далеко не красотка как остальные. С другой стороны, если маньяк опустил планку требований, то и Елена Королёва, призванная сыграть роль второго плана связной-подпольщицы, тоже вливается в группу риска.

Расставшись с коллегами, Леонид побрёл к палаткам, где находились гримёрные, там застал Юлию Марковну, с удовольствием закатившую скандал. В сцене, снимавшейся до обеда, она не была задействована, в ней Румянцева, исполнительница главной роли, должна была вместе актёром-партнёром, изображавшим немца, лезть в кузов грузовика, потом ехать куда-то, ведя долгие душещипательные разговоры, Курочкина и Королёва томились в ожидании, небольшая склока очень помогала его скоротать.

— Люди идут в кино, а в кино должно быть красиво! Даже если женщина одета под партизанку, прости Господи, она должна выглядеть императрицей в партизанской одежде, а не швалью подзаборной!

— Некоторых как ни одень, на императрицу не тянут… — ввернула шпильку Королёва, тоже отнюдь не в бальном платье, но Курочкина её не слушала и продолжала наседать на помрежа, пришедшего проверить внешний вид актрис перед выходом на площадку.

— Наш режиссёр Адольф Самойлович дал понять самым категорическим тоном: ни вы, ни Елена Георгиевна не должны перетягивать на себя внимание от образа Людмилы Черновой. Поэтому никакой яркой косметики. Лица чуть чумазые. Где в лесу вы могли бы за собой ухаживать? Ох, Юлия Марковна… Смените чулки. Эти никак не выглядят на 1942 год.

— Может, мне и бельё поменять на мешковину для картошки? — Курочкина взяла новую ноту. — А если Румянцева столь блеклая, что её затмевают две исполнительницы в проходных эпизодах, то какого чёрта вообще притянули эту немощь? Ради второй «Альпийской баллады»? Да она и первую провалила! Пока не отсняли много, хотите, я отыграю эпизод в главной роли? Посмотрите! Кто я, а кто Румянцева? С её противным визгливым голосочком.

— Переозвучат нормальным голосом, — вмешалась Королёва. — Вот ты, Юля, и переозвучивай, всё равно у тебя роль без слов. Твой прокуренный бас куда лучше пойдёт, чем детский визг Румянцевой.

— Так… Давайте не переливать из пустого в порожнее, — начал терять терпение помреж. — Все роли утверждены, в том числе озвучка. Юлия Марковна, Адольф Самойлович ничьи капризы терпеть не намерен. Румянцеву не заменить, а вот согласовать вашу замену — проще простого.

— Как будто он мне одолжение делает! — не унималась Курочкина. — Да на этот бездарный фильм с идиотским сценарием пойдут только ради меня, вспоминая «Новогоднюю ночь».

Она вскочила и начала кружиться, напевая:

Пять минут, пять минут!

Бой часов раздастся вскоре!

Пять минут, пять минут!

Помиритесь те, кто в ссоре!

(Сл. В. Коростылёва)

В сапогах и в телогрейке она всё равно оставалась той самой Леночкой Крыловой, с которой Румянцевой не суждено тягаться ни в какой ипостаси.

— Да, одолжение! — помреж, относящийся к категории мужчин, кому женщины уровня Курочкиной, да и уровня Королёвой тоже, не за деньги не дадут никогда, приблизился к точке кипения. — Ваш, извиняюсь, всё ещё муж неоднократно звонил Адольфу Самойловичу и требовал убрать вас даже с этой мизерной роли! Адольф Самойлович настоял, но его терпение не безгранично. Надевайте штопанные рейтузы, если угодно — да хоть поверх ваших импортных чулок. И дайте гримёру нормально работать. Ну кто так в 1942-м году красился?

— Только шлюхи с Унтер-дер-Линден, — немедленно ввернула Королёва, стрельнув глазами в сторону Леонида. Потом перевела огонь артиллерии на Курочкину. — Дорогая! Твоя роль — это же советский человек.

«Шлюхи» и явный намёк на молодого любовника при живом «всё ещё муже» чётко попали в самое яблочко. Юлия опустила зад в складное кресло и принялась стаскивать сапоги. Казалось, над её курчавой макушкой вьётся дымок… Леонид гадал: правый кирзач полетит в Королёву, левый в помрежа или наоборот?

— Что же… В Советском Союзе тоже есть бомжихи. Ты, Леночка, на роль бомжихи подходишь идеально. Как и вам, Захар Денисович, впору немытые женщины в чулках 1942 года. Передайте Адольфу… какое прекрасное имя для фильма про войну… что я выполню все его требования и даже капризы. Кроме постели.

Леониду стало противно. Юлия Марковна, конечно, отличалась взбалмошным характером, как и все красотки, переизбалованные мужским вниманием и киношной популярностью, пусть уже поблекшей к 1969 году, но представлялась более утончённой. Сейчас, уязвлённая, она вела себя слишком уж неподобающе. Грубо и бестактно.

И как охранять их, тараканов-женщин в банке? Скорее следить, чтоб не напали друг на друга, не поубивали. Маньяк останется без удовольствия.

Леонид отошёл от палатки дыхнуть воздухом, свободным от взаимной ненависти. Через пару минут к нему выкатился помреж, судорожно сунувший в рот папиросу.

— Будете? — он протянул открытую пачку.

— Нет, спасибо.

— Хорошая у вас работа. Не нервная. Конечно, у нас в кинопроизводстве не насилуют, не убивают и стреляют только холостыми… Но жажда убийства на меня накатывает едва ли не ежедневно. Надеюсь, вы не используете эти слова, чтоб сделать меня подозреваемым.

— Как знать… Очень похоже. На вашем месте я бы точно кого-то из них придушил.

— Вы шутник! — рассмеялся киношник. — Нет, тут иначе. Терпеть унижения от артистов и более опытных коллег по цеху — это обычное дело. Нас с самого начала готовят. Хуже другое — ради чего терпеть. Я снял дипломный фильм и короткометражку. Всё! Никакие предложения, никакие сценарии, что бы я не приносил, словно упираюсь в стену. Непробиваемую. На «Мосфильме», «Ленфильме» и студии имени Горького хватает своих гениев, в союзных республиках поддерживают местных, жаждущих славы, даже если те — полные бездари. В круг избранных не попасть!

— Еврейская мафия?

— Да что вы! — махнул пухлой ручкой помреж. — При чём тут… Я сам — еврей. Мне говорят: таки поймите, планы «Мосфильма» расписаны на 5 лет вперёд, и ви, Арон Моисеевич, ой вей, в этих планах не значитесь.

Трудно сказать про режиссёрские таланты, но особо противного еврея помреж изобразил классно. Наверно, насмотрелся вживую.

— Перейти в прокуратуру не предлагаю.

— Нас дальше адвокатуры не пускают. Это у вас — привилегии. С актрисами спать…

Пришла очередь веселиться Леониду.

— Клянусь, в Законе о прокуратуре СССР это право никак не прописано. Любой мужик может договориться. Если умеет договариваться.

— Если имеет ваш рост и ширину плеч, — позавидовал Арон Моисеевич, сам сантиметров на 10 ниже.

— Купите ботинки на толстой подошве и позанимайтесь с гантельками.

— Нет уж… Леонид! У вас правда — пистолет под пиджаком?

— И даже не бутафорский.

— То есть разговоры про то, что убита не одна, а две женщины, не обман?

— Обман, конечно. Четверо. Все — симпатичные. Поэтому и присматриваем за вашей ядовитой троицей. Арон, вы вряд ли броситесь спасать Румянцеву или Королёву в опасной ситуации, за Юлией Марковной я сам наблюдаю плотно… Но если увидите хоть что-то подозрительное, немедленно сообщите, ладно?

— Конечно. Актрисы действительно порой ведут себя как змеи. Или хуже. Профессиональная традиция. Но не переснимать же эпизоды, если кого-то из них убьют до окончания съёмок!

Во всяком случае, в этот день обошлось без жертв. Единственный эпизод на натуре с Курочкиной был отснят всего за три дубля, проходной. Скорее всего режиссёр не придал ему такого значения, как длинным и жутко неестественным диалогам исполнителей главных ролей. Часть артистов освободилась, они, как и Леонид, расселись по двум машинам и отправились в гостиницу «Смоленск» на Большой Советской улице.

— Сценарий — полная чепуха. Надуманный сюжет, картонные персонажи… Если бы не происки моего благоверного мужа-негодяя, я бы ни за что не согласилась на эту мизерную роль, — бухтела Юлия Марковна. — Откажись — и вообще постепенно исчезнешь из титров.

— И в чём чепуха? — равнодушно спросил мужчина, ехавший на заднем сиденье «москвича» рядом с Леонидом.

— Ну хотя бы в том, что немец перед войной сбегает в СССР, получает убежище, паспорт… Боже, какая чушь! Даже советских, кто работал в торговых и дипломатических представительствах, практически всех замели и расстреляли как шпионов. Немец из Германии⁈ Сразу к стенке.

Леонид промолчал, в душе согласный. Волна разоблачений о зверствах сталинского режима, прокатившаяся в первые пять лет правления Хрущёва, при Шелепине и Гагарине сошла на минимум. Конечно, усатого больше не прославляли как гения всех времён и народов, но в геноциде населения СССР его больше не обвиняли. Перегибы, репрессии, нарушения законности — да, факт, да, имели место. Приняли к сведению и живём дальше. Громкое и всенародное покаяние в преступлениях коммунистов 1930−40-х годов привело бы к размыванию идеологической базы так называемого народовластия со всеобщей поддержкой КПСС, далеко не всегда искренней. Гагарин, пожалуй, выиграл бы всеобщие равные и свободные выборы, но он сам себя ограничил двумя сроками. Тому, кто придёт через 10 лет, понадобятся моральные костыли для обоснования собственной власти.

Курочкина в идеологическом отношении была, наверно, тихим ужасом для гебистов, пасущих артистическую богему. На сцене и перед камерами говорила лишь то, что прописано в пьесе или сценарии, зато любила шокировать вольнодумством. Если муж, почти уже бывший, коль желал напакостить, донёс бы о её политической неблагонадёжности, вполне бы сработало.

Да что политика… Её не устраивали режиссура, свет, костюм, грим, игра партнёров, гонорар за съёмочный день. Если кратко, то — всё.

В гостинице расходились по номерам, она выразительно посмотрела на Леонида. Дождавшись, когда в коридоре не останется никого, тот загляну в номер актрисы и попал в жаркие объятия.

В эротических романах пишут: накажи меня, подразумевая секс с элементами садизма-мазохизма. Юлия решила «наказать» телохранителя, выплеснув всё недовольство, накопившееся за день, а когда пошла на второй круг, он опрокинул её на спину, приговаривая:

— Я — режиссёр, а ты — отвратительная актриса. Бездарь! Сейчас научу тебя сниматься в кино! Начнём с проверки домашнего задания: порно!

Удивительно, но даже столь примитивная ролевая игра завела её до чёртиков.

Когда пресытились оба, Леонид вспомнил о службе.

— Никуда не выходи из гостиницы без меня. Я должен отчитаться перед начальником.

— О том, насколько плотно меня опекаешь? — снова её обычный низкий смешок. — Ты достиг предела плотности. Не только рядом, но во мне.

Её лицо ещё хранило какие-то остатки грима, а после секса женщина выглядела, мягко говоря, взъерошенной. Душ, переодевание, причёсывание, самопокрас… Минимум на час можно быть уверенным, что из гостиницы не убежит.

Леонид заскочил в свой номер, минимально привёл себя в порядок, затем постучался к Громову. Там же сидел и Ловкнис.

— Мадам тебя отпустила? — съязвил рижанин, едва увидев более счастливого в личной жизни коллегу. — А мы, трудовая интеллигенция, распут-тываем убийства.

— Кто на что учился… Знаешь анекдот? Подвал дома затопило из прорвавшейся канализации. Сантехник развёл руками, а интеллигент-инженер взял у него разводной ключ, зажал его в зубах и, пока сантехник собирал по три рубля с жильцов, нырнул в жижу. Уровень дерьма начал понижаться, довольный интеллигент выныривает, сплёвывает забившееся в рот и говорит: «Учись! А то так и будешь всю жизнь только ключи подавать».

Айварс, обычно не лезший за словом в карман, в первую секунду не сообразил чем парировать и только насупился, развеселив обиженной мордочкой Воронова и Громова. Начальник смилостивился:

— Ладно, интеллигенция, повтори Леониду — что там накопал.

— По старым делам ничего. А вот по убийству Гончар-ренко есть одна зацепка. Никто не проверял альтернативные версии. Маньяк-маньяк… А её муж Всеволод Гончаренко служит участк-ковым в Заднепровском районе.

— Может, у нас уже прицел сбивается, мы в каждом преступлении начинаем подозревать милицейское участие, — вздохнул Громов. — Но я поверил интуиции Айварса и сам допросил вдовца. Очень аккуратно, не задавая напрямую вопрос — есть ли алиби на момент убийства. Подвёл этому моменту деликатно: почему не встретил жену по дороге с работы. Гончаренко, без преувеличения, взорвался! Стал кричать на меня, что все ищут маньяка, одни мы только суём нос куда не надо.

— Оч-чень ненатурально себя вёл, — подтвердил Айварс. — В тот вечер был на службе до 24−00. Делал поквартирный обход дом-ма, где произошла квартирная кража. Там всего 8 квартир, много ли времени надо?

— А железнодорожные пути, у которых нашли тело…

— Да, Лёня. Не прямо на участке Гончаренко, но довольно близко. И мы с Айварсом на распутье. Если продолжать копать под него, то головоломка начинает складываться. Это идеальный кандидат в убийцы, две из трёх убитых замужних женщин отправляются в лучший мир именно руками своих мужей. Мотив всегда можно придумать, в семье никогда не бывает всё безоблачно. Тем более детей у них не родилось, старший лейтенант не остался бы отцом-одиночкой. Жавнерович уже колол бы лейтенанта. Но если на самом деле убил маньяк…

— Или участковый использовал ситуацию, чтоб под-дозревали маньяка, — вклеил Айварс, более других верящий в убийство по личным мотивам. — Убил, потом сорвал с неё и разорвал трусы. Сделал ссадину у влаг-галища, чтоб подозревали насилие. Никто не будет насиловать собственную жену на железнодорожном пол-лотне. Прав областной прокурор, нельзя исключать имитацию.

— Значит, натравим на участкового кавалерию, — Громов имел в виду их сопровождение из ГУУР. — Местным нельзя давать знать, что появился подозреваемый. Участковый — мелкая сошка, на его защиту не бросятся. Скорее утопят. Поручу установить за ним наблюдение, выяснить связи. А, гори оно всё огнём, провести у него незаконный обыск. Как он у милиции называется? Негласный оперативный осмотр места жительства, так?

К сожалению, Леонид ничем не мог им помочь, кроме как участвуя в рассуждениях. Да и на «пост номер один» пришла пора возвращаться.

На стук в дверь Юлия Марковна не открыла. Леонид сбежал вниз к администратору, махнул удостоверением… Да, постоялица этого номера покинула гостиницу, ключ оставила. С кем ушла? Администратор не запомнил.

В другой жизни метнулся бы к секьюрити, требовал записи с камер… Но на календаре был всего лишь сентябрь 1969 года, ни о каком видеонаблюдении и речи нет.

Леонид выскочил на Большую Советскую и огляделся по сторонам. Знакомой фигурки с осиной талией не увидел нигде.

2.

Юлия Марковна только фыркнула, услышав обвинения в легкомыслии.

— Я — не подследственная! И ты мне — не конвой! Моя жизнь — это только моя жизнь. Захочу — утоплюсь. И что мне за это сделают прокуратура с милицией?

Они препирались в её номере стоя, присесть и, тем более, прилечь актриса не предложила.

Многомудрый Каракозов предусмотрел такой вариант, снабдив Леонида несколькими фотографиями, пришедшимися сейчас очень кстати.

— Дорогая, свобода твоей воли — моя высшая ценность. Но вот только маньяк не столь деликатен, запросто поступит против воли. Про московского психа уже забыла? Напомню! — он сунул ей фотокопии рисунков и коллажей, обнаруженных в квартире психопата-поклонника. — Тот шиз всего лишь угрожал, не исключаю, что его агрессия не простиралась дальше писем и телефонных звонков. Смоленский же действует. И вряд ли по своей воле ты окажешься трахнутой и с проломленной головой.

Кинозвезда в крайнем возбуждении, когда гнев из-за упрёков перемешался с воспоминаниями о страхах, пережитых в Москве, была чудо как хороша. Умело наложенная косметика скрыла, что ей перевалило за тридцать, грудь вздымалась, глаза сверкали как бриллианты, дыханием можно было надуть аэростат… Выкручиваясь из нелепой ситуации, выдала стопроцентную глупость:

— Думала, ты меня ревнуешь, что ушла из гостиницы неизвестно с кем!

— Да, обязанность сохранить тебя живой стала личным и глубоко непрофессиональным делом. Только ревность не причём. Я стал за тебя переживать не только из-за задания, а потому что…

— Не продолжай!

Швырнув на пол фотокарточки, Юлия буквально набросилась на него, обвила руками шею, впилась губами в губы, пустив в ход язычок, даже ногой обхватила. Они повалились на гостиничную кровать, не размыкая объятий. Лишь через минуту пришлось чуть отстраниться — чтоб избавиться от мешающей одежды, и то не всей, женщина желала любовника столь сильно и с нетерпением, что не тратила времени на лишние пуговицы.

Постфактум было немного смешно. И в этой, и в прошлой жизни ему не приходилось заниматься любовью, оставшись в рубашке, галстуке, туфлях и носках, но без всего остального. Претензии? Нет, вполне доволен.

— Я немного прошлась по магазинам, — призналась Юлия. — Бедняги! В отделе одежды в универмаге у них ещё беднее, чем в московском ГУМе или ЦУМе. Хоть шаром покати. Муж обещал мне гастроли во Франции, Париж, Елисейские поля…

— С моей стороны и обещать-то неловко, — признался Леонид.

Конечно, в Париже он бывал. Елисейские поля — это сплошные магазины с товарами по абсолютно непомерным ценам, наверно, что-то там покупают богатые туристы, кого не отпугнули толпы чернокожих африканцев и арабов с Ближнего Востока. А также запахи — автомобильных выхлопов, травки и мочи, они особенно сильны ближе к Эйфелевой башне, где быдляк справляет нужду совершенно по-собачьи — где стоит, там и отливает. Наверно, Париж 1969 года ещё не таков, французов пока что больше, чем понаехавших, и не загажен центр. Зато в прежней жизни купить путёвку на автобусный тур Берлин-Париж, да ещё с визовой поддержкой, было просто.

Сейчас — вообще нереально. Любая путёвка стоит космических (по советским меркам) денег, нужно собрать характеристики с места работы и от парткома или комитета комсомола, а также от профкома, в каждой должно быть написано, что будущий турист верен делу Ленина и построения коммунизма, товарищи за него ручаются. Иными словами, не станет невозвращенцем. А если станет? То подписанты этих характеристик получат люлей по самые гланды. Оттого изо всех сил стремятся подобные характеристики не давать.

Потом кандидата на поездку рентгеном просвечивают комитетчики. Часами мучают собеседованием с провокационными вопросами. Они вправе зарубить, не называя причин. Даже если речь идёт о поездке в «братскую» Польскую Народную Республику, никаких послаблений — дело серьёзное.

Даже если виза выдаётся театральной труппе, и товарищ майор имеет донос, что какая-нибудь Курочкина славится длинным несдержанным языком, запросто вычеркнет её. Ломается репертуар? Не его проблемы. Как говорил товарищ Сталин товарищу Берия, незаменимых людей нет. В том числе руководителей театров. Вам всё ясно, товарищи? Вот и ищите замену подозрительного субъекта на верного члена ленинской партии.

Наконец, придётся несколько месяцев бегать по инстанциям и тупо ждать загранпаспорта…

Леонид надеялся, что в этой реальности, гагаринской, градус маразма понизится. Но не сразу, не сразу.

— А после смоленских «Елисейских полей»?

— Не скажу! — она одёрнула платье и собрала в ком бельё, впопыхах сброшенное на пол. — Но если ты поклянёшься, что не напишешь в рапорте начальству…

— Думаешь, я с ними столь откровенен? Докладываю, что опекаю тебя даже в кроватке?

— В кроватке — так, шалость… Мы с Валентином давали левый концерт. О них все знают, но делают вид, что ничего не происходит. А если огласка примет официальный характер — беда. Вплоть до моего увольнения из театра.

— Валентин — это Гафт? Уже ревную.

— На здоровье. Ревнуй хоть к Магомаеву. Не знаю, какой Валентин любовник, не проверяла ещё, но вторым номером работает хорошо, — Юлия подошла к зеркалу, критически осмотрелась и принялась снимать помятое платье, Леонида ничуть не стесняясь. — Ты же знаешь, заработки у нас совсем не звёздные. Муж давно ничего не даёт. За эпизодическую роль в фильме какие-то крохи получу, но мало и через месяц-два. Поэтому на выездах что-то обязательно организуем. Я пою, он подыгрывает. С другими партнёрами сложнее, требуют равную долю. Валик согласен на треть.

— Скромняга. И сколько его треть составила?

— Опять допрос… Когда в моём присутствии перестанешь быть милиционером?

Она обернулась. Даже в ужасном советском белье — мягком бюстгальтере, плохо поддерживающем грудь, и в широких трусах — смотрелась великолепно. Очень тонкая талия шикарно подчёркивала идеальную линию бёдер. Животик был совершенно плоский, без грамма лишнего жирка, хоть абсолютное большинство советских дамочек после 30 лет быстро и необратимо прибавляли в весе. Юля не ходила на фитнес, и слова-то такого не знала, но много занималась танцами, они позволяли держать форму. С прошлых утех прошло не так немного времени, Леонид почувствовал просыпающееся неодолимое влечение. С трудом вернулся к последнему заданному ей вопросу.

— Один мой товарищ сказал: милиционер — это на всю жизнь. Когда иду в баню и снимаю штаны, то вижу, что у меня прямо в ноги въелись полоски от лампасов. А если без ха-ха, то только когда минует непосредственная для тебя опасность. Потому интересно: ради какой суммы ты готова пренебречь моей защитой?

— Мне сотня и 50 рублей Гафту. Много? Да если пойду петь в любой московский ресторан, буду каждый вечер получать по сиреневой бумажке! В выходные — больше. Но из театра выгонят. В кино не пригласят. Со временем забудут Леночку Крылову и её песню про 5 минут.

Сиреневая бумажка — это 25 рублей. 20 вечеров в месяц дадут чаевых на полтыщи плюс какая-то официальная зарплата. Столько в СССР получают разве что академики и маршалы Советского Союза. Но Юля права — это ненадолго. К тому же сопьётся. Кажется легкомысленной, но в целом вполне рассудительная женщина.

— Подытожим. От имени Генерального прокурора СССР дозволяю тебе левые концерты. Более того, если возникнут какие-то тухлые склоки, та же Румянцева начнёт возбухать, что её не приглашают выступать за сто рублей, я помогу соорудить отмазку. Типа была оперативная необходимость в связи с расследованием уголовного дела. Но моё присутствие обязательно. Гафт не будет ревновать?

— Будет! — рассмеялась женщина. — Он тоже женат, но готов отдаться любой смазливой, особенно в поездках, его брак трещит по всем швам, как и мой. Зато я скажу ему, что ты в доле. 10 рублей хватит?

Теперь уже смеялся Леонид.

— В деньгах меня ещё никогда так мелко не ценили. Хватит командировочных… и тебя. Иди ко мне!

Она не отказалась.

Естественно, о левом концерте Леонид поведал Громову и Ловкису на следующее же утро, опустив лишь интимные детали общения с Курочкиной. Нормального общепита в утренние часы в гостинице не наблюдалось, все трое завтракали в буфете, взяв по стакану кофейной бурды и по тарелке картофельного пюре с варёной сосиской. Говорили тихо, чтоб не слышали другие постояльцы.

— Возвращаемся к версии, что маньяк, убивший трёх первых — милиционер-мотоциклист, Гончаренко выводим за скобки. Значит, нужно привлечь внимание маньяка к Юлии. Предлагаю устроить в УВД области концерт с её участием и других московских артистов. Она на сцене затмит всю съёмочную группу. От УВД до гостиницы пойдёт одна, я случайно отлучусь. Наблюдаем, если что — хватаем злодея. У нас же шесть оперов и две машины.

— Красиво, но слишком просто. Сомневаюсь, что получится. Хотя… Если в первый вечер не нападёт, начнёт выслеживать. Айварс, что у тебя с мотоциклистами?

— Работаю, Сергей Михайлович. Сыщики помог-гают. Всего в УВД и райотделах 39 мотоциклов с коляской, «уралы» и «днепры». 4 давно не на ходу, осталось 35. Итого три с пол-ловиной десятка офицеров, старшин и сержантов. Лобовые методы — спросить «не ты ли маньяк-убийца», конечно, не применяю. Поднимаем документы — кто в дни убийств был на службе и где.

— Слабый вариант. Если мотоцикл закреплён за участковым, тот после службы едет на нём домой. И во внеслужебное время тоже пользуется, — возразил Леонид.

— Знаю. Попутно выясняем другие подробности. За три дня и так много собрали. Сергей Михайлович взял на себя Гончар-ренко, я целиком на мотоциклистах.

Очень заметно, что за месяцы среди русскоязычных, в том числе белорусов и украинцев, Айварс начал говорить по-русски свободнее, меньше запинаться. Наверно, и мысли в его мозгах сразу формировались русские, он не тратил времени на внутренний перевод с латышского. Как заметил Громов, когда Ловкнис не слышал, «скоро станет нормальным советским человеком».

Они разошлись. Двум прокурорским работникам предстоял насыщенный день, Леониду выпало прохлаждаться — скучать на съёмочной площадке, откочевавшей от крепостных стен в «партизанский лес», ужинать с артистами, а потом составить компанию Юлии с Валентином.

Гафт, как выяснилось, в большей степени выполнял работу продюсера, нежели партнёра по сцене. Он успел договориться с профкомами нескольких крупных предприятий, на 11 сентября планировалось выступление в Доме культуры Смоленского «Кристалла».

— Надеюсь, расплатятся правильно, — прикидывал Валентин Иосифович. — Хотя бы и готовой продукцией. — Юленька, любишь бриллианты?

Леонид не удержался и выдал: Diamonds are a girl’s best friend. Хит группы ВИА Гра «Лучшие друзья девушек — это бриллианты» ещё не прозвучал, но в СССР уже прошёл фильм с советским прокатным названием «В джазе только девушки», где про бриллианты пела Мерилин Монро.

Они катили по вечерним улицам на «волге» председателя профкома, усатый пожилой водитель клеил ухо к их разговорам, а Гафт, сидевший впереди справа, возмутился:

— Молодой человек! Не к вам обращаюсь.

— Постой, — вмешалась Юлия. — Что за песня?

— Про бриллианты? Из американского фильма. Попытаюсь по-русски… Сейчас… — он сделал вид, что напрягается с переводом, на самом деле извлекал из памяти хотя бы припев. — Вот: «Не хочу теряться в сам-сам-сомнениях, выбирать один из ста вариантов…»

Потом вымучил из себя другие куски незатейливого текста. Мотив он изобразил приблизительно, но Курочкина с её абсолютным музыкальным слухом сориентировалась моментально и спела куплет своим низким голосом да так, что, наверно, обзавидовалась бы и Вера Брежнева.

— Лучшие друзья советской девушки — это «Капитал» Карла Маркса и судьбоносные решения последнего партсъезда, — нравоучительно бросил Гафт. — Пусть наш концерт неофициальный, мы не утверждаем репертуар в отделе культуры облисполкома, но идеологически должны быть идеальны. Иначе мои гешефты на остальные концерты пойдут прахом! И всё из-за вас, молодой человек. Юля, вспомни — сколько выступлений сорвалось у Володи Высоцкого из-за обвинений в воспевании воровской романтики.

— Да, Валентин! — с деланой покорностью согласилась Курочкина и невероятно серьёзно спела, размахивая кулачком:

Сегодня мы не на параде,

Мы к коммунизму на пути.

В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди!

(В. Харитонов)

— Так-то лучше… Не переборщи.

Это выступление Юлии Марковны на «Кристалле», как и театральное в Москве, Леонид смотрел сбоку из-за кулис. Она пела, танцевала. Исполняла сценки, короткие моноспектакли. Гафт объявлял её, аккомпанировал на фортепьяно, сам выходил к публике, зачитывал короткие эпиграммы, давая партнёрше возможность передохнуть. Словом, работал вторым номером, ещё не раскрученный. «О бедном гусаре замолвите слово», «Здравствуйте, я ваша тётя» и другие его многочисленные звёздные роли ждали своего часа, а талантлив он был и тогда.

Курочкину долго не отпускали, осыпали овациями, вызывали на бис… На том уровне популярности, выступай она в постперестроечные годы, с одного концерта рубила бы десятки тысяч долларов, думал Леонид. А тут ста рублям радуется и боязливо крутит головой — не сочтёт ли кто-то эти деньги «нетрудовым доходом».

— На прощание я спою отрывок из одной песни, которую посвящаю передовикам производства и победителям социалистического соревнования на заводе «Кристалл», выпускающим такую нужную стране продукцию!

И выдала а-капелла: «Все они прекрасны без исключения, лучшие друзья девушек — это бриллианты».

— Твою мать… — прошипел Гафт, стоявший рядом с Леонидом. — Доигрались.

— В связке с социалистическим соревнованием знатных огранщиков — пронесёт, — пообещал Леонид, но был удостоен лишь свирепого взгляда.

Потом он нёс охапку цветов, Гафт не взял в руки ни единого букетика, демонстративно сунув пятерни в карманы пиджака. Оба вышли через служебный вход, до машины нужно было пройти метров сто или двести. Но двое или трое самых горячих поклонников подкараулили Курочкину и здесь.

— Подержи цветы, я их шугану, — попросил Леонид.

— Можешь выбросить в ближайшую мусорку. В гостиницу всё равно не повезём. Зачем нам реклама, что левачили?

Актриса сама отшила троицу навязавшихся, надо думать — тактично. Издали одарила их воздушным поцелуем и застучала каблучками к «волге», не дожидаясь штатных сопровождающих.

— У вас с ней серьёзно? — спросил Гафт.

— Не знаю. Сугубо её инициатива, — признался Леонид.

— Она намного старше!

— Не существенно. Но совсем из другого мира. Да и какая мы пара — я по командировкам, она по гастролям…

— А вот мы — из одного мира.

— Но ты же женат.

— Азохен вэй, как говорил мой дед Рувим. Это горе, а не брак. Да, супруга — умница, красавица. Звезда Дома мод, манекенщица. Мне половина Москвы завидовала. Но жить с ней невозможно! Постоянно тянет в дом какую-то живность. Котят, щенков. Суёшь ноги в тапки, а они обоссаны. Терпел… Больше не могу. И дело даже не в этих шерстяных чертях. В любой ситуации эти блохастые для неё дороже, чем я. Какой мужчина выдержит? Разводимся.

Юлия тем временем остановилась на краю тротуара, не доходя до «волги», закурила. Оба сопровождавших тоже замедлили шаг, и в этот момент около актрисы притормозил мотоцикл с коляской.

В поздних осенних сумерках цвет его плохо различался. Водитель был в штатском плаще и в белом шлеме. Он, не заглушая мотор, слез с седла и потопал к Курочкиной с предложением «покатаемся, красавица», продолжение текста Леонид не услышал. Цветы упали на асфальт, несколько дальше грохнулся ничком мотоциклетный обольститель с заломленными за спину руками, скованными наручниками. Всё произошло буквально за 3–4 секунды, Юлия даже не успела испугаться.

Зато байкер перепугался, особенно когда ствол «макарыча» упёрся ему в ноздрю.

— Встаём без глупостей. Садишься в коляску. Едем в милицию. При сопротивлении получаешь в печень. При попытке бежать — пулю в башку, — сидя верхом на задержанном, Леонид обернулся к Гафту: — Валентин! Держи ключи от машины. Отвези Юлю в гостиницу, и пусть не выходит до моего возвращения.

Он поднял задержанного и усадил в мотоцикл. Курочкина несмело приблизилась.

— Это — он?

— Разберёмся. Будь осторожнее. Я не смогу тебя защитить в ближайшие часы.

Водитель, ставший пассажиром, немного пришёл в себя и начал канючить: отпустите, я ни в чём не виноват, но Леонида не разжалобил.

Из УВД недотёпу отпустили после полуночи — на поруки жене. И мотоцикл оказался тёмно-серым, и сам персонаж отсутствовал в Смоленске около полугода, то есть имел алиби на три эпизода из четырёх. А что снимал подружку прямо на улице, уповая на крутость своего транспортного средства, то за это ему воздаст родная супруга, в дежурке мотоциклисту смотрели вслед с сочувствием.

Айварс, примчавшийся в УВД после звонка в гостиницу, тоже составил впечатление, что этот поклонник Курочкиной — не их клиент.

— Но ты — молодец. А мы ещё больше молодцы, выяснили, что у Гончаренко имеется любовница. Всего 18 лет, смазливая. То есть послед-дний эпизод, похоже, произошёл по личным мотивам.

— А маньяк спустя 4 месяца после третьего убийства как раз ищет новую жертву. И его колбасит как оборотня в полнолуние.

— Так и есть, — хмуро согласился латыш. — Поэтому скорее двигаем в гостиницу. Я не лезу в личное… Но лучше спи в номере Кур-рочкиной. В постели с ней или рядом на коврике.

Если только удобным случаем не воспользовался Валентин, прокомментировал про себя Леонид. Юлия Марковна на нервах, растеряна. С её импульсивностью и прущим через край либидо можно ожидать всё, что угодно.

В самом деле ревновал? В какой-то мере — да. Любой мужчина немного собственник. Или много.

Она открыла дверь номера после долгого стука, Леонид втолкнулся внутрь номера без приглашения. Обнаружил — соперника не было либо тот уже ушёл.

— Прости, что врываюсь в середине ночи, надо срочно поговорить. У нас имеются подозрения, что троих из четырёх убитых женщин похитил и изнасиловал водитель мотоцикла с коляской. Причём мотоцикл был тёмно-синего цвета, такие использует милиция.

Он сел на край кровати, Юлия осталась на ногах.

— Так вот почему ты столь грубо на него бросился…

— Конечно! Боялся за тебя.

— Или просто выполнял задание.

— Ты сама превратила задание в нечто большее.

— Но теперь пугаюсь тебя сильней, чем смоленского маньяка, — она щёлкнула зажигалкой и закурила, даже не открыв окно. — Мужчина высокого роста, массивнее, мордатый, а ты его…

— Такая работа. Я не имею права выяснять, кто из нас лучше дерётся. Просто валю, цепляю наручники. А позднее уже разбираемся. Когда ты в безопасности. Будь я метров на 30 дальше, он мог запросто просто швырнуть тебя в коляску, дать газ и уехать. Стрелять вдогонку? С риском задеть пулей похищенную⁈ Ни за что.

По красивому лицу скатилась слеза. Юля глубоко затянулась дымом.

— До знакомства с тобой я понимала, что есть другой мир. Преступный, грязный. Но он был далёк от меня!

— Не правда. Тот московский козёл начал донимать гораздо раньше моего появления у тебя пороге. И, не забывай, именно я его вычислил — довольно быстро. Дай срок, и смоленского душителя найдём.

Она молчала с минуту.

— Встречаются люди, которые, как мне кажется, притягивают зло. Из моих прошлых такой однажды был… неважно кто.

— Я не притягиваю, а защищаю.

Актриса усмехнулась.

— Одно другого не исключает. Призвал зло и победил зло. Герой.

— То есть тебе рядом со мной более тревожно, чем под моей защитой?

— Наверно… Не знаю.

— Тогда давай так. Наши отношения ставим на паузу. Надеюсь, ты ко мне не привязалась так, как я к тебе. У нас в опергруппе состоит ещё шесть офицеров угрозыска. Все обучены не хуже меня. Завтра я прошу нашего старшего заменить твою охрану на кого-то из них.

— Валентин обещал меня опекать… — она затушила окурок и тоже села на кровать. Но максимально далеко.

— Он — хороший человек. Увы, не совладает с маньяком, особенно если подтвердится, что тот — сотрудник милиции. Так что без телохранителя мой шеф тебя не оставит. Я ухожу… — он поднялся. — Спасибо тебе за всё.

В глазах актрисы нарисовалось такое разочарование! Слишком легко мужчина от неё отказывается, не сделал даже попытки удержаться, несмотря на полупризнание про «привязанность».

Леонид подошёл вплотную, нагнулся и очень нежно, одними кончиками губ, поцеловал её в губы. Все инстинкты кричали: прояви чуть более настойчивости, и поцелуй непременно превратился во взаимный, дополнится объятиями, затем приведёт к желанному продолжению.

Но он ушёл, пообещав постучаться в девять.

Почему? Потому что за плечами был недюжинный жизненный опыт предыдущей реальности. Кинозвезда — весьма хлопотная и проблемная спутница, особенно для человека из совершенно другой сферы. Капризы Курочкиной только начались: «ты мне не конвой», «вдруг ты притягиваешь зло», за ними последуют другие, замыкая порочный круг — усиливается влечение, переходящее в настоящую страсть, ради продолжения союза приходится терпеть и куда более неприятные заскоки, превращающие существование в перманентный кошмар.

Ему это надо?

Ситуацию прекрасно описал Владимир Высоцкий, снимавшийся с Курочкиной в фильме «Белый взрыв», хоть вряд ли песня посвящена Юлии Марковне:

Да, я попал впросак, да, я попал в беду!..

Кто раньше с нею был и тот, кто будет после, —

Пусть пробуют они, я лучше пережду!

Леонид ничего ждать не хотел. Он пережил лучшее приключение с женщиной в своей второй жизни, но кто его знает, что впереди? Поэтому легко согласился поставить точку.

3.

Сравнение с Жавнеровичем унижало Айварса более всего, но Леонид был неумолим.

— Ты — как белорусский колхозный Мегре. «Ён тольки вайшоу у кабинет, адразу бачу — гэта ж зладзей». На Гончаренко катил, что тот наверняка убил собственную жену, готов был сразу в КПЗ отправить. Громов отговорил, потому что на участкового навесили бы и остальные эпизоды.

— Остальные уже «раскрыты». А эта Полина Тюркина — точно зам-мешана. Уверен.

Освобождённый от личной опеки Курочкиной, Воронов принял участие в допросах по делу об убийстве Нины Гончаренко. Полину, установленную сыщиками ГУУР в качестве любовницы мужа погибшей, Айварс обрабатывал сам, Леонид лишь присутствовал и молчал как памятник. Латыш не давил, взял на протокол только общие сведения и признание, что состояла в связи с милиционером, хоть считалась подругой убитой. Попросил обождать в коридоре УВД, женщина вышла.

— Замешана или не замешана — ещё надо доказать, — Леонид остудил пыл горячего латышского парня. — Ты видел пигментацию на лице?

— Думаешь — беременна?

— Есть шанс. Айварс! Я метнусь в поликлинику по месту жительства. Раз пошла пигментация — это не первая неделя беременности. Почти наверняка обращалась.

— А не аллергия?

— Вот и проверю. Будем осмотрительны. Задержать женщину в положении, а потом отпустить с извинениями, да ещё если случится выкидыш на нервной почве — нас не спасут ни прокурорские корочки, ни мой пистолет.

— Милиционер учит прокурорского следователя осторожности? Чуд-деса в этом Смоленске. Хорошо. Сейчас заполню постановление на выемку её амбулаторной карты.

Вооружённый постановлением и бланками протокола выемки, Леонид поспешил к служебной серой «волге». Ключи от неё Айварс отдал с куда меньшей готовностью, чем процессуальные документы. Дежурный у входа в УВД объяснил, где та районная поликлиника. Смоленск невелик, всё близко.

Её двухэтажное здание было обшарпано, асфальт горбился и зиял провалами, некое подобие газона заросло травой едва ли не по колено, пожухлой по поводу наступления осени. Старенький рижский РАФ с красным крестом стоял со спущенным колесом, «Волга ГАЗ-24» смотрелась чужеродной роскошью в этих степях. Леонид невольно вспомнил КВНовскую шутку из прошлой жизни от команды «Триод и диод»: «Вот говорят: увидеть Париж и умереть! Зачем переплачивать? Смоленск реально ближе! У некоторых прямо на вокзале сердце останавливается».

Размахивая прокурорским удостоверением, пробился к главной гинекологине, вызвав гневный шёпот за спиной утомлённых в ожидании женщин: этот — что, тоже беременный? Врачиха, прочитав на обложке «Прокуратура СССР», пришла в возбуждение и лично умчалась искать карточку Тюркиной, пусть это дело скорее подходит медсестре, та как раз осталась на месте. Леонид опустился в кресло — обычное, не гинекологическое, от скуки начал рассматривать немного выцветшие плакаты о пользе женской гигиены и, конечно, о руководящей и направляющей роли партии в советской медицине.

Медсестра, пухлая и круглолицая, с медицинским головным убором, напоминавшим то ли кастрюлю вверх дном, то ли колпак, заинтересованно спросила:

— Вы маньяка приехали ловить?

— Его, родимого.

— А Нинку Гончаренко тоже он прикончил?

— Идёт следствие. Пока ничего сказать не могу. Проверяем знакомых, ищем. Вдруг не маньяк, а какой-то личный мотив, — разговорился Леонид, навострив уши, коль женщина знала убитую.

— Нинка у нас на учёте была. Красивая баба, за ней полрайона бегало. А вышла замуж за мента… Ой, простите… Вы же — тоже…

— Нет, я работник прокуратуры, а не милиции. Это очень разные профессии. Как гинеколог и стоматолог. И что Гончаренко? Была счастлива за участковым?

— Какое там… Первый год прошёл, детей пора. А она никак. Зоя Митрофановна её обследовала, — медсестра кивнула на рабочее место врачихи и назвала диагноз, повторить который непосвящённый в «эти дела» не сможет даже с шпаргалкой в руке. — Шансов не было. Даже в саму Москву ездила — не помогли.

— Зато Полина…

— Вы это уже знаете? Всегда при Нинке была — как некрасивая подружка. А вот забеременела. Думаете, от кого?

— От мужа убитой?

Медсестра сделала круглые «страшные» глаза.

— Так говорят… Нинка хороша, но пустая. Вот Полинка и не растерялась.

Если принять внешние данные Курочкиной за единицу, а для Софи Лорен поставить вдвое больше, покойную Нину по фотографиям Леонид оценил бы… ну, максимум на 0.4–0.5. Её беременная соперница едва дотягивала до 0.1, и то — на любителя, явный недобор для молодого видного офицера, но мало ли.

Они сплетничали ещё минут пять, вернулась врач со справкой об обращениях Тюркиной, после чего Леонид подвёргся целому шквалу нападок в коридоре от ожидавших женщин и трусливо ретировался с заведомо проигрышной битвы, помчавшись в УВД. Полина пребывала там же в коридоре, терпеливо глядя в окно.

— Я одного опера из местных попросил, он ей подсадку подкинул на коридор. Мучается баб-ба, но не признаётся. Буду колоть! — решился Айварс, заполучив справку о беременности. — А ты поручи-ка выдернуть сюда героя-любовника.

«Подсадкой» обычно называли агента или агентессу, которых подселяли в камеру к обвиняемому — расколоть на искренность. Подсадка в коридоре срабатывала хуже, не та обстановка.

— Пробуй. В поликлинике уверены, что Тюркина мутила с мужем убитой.

Леонид, отдав инициативу латышу, пригласил подозреваемую в кабинет. Евгения, оперативника из московских, попросил найти вдовца, а сам вернулся к Айварсу и забился в угол. Рижанин начал, даже не вставив бланк протокола в пишущую машинку. Выстрелил в лоб:

— Всеволод Гончаренко — отец вашего будущего малыша?

— Но какое это имеет отношение…

— Самое прямое. Он сделал вам ребёнка, но не хотел официального развода с Ниной. Та стала препятствием к вашему союзу. И кто-то из вас двоих решил устран-нить помеху. Но у Гончаренко алиби — был на службе. Вас же, гражданка Тюркина, свидетели видели вместе с потерпевшей в день убийства.

Про свидетелей Айварс чистосердечно сбрехал, но так уверенно, что даже Леонид на миг предположил, что в его отсутствие и правда нашли свидетеля совместного поменада убийцы и жертвы.

— Не убивала её я… Не виноватая! Нинка, сволочь, своего счастья не понимала. Володя — хороший. Не убивала!

Айвас медленно, но верно гнул ту же линию. Увещевал, что к беременной, ранее не судимой и вовремя признавшейся, строгих мер не примут. Правда, не уточнял, что же такое «нестрогие». Женщина колебалась и всё же стояла на своём.

После получаса боданий в кабинет заглянул опер и сообщил о приходе Гончаренко, Леонид шустро выскочил из кабинета, пока участковый не заглянул внутрь, не хотелось, чтоб тот раньше времени узнал, что Полина уже попала на разделочный стол.

— Здравствуйте, старший лейтенант. Давайте прогуляемся и поговорим в неформальной обстановке.

Герой-любовник был молод, высок, молодцеват, ясное лицо не обезображено интеллектом.

— А что случилось?

— Случилось. Сейчас расскажу.

Они вышли вдвоём из УВД, участковый немедленно закурил. Леонид чувствовал в нём скорее вскипающее возмущение, чем опасения.

— Признаюсь, по поимке маньяка никаких подвижек у нас нет. Но относительно смерти вашей супруги внезапно всплыли новые факты. В том числе, что вы скоро станете отцом.

— Что за шуточки? — старлей нервно выкинул папиросу после всего-то пары затяжек. — Моя жена мертва! Да и не смогли мы…

— С ней — нет. А гражданка Полина Тюркина беременна. И утверждает, что будущий ребёнок — от вас. О вашей любовной связи знает вся районная поликлиника, я лишь час оттуда. Дальше — больше. Квартиру вы получили с Ниной на двоих, в случае развода её бы не выселили, Тюркина живёт в общежитии. Куда вам с младенцем? Наконец, Тюркину видели в компании Нины в день убийства. Возможный мотив и возможность совершить преступление — как на ладони.

На минуту показалось, что участковый набросится на Леонида с кулаками, милиционер яростно двигал челюстью, лицо покрылось красными пятнами. С усилием пробормотал:

— Но изнасилование…

— А было ли оно? Спермы не обнаружено, а её и не найдём, если насильник надевал презерватив. Но когда женщина принуждается к соитию, у неё во влагалище сухо. Опытные насильники берут с собой смазку. Например — вазелин. Следов вазелина тоже нет. Ссадины? Их можно причинить любым предметом. Да хоть ножкой стула — для имитации сексуального воздействия на половые органы. Эксперт не может выяснить, ссадины прижизненные или нанесены немедленно после смерти.

— Ты обвиняешь меня, что я засунул жене ножку стула в п***ду, а потом её убил⁈

Вероятность драки приблизилась к абсолютной. Гончаренко не владел собой.

— У вас, старший лейтенант, имеется хилое алиби — находились на службе. Хилое, потому что спустя столько дней уже не установить ваше нахождение в каждый отрезок времени. Но у Тюркиной нет никакого алиби. И если подозревать вашу пару, как раз она тянет на первый номер.

— Полина убила Нину⁈ Лучшую подругу?

— Тем самым обеспечила себе жилплощадь и официального отца для ребёнка. Логика изуверская, но имеет право на жизнь. Вопрос прост до крайности: вы знали о её замысле до, или она похвасталась подвигом после? О милицейской карьере не беспокойтесь, на ней поставлен жирный крест. Тут уж другое решается — вам сидеть за соучастие или нет.

Красные пятна исчезли. Теперь участковый был просто бледен.

— Я не убивал… И не знал…

— Вы меня разочаровываете, — признался Леонид. — Всего полгода назад я сам носил милицейские погоны, был опером уголовного розыска. Попал под обвинение в убийстве женщины, провёл трое суток в КПЗ. Не представляете, как вас понимаю. Но мне помогли, виновный установлен, арестован и, думаю, уже получил причитающуюся пятнаху. А если вам никто не придёт на помощь, увы… Мы — управление по борьбе с беззакониями в органах внутренних дел, каждый снятый милицейский скальп идёт команде в зачёт. Врубаетесь, на каком волоске висите?

— Твою мать… Поля сказала мне лишь позавчера…

— Про убийство?

— Про беременность. Не любовница она мне! Ни рожи, ни кожи. Но как-то зашла вечером к концу службы, принесла водки. Посидели, разговорились. Ну и… В общем, обещала моей не говорить. Потом ещё раз, и всё. После смерти Нины — ни разу!

Леонид кивнул. Отметил, что минуту назад участковый делал вид, что не знал о беременности Тюркиной. То есть не до конца откровенен и раскрывается лишь под нажимом. Значит, надо жать дальше. Продолжил:

— Вредно ей сейчас трахаться. Может беременность прерваться. Уже намекала — давай перееду к тебе?

— Какое «намекала»! Прямо требует, шкура. Иначе, говорит, к начальнику РОВД пойду: соблазнил, обрюхатил, теперь выгоняет.

— Допустим… Теперь соображайте, Всеволод. Если наиболее вероятные виновники в смерти Нины Гончаренко — ваша с Полиной парочка, но лично вы непричастны, то Нину убила… Подскажите, кто?

— Полинка… — из молодецких лёгких вылетел выдох, способный задуть костёр. — Чтоб её!

— Но доказательств для задержания пока не хватает. Ещё несколько дней упорной работы — найдём. Но вы можете помочь. Заодно очень сильно облегчите своё положение.

Заряженного на всемерное содействие московской группе, Леонид впихнул Гончаренко в кабинет, где Айварс безуспешно трепал нервы предполагаемой мокрушнице, его самого попросил выйти, этим двум гражданам надо бы переговорить с глазу на глаз. Едва дверь закрылась за участковым, латыш спросил:

— Он признался в убийстве?

— Нет. Но сейчас расколет подружку.

Пока следователь чесал репу и соображал, сколько статей уголовно-процессуального законодательства они нарушают, организовав свидание тет-а-тет двум подозреваемым, из-за двери донеслись звуки борьбы и сдавленный хрип. Айварс и Леонид рванули ручку двери, мешая друг другу. Увиденное отнюдь не делало чести старшему лейтенанту, какими бы мотивами тот не руководствовался: Гончаренко зажал рот беременной женщине и лупасил её по лицу.

— Уберите… Уберите его от меня… Я всё скажу! — заверещала та, когда прокурорские в две пары рук оттащили участкового. — Лучше в тюрьму, чем на улицу, он меня убьёт!

Леонид вытолкал Гончаренко в коридор, оставив Айварсу возможность протоколировать признание. Бить подозреваемого ради повинной — верх жестокости в духе НКВД и ежовщины, но если грех взял на себя второй подозреваемый, почему бы и не воспользоваться результатом?

У молодцеватого старлея психика явно не отличалась устойчивостью, гнев и агрессия сменились соплями. Мужчина в милицейской форме, хорошо хоть без кобуры с табельным, сидел на скамейке в коридоре, прижав обе пятерни к физиономии, и рыдал.

— Я любил Ни-ину! Никогда бы не поду-умал, что эта сучка…

И так далее.

«Сучка» выдала историю, что сообщила Нине о беременности от Всеволода, та пришла в ярость и полезла в драку, во время драки упала и разбила голову. Наслышанная о проделках маньяка, Тюркина смекнула, что сказка о самообороне выглядит неправдоподобно, и решила подделать картину в духе маньяческих нападений, стащив с убитой трусы и повредив подвернувшейся деревяхой половые органы.

Что там произошло на самом деле, Громов велел не вникать и дать дело на откуп местной прокуратуре. Работник милиции преступления не совершал, соответственно — не специализация московской группы.

Вечером в гостинице, поблагодарив Айварса и Леонида за раскрытие бытового убийства, полковник напомнил: маньяку, которому пришло время выйти на охоту, самое время проявить себя. Курочкина, две её коллеги и остальные симпатичные женщины, находящиеся в Смоленске, находятся в опасности.

— Насколько я знаю, послезавтра съёмочная группа выезжает в Москву, — бросил Леонид. — Если не вычислим гада…

— То тоже уедем, — невесело прокомментировал Громов. — А у нас ни одной зацепки. Все, имеющие отношение к служебным мотоциклам в сине-красной раскраске, проверены, подозреваемых не выявлено. Конечно, маньяк справится с женщиной и без мотоцикла. Но тогда исчезает и единственная зацепка…

— Если он имеет какое-то отношение к милиции, то знает, что сейчас сам-мый накал его поисков. Значит, заляжет в тину до нашего отъезда, — согласился Айварс.

Может — да, может — нет, подумал Леонид, выходя из номера начальника. Движимый не до конца осознанными чувствами, неопределёнными, но неумолимыми, потопал на этаж, занятый артистами.

Дверь Курочкиной была заперта. Стук не вызвал реакции. Осмотревшись и убедившись, что на коридоре один, приложил ухо и убедился: из глубины номера не доносится никаких звуков, свидетельствующих о присутствии разумной жизни. Уже собрался уходить, как в конце коридора увидел Юлию Марковну в сопровождении опера-бодигарда по имени Евгений, дождался их приближения.

— Здравствуйте. Привет, Женя. Юлия Марковна! На два слова, это очень важно. Надолго не задержу.

Очень не понравился женькин взгляд, точнее — целая гамма взглядов. На Курочкину смотрел как кот на сметану, на Леонида — как на досадную помеху. Похоже, счёл, что сегодня заполучит желанный приз, и вот на тебе — прокуратура стала поперёк пути.

— Хорошо. Пройдите, — проворковал низкий голос.

— Можно и на коридоре…

— Нет! Внутри. Евгений, обождите снаружи.

Тон, не терпящий возражений. В Леониде вскипело чувство противоречия, погасшее под напором аргументов разума: согласись, исполни долг, тогда быстрее от неё избавишься.

Курочкина была в строгом чёрном костюме, юбка до колен, тёмные чулки, чёрные туфли на высоком каблуке. Скорее сексуально, чем траурно, Женя аж слюнку пускал.

Заперла дверь.

— Мы сегодня задержали убийцу последней жертвы — Нины Гончаренко, — начал Леонид. — Оказалось, не маньяк. Любовница её мужа расчищала себе дорогу. Убив, симулировала половое насилие. Юлия! Умоляю о крайней осторожности. Вы сейчас — самая яркая, красивая и известная женщина в Смоленске. То есть абсолютно идеальная жертва для маньяка.

Она швырнула сумочку на низкий столик.

— Проклятье! Мой негодяй запросто решится на подобное!

— Вы о ком?

— О муже. У него столько связей… Следит за мной. Наверняка узнает, что в Смоленске орудует маньяк. Убрать меня и свалить на маньяка — что проще?

Она нервно прошлась по комнате. Каблуки глухо стучали по мягкому дешёвому линолеуму, местами уже в прорехах.

— Ваш муж — известный артист, его перемещения на виду…

— Наймёт кого-то. Ты не знаешь! Он — страшный человек! И я боюсь его куда больше, чем маньяка.

Супруг Курочкиной производил иное впечатление. Не ангел во плоти — тут нет сомнений. Но человек расчётливый, умный. Очень видный. Такой с абсолютной точностью просчитает, что убийство неверной жены вызовет подозрения в его адрес в первую очередь, и даже если его спасёт железное алиби, слухи и обвинения наверняка подпортят жизнь и карьеру. Что же касается постельной ветрености актрисы, то у него масса возможностей отомстить, укладывая к себе в койку девиц штабелями — не хуже внешне, зато лет на 10 моложе. Спорная версия… Тем не менее, Леонид не стал возражать.

Курочкина тем временем перестала метаться и подошла вплотную.

— Ты защитишь меня хотя бы в Смоленске?

— Делаем всё возможное, и эта защита организуется одинаково — и от маньяка, и от предполагаемых вами посланцев мужа. Евгений дежурит в последней линии обороны, в непосредственной близости, мы перекрываем подступы.

— Евгений… Милый и наивный дурачок. Даже не знаю, как он дорос до такой должности.

— Я тоже близко.

Густо накрашенные глаза смотрели в упор и не мигая.

— Тебе я доверяю гораздо больше.

— Сама же оттолкнула.

— Сама⁈ Это ты от меня убежал при первой возможности! Не сделал даже малейшей попытки остаться!

— Остаться? Не охранять тебя, устроившись в кресле, а… совсем остаться?

— Конечно!

В ход пошли объятия и губы, а также ножка, овившаяся вокруг его ноги настолько, насколько позволила узкая юбка, впрочем, очень скоро улетевшая прочь. Леонид не сопротивлялся, а на утро признался себе, что не в последнюю очередь поддался соблазну из-за Женьки, топчущегося на коридоре. Всегда слаще тот плод, на который облизывается другой. Валентин Гафт, судя по всему, тоже не преуспел в сближении с капризной актрисой. Пусть завидуют!

Утром Евгений на коридоре не наблюдался. Вахту сдал — вахту принял.

Пока Курочкина производила утренний техосмотр и окраску своего женского оружия, успел сгонять к себе — принять душ и переодеться. А также сообщил Громову о вынужденной очередной перемене места в схеме.

— Евгений всё равно пусть будет рядом. Сегодня концерт в УВД. Сам понимаешь.

— Так точно, Сергей Михайлович.

— Потрахался — отрабатывай.

Последняя реплика больше подошла бы Айварсу, но и Громов не удержался от подколки. Тем более и он (верный, немного подкаблучный семьянин), и латыш вряд ли завели в Смоленске походный роман.

До концерта Леонид находился при Курочкиной неотступно, провожая даже до дверей туалета, себе разрешил отлучиться, чтоб поднять лапку, только строго синхронно с ней и тотчас спешил к женскому. В общем, выполнял обычную работу, но обнаружив в себе новое неприятное чувство. В общении с актрисой пару раз проскользнула нотка — вот, поманила тебя, и ты готов по первому зову. Прямым текстом не сказала, но что-то сквозило в её интонациях, жестах, выражении глаз. Или Леонид себе это внушил.

Наконец, отправились в УВД, на этот раз — не для допросов. Актовый зал был забит полностью, пришли не только офицеры, но и их жёны, остальные места занял сержантский состав. Мест не хватило, стульями заставили проход. Инспектор пожарной охраны обязан был рвать и метать: в случае возгорания эвакуационные выходы переполнены мебелью и людьми. Но пожарные сидели в первом ряду подле генерала, начальника УВД (с супругой), и никто ни по какому поводу не возражал.

Организаторы концерта выпустили мосфильмовских артистов со сценками, монологами и музыкальными номерами, поставив Курочкину на финал. Так сказать, на закуску. Поэтому Леонид концерта не видел, скучая около гримёрки. Прибежала Румянцева, открыла дверь:

— Юля! Гафт читает эпиграммы. Потом твой выход.

— Спасибо! — медленно и манерно ответила звезда. — Ступай. Леонид Александрович, зайдите на минуту.

Он затворил дверь, оставшись с ней наедине.

— Что ты хотела?

— У меня много желаний… Но одно — практически несбыточное. Я хочу, чтоб рядом со мной всегда находился надёжный мужчина.

Курочкина даже не глянула в сторону явного кандидата в «надёжные», рассматривая себя в зеркало.

Леонид вздохнул и ответил довольно откровенно.

— Нравится ли мне находиться подле тебя? Сама знаешь — сто раз «да». Надёжный? Наверно. Проблема в слове «всегда». Сама же знаешь, моя служба связана с постоянными и длинными командировками.

— Ты можешь перевестись на более спокойную. Не выезжая из Москвы.

Это ведь почти предложение жениться на ней после развода с нынешним мужем! Однако…

— Но у тебя — гастроли, съёмки. Мы — жители разных миров, разных планет. Это только угроза маньяка на время свела нас вместе. У меня даже постоянной прописки московской нет, в паспорте прописка — посёлок Мядель Минской области, по существу — деревня, здесь только штамп общежития. То есть я не смогу устроиться в Москве хотя бы физруком, бросив прокуратуру.

— Отговорки… Жаль! Мужчины обещают ради моей благосклонности достать звезду с неба, а потом не пытаются всего лишь изменить какую-то прописку. Ты, по крайней мере, честен, — она не скрывала разочарования. — Идём. Посмотришь, как обожают женщину, которую ты только что отверг.

О, это было что-то… Наверно, далеко не в одной семье потом произошёл конфликт из-за того, что отцы семейств рукоплескали Курочкиной, на время забыв о дражайших половинках рядом. Она начала с монолога из спектакля, растрогав публику до слёз, продолжила песней «Джазисты» Булата Окуджавы. Потом «Марию» на музыку собственного сочинения. Третьей, взяв в руки гитару:

В поздний час спит без вас нотный магазин.

Скучно в нём, грустно в нём. Свет он погасил…

(сл. Б. Ласкина)

Её не отпускали. Требовали ещё и ещё, хоть расчётное время концерта вышло. Леонид даже не предполагал, насколько велик репертуар его мимолётной подруги. Наконец, грянул её самый известный хит «Пять минут», натурально порвавший зал с неизбалованной областной публикой. Актриса собрала больше оваций, чем все предыдущие артисты «Мосфильма» вместе взятые.

Звезда. Красавица. И самая привлекательная мишень для маньяка.

4.

Вышли в темноту, рассеиваемую тусклыми огнями уличных фонарей и скупым светом из окон областного УВД. В отличие от концертных залов, актовый зал управления не имел чёрного хода для тихой эвакуации артистов, замученных избыточным вниманием поклонников. Гафта, Румянцеву и прочих проводили с благодарностью, но и не задерживая, с Юлией в кильватере Леонид чувствовал себя ледоколом, прорубающим путь во льдах — так менты стремились облепить её.

На улице шёл осенний дождь. Женя немедленно развернул над Курочкиной зонтик, торжествующе глядя на Леонида, зонтика не прихватившего. Милиционеры, игнорируя осадки, продолжали приставать. Подъехала «волга» начальника УВД, генерал предлагал подвезти в гостиницу и не мочить ноги по мокрому городу. Но в салоне восседала генеральша с дочкой, могла бы и подвинуться — без малейшего желания, Юлия Марковна уловила, что там ей не все рады, и отказалась.

— Сейчас подъедет наша «волга», — напомнил Леонид.

Тем самым вызвал неожиданную реакцию. Возможно, всеобщее поклонение ударило Курочкиной в голову, заглушив голос разума. Или она весь вечер копила в себе злость, ожидая момента, когда отомстит за отказ стать её верным бобиком.

— Ваша «волга», а не наша. Ты ясно дал понять: нам не по пути.

И села в коляску синего мотоцикла с красной полосой, водитель которого заботливо откинул брезент, прикрывающий пассажира от брызг.

Чисто самцовый выброс чувств «меня продинамили» лишь на секунду отвлёк Леонида от непосредственной задачи, её оказалось достаточно, чтоб мотоцикл тронулся и начал удаляться.

— Кто её увёз? — заверещал Женька.

— Не знаю… — пожал плечами ближайший молодой милиционер. — Мотоцикл — наш, синий с красной полосой. А пожилого мужика я никогда не видел.

— Маньяк… — выдохнул опер, машинально складывая зонтик, а Леонид уже кинулся на проезжую часть, едва ли не под колёса колымаги «Москвич-407».

Кургузый автомобиль едва затормозил, чуть не сбив нахала, водитель открыл дверь и принялся костерить горе-пешехода. Леонид сунул водителю удостоверение под нос и потребовал транспортное средство для преследования преступника. В ответ был послан далеко и без хлеба.

Далее произошло немыслимое: прокурорский работник на глазах милиции распустил кулаки. Бедолага с разбитым фасадом вывалился на мостовую рядом с собственной машиной, Леонид прыгнул в четырёхколёсное недоразумение и тиснул газ до полика.

Ехать было крайне неудобно. Рукоятка переключения передач на руле, третья передача — вверх из нейтрали, она же и последняя, время разгона до 100 км/час — бесконечность, на столь сумасшедшую езду «москвич» не рассчитывался. По крайней мере, данный экземпляр точно не был способен на гоночное безумие.

Дворники зубовно скрипели по ветровому стеклу, скорее размазывая, чем удаляя воду, падавшую с небес. Впереди плясали жёлто-рыжие пятна от света фар.

Но мотоцикл, увёзший Курочкину, к уличным гонкам был подготовлен не лучше, Леонид догнал их буквально через три или четыре квартала. Смоленск, сплошь состоящий из крутых подъёмов и опасных спусков, не давал двум колымагам раскочегариться.

Гостиницу и Большую Советскую они благополучно миновали без остановок, мотоциклист вскоре углубился в частный сектор. Естественно, он засёк преследователя, оторваться не пытался, силы примерно равны. Леонид скрипел зубами, представляя, что абориген ведёт их к какому-то тупику, из которого мотоцикл выберется через узкую щель, а авто, гораздо шире по габаритам, элементарно застрянет. Голова Курочкиной периодически выхватывалась светом фар, несколько раз она оглядывалась. Просила водителя байка притормозить? Кто знает, что на уме у обиженной женщины.

Наконец, приехали в тупик. Достаточно глухой, без единого выхода даже пешим ходом. Леонид заблокировал выезд «москвичом», сам выбрался под дождь, не выключая двигатель и фары. Под плащом нащупал «макаров», снял с предохранителя и взвёл курок. Мотоциклист слез с седла и двинул навстречу.

В свете фар он выглядел крупно — массивный мужчина за пятьдесят в плаще-накидке то ли армейского, то ли милицейского образца.

— Какого чёрта за нами увязался? Это моя дама. Сегодня у меня с ней свидание. Проваливай!

— Помощник прокурора Прокуратуры СССР Леонид Александрович Воронов. Остановитесь и приготовьте документы для проверки.

Леонид потянул за «макаров», но даже продемонстрировать ствол не успел — мотоциклист с непостижимой скоростью рванул вперёд и ударил левой, сбивая с ног и выключая свет.

Сознание вернулось, когда лежал на земле. Тотчас ощутил зверский удар по рёбрам и сильнейшую боль. Открыв глаза, Леонид увидел нависшую над ним фигуру, снова заносящую ногу для удара.

Выстрелил вверх наугад. Скорее почувствовал, как вздрогнула земля, о которую ляснулась объёмная туша байкера, чем увидел падение соперника, кровь из рассечённого лба или брови залила глаза. С трудом поднялся и, утирая лицо, потопал навстречу Курочкиной, торопливо выбиравшейся из коляски.

Заметив тело на земле, та закричала и зажала себе рот.

— Я просила его остановить… — пробилось сквозь рыдания. — Он приказал молчать, иначе живой мне не быть… Лёнечка…

— Предупреждал тебя, маньяк охотится на жертв на мотоцикле!

— Но вокруг были сплошь милиционеры, и этот тоже подъехал на милиционерском мотоцикле… Я думала…

Леонид не стал уточнять, каким местом она думала в критическую минуту, иначе получилось бы не очень вежливо, и повернулся к трупу, оказавшемуся не совсем мёртвым и вообще не трупом, судя по стону и шевелению.

— Эй, продырявленный! Держу тебя на мушке. Вариант раз. Я надеваю тебе наручники и вызываю «скорую». Вариант два. Лежи тут, хер с тобой, и истекай кровью, пока не сдохнешь.

Кровь из задержанного щедро залила заднее сиденье, что в будущем наверняка добавит неприятных чувств мужчинке, которого Леонид вышвырнул из «москвича» напротив здания УВД. Пойманный маньяк стонал и ворочался, ехать с пулевым ранением и скованными за спиной запястьями вряд ли бы кому-то понравилось. Курочкина, устроившаяся впереди справа, крутилась как юла, опасаясь остаться спиной к кавалеру-мотоциклисту.

Леонид не гнал, на дорогу к управлению потратил минут двадцать. Чёрные от дождя, улицы были пусты. Светофоров, даже выключенных, не встречалось, свет из окон попадался крайне редко. В общем, декорации для триллера, что актриса прочувствовала на все сто. Правда, кульминация благополучно прошла и дело двинулось к хэппиэнду, если не считать взрывной боли в боку — до потемнения в глазах.

— Я так перепугалась… Если бы не ты…

— То уже лежала бы задушенная после полового насилия. Как три твоих предшественницы. Или их больше было, ты, урод?

— Мне бы врача… — проскрипело с заднего сиденья вместо признаний.

В отличие от сонного остального Смоленска, у здания УВД царила бестолковая суета, среди милиционеров Леонид увидел Громова и просипел через открытое окно машины, кричать он не мог:

— Сергей Михайлович! Подозреваемый задержан с применением табельного, ранен, нужна медпомощь. Мне тоже нужна. Потерпевшая вне опасности.

Женька помог Курочкиной покинуть авто, другой московский опер извлёк задержанного, тут же нарисовался владелец «москвича», принявшийся качать права. Но вмешался Айварс, положив тому ладошку на плечо.

— Вы не подчинились закон-ному требованию предоставить транспорт для преследования преступника. Значит, оказали скрывающемуся преступнику помощь как пособник. До 3-х лет лишения свободы. Обождите возле машины, я схожу в управление за бланками. Буд-дем составлять протокол и брать вас под стражу.

Не сложно догадаться, что стоило Айварсу сделать несколько шагов по направлению ко входу в УВД, как «пособник» буквально прыгнул за руль своего лимузина и рванул с места — даже со свистом колёс на повороте, как ещё не опрокинулся.

«Скорая» прикатила… ну, почти скоро. Громов проследил, чтоб и Леонид ехал в больницу, как минимум — обработать рану на лице. Тот не признался, что жестоко болят рёбра, особенно при глубоком вдохе.

Айварс заехал в больницу и привёз его к гостинице глубокой ночью. Мотоциклиста, естественно, столь быстро не отпустили — пуля вошла ему через паховую область в брюшную полость, вызвав внутреннее кровотечение, подранка сразу повезли на операционный стол. Кто-то из смоленских эскулапов в приёмном покое буркнул о жестокости милиции, и Леонид пожалел, что не шлёпнул насильника насмерть — меньше разговоров.

Глянув на заклеенный пластырем лоб коллеги, Айварс остался верен себе:

— Ночью кувыркайся аккуратнее. Ран-ну на морде не потревожь.

— Да плевать на неё, на морду. Рентген показал — у меня трещина в ребре. Гад сапогом двинул.

— Отлично! Умышленное нанесение менее тяжких телесных повреждений должностному лицу при зад-держании. У нас ведь пока мало доказательств. Что Курочкину увёз — не преступление. Покататься хотел с красивой бабой. А привязать его к первым эпизодам — дело не быстрое.

— В следующий раз подстрою, чтоб «отлично» случилось из-за твоих треснувших рёбер… Курочкину, кстати, надо не шпилить, а допросить. Пока не прониклась артистическими фантазиями, иначе такого нагородит — впору кино снимать.

— Громов сам занялся. Надеюсь, ты не ревнуешь.

— Какое там! Она предложила стать её постоянным мужчиной. То есть мужем после развода с её певцом. Я отказался. Потому она и решила уехать с первым попавшимся милиционером — мне назло.

Айварс почесал репу.

— Надеюсь, Громов не внесёт эти откровения в протокол. Что получается: после стрельбы на Украине произошла стрельба сразу же в следующей командировке, нам и от этого отписываться — тон-ну бумаги извести. А неслужебные отношения с объектом охраны… Не смотри на меня так! Не я к ней по ночам шастал.

— Служебные. Как находиться ближе к ней, охраняя? Баба вздорная, ты сам видел, к чему ведут её капризы. Старался как мог.

— Во всех отношениях, — снова подколол Айварс. — Если ваши шуры-муры всплывут и получат огласку, сам будешь оправдываться перед Генеральным прокурором.

Он повернул, и через лобовое стекло «волги» показались тусклые огни гостиницы.

— Лучше скажи, личность подстреленного установлена?

— Да. Зам начальника УВД опознал его. Бывший сотрудник милиции. Чемпион области по боксу. Уходя на пенсию, вык-купил списанный мотоцикл и восстановил.

— И продолжал рассекать в ментовской раскраске…

— Думаешь, это его главный грех?

Не отвечая, Леонид поплёлся к себе. В номере кое-как помылся. Упав на кровать, отрубился практически моментально, напичканный болеутоляющими. Из всех болеутоляющих лучше всего подошли бы 200 грамм, но под рукой не нашлось.

Потом его разбудил настойчивый стук в дверь, просочившийся в сон. Стенные часы показали начало седьмого. Он, в одних трусах и босиком, поднялся и отворил, не спросив, кто ломится к нему в номер. В результате был вознаграждён звонкой пощёчиной, едва не сбившей пластырь.

— Как ты смел меня бросить одну⁈ После всего этого!!! И бессовестно дрыхнешь, не достучаться, чуть всю гостиницу не разбудила!

Её голос гремел на весь коридор. О покое и отдыхе других постояльцев Курочкина на самом деле не беспокоилась ничуть.

— Дрыхну — потому что на таблетках. У меня ребро сломано, — оправдался Леонид, хоть куда уместнее было бы захлопнуть дверь у неё перед носом и идти досматривать сны. Но в полудрёме соображал плохо и не додумался до самого очевидного выхода, а теперь было поздно: певица ввинтилась в номер, обвила шею и со словами «ты — мой герой» впилась ему в губы.

Как и в прошлые ночи, в её поведении сквозила наигранность, словно прима играла киношную роль (хи-хи, вставил бы Айварс, — в порнофильме), и их снимала камера. Сейчас впечатление наигранности только усилилось. Она вняла предупреждению о сломанном ребре и тискала мужчину только за шею. Потом начала раздеваться. Похоже, не ложилась, потому что пришла в том же платье, в котором выступала в УВД.

— Я обязана немедленно тебя отблагодарить!

«Дай денег, что ли», едва не сорвалось у Леонида с языка. Деньги, полученные в благодарность от женщины, имеют ровно ту же покупательную способность, что и от мужчины или из сберкассы. Но наверняка актриса даже не предполагала такой вариант расчёта. По её мнению, лучшая награда — она сама в интимной позе.

Юлия Марковна уложила спасителя на кровать, хорошо хоть — не Спасителя, вышло бы святотатство, и сама обслужила его. Крайне аккуратно, ничуть не потревожив зону травмы. Хоть и тоже разошлась, закипела, но движения контролировала. Удовлетворённо легла рядом, пусть это и не просто — койки и в её, и его номере были довольно узкие, рассчитанные на одно тело, не на разврат, как говорится: русо туристо облик моралес.

— Понравилось?

— Ещё бы! — он не особо преувеличил. — Ты не забеременеешь?

— Спросил, наконец! — Курочкина зашлась в утреннем полумраке грудным смехом. — Не волнуйся. Пока я в браке, официальный отец — всё равно мой муж, а не ты. И не волнуйся. Я предусмотрительная.

— Наш с тобой спонтанный роман сложно назвать образцом предусмотрительности.

Юлия Марковна промолчала, потом заговорила, и на этот раз её тон был очень серьёзный, без тени былой искусственности.

— Уедем в Москву, и всё закончится. Ты сам ясно дал понять. Но наша короткая связь — самая главная, что была в моей жизни. За мной бегали сотни мужчин. Несколько побывало в моей постели. Но ни один, слышишь, ни один не рисковал жизнью ради меня. Не стрелял из пистолета, не дрался насмерть. Погоди! — она положила палец на его губы, хоть Леонид не пытался прервать монолог. — Дело не только в моей благодарности. Ты — в самом деле чрезвычайно необычный человек. Формально моложе меня, но порой в твоих глазах… в твоих словах… я не знаю, как выразить точно, но в них порой видна такая мудрость, будто живёшь уже минимум полвека. Потом снова превращаешься в молодого человека до тридцати, в чём-то легкомысленного. С тобой интересно и немного страшно. Ты никогда не рассуждаешь о системе Станиславского и Мейерхольде. Но порой кажешься умнее всех моих коллег — начитанных, просвещённых. Высокодуховных, но только на словах и преимущественно на кухне. Словно знаешь гораздо больше, чем можешь сказать.

— Ты попала в точку. Любой в Прокуратуре СССР наслышан о вещах, о которых непосвящённым лучше не быть в курсе.

— Ой, не увиливай. Я видела твоего Айварса. Пухляш лишь строит загадочный вид, а на самом деле прост как 5 копеек. Не глуп, но отчаянно завидует таким как ты — рослым, подтянутым, плечистым. Любая баба, взявшись за него, примется верёвки вить, и тот покорно подставит шею — выбор-то невелик!

— Можно ему процитировать твои слова? — засмеялся Леонид.

— Да пожалуйста. Только фыркнет: ни одна женщина не сможет уп-правлять мной.

Она с истинным артистизмом пародировала его манеру речи. Так правдоподобно, что захотелось оглянуться — вдруг в гостиничном номере парит обиженный призрак латыша. Но вряд ли — Айварс ещё жив. Как Ленин, который живее всех живых.

— И так, как кавалер я смотрюсь выигрышнее прибалтийского коллеги, что не составляет сенсации. Слушаю внимательно дальше.

— Я почти закончила. Ты не желаешь идти на жертвы, чтоб сделать наш союз постоянным. Я… наверно — тоже. Значит, в Москве наши пути разойдутся.

— Более того. Знаю наверняка, что в ближайшие годы у тебя начнётся звёздный взлёт — сообразно таланта. Множество ролей в кино, включая главные. Популярность обрушится такая, что по сравнению с ней вчерашний приём в УВД — всего лишь тихая трель милицейского свистка. Новые песни — в кино и на пластинках. Про театр не скажу, но тоже наверняка неплохо. С мужем разведёшься. Поклонников — море, выбирай любого. И тогда союз с банальным прокурорским чиновником в звании, равном армейскому капитану, станет мезальянсом. Факт, что ради тебя я рисковал жизнью, никуда не денется, не всякий твой поклонник спасает тебя от маньяка и стреляет в него из пистолета. Но значение случившегося померкнет, отойдёт на задний план. Рядом будут режиссёры, предлагающие звездные роли. Партнёры вроде Гафта, его тоже ждёт успех, помогающие раскрыться на сцене и перед камерой, они будут значить для тебя много больше. Я не самоуничижаюсь, просто ставлю все точки над i. Как бы мне ни хотелось, чтоб мы оставались вместе.

— Вот опять. Тебе 40 или 50 лет, никак не 27. Ты взрослее меня!

— Но хорошо сохранился. Ты — тем более. Юля! Если для тебя это важно, давай встречаться как сможем. Когда ты в Москве и я не в командировке.

Она распласталась во мраке, силуэт едва различался в тусклом свете, падающем из окна. Леонид не любил задёргивать шторы. Как говаривал один знакомый из прошлой жизни: после смерти ещё належусь в темноте.

— Если сломаны рёбра, никакие командировки тебе не грозят. Хотя бы недели три, — здраво прикинула Курочкина. — Видишь? Я умею аккуратно. К тому же мы вместе — это не только постель. А вот дальше… Возможно, считаешь меня легкомысленной. Наверно, даже доступной — первая шагнула к тебе, когда так лихо расправился с первым моим сумасшедшим поклонником. Но я не такая! Не шлюха. Никогда не изменяла мужу, пока жили вместе и не разошлись. В отличие от него, не пропускавшего ни одной юбки.

Судить о мужчине по характеристике, которую ему выписала бывшая жена (почти бывшая), не очень справедливо. Наверно, и он нашёл бы тысячу причин для объяснений, отчего был вынужден искать утешение на стороне, заполучив в объятья одну из самых ярких актрис советского кинематографа 1960-х годов.

— Гиперсексуальность не у всех проходит по окончании юношеского периода.

— Да он — просто сволочь! И всё равно терпела. Да, после расставания были мужчины, но всегда один. Чтоб с кем-то, потом с другим, затем снова с первым… Бр-р-р! Я слишком брезгливая. Мужчина должен мне нравиться, вызывать уважение, а таких совсем не много. У твоего Евгения совсем не было шансов, как бы старательно ни держал зонтик над моими волосами, и без того мокрыми после гонки на мотоцикле. Мне нужен мужчина, чтоб не просто красив, а личность!

— У меня сейчас ещё одно ребро треснет. От комплиментов. Я сам тебе столько не наговорил.

— Что я — красивая, очаровательная, необыкновенная, лучшая на свете? Слышала эти слова тысячу раз, и они практически утратили для меня значение. Как «Партия — наш рулевой». Да, рулевой, все знают, что дальше? Ты практически не говоришь галантных фраз. Но твои действия красноречивее любого трёпа. Румянцеву бы так не охранял?

— Всё равно старался бы, но лишь из служебного рвения. И не отдался бы. Я, знаешь ли, тоже разборчив.

Прикусил язык, вспомнив продавщицу из мядельского магазина Белкоопсоюза. При Курочкиной точно не стоит хвастаться подобным подвигом.

— Вот! Поэтому не торопись меня оттолкнуть. В Москве у нас ещё есть минимум три недели. Хочешь — переезжай ко мне из своего жалкого общежития.

— Предлагаешь потерять даже временную московскую прописку? Дорогая! Наш маленький роман — это практически сплошной праздник. За три недели, милая, начнутся уже будни. Тем более кавалер я так себе — три кило грузоподъёмность. Авоську с продуктами из магазина не донесу. Разве что сам себе трусы постираю.

— Скромняжка… Если боишься видеть меня непричёсанной, ненакрашенной и в мятом халате, не волнуйся: постараюсь. Авоську с продуктами принесу. Ты сделал ради меня много больше.

Похоже, она приняла какие-то решения ещё до стука в дверь, выработала план, начатый пощёчиной и тут же подвергшийся коррективам из-за сломанного ребра. И разубедить невозможно. Кроме, разве что, грубого «пошла на…», чего Леонид не мог и не хотел говорить.

Генеральный прокурор узнает о его «аморальном» поведении, выразившемся в сожительстве с замужней актриской? Плевать. Дальше Мяделя не сошлют.

Уснув в тесной близости одноместной койки, они проснулись часов в 11 от ударов с коридора, Айварс колотил в дверь настойчивее, чем Курочкина ночью, напоминал: к 12 часам надо сдать номер, иначе продление оплаты не войдёт в командировочные расходы. Леонид буркнул:

— Да понял я. К 12 спущусь к машине.

— Пом-мочь собраться?

Подтекст более чем ясен: ты — один, или есть кому застегнуть рубашку на отбитом ногами фюзеляже?

— Нет. Вали. Спасибо, что разбудил.

Юлия Марковна моментально оделась и упорхнула, стоило шагам Айварса удалиться. Собирался Леонид единолично. Когда спустился к «волге», ощутил зверский голод — не ужинал, потом масса переживаний плюс секс на не совсем здоровый организм. Точнее — минус в общем зачёте калорий. Но латыш был неумолим: обед откладывается, Громов велел быть готовым к очной ставке с подозреваемым по факту нападения на должностное лицо. Задержанный как раз пришёл в себя после операции, предстояли следственные действия, а ему потом — перевод в клинику Московской области, где находятся на излечении заключённые под стражу и отбывающие наказание.

В ожидании очной ставки Леонид созерцал выцветшие плакаты на стенах хирургического отделения местной больницы. Особенно раздражал один, призывающий сознательного строителя коммунистического общества соблюдать умеренность в еде. Да если бы все соблюдали умеренность как он в это утро, коммунизм построился бы не к 1980-му году, как обещал Хрущёв, а куда раньше, и строители наслаждались содеянным посмертно, потому что умерли бы с голода.

Наконец, Громов, облачённый в белый халат, вышел из реанимационной палаты, на ходу засовывая исписанные бланки в портфель.

— Он признал нападение, потому что боялся задержания за прежние эпизоды. Но только нападение на тебя. Что собирался насиловать Курочкину — отрицает.

— Сработали вхолостую. Первый арестант — обычная баба, второй — пенсионер. Ни одного действующего мента… Поз-зор! — заключил Айварс.

— Я когда-нибудь выгоню тебя за твои глупые шуточки, — рявкнул глава группы, и Леонид энергично кивнул в подтверждение: конечно-конечно, давно пора.

Громов шлёпнул печать на постановление об избрании меры пресечения, после чего вся их группа, включая оперов, засобиралась в Москву. Пообедав, конечно.

5.

Украинская история с расстрелом милиционеров, в свою очередь пытавшихся уничтожить московскую оперативно-следственную группу, получила продолжение. Прокуратура области возбудила уголовное дело о превышении командой Громова полномочий во время пресечения преступления. Дело в том, что стрелки, начинявшие пулями УАЗы так называемой геологоразведки, преимущественно погибли от выстрелов в спину и в затылок, на некоторых из них пришлось по три-четыре попадания. Как ни крути, у оперов ГУУР имелась возможность дать украинским ганменам опустошить магазины и потом скомандовать: «бросить оружие». По-человечески понятно, когда тебя хотят убить — действуешь зеркально. Но закон есть закон. Ситуация очень ясно показала, что не было никаких приказов сдаться и предупредительных выстрелов в воздух. Иначе преступники в милицейских погонах хотя бы обернулись на голос, как бы ни были оглушены собственной пальбой.

То есть произошли явное злоупотребление силой и нарушение правил применения огнестрельного оружия.

В отличие от первого примитивного наезда, когда посланцев Прокуратуры СССР огульно обвинили в мочилове абсолютно невинных ангелов в ментовских погонах, что закончилось плачевно для карьеры прокурора УССР, нынешнее дело было обставлено грамотно: да, наши украинцы нарушили закон. Но московские — не в меньшей степени, и они до сих пор на свободе.

Само собой, расследование сопровождалось давлением со стороны ЦК компартии Украины на отдел административных органов ЦК КПСС в следующем ключе: столичные, бравируя вседозволенностью, расстреливают как хотят представителей национального меньшинства на их собственной территории. Точь-в-точь как английские колонизаторы туземцев в колониях, что никак не сходится с курсом на построение единого социалистического общества СССР. Политика!

Каракозов поступил совершенно по-чиновьичьи, представив действия подчинённых в выгодном ему свете: Громов не стрелял, Ловкнис вообще не имел при себе оружия, а Воронов вывел из строя преступника, сжимавшего пистолет и угрожавшего смертью, причём рана не угрожала жизни. То есть свои не причём, прокурорский генерал перевёл стрелки на оперов из главка МВД СССР, пусть те сами расхлёбываются.

Справедливо? Не очень. Леонид прекрасно знал, что Громов — основной автор операции. Он же велел открывать огонь по своему усмотрению, когда преступные намерения милиционеров-бандитов станут очевидными, и не хотел рисковать, потому что силы местных и его группы были примерно равны, на стороне москвичей играло лишь кратковременное тактическое преимущество. Вызывать подкрепление просто не имелось технической возможности — ситуация развивалась слишком стремительно.

Тем не менее, после отмазки Каракозов поспешил дать Громову с Алкнисом задание вдалеке и от Москвы, и от Украины, а Леониду сидеть на больничном по поводу перелома ребра максимально долго. И не отсвечивать. О фактическом адресе подопечного на Патриаршьих прудах он знал в прокуратуре один.

Поскольку сведения о конфликте просочились в прессу, а «голоса» прямо-таки надрывались, называя происшедшее «новым геноцидом украинцев со стороны русских», первым геноцидом они считали голодомор 1930-х годов, Леонид не утаивал от Курочкиной, какие тучи сгустились на его горизонте.

— Но ведь ты — не на острие удара, милый?

Она вернулась с вечернего спектакля, куда ходила теперь сама, без охранного сопровождения в лице своего кавалера. Крутилась перед зеркалом, протирая лицо лосьоном или чем-то ещё, ароматно пахнущим. Слово сдержала: перед любовником всегда держалась идеально, словно с витрины, даже в домашнем обличии. Наверно, если бы также вела себя с мужем, кто знает, вдруг и не бегал бы на сторону.

— Не на острие, ты права. Но представь, к концу октября или в ноябре меня отправят в новую командировку, причём каждое новое задание сложнее и опаснее. Тот же Женя, что таскал за тобой зонтик, будет ли он столь же дисциплинированно выполнять приказы Громова или мои, в том числе на применение оружия, если знает: при первом же шухере прокуратура его бросит на растерзание? До сего времени мы были командой, хоть собираемой лишь к конкретному заданию. Как у Дюма: один за всех, все за одного. Теперь же один за всех… отдувается. Если ситуация повторится, начнут ли опера стрелять? Или скажут: идите в жопу, нам садиться в тюрьму из-за ваших игрищ нет ни малейшего смысла.

— Так всё плохо?

— Наверно. Поэтому риск возрастает, совершенно излишний. Допустим, в Смоленске я сам напоролся по глупости и ротозейству, в будущем мы запрограммированы на неприятности. Юля! Если бы не твой талантище, давно бы сказал: давай всё бросим и поедем ко мне в Мядель. Там свой дом. Озёра дивной красы, сосновые леса, чистый воздух.

— А также толчок во дворе и вода в колодце. Не для меня романтика.

— Знаю. Потому и не предлагаю. Да и сам, поверь, пристрастился к ванне и фаянсовому унитазу. А не банька раз в неделю и дырка в полу среди холодных дощатых стен. Как много для человека значит отхожее место! Просто определяющее судьбу.

Курочкина как раз закончила уход за лицом.

— Иди ко мне, фекальный философ!

Несмотря на неприятные слова, продолжение последовало вполне милое. Леонид старался не тревожить бок, трещина зарастала, через пару недель после возвращения в Москву пробовал вести себя несколько активнее. Фактически у них протекал с Курочкиной медовый месяц, ничем не омрачённый. Дама стремилась вести себя ровно. Никаких истерик, свойственных, как считается, всем актрисам, ни разу не закатывала, сцен не устраивала.

Так продолжался весь октябрь, больничный продлили: травматологу что-то не понравилось на очередном рентгеновском снимке. Громову и Айварсу нашлось применение в столице, Леонид рвался присоединиться, но Каракозов запретил наглухо: с расследованием смоленского дела не всё гладко, бывший боксёр ушёл в отказ, опровергая предыдущие показания, улики по первым трём преступлениям он грамотно подчистил, сломанное ребро прокурорского работника — единственный железобетонный эпизод. Значит, чем дольше потерпевший находится не у дел из-за травмы, тем страшнее ущерб, причинённый преступником государству и законным интересам советских граждан. Леонид прекрасно понимал казуистическую логику шефа, но уже откровенно томился бездельем. Хоть его оклад, начисляемый исправно и на больничном, позволял себя не чувствовать нахлебником и отдавать деньги в общий бюджет с Курочкиной, уже почти семейный, бездействие угнетало. Прибирался, ходил за продуктами, выносил мусорное ведро, разве это занятие для мужика? Особенно на фоне напряжённой работы самой Юлии Марковны, интенсивно занятой в театре, плюс дополнительно подвалились сразу три роли на «Мосфильме», точь-в-точь, как предсказал её любовник. Возвращалась домой усталая, донельзя довольная собой, чего не скажешь о её высказываниях в адрес режиссёров и прочих организаторов киноискусства.

— Представляешь? В фильме «Эксперимент» мне поручена роль майора милиции. Текст — за гранью гениальности. Даже я, наобщавшись с тобой, понимаю, что милиционеры и прокурорские так не говорят.

Она подбоченилась и выдала несколько фраз лютой ахинеи тоном классной дамы в институте благородных девиц, отчитывавшей забеременевшую воспитанницу, Леонид смеялся так, что закололо в боку.

— Давай немного подправим реплики и манеру, — предложил, отдышавшись. — Начнём с того, что женщины, дослужившиеся до майора, обычно становятся немного солдафонами. Они не увещевают, а приказывают. Есть два мнения: моё и неправильное, за неправильное — 15 лет расстрела.

— Поняла! — с готовностью подтвердила актриса.

— Теперь текст. Не могу посоветовать профессиональный жаргон: «злодей», «терпила», «глухарь», «обезьянник», на экран это не пропустят, как и матюги, а милиция без матюгов — что мороженица без мороженого. В целом у нас действительно говорят иначе, не в стиле университетских отличниц. Сейчас набросаем, покажешь режиссёру.

Репетировали вместе. С долей мстительности в голосе Курочкина заявила:

— Знаешь, в чём суть исполнения второстепенной роли? Затмить исполнителя главной роли! Видел фильмы с Раневской? «Муля, не нервируй меня» — практически бессмертно, а исполнителей главных ролей, да и сам сюжет, забыли практически все. Они у меня получат не майора — полковника милиции!

— Не надо.

— Почему?

— Те, как правило, толстые и лысые. Ты мне такая нравишься. С талией младшего лейтенанта.

В начале ноября Юлия Марковна впервые позволила себе вывести Леонида «в свет» не в качестве телохранителя-сопровождающего или безликого зрителя в театре на бесплатное место за контрамарку, а официального кавалера. Её пригласили на свадьбу — как замужнюю с мужем, но она, плюнув на условности, явилась с любовником.

— Зато там точно не будет ни моего дражайшего супруга, ни общих с ним знакомых, — она объясняла свой выбор, прихорашиваясь перед зеркалом, верная своему принципу — со вторых ролей затмевать исполнителей первых, поэтому красилась особенно тщательно. — Лёня! Не возражай. Чёрный галстук и белая нейлоновая рубашка, что я тебе купила. Иначе будешь выглядеть оборванцем. Все приличные мужчины так ходят!

— Я — неприличный.

На костюм Леонид согласился, но под него надел обычную рубашку без галстука.

— Да сколько угодно. Но подумай обо мне. С кем я появлюсь под руку? Всё же звезда. Как ты заверяешь, восходящая. А там — очень простая публика, третьесортные артисты, но очень милые люди. Тебе понравятся. Женятся цирковой клоун и какая-то начинающая певичка. Я у них — как украшение стола. Вроде запеченного поросёнка с яблоком в пасти.

Леонид сдался, прикоснулся губами к её накрашенной «пасти» (без яблока) и покорно отправился напяливать нейлоновый скафандр. В ЗАГСе убедился в правоте своей подруги, если женщины выглядели разнообразно и ярко, то мужики щеголяли исключительно в нейлоне и чёрных галстуках. Наверно, более униформенно выглядит только Политбюро Коммунистической партии Китая в одинаковых френчах, застёгнутых под горло. Даже у военных — хотя бы россыпи звёздочек на погонах отличаются.

Браком сочетались цирковой артист Миколас Арбакос и концертмейстер эстрадно-циркового училища некая Алла Пугачёва, всего лишь 20 лет от роду. Рыжая невеста была милой смешливой девицей в коротеньком белом платье, ничуть не похожем на монументальные сооружения размером с платье Екатерины Великой, которые войдут в моду позже, да и в 1969 году у некоторых встречались, но не на свадьбе малообеспеченных молодожёнов.

— Арлекино, арлекино, нужно быть смешным для всех, арлекино, арлекино, есть одна награда — смех, — прошептал Леонид, подумав — вот в честь кого будут спеты слова болгарской песенки, в одночасье вознесшей Аллу куда выше Курочкиной и других примадонн советской эстрады и кино. В это время строгая тётка с начёсом выше, чем у торговок Белкоопсоюза, произносила казённые напутственные слова о рождении новой ячейки социалистического общества, идущего по ленинскому пути, и Юлия шикнула на спутника: веди себя чуть тише. Знала бы она…

За месяц с копейками, проведённый подле актрисы, Леонид прикипел к ней. Привык, находил истинное удовольствие в её обществе. Но не полюбил, в этом был откровенен с собой, иначе рвал бы жилы, чтоб продлить их союз на годы. Подозревал, что она испытывает к нему куда более глубокие чувства.

Нет, скоро всё закончится… Конец бюллетеню, уже ничто не болит, новые командировки, у неё — съёмки на выезде и гастроли, вещи переедут обратно в общежитие.

Вещи… Не самое важное в жизни, но точный индикатор — что ты считаешь своим домом, пусть временным. И соседом в общаге будет кто-то другой, совсем не сексапильный, как Юлия Марковна, прежний напарник защитился и отчалил, увенчанный дипломом кандидата юридических наук.

После ЗАГСа была поездка по Москве, опушённой ранним белым снегом, ещё грозящим растаять, на «шикарных» чёрных такси ГАЗ-21, Леонид ради высокого реноме Курочкиной пригнал прокурорскую серую ГАЗ-24. Паркуясь, обегал машину кругом и открывал перед подругой дверцу как перед настоящей леди. В принципе, она и была таковой.

В банкетный зал набилось под сотню человек — довольно накладно для начинающей «ячейки общества», но в советское время основная масса приглашённых вручала конверт с красной или даже сиреневой бумажкой внутри, банкет окупался и выходил в плюс. Кроме того, люди умели радоваться малому, не обижаться из-за отсутствия чёрной икры на столах, тем более публика набралась творческая, шумная и общительная. Клоуну Арбакосу, сыгравшему удачную, хоть и совсем мелкую роль в фильме «Город мастеров», прочили мощное будущее в киноиндустрии, а жена… Ну, за таким мужем не пропадёт.

Тётка, выстрелившая пророчество про кинокарьеру Арбакоса, вдруг опомнилась и повернулась к Курочкиной, скажем мягко, рангом выше в их иерархии.

— Юлия Марковна! Как здорово, что вы приняли приглашение. Расскажите о ваших новых киноролях!

Это был свадебный банкет, не встреча артиста с поклонниками, Курочкина царственно улыбнулась и ответила предельно кратко: ролей много, но сегодня не мой бенефис, а праздник молодых, им желаю счастью, с женихом не прочь станцевать.

— Замечательно! Тогда представьте своего спутника. Что-то не видела его на съёмочной площадке, — не унималась та же тётка, которой чувство такта, видимо, ампутировали ещё в раннем детстве. Судя по возрасту — задолго до войны.

— Охотно. Ответственный сотрудник Прокуратуры СССР юрист 1-го класса Леонид Воронов.

На какое-то время воцарилась тишина. Словно в еврейском кибуце после молитвы о пришествии машиаха кто-то представил новичка: знакомьтесь, наш новый друг — гауптштурмфюрер СС из управления концлагеря Аушвиц, настолько человек из прокуратуры был чужд этому вольнодумному сборищу служителей искусств.

— Я тоже — в какой-то степени творческий работник, — пояснил Леонид. — Пишу уголовные дела. Они как театральная пьеса для будущей постановки слушания дела в суде. Мы — практически коллеги!

Неуклюжая шутка несколько разрядила атмосферу. Когда молодые отвальсировали первый танец, молодожён под лёгкую музыку направился к Курочкиной и, поклонившись, пригласил её на танец, вежливым взглядом спросив позволения у Леонида. К нему через миг подошла Алла Орбакас.

— Я, конечно, не такая звезда, как ваша Юлия Марковна, но не побрезгуете покружиться со мной?

Они танцевали и болтали, Пугачёва задорно смеялась и ничуть не смущалась показывать передние зубки, верхние были украшены заметной щелью. Нос гораздо длиннее, чем на многочисленных фото в будущем. Сколько же усилий придётся приложить тебе, девушка, чтоб в следующем тысячелетии оставаться привлекательной для молодого мужа-иноагента и после 70 лет, думал Леонид, отвечая на её нехитрые реплики. Потом вдруг пришла в голову шальная мысль: когда супруги натешатся друг дружкой, технически возможно увести будущую суперзвезду у Миколаса, всё равно их брак не вечен, будут Киркоров, Галкин, наверно — кто-то ещё, всех подробностей её биографии не помнил, потому что не интересовался. Да и этот мир, гагаринский, меняется всё быстрее. Значит, вряд ли вырастет замок в деревне с поэтическим названием «Грязь». Вообще, это другая Пугачёва, нет никакой гарантии, что она выстрелит с «Арлекино» в Сопоте. Если замутить с ней после разрыва с циркачом, то вместо эстрадной дивы, прославленной на весь Союз, будет лишь примерной женой-домохозяйкой при прокурорском супруге, заурядной чиновницей Росконцерта…

Жених даже не подозревал, какая туча нависла над его ближайшим будущим. Нависла и рассеялась. Леонид решил не портить ничью судьбу.

Им с Юлией свадьба аукнулась: её муж подал на развод, указав в заявлении, что неверная супруга открыто живёт отдельно и появляется на людях с другим мужчиной.

— Представляешь! Эта сволочь обвинила меня в аморальном поведении! Не он, перетрахавший всю женскую подпевку, а я развратная — уже после ухода от него!

Она стояла в прихожей, сняв пальто, но ещё в сапогах на высоком каблуке, с которых стекала влага на коврик, и потрясала копией искового заявления, пришедшей по почте и извлечённой из ящика в подъезде.

— Какая же аморалка? Вот если бы ты жила с женщиной в противоестественном лесбийском союзе, тогда — просто слов нет…

— Всё шутишь… Он выставляет меня проституткой!

Леонид шагнул ближе и обнял за плечи.

— Такова женская судьба. Мужик, соблазнивший половину женского населения Москвы, считается героем-любовником. А если дама заподозрена хоть в одном адюльтере, ей не позавидуешь. Но, честно, я рад, что ты родилась не мальчиком.

Она тоже обвила его руками.

— Спасибо. Ты — хороший. А он — гад!

— Давай посмотрим на дело с другой стороны. Кто тебя знает, тот пропустит мимо ушей инсинуации бывшего мужа, на остальных плевать. Это в США за нарушение брачного контракта и неверность можно отсудить миллионы долларов. Твой эту квартиру не отберёт?

— Никогда! — всхлипнула Юлия. — У него никаких прав нет. Даже не прописан тут. И не называй его «моим». Даже слышать о нём не хочу.

Вечер прошёл в тягостном молчании. Наконец, размешивая пол-ложечки сахара в чае за ужином, больше она себе не позволяла ради сбережения осиной талии, Курочкина призналась:

— На следующей неделе я уезжаю в Ленинград. На две недели на гастроли.

— А у меня сегодня закрыли больничный. Пока командировки нет, но тоже — не за горами.

— Значит…

— Давай не загадывать, что дальше. Кстати, часть вещей я отвёз в общежитие и обязан хоть изредка показываться там, иначе лишусь койко-места.

А место понадобится, если расстанутся. Леонид вслух не произнёс этих слов, однако даже невысказанные они повисли в воздухе кухни, невидимые, но осязаемые.

В ближайшие дни мало что изменилось. Разве что Юлия Марковна стала гораздо более настойчивой в постели — каждый раз как последний. И чуть менее разговорчивой, чем раньше.

Очередное задание на выезде пришлось ровно за день до начала её гастролей. В отсутствие Юлии Леонид вывез все свои вещи, оставил записку на комоде, положил на неё ключи и захлопнул дверь. Возле записки легло кольцо с бриллиантиком, съевшее львиную долю сбережений с прокурорской зарплаты. Размер кольца он наверняка угадал — слишком часто в последние полтора месяца целовал её пальцы.

«Ты наверняка рассердишься на меня за уход без объяснений, хоть и так всё прозрачно. Но кое-что скажу. Представь, если бы я не обезвредил смоленского душегуба, он убил бы тебя, потом ещё одну женщину, и следующую, и следующую… Конечно, его кровавый путь со временем бы прервался, но ценой скольких жертв? Пусть я не самый гениальный сыщик СССР, зато кое-что умею. И, к сожалению, не принадлежу не только тебе, но и себе. Думаешь, чувство долга — пустой звук? Нет, это не лозунг из серии „Родина, партия, Ленин, коммунизм“, я вообще никому ничего не должен. Просто работа, которую никто за меня не сделает, а если брошу её — убью людей, кого мог спасти. Ты согласилась бы жить с убийцей? Я на твоём месте — нет. Позвоню, когда вернусь в Москву. Но ты свободна в решениях. И если место подле тебя будет занято — пойму. Прощай».

6.

Айварс назвал их «фигурантами», Курочкина бы выразилась театральнее: «действующие лица и исполнители». Он с Громовым изучил информацию раньше, чем Леонид, закрывавший бюллетень. Что получилось — выяснили ещё в Москве. Теперь, не выпуская руль «волги» из рук, латыш просвещал «отпускника-халявщика».

— Два письма пришли с небольшим интервалом в отдел писем ЦК КПСС. Естественно, «товарищу Гагарину лично в руки», будто ему ежедневно привоз-зят две тележки писем, и он до обеда просматривает. Но чиновник не ограничился формальной резолюцией «принять к сведению» и отправил запрос в КГБ, после чего оба письма с подтверждающим донесением комитетчиков поступили в прокуратуру. В Калининской области РСФСР распоясалась банда сынков номенклатурных родит-телей. В неё входят сын первого секретаря обкома партии, сын начальника УВД и ещё несколько шалопаев, чьи родители не последние, но рангом пониже. В числе шалостей — принудительный секс со сверстницами и даже девочками моложе, уличный мордобой, все занимаются в доморощенной секции боевого самбо и бокса, угоны автомашин. Уголовные дела возбуждались и повисали глухарями, приостановленные производством — якобы из-за неустановления личности совершивших преступления, хоть их знал весь город. Многие заявления оборачивались отказными материалами, особенно по изнасилованиям, мол, сама согласилась, а теперь чего-то ей не понравилось. Наконец, одна девушка исчезла, а в день исчезновения, это было неделю назад, её видели в компании Марата Мазина, сына первого секретаря. Есть сигнал нам непосредственно от областного прокурора: не д-дают привлекать к уголовной ответственности приближённых высшего партийного начальства.

— Одного не пойму, — прокомментировал Громов. — Что у чиновников такого ранга дети выросли избалованными отморозками, как раз не удивляет. И что их отмазали, когда кого-то избили или изнасиловали, тоже вписывается в их нормы, кто же даст кровинушку в обиду. Но как родители допустили, что беспредел вошёл в систему? И товарищ Мазин, и милицейский генерал Рогач прекрасно понимают, что в следующий раз может не прокатить, и деток посадят, если не на того нарвутся, а их собственной карьере кранты.

— Я как раз хорошо представляю, — Леонид вступил в беседу с заднего сиденья. — Вряд ли молодые наглецы развлекаются с девицами из более высокого круга, чем их предки. Угнетают бесправную чернь. Верят, что подобный грех отцы в очередной раз замнут. Или даже не станут вмешиваться, потерпевшие знают, что на золотую молодёжь управы нет, а ссориться с сильными мира сего — себе дороже. Вообразите, как ментовский генерал устраивает выволочку недоросли и орёт на него: последний раз тебя с крючка снимаю. Юный негодяй покаянно склоняет голову, а про себя думает: и в следующий раз прикроешь, куда денешься.

— Это одни только предположения, — возразил Громов. — С ситуацией будем разбираться на месте.

— На чужой, практически вражеской территории, где всевластно распоряжаются Мазин и Рогач, а мы едем сажать их сыновей и самих начальников прищучивать за укрывательство. Причём без оперативного сопровождения. Не знаю как вы, Сергей Михайлович и Айварс Батькович, справились без оперов в Тамбове, но моя мадам сижу, в просторечии — задница, чует приближение проблем. Неужели Генеральный прокурор не мог приказом включить оперов ГУУР в оперативно-следственную группу по калининскому делу?

— Наши пытаются тихо погасить конфликт после украинских обвинений, — предположил Громов. — До этого принудительное включение оперов вряд ли даст толк. Поедут за нами, но займутся саботажем и точно не достанут табельное, если запахнет порохом. Милиция считает, что прокурорские их подставили.

«Акелло промахнулся». Каракозов в роли Акелло — престарелого волка, не особо много ему вообще-то лет. Зря устранился от разборок, считал Леонид.

— А военные? Какой-то толк от них будет? — с робкой надеждой вопросил Айварс.

Он не гнал, потому что за «волгой» ковылял армейский УАЗ с четырьмя офицерами военной разведки. Мера по их привлечению была странная и, строго говоря, антиконституционная. Военные не должны привлекаться к силовым акциям внутри страны против собственного населения, пусть даже совершающего противоправные действия, что показал Черкасский расстрел 1962 года. Центральные газеты о нём не написали, но «голоса» слушают все заинтересованные, а вражеские передатчики добивают и до Москвы. Но, видимо, где-то наверху ситуацию с межведомственным конфликтом МВД СССР и Прокуратуры СССР сочли достаточно чрезвычайной, чтоб поставить армейцев под ружьё, а ещё гарантировать поддержку областного управления КГБ. ГРУшников временно включили в штат прокуратуры, наделив соответствующими полномочиями… Но это совершенно не то, что крепкий отряд оперов, работавший с ними в группе в двух командировках по Украине и последней для Леонида в Смоленске.

— Стреляют они хорошо и без колебаний, — заверил Громов. — Но вот даже простую выемку почтовой корреспонденции им не доверю.

— К тому же нет ник-какого «калининского дела», о котором заикнулся наш Лёня, — подчеркнул Айварс, любитель формальностей. — Уверен, мы обнаружим стопку приостановленных разрозненных уголовных дел и пачку липовых отказных материалов. Вот когда объединим в одно производство, тогда вправе требовать подкрепление и помощь органа дознания. Но УПК допускает соединение дел лишь по обвинению одного и того же лица в нескольких преступлениях. Или когда несколько соучастников в одном эпизоде. Понимаешь, товарищ юрист 1-го класса? Мы обязаны своими силами изобличить обкомовского сынка, собрать доказательства и предъявить обвинение в преступлениях, причём — по предварительному сговору с ментовским выродком, мы же — управление по борьбе с милицией. И вот тогда примчится кавалерия… Или не примчится.

Дорога до Калинина была долгой. Из прошлой жизни Леонид знал, что Михаил Калинин, которому Троцкий придумал погоняло «всероссийский староста», был фигурой сугубо номинальной, никчемной. Сам подписал указ о переименовании Твери в город имени любимого себя. Лизал задницу Сталину даже после того, как холуи усатого в годы Большого террора схватили старостину жену и влепили ей 15 лет лагерей. Жалкая, ничтожная личность этот Калинин, Гагарин точно знает ей цену, а также о необходимости возвращения древнему русскому городу исконного имени. Но Калинин — часть советской коммунистической легенды. Из неё можно, конечно, доставать кирпичики, вот только очень медленно и осторожно, иначе всё нелепое идеологическое сооружение рухнет к чертям, как в той жизни в 1991 году.

По отрывочным сведениям, областные генералы выстроили себе гораздо более крепкий замок, нежели кремлёвские старцы из прежней истории. Воевать с ними в их логове, имея за спиной армию из четырёх человек, даже не самоубийство, а анекдот. Леонид решил: Громов прав. Для начала сориентируемся на месте. А если дело не выгорит элементарно из-за недостатка ресурсов, ничто не мешает извиниться и с видом побитых собак умотать в Москву, где доложить: не представилось возможным, кишка тонка против региональных упырей.

Но в таких неофеодальных вотчинах есть слабое звено. Чтоб обеспечить семье первого секретаря обкома уровень и качество жизни, немного уступающие в сравнении с достатком рядового американского инженера на производстве какой-нибудь фирмы «Крайслер» или «Форд», остальные подданные советского барина, кроме первых приближённых и вторых подползающих, должны влачить ущемлённое существование. С благосостоянием западных граждан они сопоставляют свою действительность только по сведениям, почерпнутым из «голосов», а им далеко не на 100 процентов доверяют. Тем более знают — туда всё равно не вырваться. Но вот что творится в соседних областях, известно лучше. То есть наверняка в Калининско-Тверской губернии полно недовольных мини-империей Мазина-Рогача. Вопрос номер раз: как их найти. И номер два: как привлечь к активным действиям, любой рассуждает — московские ковбои уедут, нам тут оставаться.

На невысказанный вслух вопрос ответил Айварс:

— Я тут в кадрах МВД поинтересовался. Из Тверского УВД подано аж четыре рапорта на перевод в другую область, из них три — от оперов УР. Один продолжает службу в областном управлении, двое — на земле, в РОВД. Пока никому не подписали перевод. Уверен, чем-то недовольны парни. Фамилии у меня есть.

— Аналогично в прокуратуре, — подтвердил Громов. — Старший следователь прокуратуры области и один районный помпрокурора просятся у Генерального хоть на Чукотку. Прокурорских сами причешем, а по поводу оперов я намерен вызвать кого-то из инспекции по личному составу министерства.

Российская Федерация в то советское время не имела ни собственного Министерства внутренних дел, ни республиканской прокуратуры. А вот Верховный Суд РСФСР существовал. Чудеса в административном решете!

В отличие от предыдущих командировок, в гостинице не селились. Как только въехали в частную застройку города с Ленинградского шоссе и свернули направо, семёрку командировочных встретил представитель местного управления КГБ и проводил к стоящему на окраине дому с крепким забором и злющей немецкой овчаркой внутри.

— Рекс, сидеть! Тихо! Свои.

Пёс несколько угомонился, присел, но явно нервничал в компании группы незнакомых людей. Мускулы перекатывались под шерстью, шерсть на загривке дыбилась. Нос и верхняя губа задирались, кобель демонстрировал приезжим верхние клыки, сопровождая угрозу утробным рычанием.

Он был не привязан и без намордника. Только в ошейнике, что не особо облегчало жизнь. Айварс тронулся к входной двери дома, обходя собаку по максимально длинной дуге. Леонид, к четверолапым привычный по прошлой биографии, попросил хозяина представить его псу, сам присел на корточки перед овчаром, напряжённым как струна.

— Вениамин, у тебя есть вкусняха для собаки?

— А как же. Не успел угостить.

— Дай мне. И разреши Рексу взять еду у меня из рук.

Гебист выдал Леониду здоровенный кусок говяжьей кости с обрывками мяса и отрывисто скомандовал:

— Рекс! Можно!

Леонид по-прежнему сидел на корточках и успокаивал собаку голосом, приговаривая, какой тот хороший пёс. Потом продемонстрировал говядину.

Несмотря на разрешение, в башке животного началась борьба. Желание схватить одуренно пахнущую кость с мясом, сдобренное хозяйским дозволением, вошло в противоречие с вбитым рефлексом не брать еду у незнакомца и недоверием к нему.

Леонид оторвал кусок чистого мяса и зажал в кулаке, остальную вкусняху протянул к морде собаки, готовый мигом отдёрнуть руку, если немец вздумает вместе с говядиной оттяпать и пальцы. Пёс перестал рычать, моментально вцепился в кость и потянул к себе, Леонид отпустил и стал ждать, не мешая.

Кобель уронил кость на плитку дорожки, покрытой инеем, прижал лапой и принялся рвать её зубами. Агрессия практически сошла на нет. Как только ошмётки мяса перекочевали внутрь его организма, и кость осталась голая, игрушка на полчаса-час, Леонид показал кусочек чистого мяса.

— Рекс! Хороший пёс! Ещё мяска хочешь?

Остаток скормил с ладони, пёс взял его аккуратно, не поранив клыками кожу, лакомство проглотил не жуя и принялся смотреть выразительным взглядом: ещё есть?

— Больше нет, дружище, но потом обязательно принесу.

Он протянул пальцы и легонько потрепал собаку по шее, Рекс не возражал и даже махнул хвостом.

— Охренеть… Он никогда и никого так быстро к себе не подпускал, — изумился Вениамин. Чекист был чернявым крепышом кавказского типа, невысокого роста. Не предпринял попытки погладить или почесать кобеля, стопудово соскучившегося в отсутствие людей.

— Это пока. Если выйдем и снова зайдём, у него включится рефлекс охраны территории, и он порвёт меня на британский флаг, забыв, что недавно с ним миловались. Сейчас покажете нам, что внутри дома, я ещё ему дам кусок из наших ссобоек, только выйду один. Завтра с утра ещё подкормлю. Тогда, быть может, с ним и подружимся. Развязан?

— Нет.

— Хорошо, мне проще. Развязанные кобели чувствуют себя вожаками стаи, более самоуверенные, заносчивые и агрессивные. Правда, смотря какая порода и какой экземпляр, — он поднялся с корточек. — Пошли, что ли, в дом.

Рекс увязался за ними, к ужасу Айварса заскочил внутрь, обнюхивая людей и обстановку, но больше не лаял и не рычал.

— Родительская хата, — пояснил хозяин. — Папа и мама умерли, продать рука не поднимается, а жена и слышать не хочет переезжать сюда из квартиры. Фактически — летняя дача. Но уже 16 ноября, дубак, дочек сюда не повезу. Отопление печное. Справитесь?

— В деревне вырос, — похвастался Леонид, один из военных тоже кивнул.

— Хорошо. Электричество есть. Вода в колодце ещё не замёрзла. Жаль — без телефона. Но автомат в полусотне метров по улице. Всегда меня набирайте — на службу или домой. Мазин не только у меня, у многих в печёнках сидит. Сигнализировали. Но если он диссидентов укроет или в Израиль соберётся, тогда вступит в игру наша организация. Придушит как мышку в мышеловке. А так… — Вениамин развёл руками, и настолько беспомощным вышел этот жест в исполнении офицера «всемогущего» КГБ… — Партия — наш рулевой. Партийная организация управления подчинена обкому. Пусть формально подчинена, но каждому из нас Мазин запросто нагадит по партийной линии.

Он попрощался и оставил командировочных осваиваться в холодном доме, выпустив овчарку во двор.

— Так, гвардия. В Москве толком не познакомились, — начал Громов и представился, затем указал на ближайших сподвижников. — В синем углу ринга сидит синий от холода следователь Айварс Ловкнис из Риги. Моя правая рука во всём, что касается сбора доказательств с соблюдением формальностей. Считает себя европейцем, в отличие от нас — азиатов, и обладает истинно европейским чувством юмора, нам не всегда понятным. Если что-то отмочит, не спешите в него стрелять. Может — просто пошутил.

Аттестация Айварса тоже была шуточной, но тот обиженно пробурчал нечто неразборчивое. Остряки любят подкалывать кого угодно, а сами крайне не любят становиться объектом подначек.

— Леонид Воронов, моя правая рука. Да, тоже правая, на анатомию плевать. Помощник прокурора, в недавнем прошлом — неплохой опер уголовного розыска. Сейчас, когда мы лишились поддержки ГУУР МВД, фактически вся негласная деятельность ложится на него. За полгода в его активе два задержания с применением табельного оружия — коррумпированный украинский милиционер и сексуальный маньяк в Смоленске.

— Звучит как представление к классному чину советника юстиции третьего класса, — незамедлительно воспользовался случаем Леонид.

— К сожалению, в штатном расписании Прокуратуры СССР нет должности «старший оперуполномоченный прокурорского надзора», иначе ты был бы первым кандидатом на этот сверхъестественный пост. Майор Терещенко, представьте свою команду.

ГРУшники, приехавшие в Тверь, выросли из самых низов — из разведрот сухопутных частей. По телосложению отбирались как способные в одиночку снять часового или притащить «языка» с той стороны через линию фронта. Леонид вспомнил рыхлого и некрупного Резуна, прославившего себя под псевдонимом Виктора Суворова, разоблачителя Сталина, Жукова и прочих деятелей великой и мрачной эпохи, он бы потерялся на фоне этих молодцев. Заодно поставил зарубку на память: как-то сообщить в ГРУ о ненадёжности Резуна, но, не дай Бог, не получить клеймо пророка.

Громов распределил обязанности по приведению стылого жилья в эксплуатационное состояние и довёл Айварса едва не до слёз распоряжением взять вёдра и сгонять за водой к колодцу. Латыш, избранный сегодня «любимой женой» для шуток, аж взвыл:

— Там же собак-ка! Вон, пусть Лёня с ней дог-говаривается.

— Собаки — не люди, особенно — не прокурорские следователи. С ними всегда можно договориться по-человечески, — ухмыльнулся Леонид. — У кого на закуску припасена колбаса? Грамм 50−100 хватит.

Один из разведчиков развязал вещмешок и отломил шмат от кольца «краковской». Вооружённый неотразимым аргументом, Лёня шагнул за порог.

Айварс зря пугался. Человека, вышедшего из дома, пёс воспринял совсем не так, как только что проникнувшего на святую охраняемую территорию. Говорят, оперативная память собаки охватывает только 15 последних секунд, но то, что для них важно, помнят долго. А жратва — это весьма важно, тем более у гостя из кармана тянуло «краковской». Рекс подбежал, виляя хвостом, и ткнулся мордой в карман.

Леонид догадался, что истинными хозяевами собаки были умершие родители Вениамина, тот привозил еду, но и только. Пёс оголодал, если так можно выразиться, духовно, испытывал острый недостаток от общения с человеком. Немецкие овчарки — существа преданные, но лишь до разумного предела. Потеряв хозяина, через какое-то время примут нового, если тот впускает собаку в свою жизнь, а не только кидает кость.

За кусочки колбасы Рекс чрезвычайно охотно выполнил базовые команды — «сидеть», «лежать», «рядом». Позволил прицепить к ошейнику найденный во дворе двухметровый кусок цепи. Взяв его на цепь, Леонид снова вошёл в дом, где строго сказал собаке:

— Видишь этих людей? Никого не трогать! Кроме того, маленького-пухлого. Он вкусный.

И указал на Айварса.

— Всё, собака на цепи, — констатировал Громов. — Терещенко, Ловкнис, действуйте. Воронов, пройдись вокруг, разведай территорию. Где тот телефон-автомат. Продовольственный магазин, здесь будем питаться сами. Даже КГБ рекомендует воздерживаться от гостиницы и прочих общественных мест, контролируемых областной милицией. Как только мы насторожим местных, возможны провокации.

— Вот, ему гулять, мне вёдра носить… — проворчал Айварс и в ужасе отпрянул, когда Леонид протянул ему цепь.

— Не вопрос. Бери собаку, меняемся. Я за вёдрами.

Само собой, к колодцу ускакал латыш. Он же загнал «волгу» внутрь двора, передком к добротно сваренной эстакаде. Вряд ли тут промышляли автосервисом. Скорее всего, отец Вениамина тоже предпочитал самолично вздёрнуть на эстакаде железного коня, проинспектировать днище и прошприцевать шкворни. Айварс даже в командировки возил чёрный комбинезон для возни с «ласточкой».

А Леонид шёл по улице, намотав конец цепи на руку. Она была тонкой, может, чуть солиднее тех, что в 1960-е годы удерживали грушу, висевшую у сливного бачка под потолком. Здравая идея, что бачок, закреплённый прямо на унитазе, куда технологичнее и удобнее, ещё только-только начинала брать верх в головах советских унитазостроителей. Пёс даже не пытался испытывать крепость цепи и руки человека. Он, скорее всего, очень давно не выпускался за ограду, поэтому с щенячьим любопытством обнюхивал всё, встреченное на пути, хоть, по явным признакам, совсем не молодой. Всё «важное» — метил. В холодное ноябрьское воскресенье прохожих было чрезвычайно мало, Рекс угрожающе рычал, шерсть на загривке ходила волнами. Не кидался, но давал понять: человек с цепью в руках находится под надёжной защитой.

Они довольно быстро нашли телефон-автомат, Леонид проверил — гудок в трубке есть, далее обнаружился гастроном, куда зашёл и прикупил 100 грамм «любительской» колбасы, в качестве альтернативы на прилавке имелась только кровяная.

На город опускались сумерки, здесь, среди частного сектора, улицы не могли похвастаться частым освещением. Тем не менее, Леонид не отказал себе в удовольствии спуститься к Волге.

Конечно, это ещё не та огромная река, что у Астрахани. Но куда более полноводная, чем Волга у Твери следующего тысячелетия, когда реки Европейской части России обмелеют. На берегу, убедившись, что вокруг никого нет, рискнул спустить Рекса с цепи.

Пёс, столь же увлечённо нюхавший карман с «любительской», как до этого с «краковской», был готов продолжать праздник живота бесконечно, до разрыва желудка. Естественно, далеко не отбегал. Леонид подобрал палку, продемонстрировал Рексу и швырнул как можно дальше, крикнув «апорт». Собакевич моментально принёс её и не бросил к ногам человека, а сел прямо перед ним, чуть удерживая палку в зубах, чтоб можно было легко её забрать, и был награждён куском колбасы.

Команды «ждать» и «ко мне» тоже сработали. Прежние владельцы накрепко вколотили в мохнатую голову программу общего послушания. Но водили ли его на «кусачки»? Какого-нибудь бомжа, на котором проверить команду «фас», на берегу не наблюдалось, да Леонид не был столь кровожаден для подобных экспериментов. Поэтому подозвал собаку, пристегнул цепь и отправился к их временному жилищу, где разведчики уже протопили печь и навели относительную чистоту. Несмотря на страдания Айварса и молчаливый укор Громова, Леонид заявил, что Рекс будет ночевать около его кровати, благодаря чему получил отдельную маленькую комнату. Когда отходили ко сну, рекомендовал прибалту воздержаться от ночных походов в отхожее место во дворе: во-первых, собака первой его встретит, когда вернётся в дом, во-вторых…

— Вдруг наступишь в темноте на Рекса? Я ходил на разведку местности, больничка не близко.

Тот что-то пробормотал угрожающим тоном, но по-латышски, чтоб Леонид не понял.

7.

Ночь закончилось без происшествий. Пёс, видимо, принял Айварса за движимое имущество нового хозяина и больше не угрожал латышу съедением, заметно расстроился, когда люди уехали, выкатив машины наружу, а его оставили. К 9.00 троица Громова поднялась в прокуратуру области на улице Володарского, военные остались в УАЗе, терпение — одно из профессиональных качеств разведчика.

Пожав руку прокурору области Валентину Гавриловичу Сухорукову, благообразному дедунчику совсем не грозного вида, Громов представил своих и предъявил приказ Генерального о всесторонней проверке законности расследования уголовных дел следователями прокуратуры Калининской области и районных прокуратур. Сухоруков предложил всем рассесться вокруг стола, велел секретарше принести кофе каждому, после чего начал исповедь.

— Мне 8 месяцев до пенсии, и, честно говоря, дни считаю. Был в Москве — рассказывал заместителю Генерального о нетерпимой обстановке в области. Каюсь, только устно. Возможно, надо было официальным письмом.

— Секундочку, — перебил Громов. — Официальное письмо вызвало бы обычную бюрократическую процедуру. Возможно, информировали бы ЦК КПСС, Мазина выдернули и вставили пистон, но не сняли, и он вернулся бы в Калинин выразить вам искреннюю благодарность. Сейчас мы вольны в выборе ходов. Что же касается вашего сигнала, сочтём, что он зафиксирован. Обвинения в халатности и подпевании Мазину вы не получите. Так что можете спокойно считать остаток до пенсии. Если, конечно, мы вдруг не обнаружим нечто совершенно нетерпимое.

— Какое там… На беззакония у нас монополия Мазина и Рогача. Одни только лозунги: «Партия — авангард советского общества на пути к коммунизма». Если партия — это и есть Мазин, мы явно идём не в ту сторону. Можете передать мои слова в КГБ, там к нему отношение соответствующее.

— Про укрывательство преступлений сынков этой парочки мы наслышаны, — продолжил Громов. — Но не может быть, чтоб областной самодержец ограничился исключительно отмазкой отпрысков. Можете с ходу назвать один-два примера его непосредственного вмешательства в расследование?

— Да сколько угодно! Ничего не стесняется. Звонит и прямо приказывает: Соломонова не тронь. Это заведующий Облпищеторгом, через него снабжается обкомовский стол заказов — для ответственных партийных и советских работников Калинина, я тоже прикреплён. Но, главное, через Соломонова идут дефициты прямо на стол Мазина. А тут ОБХСС области накрыло схему: в магазины поступал рыбный левак, часть выручки не пробивали, а распределяли между собой. Соломонов получал процент с каждой сделки, общая сумма превысила 12 тысяч рублей. Опера его прижали, все сообщники подтвердили на очных ставках, что давали деньги, дома обнаружили 30 с чем-то тысяч, никак столько из зарплаты не отложить. Тот признал вину, знаете же любимый милицейский уговор: признайся, и тебе ничего не будет. Признался и угодил в КПЗ. Закрывал его как подозреваемого наш старший следователь областной прокуратуры Смирнов.

— Тот, что написал заявление о переводе? — уточнил Громов.

— Я не знал… Плохо, что за моей спиной, но я его понимаю. Мазин позвонил Смирнову, наорал и приказал немедленно отпустить Соломонова. Тот догадался сказать: конечно-конечно, только сажал я его с ведома Сухорукова, лишь по его приказу выпущу. Бегом ко мне, едва успели присоединить магнитофон к телефону, секретарша: товарищ Мазин звонит, соединять? Конечно! Наорал, пригрозил исключением из партии и меня, и Смирнова, мы записали… Об этой записи я как раз рассказывал в Москве, но уж сколько недель прошло, и тишина.

— Не тишина. Приехали мы, — возразил Громов. — Запись сохранилась? И что с Соломоновым?

— Запись — конечно. У Смирнова есть копия. А обвинение по Соломонову выделили в отдельное производство, дело прекращено за недоказанностью, 30 тысяч рублей, изъятые при обыске, возвращены, арест с имущества снят.

— Разрешите? — вмешался Айварс. — Я бы ознакомился с делом и принял к производству. Если доказательства столь хор-роши, можем отменять постановление о прекращении дела, Сергей Михайлович вправе. Я — комсомолец, меня из партии не исключат. Подпишу постановление на арест без страха.

— И вот тогда ваш Мазин сорвётся с цепи, а с нами шутить опасно, — зловеще ухмыльнулся Громов. — Каждое его действие фиксируем. Если соберём доказательства всему, вами сказанному, там и заранее не обещанное укрывательство тяжкого преступления, и злоупотребление служебным положением. Но, уважаемый Валентин Гаврилович, за последние полгода есть ещё подобные вопиющие факты? Если не в области, то в районах?

— А как же… В прокуратуре Заволжского района следователь прижал некого Зайцева, начальника отдела из Облпищепрома. Той организации принадлежит заводик по производству и розливу плодово-ягодных вин. Колхозы области хронически недовыполняют плановое задание по поставкам заводику яблок третьего сорта для производства «Яблочного крепкого», в народе — бормотухи. Председателям просто невыгодно отдавать яблоки по бросовой цене, им проще выставить продавцов на рынки и продать в 5–7 раз дороже. И вот Зайцев договорился с председателем колхоза «Большевик», ветераном труда и войны, на мошенническую сделку. Облпищепром выделяет наличные деньги на закуп яблок у населения. Колхоз отпускает 35 тонн яблок без накладных, они едут на завод, а наличные расписываются на мёртвых душ и делятся пополам. Схема наглая и примитивная, слишком много народа вовлечено. Но, видно, председатель хотел заработать себе премию к пенсии. Не исключаю, договорился с Мазиным. ОБХССники, не предупреждённые, что трогать Зайцева и сообщников нельзя, раскрутили всю их шайку. Следователю подали их всех на блюдечке с голубой каёмочкой, с проколами допросов, очными ставками, признаниями, изъятыми документами о фальшивой скупке у населения. Итог: Зайцев на подписке о невыезде, председатель слёг в больницу с инфарктом и умер. И тут на район обрушивается Мазин: уморили достойного человека, негодяи, и так далее. Дело прекращено. Кстати, лежит у нас, я истребовал из района на проверку. Там, конечно, никто телефонные разговоры не записывал…

— Пока достаточно, — остановил его Громов. — Знакомимся с обоими делами, если всё именно так, я отменяю постановления о прекращении. На всякий случай приготовьте мне служебную записку, предельно краткую: прошу ознакомиться с материалами уголовных дел с такими-то номерами в связи с незаконным вмешательством должностных лиц, фамилию не называйте, в принятие процессуальных решений.

Прокурор кивнул, тут первый раз встрял Леонид.

— Валентин Гаврилович, в обкоме наверняка знают о вашем намерении уйти в отставку, лишь только придёт срок. Кто преемник?

— Гриша Садовский, мой зам. Парень неплохой, грамотный. Но одно беспокоит — его кандидатуру поддерживает обком.

— То есть казачок-то засланный… Не хочу пугать, Валентин Гаврилович, но когда мы начинаем крушить, противодействие бывает очень сильное. Видели справку о расстреле милиционеров в Украине? Не хочу хвастаться, стрелять по людям никакой радости не приносит. Но только за последние месяцы у меня два задержания с применением табельного, первый умер в больнице, второй даёт показания. Я к тому, что стукач в наших рядах будет опаснее пистолета. А вам, не исключаю, желательно лечь на больничный.

— Молодой человек прав, — кивнул Громов. — Ближайшие дни будут опасными. И мы тщательно обходим стороной руководство УВД. Генерал Рогач — наша основная цель, мы из управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел. Но за Рогача возьмёмся, лишь взяв на поводок Мазина, в дуэте они наверняка намного сильнее, чем поодиночке. Вас я попрошу подготовить все уголовные дела и отказные материалы, где так или иначе фигурируют сынки этих начальников, но расследование хода не получило. И что там об исчезновении гражданки Осиповой?

— Не слышал о такой. Несмотря на годы — память у меня дай Бог каждому.

— Верю, Валентин Гаврилович. Значит, заявление о пропаже маринуется в уголовном розыске Центрального РОВД. Если дело и возбуждено прокуратурой района, до вас не докатились слухи.

— Проверим сегодня, — пообещал областной прокурор. — Районная прокуратура рядом, райотдел тоже не далеко, на правобережье Волги. Кстати… В ноябре у нас тускло, а вот летом — места красивейшие. Охота, рыбалка.

— До лета ждать не будем, — отрезал Громов. — Айварс! Изучай два прекращённых уголовных дела. Леонид! На тебе все отказные по юным негодяям, потом наведёшь справки о движении по факту пропажи Осиповой. Если нужно будет срочно доставить на допрос Соломонова, Зайцева или ещё кого, привлекай наших добрых молодцев, ни в коем случае не местную милицию. Я свяжусь с Москвой. Валентин Гаврилович! Ещё хотел бы поговорить с вашим Смирновым. А после — со следователем, что вёл яблочное дело.

Пока что процент желающих подгадить банде Мазина-Рогача из числа встреченных в Калинине… примерно все, прикинул Леонид. Но ещё не пришлось столкнуться с представителями «той стороны», и о чём-то судить рано.

В кабинет без стука вошёл моложавый тип в форме младшего советника юстиции, Сухоруков представил своего зама, и все разговоры стихли. Прокурор объяснил, что прибыла группа из Москвы проверять законность и обоснованность отказов в возбуждении уголовного дела органами дознания, а также следователями РОВД, УВД и прокуратуры. Подобные проверки — не редкость и относятся к категории «неизбежная неприятность», потому что каждый проверяющий обязан что-то накопать, иначе «не проявил бдительность», стандартный финиш: резолюция в духе «строго указать прокурору области на необходимость укрепления надзора за законностью в работе с отказными материалами», то есть просто похлопывание по плечу вышестоящего по нижесидящему. В худшем случае — нестрогий выговор, который снимут к моменту присвоения очередного классного чина. Спустя полчаса Леонид уже восседал в гордом одиночестве в кабинете съехавшего в отпуск помпрокурора, листая отказники, которые лежали в прокуратуре Центрального района на проверке, и бедолага-прокурор не знал, что с ними делать: надо отменять постановления об отказе, но боязно — раздастся начальственный рык из обкома.

Несколько материалов были пустяшные. Заявления, поступившие в уголовный розыск, свидетельствовали о преступлениях, но далеко не тяжких, «принятыми мерами розыска установить лицо, совершившее указанные действия, не представилось возможным», ущерб ничтожен, общественная опасность отсутствует, отказать в возбуждении уголовного дела за отсутствием в деянии состава преступления. Леонид сам таких состряпал больше десятка, укрывая малозначительные правонарушения, раскрывать которые не хотелось, как не хотелось и портить статистику района.

А другие были очень даже. В двух случаях явное злостное хулиганство преподносилось как причинение лёгких телесных повреждений (побоев), стороны типа помирились, а поскольку данный состав относится к делам частного обвинения, которые возбуждаются исключительно по требованию пострадавшего, и такого требования больше нет, отказать.

— Ничего себе «лёгкие телесные повреждения» — оскольчатый перелом челюсти и черепно-мозговая травма, человек месяц в больнице провёл! — сказал Леонид вслух, хоть никто его не слышал.

Что любопытно, ни сыщики, ни следователи не скрывали улик, свидетельствовавших о причастности к бесчинствам младших Мазина и Рогача, но выносили постановления об отказе в возбуждении уголовного дела в полном противоречии с собранными материалами. Возможно, трусили проявить характер, но надеялись, что папочки отказных попадут на глаза человеку со стальными яйцами, кто не побоится начать полноценное расследование. Стальными гениталиями Леонид не мог похвастаться, но когда за спиной Прокуратура СССР, а Генеральному прокурору глубоко насрать на первого секретаря какого-то некрупного обкома, можно действовать смелее. Тем более он, как и Айварс, тоже комсомолец, состоящий на временном учёте в первичной организации Прокуратуры СССР, наряду с молодыми секретаршами. Чиновники там практически сплошь партийные.

Особенно гадливо было листать отказные по заявлениям об изнасиловании, там непременно присутствовало второе заявление девушки: простите, погорячилась, всё было по согласию, просто обещал жениться и не женился, вот я и расстроилась. Ежу понятно, на девиц, над которыми поглумились «золотые мальчики», хорошенько надавили. Или на самих, или на родителей. Вот, одна — студентка Калининского пединститута, вторая — из мединститута. Девочки, хотите доучиться? Или вылететь с ближайшей сессии? Вашим преподавателям очень не хочется неприятностей по партийной линии.

После обеда поспели отказные из Заволжского и Пролетарского района. Большинство вряд ли имело хоть какое-то отношение к «золотой молодёжи», но пара штук — вполне.

Всего в области более десятка районных и межрайонных прокуратур, но Леонид прикинул, что найденного более чем достаточно для общей картины. Всё очевидно. Генерал — первая линия обороны, он примерно раз в квартал гасил очередной скандал чисто ментовскими средствами. Если его возможностей не хватало, а что там применялось — угрозы, подкуп, физическое насилие, по бумагам всё равно не видно, то включался второй эшелон — Мазин. Против лома нет приёма. Надо проверить, у Рогача наверняка найдутся и иные грехи, кроме покрывания шалостей отпрыска. Но потом.

Леонид набросал справку со своими выводами, приложил список отказных материалов, по которым необходимо отменить постановления об отказе в возбуждении уголовного дела и начать всестороннее расследование. Вроде бы достаточно на сегодня… Нет, кое-что можно сделать. Леонид взял список милиционеров, попросившихся на перевод, затем телефонный справочник и набрал старшего оперуполномоченного из городского розыска Ершова.

— Константин Сергеевич? Леонид Воронов из Москвы, провожу проверку по сигналам из Калинина. Видел ваш рапорт на перевод. Хотел побеседовать с вами, пока — неофициально. Да, сегодня вечером подходит. Набережная Степана Разина? Плохо знаю город, но найду. До встречи.

Вышел в коридор, разминая организм, несколько затёкший от долгого сидения за папочками, и наткнулся на торжествующего Айварса.

— Всё чтением развлекаешься? А я уже оформил задержание обоим по статье 122 УПК РСФСР — Соломонову и Зайцеву. Потом обвинение предъявил, Громов поставил санкцию на арест, местные боятся, — следователь благодушно усмехнулся. — Оба подтверждают признание, но упрашивают: дайте сделать один звонок… Понят-тно кому. Терещенко повёз их в следственный изолятор. Скоро начнёт-тся…

— Все люди Терещенко с ним? У меня вечером встреча с ментом, сыгравшим непонятную роль в укрывании изнасилований. Вроде он, по первому впечатлению, правильный мент, но хрен его знает. Мне нужен хотя бы один разведчик в прикрытие.

— Рекса возьми, — мстительно парировал Айварс. — А лучше спроси Громова. Он вояк-ками командует.

Сергей Михайлович вообще со скепсисом отнёсся к идее разделиться. Сведения об аресте парочки дельцов, крышуемых из обкома, уже докатились или вот-вот докатятся до первого секретаря, славящегося взрывным характером. Если он начнёт действовать завтра, то охолонёт и рассчитает ходы. А вот прямо сегодня может натворить глупости, почувствовав угрозу всевластию. Конечно, всякие проверки, в том числе по линии ЦК и Комитета партийного контроля, он пережил неоднократно, привыкнув отделаться малой кровью, скорее всего — не своей. Но вот такой крутой поворот, сразу с арестами его подопечных, в новинку.

Решили всё же действовать. Как только вернулись разведчики, вся команда на обеих машинах вернулась в дом, где Айварс ещё раз посоветовал забрать собаку, на этот раз — с просительными интонациями.

— Он же нам жизни не д-даст…

Двое военных остались с ним и с Громовым, Леонид на УАЗе с Терещенко, его напарником и Рексом выехали к набережной Степана Разина, поспев в назначенное время — к семи вечера.

— Странное место, — поделился сомнениями майор. — Вроде как летнее кафе, должно быть закрыто. А внутри горит свет. Я пойду с вами. Сёмочкин, остаёшься в машине и гляди в оба. Рация только на приём. Если нас ждут недобрые люди, действуй по ситуации.

Если Леонид был одет вполне цивильно, пистолет в подмышечной кобуре вообще не был заметен под осенним пальто, то Терещенко больше напоминал рыбака-любителя, экипировавшегося в армейское, украденное прапорщиком с вещевого склада. Под курткой стволом вниз висел АКМС — снятый с предохранителя, но без патрона в патроннике. «Стечкин» на боевом взводе. Словом, майор шёл на войну.

Дверь была не заперта. Внутри горела единственная тусклая лампочка, воздух чуть согрел электрический отопитель, слишком маломощный для такого помещения. Главное же, там находился не один человек, а трое, что настораживало. Рекс зарычал и натянул цепь.

— Кто из вас Ершов? — без околичностей спросил Леонид.

Терещенко стоял чуть сзади, сунув руку под куртку.

— Я — майор Ершов. А вы кто? Предъявите документы.

Вышедший вперёд мужчина лет 35–40 был невысок и выглядел каким-то уставшим, зачморённым. Тусклый свет подчёркивал мешки под глазами, и вряд ли они свидетельствовали о пристрастии к водке. Скорее — почки не в порядке.

— Помощник прокурора управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел Прокуратуры СССР Воронов Леонид Александрович, — он достал и открыл корочки, не махнул ими в воздухе, а дал прочитать Ершову, тот смотрел с безопасного расстояния, не смея приближаться к собаке. — Прошу предъявить и ваше удостоверение.

— Прокуратура⁈ Надо же. Думал — вы из инспекции МВД по личному составу.

Сыщик раскрыл своё удостоверение.

— Я ничего подобного не говорил. Просто по линии партийных органов, прокуратуры и КГБ в Москву пришли сигналы о неблагополучном положении с законностью в Калинине и области. По линии МВД — ни одного. Но рапорты на перевод свидетельствуют о проблемах.

— Ещё каких! — кивнул Ершов. — Я до сих пор не получил жилья, за столько лет. Обретаюсь с женой и ребёнком в общежитии. Мне съехать проще — нечего терять. А парни уже получили квартиры. Иначе тоже бы просились хоть к чёрту на рога.

— За что вас сдвигали назад в очереди?

— За неуступчивость, — пожал плечами опер. — Как что не по нраву начальству в УВД, мне — выговорешник. С такими темпами получу свой угол только лет через 200 службы.

— Понимаю. Я тоже служил в розыске до перехода в прокуратуру. Насмотрелся. Терещенко! Это свои, — Ершову объяснил. — Наш главный по безопасности. Во время рейдов по областям чего только не случалось. На территории Украины расстреляли наш автобус. Поэтому без силового прикрытия не выдвигаемся.

Сели за столик, перезнакомились, закурили. Появилась бутылка водки.

— Спасибо, парни, но мы на задании. Тем более на территории, контролируемой нашими недоброжелателями, — отказался Леонид. — Прошу понять и простить.

— Всё понимаем, — кивнул Ершов. — И ваши предосторожности тоже. В УВД поднялся шухер, когда к концу дня пришла новость о заключении под стражу двух корешков Мазина. Генерал вызвал начальника ОБХСС, рёв стоял такой, что в коридоре у приёмной было слышно. Тот потом вышел мокрый, будто в костюме в бане сидел. Пацаны рассказывали: Рогач решил, что Соломонова и Зайцева взяли по инициативе ОБХСС, и поимел их начальника по полной.

— Он — вообще зверь?

— Да не сказать бы, — ответил Максим, опер из Заволжского РОВД, длинный, нескладный и немного сутулый. — В принципе, нормальный мужик, начинал как мы — из розыска, прошёл все ступени до генеральских лампасов. Но у него есть уязвимое место — сын Антон. Шалопай, каких Калинин ещё не видывал. Но Рогач женат второй раз, в первом браке детей не было, в этом — единственный, и больше не будет, жена больна. Антон ходил в лучшую школу города — №1, с ним в одном классе учился Шурик Мазин. Сначала спорили — кто из них главнее, потом стали не разлей вода. Родители занимали тогда должности на ступеньку ниже, но кто попрёт против первого секретаря райкома и начальника РОВД того же Центрального района, хотя бы против их деток? Дальнейшее понятно. Шурик был ещё тот обормот. Когда попались первый раз — на краже из винного отдела, папаши взялись выручать.

— Им что, на бормотуху карманных денег не хватало? — уточнил Леонид.

— Какое там… — ответил Ершов. — Романтика, удаль, острые ощущения. Их, насколько я знаю, выпороли обоих. Но жопы зажили, а понимание, что папы отмажут, осталось. И понеслось.

Поразительно, но основные «подвиги» парочки с примкнувшими к ним недоносками были на слуху у всего города, и ни один эпизод не дошёл до суда, заглохнув отказным материалом или прекращённым уголовным делом. Зато относительно честный Рогач был теперь повязан с Мазиным, а тот изначально не видел берегов. Поэтому злой звонок из обкома, когда Мазину доложили об аресте его подопечных, и вызвал бурю в генеральском кабинете. Рогач знает, что если Мазин повалится, то над ним тоже сгущаются тучи.

— Но теперь генерал знает, что виноваты мы — московские пришельцы. Начнёт вычислять — где мы остановились, брать нашу квартиру штурмом?

Леонид специально ввернул про «квартиру», не упомянув частный дом. Лишнее распространение информации до добра не доводит.

— Вас так украинцы напугали или американских фильмов насмотрелись? — покачал головой Ершов. — Нет, до такого Рогач вряд ли опустится. У него чувство офицерской чести борется с пониманием, что с Мазиным он повязан намертво… Чёрт его знает.

— А как ваши БХССники? Я же так понимаю, они мешками кровь проливали, чтоб вычислить злодеев, собрать доказательства, а тут Мазин-Рогач вмешиваются и говорят: хрен вам в зубки, этих трогать низ-зя.

— Совершенно верно, — подтвердил Максим. — Но им «палки» в отчётности засчитали. В одном случае преступление зарегистрировано, но повешено исключительно на скончавшегося председателя колхоза. Во втором случае сроки получили второстепенные персонажи, причём совершенно условные — за то, что молчали на суде про Соломонова, организатора. ОБХССники должны быть вроде как союзниками нам в борьбе с беспределом начальства… Но, Леонид, вы же сами служили на земле, знаете, что это за народ. Среди них полно желающих пролезть наверх любой ценой. А для этого надо как минимум не злить руководство УВД.

— Понимаю… Последний вопрос. Что вам известно о пропаже студентки Осиповой?

— Заявление у меня, — подтвердил Максим. — В последний раз её видели в компании Шурика и Антона, что само по себе не смертельно, многие девушки сами охотно заводили шуры-муры с завидными женихами, и плевать на их зловещую репутацию. Знаете логику? Разок дам, вдруг понравится и женится. Но те обожают групповуху, а она не всем девочкам по душе, тогда возможно всё.

— Прошла неделя… Макс, где она может быть?

— Скорее всего — на даче у Рогача, это километров десять в сторону Москвы. Сам понимаешь, кто бы меня туда пустил. Делать обыск у генерала!

— А мне до лампочки твой генерал. Мужики, вы двое — по домам, — принял решение Леонид. — Мы с вами не встречались. Максим, поедешь со мной. Постановление на обыск с прокурорской печатью сейчас сделаю. Не отсвечивай, посидишь в машине, в протокол не впишу. Хорошо?

— Куда я денусь… Сказал «А», скажу и «Б». Хоть мне и боком выйдет.

— Выйдет, но другим.

Долговязый сыщик потопал к УАЗику, покорившись судьбе.

8.

Уже не скрывая место дислокации, Леонид велел ехать непосредственно к дому. Максим, кстати, подсказал, где можно прихватить понятых, генеральская дача находится в садовом товариществе МВД, в середине ноября там никого нет, на месте найти понятых не выгорит. Ими оказались словоохотливая дама и её дочь лет восемнадцати, когда-то пострадавшая от приставаний Мазина-младшего, тот эпизод, правда, тянул всего лишь на мелкое хулиганство.

Глянув на опустившуюся темень, даже Айварс стал не возражать против понятых из числа заинтересованных в деле, вечером и таких найти за счастье. Заполнил бланк постановления на обыск от руки и протянул его Громову.

— Сергей Михайлович, а что писать в постановлении о возбуждении уг-головного дела?

— По заявлению о пропаже Осиповой. Если найдём что-то. Или, если не найдём… Как это называется у оперов, напомни, Леонид?

— Негласный оперативный осмотр жилого помещения. Обследовали, не нарушая обстановку, закрыли дверь и бегом к прокурору — просить санкцию на официальный обыск.

— Подбросив пачку патрон или нар-котики, — съязвил по обыкновению Айварс. — Знаю вас, химиков.

Стартовали в сторону Москвы в полном составе. Единственно, латыш лёг костьми не пускать «грязного» пса в салон «волги» и отчасти был прав: Рекса наверняка не мыли и не расчёсывали много месяцев, шерсть выглядела не выставочно. Леонид поставил себе заметку в памяти — нагреть воды, отмыть и расчесать пса, тем более гребень и пуходёрка для подшёрстка лежат в доме на видном месте. Не возражая, перебрался с Рексом в УАЗ, предоставив место в «волге» понятым. На переднее сиденье в той машине сел Максим, указывая дорогу.

В дачном посёлке они поплутали, но потом фары обеих машин выхватили нескромный дом за высокой оградой. Леонид выпустил собаку, кобель гавкнул пару раз для приличия, никто не отозвался. Уверенный, что никто не схватит за штаны, Воронов скинул пальто, сунул конец собачьей цепи в руки Терещенко и вскарабкался на забор, спрыгнув с противоположной стороны. Там отодвинул засов, запустив остальную группу.

В доме, или бери выше — в коттедже, не светился ни единый огонёк, как и в остальном посёлке, жизнь сюда вернётся только с весенним теплом. На инее в свете фар не проступило никаких следов — ни от подошв, ни от автомобильных шин, внушая подозрение, что припёрлись сюда зря.

Но Рекс зарычал, потянул Леонида за цепь к двери и пару раз гавкнул.

— Что-то учуял, — промолвил Максим. — У кого в машине ближе лежат монтировки? Отожму дверь.

— Не надо, — отстранил его Терещенко. — Учись, милиционер, пока я жив.

Он поковырялся чем-то в замке, и тот через минуту покорно щёлкнул, совершенно незамысловатый — кто же посмеет проникнуть в дом генерала. Посмели…

Сразу ударил в нос запах недавнего банкета — кислота от разлитого вина, неприятный аромат блевотины и гнилость испорченных продуктов. В доме не топили, но температура была намного выше, чем на улице, где стоял лёгкий мороз. Толстые стены хранили тепло.

Терещенко включил фонарь.

— Тщательно вытерли ноги! Возможно, придётся сматываться, скрыв следы пребывания, — предупредил Громов, но его не послушал Рекс.

Пёс не только не почистил лапы, но упорно тянул к лестнице, ведущей вниз. Она заканчивалась дверью в подвальное помещение, запертой на засов. Из-за неё доносились непонятные звуки, видимо, услышанные собакой ещё с улицы. Рекс залился лаем, не угрожающим, а набатным, словно пытался сообщить нечто важное, но в собачьем языке нет подходящих слов.

Когда открыли, в луче фонаря открылась омерзительная картина. Даже пёс заткнулся. У дальней стены в довольно холодном помещении сидела женщина, одна её рука милицейскими наручниками была пристёгнута к трубе. Слабо кашляла, прикрылась рукой от света. Остро пахло мочой. Возможно, бедняга дула под себя.

— Оставьте меня в покое, уроды… Дайте спокойно умереть…

— Прокуратура СССР. Вам более ничто не грозит, — успокоил её Леонид, не менее остальных ошарашенный увиденным. — Айварс, пригласи понятых в подвал, пусть тоже увидят. У кого есть ключи от наручников?

Всё пришло в движение. Через пару минут пострадавшая уже сидела в «волге», где в салон дул тёплый воздух от включённого мотора, и даже педантичный латыш ни слова не проронил по поводу запахов и грязи, человек — не собака. Она оказалась девушкой 19-ти лет, довольно приятной внешне, несмотря на измученность.

— Я — Осипова Елена Николаевна 1950 года рождения, студентка второго курса мединститута. Шла домой после занятий… остановился «москвич», из него высунулся Шурик Мазин, мой однокурсник. Говорит: садись — подвезу. Но я знала, он к девушкам грязно относится, стала уходить. Меня догнал второй, выше ростом, крепкий такой. Потом узнала, его зовут Антон. Вдвоём запихали меня, привезли сюда. Развлекались со мной… как хотели. А я ещё девушкой была… Мрази!

Айварс торопливо строчил ручкой, заполняя бланк — прямо на папке, брошенной на колени. Леонид и Громов сидели рядом.

— Потом Мазин говорит: сейчас отвезём тебя домой, но чтоб никому, поняла? А я злая была. Сказала: знаю, кто твой отец. Поэтому поеду сразу в Москву. Буду жаловаться самому Гагарину. Он смеётся: кто тебе поверит, шалава? А Антон говорит: нет, не надо неприятностей нашим родителям. Хватит. Он пристегнул меня наручниками к трубе. Оставили банку с водой, она уже кончилась…

— Ловкнис, если без риска, за сколько доедешь до Москвы? — спросил Громов. — Её срочно нужно в больницу. Кашляет, наверняка подхватила пневмонию. И могла почки застудить на каменном полу.

— Но в Калининскую областную нельзя… Если сказать в приёмном, что случилось, они немедленно оповестят дежурку, Рогач и Мазин немедленно узнают, — догадался Леонид. — А стеречь потерпевшую у нас людей мало.

— За час доеду до Клина. Там наверняка есть больница. Перв-вую помощь окажут. Потом можно и в Склиф.

— Правильно, Айварс. Дуй! Мы с Лёней дожмём поганцев. Только распишись под протоколом и отдай его мне. Не забудь изъять её нижнее бельё со следами спермы и образцы микрочастиц из паховой области. Осмотр гинеколога о дефлорации. Леночка, они использовали презерватив? Простите, что задаю такой вопрос.

— Мазин — да. Который Антон, он всё в меня… Вдруг забеременела?

Она всхлипнула, но слёзы не катились — обезвоживание. Леонид, хлопнув себя по голове за недогадливость, метнулся в дом принести воды.

Айварс дал по газам уже через 5 минут, остальная группа задержалась, Громов сам дооформил протокол обыска, но дал подписать его Леониду. В числе прочего на даче нашлось много интересного: порнографические карты и пачка фотографий оргий. «Золотые мальчики» не только развлекались с девушками, нравилось это им или нет, но и снимали на память. Очень пригодится!

Один снимок Громов вертел в руках с минуту.

— Айварс показывал мне прекращённое уголовное дело. Там фото потерпевшей. Молодые насильники отрицали факт полового акта, и, естественно, в постановлении — недоказанность. А тут Александр Мазин держит девушку за руки, Антон Рогач её сношает.

— Сергей Михайлович! Правильно было бы прямо сейчас ехать на квартиру Рогачей и брать молодого негодяя тёплым. Студента Шурика — тоже. Но доказательства генеральского покровительства слабые. Наскребём только свидетельские показания, как он давил на следователей или оперов, но всё это выльется максимум в лишение звания и увольнение из органов.

— Не посадили милиционера — день прошёл зря? — зло усмехнулся Громов. — Ты предлагаешь медлить?

— Именно. Пока не трогать молодых подонков. Дождаться реакции Мазина-старшего, у него уже два состава доказаны — пособничество в виде укрывательства и злоупотребление служебным положением. Пакуем? Или нужно согласование в ЦК?

— Тут работает принцип «победителей не судят». Ты же слышал запись угроз Мазина прокурору Сухорукову. Если эта запись попадёт в ЦК, кто посмеет нас упрекнуть за арест этой сволочи? Я дам санкцию. Ладно… Твоё предложение очень рискованное, но поступим так. Ждём реакции Мазина, закрываем его. Потом младшего — Александра. Генерал поймёт, что следующие — они с отпрыском. Там попробуем его поймать на горячем. Но что он выкинет…

— Я не трус, но я боюсь. Как Юрий Никулин в «Бриллиантовой руке». Тогда, Сергей Михайлович, заканчиваем обыск и спокойно едем к себе.

Громов выразительно похлопал себя по лбу.

— Ты чем думаешь? Прости, всё забываю, что ты — на 99 процентов мент, и лишь на процент прокурорский работник. Это — место преступления. Значит, пишем протокол осмотра места происшествия. Тащи свой чемоданчик с криминалистическими приблудами.

— Так он с «волгой» уехал…

— Всё не слава Богу, товарищ милиционер. Ладно, осмотрим так. Опечатаем, в случае чего — повторно осмотрим. Спрошу у Терещенко, может, у разведчиков хотя бы фотоаппарат имеется.

В Калинин на базу они вернулись лишь около 5 утра. Две женщины не возражали. Увидев, что пара молодых наглецов сделала с Осиповой, обе горели жаждой возмездия.

Отдохнули всего пару часов и к 9−00 прибыли в прокуратуру области, до этого заскочив в РОВД — забрать у Максима материал по заявлению о пропаже студентки, тот как раз набирал маму потерпевшей, чтоб сообщить: всё в порядке… Ну, почти. Главное — жива.

Леонид переступил порог приёмной одновременно с секретаршей Сухорукова, сам прокурор чуть задержался, телефоны уже трезвонили. Она подняла трубку.

— Нет. Валентин Гаврилович отсутствует, здесь товарищи из Прокуратуры СССР, — женщина страдальчески глянула на Громова и Воронова, услышанное в трубку отнюдь не доставляло ей радости. — Будете говорить с товарищем Мазиным?

— Будем, — благодушно согласился Громов. — Но не по телефону. Если хочет — пусть едет сюда. Обождём.

Секретарша перетерпела очередной вал партийно-начальственного возмущения, потом положила трубку.

— Приедет, — сказала коротко.

В этот момент в коридоре раздался шум, ввалился Айварс, поспевший из Клина.

— Всё сделал. Девушку госпитализировали. Переохлаждение, пневмония, но жизнь вне опасности. Гинеколог осмотрит, потом метнусь за док-кументами.

— Ты ночь не спал! Дуй на базу и отдыхай до обеда, — велел Громов, но следователь не послушался.

— И пропустить самое интересное? Мазин звонил? Это его крики были слышны, ещё пока по коридору шёл? Тогда остаюсь. Не впер-рвой.

Первый секретарь прибыл примерно через час и с помпой — с двумя помощниками и зачем-то парой милиционеров по форме. Вёл себя так, будто сам Гагарин и Генеральный прокурор выписали ему индульгенцию на любые выходки.

Поскольку Сухоруков благоразумно не вышел на службу, видимо, внял совету и «заболел», Громов молча сидел на его месте и воспринимал громы и молнии. Было многолюдно: в кабинете присутствовали четверо сопровождающих партийного божка, Леонид с Айварсом и Терещенко с напарником.

— Вы, наконец, закончили? — прервал Мазина Громов, но не потому, что тот выговорился, а просто надоело.

Он поднял магнитофон, предоставленный Смирновым, и выключил запись.

— Ах, вы ещё смели записывать…

— Как и предыдущие угрозы — всё записано. Вы арестованы за злоупотребление служебным положением и за укрывательство тяжких преступлений, совершённых гражданами Соломоновым и Зайцевым. Товарищ Воронов, оденьте ему наручники. С постановлениями о привлечении в качестве обвиняемого и постановлением об избрании меры пресечения будете ознакомлены в течение часа.

Леонид успел набросить браслет на одно запястье чиновника, как тот вырвал вторую руку и обернулся к эскорту: чего стоите? Спасайте! И тут Громов обронил роковые слова:

— Главное, вас списали в расход в ЦК КПСС. Думаете, иначе бы мы посмели?

Помощники отшатнулись от босса как от зачумлённого, милиционеры тоже не проявили ретивости, вся четвёрка откланялась и смылась, после чего, кажется, даже воздух в прокурорском кабинете стал чище. А через несколько минут генерал узнает об аресте напарника и покровителя… Ждём реакцию, подумал Леонид.

Пока Громов с Айварсом занялись процедурными делами, он взял «буханку» и поехал в мединститут — задерживать Шурика Мазина, благо недалеко — главный корпус находился на улице Советской, на том же берегу Волги. В деканате осведомился, на каких занятиях пребывает недоросль.

— Но вы же знаете, чей он сын! — испуганно замахал ластами замдекана. — Самого первого секретаря обкома!

— Арестованного Прокуратурой СССР за злоупотребление служебным положением. Так что уже бывшего первого секретаря и бывшего члена партии, — Леонид дождался, когда отвисшая замдеканова челюсть вернулась в исходное положение и продолжил: — А сейчас я намерен задержать его мерзавца-сына за неоднократные изнасилования студенток мединститута. Ведь это он, не так ли?

Хоть на фото, изъятом в генеральском особняке, половым утехам предавался Антон, неприглядная роль Шурика выпирала вполне себе отчётливо.

— Да-а. И студентку узнаю. Отчислили её, не сдала летней сессии.

— Отчислили по приказу из обкома? — по опустившимся худым плечам сутулого человечка в очках Леонид догадался, что попал в точку. — То есть приняли участие в оказании незаконного давления на потерпевшую. Кто у вас декан?

— Симонов…

— Его и ректора прошу явиться в прокуратуру области к 15.00. При неявке оба будут подвергнуты принудительному приводу. А сейчас пошли арестовывать Шурика.

Тот кричал, вырывался, пытался ударить Леонида, но Терещенко не церемонился и просто уронил поганца лицом на пол прямо в аудитории, словно взял «языка» из армии НАТО. Без нежности. Щёлкнули наручники.

Когда его уводили, никто не попытался вступиться, даже словом. Леонид внимательно посмотрел: ни единого сочувствующего лица. А преподавательница благодарно кивнула. Видимо, всех достал.

В «буханке» парень притих. Некрупный юноша, но с мозолями от набивания кулаков по доскам. К сожалению для студента, Терещенко не знал, что задерживаемый — каратист, и повалил его бесхитростно, без всяких «ки-я».

— Пока у меня только один вопрос, — начал Леонид. — Вы собирались уморить Осипову голодом насмерть? Когда её нашли, она была едва жива. Замёрзшая вконец, обоссанная, вода давно кончилась. Ты человек или нет?

— Её Антон должен был накормить и отпустить… Его же родителей дача…

— Вот это и расскажешь подробнее. Изнасилование, особенно повторное — тяжкая статья. Но тут явное покушение на убийство, девушке оставалось жить считанные часы, сейчас, скорее всего, была бы уже мертва, — нагнетал Леонид. — Антон тоже на занятиях?

— Да. Думаю — да. В Калининском политехническом институте.

— То есть он спокойно пошёл на занятия, рассчитывая, что позже приедет на дачу и заберёт тело Осиповой, скончавшейся в муках — от голода, холода и жажды, вся в собственных экскрементах и моче. Значит, у него расстрельная статья обеспечена. Пятнаха — минимум. Тебе тоже сидеть долго. Не веришь, думаешь папа отмажет и на этот раз? Не выйдет. Он сидит в наручниках, потому что слишком борзо размахивал ладошками, и даёт показания по другим уголовным делам, с тобой не связанным. Хорошо, там изнасилований нет, отделается какой-нибудь пятёркой-десяткой.

Студент ахнул и покрылся смертельной бледностью, щёки стали белее трикотажной шапочки у него на голове.

— Что мне нужно делать?

— Хотя бы вывернуться из подозрения в покушении на убийство. Мордобои, то бишь злостное хулиганство, и несколько фактов изнасилования, включая групповое, тоже даром не пройдут. Но, утопив Рогача, своё положение немного облегчишь.

— Но его отец…

— До него руки не дошли. Мы вчера только приехали, думаешь, половину Калинина успели арестовать? За нами не заржавеет.

Антона Леонид привёз в прокуратуру следующим и обнаружил там нервно ёрзающими на стульях декана и ректора из мединститута — они примчались куда раньше назначенного и дико нервничали. Статья им вряд ли грозила, а вот изгнание с работы и исключение из партии — запросто.

Если Шурик сломался моментально, Рогач-джуниор ушёл в глухой отказ, а на очной ставке с раскисшим подельником сказал чётко и ясно: «тебе, Сашок, не жить».

Айварс начал клевать носом, Громов нахлебался кофе и сам продолжал исписывать пачки бумаги, загружая по мере возможности секретаршу Сухорукова и, что интересно, его зама. Узнав об аресте покровителя из обкома, тот, политическая проститутка, из штанов выпрыгивал, желая угодить новой власти.

В начале шестого вечера разведчики повезли двух молодчиков в СИЗО. Проводив их, Громов резюмировал:

— Генерал в курсе, что его сын взят под стражу. Или будет в курсе через 10 минут, как только наша «буханка» въедет на территорию тюрьмы. Что-то не торопится с реакцией. Давайте ещё по кофе, и пока причёсываем документы.

С ними остался лишь один офицер, вооружённый автоматом. Максим обещал, что Рогач-старший вряд ли решится на штурмовые действия, но чем чёрт не шутит, поэтому Леонид тревожно прислушивался к шагам к коридоре и без нужды щупал рукоятку пистолета, бесполезной пукалки, если сюда рванут десятки сотрудников УВД. Разведчик занял позицию у входа в приёмную, автомат держал на виду, как и пару гранат Ф-1 на поясе. В мирном городе и в мирное время он смотрелся совершенно неуместным рэмбой, но оно того стоило.

Без чего-то в шесть вечера, когда вся команда собралась в прокурорском кабинете, Громов набрал прямой телефон начальника УВД. Представился.

— Вы наверняка осведомлены, что в следственный изолятор области помещены ваш близкий товарищ, бывший первый секретарь обкома Мазин, а также его сын и ваш сын. Сами понимаете, к вам лично накопилось тоже несколько неприятных вопросов.

Он держал трубку неплотно к уху, чтоб прильнувшие вплотную Леонид и Айварс слышали реплики с того конца провода. Вращались бобины магнитофона.

— Понимаю. Вы в прокуратуре на Володарского?

— Да. В кабинете прокурора области.

— Через четверть часа приеду.

Гудки.

— Ничего, что у нас рабочий день в 18−15 заканчивается? Я спать хочу, — проворчал Айварс. — А тут — сажай в тюрьму всяких ген-нералов.

— Так иди — приляг в кабинете Смирнова, — с неискренним сочувствием отреагировал Громов. — Мы сами управимся. Если решил пропустить самое интересное.

Естественно, Айварс остался в партере предстоящего спектакля.

В отличие от партчиновника, Рогач вошёл один. Снял шинель в приёмной. Рослый статный мужчина лет 45–50, благородная седина на висках, орденские планки на синем кителе.

— Разговор записывается, — предупредил Громов.

— Мне всё равно. Что ещё отмочил мой поганец? Сил нет терпеть его выходки и покрывать. Если совершил преступление — пусть отвечает.

Генерал смотрел серьёзно и скорбно. Вообще, произвёл впечатление порядочного человека, не такой дряни как Мазин.

— Ему вменено покушение на убийство. Антон вместе со своим соучастником Александром Мазиным похитил на улице гражданку Елену Осипову, студентку мединститута и одногруппницу Мазина, насильно затолкнул в автомобиль «москвич», принадлежащий Мазиным. Её увезли на вашу дачу, изнасиловали оба, лишив девственности, потом бросили умирать, приковав наручниками к трубе в подвале.

— Не верится…

— Если честно, то и мне — с трудом, — подтвердил Громов. — Но прошедшей ночью мы провели обыск на вашей даче и обнаружили Осипову, к счастью, ещё живую. Она в больнице за пределами области, состояние пока стабильное. Надеюсь — выживет. Но статья у вашего сына всё рано — 102-я, убийство с отягчающими обстоятельствами и сопряжённое с изнасилованием. Вопрос только, будет ли преступление оконченным, если всё же умрёт. Или только покушением на убийство, если выживет.

— Если умрёт… Тогда Антона расстреляют…

— А теперь о вашей степени вины, — жёстко продолжил Громов. — В «творческой биографии» выродка насчитывается минимум два эпизода злостного хулиганства с причинением телесных повреждений потерпевшим и три эпизода изнасилования, если не считать всякой мелочи вроде кражи из виноводочного. Он совершенно точно знал: папа-генерал и его друг из обкома отмажут от чего угодно. Более того, опера, получившие заявление от матери Осиповой и пропаже девушки, в тот же день выяснили, что её видели в компании двух ваших негодяев, но начальство им категорически запретило прорабатывать версию с причастностью генеральского сынка. Следовательно, в том, что она была замучена едва не до смерти, брошенная изнасилованной в холодном подвале без еды и воды, имеется ваша существенная заслуга. Вопрос: когда вы в первый, во второй, в третий раз помогали своему отпрыску избегнуть заслуженного наказания, понимали, во что это выльется? Вами руководили отцовские чувства или желание сберечь карьеру в органах внутренних дел?

Воцарилась тишина. Слышно было только, как тренькает телефон — где-то далеко, в запертом кабинете на первом этаже.

— Маша не переживёт. У неё слабое сердце. Маша — это моя жена. Перенесла инфаркт. Антон — наш единственный и последний сын. Инфаркт случился, когда он первый раз попался, ещё за мордобой. Сказала: я не перенесу, если сын сядет.

— Конечно же, обещал больше никогда… — вставил Айварс.

— Нет, не так было. В Калинине орудовала хулиганская банда, милиция не могла найти на них управу. Приставали к прохожим, особенно к парочкам. Парня били, девушку… по-разному. А тут при УВД организовалась секция бокса. Ну, как бокса. Преподавал бывший десантник, военный пенсионер. Там не столько бокс, сколько боевое самбо и всякие восточные штучки вроде карате. Вроде хороший, грамотный мужик. Парням внушал: приёмы рукопашного боя — только для самозащиты и саморазвития, даже не думайте провоцировать кого-то на драку, лучше уходите или даже убегайте. И вот Антон с Сашкой увлеклись. Ходили два года, чему-то научились. 10-й класс. Потом хулиганы отловили и отмолотили кого-то из их класса. Тогда наши дуралеи поздно вечером пошли в сквер, что недалеко от набережной Разина, и наткнулись на эту банду. Дай закурить, из какого района, пацанчики, чё борзые такие, всё как обычно. Ну, и герои развернулись. Самозащита, твою мать! У двух хулиганов переломы, один с черепно-мозговой, остальные отделались гематомами. Вдвоём раскидали пятерых. Но Антон ударил первым! Как раз в институт поступать, а какой институт, в тюрьму пора. Я Маше пообещал: закрою вопрос. И закрыл. А эти двое обнаглели. Мой — более смелый, дерзкий. Сашка — тот ссыкун беспринципный. Потом…

— Мы знаем, что потом, — перебил Громов. — Все прекращённые дела возобновлены производством. Отказные отменены. Мы берём показания у следователей РОВД, оперов и прокурорских работников — какое и когда на них оказывалось давление с целью освободить от ответственности вашу парочку. И, гражданин Рогач, ваша фамилия прозвучала слишком часто. Сейчас мы оформим ваши показания протоколом допроса подозреваемого. Не буду скрывать, ближайшую ночь вы проведёте не в своей постели. Надеюсь, понимаете, какие статьи Уголовного кодекса РСФСР вами нарушены.

Официального допроса не состоялось, Рогач вытащил пистолет. Терещенко тоже выхватил «стечкина», но на спуск не нажал, потому что генерал не направил ствол на прокурорских, а приставил к своей голове. Громов закричал «не надо!», Леонид бросился сзади, пытаясь перехватить руку с «макаровым», но не успел. Грохнул выстрел, белёная стенка слева от генерала окрасилась красными брызгами, и тело повалилось со стула.

По крайней мере, потеряв честь, он из жизни ушёл достойно — как офицер.

Громов поднял телефонную трубку и набрал по межгороду Каракозова.

— Герман Петрович? Здравствуйте. Мы завершаем первоначальные следственные действия. Арестован первый секретарь обкома КПСС Мазин, доказательств хватит на пачку уголовных дел. Коррупция, взятки, укрывательство преступлений, соучастие в хищении в особо крупных размерах, короче — букет. По милиции? Тут хуже, изобличён в преступлениях начальник УВД генерал Рогач. Он признался под магнитофонную запись и застрелился. Да, виноваты, что не обыскали. Не успели. Он при первом намёке на задержание сразу пустил пулю в висок, — Сергей Михайлович дослушал сердитый ответ, долетевший с того конца линии, и закончил: — Здесь авгиевы конюшни. Более десятка уголовных дел, где так или иначе замазаны местные правоохранители, вынесшие незаконные постановления об отказе в возбуждении или прекращении. А также два хозяйственных многоэпизодника, по которым арестованы дружки первого секретаря. Спасибо!

Он положил трубку.

— Завтра в 9 утра Каракозов докладывает Генеральному и просит отправить в Калинин группу из следствия, минимум троих. Естественно, примчатся из МВД, самоубийство генерала — всесоюзное ЧП. Словом, поработали.

— Что, даже спасибо не сказал, что раскрутили здесь такое? — спросил Леонид, ничуть не надеясь на благодарность.

— Просил больше ни в кого не стрелять. У нас, начиная с Нежина, в каждой командировке стрельба. Словно мы не прокуратура, а ковбои с Дикого Запада. Кроме чистоплюя Айварса.

Не мы такие, жизнь такая, мог бы сказать каждый.

9.

Утром в среду Айварс, попросив Леонида придержать собаку, наскоро умылся и погнал в Клин — забирать медицинские документы потерпевшей. Громов не успел ни разрешить, ни запретить, только ворчал: не по чину нам раскатывать на «буханке». Он погнал Леонида звонить утром в прокуратуру и просить Сухорукова отправить сюда служебную машину, обязательно легковую.

Там, на Володарского, уже суетились милицейские из Москвы, ещё с вечера оповещённые о смерти Рогача. Бригада из Прокуратуры СССР ожидалась ближе к обеду.

Сухоруков в разговоре с гоп-компанией Громова старался не смотреть на стену справа от себя, но глаза волей-неволей косились на брызги, впитавшиеся в побелку. Труп уехал в морг ещё с вечера, но в кабинете явно продолжало пахнуть смертью. И вдова покойного тоже угодила в реанимацию при известии об аресте сына и самоубийстве мужа. Словом, одержанная победа ничуть не вызывала бурной радости.

Леонид, побеседовавший с москвичами, пылал злостью. Тем нужны козлы отпущения для опущения, главный милицейский виновный ушёл от наказания за порог вечности, значит — надо отыграться на оставшихся в живых. В том числе на Ершове и на Максиме, а именно благодаря им удалось вовремя вызволить из подвала несчастную студентку. Громов только развёл руками.

— Всё, что я могу, это составить проект обращения Генерального прокурора к Министру внутренних дел: прошу поощрить таких-то сотрудников Калининского УВД, внёсших бесценный вклад в изобличение преступной деятельности генерала Рогача и в спасение брошенной умирать Елены Осиповой. Но ты знаешь расклад после украинского скандала, боюсь, наше заступничество парней не спасёт.

— Если Ершова отымеют, я ходатайствую о его привлечении к работе нашего управления! Тоже несправедливо обиженный своими. А опыта больше, чем у меня.

Естественно, Леонид умолчал про опыт прошлой жизни, в этой далеко не всегда актуальный.

Опередив группу из Прокуратуры СССР, примчался Айварс в каком-то очень приподнятом настроении, притащил выписки из истории болезни Осиповой. Заверил: она пойдёт на поправку, и если в Калинине всё утихло, стоит её перевести сюда в областную клинику. Завершил:

— Поехали на обед! У меня с вечера во рту — ни крош-шки.

Покатили все семеро в Пролетарский район, Сухоруков подсказал заводскую столовку, где кормят вкусно и недорого. Обстановка там была чрезвычайно спартанская, взяли щербатые подносы, алюминиевые ложки, вилки, миски, эмалированные кружки и стали в очередь за рабочими, толкая подносы по облупленным хромированным релингам. Прокурор не обманул. Всего за 95 копеек получили комплекс: салат, приличный борщ, макароны с котлетой и компот, причём в котлете присутствовало и мясо, не один только хлеб.

На выходе, пока Громов курил у машин с разведчиками, Леонид оттянул Айварса за рукав.

— Колись, почему так сорвался в Клин? Словно чёрт у тебя сидел на закорках.

— Так док-кументы…

— Для следователя ты слишком скверно врёшь. К тому же на сиденье я обнаружил лепесток от какого-то цветка.

— Мало ли — лепесток…

— Айварс! Я сгораю от любопытства — кому ты вёз букет. У тебя выбор: выкладывай, и я молчу как рыба об лёд. Честное ментовско-прокурорское. Либо расскажу Громову и Терещенко, мы затравим тебя шуточками насмерть. Время пошло. Три, два, один…

— Да выключи свой Байк-конур, — латыш заметно взволновался. — Хотел под-держать её. Красивая девка. А в инстит-туте узнают — трахали её во все дыры.

— Ну, 20-й век. Это не 19-й век и не «Бесприданница» Островского, утратившая целку и оттого пропащая.

— Ты видел Калинин? Большая часть город-да — сплошь деревня. Нравы деревенские. Архаичные. Девку «испортили». Не будет ей жизни. В Прибалтике не так. Мы ближе к Европе. Смотрим на вещи соврем-меннее.

— Айварс… Да ты влюбился! В девушку с отмороженными почками, с простуженными лёгкими да ещё беременную от насильника!

— Ты — дурак. Мне её просто жаль. Анализ мочи у неё в порядке. Пневмония односторонняя, вылечится. И не беременна. Да, была задержка. Пришла в себя, поела, начались менструац-ции. Какие ты ещё подробности хочешь? Обещал молчать!

Леонид обернулся к Громову и военным.

— Мужики, я вам сейчас такое скажу, упадёте… — выдержал трёхсекундную паузу и продолжил: — Замёрз я. Пальто осеннее. Поехали, что ли, на Володарку! — Айварсу шепнул: — Я же обещал молчать. Про прибалтийского Ромео-Отелло с Дездемоной. Так что вези свою кралю в Калинин и милуйся, пока нас, овчарок Каракозова, не отозвали.

— Гад! Но спасибо, что не сдал.

— Держусь из последних сил.

Латыш добился от Громова письма на перевод потерпевшей в клинику Калинина уже в четверг под предлогом необходимости очной ставки с Антоном Рогачем. Она, в общем, не понадобилась, потому что того топил во всю прыть его подельник Александр, признавший факт похищения с изнасилованием и обвинивший друга в попытке убийства, хоть они якобы условились только её отговорить жаловаться. Антон наплевал на возможность разделить ответственность с Шуриком, перевалив основную часть вины на него, и отказался от любых официальных показаний, Леониду и Айварсу заявил, что называется, без протокола:

— Когда-нибудь я выйду. Или сбегу. Вы, уроды конченные, убили моих отца и мать. Живите, пока не придёт расплата. Я годами буду сидеть и ждать мести!

— Ровно сидеть не получится, — зло парировал Леонид. — Знаешь, что законники делают на зоне со «взломщиком лохматого сейфа»? С насильником, если не врубился. Его самого насилуют. Если повезёт — хером. Не повезёт — ножкой стула. Так что сидеть придётся бочком. А лежать мордой вниз, чтоб товарищам по камере удобнее к тебе пристраиваться. Если ты протянешь опущенным 15 лет и выйдешь живым, сильно удивлюсь. И у тебя найдётся кого ненавидеть больше нас с Айварсом.

— Хорошо, что предупредил. Буду следить за тоб-бой… — пообещал латыш. — Полгода осталось до звонка, и тут — хлоп! Кум тебе шьёт злостное нарушение режима содержания в ИТУ. Ещё пятак. Потом ещё. Считай — пожизненное.

Оба понимали, что подобные обещания расправы после освобождения приводятся в жизнь крайне редко, почти — никогда, иначе большинство следователей и оперов просто не доживало бы до пенсии. Тем более Антон привлечён по законным основаниям. Узнает, сколько народу чалится на зоне по надуманным обвинениям, поймёт — ему ещё повезло.

— Родителей своих ты убил сам — своим бездумным, безответственным поведением. Я бы тебя судил за их убийство, а не за покушение на Осипову, у тебя будет достаточное количество лет, чтоб обдумать, — закруглил Леонид и позвал сотрудника СИЗО — увести арестанта.

На следующий день, к глубокому разочарованию Ловкниса, Громов отправил в Клин Воронова, потому что нужно было проводить массу следственных действий, а по протокольной части латыш на голову выше бывшего сыщика. Всего в производстве прокурорской группы оказалось 9 уголовных дел, эпизоды, в которых фигурировали проделки «золотых мальчиков» и укрывательство со стороны Мазина-старшего, объединили в одно производство. Но ОБХССники, как с цепи сорвавшись, тащили материалы о других злоупотреблениях бывшего первого секретаря. Точно бывшего, из Москвы примчалась комиссия ЦК КПСС, ознакомившаяся с доказательствами и особенно с записями воплей Мазина, угрожавшего «всех стереть в говно и утопить в унитазе». Получение взятки в особо крупном размере, то есть свыше 10 тысяч рублей, уже фигурировало трижды, соучастие в краже государственного и общественного имущества в особо крупном размере — дважды. Для снятия с должности и исключения из партии достаточно. В пятницу ожидалось оглашение фамилии нового областного партбосса, пока же Леонид, изъяв «волгу», заехал за мамой потерпевшей, попросил взять верхнюю одежду для дочери потеплее и покатил с ней в сторону Москвы.

По пути убедился, что Ловкнис прав по поводу «испорченной». Женщина несколько раз вздыхала и причитала: охаяли дочку, обесчестили, кто же теперь такую замуж возьмёт?

— Пусть в Москву пробует устроиться. Или в Ленинград. В больших городах мало кто из девушек сохраняет девственность до брака, никто на это особого внимания не обращает, — пробовал её успокоить Леонид, но заслужил только осуждающий взгляд, в котором читалась отрицательная оценка его моральных устоев.

Далее ехали молча. В Калинине Леонид вручил прокурорское ходатайство заведующему отделением, девушка расписалась о добровольной выписке вопреки рекомендации о стационарном лечении. Пусть в больничной пижаме, но причёсанная, умытая и накормленная, та действительно выглядела привлекательно. Ничего общего с рафинированной Курочкиной, простое такое круглое лицо с огромными карими глазами и микроскопическим вздёрнутым носиком, тёмные волосы уложены в хвост. Стройна, в отличие от начавшей расплываться мамы, что только плюс, Айварс не даром её приметил.

Пока сидели у кабинета завотделением и ждали эпикриз, спросила:

— Думала, тот пухлый мужчина приедет, Айварс. Что вчера мне букет цветов подарил. Что с ним?

— Начальство не отпустило. Очень нужен на баррикадах, в отличие от меня — малоценного.

— Да, я помню вас… Там…

— Не будем вспоминать о неприятном. И очные ставки с теми нехорошими людьми вам не грозят, всё закончилось. Прости, возможно, я тебя испугал собакой. Но она первая учуяла, не дала промедлить с открыванием замков и дверей.

— Хорошая… Хоть и страшная на первый взгляд.

— Она — мальчик. То есть — он. И давай на «ты». Я не сильно старше — 27 лет. Зови меня просто Лёней.

— Давай!

Её мама смотрела неодобрительно, как дочка беседует с «распутным» прокурорским чином, ни в грош не ставящим женскую неприкосновенность.

— Айварс Ловкнис того же возраста. Он — латыш из Риги. Потому говорок у него странный. Очень беспокоился о тебе.

— Верю. Он даже намекал, что хотел бы продолжить знакомство, когда всё окончательно пройдёт. Включая суд. Такой смешной!

Не лучшая характеристика. Девушки любят остроумных, но не смешных, подумал Леонид.

— Не женатый. К Прокуратуре СССР прикомандирован временно. В Риге имеет собственное жильё, вернётся туда с повышением — минимум на должность, соответствующую чину советника юстиции. Например — прокурор района. Выгодный жених! Не понимаю, почему девушки такими разбрасываются?

— То есть не одна я «разбрасываюсь», у него уже были неудачи, да? — сообразила Елена. — Он хороший, наверно. Не похож на следователя, я их представляла более…

— Жёсткими?

— Вроде бы. Этот же мягкий, уютный. Наверняка кому-то будет хороший муж. Но ему нужна девушка чуть старше. В 19 лет мы ещё тешимся иллюзиями… Хоть мне иллюзии безжалостно обломали.

Леонид вздохнул.

— Я тебе кое-что сейчас скажу. Твоя мама наверняка сочтёт, что это — точка зрения прожжённого циника. И будет отчасти права — по провинциально-областным меркам. Но ты не обязана по ним жить. Готова?

— Заинтриговал. Готова!

— Ничего у тебя не обломано. Не возражай! Да, дико больно, обидно. Но подонки получат по заслугам. Шурик не менее семёрки, Антон от десятки до пятнахи. И зэки презирают насильников, устраивают им такое, что неделя страшнее года. А ты? Сейчас — да, шок, стресс, боль. Но отвратительные воспоминания с каждым днём будут мучить тебя всё меньше. Синяки пройдут. Воспаление лёгких — тоже, оно не серьёзное. Беременность ты не схватила. Почки и женские органы не отморозила.

— Держала попу как можно выше, пальто подсовывала…

— Молодец! В общем, здоровье восстановится. Духовное равновесие — тоже. Ты — нормальный, полноценный и не травмированный человек. В самом ближайшем будущем.

— Но в институте узнают! Особенно когда пройдёт суд!

— И что? Что ты плохого сделала? Шурик не отрицает — отказалась сесть к нему в «москвич», запихали силой. Ты — просто жертва. И ещё… Хотела сохранить невинность до первой брачной ночи?

— Да…

— Ох, если бы ты была моей девушкой… Переспала с другим — это одно. Но ты же ни с кем не легла по своей воле! Морально ты — девственница и сейчас. Подумай, медик, допустим, порвана какая-то плёночка в детородных путях, от которой так или иначе пришлось бы избавляться, это ровно ничего не значит. Если кто-то считает иначе и будет хихикать у тебя за спиной, значит — он полный идиот. Или идиотка. Таких жизнь наказывает сурово и быстро.

Она вздохнула. Немного прокашлялась.

— Айварс ничего подобного мне не говорил. Только спросил о температуре и просто смотрел.

— Горячие латышские парни всегда неторопливы. Увести у такого девушку — раз плюнуть. Я бы и сам назначил тебе свидание после выписки из больницы, — он подмигнул суровой мамаше. — Но твоя мама против. Считает меня легкомысленным и испорченным. К тому же мы через недельку уедем в Москву.

Елена задумалась. Пару раз кашлянула и решилась:

— А оставь мне свой московский телефон. Это сейчас я такая — никакая. Выздоровею, приведу себя в порядок и приеду в гости.

Мама чуть со стула не слетела.

— Только служебный — секретариата управления. Дорогая, рад тебя видеть, но у меня жизнь — сплошные командировки. И жилья своего в Москве нет — только койка в общежитии.

— А где есть?

— В Мяделе. Это такой посёлок в Белоруссии. Считай — большая деревня. Как пригороды Калинина. Красотища там необычайная. Волги, конечно, нет, зато озёра с кристально чистой водой, можно пить без кипячения. Леса на десятки километров. Я — тоже временный в Москве, когда-то вернусь домой. В столице нас обзывают лимитчиками.

— Надо же, — хихикнула Лена, на время совсем избавившаяся от тяжких дум. — Думала — всемогущая Прокуратура СССР, даже звучит… монументально. А сотрудники — лимитчики!

— На самом деле — лишь прикомандированные. И Москва… Она хороша для кующих карьеру. Снабжается лучше. Театры там шикарные, успел сходить на несколько спектаклей. Но жить в Москве сложнее, чем в том же Минске или меньших городках Белоруссии.

— В театры? Правда? А кого видел?

— Курочкину, Румянцеву, Гафта. Смоктуновского. Жарова.

Она аж подпрыгнула.

— Если всё же приеду и сможем встретиться… Сводишь меня? В Сатиру, в Моссовет… Ты же прокурорский, сумеешь достать билеты?

Курочкину попрошу достать пригласительные, шевельнулась неуместная мысль. Ей богу, замутил бы с этой юной простушкой, чтоб смыть ненавязчивым романом с Леночкой воспоминания о звезде.

— Попробуем. Айварса третьим звать?

— Не-е-ет!

Как раз подоспел эпикриз. Леонид бегло просмотрел. Анализы на венерические заболевания не поспели, а так преимущественно всё в порядке. Конечно, воспалительный процесс в лёгком дал отпечаток и далеко не закончен, но в целом молодой организм выдержал испытание.

Мама обернула дочь как капусту или полярника на Северном полюсе, Леонид подогнал машину во двор вплотную к ступеням корпуса, и покатили обратно в Калинин.

По дороге Елена призналась, что с детства мечтала стать актрисой, думала поступать в Москву, но мама не пустила.

— И правильно сделала! — буркнула женщина. — В театрах непотребство сплошное. Впрочем, откуда вам знать.

Леонид проглотил хихиканье. Если сложить в кучу и опубликовать все сплетни, услышанные им от Юлии Марковны, в одной книге, получится бомба. Сомерсет Моэм с его бестселлером «Театр» отдыхает.

— Да. Мама заставила меня поступить в мед. Терапевты всюду нужны. В Белоруссии наверняка тоже. Если бы не подонок Шурик в нашей группе…

— Не вспоминай о нём. Особенно вслух. И он растает как облачко на твоём горизонте. Просто лагерная пыль. Что о нём говорить?

Когда сдал её в областную клинику и убедился, что получила приличное место в палате, вернулся в областную прокуратуру, где Айварс налетел коршуном.

— Эй! Бравый латышский стрелок! Я — твой коллега, а не подозреваемый в изнасиловании крупного рогатого скота. И молчу при Громове о твоих писькостраданиях.

Прибалт сбавил обороты.

— Как она?

— Прекрасно. Но у тебя шансов на взаимность — ноль.

— Поч-чему⁈

— После случившегося вообще не может видеть мужиков. О тебе тоже спрашивала, сказала — ты славный, благодарна за букет. Но пока никакой личной жизни, никаких свиданий. Пока рана на душе не зарубцуется. Её домашний телефон есть в уголовном деле. Думаю… Позвони к Новому году, поздравь. Но не ранее. Впрочем — дело твоё. Хоть сейчас броди под окнами терапевтического отделения и пой серенады как испанский кабальеро. Нет, не получится по-испански, ты заикаешься.

— Не получится, — убито согласился кабальеро. — Я — следователь, дело об её изнасиловании у меня в производстве. Непроцессуальные отношения исключены.

— До вступления приговора в законную силу. Или как минимум до окончания нашей командировки, когда дело примет другой следак.

Романтика на этом закончилась, четверг, пятница и большая часть выходных прошли в бумагомарании. На улицу ОБХСС пришёл праздник, по сравнению с которым День Великой Октябрьской Социалистической Революции — просто пшик. Они вешали Мазину всё новые эпизоды коррупции и взяточничества, вырываясь в передовики социалистического соревнования по всему СССР за 4-й квартал 1969 года, прокуратура протоколировала и скрипела зубами.

На все обвинения экс-партбосс отвечал только матом и проклятиями, не только ничего не признавал, но и не комментировал. В его квартире осталась только некоторая мебель и самое необходимое имущество, «москвич», на котором рассекал Шурик, уехал на стоянку в ГАИ как вещдок и средство совершения преступления — похищения человека, дача, как и генеральская, стояла опечатанная в связи с наложением ареста на имущество. Мадам Мазина не хваталась за сердце и не пыталась застрелиться, а бегала по адвокатам, тщетно.

Учитывая буйное поведение Мазина-старшего и Рогача-младшего, Громов велел Айварсу назначить обоим судебно-психиатрическую экспертизу, Шурику заодно тоже, вдруг сексуальное маньячество переросло в психическое заболевание. Вообще, экспертиз было назначено множество, в том числе по старым уголовным делам, где следовали элементарно не успели довести сбор доказательств до логического конца, услышав приказ «прекратить».

Одновременно копались чины из МВД, донимавшие милиционеров. Следователей прокуратуры, вынужденно остановивших производство по звонку из обкома, Громов прикрыл, считая даже дисциплинарное производство неуместным, а вот «своих» в милицейской системе принято загрызать, коль попались на зуб.

В понедельник, не сказав Айварсу заранее, Леонид всё же наведался в клинику, придумав формальный повод: признать Елену гражданским истцом и подписать от её имени иск о возмещении морального ущерба, она подмахнула, не вникая.

— Ты как? Прости, что без цветов, я не Айварс. Вот, яблоки, груши. Немного конфет.

— Иду на поправку! Прогуляемся?

— Только по коридору до поста и обратно. Ты же больная.

— Почти уже нет. Температура лишь по вечерам. Закончат курс антибиотиков и выпишут, если рентген ничего не покажет. Анализы пришли: Антон, сука бешеная, ничем меня не наградил.

— Какая жалость! — всплеснул руками Леонид. — А так бы вписали ещё один пункт в иск о возмещении ущерба, добавили бы тысячу…

— Ты серьёзно⁈ Вижу — шутишь. Неужели мне что-то причитается?

— Увы — нет. Он обвиняется ещё по полудюжине эпизодов. В числе истцов — больница, она насчитывает сколько-то рублей за твоё содержание в стационаре. А на зоне гад будет зарабатывать 50–60 рублей в месяц, процентов 40, не помню точно, удерживает администрация зоны. То есть каждому истцу причитается в месяц меньше рубля. Будешь получать почтовые переводы на 15–20 копеек, устанешь бегать за ними на почту.

— 15–20 копеек — это мороженное. Я буду лизать мороженное, а он — хлебать баланду!

— Вижу, настроение у тебя боевое. Отлично! — неожиданно для себя он пообещал: — В ближайшие дни нас отзовут в Москву и бросят на новое задание. Как только оно закончится, я вернусь в столицу, сам наберу тебе домой.

— И возьмёшь билеты в театр? — девочка не упускала своего.

— Постараюсь. Обычно у нас неделя или полторы между заданиями. Один раз получилось полтора месяца.

— Повезло!

— Не так чтобы повезло. Залечивал перелом рёбер. Получил при задержании.

— Ого! Ты — герой?

— Я — растяпа. Задержание провёл безграмотно, позволил себя травмировать, прострелил брюшную полость преступнику, его едва откачали… Стыд-позор, а не героизм. Но это между нами. В личном деле записали как успех.

— У вас так всё… сложно.

— Не представляешь как. Что-нибудь и как-нибудь расскажу, что не составляет секретности. Выздоравливай!

Он чмокнул Елену в лоб, при высоком росте Леонида чело девушки находилось ровно на уровне его губ. Заметно, что её лицо носило лёгкий след косметики — глаза подкрашены. Неужто ждала? Хорошая, милая, провинциальная простушка. Явно оправившаяся после надругательства негодяев, если не полностью, то уже большей частью. И будущая профессия у неё гуманная — терапевт.

Чувствовал, как смотрит вслед.

По поводу грядущего отъезда сказал правду — наметили на среду 26 ноября. Жизнь в Калинине вошла в привычную колею, никто не пытался ставить палки в колёса следствию. Если у экс-вожака «руководящей и направляющей» остались приспешники, то сидели тише воды, ниже травы. Наверняка боялись, что Мазин прекратит истерить и, надеясь на снисхождение за помощь правосудию, начнёт топить своё бывшее окружение.

Вечером во вторник пришёл Вениамин. Благодарил, что навели в Калинине порядок. Сели за стол, выпили по 50 грамм. Закусили.

— Лёня! Вижу, как Рекс на тебя смотрит. Чувствует, что вы уезжаете. Лежит мордой на лапах. Он моего папу боготворил, тот занимался с Рексом, даже когда ушёл на пенсию. Я сам не очень-то люблю собак. Забери с собой. Отдаю.

— Без ножа режешь. Я к нему тоже прикипел. Но прикинь: живу в общежитии, комната на двоих. Там даже кота запрещено держать. И постоянные командировки…

— Давай мы заберём, — подкинул идею Терещенко. — Определю парня в питомник Министерства обороны, там есть друзья. Пёс умный, даст хороший приплод, и навещать сможешь. У него есть какие-нибудь документы, родословная?

— Наверняка. Только поищу. Потом передам в Москву. Спасибо, мужики.

Ночью Рекс вскочил и зарычал, переполошив Леонида, проснулись и остальные. Пёс подскочил к входной двери и коротко гавкнул.

— Спи, шавка… — промычал Айварс, но Леонид принялся одеваться, Терещенко тоже.

Отпёрли дверь, не зажигая свет, тихо вышли на крыльцо. Из ноябрьской ночной тьмы двора раздался удар металла по металлу, потом звон разбитого стекла. Рекс проскочил между людьми, едва не сбив с ног, и метнулся во мрак.

Вскрик. Выстрел, мелькнула вспышка, ещё выстрел. Терещенко включил фонарь, отставив его в сторону на вытянутой левой руке, и бросился на звук выстрела с «стечкиным» в руке.

Увидев, что там творится, Леонид сам дослал патрон в патронник.

— Он в собаку стрелял! Майор, приподними голову гаду. Я ему дырку сделаю между глаз, но так, чтоб не видно было, что пальнул в лежащего.

— Обожди! — Терещенко убрал пистолет и вздёрнул за шиворот вверх человека в порванной куртке, капюшон скрыл голову. — Видишь, пёс прыгает? Похоже, это кровь нашего дорогого гостя.

На выстрелы вышли и остальные, последним — полуодетый Айварс, мигом начавший дрожать от холода, а потом от возмущения, когда увидел разбитые фары и лобовое стекло «ласточки». Терещенко откинул капюшон задержанного, и все увидели перекошенное от боли лицо Антона Рогача.

Он умудрился сбежать от психиатра, добыл охотничье ружьё, узнал адрес базы московской команды, который больше не держался в секрете, и пришёл ночью мстить. Намеревался разбить автомобили, а потом стрелять, когда прокурорские выйдут на шум, но не знал про собаку. Рекс прокусил ему запястье правой и разорвал предплечье настолько, что беглец до самого суда не мог расписываться. Нажал на спуск чисто машинально, когда клыки овчарки сдавили руку на ружье, картечь улетела в пространство.

Вот такие собаки встречаются у советских пенсионеров.

В среду в Москву поехали на УАЗике, тряском и холодном, зато с целыми фарами и лобовым, пёс не чувствовал дискомфорта, развалившись между сиденьями. Айварс остался лечить «ласточку». Наведывался ли к Осиповой в больницу — история умалчивает.

10.

От слов «межведомственное совещание» и подобных канцеляризмов у любого нормального человека сводит скулы. Леонид Воронов ничуть не был исключением, но это мероприятие вышло далеко за пределы формального. Проводилось оно на Старой площади, участвовали Министр внутренних дел СССР с первым замом, Генеральный прокурор СССР, ещё несколько человек из обоих ведомств, включая прокурорских и оперов, в разное время выполнявших спецзадания, а вёл заседание куратор из отдела административных органов ЦК КПСС. Если кратко, прокуратура и внутренние органы раскурили трубку мира. Всякое преследование кого-либо по хвостам от украинского дела прекращено, Киеву сказали: сидеть на попе тихо и не отсвечивать. На будущее составлена подробнейшая инструкция — кто как командует в смешанных группах и кто за что отвечает.

Леонид понял, что в ЦК прекрасно отдают себе отчёт: их прокурорско-эмведешная ЧК не всегда может работать гладко, инциденты были и будут. С другой стороны, группы УНД ОВД за полгода выявили какое-то беспрецедентное количество фактов коррупции и воровства, потому что почти везде подобные явления прямо связаны с нечистоплотностью милиционеров, без них мало какая гадость обходится. Причём руководство МВД СССР ничуть не заинтересовано покрывать «оборотней в погонах», наоборот — набирает очки перед партийным главнокомандованием, демонстрируя очищение кадров. Если эмблема медицины — змея в чаше, знаменитая «тёща ест мороженное», эмблемой милиции впору выбрать змею, кусающую себя за хвост.

Пожали друг другу руки и начали спускаться к машинам. Айварс, отремонтировавший «волгу» за свой счёт после вандализма в Калинине, получил возмещение и с гордостью провёл ладошкой по двери перед тем, как открыть её. Не успели сесть в остывший салон, как услышали голос Каракозова:

— Громов, Ловкнис, Воронов. Приедем — все трое ко мне. Новое задание. Завтра выезжаете.

Завтра — так завтра. Если честно, Леонид предпочёл бы задержаться в Москве ещё на день-два, Курочкина вот-вот, по идее, должна была вернуться из Ленинграда, но задерживалась. Домашний телефон не отвечал.

Вроде бы поставил точку прощальным письмом… Или точку с запятой? Какая-то рациональная часть сознания увещевала: не звони, не терзай себя и её, вам точно не по пути. А другая упрашивала ещё об одной встрече. Пусть даже не в кроватке, а так… Разговаривали они гораздо больше по времени, чем миловались. Артистка, что ни говори, была крайне интересным человеком.

Почему была — есть. Но не для него.

Чтоб перебить тему, надумал из приёмной набрать телефон терапии в Калинине, узнать — выписалась ли Осипова. Но Айварс крутился поблизости, не стоило. Тут их позвал шеф, и стало не до женщин.

— Угадайте, в какой город отправитесь на этот раз?

— Останемся в Москве, — Айварс катнул шар наугад и промахнулся мимо цели.

— Километров на 400 ошибочка. Сюрприз! Смоленск!

— Опять маньяк? — скучающе спросил Громов. — Не всех Лёня перестрелял?

— Нет. Смоленский завод «Кристалл». Переработчик алмазов, крупнейший в СССР. Аналогичный есть в Москве, скоро откроется в Гомеле… Не важно. Ситуация такова. В Якутии разрабатывается трубка «Мир», одна из самых перспективных на планете. Из добытых там алмазов гранятся бриллианты. Часть, особенно мелкие, идут на промышленные нужды внутри страны. В основном на ювелирку, немного — на часовое производство. Минвнешторг заключил контракт с компанией Де Бирс, отдав им эксклюзивное право на скупку наших бриллиантов и продажу за рубеж, а также на закупку объёмов необработанного сырья. Чувствуете масштаб?

— Если честно — то нет, — признался Громов. — В чём преступление и каким боком к Де Бирс относятся вороватые милиционеры?

— Сейчас объясню. В последний год евреи из Де Бирс жалуются на снижение качества и объёмов бриллиантов, поступающих к ним со Смоленского «Кристалла». Вроде бы просадка и невелика, но заметна. Далее, существует такое понятие у огранщиков — валютная эффективность. Допустим, партия сырья стоит миллион долларов, столько заплатит Де Бирс. Наши говорят — нет, переработаем камни в бриллианты и продадим за миллион сто тысяч. Прогноз дают эксперты-гемологи, тщательно изучившие партию. Они знают выход годного, сколько и какого качества получится бриллиантов. Вы в курсе, что едва ли не две трети сырья уходит в уголь? Но оставшееся стоит дороже. И вот, до 1968 года прогнозы сбывались. Плюс-минус. Потом выручка начала проседать. Условно, где ждали миллион сто, выходит чуть больше миллиона — только на покрытие заводских затрат и самый мизер прибыли.

— Воруют? — спросил Воронов.

— Естественно. Вопрос — как. Районная группа ОБХСС в Смоленске — обнять и плакать, ничего не раскопала. Голевой режим, на выходе сотрудникам даже в попы и влагалища заглядывают. Что парадоксально, по внутризаводской документации всё чики-пуки, ни один осколок не пропал. А валютная эффективность падает. Проверяют распиловщиков, обдирщиков и огранщиков, дают тестовые камни — всё опять хорошо. Но на потоке хуже. Присоединились ОБХССники из горуправления. Тоже не нашли, и вот тут возникло подозрение, что не находят они слишком старательно. Ну не может быть, чтоб хищения такого масштаба, на десятки тысяч долларов ежемесячно, не оставляли следов. Значит, товарищи милиционеры — в доле. И пришло время вступать в игру нам. Точнее — вам, вы трое хорошо знаете Смоленск.

— Лёня — до боли хорошо, — подтвердил Громов. — Полтора месяца жаловался на покалывание в боку.

— Всего лишь отставной мент-пенсионер… Стыдно даже от него огрести, — подковырнул Каракозов. — Сейчас вам будет противостоять группировка, орудующая валютными ценностями в особо крупных размерах. С вами на прикрытие поедут исключительно опера ОБХСС, это их специализация.

— Спасибо за прикрытие. Но я уверен, там не будет враждебности, какую мы видели у украинцев, особенно в Житомирской области, — предположил Леонид. — Я же помню Смоленское УВД. Очень старались помочь с маньяком, хоть понимали, что злодействует один из них. А вот провернуть оперативные комбинации… да, вполне вероятно, опера пригодятся. У меня уже возникли идеи.

— С конкретными идеями — к Громову, товарищ Воронов. Мне нужен результат. Желательно без стрельбы. О чём это я, наивный… Вы и в Калинине не обошлись.

— Так не мы же стреляли! — возмутился Громов.

— Какая разница? Стрельба — была. Труп отвезли в морг. Вам оружие вручалось на крайний случай, исключительный. Вы же… А, ладно. Действуйте, только не нарушайте закон. Вот папка с документами. Там заключения геммологов о снижении валютной эффективности, претензии Де Бирс, они подозревают, что Внешторг сливает лучшие камни мимо их канала. Разберётесь.

— Спасибо на доб-бром слове, — поблагодарил Айварс, вообще волыну не носивший и в камнях разбиравшийся не лучше, чем в оружии.

Перед командировкой тройка была распущена по домам. Ну как по домам… Громов — да, к семье. Он из Смоленска мог мотаться на выходные к своим. Айварс столовался у дальней родни, пока его ещё терпели. А Леонид поплёлся в общежитие по морозной московской улице.

Не дом — ночлежка. Сменилось трое соседей. Вещей минимум. Прописка временная. Если и дом, то казённый, хорошо что не тюрьма или больница.

За короткие периоды пребывания в Москве не обзавёлся знакомыми среди аборигенов, исключение — артисты из окружения Юлии Марковны, контакт с которыми прервался после ухода от певицы. Поэтому шагал по огромному городу словно бестелесный фантом. Москвичи вообще живут в особом ритме, из-за больших расстояний тратят много времени на работу и обратно, поэтому вечно спешат, не идут — почти бегут. Кто-то, например, живёт в Кузьминках, а работает в Кунцево, добираясь с несколькими пересадками на городском транспорте. Шанс встретить знакомое лицо остаётся мизерный, даже если родился в Белокаменной, поэтому не заглядывают в лица прохожих, не обращают ни на кого внимания. Вот и невидимка, одиночка в толпе.

Знакомиться с кем-то на улице или в метро? Чушь, даже не поддержат разговор. Рестораны, кафе и бары как место первого контакта войдут в моду не ранее чем лет через 20–30, а для танцплощадок, где можно встретить девушку и спросить телефончик, уже староват. Если бы участвовал в расследовании дела по Москве с допросами многочисленных свидетельств, наверняка нашёл бы родственную душу. Пусть не для постельного общения, а потолковать за рюмкой чаю… Не срослось.

Айвар и Сергей Михайлович стали, быть может, даже ближе родственников, слишком многое пережито вместе. Но друг от друга надо отдыхать. И речи не шло, чтоб собраться в Москве в неформальной обстановке.

Рекс… Армейский кинолог, принявший собаку, заверил, что немецкие овчарки — да, меняют хозяев. Поскольку Леонид на регулярной основе заниматься с кобелём не будет, лучше прервать общение, чтоб овчар скорее забыл его, тем более вместе провели не слишком много времени, и привыкал к новому человеку.

Поэтому не надо удивляться, что, завидев почту, наменял 15-копеечных монет, достал записную книжку и набрал калининский номер, полагая, что строгая маман не пришла с работы, а Лена уже выписалась из больницы. Ожидания оправдались.

— Привет! Как себя чувствуешь?

— Ой, Лёня… — из трубки физически повеяло чем-то приятным. — Хорошо! Выписали уже. На следующей неделе пойду в институт, скоро зачётная сессия. Ты в Москве?

— В Москве. Но завтра уезжаю в Смоленск.

— Когда вернёшься?

— Человек предполагает, а Бог располагает, ты как комсомолка должна знать, — он переждал хи-хи из трубки и продолжил: — Вернусь — наберу. Береги себя!

— Хорошо… Лёня! Спасибо, что позвонил.

— Пока.

Столько удовольствия за 15 копеек! За цену стаканчика мороженного, да и не хочется мороженного, 1 декабря пришло в Москву, началась зима, и предпочтительнее тепло, мельчайшую толику которого он получил из телефонной трубки за одну серебристую монетку. В 21-м веке переписывался бы через Телеграмм или ВКонтакте, а тут даже и позвонить проблематично, без мобилки в кармане.

Но люди умудряются быть счастливыми без телефонов GSM, без интернета. Счастье — оно от общения, а не от техники. Железо лишь является средством.

Омрачает, что Лена прервёт изоляцию и скоро примет удар от кривотолков за спиной. Кроме всего прочего, тянется к тем, кто не считает её «испорченной» и «обесчещенной», явно предпочитает Леонида Айварсу. В Калинине будет изгоем, испытывать то же одиночество среди людей, что и он в Москве.

Вот и встретились два одиночества,

Две печали с нелегкой судьбой…

…споёт когда-нибудь Вахтанг Кикабидзе (сл. Ф. Лаубе), если изменения в истории от вмешательства в неё Гагарина не изменят судьбу и репертуар великого грузинского певца.

А может злоупотребить служебным положением и ходатайствовать от имени Генеральной прокуратуры о переводе потерпевшей в московский медицинский вуз? Айварс точно придёт в восторг от такой идеи.

Поутру, накануне старта в Смоленск, Каракозов познакомил свою боевую тройку с четырьмя операми УБХСС, а также озвучил другую идею, сулящую далеко идущие последствия, значительнее, чем забота о судьбе обиженной студентки. Он порылся в сейфе и вытащил папку, но кинул её не старшему группы, а Леониду.

— Вчера обсуждали с заместителем Генерального оперативно-розыскные мероприятия, проводимые вашими группами. Считаю, что эффект достойный, он согласился. Место содержания похищенной Осиповой быстро вычислили благодаря вашей, Леонид, неформальной встрече с местными, — наедине он чаще обращался на «ты», но при милиционерах официальничал. — Смоленский маньяк пойман буквально на живца — на Юлию Курочкину, пусть спонтанная, но всё же оперативная комбинация. В украинском деле прикинулись геологоразведчиками. Схожая картина наблюдается у тех групп, в состав которых вошли бывшие сотрудники КГБ. Манера думать и действовать у оперативников иная. Порой слишком авантюрная, но всё на пользу. Поэтому, с учётом полугодового опыта наших операций, принято решение комплектовать группы тройками: прокурор, он же старший группы, уполномоченный давать санкцию на меры процессуального принуждения, следователь и бывший опер. Причём, похоже, переведённые из уголовного розыска более перспективны, чем комитетчики.

Поскольку перебежчик из МВД пока был только один, он благодарно кивнул головой.

— Мы рассматриваем кандидатуры. Первого вы, Леонид Александрович, знаете лично. Старший оперуполномоченный из уголовного розыска УВД Калинина майор Ершов. Ему предложили уволиться по собственному, а он написал рапорт — желаю перевода в прокуратуру. Леонид, каково ваше впечатление: он нам подойдёт?

Рекомендовать — означает подписаться за человека, почти незнакомого…

— Впечатление двоякое. Безусловно, человек стремился действовать правильно, поэтому ему претили местные беззакония и укрывательство преступлений пары «золотых мальчиков» с их прихлебателями. Второй плюс — он гораздо опытнее меня как опер. Но есть и два минуса. Рапорт на перевод был его единственной формой протеста. Не хочу хвалиться, но у себя в Мяделе я не пошёл ни на какие компромиссы и даже на три дня на нары угодил за упрямство. У Ершова сопротивление пассивное, достаточно ли он принципиален?

— Что-то ещё?

— Выглядит нездоровым. А у нас работа — сплошные командировки, в поездках чаще всего пашем без выходных, нередко сутки-двое напролёт. Выдержит? Стоило бы проверить его на ВВК. И, наконец, меня просвечивало рентгеном КГБ. Что там у Ершова — с репутацией, семьёй, дружит ли со спиртным… Мой вердикт: скорее «да», чем «нет», но нужна дополнительная проверка. Это его личное дело?

— Оно, — подтвердил Каракозов. — Но малоинформативное. Аттестации «в профессиональном отношении грамотен», «в строевом отношении подтянут», они стандартные как у всех. Выговоры — по явно надуманным поводам. Про военно-врачебную комиссию вы правильно подсказали. И, конечно, не Ершовым единым богаты внутренние органы. Будем рассматривать и других претендентов. Спасибо. А теперь вас ждут лучшие бриллианты СССР!

У милиционеров имелась своя «Волга ГАЗ-24», Громов перед стартом в Смоленск предложил перетасовать экипажи: двух оперов, Славомира и Романа, взял к себе с Айварсом, Леонида пересадил в машину министерства. Дорога вдвое дальше, чем до Калинина, есть время побеседовать и познакомиться.

Старший из представителей МВД сам предпочитал крутить баранку. Звали его Самвел Карапетян, он был наполовину армянин, наполовину азербайджанец, более относил себя к первому народу и выглядел соответствующе — чёрноволосый, смуглый, с крючковатым носом. Второй оперативник, Таги Заде Мамедов, принадлежал к чистым азербайджанцам, и Леонид, чтоб начать разговор, заявил:

— Ваше включение в группу Громова меня серьёзно пугает.

— Вай, Леонид-джан! Мы — очень мирные и дружелюбные люди. Если нас не разозлить. Точно, Таги?

Он нарочно преувеличил свои кавказские замашки. В кабинете Каракозова говорил вообще без акцента, такого услышишь по телефону, не видя в лицо, подумаешь — коренной москвич, с характерной чуть протяжной манерой речи.

— Не понимаете. Не вас лично. Группы подбираются, в том числе, по этническому признаку. Не из расизма, а ради понимания национальных особенностей. Громов — русский, Ловкнис — латыш, я — белорус. Соответственно нас бросают по центральной России, в Белоруссию или Украину. А тут — парни восточного происхождения. Значит, в следующий раз запросто окажемся в компании узбекских оперов. Здравствуй Ташкент, город хлебный, добро пожаловать расследовать злоупотребления ментов в тюбетейках, а те даже русский не сильно понимают. Спасибо, не хочу, прошу перевода на должность, соответствующую чину юриста 1-го класса, желательно — назад в БССР.

— Какие мы нежные… — деланно изумился второй опер, лет под сорок на вид, с сильно вытянутым черепом и характерным мясистым носом. — Послужил бы с моё в Москве, то привык бы, что сегодня кинут в Кишинёв, завтра — в Магадан. Честь отдал, чемодан собрал, жену поцеловал — и на два месяца в командировку. То-то, молодёжь!

— Ты забываешь, Таги, что наш новый друг пришёл из уголовного розыска. А в райотделах у них принято презрительное отношение к ОБХСС. Мол, мы раскрываем «настоящие преступления», кражу велосипеда у подростка, в то время как ОБХССники маются дурью и ловят за руку бабу Машу, обвесившую покупательницу на 10 грамм колбасы.

— Примерно так, — согласился Леонид. — Только в мае я раскрыл убийство заведующей магазином райпотребсоюза, через неделю — девицы лёгкого поведения, обслуживавшей чиновников на загородной даче и услышавшей кое-что не для её ушей. Не один работал, признаюсь, но был на острие атаки. Велосипеды, мотоциклы, поросята — тоже, куда же без них. Уголовный розыск не ищет себе работу, не выбирает. На нас преступления сваливаются как снег на голову. Только успевай раскрывать или укрывать.

— «На нас»… — подметил Мамедов. — Он до сих пор себя больше к сыщикам относит, чем к прокурорским, значит — не пропащий. Пойми, Леонид-муаллим, твои наивные представления об ОБХСС нижней ступени, где готовы рвать подмётки ради кражи ящика гвоздей с завода, совершенно не соответствуют тому, что происходит на уровне республиканских министерств и, тем более, нашего главка в МВД Союза. Мы выявлением мелочи не занимаемся, а подключаемся тогда, когда вскрыта преступная схема особо крупного масштаба. Особенно охватывающая несколько республик. Раз ты белорус, может, слышал: арестованы несколько руководящих чиновников Минрыбхоза и Минторга СССР, организовавшие поставки левака в БССР и в УССР, где был создан искусственный дефицит сельди… Что ты смеёшься, уважаемый?

— Удержаться трудно. Информация к вам поступила в июне, верно? И как раз из Белоруссии. Так вот, погибшая ночная бабочка случайно оказалась свидетельницей секретного разговора о поставках неучтённой селёдки в магазины облпотребсоюза. Мы аккуратно подчистили в уголовном деле все упоминания о рыбе, выделили в отдельный материал и передали в Прокуратуру СССР с прямыми уликами на замминистра Минрыбхоза. Правда, проститутку придушил не он, а продажный мент, поощряющий оргпреступность во вверенном районе. Не буду говорить, что я сделал работу за вас… Но таковы факты. Вернёмся в Москву, узнайте, откуда у рыбы ноги выросли. Или спросите у Громова и Ловкниса.

УБХССники замолчали, обдумывая услышанное.

— Товарищ подполковник, — наконец, прорезался Мамедов. — Выходит, он нас уел?

— Никто никого не кушал, Таги. Но мы недооценили молодого. Опыта у него не много, но кое-чего стоит. Не будем относиться свысока.

— Всецело поддерживаю! — поддакнул молодой.

— Хорошо. Леонид-джан, у вас была операция в Смоленске недавно, как я слышал?

— В сентябре. Задержали маньяка-насильника. К сожалению, промашка вышла. Он уже не действующий сотрудник органов, а успел выйти на пенсию. Нам же платят оклад, чтоб сажали рабочих ментов!

— Как нас с вами, да, Самвел Ашотович? Как нехорошо сажать своих… Но — надо. Леонид, что там за люди в управлении?

— Обычный областной периферийный УВД в облупленном здании, сотрудники в основном пытаются делать то, что от них требуют, но… По правде говоря, колхоз колхозом. С ОБХСС, в том числе в двух районах Смоленска, я не пересекался. Вряд ли хватают звёзды с неба. Но с розыском маньяка личный состав помогал, старались. В итоге вычислили одного участкового, любовница которого убила его жену, а вину пыталась перевесить на сексуального маньяка. История, достойная Шекспира смоленско-областного розлива.

— С заводом — странная картина, — перешёл, наконец, к делу Карапетян. — Объект серьёзный. Крадут там наверняка, не бывает в СССР заводов, чтоб не крали, даже оборонных. Но одно дело — утащили неучтёнку, запчасти, инструмент. Здесь же наклёвывается масштабная схема. Даже если посвящено всего два-три десятка человек, о механизме краж догадываются многие. Мы, конечно, поговорим с технологами. Но те — люди заинтересованные. Если сами не в доле, то им не в радость, чтоб обнаружились злоупотребления, когда по их части всё в шоколаде. А вот у оперов непременно должны быть агенты, внедрённые на завод. Точнее — заводчане, кого заставили стучать. О-па, я сыщика из угрозыска учу агентурной работе.

— Учите, Самвел. Я в сельской местности крутился. Там с доверенными лицами ещё так-сяк, а с агентами… Разве что для списания 20–30 рублей на «оперативные нужды». Кроме шуток. Всезнайку из себя не строю.

— Похвально. Так вот, разница в организации агентурной деятельности в УР, ОБХСС и КГБ огромная. Сыщики преимущественно вербуют криминал. Ловят на компре и предлагают выбор: стучишь или садишься. А раз начал стучать, никуда не денешься, если подельники узнают, что ты — ментовская шестёрка, то посадят на пику и труп прикопают.

— Верно.

— КГБ давит на сознательность: кругом окопались враги коммунизма, и только от нас с вами зависит спасение СССР. Я об агентуре внутрисоюзной, ПГУшники за кордоном действуют тоньше, как и ГРУ, но нам не актуально. С конторой сотрудничают те, кто рассчитывает на её помощь в каких-то своих интересах. Священники с «пяткой» поголовно, потому что без благословения КГБ в православной иерархии не вырастешь, и всякая тайна исповеди побоку. Ещё КГБ классно вербует проституток у лучших гостиниц Москвы, фактически продаёт им лицензию на промысел, взамен получая информацию об иностранцах.

— Тоже слышал.

— А теперь представь наше положение. На компре заводчан «Кристалла» не зацепишь. Они протаскиваются через строгий кадровый отбор. Лапшу на уши в стиле КГБ, как «космические корабли бороздят просторы Большого театра», тоже не навешаешь, контингент — обычные работяги и инженерный пролетариат. Проститутки, к большому сожалению Таги, опять не наш профиль. В общем, зацепки искать стократ сложнее. Но работаем и добиваемся успехов. Смоленские областные коллеги — нет. Причину узнаем на месте.

Не то, чтобы подружились, но контакт установили. Действовать можно. Эти люди — не ганмены за спиной, намерены сами проявлять активность и работать мозгами больше, чем кулаками, понял Леонид.

За такими разговорами, а также шуточками и трёпом, дорога пролетела быстро. Ещё не начало темнеть, в декабре это очень рано, как колёса «волги», обутые в так называемую «всесезонную» резину, зашуршали по обледенелому разбитому асфальту Большой Советской улицы, впереди показалась гостиница «Смоленск». Без валютных ночных бабочек у входа.

И ни один номер не занимает Курочкина, готовая распахнуть объятья. Не только объятья. Увы! В одну реку не войти дважды.

11.

Конспиративная квартира, используемая операми УВД Смоленска, вызвала шок и трепет. В таком небольшом городе с малоэтажной застройкой и преобладанием частного сектора негласные встречи с осведомителями лучше вообще организовывать в каком-то публичном месте. Например, оборудовать комнатёнку в комбинате бытового обслуживания населения, замаскировав её под подсобку в ювелирной мастерской, вербанув предварительно ювелира — из-за махинаций с драгметаллами у большинства рыльце в пуху. В КБО ходят почти все — чайник починить, ножи-ножницы-сверла наточить. Огляделся, чтоб никого вокруг, юркнул в подсобку и стал невидимкой, что уж лучше.

Нет, нарушая все мыслимые и немыслимые правила конспирации, та квартирка находилась на 2-м этаже 4-этажного дома в самой гуще промышленного района к югу от центра города. Поскольку Смоленск сильно пострадал в войну, а после войны переживал производственный бум, жилья категорически не хватало, 5 человек в однушке — нормальная тема, у других и того нет. Поэтому даже зимой, когда двор по вечерам освещался лишь жёлтым светом из окон, вокруг было многолюдно. Дети и подростки играли или дрались, мужики соображали на троих-четверых-пятерых, их бабы пытались увести своих домой из злачной компании. Бабульки не сидели на скамейках у подъездов, ибо холодно, а медленно фланировали вдоль дома, обряженные в униформу из телогреек, валенок с калошами и шерстяных платков, собирая новости для пересудов. Милиционеры оставили «волгу» чуть дальше под присмотром опера, Айварс стремался ждать в одиночестве в столь криминальном районе, и шагнули в тёмный подъезд с разбитой лампочкой и перманентно открытой дверью, о сбережении тепла никто не задумывался. Когда проскользнули мимо бабушек, Леонид затылком почувствовал взгляды, недвусмысленно осуждающие: «опять мусора приехали бухать».

Заместитель начальника УВД по оперативно-розыскной деятельности отпёр хилый замок собственным ключом и впустил московских внутрь.

— Разуваться не нужно, — зря предупредил он, никто и не подумал. — Хозяин квартиры получил 12 лет за покушение на убийство жены, она стала инвалидом и уехала к матери, ключи нам оставила, лишь бы только её не выписали и платили за коммуналку. Используем и для УР, и для ОБХСС.

Об интенсивности использования свидетельствовал запах. Леонид предпочёл открыть окно, впустив мороз. Впрочем, батареи шпарили безжалостно. Именно так боролись за тепло в 1960-е годы, наплевав на теплоизоляцию, зато не жались на энергоносителях. Фразу «экономика должна быть экономной» генсек сказал слишком поздно, когда народное хозяйство уже начало трещать по швам.

Продавленный диван и кое-как заправленная кровать намекали, что стены однушки не единожды становились свидетелями страстной милицейской любви. В подсобке ювелира так не разгуляешься.

— Сейчас мой придёт, — напомнил лейтенант Борис Синьков из ОВД Промышленного района. — Не хочу, чтоб он вас видел, а вы — его.

О, едва ли не первый проблеск профессионализма. Агент зачастую находится в доверительных отношениях лишь с куратором. Смена куратора, когда прежнего переводят, нередко выливается в драму вплоть до заявления об отказе в продолжении сотрудничества. Правда, принуждение к продолжению работы под страхом, что «все узнают, как ты стучал», обычно дальше угроз не распространяются. Если бы вербуемые слышали, как менты сливают отказников криминалу, и бывших агентов мочат, кто бы согласился доносить?

Раздался тихий стук в дверь. Леонид с замначальника УВД и Самвелом ретировались в 5-метровую кухоньку, отделённую от комнаты дверью с занавеской вместо выбитого стекла, и обратились в слух. «Конспиративная» встреча продолжалась полчаса, сопровождалась бульканьем водки и звоном стаканов, в щель потянул крепкий запах дыма от папирос «Север».

«Источник сообщил», как потом будет запечатлено в рапорте с пометкой «совершенно секретно», что слесарь Сидоров похитил списанные рессоры от автомобиля, вытачивает на государственном металлорежущем оборудовании кухонные ножи, которые потом продаёт на местном рынке. По поводу алмазных афер не поведал ничего.

— Я тронут до глубины души вашим оперативным талантом! — заявил Самвел, когда «источник» (отнюдь не нарзана) покинул тайное убежище оперов, правда, употребил в реплике другой глагол, начинающийся на «оху…». — Синьков! Ты хотя бы его спросил — как страшный преступник умудряется выносить ножи с завода? Нож-хлеборез — не алмаз, в жопу не засунешь.

Тот покаянно развёл руками.

— В следующий раз спрошу.

Если не забудет… На РОВД, отвечающий за всю территорию города по южному берегу Днепра, то есть старый и промышленный Смоленск, полагалось всего три опера ОБХСС. Набрать «палки» в отчётности о выявленных преступлениях, а также административных проступках в виде незаконного промыла по вытачиванию ножей, куда легче на более простых объектах, чем завод «Кристалл». Синьков, крупный типаж с круглой и одутловатой рожей, вес под сотню килограмм, вполне подходил на подобную роль рубщика лёгких «палок» и совсем не расстроился от выволочки, устроенной Карапетяном. Усугубив половину бутылки водки, а без этого разговор с агентом не склеился бы, лейтенант смотрелся вполне довольным жизнью и если чего-то опасался, то только повышения по службе. Здесь и так хорошо!

Вечером вся московская семёрка собралась в гостиничном номере Громова. Обсудили «оперативное мероприятие» с Синьковым.

— Принимаем как факт: агентуры на «Кристалле» ни у ОБХСС, ни у розыска нет, — подытожил Самвел. — Как там обещанная экскурсия?

— Договорились на завтра. К сожалению, допуск ограничен. Пойду я, Самвел и Леонид. Постараемся услышать, увидеть и записать как можно больше, потом просветить остальных. Анализ техпроцесса проведём с точки зрения — где проще украсть. Поставим себя на место вероятных расхитителей, — Громов обернулся к подчинённому. — Лёня, как ты думаешь, Синьков может быть причастен к каким-то аферам? Мы же милицию должны щемить.

— К сожалению — вряд ли. На вид слишком туп и безынициативен. Кстати, мне сказал, что завтра тоже будет на «Кристалле». Вдруг раскроет личным сыском?

Посмеялись даже те, кто лейтенанта не видел и знал о нём только со слов других.

— А я уже законспектировал. Пока вы на экскурсии, я буду свой конспект учить.

Таги Заде умудрился за день разжиться учебным пособием для техникумов, готовящих работников по обработке натуральных и искусственных алмазов. Технология основных этапов там была изложена вполне доступно. При заводе действовало училище для рабочих производственных специальностей, в просторечье — хабза, каким образом азербайджанец отжал у хабзайца книжку, он не признался.

Когда опера разошлись, Лёня подкинул идею.

— Их выгодный бизнес идёт второй год. Вовлечено несколько человек. Сергей Михайлович, почти невероятно, чтоб кто-то не начал тратить заработанные деньги. Серьги в ушах жён огранщиков мы не пересчитаем. Но купленные машины? Смоленск не столь велик, сравнительно новые — наперечёт, трофейные «опели», старые «победы» и «Москвич-401» не катят, но вдруг кто-то купил М-412 или «волгу» явно не по зарплате? Домишки опять-таки.

— Могли оформить не на себя. Но ты прав, сделок таких не будет много за год. Пусть Айварс с Таги поднимают записи ГАИ и местного исполкома, пока мы дышим угольной пылью.

В самом заводоуправлении не чувствовалось ни грязи, ни пыли, предприятие считалось сравнительно новым, подобный завод существовал в Москве, планировались ещё в Гомеле и Виннице, как раз по мере развития добычи натуральных алмазов. Но радужные настроения в отрасли портило некоторое снижение валютной эффективности, наблюдаемое в Смоленске, оттого планово-экономические показатели новых заводов могли не оправдать ожидания… Что прекрасно понимал главный технолог Васильев, сравнительно молодой человек, геммолог по образованию, переведённый в Смоленск из Москвы.

— Присаживайтесь, товарищи! — он каждому придвинул стул, помогая устроиться в своём кабинете. — Уж не думал, что дойдёт до уголовного расследования… А пора. Из меня Пуаро никакой. Понимаю, что мошенничают, но не могу уловить где.

— А прежний? Главный технолог, что ушёл на пенсию, он вам передал дела, — проявил осведомлённость Громов, информированной благодаря папке, полученной от Каракозова. — Неужели ничего не объяснил?

— Объяснил… Что если по документам всё совпадёт, никто ко мне не прицепится. Вот, полгода здесь. Документы в идеале. Но валютную эффективность не вернули к началу 1968 года! Хоть народ опыта набирается, рационализаторские предложения внедряются.

— Давайте думать вместе, — продолжил Громов. — Пройдёмся по всему техпроцессу, поищем проблемные для контроля точки. Кстати, неужели камни не пропадают вообще?

— Конечно — пропадают! Бывает, сорвётся клеевое крепление, улетает со станка как пуля. Почему огранщики все в защитных очках работают. Тогда участок останавливается, все — на карачки, ищут. Потому что коллективная материальная ответственность, потеряли — все скидываются. Через вычет из зарплаты. Предприятию сплошная выгода, потому что применяется повышающий коэффициент. За утерянный недоделанный бриллиант завод получает больше, чем за готовый из Гохрана. Поэтому безвозвратные потери случаются, но крайне редко. Несколько случаев за год, преимущество в несколько соток карата, и это норма. Уже 10 сотых карата — кругляш в 3 миллиметра диаметром, его не найти сложно.

— Нам обещали экскурсию по производству. Наверно, на месте нагляднее будет? — подсказал Самвел.

— Конечно! Я отменил другие мероприятия на первую половину дня и полностью в вашем распоряжении. Идём. Паспорта и служебные удостоверения с собой? Без них даже Генеральный директор не проведёт вас в режимную зону.

Перед входом в цех все трое и главный технолог сдали верхнюю одежду.

— У нас голевой режим, — начал объяснения Васильев, показывая проходную с тамбурами и шкафчиками раздевалок. — То есть сотрудник проходит внутрь в чём мать родила и там одевается снова — во всё казённое. С собой разрешается проносить внутрь папиросы, таблетки, что-то из еды, женщинам — женское, вещи предъявляются контролёру. Нас с вами это не касается.

— Вот мы и нашли первую точку, — моментально отозвался Карапетян. — Товарищ Васильев, мы можем получить список лиц, проходящих на режимную зону и обратно без стриптиза?

— Руководство завода… Собственно и всё. Первый секретарь обкома с журналистами приезжал на прошлой неделе, делали репортаж. Их, конечно, тоже не раздевали.

— Посещающие на нерегулярной основе интереса не представляют, — прикинул Леонид. — Каждый раз вербовать кого-то нового — не вариант. А вот какие-то проверяющие правила охраны труда, санитарный режим, инспектора из Гохрана. Сами ВОХРовцы…

— Да, есть такие. Лейтенант Синьков бывает, пробует задержать несунов. Из пожарного надзора…

— Бриллианты горят?

— Нет. Но вы увидите: стены чёрные. Моем периодически, потом снова покрываются. Это графит в масле, он огнеопасен. От 40 до 70 процентов массы алмаза превращается в трафит, в тот же уголь, смесь оседает на стенах, на потолке, на станках. Что-то забирает вентиляция. У нас, поверьте, довольно грязное производство. И проблемы с лёгкими встречаются нередко — как профессиональное заболевание.

Внутри Васильев показал получение алмазов со склада, сортировку и разметку. Под пристальным взглядом геммолога — вдруг шеф забудет положить на место — он взял в пальцы довольно крупный мутноватый минерал сантиметра в полтора в поперечнике.

— Вот он, природный камень. В древности их так и вставляли в императорские короны, гранить научились значительно позже, всё же весьма твёрд и сложен в обработке. Когда началась промышленная добыча в азиатской части СССР, ещё при Сталине, первоначальная цена сырья считалась никакой. Использовался труд заключённых, сами понимаете… Часть кристаллов вполне ювелирного качества и приличного размера вообще шла на технические нужды. Представьте, теперь пытаются извлекать алмазы из отработанных буровых головок и изготавливать бриллианты! А для технических целей идёт сырьё низкого качества, с большим числом включений, последние годы учёные научились изготавливать искусственные алмазы, для рабочего инструмента они ничуть не хуже натуральных. Например, для огранки на «Кристалле» используется алмазный порошок — в том числе и от дробления выращенных камней.

— А вырастить алмаз ювелирного качества удалось? — спросил Леонид, прекрасно знавший: в 2020-х годах искусственные бриллианты начали теснить выточенные из природного сырья.

— Нет. Пока даже не близко. Искусственные — ярко-жёлтого цвета из-за азотных включений. Бриллиант цвета мочи, кому он нужен? — Васильев отдал первый камень и взял другой, поменьше. — Смотрите, этот тёмный. Содержит больше включений графита. Сейчас технолог будет мучиться — как из него что-то выжать. Будущий бриллиант характеризуется четырьмя параметрами: масса, форма огранки, качество и цвет. Я вам покажу все формы огранки, традиционную круглую и фантазийные, на конечном этапе, пока смотрим сырьё. Этот камушек в прошлом отбраковали бы в отход, но его цена, пусть сущие копейки, включена в стоимость партии. Отбрось его — и валютная эффективность снизится.

— А когда её начали считать? — поинтересовался Громов, не только ради расследования, увиденное здесь вызывало познавательное любопытство. Если бы не задание, вряд ли бы они с Леонидом попали на алмазоперерабатывающий завод. Лёня здесь хотя бы на концерте Курочкиной тусовался.

— Далеко не сразу. Про буровые головки уже сказал, но и с ювелирными камнями в 1940-е годы поступали варварски, без распиловки, осуществляя одну лишь огранку, — Васильев снова взял первый относительно крупный и чистый камень. — Этот имеет форму почти правильного октаэдра, то есть кристалл с 8 гранями. Самый выгодный вариант, но только если его правильно распилить.

— Ровно пополам? — предположил Самвел.

— Ни в коем случае! Цена камня растёт не пропорционально его массе, а в прогрессии. Поэтому технолог сначала смотрит, какой наиболее крупный камень извлекается из сырья. Круглые стоят больше. Значит, его поясок, он называется «рундист», будет совпадать с самой широкой частью алмаза, вот здесь. Остриё уйдёт туда, куда сходятся 4 грани октаэдра. Острая часть именуется «павильоном», тупая, переходящая в площадку — «короной». Поэтому на минерал наносится разметка не по самой широкой части, а со смещением к одному из концов, чтоб оставить материала на вытачивание короны, ассиметрично. Отрезанный кусок пойдёт тоже на круглый бриллиант, но существенно меньше и дешевле первого. Причём технолог не только оперирует размерами и формой, он изучает камень на предмет трещин и включений… Дай-ка лупу… Вот! Около одной из вершинок я вижу крупную чёрную точку, это уголь. Значит, павильон большого камня направится в противоположную сторону. А мой сотрудник займётся подсчётами, что выгоднее: выпилить из остатка круглый бриллиант Кр57 со стандартными пропорциями, но с чёрным включением, качество получится пятое, если даже не шестое, или нарушить форму. Тогда второй бриллиант будет помечен буквой «Б», то есть круглый, но с отступлением от идеальной пропорции, что снижает его цену, зато качество поднимется второго-третьего. Надо считать.

— Достаточно! — заверил Громов. — Мы убедились, что прогнозирование и разметка — процесс сложный, трудоёмкий, вы пытаетесь выдавить из камней максимум.

— Да, и это произошло под влиянием Де Бирс. Они зарабатывают на всех этапах — добыча, перепродажа сырья, огранка, продажа бриллиантов. В сбыт бриллиантов мы не полезли и правильно сделали. Де Бирс каждый русский камень не сразу пускает в продажу, придерживает, порой создаёт искусственный дефицит. Наши внешторговские чиновники, привыкшие к командно-плановой работе, так не сумели бы. Им доведи план — продать в квартал столько-то, они рады стараться. А то и социалистические обязательства возьмут на перевыполнение. Поэтому вынуждены считать, как больше наварить. В том числе, создавая прибавочную стоимость на огранке. Эпоха зэ-ка с лопатой давно прошла, кимберлитовые трубки разрабатываются тяжёлой техникой, себестоимость добычи растёт. Времена огранки без распиловки и буровых головок из ювелирных камней канули в прошлое. Делаем лучшие в мире бриллианты! Не говоря о том, что и собственный рынок надо насыщать ювелиркой, забирать у населения рубли, выданные зарплатой, чтоб избыток платежеспособного спроса на товары и услуги не превышал предложение…

— Ого! Вы — политэкономист почище Карла Маркса, — вставил Леонид, понимая, что Айварс выдумал бы подколку похлеще.

— Приходится. Теперь идём на распиловку. Только там — руки за спину, пальцы сцепили. Скоро поймёте почему.

На каждый камень с противоположных сторон наклеиваются две цанги. Они вставляются в распиловочный станок. В каждом — вращающийся на бешенных оборотах тонкий диск, покрытый алмазным порошком на масле.

— Теперь понятно, почему руки за спину, — догадался Леонид.

— Естественно, — кивнул Васильев. — Палец отхватит — сразу даже не почувствуешь, только гадай, что за красная ракета улетела в конец цеха, разбрасывая брызги. Знаете анекдот? Опытный фрезеровщик знает технику безопасности работы на фрезерном станке как все свои три пальца на правой руке. Про распиловщиков говорят то же самое. И здесь также всё протоколируется, известен путь каждого камушка, причём после этого участка их количество удваивается. Пошли в святая святых — в огранку.

Эти цеха оказались самыми обширными. Заготовки как они были — приклеенные к цанге — передаются огранщикам. Те закрепляют цанги в держатели и прижимают заготовку к вращающимся кругам, там тоже нанесены масло и абразивный порошок. Каждый участок — человек на 40–50.

Леонид остановился у одного станка. Невольно залюбовался, насколько отточены движения огранщика. Как только выпилилась одна грань, именуемая фацетом, он поворачивает цангу в держателе, раздаётся щелчок, заготовка смещается на нужный угол. И снова прижимает заготовку к кругу, лишь на глаз определяя, достаточно ли сточилась заготовка с этой стороны.

Воистину глаз-алмаз!

Он вернулся к «экскурсоводу».

— Смотрю, за огранщиками, а это, похоже, самая массовая профессия на «Кристалле», такого плотного надзора нет.

— Он и не нужен. Огранщик получает цанги с кусками распиленного алмаза и точную инструкцию, что из них выточить. Получилось — молодец, у имеющих опыт от года и выше получается почти всегда. Ну, камень порвало по трещине, бывает…

— Хорошо, — не унимался Леонид. — Если огранщик обнаружил дедов стеклорез с прозрачным натуральным алмазом, выколупал, получится ли пронести его на завод, огранить в бриллиант и потом продать как бриллиант?

Главный технолог засмеялся.

— В теории — да, но это больше из области фантазий. Много ли у нас стеклорезов? Да и занятие леваком скорее бы повлияло на объём выработки, чем на валютную эффективность. Но даже средней опытности огранщики легко выполняют план, позволяют себе перекуры. Порой некоторую дурость.

— Например? — удивился Громов.

— Видели клей, которым крепятся заготовки к цанге? По цвету отдалённо напоминает тёртый хрен, продающийся в банках. У нас обычно ходят в столовую, она достойная, вам тоже рекомендую пообедать, но ещё довольно часто перекусывают в цеху, им даже место выделили. И вот одному нашему рабочему, фамилия Северский, жена давала какой-то очень вкусный хрен, самодельный. Другие выпрашивали на бутерброд намазать, а то и вообще забирались в его банку тишком. Попросту — крали. И вот Северский, потеряв терпение, нахлюпал в банку клея для распиловки и поставил там, где обычно держал хрен. Двое без спросу полезли и нажрались! А он с невинным видом одному говорит: хочешь, я тебе штопор принесу, а то когда в жопе клей застынет, не протолкнёшь… Парочку увезла «скорая», спасли. А Северского отмазали, ограничились товарищеским судом. Зато отучил, больше никто ни у кого не тырит. В общем, здесь проходит самая ответственная операция. Остриё, оно именуется «колета», натачивается до микрон, но камень не блестит, он в жиру с абразивом и в остатках клея, поступает на мойку, оттуда на приёмку и оценку, упаковку. Смотрим все этапы.

Громов попросил их провести и по вспомогательным помещениям внутри особо режимной зоны. Потом приняли приглашение посетить столовку, откушали винегрет, щи и поджарку с картофелем, запили традиционным для советского общепита компотом из сухофруктов. Если не считать безвкусного компота — очень даже прилично, куда ещё заедать бутербродами с хреном. Леонид обратил внимание, что и мужчины, и женщины в столовой преимущественно представлены личностями полноты выше средней, работа сидячая. Одни распиловщики всю смену шагают вдоль ряда станков, старательно сунув руки в карманы, когда не заняты вознёй с цангами.

Когда вышли, тоже не подвергшиеся обыску, Васильев спросил:

— Ну, какие соображения?

— Пока только пища для размышлений, — признал Громов.

— А ВОХРовцы… — начал Карапетян, но тут технолог был категоричен.

— Их служба устроена так, что все друг у друга на виду. Если один что-то нарушит, другие заметят. А подозревать в сговоре сразу всю смену… Извините, я не готов.

Попрощались. Когда садились в УБХССную «волгу», и Самвел завёл мотор, он спросил то же, что и Васильев:

— Что-то бросилось в глаза?

— Завод не стерилен. По поводу охранников товарищ слишком оптимистичен. Взять что-то в карман и за смену улучить момент, когда никто на тебя не смотрит, достаточно просто. Особенно в начале и в конце смены, когда идёт толпа.

— Полностью согласен. Леонид?

— Они вывозят мусор. Там единственный человек из ВОХРа был на воротах. Представьте, стоит задача припрятать горсть бриллиантов в «газоне». В двигателе, под сиденьем, а лучше в мусоре. Что-то мне подсказывает — запросто. Даже не бриллианты, а кухонные ножи из рессорных полос. И огранщики предоставлены сами себе. Контроль за ними только на входе — получил сырье, и на выходе, на сдаче готового. Пока не знаю, что они там мутят, но возможности им созданы просто инкубаторные.

— Ты правильно напомнил, Леонид-джан. Вспомни, что говорил агент по некого слесаря Сидорова. Того лейтенанта припрягать не хочу, лучше на заводе выясним, что за Сидоров. Сегодня среда, рынок открывается в пятницу. Если застукаем Сидорова на продаже ножей, у нас классический повод для вербовки на компре! Не смейтесь, даже так называемая «оперативно-розыскная» работа лейтенанта Синькова пойдёт на благое дело, если нет ничего лучшего.

Леонид кивнул и выбрался из «волги», чтоб навестить отдел кадров «Кристалла». Внутри крутилась мысль, невнятное ощущение: он что-то упускает.

Вот! Васильев вскользь обронил, что Синьков — тоже регулярный гость в режимной зоне. Не ради кухонных ножей, это точно.

12.

За год, минувший до декабря 1969 года, в более раннее время не полезли, Айварс с операми нашли 23 машины, поставленные на учёт или самими работниками «Кристалла», или лицами с той же фамилией. Поскольку никакого компьютерного учёта не существовало, сверка данных ГАИ с личными делами заводчан заняло весь остаток среды и четверг до вечера, а потом проверка по паспортным столам и ЗАГС захватила полдня пятницы. Иногда розыскная работа напоминает, по выражению Маяковского, добычу радия: в грамм добыча, в год труды. Причём объём добычи никто не гарантировал. До дачных участков просто руки не дошли, дотошный Айварс свёл все находки в единую табличку, она и ходила по рукам, когда собрались в номере Громова, превращённого в штаб-квартиру оперативно-следственной группы.

— Отбросив однофамильцев и прочих левых граждан, начинаем с самого Васильева, — начал Самвел. — В этом году, уже работая на «Кристалле», купил с рук «Москвич-408» белого цвета 1967 года выпуска.

— Берём на карандаш, но не в центр внимания, — счёл Громов. — Хищения начались задолго до его появления на заводе. Мог, конечно, с полуоборота влиться в преступную схему. Сколько такая машина стоит на чёрном рынке?

— Примерно как новая из магазина по госцене. Я выяснял. Очередь на заводе на «москвичи» — лет на пять, а самые заядлые автомобилисты ждут, когда на Волге начнут собирать «фиаты». Классные машины!

Имеются в виду «жигули», хмыкнул про себя Леонид, но вида не подал, что с детства смеялся с анекдотов вроде: «Тихо-тихо по вечерам в саду, даже слышно, как гниёт под яблоней жигулёвская 'копейка».

— То есть 4 или даже 4 с половиной тысячи рублей где-то, — прикинул Таги. — Двадцать его зарплат. Не мало и не много. Кто там ещё?

— Генеральный директор выбил себе личную «волгу», это понятно, и уже продал, — Громов карандашом подчеркнул нужную строку. — Если впарил её грузинам или в Прибалтику, наварил тысяч пять, а сам катается на служебной. Кругом молодец!

— Скупка с целью перепродажи и наживы — живая палка для лейтенанта Синькова, — хмыкнул один из оперов Карапетяна, — Да руки коротки. Генеральный — номенклатура обкома, его просто так не схарчить. Купил себе, денег одолжил, отдавать нечем… Беда! Поездил и продал, чтоб рассчитаться, вот и весь сказ.

Перспективные кандидаты в жертвы отпадали одна за одной. Особенно те, кто купил «Москвич-412» по заводской очереди, те ждали годами и имели возможность копить, а также привлечь родственников, залезая в долг. Одному огранщику, решившемуся оседлать «ушастый» ЗАЗ-966, можно было лишь посочувствовать, а не навешивать подозрения.

— Последние. И главные. Белко Сидор Афанасьевич. Передовик, ударник, бригадир. 61 год. Ветеран войны, имеет награды. Машины нет, зато приобретена на его жену. Новая с иголки. И не банальный 412, а «Москвич-427», универсал, редкий и престижный, — подчеркнул Громов. — При том, что она работает всего лишь воспитательницей в детском саду, на её зарплату не разгуляешься. Ого, на 22 года младше мужа. Машина 1969 года выпуска, куплена с рук. Очевидно, что ветеран и заслуженный на производстве человек запросто имел возможность получить машину по очереди, а не переплачивать добрую тысячу. Итого, во сколько она ему обошлась?

— 5 с половиной госцена и, как вы сказали, не менее тысячи сверху, это за обычную 412, — уточнил Айварс, их главный автоспец. — Универсал заметно дороже. Так что не менее 7 тысяч на круг.

— Намекаете, что специально не брал по заводским спискам, чтоб не привлекать внимания, — кивнул Самвел. — Тогда не удивлюсь, если на работу ездит на автобусе. Вот выйдет на пенсию — покатается.

— Адрес — частный дом, — Леонид посмотрел в таблице и вернул её Громову. — Коллеги, какие предложения?

Старший группы аккуратно сложил лист и сунул в папку, полученную от Каракозова.

— Подведём итог. В этот раз быстро не получается, впереди выходные дни, и я предлагаю провести их дома, вернувшись в гостиницу попозже в воскресенье. Прошу не обольщаться тем, что с виду всё гладко, нам пытаются помочь и местный ОБХСС, и ГАИ, и руководство завода. Как только мы… даже не на мозоль наступим, а только приблизимся к фигурантам алмазных махинаций, напоремся на противодействие. Возможно, эти законные выходные — последние, что мы проведём в спокойной обстановке. Если только наши предположения верны, и машины окажутся индикатором вовлечения в преступную деятельность, то уже сейчас, когда мы шустрим в ГАИ и запрашиваем личные дела заводчан, реакция последует быстро.

Возможно, у Громова имелись личные резоны смотаться в Москву, Айварс только плечами пожал, остальные были готовы зависнуть в Смоленске и до понедельника.

— Умелец с ножом сегодня заканчивает смену в 17−00, когда торговля на Колхозной площади затихает, да ещё пока доедет на трамвае, — возразил Леонид. — Если он промышляет ножами постоянно, то ловить его за сбытом имеет смысл только в субботу, а то и в воскресенье. Да к супругам Белко лучше нагрянуть в выходные. У нас две ниточки — вот и дёрнем обе. Хотя… Есть и третья, сомнительная. Зато по профилю.

— Что за ниточка? — не поверил Громов.

— Скорее шаткое подозрение. Оно шевельнулось, когда Боря Синьков не спросил у своего суперагента, каким образом краденое выносится из режимной зоны. Ладно, его прокол. Потом Васильев называет Синькова в числе регулярно посещающих производственную зону и не подвергающихся досмотру. Положим, совпадение. А вот и третье. Вы смотрели только заводчан? А я и милиционеров. На жену Синькова приобретён свежий «Москвич-412». Не по очереди на службе в УВД, там лет 10 стоять, милиции не выделяют столь часто как работягам. Не по очереди жене, она ещё студентка, вообще мимо кассы. Но основание постановки на учёт — бумага из автомагазина. То есть милый супруг купил благоверной открытку. На 220 рублей за лейтенанта и должность? Конечно, в ОБХСС зарабатывают не только на бриллиантах, Самвел с товарищами лучше меня знают, — опера сморщились от обидного намёка, но Леонид не слез с осёдланного конька. — В общем, наш лейтенант очень подозрителен.

Как и подозрительна сама система продажи новых авто в СССР. В некоторых областях в магазины подавались списки очередников, передовиков, льготников и прочих счастливчиков, кому причитался «москвич», а скоро и «жигуль». В других достаточно было предъявить открытку, обычный листок плотной бумаги — с печатью, но без каких-либо водяных знаков и прочих средств защиты от подделок, даже без фамилии будущего автовладельца. Одно из самых великих материальных благ социализма — право купить новую машину по государственной, а не рыночной цене — фиксировалось на такой вот невзрачной штуковине, которая перепродавалась, в зависимости от конъюнктуры, от 500 до нескольких тысяч рублей. Социалистическая рыночная экономика в действии! Остаётся выяснить, у кого выкупил или просто отобрал открытку пухлый ОБХССник.

— Я не могу… Мужики, надо распутать дело по «Кристаллу», — заявил Самвел. — Если вернёмся в Москву, раскрутив лишь тёмные делишки жалкого лейтенанта, да ещё из нашей ОБХССной оперы, отчего тот заработал на «москвич», а над ним две недели трудились трое прокурорских и четверо старших офицеров из управления… Надо мной до пенсии будут ржать. Сергей Михайлович! Без обид. Чувствую, у вас в Москве важное дело. Берите Айварса и езжайте. Мы с Леонидом повоюем.

— День рождения жены, — признался Громов. — Он как на зло всегда совпадал с командировками. Ушёл на пенсию из армии, она обрадовалась — больше будешь дома. А в этом управлении прокуратуры ещё больше командировок. И сейчас 6 декабря рискую встретить в поездке, как нарочно.

— Празднуйте, босс, с вас причитается кусок пирога на ужин в воскресенье, — подбодрил начальника Леонид, подумав, что подобная нерешительность совсем не типична для военного полковника. Одно дело рявкнуть: приказываю продолжать, пока у меня неотложное служебное дело в Москве, и самому смотаться и вернуться к понедельнику — весь такой напряжённый, ответственный, болеющий за общее задание. Нет, не дали покоя укоры совести, что подчинённый и прикомандированные брошены впахивать, а он уехал. Человек!

Латыш поколебался и поддержал. Тем более процессуальные действия не планировались.

— Самвел! — попросил Воронов. — Поскольку наши колёса уедут, давай с вами катнёмся вечером мимо дома Белко, осмотримся. Где-то после 17–30, когда главный добытчик семьи уже вернётся с завода. Посмотрим на «москвич» в кузове универсал.

— Попроси прокурорскую печать у шефа! Не только посмотрим, а конфискуем и покатаемся. Шучу. Конечно, Лёня-джан. А потом… В Смоленске есть приличный ресторан с музыкой?

— Да только тот, что в этой гостинице.

— Печаль! — оценил перспективу армянин. — Ты кошками пользоваться умеешь?

— В смысле?

— Вдруг там забор непроницаемый. Тогда лезешь на столб и изображаешь электрика. Нужны специальные приспособы на ноги, у меня в багажнике лежат. И плоскогубцы для вида.

— Боюсь высоты.

— Какие мы нежные, — повторил Таги Заде.

Их поездка удалась вполне и даже превзошла ожидания. Дом четы Белко окружал штакетник, через которые виднелись не только «москвич», но и ГАЗ-24. Леонид срисовал госномер «волги», чувствуя как в игре «холодно-горячо» — уже тепло. Новая «волга» — признак высокого достатка. А две машины на семью считаются непозволительной роскошью. Кстати, ГАИ не зарегистрирует вторую тачку на супружескую пару.

— Нефиг советскому человеку иметь мещанские излишества! Пусть лучше жертвует на строительство социализма, — прокомментировал находку «волги» Таги.

— У нас гебешных стукачей нет? — спросил Леонид. — Тогда слушайте. У еврея спрашивают — почему ты не жертвуешь деньги на строительство коммунизма? Отвечает: если у вас нет денег на стройку, зачем вообще её начинали?

— Сами комитетчики и похлеще рассказывают, — заверил Самвел. — Так, Лёня-джан. Я вас высажу у гостиницы, мы с Таги прошвырнёмся, есть дело. Часов в восемь давай в ресторане? Приглашаю. Все толковые идеи — твои, заслужил.

— Спасибо! Как можно отказаться?

Действительно, пятница, вечер. Лёгкий мороз сменился неприятной сыростью. Забухать в гостиничном номере одному или в компании кого-то из оперов, тупо пялиться в чёрно-белый телевизор… Не тянет. Позвонить кому-нибудь? Курочкина уже точно вернулась в Москву, с ней приятно даже просто поболтать, послушать сплетни. Лена отпадает, её мама, оберполицмейстер нравственности, наверняка уже дома и будет клеить ухо. Тем более гостиничные телефоны без выхода на межгород, надо тащиться на почту…

В фойе «Смоленской» его мысли развернулись в совершенно иную сторону. Там обнаружилась дама около тридцати, очень высокая, строгой наружности, в добротном импортном пальто, у ног стоял чемоданчик. Лицо закрывали очки, глаза холодные, даже несколько колючие.

— Молодой человек! Администратор занят, а я здесь впервые и не ориентируюсь. Не поможете мне найти номер 302?

— Запросто. Тем более я остановился на том же этаже.

Радуясь возможности хоть столь мимолётным общением скрасить вечер, ужин почти наверняка сведётся к еде-питью под армянские тосты, он подхватил чемоданчик и направился к лестнице. Поднимался не быстро, чтоб женщина в сапогах на высоком каблуке поспевала, не торопясь. На этаже быстро нашёл её номер, всего через пару дверей от своего, о чём немедленно поведал:

— Соседи!

— Очень мило! — она отперла дверь и забрала чемодан из его рук, явно не желая, чтоб мужчина заходил с чемоданом внутрь комнаты. — Раз уж вы взялись быть провожатым… Где здесь можно поужинать?

Тепла в голосе и в мимике не прибавилось.

— Лучше всего — прямо в гостинице. И если вы не против спонтанных, ни к чему не обязывающих знакомств, я собираюсь туда же. Не будете возражать, если постучусь к вам в дверь, скажем, часов в восемь?

— Хорошо. Как раз приведу себя в порядок с дороги. Меня зовут Наталья.

— Леонид. До встречи!

Именно подобные дамы с выражением важной исполкомовской чиновницы, которую главное не обидеть слишком малым размером предлагаемой взятки, позволяют себе оторваться в дальних поездках, когда вокруг нет ни единого знакомого лица. Или нет. Согласие поужинать ещё не означает согласия переспать. Разменивающий вторую жизнь, Леонид пережил такое количество и постельных успехов, и позорных обломов, что предпочитал не загадывать наперёд. Ровно в 20.01, одёрнув чёрный пиджак и поправив галстук, он постучался в дверь 302, почти тотчас открывшуюся.

В отличие от исполкомовских модниц, Наталья, спасибо ей, не водрузила на голову шиньон размером с воронье гнездо. Недлинные рыжие волосы, чуть волнистые, образовали приятный глазу упорядоченный хаос. Чуть вытянутое лицо с плотно сжатыми губами, тронутыми красной помадой, выражало более чем сдержанный интерес. Женщина была одета в строгий костюм бежевого цвета, застёгнутая до горла блузка под пиджаком, юбка до колен, не достающая до чёрных сапог на ладонь. На плече висела сумка того же бежевого цвета.

— Я готова.

«Шахерезада Степановна? — Я готова», вспомнился «Необыкновенный концерт», в СССР крайне популярный. Лёня решил сыграть на контрасте.

— А я — не готов.

— В смысле?

— Не ожидал, что вы столь эффектны. Рядом с вами чувствую себя деревенским замарашкой. Идём!

Тонкие губы чуть тронулись улыбкой.

— Идти в ресторан одновременно — совсем не обязательно идти вместе.

— Что вы! Я преодолею робость.

— Хорошо, — она заперла дверь и сунула ключ в сумочку. — Ведите, лоцман. Я, как вы знаете, плохо ориентируюсь в незнакомых местах.

А это явный намёк на сближение, понял Леонид. Женщины любят прикинуться беспомощными, позволяя мужикам ощутить мнимое превосходство. Например — не заблудиться в трёх соснах.

— Лоцман, боцман, кацман… Нет, я не еврей.

— Не вижу ничего зазорного в еврействе. Но в Смоленске нахожусь первый раз, говорят, здесь самый большой ювелирный завод в СССР. А где ювелиры, там и евреи. По крайней мере, у нас в Москве.

О, эту тему Леонид мог развить подробно, за истёкшую неделю узнал о драгоценных камнях для ювелирки больше, чем за всю предыдущую жизнь. Заодно объяснил бы, что алмазообрабатывающее предприятие не выпускает ювелирку, а только бриллианты, то есть по сути сырьё для производства всяких колечек-серёжек. Но чисто рефлекторно отвернул в другую сторону.

— Я тоже из Москвы. В командировке. Вот, завис с товарищами на выходные, чтоб завершить скучную бумажную работу и быстрее вернуться.

Они как раз повернули на лестницу и начали спускаться, для беседы не слишком удобно. В ресторане Леонид сразу увидел Мамедова и Карапетяна, двое других оперов не пришли.

— Вот и мои товарищи. С удовольствием побыл бы с вами наедине, Наталья, но неудобно перед ними. Разделите компанию из трёх мужчин?

Она на секунду остановилась. Оценивающе глянула, поправив очки. Леонид по-своему истолковал паузу и аккуратно ввернул:

— Они — женатые. Но в командировке все холостые. Один я не женат вообще.

— Я не ханжа, но с семейными предпочитаю не начинать, даже просто садясь за стол или играя в лёгкий флирт. Не хочу неприятностей ни себе, ни им.

Отметив, что котировки его акций повышаются, Леонид подвёл Наталью к кавказцам.

— Знакомьтесь. Наталья из Москвы. Очаровательна и умна. Это ровно всё, что я о ней знаю. Самвел, Таги. Меня, если забыли, зовут Леонидом.

Повинуясь приглашающему жесту Самвела, она опустилась на стул и заметила:

— Не забыла. В вашу честь назвали спартанского царя.

— Вот… Я знал, что выгляжу старым… Но что больше 2 тысяч лет и кажусь старше 300 спартанцев? Такое впервые.

— По крайней мере, вы оба продемонстрировали знание античной истории, Леонид-джан и Наталья-джан, — рассмеялся Самвел. — Я, хоть убей, не вспомню из учебника истории, когда правил царь Леонид. Вы, Наташа, преподаёте историю?

— Литературу. История спартанцев обросла столькими литературными легендами… Но то — в прошлом. Сейчас служу в гороно.

— Она о наших детях заботится, а мы её голодом морим? — делано расстроился Таги. — Официант!

Заказали две свиные отбивные, Мамедов — говяжий гуляш, Наталья ограничилась мясным салатом и попросила бокал белого сухого вина. Опера открыли бутылку водки, налили Леониду, он чуть прикасался губами, растянув рюмку надолго.

— А чем вы занимаетесь, мужчины? — однажды ввернула дама, прервав их ниочёмные застольные разговоры.

— Леонид, подобно спартанскому царю, работает героем. Простым, советским, скромным. В сентябре сексуального маньяка поймал, тут же — в Смоленске. Злодей трёх женщин изнасиловал и убил, хотел четвёртую… А Лёня отстрелил ему яйца!

Наталья впервые улыбнулась самым краешком рта.

— Замечательная история, Самвел, жаль, что только сказка. Но я рада, что вы поддерживаете товарища. Лёня, а на самом деле?

— На самом деле — и правда, что не правда… Ох, мало выпил, язык заплетается. В общем… Тот гад занимался боксом, чемпион области в тяжёлом весе. Пока я распинался «предъявите документы, гражданин», вырубил меня с первого удара и принялся пинать ногами. Пришёл я в сознанку, валяясь на земле, мало что соображал и просто бабахнул вверх, в его сторону. Попал в промежность, пуля прошла насквозь и застряла в брюшной полости. Лежит, ножками дрыгает. Больно, наверно. Мне тоже больно — хоть святых выноси, паскудник мне ребро сломал. Ну, я ему: «пройдёмте, гражданин». Наручники одел. А сам вздохнуть боюсь — вдруг ребро лёгкие проткнёт. Наверно, до конца года суд состоится. Или в январе.

— Расстреляют, — уверенно и спокойно закруглил историю Самвел. — Три оконченных эпизода и одно покушение — с головой на вышку хватит. А ты молодец, Лёня. Стольких смоленских женщин спас. Урод бы до сих пор резвился и убивал по одной каждые два-три месяца. Профессионал!

— Какое там… Оказался один на один с преступником, хоть должен был голову включить, ещё когда кинулся за ним в погоню, кого угодно из оперов мог прихватить у УВД, где всё началось, нет, сам из себя — Чапаев… С пистолетом пошёл на безоружного и чуть сам не погиб, и женщина бы погибла, четвёртая, которую он умыкнул. Потом всё равно полтора месяца провалялся на бюллетне, пока рёбра не срослись. Бестолочь, а не герой, и профессионал из меня на тройку с минусом, не смотрите на меня с укором, Наталья.

— Нет, вы серьёзно?

— Ага. Вы подумали, что попали в компанию шутников-идиотов и благоразумно продумываете, как вежливо смыться? — предположил Леонид. — Служебное удостоверение предъявлять не буду, но объясню, почему не могу снять пиджак, — он откинул левую полу пиджака, показав рукоять пистолета. — В номере сейфа нет, оставить не имею права. Потому почти не пью. Пьяный с «макаровым» — не самое лучшее, что вы заслуживаете в пятницу вечером.

— Не лучшее, верно… Вы — милиционер?

— Мы — милиционеры, — признал Самвел. — Лёня-джан из Прокуратуры СССР, это гораздо круче. И свободен, у него даже девушки нет, не понимаю — почему.

Тут включился оркестр, и сразу последовали «мелодии и ритмы зарубежной эстрады». «Битлз» или «Роллинг Стоунз» были немыслимы даже в ресторане областного города, музыканты вокально-инструментального ансамбля выбрали идеологически правильного исполнителя из братской социалистической Польши — Северина Краевского, чтобы перепеть его главный хит Nie spoczniemy («Не успокоимся»). Произношение у местных лабухов было отвратительное, МИД Польской Народной Республики вправе заявить протест, но Леонид всё же разобрал слова. Тем более — много раз слышал эту песню в другой жизни.

Nie spoczniemy, nim dojdziemy,

Nim zajdziemy w siodmy las,

Wiec po drodze, wiec po drodze

Zaspiewajmy jeszcze raz!

(Не успокоимся, пока не дойдём, пока не зайдём в седьмой лес, так по дороге, так по дороге запоём ещё раз!)

— Мужики… И дама. Наташа, вы поймёте меня. Песня ровно про нас с товарищами. За одной командировкой — другая, за синей далью — другая даль. Чуть в Смоленске коньки не отбросил, потом Тверь, где полуживую девчонку чудом вытащил из подвала, где беднягу бросили умирать, а её насильник пытался стрелять в нас из ружья, и вот снова Смоленск… Czy warto bylo kochac nas? Стоило ли нас любить? А пофиг! Мы делаем своё дело и спасаем людей, нравится это кому-то или нет.

Он залпом забросил в себя остатки водки из рюмки, не дожидаясь цветастого армянского тоста.

— Ого! — удивился Таги. — Ты польский понимаешь?

— Я родился и вырос в Белоруссии. В той части, что до осени 39-го была под Польшей. У нас все так или иначе понимают. А в некоторых семьях говорят дома по-польски, — как раз заиграло что-то медленное, Леонид поднялся, протянул руку, поклонился как шляхтич и сказал: — ПрОшу, пани.

Они вышли в центр зала, через много десятилетий его назовут танцполом, суть не изменится. Положив руку на талию Наташи, Леонид чувствовал упругость тела. В 1969 году многие предпочитают пышноватых, но ему нравилось, что поверх пояса юбки эта пышность не выпирает. Салат и стакан вина — на такой диете не растолстеешь. При её высоком росте и каблуках строгие тёмно-серые глаза оказались почти на уровне его глаз.

Вернулись за столик, который покинули кавказские товарищи Леонида. Те начали наступление на пару дамочек чуть старше Натальи, заседавших по соседству. Очевидно, избранные две фемины не отличались чистоплюйством в духе «с женатыми не ужинаю». Леонид заказал два кофе.

— Вы — чрезвычайно необычный молодой человек. Сначала казались излишне самоуверенным, «не ожидал, что вы столь эффектны» — это игра мужчины, хорошо знающего себе цену. Потом расчувствовались всего лишь от песни…

— С ней связаны определённые воспоминания. Они и открыли шлюз.

— Возможно. Вы — эмоциональный человек. И, наверно, гораздо старше, чем выглядите. Тем более дослужились до Прокуратуры СССР.

— 28. Скоро уже исполнится. По поводу места службы опять изображу скромность. Да, организация громкая. Но в ней хватает низовых должностей. Я всего лишь помощник прокурора в одном из управлений, ниже меня только секретарши и уборщицы.

— Лицо у вас действительно на эти годы. А глаза — как от другого человека пересажены. Старше.

— Это протезы. Я ничего не вижу, потому и стреляю плохо.

Он протянул руки как слепой, рассеянно уставившись в пространство, и словно бы случайно натолкнулся пальцами на её кисть.

— Но меня рассмотрели! Комплименты говорили!

— О, в присутствии таких женщин у мужчины обостряются разом все чувства. Будто я не только ощущаю лёгкий аромат ваших духов, но и вкус вашей кожи. Конечно, всего лишь иллюзия. Но чертовски приятная.

Через четверть часа он встал, сунул Самвелу две купюры, чтоб рассчитался за них с Натальей, и увёл даму из ресторана. В свой номер вернулся лишь под утро — чтоб хоть немного поспать и принять душ. Был абсолютно не разочарован времяпровождением.

13.

Собрались в гостиничном буфете-кафетерии часам к одиннадцати. Кавказская пара провела время в обществе двух сестрёнок из Ярцево, специально приехавших в Смоленск развеяться — там, где их никто не знает. И лучше не с местными. Двое остальных УБХССников подвигами не хвастались, что правильно.

Леонид тоже не раскрывал подробностей, все видели, что ушёл с женщиной, сегодня немного мятый и зевающий, всё ясно.

Если честно, он совсем не был уверен, что мимолётный командировочный адюльтер этим и закончится. Наталья не против, чтоб он приходил, пока оба в Смоленске, и намекнула, что желает продолжения и в Москве. Что в Белокаменной он проводит куда меньше времени, чем в отъезде, не считая зализывания ран, Лёня не напирал. Сюда женщина приехала сугубо по делу, не самому приятному — из-за дележа наследства умершего бывшего мужа. Их имущество не было поделено после развода, кроме того, у покойного имелся основной наследник — их сын 9 лет, живший с мамой. Родственники мужчины и его сожительница, с ней отношения не оформил, претендуют слишком на многое, считая, что умерший оставил Наталье двушку в Москве, и этого более чем достаточно.

— Помочь с местным судом не смогу, — сразу предупредил Леонид. — Мы приезжаем в область как инспектирующая служба. Решать свои шкурные вопросы категорически не имеем права.

— Не надо с местным, — спокойно ответила разведённая вдова. — Мне адвокат объяснил, что если дело дойдёт до судебного раздела, оно слушается по месту нахождения спорного имущества, то есть в Москве. Машина тоже имеет московскую регистрацию, но находится здесь, и никто её водить не может, он, заболев, не оставил доверенность. И вклад на сберкнижке был открыт в Москве. Я приехала, надеясь договориться по-хорошему. Со мной остался его ребёнок, мне одной растить-поднимать. Ни один рубль не лишний. Не знаю… В разговорах по телефону они как безумные. Боюсь к ним домой идти, встретимся в людном месте. В том же ресторане «Смоленска». В понедельник встреча с нотариусом. Говорят, бывший оставил какое-то завещание, но я его оспорю, если ущемлены наши права. Давай об этом не будем. Мои дела — простые, житейские. Матерей-одиночек миллионы. Лучше о себе расскажи. Над чем работаешь? У тебя всё такое интересное!

— Про текущее — ничего не скажу. Сам в нём не разобрался.

Он лежал под одеялом совершенно нагой, касаясь чрезвычайного приятного на ощупь, на запах и во всём остальном женского тела. В номере стояла прохлада, но они оба разогрелись не на шутку и собирались продолжить согревающие процедуры.

— Но хотя бы скажи — надолго сюда?

— На следующую неделю — точно. Или найдём решение, или… Один гениальный сыщик изобрёл бессмертное выражение: «принятыми мерами розыска не представилось возможным», что в переводе с канцелярского означает: «розыскник из меня — как из дерьма пуля, ничего не выходит, отстаньте все». Тогда вернусь в Москву за следующим заданием. Не сразу, дают отдышаться. В общем, чаще всего это тоже рутина. Душещипательные сцены, сногсшибательные признания, а то и стрельба случаются, но крайне редко. Чаще всего колупаешься неделями, сам не зная, где и что обнаружится. По большому счёту, я такой же чиновник, как и ты. Только со звёздочками.

— И с пистолетом?

— Да. Он не заряжен.

На самом деле — без досланного в ствол патрона. Памятуя историю убийства в Мяделе, Леонид не позволил табельному просто валяться около койки. Запихнул глубоко под матрац, пятой точкой ощущая неудобство от неровности и одновременно уверенность: пистолет при себе, всё под контролем.

— … Таги сходил в ГАИ… Почти в рифму получилось, — вырвал его из воспоминаний о ночи Самвел. — Выяснил, на кого зарегистрирована «волга» огранщика Белко. На тестя. Инструктор смоленского обкома КПСС, не хухры-мухры. Машина 1969 года выпуска.

— Да! Отлично, — показал большой палец азербайджанец. — Сращивание партийно-советской номенклатуры с преступным миром.

— Чего хорошего? — не понял Леонид.

— Нам циркуляр доведен — выявлять подобные факты. В отчётности добавлена отдельная графа. Самого Белко пока не трогаем, пока не вернётся Громов. А вот ножевых дел мастера с редкой фамилией Сидоров пощупаем прямо сейчас, если он посмеет сунуться на рынок, — Самвел отставил стакан с недопитой бурдой, заменявшей кофе. — По коням! В смысле — в машину!

По идее, старший в группе — Громов, в его отсутствие Карапетян взялся командовать, Леонид не возражал. Тем более акция на базаре была спланирована ещё в пятницу, при Сергее Михайловиче.

Машину бросили за полквартала до Колхозной площади. Или «Колхозки», как её звали смоленские аборигены. Разбились на две группы и, прикидываясь покупателями-обывателями, лениво пошлёпали к торгующим.

Никаких капитальных строений колхозный ТЦ в 1969 году не знал. Самые удачливые разместились на дощатых прилавках под навесом, большинство торговало с земли или с крестьянских телег, не распряжённых, лошади что-то меланхолично жевали и грозили прямо там справить нужду — в непосредственной близости от пищевых продуктов. Учитывая зиму и лёгкий мороз, как продавцов, так и посетителей было в целом не слишком много, «Колхозка» без труда вместила бы втрое больше.

Самвел и Леонид прошли мимо бабок с семечками, всесезонным товаром, и приблизились к мужикам, предлагавшим скобяную утварь. Первым был безногий инвалид, разложивший на тряпице металлические кружки, вилки и ложки, подозрительно напоминающие такую же стандартную посуду из столовой воинской части, но кто упрекнёт-проверит инвалида? Следующим стоял мордатый тип, очень похожий на фотографию Родиона Сидорова в отделе кадров «Кристалла». В руках держал два ножа длиной с винтовочный штык.

— Почти как кавказские, дорогой! Сколка стоыт? — включил «чурку» Таги Заде.

— Этот — за червонец отдам, — мордатый протянул меньший нож. — А этот не меньше пятнашки.

Самвел взял в руки хлеборез с лезвием шириной в три пальца и массивной деревянной рукояткой, попробовал упругость стали и вполне удовлетворился увиденным, потому что вытащил удостоверение.

— Милиция! Славомир, давайте свидетелей ближе, чтоб подтвердили: гражданин торговал холодным оружием.

— Какое оружие, просто ножи для кухни… — пытался сопротивляться мордатый, но когда на тебя насели сразу четверо милиционеров и накинули браслеты на запястья, трепыхаться сложно.

Его привели к «волге» и запихнули на заднее сиденье. Роман остался с парой свидетелей, отловленных на рынке случайных покупателей, теперь развлекавшихся в милицейской операции, и прямо на капоте писал протокол изъятия. Таги с Леонидом зажали задержанного с двух боков. Самвел обернулся к мордатому с переднего сиденья, демонстрируя самый большой самодельный нож.

— Для кухни, говоришь? Где взял?

— Сам выточил. Из рессоры.

— Раз занимаешься этим промыслом, мог бы и узнать, чем оружейный нож отличается от хозяйственного. Смотри! Металл очень твёрдый, лезвие жёсткое — руками не согнёшь, не сломается при ударе в рёбра, а пройдёт насквозь, первый признак. Следишь за мыслью? Рукоять удобная для хвата при ударе, а задник лезвия выступает за рукоять, образуя упор для пальцев. То есть в момент удара в человеческое тело пальцы не соскользнут на остриё. Достаточно, чтоб любой эксперт признал этот нож колюще-режущим холодным оружием. Его ношение и сбыт караются по части второй статьи 218 Уголовного кодекса РСФСР, наказание — до 3 лет лишения свободы. Поскольку у тебя ножей несколько, и занимаешься преступной деятельностью постоянно, получишь максимум.

Леонид постарался сохранить нейтральное выражение лица. Опер нагло переврал критерии отнесения железки к холодному оружию, если так подходить, то за каждый мясницкий нож надо карать. И наказание по части второй — всего год. Но Самвел врал настолько профессионально и убедительно, что просто заслушаешься. Мордатый проникся и поплыл.

— Да не знал я… Зарплата маленькая, детки маленькие…

— И писька маленькая? Не плачься мне. Незнание закона не освобождает от ответственности. В тюрьме тоже будешь работать. 40 процентов отчисляешь администрации зоны, остальное сможешь переводить семье. Детки, небось, через 3 года побольше вырастут. Не забудут папку?

Уровень социалистической законности в данной акции давно опустился ниже ноля и продолжал падать в бездну. Но оперативно-розыскная деятельность почти вся такая.

— Где работаешь? — рявкнул Леонид.

— На хлебзаводе…

Прямо в салоне машины обшарили его карманы, обнаружив заводской пропуск «Кристалла».

— Так… Родион Тимофеевич… — с крайним разочарованием в голосе протянул Карапетян. — Я уж думал, ты реально раскаялся, про деток вспомнил. Нет, обманываешь! Нет тебе доверия.

— Так уволят, если узнают! Не губите…

— Сядешь — всё равно уволят.

— Пощадите, мужики…

Лишь через четверть часа Самвел позволил себе «подобреть» и ещё подумать — давать ли делу ход, если Родион добровольно расскажет о хищениях на заводе.

— Про кражи… Не знаю. Ну, инструмент какой. Те же ножи…

— Как, кстати, ты их выносил?

— Через мусорщика. За бутылку…

То есть десятки бойцов ВОХРа на смене, голевой режим с полным переодеванием и прочие строгие меры борьбы с выносом ценностей не выдержали конкуренции с обычной бутылкой водки за 3 рубля 62 копейки.

— А бриллианты? — Самвел, наконец, перешёл к главному.

— Не, впрямую их не крадут. Там же ответственность всей бригадой, пропал камень — выплачивают втройне. Только растят.

— Растят⁈

— Ну да, растят. Покупает огранщик кольцо в магазине с камушком в три сотых карата и пускает в дело.

— Почему в три сотых?

— Ясно — почему, — удивился неосведомлённости Самвела ножевых дел мастер. — Меньше чем 0.03, народ их называет осколками, гранят восьмигранки, Кр17. А растить нужно Кр57. Не въехали? Это основной стандарт огранки. Огранщик выточил Кр57 такого же цвета и качества, как его камень, но подложил меньший, 0.04 и забрал себе. Тот подложил. Потом поменял 4 сотки на 5 соток. И так до полкарата.

Леонид мысленно застонал. Выходит, как «растить» бриллианты знает самый последний слесарь «Кристалла». Как нечто очевидное и само собой разумеющееся. Неужели Боря Синьков не в курсе? Шаткие подозрения в адрес ОБХССника выросли в разы. И почему Васильев ничего не сказал?

— Сколько же времени нужно, чтоб превратить осколок в полкарата? — спросил у новоиспечённого информатора.

— Не осколок, а Кр57, я же втолковываю…

— Не суть. Если на сотую карата на каждом камне, то за несколько смен — получится?

— Не-а. Заметят. Кто не хочет залететь, меняет не больше одного камня за смену. И то, надо чтоб подходил по цвету и качеству, тогда хрен подкопаются. Полгода.

— Не быстро, — понял Самвел. — А каратник?

— Не знаю. Наверно — вообще нет. Карат и больше под строгим контролем. Дают только нескольким мастерам, и у каждого над душой технолог висит. Почти всё — мелочёвка.

Потому что крупное сырьё Де Бирс и так забирает по хорошим ценам. А камни в сотые и десятые доли карата выгоднее перерабатывать в СССР с дешёвой рабочей силой, тем более на производстве со сплошь ручными операциями, вспомнил Леонид объяснения главного технолога. Кстати, пронести исходный Кр57 в производственную зону проще простого. Например, распотрошил папиросу, всунул камень и снова засыпал табак… Уточнил:

— Родион, а выращенные брилы тоже вывозит мусорщик?

— Не знаю. Василий бы в золоте купался, а не клянчил на бутылку.

— Если есть одна брешь, найдутся и другие, — предположил Самвел. — Родион, о ком ты конкретно знаешь — кто увлекается выращиванием?

— Хоть режьте, фамилий не назову. Я же не огранщик! Так, люди разговоры разговаривают, я их слышу краем уха. Вроде как выращивание — в порядке вещей. В допуски укладываются, завод убытка не видит. А немножко жену порадовать — кому от этого плохо?

Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё… И не только на Колхозной площади Смоленска. Социалистическая мораль не осуждает несунов. Если человек работает на заводе, выпускающем гвозди, неужто он пойдёт в магазин покупать гвозди для своей дачи?

Не верящий своему счастью, Сидоров был отпущен, подписав признание в хищении металла с завода и в изготовлении холодного оружия для продажи, а также подмахнул соглашение о сотрудничестве и неразглашении. Самвел оставил себе якобы как улику только самый большой тесак, он ему понравился.

Мордатый сбежал, Самвел подсел на заднее сиденье со Славомиром и Леонидом.

— Что будем делать, мушкетёры? — произнёс подполковник.

— Нужен тотальный обыск всех рабочих мест, личных шкафчиков в гардеробе и подсобок в режимной зоне. Не оперативный осмотр, а официально — с санкцией, с протоколом, с понятыми, с фотофиксацией, — Лёня сморщился, словно поражённый зубной болью. — Как не вовремя Громов уехал! Но всё равно, людей мало. Чтоб до понедельника управиться, надо оперов 30 или даже 40, рабочих мест — сотни.

— Обыск по всей форме? Вот сейчас, Леонид, в тебе заговорил прокурор, а не опер. И правильно, — одобрил Заде. — Наш молодой герой прав. Никакой гарантии, что хмырь Сидоров будет молчать. Да и наши копания в отделе кадров привлекли внимание, самые ушлые уже могли спрятать левые камни. Ждать нельзя!

— Все согласны? — спросил Самвел. — Тогда действуем. Славомир, бери машину и гони в Москву. По телефону я не могу объяснить Громову, почему началась такая спешка. Операцию назначаем на утро воскресенья. До утра понедельника управимся. Леонид, любовничек, выспись! А то носом клюёшь. Я сажусь на телефон в УВД и обзваниваю московских. Местных оперов привлечь бы… Но как вспомню Синькова…

— Совершенно согласен, — подтвердил Леонид. — У засранца точно рыло в пуху. Надо бы установить — как именно.

Славомир пересел за руль, отвёз бригаду к гостинице и рванул в Москву, даже не поднявшись к себе в номер. По тем дорогам и далеко не на самой скоростной в мире тачке путь Смоленск-Москва отнимал порядка шести часов плюс езда по городам. Остальные поднялись в номер к Самвелу, там расписали порядок действий на сегодня и завтра, кто за что отвечает.

— Леонид-джан, — сказал в конце совещания Карапетян. — Твоя работа будет прокурорская, официальная. Фотографируй, опечатывай найденные камни. Геммологи потом разберутся, оценят. Пока что отдыхай.

— Отдохну. Но одна вещь не даёт покоя. Чистая арифметика! Допустим, огранщик растит камень. Пусть даже каждый огранщик превращает за полгода три сотых карата в половинку. Но ведь это мелочь в масштабах завода, он отгружает на миллионы, на десятки миллионов долларов! Так сильно уронить валютную эффективность выращиватели не в состоянии, и мы скоро в этом убедимся, когда посчитают суммарную стоимость спрятанных левых камней. На «Кристалле» происходит что-то более серьёзное, а мы пока не видим.

— Не переживай, — успокоил подполковник. — Когда у нас будут доказательства выращивания, это тебе не кухонный нож слесаря. Выращивание — уже серьёзное преступление, хищение в крупных размерах, будем прессовать огранщиков, выжимать их досуха. Кто-то наверняка даст зацепки, тогда и поймём полную картину воровства. Дуй к себе в номер! А не в номер Наташи.

Айварс на его месте точно не ограничился бы столь лёгкой подколкой, прикинул Леонид и действительно завалился в номере на кровать, где с чистой совестью дрых до начала шестого. Проснулся, чувствуя душевный подъём. Бодрила мысль о завтрашней акции, при любом раскладе она принесёт плоды, расследование сдвинется с мёртвой точки. И воодушевляла перспектива новой встречи с Наташей.

Она — чуть старше, примерно ровесница Курочкиной, но её чиновничий мир не находится столь невообразимо далеко, как артистическая вселенная Юлии Марковны. С той было весело, но одновременно слишком часто чувствовал себя чужим на их празднике жизни. По культурному развитию Наталья не уступает актрисе и, если честно, превосходит самого Лёню, её познания в классическом искусстве огромны, она их не рекламирует, но отдельные реплики свидетельствуют: в крашеной хной голове сокрыта целая энциклопедия.

Наталья не пытается очаровать «зазывающими» взглядами, внешне — холодна, в чём точно не упрекнёшь в постели. Не то, чтобы особо искусна в кроватных развлечениях, но искренна. Возникает ощущение, что делает лишь то, что хочет сама, и это обоим приятно.

Замкнута. Очень мало говорит о бывшем муже, ребёнке, делах. Больше спрашивает. Кстати, беспроигрышная тактика: мужчины охотнее говорят, чем слушают, обожают распустить павлиний хвост и предпочитают женщин, которые им это позволяют.

В целом, опрометчиво составлять полный портрет женщины после единственного свидания. Пусть столь близкого. Но ничто не мешает его повторить.

Леонид тщательно проутюжил щёки электробритвой, чуть сбрызнулся одеколоном. Пересчитал рубли в кошельке. Кольцо, сгоряча подаренное Курочкиной, пробило брешь в накоплениях. Вчера кинул Самвелу 15 рублей, хоть тот обещал угостить ужином за свой счёт, но ведь за Наталью армянин платить не подписывался. Ладно, пока казна выдерживает личную жизнь. Купить бы букет… Негде.

Около семи постучался.

— Заходи.

Она впустила Леонида и стала у стены, опираясь о неё спиной. Была одета в тот же бежевый костюм, что срывал с неё вчера вечером, очевидно — не брала перемены нарядов в деловую поездку. Ноги в тапках, а не в сапогах, оттого казалась чуть ниже. И чуть ссутулилась.

— Всё плохо?

— Хуже некуда. Закусили удила. Угрожают. Настолько, что одна из гостиницы не выйду.

— А со мной?

Она чуть распрямилась.

— С тобой — конечно. Дурацкая привычка рассчитывать исключительно на свои силы. Разве что дорогу позволяю себе спрашивать. И вот к чему привёл невинный вопрос…

Он, наконец, обнял её. Раздвинул её тонкие губы своими. Почувствовал острое желание и одновременно понял — сейчас не время для бурных ласк, поэтому отпустил.

— Даже не знаю, куда тебя отвести. Смоленск — совсем не туристический город.

— А у тебя машина есть? Покатаемся?

— Да, служебная. Но товарищ уехал на ней в Москву, у него до понедельника никаких дел, везунчик.

— А ты?

— Завтра целый день в бумажках. Начальство приказало, ему виднее. Надеюсь, что к позднему вечеру освобожусь, — он держал её руки в своих, наслаждаясь нежностью женских пальцев. — Что там получится или нет… Всё равно поездку в Смоленск считаю удавшейся — благодаря встрече с тобой.

Ещё раз её поцеловал, но без плотных объятий.

— В ресторан не хочу. Сегодня там была безобразная сцена, не желаю напоминаний о ней. Просто пройдёмся, купим бутылку вина и вернёмся в номер, хорошо?

Спустившись, они просто пошагали по Советской. Морозец окреп, лицо Наташи разрумянилось. Она сняла очки, положив в сумку, и всецело полагалась на спутника, взяв его под руку.

Болтали о пустяках. Потом женщина, запрокинув голову и глядя в зимнее звёздное небо, принялась читать стихи.

Как полночь пробьет, отодвинь занавески

И в небо морозное долго гляди…

И знай: наши взгляды встречаются в блеске

Далекой, далекой, но общей звезды.

(В. Набоков)

— Ты — просто непостижимая, — вздохнул Леонид, когда она закончила. — Внешне — вся из себя ледяная крепость, неприступная классная дама, алмаз души. И одновременно столько чувств, романтики…

— Ты много чего обо мне не знаешь. В том числе дурного. Лёд — это внешняя защита, наружная стена крепости. Я очень медленно пускаю людей ближе. Последние годы — вообще никогда. С тобой сама себе удивляюсь, словно меня подменили. Может, в Смоленске, таком провинциальном и заурядном, есть своя магия?

Вспомнился российский сериал «Вампиры средней полосы» о вампирах Смоленска, но его текст не процитируешь, его снимут (если снимут в этой реальности) только через полвека. Когда разговор перекинулся от слишком личного к отвлечённым темам, Леонид заговорил о кино.

Культовые комедии 1960-х годов, которыми российский зритель будет засматриваться и после распада СССР, Наталью забавляли, но не особо трогали. Куда больше оставили отпечаток «Иваново детство» и «Андрей Рублёв» Тарковского. И особенно «Доживём до понедельника», ну конечно, она же начинала в средней школе.

— Про войну, Отечественную и Гражданскую, у нас снимают больше, чем о жизни и любви, — заметил Леонид.

— О, там тоже встречаются и проходные ленты, и шедевры. Меня сразили «Два товарища». Причём отрицательный герой и белый офицер в исполнении Володи Высоцкого вышел ярче, чем красноармейцы. Он гениален. В том числе в фильме «Белый взрыв», где Высоцкий сыграл в дуэте с Курочкиной. Знаешь?

— Курочкину — да. Фильм забыл.

— Ну, её-то все любят. Всенародная звезда, — Наташа бросила последние слова с лёгким презрением. В 2020-х годах сказала бы: знаем этих сосок.

Замечание слегка задело Леонида.

— Она была той самой четвёртой, похищенной смоленским маньяком.

— Ого! Так ты её спас?

— Выходит — да.

— Отблагодарила?

Ещё как! Но это личное. Не для рассказов следующей подруге.

— Если имеешь в виду кое-что нескромное, то какой из меня любовник с переломанными рёбрами?

— Ну, сейчас-то вполне.

— Спасибо за лестную оценку. Из уст учительницы звучит как: «садись, Воронов, четыре, давай дневник».

— С плюсом!

— Давай зайдём в тот гастроном. Перехватим по бутерброду в кулинарии, коль в ресторан не хочешь, а то я с утра натощак. И возьмём бутылочку в номер.

Ассортимент соответствующего отдела содержал плодово-ягодные вина в ассортименте, водку, пиво «Жигулёвское», «Советское шампанское», но только сладкое, Наталья отказалась. Выбрали молдавскую «Фетяску».

Второе свидание обошлось дешевле вчерашнего, но получилось гораздо более душевным. Чувствовалось, что женщина давно не была с мужчиной — ни в постели, ни в откровенном общении. Постепенно раскрывалась как бутон розы, и это было очень, очень здорово.

Снова читала стихи, встав с постели нагая и демонстрируя идеальный силуэт в полумраке, прижалась к оконному стеклу…

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами…

Услышав эти строки, ставшие едва ли не гимном неразделённой любви, когда их спела Барбара Брыльска голосом Аллы Пугачёвой в фильме «С лёгким паром», Леонид обомлел. Неужели Наташа — такая же попаданка, как он сам или Гагарин? Фильм-то пока не снят!

— Как современно звучит! — сказала она, когда дочитала до конца и отвернулась от окна. В темноте различались маленькие и высокие белые грудки. — Но ведь Марина Цветаева написала их ещё в 1915 году, во время Первой мировой войны. Проза сиюминутна, а поэзия — вечна!

Леонид вздохнул с облегчением. Чуда не произошло, и ладно. Просто у Наташи столь же хороший вкус, как у Эльдара Рязанова, отбиравшего тексты песен к сценарию.

Вообще, она говорила мало. Но всё, что произносила, пришлось удивительно в тему. Такого душевного комфорта с женщиной Леонид не испытывал… Примерно никогда. Во второй жизни особенно.

Влюбился? Трудно сказать, но что всерьёз привязался — сто процентов.

Утром упорхнул, стараясь не разбудить, около восьми, повинуясь чувству долга и внутреннему будильнику, а так хотелось дождаться, когда откроет глаза, рыжая головка повернётся к нему на подушке…

Успеется. Так он надеялся.

14.

Обычно безлюдный в воскресный день, завод «Кристалл» около десяти утра напоминал растревоженное осиное гнездо. Громов, сдёрнутый из самого эпицентра празднования юбилея супруги, за ночь развил настолько бурную деятельность, что к заводу подкатил целый автобус, полный оперативных работников, поднятых по тревоге, не только из УБХСС министерства, но также из МУРа, до кого только дотянулись и мобилизовали, всего более трёх десятков. Переполошил КГБ, тех налетела целая стая — и местных, и из столицы, как же, валютная безопасность Отечества под угрозой! Из заводчан были вызваны Генеральный директор, главный инженер, главный технолог, начальники цехов, начальник охраны. Самое примечательное, «под ружьё» поставили хабзайцев из училища при «Кристалле», привлечённых в качестве понятых. Айварс, кутаясь в воротник от пронизывающего декабрьского ветра у проходной, ехидно заметил:

— Лучшая для них практика. Буд-дут знать и как гранить, и как воровать.

Самвел, как только зашли в режимную зону, позвал начальника цеха и попросил показать рабочее место Белко, а также отметить рассадку всех огранщиков, где начнётся обыск.

— Сидор Белко? — удивился Генеральный. — Это наш маяк. Лучший по производительности и качеству, ветеран войны, герой. Какие к нему могут быть претензии?

— Посмотрим на его станок — увидим, — не стал спорить Громов.

Станки были парные, по одному огранщику с каждой стороны. Рабочее место сугубо персональное, пояснил Васильев, крайне взволнованный воскресным шухером. Добавил, что у каждого своё излюбленное положение тела у станка, индивидуальные ограночные приспособления, куда зажимается цанга с кристаллом. Пересадка на другое место редка и специально отмечается в документации.

На первый взгляд рабочее место передовика и ветерана ни в малейшей степени не отличалось от соседних, те же инструменты, такие же чистота и порядок, жир вперемешку с угольной пылью от сгоревших алмазов аккуратно вытерт тряпицей в конце прошлой смены.

— Позвольте! — криминалист из группы КГБ протиснулся между заводчанами и прокурорскими, сев на место огранщика. — Насколько я понимаю, товарищи, злоумышленник должен иметь лёгкий доступ к тайнику, не нырять под станок на виду всего цеха, вообще минимально привлекать внимание.

Стараясь даже не наклоняться, он пробежался пальцами по верхней поверхности станка, среди которой виднелся ограночный диск, в это время неподвижный, потом рука нырнула под него.

— Есть! Кнопка, мне в руку выпало что-то твёрдое. Понятые!

Леонид вскинул фотоаппарат и снял вытащенную коробку размером с две пачки «Беломора». Внутри оказались три пакетика.

— В самом деле — передовик! Вон сколько ценностей приготовил для государства, — не удержался Громов, а стоявший рядом Генеральный втянул голову в плечи. — Айварс! Передай заполнение протокола обыска коллегам, сам выноси постановление на обыск у Белко и постановление на арест имущества. Бери Леонида, понятых, коллегу из ГБ.

— А протокол обыска на «Кристалле»? — спросил формалист.

— Ты всё равно его завтра целый день будешь составлять и править — по наброскам, у кого сколько нашли и изъяли. Дуй!

Гебистов увязалось двое, поэтому поехали на двух машинах. Леонид сразу почувствовал, что там ждали неприятностей. Суровый мужчина при костюме и галстуке, с неподкупным и строгим выражением глаз, надменно спросил, когда вошли в дом:

— В чём дело, товарищи?

— Следственно-оперативная группа Прокуратуры СССР и КГБ СССР. Следователь Ловкнис, — Айварс дал прочитать написанное в его удостоверении, опера только махнули корочками. — У нас постановление на обыск в жилище, на участке и в транспортном средстве гражданина Белко. Вы — Белко?

— Он — мой зять, заслуженный и честный человек. Я — Сокольский Климент Брониславович, инструктор обкома партии.

— Если наши подозрения подтвердятся, то, скорее всего, бывший инструктор, — осадил его комитетчик. — В партийных органах не любят связи с преступным миром.

— Как вы смеете…

— Работа такая.

Сам Белко обнаружился в гостиной, как и его молодая супруга. Сидел в пиджаке с орденскими планками, то ли подчёркивал заслуги, то ли был готов ехать, куда увезут. Наверно, волны от утреннего сбора у завода уже разлетелись по городу как круги по воде.

— Прошу добровольно выдать предметы и ценности, добытые преступным путём. Конкретно — бриллианты и полуфабрикаты с завода «Кристалл».

— А… чего уж там… Я даже не перепрятывал. Пошли.

Ступая за ним по лестнице в подвал, Леонид чувствовал себя отвратительно. Перед фронтовиками благоговел, что понятно, это они очистили Беларусь от фашистского кошмара. Конечно, не наивный ребёнок, понимал, что не все были герои, кто-то примазался к чужой славе, кто-то совершил военные преступления. Но они — исключение, пыль, не способная затмить солнечный образ солдата-освободителя. У Белко за плечами точно лежал боевой путь, такой иконостас у штабного писаря немыслим. Как же он мог…

Огранщик отпёр дверь и включил свет. В подвале стоял самодельный станок, очень похожий на его рабочее место на «Кристалле», только на одного человека, около круга лежали цанги и ограночное приспособление. А ещё — мешочки, внутри которых оказались бриллианты.

Мужчина сел около станка и безвольно опустил руки.

Леонид подтянул стул и устроился напротив, оба комитетчика и понятые застыли молча, не вмешиваясь. Даже Айварс не лез.

— Как вы могли?

— Сам не могу сказать. Втянулся понемногу. Сначала подрастил один камень. По чуть-чуть, заводу же не в убыток, я план перевыполнял на 20–30 процентов… Будто небольшую премию себе выписал. Потом больше, подарил камень жене. Она заказала кольцо у ювелира, носила месяц, потом продала через комиссионку. За 3 тысячи! А я больше 250 рублей в месяц не приносил. Говорю: не смей так больше, узнают, что ты золото с бриллиантами продаёшь, и меня арестуют.

Он вздохнул. Взял в руки пустую цангу и швырнул обратно.

— Потом этот подкатывает. Говорит: я тебе прямо на рабочее место буду приносить бриллианты от 5 до 10 соток, сам же буду забирать подрощенные. Никто ничего не узнает. Я, дурак, согласился. Первую дюжину камней… Потом он принёс полсотни. Сразу!

— И как вы успевали? — удивился Леонид. — Столько гнать левака и одновременно перевыполнять план?

— Брал работу на дом. Станок давно соорудил, сначала на нём мягкие камни обтачивал. Полудраги, чисто для семьи — побрякушки. Знакомый ювелир вставлял в золото. А тут обороты увеличил — и для алмазов оптимально. Деньги пошли… Купил «москвич» и «волгу». А самого грызёт, аж не могу. Помню, с парнями в Нижней Силезии в усадьбу вошли, оттуда какие-то немецкие фоны-бароны сбежали. Ну и давай набираться — ложки серебряные, иголки, часы, танкисты приёмник утащили, ткани, фарфор… А я — не могу. Мама, земля ей пухом, сколько раз повторяла: не своё — не бери, счастья не принесёт. Всю жизнь слушался, а на седьмом десятке бес попутал. И точно, в следующем бою, под Бреслау, почти все наши полегли. До конца войны — пара недель, на тебе! А у меня, ни иголки не взявшего, ни царапины. Зачем я сейчас совестью торговал? Там, под Бреслау, гибли и те, кто брезговал воровать. Умру я, встречусь с ними, как буду им в глаза смотреть?

Вмешался Айварс.

— Как ведущий дело след-дователь, я обещаю, что отражу в материалах дела ваше чистосердечное раскаяние, выдачу вещественных доказательств, боевые заслуги и активную помощь расследованию. До суда останетесь под подпиской о невыезде. Но у меня од-дно условие: назовите, кто вас втянул в преступную деятельность, приносил и выносил камни на заводе.

— Я не сказал? Да Борька наш, ОБХССник. У него же вход-выход в цех без досмотра.

Комитетчик обернулся к Айварсу.

— Будьте любезны, заполните протокол задержания. Как его, этого из ОБХСС?

— Борис Синьков, отчество не знаю, придётся уточнить в дежурке УВД, — ответил Леонид, не чувствуя ни капли торжества.

Да, распутал аферу, да вывел негодяя на чистую воду. Оправдалось участие в расследовании управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел. И подозрения в отношении лейтенанта гнездились с первого дня знакомства с ним, неожиданности никакой. Но, чёрт побери, до чего тошно, когда ещё один встреченный мент оказывается гнидой!

Гебисты умчались, им всегда в радость задержать милиционера, межведомственные трения и неприязнь никто не отменял. Часа через полтора, когда Айварс с Леонидом заканчивали оформление следственных действий у Белко, комитетчики вернулись ни с чем.

— Дома нет. Жена сказала: ему позвонили, сильно взволновался, набросал вещей в сумку и уехал, взяв «москвич». Скрылся. Мы не имеем права давать команды ГАИ, но стоило бы «всем постам».

На что вы вообще годны, дал внутри себя волю раздражению Леонид, но не позволил ему вырваться наружу. КГБ — не те, с кем стоит портить отношения. Едва только с милицией помирились.

Дали расписаться подозреваемому и понятым. Айварс порывался забрать и ювелирные украшения супруги подозреваемого, напарник не позволил. Изъяли только техпаспорты и ключи с обеих автомашин, а также бриллианты.

— Надо бы провести обыск у Синькова, — вспомнил следователь, когда сели в «волгу». — Но спешить бесполезно. Всё компрометирующее лейтенант наверняка выв-вез. Ты завтракал?

— Так, перекусил в номере.

— Тогда высаживаем в центре наших понятых, спасибо ребята. Над-деюсь, поняли, что воровать прибыльно, но потом придётся долго сидеть?

Хабзайцы с заднего сиденья хором сказали «да», потом испарились, когда машина притормозила на Большой Советской. Оба были рады приключению.

В ресторане Айварс заказал два дешёвых комплекса, Леонид, используя время, заскочил на третий этаж и недоумённо остановился у номера 302. Тётка в халате и фартуке делала там уборку.

— Здесь постоялица жила…

— Так съехала, видать! До 12-ти часов, как положено.

— Ничего не понимаю.

Сунулся в свой номер — вдруг записка под дверью. Нет записки. Сбежал к администратору на 1-й этаж, раскрыл удостоверение.

— Жилица из номера 302 сдала ключи и съехала?

Тётка самого вредного вида лениво пролистала журнал и только кивнула, не удостоив ответом.

— Мне нужна её регистрационная запись и данные паспорта.

— Сами ищите. Я вам не нанималась.

Не обращая внимание на хамство гостиничной администраторши, перекинул странички назад до пятницы, нашёл 302-й номер и обомлел не менее, чем когда застал уборщицу вместо подруги.

«Бокарева Варвара Дмитриевна, 1935 года рождения. Прописка: Владимирская область… Паспорт…»

Варвара! Из Владимирской области! Только возраст примерно совпадает, 36 лет, хоть больше тридцати не дашь. Что за чёрт?

Он кинулся в столовую, чувствуя, как горят уши и шея.

— Айварс, отменяй заказ. Точнее — отложи. Берём криминалистический чемоданчик из «волги», и дуй за мной. По дороге объясню.

Горничная как раз заканчивала приборку, довольно поверхностную, Леонид сказал ей «хватит» и вытурил, показав прокурорскую ксиву. Айварсу рассказал про мимолётное приключение.

— Думаешь, её нарочно к тебе пристав-вили? Совсем не веришь в свой талант снять женщину и уложить в кровать?

— Зубоскаль сколько влезет. Но ты видел коробку на станке Белко? И пакетики с брилами, что таскаешь в своей папке? Похоже, мы зацепили хвост крупной организации, балующейся с драгкамнями. Организовали шмон, копаясь в отделе кадров, привлекли внимание. Вот нас и решили взять на крючок. А как мужика схватить проще всего? За писюн! Я и попался. Но видел бы эту женщину, меня бы понял.

— Лучше Леночки из Калинина?

— Взрослее, интеллигентнее. Намного выше ростом. Не женщина — мечта поэта. И стихи читала… Стоп!

В памяти всплыл эпизод минувшей ночи. Наташа (или Варя, как её там) стоит нагая на фоне окна, прикасаясь пальцами к стеклу, и читает Цветаеву.

— Доставай приблуды для снятия отпечатков пальцев.

— Сдурел? Или хочешь любым путём найти свою постельную нимфу? Это гостиница, Леонид! Здесь отпечат-тков больше, чем у дурного фантиков! Узнай, кем она регистрировалась.

— Уже. Паспорт запросто окажется поддельным. Наноси порошок сюда, — он указал на участок стекла. — Точно помню, касалась этой ночью. Самый свежий след.

— Вроде… Д-да. Четыре отчётливых пальца. Сейчас!

Он провёл по стеклу кисточкой с тончайшим ворсом, нанося на отпечатки очень мелкий порошок, достал чёрные квадратики с липкой поверхностью и плотно прижал их к поверхности. Папиллярные узоры отпечатались идеально — светлые на антрацитовом фоне.

— Шанс, что она в картотеке, один из тысяч. Но раз Бориска сбежал, оборвав след к зак-казчикам…

— То моя ночная утешительница окажется другой возможной к ним ниточкой.

— Или вообще не причём. А ты свалишься ей на голову: вот я и нашёл тебя, моя любовь. Прок-курорский Дон Жуан!

— Завидуешь? Завидуй. Мне приятно.

Они съели-таки по комплексу, после чего поехали на «Кристалл», где доложили Громову о неоднозначных результатах. Тот тоже не удивился причастности Синькова и припахал обоих к продолжению обыска.

Таких как Белко, активных «передовиков» с залежами камней в тайниках, нашли ещё шестерых. У трёх десятков огранищиков имелось по одному камню или паре, что погоды не делало. Около полуночи добыча переместилась в сейф Генерального директора, Громов опечатал его — до появления в понедельник геммологов, которые правильно оценят и оприходуют находки, по самым скромным прикидкам — более чем миллион рублей.

В понедельник передавали дело следователю по особо важным делам из Москвы, Айварс до вечера причёсывал протокол обыска завода, потом бегал по училищу, собирая подписи всех учеников-понятых. В таком важном случае обойтись парой понятых, как обычно, не получалось, все должны были видеть, откуда достаются спрятанные бриллианты.

Вечером поступило сообщение от ГАИ: тело Синькова с огнестрельной раной на голове обнаружено близ шоссе Смоленск-Москва под Можайском. Опер принял смерть за рулём своего новенького «москвича», купленного на преступные деньги, но долго им не наслаждался. Кто за ним стоял, покрылось мраком.

Во вторник собирались в Москву. Леонид прошёл мимо 302-го номера, невольно напрягая слух. Помимо воли внутри шевелилась дурацкая надежда, насколько бы она ни казалась маловероятной: всему есть разумное объяснение, Варвара сказалась Наташей, потому что не доверяет никому, что-то у неё случилось неожиданное, заставившее покинуть Смоленск. Потом наверняка заскучает, вспомнит их две чудесные ночи, сама найдёт его, не так уж много в прокуратуре СССР помощников прокурора с именем спартанского царя.

За дверью 302 спорили два голоса — мужской и женский, разрушая иллюзию. Окончательно добило надежды сообщение из паспортной службы УВД Владимира, полученное уже в Москве: Бокарева Варвара Дмитриевна действительно была прописана по указанному адресу, 7.04.68 года скончалась. То есть назвавшаяся Наташей предъявила паспорт умершей женщины.

Отпечатки пальцев с гостиничного стекла Леонид отдал Самвелу, не особо уже рассчитывая на результат, но он превзошёл ожидания. В понедельник участники смоленского рейда собрались у Каракозова, и Карапетян торжественно объявил: пальцы оставлены ранее отбывавшей наказание за мошенничество Маргаритой Кирилловной Симоновой 1939 года рождения, действительно проживающей в Москве. Еврейка. Не работает. Замужем, супруг отбывает лишение свободы, детей нет. За ней установлено наружное наблюдение. За выходные ни в какие контакты с лицами, представляющими оперативный интерес, не вступала.

Лёня ткнул пальцем себе в челюсть, чтоб не упала и не ударилась в столешницу. Как-то слишком круто всё заворачивается.

— Леонид Александрович, вот что с тобой делать? — вопросил Герман Петрович. — Вступил в непроцессуальный контакт с криминальным элементом. И за меньшее увольняют.

— Зато обеспечил нам единственную зацепку после убийства Синькова, — возразил Самвел. — Вы же сами предупреждали, товарищ генерал, Лёня — только формально прокурорский, на самом деле осуществляет оперативно-розыскную деятельность. А интимно-деловые связи прямо прописаны в наших наставлениях. Ох, простите, товарищи, это же совершенно секретно.

— Все допущены к секретности с двумя нолями, — не поддержал юморной тон Каракозов. — Ну, день-два обождём. Никто к Симоновой не заявится, что тогда?

— Тогда пусть Лёня продолжает интимно-деловую связь, — предложил Айварс, и сначала не поняли, он ёрничает как всегда или серьёзен. Оказалось, что серьёзнее некуда. — По его рас-сказам, у них был не просто пих, а некое подобие романа. Во всяком случае, контакт установлен. Когда не останется ничего, кроме как зад-держивать, пусть встретит её как бы случайно. Вдруг что выведает.

— У мошенницы, что обвела его как дитя и использовала для получения сведений об операции? — возмутился Каракозов.

— Ничего она из меня не выудила, — рассердился Леонид. — Я даже не признался, что работаю по «Кристаллу». Хоть спрашивала несколько раз. Ездил по ушам, будто командировочное задание — сугубо бумажное. Благодаря пальцам мы получили больше в борьбе против них, чем они — против нас. А что поторопилась уехать из гостиницы, так это после наезда на завод. К полудню уже весь Смоленск знал, что его бомбят ковровой бомбардировкой. Её присутствие около меня потеряло смысл.

— Так тебя наградить? Или всё же выгнать? Изъятые при обысках бриллианты и полуфабрикаты оценены в миллион с лишним — в доход государства, твоя доля заслуги, Леонид, в этом бесспорная. Но некрасивая история с мошенницей… А, семь бед — один ответ, ты уже замазан. Дерзай!

Сам бы он никогда не предложил подобную акцию. Пусть женщина выполняла чей-то заказ, в чём её вина, состав преступления? За что задерживать? Прямое соучастие в афере с массовой подменой бриллиантов не очевидно. Не факт, что она вообще в курсе, каким образом обставлено хищение. А переспать с мужиком и выведать у него информацию, пусть секретную, но всё же не гостайну, даже на административный проступок не тянет.

Конечно, можно всё равно задержать, прессовать, пугать, сунуть в холодную камеру, ломать психику. Что-то выбить измором, в конце концов, Леонид в подобном точно не участвовал бы, даже рискуя заполучить репутацию чистоплюя. Айварс и Громов — тоже.

Что остаётся? Поговорить с человеком!

— Коллеги, я согласен. Но давайте сразу привлечём смежников. Симонова, если согласится сотрудничать, выведет нас на дичь, с которой сами не справимся.

Вечером того же дня он переминался с ноги на ногу у сталинки на Ленинском проспекте с букетом роз в руках. Топтун из МВДшной наружки заверил: объект находится дома, вероятно — в одиночестве. С неприятным чувством Леонид включил магнитофон на запись в портфеле, этого не хотелось, но не избежать, и шагнул в подъезд.

Второй этаж. Позвонил.

— Кто там?

Голос точно её.

— Это я, Лёня. С таким трудом тебя нашёл!

«Вы ошиблись, молодой человек». Или просто молчание и неоткрытая дверь, тогда розы подарит первой встречной на улице, шампанское из портфеля использует по любому другому поводу, а КГБ начнёт действовать по своему усмотрению и в обычном напористом стиле. Варианты возможны разные, далеко не все ведут к задушевной беседе. Нет, отворила. Сначала на цепочку, будто тонкие звенья устоят под ударом ноги, потом распахнула дверь полностью.

Та женщина и не та. Волосы чёрные. Без очков. Вместо строгого костюма — белый махровый халат, туго затянутый пояском на тонкой талии. Тонкие губы без помады почти не видны. И всё равно — чертовски привлекательная, особенно на фоне воспоминаний о… Лёня отогнал лишние мысли.

— Я войду? Розы тебе.

Обнять и поцеловать не пытался.

— Как ты меня отыскал?

Цветы женщина взяла, но отступила на шаг, разрывая дистанцию. Леонид ступил в прихожую, запер за собой дверь, повесил пальто и шапку на оленьи рога, прибитые в виде вешалки. Расстегнул портфель и протянул бутылку шампанского.

— Полусухое. Сладкое, я помню, ты не любишь.

— О, господи… Ты же ничего не знаешь о моих настоящих вкусах. Я вообще предпочитаю не пить спиртного. Видел же — едва пригубила.

— Без шампанского невежливо. Всё равно, что уезжать, не оставив адреса. Поговорим? Ты вправе в любой миг указать мне на дверь, и я уйду.

Женщина усмехнулась.

— Ну, труды, чтоб меня найти в многомиллионном городе, заслуживают награды. Идём на кухню.

Цветы заняли место в вазе, бутылка шампанского попала на стол, нераскрытая. Стол выполнял и другую функцию — разделял их. Взять Наташу-Варю-Маргариту за руку неудобно, так что начало обошлось без фамильярностей.

— Было не сложно, на самом деле. Помнишь, ты читала Цветаеву на фоне ночного окна? Нагая. На стекле остались отпечатки пальцев.

— Боже… — она прижала руку ко лбу. — Как глупо спалилась!

— Умные люди часто делают глупые вещи, потому что у них развиты фантазия, воображение, чувственность. Ограниченным проще, они представили себе цель и идут прямым путём, не отвлекаясь.

— Не утешай меня! Банальная невнимательность, непрофессионализм. Стаканы я ополоснула, спинку кровати и ручки протёрла.

— А о Цветаевой забыла? Зря. Пусть встретилась со мной не случайно, работала по заданию, согласись — в эти два вечера и две ночи были приятные моменты. Или ты всё время играла, декламировала ненавистные строки, симулировала оргазм, а сама мучилась от отвращения? Скажи, что уж там. Я получил столько удовольствия, что чувствую себя обязанным. Искренне.

И вот тут в её глазах, совсем не строгих как в Смоленске, заблестели слёзы. Конечно актрисы, а мошенницы — самые лучшие актрисы в мире, умеют вызывать слёзы искусственно. Наташа-Варя-Маргарита точно не из последних в профессии, об этом кричала обстановка квартиры, по советским меркам — роскошная: кухня из натурального дерева, импортный холодильник из ГДР, хрустальная люстра под потолком, хрусталь и фарфор в окошках стенного шкафа.

— Это одна из причин, почему выехала немедленно, до полудня. Даже расписание поездов не смотрела, торчала на вокзале. Теряю хватку… Нельзя личное путать с делом. Да, обманывала мужчин, но никогда им не читала ни Набокова, ни Цветаеву. Переспать — что уж там, вымылась в ванной, и всё позади. А стихи — это личное. Это я сама. Понимаешь? Ментов ненавижу, как и все сидевшие. Прокуратура? Да ладно, для нас вы все одинаковые. Ко мне мусора подкатывали и не единожды. Обманывала их запросто — что у ребёнка леденец отобрать. О тебе имела минимум сведений, банальный вариант а-ля ресторанная шлюшка откинула, сыграла на контрасте. Вот твои друзья-кавказы из ОБХСС клюнули на Настю и Свету без раздумий.

— Они не из Ярцево?

— Они из-под «Националя». Сама их нанимала. Для работы по основной специальности обе уже в закритическом возрасте, но их кто-то может привлечь для особых поручений. О чём это… О тебе. Да, ты — мент. Как пишут в газете «Правда», классовый враг. Но иной. Что ты женщин спасал, сразу почувствовала — не врёшь. Не петушился, не выделывался. Не выставлял себя большим начальником. Был внимателен. Понимаешь? Ты актрису Курочкину спас, и я вдруг поняла: будь сама на её месте, ты, не раздумывая, кинулся бы мне на помощь. Тем более, когда мы провели ночь и сблизились. Ты переживал, услышав странную польскую песню. И твои глаза… Да, я помню шутку про протезы. Будто в теле мента живёт другой…

— Другой мент?

— При чём тут… — она устало потёрла висок. — С какого-то уровня мне уже всё равно, ты мент, прокурор или вор в законе. Личность, мужчина, с которым хочется быть рядом, и плевать на всё остальное. Я только в Смоленске это поняла. Сначала испытала восторг, начала раскрываться, выходя из роли строгой классной дамы, потом испугалась собственной слабости. Два-три дня в твоих объятиях, и вообще раскисла бы. Сбежала не от тебя — от себя.

— Ты же замужем!

Женщина усмехнулась.

— Ах, это… Тоже заказ. Расписались, чтоб могла посещать его в колонии. Всё, заказ выполнен. Развестись руки не дошли.

— Что теперь?

— Это я должна тебя спросить. Внизу ждёт воронок с решётками на окнах?

— Уп-ф-ф… Я едва не поперхнулся. Нести женщине цветы и шампанское, чтоб потом упечь в СИЗО⁈

— Почему — нет? Расслабить, покувыркаться на прощание, а потом извольте на нары! Чёрт… Я опять подхожу к тебе с привычными мерками. Ты же человек из прошлого века. Диккенсовский джентльмен.

— Или из будущего. Вдруг в прекрасной России грядущего все мужчины станут джентльменами почище меня, Маргарита?

Он, наконец, назвал её истинным именем, она же впервые за вечер развеселилась и толкнула его ладошкой, потянувшись через стол.

— Иди ты… Первая удачная шутка за вечер. Не считая твоего появления. До сих пор не знаю, как к нему относиться.

— Как к самому важному этапу в этой части твоей жизни. Сама понимаешь, ты помещена под пристальное наблюдение оперов, и возможны разные сценарии развития событий. Про Борю Синькова знаешь?

— Первый раз слышу.

— Продажный милиционер, оперуполномоченный ОБХСС из Промышленного РОВД Смоленска. Соучастник хищений на «Кристалле», выносил бриллианты с завода. Как наверняка догадываешься, бриллианты — не семечки, их на базаре из мешка не продашь. А там фигурируют объёмы в многие миллионы рублей. То есть некто, купивший Синькова, через него наладил преступную схему. Мы накрыли «Кристалл» тотальным шмоном, обнаружили спрятанные камни в промышленном объёме, прижали самых отличившихся передовиков производства. Те сдали Синькова как стеклотару. Он, предчувствуя задержание, кинулся в бега. И был обнаружен сутки спустя холодный, с дыркой во лбу. На тот момент — единственный, кому известен заказчик и спонсор комбинации на «Кристалле». Синьков никого не сдавал, его убрали профилактически, заранее, чтоб молчал с гарантией. А ещё заказчика или некого его представителя знаешь ты.

Глаза Маргариты округлились от страха. От холодной колючей бесстрастности как в Смоленске не осталось ни капли.

— Меня тоже ликвидируют? Профилактически?

— Ты сама себя поставила в такую ситуацию, нанявшись к очень опасным людям. Я здесь, потому что надеюсь предотвратить убийство. Работа у меня — женщин от смерти спасать.

Она откинулась на табуретке, задумалась.

— Варианта два. Первый и наиболее разумный — делать ноги.

— Возможно. Но ты под наблюдением. Не позволят.

— Или ссучиться, уйти под ментов?

— Ну, подобные глупости тебе не предлагаю. Об МВД сам не слишком высокого мнения. А вот в КГБ реально прикроют. Контора плотно сидит на смоленском деле. Объём махинаций достаточен, чтоб считаться угрозой госбезопасности. Ты сдаёшь выход на заказчика и получаешь их прикрытие. Возможно, Москву придётся на время покинуть, но в их кухню не лезу и не знаю, что тебе прикажут.

Снова задумалась.

— Лёня! Приход сюда — твоя инициатива или служебное задание?

— И то, и другое, — соврал он, отнюдь не рвавшийся на эту встречу, хоть и желавший в глубине души. — Например, я принёс в портфеле включённый на запись магнитофон с микрофоном. Но он ничего разборчивого не запишет, пока мы на кухне. Здесь только мы с тобой и сами решаем как быть.

— Как жаль, что бросила курить… Сейчас бы затянуться.

— У меня есть сигареты, но не дам. Бросила — не начинай. Впереди у тебя нелёгкая, зато долгая жизнь. Жаль, что без меня.

Она всплеснула руками.

— Ну конечно! Запись в личном деле о связи с уголовницей портит всю карьеру.

— Правильно. Но не тогда, когда я на задании, поэтому сегодня допустимо исключение. Хочешь небольшую встряску вместо сигареты?

— Ты предлагаешь…

— Именно. Ты же не против?

Последовавшие далее звуки магнитофон записал наверняка, больно они вышли громкие. Минут через сорок, проклиная, что всё хорошее рано или поздно заканчивается, Леонид оделся и позвонил с домашнего Маргариты на телефон КГБ, оттуда команда ушла на рацию, стоявшую в «волге» под домом. Когда сотрудники поднялись в квартиру, предупредил их:

— Я гарантировал гражданке Симоновой, что она ни при каких обстоятельствах не несёт ответственности за события, произошедшие в связи со Смоленским делом, и пользуется всесторонней защитой после дачи показаний об интересующих вас лицах.

— Мы получили те же инструкции, — подтвердил гебист. — Гражданка, меня зовут Генрих Тимофеевич, управление КГБ по городу Москве. — Сколько времени вам нужно на сборы?

— Не более получаса…

— Тогда я не буду мешать. Будь счастлива! — Леонид коснулся её губ, не стесняясь присутствия постороннего, отдал операм магнитофонную бобину и бросился вниз по лестнице, стараясь не задерживаться и не оглядываться.

Уходя — уходи.

15.

Айварс как-то заметил:

— Наша работа в управлении похожа на «скорую помощь». Прилетели, зафиксировали, поставили диагноз. А потом пусть другие мудохаются с леч-чением месяцами. Из наших дел только по двум белорусским вынесены приговоры. Украинские, оба Смоленска и Тверь ещё в производстве.

Леонид вполголоса напел:

Светофоры, дайте визу,

Едет «скорая» на вызов.

(Из репертуара А. Розенбаума)

— Это же хорошо. Мы собираем основные ништяки. За нами разгребает следственное управление. На них падает тусклая формальная бумажная чушня, точь-в-точь как ты любишь.

— Эх, опер до мозга костей! Тебе не понять. Уголовное дело, передаваемое в суд, это произведение искус-ства. Сам его возбудил, все действия провёл, аккуратно подшил, отдал прокурору… Художественное произведение.

— Творческая личность! Хочешь сказать, что там фантазии больше, чем реальных доказательств?

Они сидели в коридоре около актового зала Прокуратуры СССР, оба по форме, Айварсу привычной и немного ношеной, на Леониде топорщилась, как ни одёргивай. Это ещё без пистолета слева подмышкой, он безнадёжно портит посадку и кителя, и даже пиджака. Просторная куртка — вот нормальное сочетание с кобурой.

— Ты меня знаешь. Я не химик. Никогда не рву постановление о привлечении в качест-тве обвиняемого.

— То есть?

— О, наивный чукотский юноша не знает этот излюбленный следовательский прикол?

— Просвети.

— Бланк постановления о привлечении в качестве обвиняемого содержит две страницы. Чтоб много чего можно было написать. Но чаще обвинение формулир-руется кратко: Петров Пётр Петрович такого-то числа в таком-то месте оскорбил потерпевшего Иванова Ивана Ивановича грубым словом «хер» и нанёс удар в область носа, чем совершил злостное хулиганство, то есть преступление, предусмотренное…

— Понятно.

— Шапка и формулировка обвинения умещаются на первой странице. На второй и третьей рисуем большую зюзю, чтоб никто ничего не вписал лишнего. На четвёртой странице графа: вину признаю или не признаю, подпись обвиняемого. Въезжаешь?

— Нет ещё, — Леонид, знавший наперечёт все не слишком законные уловки угрозыска, не подозревал, что следствие изобрело свои левые ходы.

— Темнота! Представь. Человека прессуют за тяжкое преступление. А в постановление вносят малозначительную хрень. Он, радостный, что мимо головы пролетело главное обвинение, радостно подписывается: признаю. Затем печатается кратчайший протокол допроса обвиняемого: вину признаю, осознал, раскаиваюсь, не повторится. С моих слов записан-но верно, мною прочитано. Крючок. И только потом, обычно после ознакомления с делом в присутствии адвоката, начинается главное. Следователь разрывает бланк пополам и подменяет первую страницу, куда вписывает основные эпизоды. Туго сшивает дело, далее к нему новыми суровыми нитками пришьются судейские протоколы, оно распухнет, никто и никогда больше его не разбирает. Что видит судья? В постановлении и в обвинительном заключении разрисованы 5 эпизодов преступной деятельности, в совокупности тянут на пятнаху как с куста, и подпись подсудимого: признаю, раскаиваюсь!

— Но он откажется в суде.

— Правильно, — согласился Айварс. — И защитник на слушании ревёт благим матом. Но, думаешь, у народного судьи найдётся желание и время вникать? У него ещё висят три уголовных, четыре бракоразводных, пять взысканий алиментов, административные проступки, и это только на сегодня-завтра! Недрогнувшей рукой пишет в мотивировке: принять во внимание показания, данные на предварительном следствии, 10 лет усиленного режима, чуть меньше, чем стоило бы, но чтоб не жаловался. Народные заседатели подмахивают, приводите следующего. Адвокат гордо сообщает родне осуждённого: прокурор просил полтора десятка, я пятёрку отбил, кругом успех, жду благодарности в карман.

— Вот почему нас ненавидят. Не только из-за этого, но в том числе.

— Повторяю: не мои методы. Но я тоже не ангел.

Коридор постепенно заполнялся. Преимущественно шествовали мужчины в прокурорской форме, реже — женщины сурового вида, эта служба слишком огрубляет нежную женскую душу, что сказывается и на внешности. Подходили также люди в штатском из разных ведомств. Даже милицейский генерал-лейтенант — словно кролик в гнезде удавов.

Но ни его, ни других не схарчили. Когда двери открылись, и все личности с высшим юридическим образованием заструились внутрь, Леонид увидел, что на сцене, выдержанной в патриотическом кумачовом колере, присутствует высоченная новогодняя ёлка с большими аляповатыми игрушками, зато хорошо заметными издалека. Сверху сиял золотом на кумаче набивший оскомину ленинский лозунг о задачах прокуратуры: «Прокурор имеет право и обязан делать только одно: следить за установлением действительно единообразного понимания законности». Причём вождь пролетариата ни слова не упомянул о праве прокурорских носить пистолет и шмалять сексуальным маньякам в сексуальные органы, не говоря о предварительном следствии и поддержании обвинения в суде. Ниже, совершенно дисгармонируя формой и цветом с лозунгом, висели более актуальные слова: «С новым 1970 годом, товарищи!» Ещё чуть ниже — портрет Гагарина, совсем без цитаты, будто Генеральный секретарь ничего существенного не пожелал блюстителям законности.

— Хочу, чтоб о нас просто забыли, — взмолился Айварс. — Даже если чем-то поощрят, Каракозов с Громовым всю душу достан-нут: получили авансом, а ну оправдывайте высокое доверие!

Леонид был согласен, хоть понимал: отсидеться не удастся. Собрание считалось открытым партийным, итоговым по году, и грозило им с Айварсом досрочным прерыванием комсомольского стажа. Горком партии отжалел Прокуратуре СССР квоту на три места, без которой пополнить первые ряды строителей коммунистического общества никак невозможно, будь ты хоть Герой Советского Союза.

Ожидания оправдались. Секретарь партийной организации сообщил, что внесено предложение принять в качестве кандидатов в члены КПСС сразу трёх молодых прокурорских работников, проявивших себя с наилучшей стороны во время выполнения опасных заданий в составе групп управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел. Товарищ Остроумов, переведённый в управление из другого подразделения Прокуратуры СССР, за истекший год зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Товарищу Ловкнису зачтена характеристика из нижестоящего звена — партийной организации прокуратуры города Рига. И, наконец, товарищ Воронов, переведённый в центральный аппарат из Белорусской ССР…

Лёонид сжался. Не то, чтобы он рвался в партию, обдирая бока, знал, какой у неё будет финал в 1991 году, если только Гагарин не совершит невозможное, предотвращая катастрофу КПСС и всего Союза. Но попытка вступить в партию и отказ — ой какое отвратительное пятно в личном деле. Не надо такого счастья!

— … Товарищ Воронов имеет выслугу в органах прокуратуры менее года. Однако, по согласованию с отделом административных органов ЦК КПСС, нам разрешено учесть положительную аттестацию нашего товарища из органов внутренних дел, где он имел одни поощрения и ни единого взыскания…

Не считая трёх дней в КПЗ!

— … В связи с чем партийная организация Прокуратуры СССР поддерживает рекомендацию товарищей Каракозова и Громова о приёме товарища Воронова в кандидаты в члены в КПСС. Приступаем к обсуждению каждой кандидатуры отдельно.

— Ого! Тебя пропихнули в нарушение Устава! — шепнул Айварс.

Если надо, исключения случаются. Главный ударник социалистического труда Стаханов был принят в ВКП(б) сразу, без прохождения кандидатского стажа, как однажды прочёл Леонид в социальных сетях. Злые языки утверждали, что после этого стал Стакановым, налегая на 40 градусов, но кто проверит…

— Воронов Леонид Александрович, 27 лет, член ВЛКСМ, помощник прокурора. За полгода в наших рядах принял участие в раскрытии ряда тяжких преступлений.

При упоминании своей фамилии встал и с некоторым смущением выслушал, как он хорош, отдаваясь иллюзии, что исключительно на положительном счету. В аттестациях важна не истина, а достижение цели, ради которой характеристика написана, в них никогда не бывает ничего плохого, как в заупокойных речах об усопшем.

— … Кто за то, чтобы принять товарища Воронова кандидатом в члены КПСС? Голосуют только члены парторганизации Прокуратуры СССР. Против? Воздержались? Единогласно! Поздравляю, Леонид Александрович.

Двух других кандидатов приняли столь же гладко, только при голосовании за Ловкниса нашёлся один воздержавшийся. Айварс попытался засечь недоброжелателя, не удалось, и только обиженно засопел.

— Видишь? Меня считают более стойким борцом за дело Ленина-Сталина-Гагарина, чем тебя, — услышал шепоток соседа.

А дальше началось неожиданное. У трибуны возник чиновник из союзного Совмина и зачитал постановление, подписанное Председателем Правительства СССР, о поощрении сотрудников, «проявивших высокий профессионализм, личное мужество и строгое соблюдение социалистической законности» при раскрытии кражи в особо крупном размере на заводе «Кристалл».

— Профессионально и мужественно чпокнул уголовницу? — парировал предыдущую подколку Айварс.

— Тебе опять завидно, что ни актрисы, ни мошенницы не дают, — получил в ответ.

— … Выделить товарищам Каракозову Герману Петровичу и Громову Сергею Михайловичу право приобретения автомобиля «Волга ГАЗ-24» вне очереди. Товарищам Ловкнису Айварсу Раймондовичу и Воронову Леониду Александровичу выделить в 1970-м году по однокомнатной квартире в Москве за счёт резерва Моссовета.

Наверно, это был единственный случай с июня, когда Айварс не возмутился произнесением своего отчества, он как истинный «европеец» обычно настаивал только на имени и фамилии. Вообще ничего не сказал, только сидел с открытым ртом, обалдевший и не веривший своим ушам.

— Партбилет, конечно, ценнее. Но и за квартиру спасибо, — услышал от напарника.

Такие события, конечно, полагается сбрызнуть. Вечером намечался банкет. До этого тройку Громова ожидали ещё кое-какие новости, озвученные неким высокопоставленным чином из КГБ, должность и звание его Каракозов знал, но своим не сказал. Гебист сел в кабинете Германа Петровича вплотную к его столу, пролетарии прокурорского труда — на стулья у стены.

— Мне поручено, прояснить, товарищи, почему наше правительство, конечно — по ходатайству Комитета госбезопасности, проявило такую щедрость. Благодаря сведениям, полученным от ранее судимой Симоновой, мы вышли на преступную группировку, получившую задание организовать экономическую диверсию на «Кристалле»… — он сделал короткую театральную паузу. — От представительства «Де Бирс» в Москве!

— Такие солидные господа опускаются до заурядного криминала, — Каракозов, похоже, даже несколько огорчился из-за методов бриллиантовых королей.

— Не верится? А это — их обычная практика. В прошлом году в одной из молодых африканских республик, ставших на некапиталистический путь развития и наладившей самые тёплые связи с СССР, в правительстве сообщили: они не против, чтоб наши специалисты наладили добычу алмазов и постепенно вытеснили «Де Бирс», окопавшуюся в стране ещё при колонизаторах. Мы создали там базу, переправили два вертолёта Ми-4, геммологов, охрану, Первый главк КГБ курировал проект. Алмазы там находятся пока у самой поверхности, вымываются ручьями из глубины. Негры… Простите, аборигены, так правильнее говорить об африканских товарищах, порой наступают на алмазы босыми ногами, подбирают и продают — карат за банку пива. Наши насобирали целый ящик — килограммов пять, вывезли вертолётом в международный аэропорт. И тогда руководителя нашей группы, моего доброго знакомого, неизвестные похитили средь бела дня. Вывезли в пустынную местность, сняли мешок с головы. Развязали. Главный у них открыл заднюю дверцу джипа и показал моему коллеге устройство непонятного назначения, длинную трубу с рукоятками и прицелом. Оказалось — ПЗРК, переносной зенитно-ракетный комплекс «Редай» или похожий на него. Как раз над ними летел маленький двухместный вертолёт, бандит положил трубу на плечо, поднял ствол и — бах, в небе на месте вертолёта огненный шар, обломки посыпались вниз. Предупредил: вы собрали камни — увозите. Но на этом всё. Если ещё раз сунетесь вглубь страны, следующий выстрел из ПЗРК будет по вашему хеликоптеру. Представляете? Он хладнокровно убил пилота вертолёта и, возможно, пассажира. Совершенно случайных людей — только для красноречивого предостережения. Разумеется, мы всех советских эвакуировали. Россия для них — та же Африка. Можно не церемониться.

Прокурорские слушали, не перебивая. Леонид только сейчас до конца осознал, какая страшная сила им противостояла. Помогла лишь стремительность, с какой был проведён тотальный воскресный обыск, после этого воздействовать на оперативно-следственную группу стало бессмысленно. Кто-то недооценил команду Громова-Карапетяна, рассчитывал спокойно проследить за ними через постельную связь благодаря трём нанятым женщинам. А после массированной бомбардировки «Кристалла» оставалось только оборвать связующие нити.

Всего лишь с помощью технологии «выращивания», но поставленной на поток, за полтора году заводу и всей алмазодобывающей и алмазоперерабатывающей промышленности СССР причинён ущерб во многие миллионы рублей из-за недополученной прибыли от огранки. В то же время интерес «Де Бирс» сводился к другому — вообще отвадить русских от продажи бриллиантов, сдавать монополисту всё сырьё под ноль, оставляя «Кристаллу» лишь объёмы для удовлетворения заказов отечественных ювелирных предприятий, те бриллианты, в основном — мелочь, не попадут на внешний рынок.

— Подозреваю, что заказчиков из «Де Бирс» вы не тронули, — предположил Каракозов, порой невпопад улыбающийся, мысль об открытке на новую «волгу» грела душу и отвлекала от службы, — А наших мерзавцев?

— Арестован бывший главный технолог «Кристалла» и ещё несколько работников завода. С предводителем криминальной группировки, в главке угрозыска их хорошо знают, моноэтническая банда с Кавказа, я встречался лично. Переговоры были сложные, но удалось достичь соглашения: они прекращают выполнять заказ «Де Бирс», мы их не преследуем. Справится ли с ними уголовный розыск? Не знаю, не верится.

Обычное высокомерное отношение КГБ к «малоразвитым внукам Дзержинского», сокращённо — МВД, поняли все присутствующие.

— А как с гражданами, которым мы гарантировали защиту или снисхождение? — ввернул Леонид.

— Белко на подписке о невыезде, я почти уверен, что суд ограничится условной мерой наказания. Но вас, полагаю, заботит судьба Маргариты Симоновой?

— Конечно. Я сам дал ей слово, что вы защитите. Это было условием сотрудничества.

— Глава преступного сообщества поклялся, что ей мстить не будут. У меня есть все основания полагать, что он обещание сдержит. Симонова пока вывезена, но после Нового года ничто ей не помешает вернуться в Москву, о чём поговорим с вами отдельно, товарищ Воронов. На этом всё, скоро будем отмечать праздник. У вас же банкет?

— Да, — подтвердил Каракозов.

— Вы другой праздник забыли. Сегодня 25 декабря. Католическое Рождество в странах капиталистического загнивающего Запада. Да, товарищ Ловкнис?

С того слетело благостное настроение от предвкушения заселения в новую квартиру. Розы жизни — не только бутоны, но и шипы.

— Пон-нимаю ваш намёк. Да, я крещён. Как и все латыши, рождённые в Латвии до 1940 года. Как товарищи Петерс и Лацис. То есть прибалтам до 29 лет, а также происходящим из Западной Белоруссии и Западной Украины поголовно отказано в доверии?

— У вас и сейчас несут крестить большинство младенцев, — не смутился гебист. — Сам по себе факт крещения не даёт повода для подозрений, но запись в вашем деле есть. Комитет госбезопасности рассматривает возможность привлечения вас к расследованию преступления особой важности и секретности. Поэтому ваша морально-идеологическая кристальная чистота не менее важна, чем профессиональные навыки. Герман Петрович! Не оставите нас с товарищем Вороновым наедине? К нему тоже есть вопрос.

Вот так комитетчик выпер прокурорского генерала из его собственного кабинета. Когда за Каракозовым, Громовым и Ловкнисом закрылась дверь, он продолжил:

— Вы знаете, что интимные отношения с судимыми строго запрещены и по моральным, и по профессиональным соображениям?

— Естественно. Но не возбраняются, если связь диктуется интересами службы.

— Давайте не будем пытаться изобразить чёрное белым. Вы вступили в близость с Симоновой в Смоленске, не выяснив её личность. Из одних лишь похотливых побуждений. Фактически клюнули на наживку враждебной стороны.

— Прокололся, каюсь. В следующий раз, когда красотка расстегнёт лифчик, обязательно скажу ей: обожди, только спрошу разрешения у товарища майора из КГБ.

— Не паясничайте, Воронов! — он начал откровенно сердиться. — Вы даже не представляете, о миссии какой важности идёт речь!

— Пока мы говорим о прошлой миссии. Лишь благодаря моему контакту с подозреваемой и снятым её отпечаткам пальцев удалось размотать цепочку до «Де Бирс». Победителей не судят, а награждают — квартирами и машинами, за что отдельное спасибо.

— Вы не хотите проникнуться… А чего стоил ваша последняя встреча с Симоновой? Почти час записи на плёнке оперативной записи можно использовать на озвучивание порнографического фильма! Какой цинизм… Пара сотрудников 7-го управления МВД и наша группа мёрзнут на морозе у подъезда, а вы развлекаетесь в постели с уголовницей!

— Боюсь, это вы не поняли. Объяснить? В прошлые века принцы женились на принцессах, ещё слишком юных для немедленного исполнения супружеского долга. Брак считался окончательно заключённым, консумированным, лишь когда они совершили половой акт.

— Какое отношение…

— Самое прямое. Для профессиональной преступницы, мошенницы со стажем, переход к сотрудничеству с правоохранителями означает куда больше, чем бракосочетание. Она могла переспать со мной, с любым прокурором, да и гебистом, не отрицайте, ради воровского дела. По меркантильным соображениям. Сожительствовать с ментом из каких-то романтических или иных личных чувств — западло. Завербовать её удалось лишь благодаря достаточно душевному общению в Смоленске. Отдавшись в Москве не за деньги и не по поручению, она подвела черту — порывает с воровским миром и его законами. То есть консумировала свой союз с нашей и вашей конторой.

Чиновник КГБ смотрел на него со смесью недоверия и презрения. Но что-то подсказывало: в их организации зреет проблема, которую они пока не в состоянии решить.

— Хотя бы понимаете, что дальнейшие контакты с Симоновой с вашей стороны исключены?

— Естественно. Будут другие задания.

— Вы намекаете, что и там прибегнете к тем же методам?

— В Мяделе, это райцентр Беларуси, бывшая любовница не разоблачённого на тот момент убийцы обронила единственную неосторожную фразу, за которую я уцепился, и мы размотали клубок, приговор к зиме вступил в законную силу. Почему потеряла бдительность? Наши головы лежали на одной подушке. Так что если Родина потребует, я выполню любое задание. Признаюсь — с удовольствием. Так что у вас за дело к нашей тройке?

— Для него столь сомнительных подходов не потребуется. Председатель дам нам срок до 2 января включительно. Если наше собственное расследование не сдвинется с места, будем вынуждены расширить круг поисков, привлекая вас и МВД. Кандидатуры сотрудников, кто будет допущен к тайне, отбираются уже сейчас. Генеральный прокурор рекомендовал вашу тройку… хоть меня гложут обоснованные сомнения.

— Ваше право. Обещаю до 2 января и в последующие дни ничего опрометчивого не совершать. Дать письменное обязательство?

— Просто сдержите обещание. Более не задерживаю. До свиданья.

На коридоре Леонид перевёл дух. Пронесло! Поверил или нет, комитетчик принял байку про «консумацию».

На самом деле всё сложнее, и на контакт с Симоновой не стоит идти ни при каких обстоятельствах по другой причине. Она врала, что сбежала из Смоленска из-за нарождающихся чувств к объекту задания. Тут Леонид не строил иллюзий. Обвальный разгром на «Кристалле», который они учинили, моментально стал достоянием гласности, к полудню Маргарита осознала: поезд ушёл, пора рвать когти. Либо связалась с заказчиком и получила приказ на срочную эвакуацию. Чувствовала себя в безопасности, уверенная, что замела следы, и её точно не имело смысла ликвидировать, в отличие от толстого ОБХССного лейтенанта. Но как только Леонид переступил порог её квартиры — всё пропало. Она сама и её связи взяты под пристальное наблюдение, заказчик упрётся в необходимость зачистить ведущий к нему след. Просчитала в голове ходы как в шахматной партии и с готовностью устроила секс-шоу, памятуя про внутреннюю установку Леонида спасать женщин, тем самым укрепила в мужчине стремление её уберечь… Даже согласившись на вербовку, продолжала манипулировать, в том числе используя постель. Он поддался и получил удовольствие, ничего не теряя, кроме жалоб комитетчиков, замёрзших в ожидании, пока отрабатывал саму приятную часть миссии.

Но больше так нельзя. Опытная мошенница слишком поднаторела в обмане, беспринципна абсолютно. Нет ни малейшего шанса, что она откажется от преступной деятельности, откопает трудовую книжку и устроиться на завод ради жизни на одну зарплату. То есть при любой встрече с Леонидом, даже случайной и ни к чему не обязывающей, непременно попытается использовать его в своих интересах.

До банкета оставалось ещё довольно много времени, текущих дел — мизер. Надо понимать, что КГБ зарезервировал тройку Громова на «особо важное задание» до 2 января, их никуда не отправят, и вообще Новый год можно встретить спокойно. Например, с кем-то поделиться радостью, что в 1970-м году прокурорский бомж обретёт собственную квартиру в Москве.

Курочкина пришла в восторг от его звонка.

— Лёнечка! Наконец-то ты позвонил, мой зайчик! — зайчиком и прочими звериными словами его не называла, что-то новое. — А у меня столько новостей! С бывшим, наконец, развелась. Получила две новые роли в кино. Все вечера заняты очень плотно, прости, спектакли, концерты… Хочешь, устрою пару билетов на 30-е? Да, чуть не забыла, выхожу замуж!

— Поздравляю. Про билеты — отличная мысль, спасибо, возьму.

После чего набрал межгород, считая, что старшая Осипова не должна ещё вернуться с работы, а младшей с учёбы — самое время. После второго Смоленска звонил Леночке лишь раз и тоже кратко, сам не понимал зачем и что он хочет от бедной девочки. Сейчас предложение звучало вполне конкретно:

— Можешь приехать 30-го в Москву? Мне обещали пару билетов на классный новогодний спектакль.

Ответом был вопль восторга.

— Лёня! А можно — я останусь и проведу с тобой Новый год?

К этому он не был вполне готов. Хотя очередной временный сосед по общаге съезжает к родным, комната свободна.

— … Пойми, со студентами не могу. Сам знаешь, почему. А сидеть за столом вдвоём с мамой и слушать её бесконечные ахи-охи про «испорченную негодяями»? Она очень меня любит, но не понимает ничуть. Лёня! Одна такая встреча ничего не значит, не накладывает никаких обязательств. Но мы живём в разных городах. Просто посидеть и попить кофе 15 минут не выйдет. Я хочу тебя видеть и отбрасываю условности. Потом сам решишь, хочешь ли меня видеть в другой раз.

Даже так… Но почему бы и не… да?

— Приезжай!

Осталось договориться о времени и месте встречи.

16.

Кто выходил на службу в субботу 3 января, знает, что нет дня в году, когда эту службу особенно сильно не хочется исполнять. Просто мочи нет! Даже суточное дежурство в милиции в новогоднюю ночь до утра 1 января не так ужасно, оно обычно довольно спокойное, сограждане готовятся встретить праздник, встречают, нажираются, потом дерутся-буянят или выпадают из окна, информация об инцидентах стекается в дежурные части к утру, последствия новогоднего беспредела разгребают следующие. Кто во время боя курантов заседал на рабочем месте, считается жертвой, и его поначалу не трогают в наступившем году. Если после этих двух дней, пропитанных алкоголем, дымом бенгальских огней и бесконечных салатов оливье, 3 и 4 января приходятся на субботу-воскресенье, они воспринимаются как естественное продолжение праздника, в советские годы никто и не думал приступать к работе раньше 5 января. Поэтому Громов, Ловкнис и Воронов даже не пытались изображать радость по поводу вызова к 9−00, в тайне надеясь вернуться домой быстро.

Леонид рассчитывал хотя бы отоспаться. Леночка прибыла в Москву часа за три до спектакля, сияющая, тщательно накрашенная (немного с избытком). В театре Сатиры сидела, вцепившись обеими ручонками в локоть кавалера и постоянно поглаживала, прозрачно намекая, что по окончании представления поглаживаниями не ограничится. Появление на сцене артистов, живых легенд советского кино и телевидения, вызвало у девушки трепет, родственный с религиозным экстазом.

Это была не пьеса, а попурри из разных постановок, Курочкина, не входившая в постоянную труппу театра, сыграла и спела лишь в одном эпизоде. Как всегда — мастерски. Разглядела ли Леонида со спутницей в 6-м ряду партера, ослеплённая софитами и огнями рампы, не понять, раскланялась и унесла дюжину букетов живых цветов, а их не так просто достать в декабрьской Москве, только «гваздыки» у джигитов на рынке и по кусающейся цене.

В общежитие девушку провёл, подкупив вахтёршу шоколадкой, по причине приближающегося Нового года даже самые суровые из них смягчились. В комнате Лена сняла пальто и сразу же принялась за остальную одежду, заявив: «Полагаюсь на твой опыт, делай со мной что хочешь». Видимо, к этому жесту морально готовилась, бросилась как головой в омут и была обескуражена ответом: «Сначала хочу тебя накормить ужином».

Утром прозвучало следующее объявление, тоже, видимо, основательно продуманное: «Хочу попасть в Мавзолей Ленина! Ты же сможешь без очереди?»

Без очереди — вряд ли. А стоять долгие часы на декабрьском морозе ради мимолётного созерцания святых мощей не привлекало ни капельки. На краю сознания мелькнуло спасительное воспоминание. Леонид вытащил из-под сковородки с яичницей газету «Правда» сколько-то-дневной давности и нашёл сообщение, что Мавзолей с 23 декабря планово закрыт для посещений.

Леночка приуныла. Накануне предстоящего 100-летия со дня рождения великого вождя эта пламенная комсомолка намеревалась, пользуясь случаем, лично поздравить труп с грядущим юбилеем. Неполноценная замена в виде посещения какого-то из музеев или храмов Москвы, да хотя бы прогулки по Красной площади и окрестностям энтузиазма не подняла. Гостья доела яишенку и перебралась Леониду на колени, что подразумевало продолжение общения единственно возможным способом. В постели она была трогательно неопытна, наивна и старательна. Настолько старательна, что проводив вечером 2-го января Леночку на поезд и выспавшись после этого лишь первую ночь, в субботу не чувствовал себя отдохнувшим и зевал.

В самом начале десятого появился давешний чин из КГБ, на католическое рождество пытавший Айварса вопросами о крещёности, Воронова — о развратном поведении, сегодня эти темы не поднимал, а зря, у Леонида нашлось бы что рассказать.

В СССР секса нет, брякнула одна тётка во время телемоста Бостон-Ленинград, возможно, имея в виду конкретно только себя. Был, но очень тесный в силу мебельных стандартов. ГОСТ повелевал, что гражданин социалистической страны должен спать на ложе шириной ровно 60 сантиметров. Ни больше, не меньше. Двуспальная кровать, но только для состоящих в браке, имела ширину 120 сантиметров, но если не помещалась в портативные комнаты хрущёвки, допускалась полуторка в 90 сантиметров. Естественно, в одноместных номерах гостиницы «Смоленск» и общежитиях наблюдались исключительно одноместные, нечего там приводить второго гражданина или гражданку, предаваясь непотребствам. Поэтому как бы ни была «широка страна моя родная», её население по молодости довольствовалось исключительно 60 сантиметрами на двоих и привыкло не расстраиваться из-за бытовых мелочей.

Мысли Леонида волей-неволей скатывались к приятным переживаниям прежних дней и ночей, а работать не хотелось даже под страхом расстрела или лишения права на квартиру, когда гебист, поздоровавшись с Каракозовым, завёл речь на совершенно нешуточную тему, и все четверо прокурорских работника догадались, что ранее возвращение со службы им сегодня не грозит.

— 23 декабря минувшего года в Мавзолее Ленина произошло чрезвычайное происшествие. С этого дня было объявлено ограничение доступа в Мавзолей без указания причин. А причина очевидна. Согласно регламента, раз в полтора года сотрудники специальной лаборатории поднимают прозрачную крышку саркофага, производят проверку состояния тела, осуществляют необходимые процедуры, способствующие сохранности. При необходимости они изымают тело и перевозят в Научно-исследовательский институт лекарственных и ароматических растений, где оно опускается в специальный раствор. Затем Ленина снова одевают в костюм и возвращают в усыпальницу. Причём эта операция осуществляется исключительно ночью, когда Красная площадь пустынна, чтоб не возбуждать нездоровый интерес несознательных граждан.

Гебист ни разу не заглянул в бумажку, но излагал подробно и гладко. Нет сомнений, все эти дни, включая новогодние празднества, случившееся занимало все его мысли без остатка.

— В ночь на 23 декабря специальный транспорт НИИ прибыл за Лениным в сопровождении милицейской охраны — автомобиля ГАЗ-24 и с двумя сотрудниками милиции. Но саркофаг был пуст! Часом ранее на Красную площадь въехали два точно таких же автомобиля, прибывшие предъявили письмо из НИИ с визой коменданта Кремля и другие полагающиеся документы, переложили тело на носилки и увезли в неизвестном направлении. Ленин… похищен.

Первым паузу после сенсационного заявления нарушил Каракозов.

— Почему милиция? Охрану Кремля, Мавзолея и тела Ленина осуществляет 9-е управление КГБ, я не прав?

— Всё так. Но институт находится за пределами нашей компетенции. Сопровождение останков и охрана института лежат на ГУВД Москвы.

— Второй вопрос. Раз Ленин похищен по подложным документам, сопровождавшие милиционеры, скорее всего, тоже поддельные. Ряженые.

На лице комитетчика мелькнуло выражение как при зубной боли, но руку к щеке он не прижимал.

— Пока не доказано обратное, предполагается участие милиции.

— Только сейчас? Зачем столько времени тянули? — Каракозов ничуть не щадил его чувства и говорил тоном учителя, отчитывающего 3-классника.

— Поймите! Мы предельно ограничили возможность огласки. Генеральный секретарь ЦК КПСС дал Председателю КГБ срок, который истёк вчера, раскрыть кражу собственными силами. Вовлечение уголовного розыска и прокуратуры неизбежно увеличит шанс утечки информации. И без того враги нашего государства распространяют клеветнические слухи, что настоящий Ленин давно сгнил, в Мавзолее лежит восковая кукла. Сразу скажу: это полная чепуха. Тело находилось в отличной сохранности. До ночи на 23 декабря.

«Я даже знаю одну гражданку, интересовавшуюся усопшим», — лениво провернулась в голове Леонида циничная мысль. Гебист, Громов и Каракозов зомбированы пропагандой, что Ленин — святой. Айварс вряд ли, у прибалтов коммунистические восторги всегда отличались неискренностью. Ну а сам провалился в прошлое из эпохи, где многие, если не большинство в России и постсоветских государствах, считают Октябрьский переворот преступным, обрушившим страну во мрак. Сам Леонид об оценке Ленина особо не задумывался, далеко не самый актуальный для него вопрос, но уж точно не боготворил. Всё равно, раскрывать надо, поэтому выплеснул первые соображения:

— Для начала нам нужна справка о проделанной вами работе, чтоб не дублировать её и не терять на этом время. Полагаю, вы просветили рентгеном лабораторию Мавзолея, НИИ и всех сотрудников, нынешних и бывших, кто мог состряпать правдоподобные документы. Второе, за 10 дней пропажа Ленина не стала общеизвестной, а это большой срок. Злоумышленники могли глумиться над ним, изуродовать и выслать фото в корпункты иностранных газет, но этого не произошло.

— Поверьте, мы и аналитическую работу провели. Осмыслили, кому и зачем могло понадобиться тело. Рассмотрели десятки версий. С целью выкупа? Но требование не поступило. С целью политической провокации? Тогда бы, как вы правильно заметили, информация уже давно бы смаковалась в СМИ капиталистических государств, но даже «голоса» молчат. На акцию психически больных не похоже, слишком профессионально организованы действия.

— Ненавистники коммунистического строя, родственники пострадавших в годы Красного террора, — предположил Громов. — Живых партийных деятелей или чекистов не достали, мстят мёртвому.

— О чём вы говорите! Живы ещё сотрудники учреждений ГУЛАГ, самых тяжёлых по условиям пребывания. Следователи и оперативные работники НКВД тоже живы, очень бравые мужчины лет 65–70 или чуть старше, регулярно посещают юбилейные мероприятия КГБ. Мы осудили репрессии, но не отвергаем коллег, всего лишь исполнявших приказ.

Тут у Леонида прямо шерсть на загривке вздыбилась как у овчарки Рекса, невидимая, но всё же. Нюрнбергский трибунал чётко постановил: исполнители заведомо преступных приказов несут ту же ответственность, что и их отдавшие. Выходит, на нацистских палачей это распространяется, а на НКВДшных? Всем спасибо, все свободны? Чтоб вы горели в аду! И в КГБ обязаны полностью отринуть мрачную тень прошлого, чтоб стать, наконец, нормальной спецслужбой в стране «социализма с человеческим лицом», которую строит Гагарин с единомышленниками.

— … Так называемые «мстители» за чекистские акции и репрессии сталинского периода наверняка развязали бы террор в отношении офицеров НКВД, ветеранов прокуратуры и суда. Ничего и близко не происходит. Общество пережило нарушения законности и заживляет нанесённые раны. Какие у вас первоначальные соображения?

— По неполной информации… — Громов потёр лоб. — Вы правильно упомянули про двойника. Если начнёте экспонировать восковую куклу, оригинал непременно всплывёт. У вас же её изготовили?

— Предложение рассматривается, вероятность скандала тоже учитываем. Пока Мавзолей закрыт на неопределённое время. Якобы на реконструкцию до 100-летия Ленина.

— Которое наступит 22 апреля, — кивнул Каракозов. — Но время уходит крайне быстро. К тому же, как я предполагаю, без поддержания правильных температуры и влажности тело быстро разрушается. То есть мы победим или потерпим поражение раньше, а вот к 22 апреля придётся раскрыть…

— Не придётся! О поражении не может быть и речи. В худшем случае пойдём на ограниченную огласку, будем искать Ленина и укравших его негодяев всеми силами милиции, прокуратуры, военной прокуратуры, народных дружин… Найдём!

Сложно сказать, в нём бурлило искреннее возмущение кражей главной реликвии СССР или последствия накачки — в ЦК КПСС, а потом на коллегии Комитета. Этот чиновник, так и не представившийся по должности, наверняка относился к ответственным за недопущение подобных инцидентов и сейчас огрёб полной ложкой.

Леониду захотелось на бюллетень. Может, рёбра опять растревожить? Леночке почти удалось.

Каракозов распределил обязанности. Громов с Вороновым изучат отчёты КГБ о каждом дне расследования, включая оперативные мероприятия. Ловкнис прочтёт материалы уголовного дела, возбуждённого по статье о терроризме. Что себе отвёл из пунктов плана, он не сказал.

— Парочку оперов из УУР нам в этот раз не дадут? Чтоб не отвлекаться самим, а было кого за пивом сгонять?

Комитетчик не отреагировал на шутку Ловкниса. Похоже, вообще считал их привлечение зряшным, эдаких шутов гороховых.

Спустились к машине, чью решётку радиатора Айварс заботливо укутал коричневой клеёнкой — чтоб «ласточка» не мёрзла, и пассажиров быстрее согрел отопитель. Прогреться до конца салон не успел, по пустынным улицам Москвы прикатили на площадь Дзержинского очень быстро.

К вечеру снова собрались втроём, там же — на Лубянке. У Айварса глаза слезились и веко дёргалось.

— Друзья! Я в жизни не читал такую чушь, как протоколы допросов свидетелей следователями КГБ. Они дотошны до анекдота. Заставляют, например, едва ли не поминутно вспоминать 22 декабря — где был, что видел, что при этом думал. 99 процентов — порожняк! И в конце — больше ничего по данному делу добавить не могу. А как свид-детель может добавить, если он даже не в курсе, что это за дело!

Сводные справки были информативнее. Сбор сведений оперативными средствами, включая прослушку телефонных разговоров, принёс массу разномастных сведений. Но ничего полезного.

— Давайте подведём итоги, — предложил Громов. — Как пить дать, руку приложили сотрудники, бывшие или действующие, из спецлаборатории или НИИ. Только они знают порядок вывоза тела, могли видеть подлинные документы, иметь доступ к бланку института и печати. Они подлинные, только подписи и виза коменданта поддельные, но довольно похожие, с ходу не отличишь. Отпечатки пальцев на бумаге принадлежат только гебистам, других нет.

— Сотрудников комендатуры Кремля тоже подозреваем? Их допросили, даже ушедших на пенсию, — заметил Айварс. — Зацепок не нашли.

За окном опустилась темнота. Закрыл двери Детский мир через площадь, машины проезжали единичные. По сравнению со следственным кабинетом КГБ даже комната в общежитии, лишённая весёлого присутствия Леночки, вспоминалась как home sweet home. И жрать хотелось до чёртиков. Поэтому Леонид медлил, не озвучивая единственную догадку, проскочившую при рытье добытых гебешниками бумаг. В конце концов, Ленин уже мёртвый. Не убежит. Но не выдержал.

— В справке о проверке кадров НИИ имеются сведения об уволенных и умерших. Уволенных гебешные орлы уже как-то проверили. Хоть у меня есть сомнения в правильности допросов. Вон, сколько лишнего спрашивали, а связаны по рукам и ногам обязанностью хранить тайну. Брякнуть «кто мог спереть Ленина?» не имеют права. Меня же заинтересовала одна тётка, старая большевичка, давно пора на пенсию, но всё работала. Умерла в апреле. Начальница архива НИИ.

— Астахова Клавдия Порфирьевна, 1899 года рождения, тоже обратил внимание, — поднял свои наброски Громов. — «Допросить не представилось возможным по причине смерти».

— Умерла до кражи, но после предыдущего вывоза тела. Смекаете? Имела доступ к документам 1967 и 1968 года, комендант Кремля, директор НИИ и начальник лаборатории — те же люди, не сменились. Сергей Михайлович прав, я бы начал завтрашний день со сличения поддельных документов, предъявленных преступниками 23 декабря, с оригиналами прошлых лет из архива.

— Тс-с! — Айварс прижал палец к губам. — Если местные услышат, мы помчимся в архив немедленно. А Сергея Михайловича ждёт жена с остатками новогоднего пирог-га, верно? Ленин потерпит, у него впереди вечность.

— При гебистах не скажи. Тело не найдут, так хоть тебя как диссидента прищучат. Сначала отвезём Лёню, он ближе всех живёт, потом забрось меня домой. Завтра добираемся сами. В 9−00, мать его…

В машине, поправляя зеркало, Айварс неожиданно начал петь, преувеличивая латышский акцент и жутко фальшиво:

Ленин всегда живой,

Ленин всегда с тобой

В горе, в надежде и радости.

Ленин в твоей весне,

В каждом счаст-тливом дне-е,

Ленин в тебе и во-о-о мне-е-е!

(Л. Ошанин)

— Ты с переутомления? — раздражённо бросил Громов.

— Нет, так лучше думается. Если благодаря идее Леонида или каким-то ещё находкам мы не зацепимся за след, всю эту канитель с допросами придётся повторять, уже не скрывая, что проп-пал единственный экспонат музея-Мавзолея. Лишь тогда что-то прояснится. Люди, даже если хотят помочь, не знают — чем, потому что не в курсе пропажи.

Ночью Леониду приснилась сущая пошлость — силиконовая секс-кукла, перевернул её, а у неё лицо Ленина с портрета, с бородкой, сделали, чтоб подложить в саркофаг вместо подлинника. Даже проснулся от омерзения. Наверно, Айварс так плохо влияет с его шуточками.

К 9−00 главный офис КГБ на площади Дзержинского полнился народом как в будний день. Громов впился в человека, вербовавшего их на операцию у Каракозова.

— У нас есть идея. Нужно сличить фальшивые документы от 23 декабря со старыми подлинниками.

Дело заняло не более 20 минут, в порыве усердия чекисты перетащили на Лубянку весь архив НИИ и лаборатории за 10 лет. Совпадение вышло изумительное, неизвестный срисовал подписи точно с образцов 1968 года, они не только подошли по форме, но даже по расположению на бланке — едва ли не до миллиметра. Вместо благодарности гебешник упрекнул: почему вчера ещё не сказали?

— Умные мысли пришли только ночью, — соврал Леонид, ничего кроме силиконовой куклы во сне не видавший. — Ещё попрошу максимум информации о покойном архивариусе Клавдии Астаховой. Нужно будет передопросить сотрудников института, знавших её при жизни.

Он ожидал ответ: вы и передопрашивайте. Но комитетчик смекнул, что в случае успеха эта ниточка может привести к цели, поэтому стоит обеспечить максимальное участие ГБ, людей привлёк незамедлительно. К полудню об умершей женщине знали практически всё, что только возможно собрать за пару часов силами огромной организации, но один Леонид понимал кое-что, другим недоступное.

После «перестройки» и «гласности», потом развала СССР, много раз поднимался вопрос о перезахоронении Ульянова-Ленина. Он — не христианский святой, а только их мощи принято выставлять напоказ. И то, в демонстрации нетленных мощей сокрыты родимые пятна язычества. Нужно молиться Богу как идее, а не святыням, иконам, мощам, крестам, иным реликвиям. В исламе и иудаизме это выражено более чётко. Для коммунистов — вообще нонсенс.

Второе. Володя Ульянов как обычный российский дворянский отпрыск крещён в православие. Но не отпевался по христианскому обычаю, непорядок.

Третье. Он никогда не высказывал просьбу лежать на общем обозрении, в том числе когда болел, но ещё проявлял разум. Его вдова однозначно твердила: хоронить вместе с соратниками, у Кремлёвской стены. Сталин не захотел и потребовал Мавзолей. Но Сталина нет, посмертно он развенчан, почему его воля продолжает исполняться?

Ну и четвёртый аргумент, в 1970 году ещё не актуальный: Ленин — отрицательный персонаж истории, зарыть его ко всем чертям… Не единодушная, но распространённая точка зрения.

Листая добытые об Астаховой сведения, Леонид проникался уверенностью, что версия об её участии должна стать основной. Похоже, она знала Ленина лично, как минимум — встречалась с ним при его жизни. Без всяких сомнений — боготворила. В период репрессий не пострадала, не имела никаких обид на Советскую власть, но лет за 10 до кончины, по непроверенным данным, вдруг ударилась в религию. Тайно, конечно, иначе её бы мгновенно выперли на пенсию, а так продержалась в архиве до гробовой доски. Задавшись целью, проверили родственников. Эврика: её младший брат — православный священник из Загорска. Как и все, наверняка состоит на связи в «пятке», 5-м управлении КГБ, ведающем попами и инакомыслящими.

Выслушать эту версию собралось человек десять, включая заместителя Председателя КГБ генерал-лейтенанта Васина, возглавляющего поиски.

Леониду он напомнил сына гебешника и женщины-милиционера, от первого взял уверенность в принадлежности к высшей касте, от милиционерши — тупой быдловатый напор. В общем, худшее, что порой встречается у представителей двух профессий. Но было не до личных симпатий-антипатий, поэтому озвучил догадку:

— Давайте проверим. В декабре земля твёрдая, рыть трудно. Свежие захоронения не скрыть. Моё предположение: Астахова заранее подготовила документы и подробные инструкции, но умерла до того, как представился подходящий момент. Далее, предстоящее закрытие Мавзолея для посетителей — не секрет, «Интурист» предупреждается заранее, чтоб не планировал водить туда группы. Это известие послужило спусковым крючком.

— Крючком — чего? — спросил один из начальников, которому требовалось всё разжевать и положить в рот.

— Перезахоронения Ильича по христианскому обычаю. С точки зрения духовенства, он — большой грешник, совершивший преступления против религии и церкви. Его даже называли антихристом. Крещён при рождении, но умер без причастия, исповеди, отпевания. Обречён на вечные муки. Из самых лучших побуждений кто-то решил предать прах земле. После заупокойной службы в храме, тайной, конечно, дать грешнику шанс получить прощение на Страшном Суде. Что и сделал брат Астаховой.

— Религиозный бред! — мотнул головой Васин. — Но у больных на голову случаются завихрения и хуже. Во всяком случае, проверим прямо сейчас. Товарищ помощник прокурора и вы, товарищ прокурор, прошу вас с нами — в Загорск. Заодно прихватите печать. Если вы правы, потребуется эксгумация захоронения.

Поехали все трое, Айварс без особой нужды, но просто не утерпел. Тем более Загорск, в другой реальности — Сергиев Посад, находится в той же Московской области, недалеко.

Шли целой колонной — четыре «волги». Возможно, какие-то из них были специальные гебешные с особо мощным мотором, почти гоночные, но водители держали разумные 90–100 километров в час, на скользком шоссе и на «всесезонной» резине. Айварс, удерживая дистанцию от идущей впереди, спросил как бы между прочим:

— Помнишь потерпевшую Лену Осипову из Калинина? Всё подумываю ей позвонить. Ты как дум-маешь, стоит?

Леонид пожал плечами в пальто. Откровенно говоря, надеялся, что латыш забудет простенькую студентку. Не тут-то было.

— Не стоит. У меня был с ней откровенный разговор, когда забирал справку из больницы. Сказала, что заметила, какие ты на неё бросал взгляды. Но ты — не мужчина её мечты. Прости.

— Всё равно позвоню! Вдруг пер-редумала.

О, а это плохо. Ни о чём Лену не предупредил, и она может проболтаться о встрече Нового года… Вроде ничего Айварсу не обещал, но того зацепило. Решит, что увёл подругу у него из-под носа. Скажет: тебе мало женщин? Курочкина, мошенница Маргарита, да ты с лёту забрасываешь их в койку, зачем на мою единственную польстился?

Прямо в машине и на ходу ничего не получится сделать, мобильного телефона нет. Зато у Айварса тоже.

Въехали в Загорск, по мнению гебистов — очаг религиозного мракобесия, здесь Троицко-Сергиевская Лавра и ещё несколько культовых учреждений, поэтому межрайонное отделение КГБ располагалось именно тут и преимущественно решало задачи 5-го управления. Сотрудники, выдернутые по команде из Москвы на работу в воскресенье, да ещё на излёте новогоднего празднества, старались выглядеть бодро и делово.

Отца Фёдора, брата Астаховой, они хорошо знали. Беспроблемный поп, закончил служение в декабре и под самый Новый год ушёл в монастырь.

— Свершил чёрное дело и счёл — достаточно, — зловеще проскрипел заместитель Семичастного. — У его церкви есть кладбище?

— Конечно! — ответил опер. — Здесь, недалеко. Там давно не хоронят.

— Давно? Проверим. Кирки, лопаты имеются, — в тоне генерала проскользнуло предвкушение торжества. — Садись с нами, покажешь дорогу. Едем!

Даже за это время сверхкраткого совещания Айварс умудрился добраться до телефона и позвонить. Что-то у него свербело — или между ног, или на душе, скорее — второе. В машине признался:

— Ответила её мать и даже слушать не стала. «Звонят тут всякие, с пути девку сбивают! Забудь телефон и не звони!» Не позвала, бросила труб-ку.

— Последуешь её совету?

— Нет! В следующие выходные съезжу в Калинин, сам поговорю.

— Не на служебной машине, ловелас! — рыкнул на него Громов с заднего сиденья. — Тут такое дело раскручивается, а у тебя все мысли только о бабах.

— К тому же у студентов заканчивается зачётная сессия и начинаются экзамены до февраля. Мединститут — это тебе не юрфак, там головой думать надо, запоминать всякие medulla spinalis, — поддержал шефа Леонид, впервые радуясь, что старая блюстительница нравов поспела к аппарату первой.

— Чего запоминать?

— Medulla spinalis — это спинной мозг, то, чем ты думаешь, когда встаёт тема женщин, а тебя встаёт другое, — злился Громов, предчувствуя скандал, ждущий их на кладбище, где ему предстоит выписывать постановление на эксгумацию. Стало быть, брать ответственность на себя.

Его предчувствия оправдались на двести процентов, когда в свете ручных фонариков они обнаружили у дальней ограды свежий могильный холмик без цветов и креста, и ломы вонзились в стылую твёрдую землю, которую за неделю прихватил мороз. Громов как знал — вместо лавров победителей их ждут проверки, допросы, обвинения, с их стороны возможны лишь жалкие попытки оправдаться.

17.

Дальнейшее развитие событий приобрело настолько конфликтный оборот, что во вторник 6 января тройка Громова с самого утра была вызвана на Старую площадь, где с каждым отдельно беседовал представитель Особой комиссии ЦК КПСС по расследованию ЧП с телом Ленина. Леонид увидел в коридоре Семичастного, Председателя КГБ СССР. Рядом толкался его заместитель Васин, на этот раз не в гражданке, а в форме генерал-лейтенанта госбезопасности. Несмотря на совместную работу и поездку в Загорск, Васин демонстративно отвернулся, не поздоровавшись. Хамло!

Чиновник, призванный первым намотать на кол кишки Леонида, уединился с ним в скромном кабинете и начал с доклада Семичастного в Политбюро ЦК КПСС об обстоятельствах похищения и обнаружения праха вождя. На уголке виднелся гриф максимальной секретности — государственной важности.

— Начнём без предисловий. Меня зовут Станислав Станиславович, я уполномочен установить истину о деталях расследования в Москве и в Загорске 3 и 4 января. В докладе товарища Семичастного указано, что тело Ленина обнаружено под Загорском опергруппой КГБ генерала Васина и доставлено в Москву. Ваше участие упомянуто в установлении пособников, в том числе двух милиционеров Загорского РОВД, сопроводивших машину с телом из Москвы к месту нелегального захоронения. Всё?

— Отчасти это правда, — грустно улыбнулся Воронов. — Действительно, гроб с телом Ленина выкопали гебисты. Ребята крепкие, накачанные. Мы бы без них промудохались больше. Но место захоронения нашёл им я. Есть масса свидетелей — и среди них, и среди прокурорских, что я первый озвучил версию хищения тела отцом Фёдором, братом умершей Астаховой, которая имела доступ к документации на вывоз Ленина для погружения в консервирующий раствор. Разумеется, всех деталей из Москвы выяснить не получалось, уже в Загорске установили, что священник был слишком стар и дряхл, чтоб лично участвовать в краже, но подговорил 8 человек из своей паствы. В том числе двух сотрудников местного РОВД, которые приехали к Кремлю в форме и на служебной сине-красной машине, придав похищению видимость законности.

— То есть роль КГБ, по вашему…

— Огромная. Они собрали колоссальный объём информации. Но не сумели её упорядочить и осмыслить. Версии выдвигали банальные, сказалась ведомственная зашоренность. А если очень кратко и без обиняков, они проеб… простите за грубость, скажем так — профукали тело Ленина, Прокуратура СССР нашла, поэтому чекистам обидно до слёз. Конечно, не я один раскрыл, двое моих коллег серьёзно помогли перелопатить и упорядочить тонны информации, сваленной чекистами в кучу, и отбросить тупиковые версии. Уверен, их тоже озарило бы, мне повезло чуть раньше. Разгадка лежала на поверхности, стоило лишь раскинуть мозгами. Дальше — просто, в Загорском РОВД имелась единственная «волга» синего цвета с красной полосой, закреплена за определённым офицером. Он и его коллега в ночь на 5 января задержаны за злоупотребление служебным положением с использованием транспорта и статуса работников милиции, дали показания.

— Но почему Громов отказал в санкции на арест отца Фёдора, в миру — Валерия Астахова? Он же — центральная фигура в этом преступлении! Заместитель Председателя требует крови Громова.

— Потому, что Громов — прокурор и блюститель закона. Он ясно объяснил генерал-лейтенанту Васину: в действиях Астахова нет состава преступления «террористический акт». Нет и состава «хищение государственного имущества», потому что прах Ленина «имуществом» не отважится назвать даже самый отъявленный диссидент. Надругательство над трупом? Но с останками обращались предельно аккуратно, уложили в гроб. Предъявить кражу костюма, рубашки, галстука и ботинок Ильича? Тем более несерьёзно. Священник исполнил естественный обряд — отпел усопшего и предал земле. Максимум на что тянет, так это на самоуправство. А какая общественная опасность от старца, заточившего себя в монастырь? Закон не предусматривает в подобных случаях мер процессуального принуждения.

— У КГБ другое мнение.

— Знаю! Генерал-лейтенант орал на Громова: мне насрать на ваши законы, ставь печать или пожалеешь.

— Ваш начальник такой деревянный, что не уступил?

— Нет, он умный и гибкий, иначе не дослужился бы до нынешней должности. Но возникла ситуация, когда компромиссы невозможны. Нельзя поступится базовыми принципами. В том числе арестовывать или задерживать человека, если закон не велит.

Станислав Станиславович что-то пометил в блокноте.

— Генерал Васин так и сказал: «насрать на ваши законы»? В присутствии подчинённых?

— Да, человек десять там было. Дословно — именно это сказал. И мы трое слышали с Громовым и Ловкнисом. Наши подтвердят. Гебисты — наверное.

Нервный диалог длился ещё около часа. Прямых обвинений в свой адрес Леонид не слышал, но в целом впечатление осталось тягостное. Айварса и Громова их… собеседники? Проверяющие? В общем, промывавшие мозги сотрудники ЦК отпустили их позже.

Обменялись впечатлениями.

— Благодарностей не ждём, — выразил общее мнение латыш. — Отдел-латься бы малой кровью.

— В субботу утром хотел сказаться больным, — повинился Леонид. — Пожаловаться на боль в рёбрах. Мол, отлежал за выходные, смоленская рана беспокоит. Зачем не послушался внутреннего голоса?

— Тогда Ленин отлёживал бы бока в двух метрах под землёй, — возразил Громов. — Мы все старались, но твоя догадка — ключевая. Самая важная. Иначе неизвестно, когда бы его нашли и в каком состоянии. А так ещё ничего. Открыли гроб, он практически целенький. Похож на артиста Бориса Щукина в роли Ленина в фильме «Ленин в Октябре». Ты спас КГБ от самого страшного прокола в их современной истории, и за это они тебя естественным образом ненавидят.

Тройку просили обождать и никуда не отлучаться. Там же по красным ковровым дорожкам коридора фланировали другие участники поездки в Загорск. Лишь часа через полтора начался второй акт драмы, вызвали Громова, через полчаса выпустили, он не успел даже парой слов переброситься с Вороновым, как прежний цековец затребовал Леонида.

На этот раз кабинет был просторнее. На столе стоял аппарат, напоминающий то ли телевизор, то ли первобытный компьютерный монитор. К ним был присоединён самописец, очень похожий на собрата из комплекта для снятия электрокардиограммы.

— Иностранное устройство, называется «полиграф», вряд ли вам приходилось с таким сталкиваться, — объяснил Станислав Станиславович. — Проще говоря, детектор лжи. В советском суде не используется, но только пока. Нам же для подготовки доклада в Политбюро его данные понадобятся, и помощь оказывает военная разведка. Леонид Александрович! Говорите одну лишь правду. От этого сильно зависит ваше дальнейшее положение.

Обмануть лай-детектор? Тем более самый примитивный — образца 1960-х годов! Как два пальца. Но для этого нужно настраиваться, готовиться. Кроме того, Леонид не собирался врать. Не зададут же, в конце концов, вопрос: вы — попаданец из будущего?

Офицер ГРУ, естественно — в штатском, нацепил датчики на подопытного и уселся напротив с листком вопросов в руках.

— Отвечайте только «да» или «нет».

— Да, понятно.

— Ваша фамилия Воронов?

— Да.

— Или всё же Громов?

— Нет.

— Имя отчество — Леонид Александрович?

— Да.

— Родились в 1950-м году?

— Нет. Но спасибо за комплимент, что так хорошо выгляжу.

У специалиста раздражённо дёрнулась щека.

— Отвечайте только «да» или «нет», — повторил он. — И не отвлекайтесь. Вы участвовали в расследовании похищения особо ценного объекта?

Ого, даже ему гебешники не сообщили, отчего сыр-бор, удивился Леонид и ответил:

— Да.

— Нахождение этого объекта является вашей заслугой?

— Стоп! Вы задали вопрос, на который не существует однозначного ответа «да» или «нет». Моя роль — решающая и ключевая, но без участия других работников правоохранительных органов я бы этого преступления не раскрыл.

Разведчик переглянулся со Станиславом Станиславовичем, тот кивнул.

— Является ли ваша роль ключевой в раскрытии преступления и нахождении похищенного?

— Да!

Затем последовало несколько уточняющих вопросов, а после неожиданный:

— Произносил ли генерал-лейтенант госбезопасности Васин в вашем присутствии слова «мне насрать на ваши законы»?

— Да!

Врать не пришлось ни разу, но всё равно — вспотел. Вывалился в коридор навстречу Айварсу, вызванному следующим. Потом Каракозов увёз их в прокуратуру, и троица предстала перед Генеральным, желавшим услышать их версию из собственных уст. Удовлетворился услышанным и подвёл итог:

— Правда на вашей… На нашей стороне. Но в КГБ слепили свой вариант правды и до хрипоты проталкивают его в ЦК. В ближайшее дни всё решится. Держитесь. Буду отстаивать честь прокурорского мундира… насколько хватит сил.

Понятно: в бою с КГБ даже у Генерального прокурора СССР запросто не хватит пороху.

От дел, в том числе от самых текущих, «трёх мушкетёров» отстранили.

Второй вызов на Старую площадь выпал на четверг. С Вороновом наедине на этот раз беседовал другой чиновник, гораздо моложе Станислава Станиславовича. Он сразу начал разговор с самого чувствительного: недавно вышло распоряжение, что за заслуги в деле Смоленского «Кристалла» Леониду Воронову выделена вне очереди однокомнатная квартира.

Трындец, молнией промелькнуло в голове. А уже успел перед Леной похвастаться, что скоро стану обладателем собственного жилья в Москве. Теперь как бы родительскую хату в Мяделе не отобрали!

Именно так, с ней придётся расстаться, огорчил молодой человек, отрекомендовавшийся личным помощником Юрия Гагарина.

— По советским законам гражданин вправе владеть только одним жильём в стране. За вашу находчивость и принципиальность в разрешении столь трудной и важной для государства проблемы, причём в кратчайший срок, вы получите квартиру в Москве немедленно. Завтра выберете в Мосгорисполкоме лучший из имеющихся вариантов и забирайте ордер. Ну а в деревне придётся продать.

— Мне — квартиру? Но генерал-лейтенант Васин был другого мнения о нашем участии. Заявил проверяющим со Старой площади, что мы едва ли не тормозили расследование.

— Бывший генерал-лейтенант, сейчас обычный гражданский юрист, отправленный на укрепление народного хозяйства. Если и на новом месте попытается «насрать на законы», его путь вниз продолжится.

— А Семичастный? Он же подписал доклад КГБ в ЦК КПСС, составленный, как я понимаю, именно Васиным или его людьми?

— Председатель подал в отставку, товарищ Гагарин её не принял, — понизил голос помощник. — Возможно, информация о рапорте товарища Председателя расползётся, но прошу вас пока никому ничего не сообщать. Генеральный секретарь ценит Семичастного и не даёт ему уйти на давно заслуженный отдых.

В прошлой реальности Семичастного сместили быстро… Но Леонид плохо помнил историю генералитета КГБ. Вроде бы в 1970 году у чекистского руля уже стоял Андропов… Или он пришёл позже? Не важно. Главное, неприятность размером с Тунгусский метеорит пронеслась мимо головы, едва опалив волосы. И с квартирой не пролетел.

— У вас есть сберкнижка?

— Конечно, — удивился вопросу Леонид. — Но не с собой. Увы, почти пустая.

— Вот мой телефон. Сообщите мне её данные. Из специального фонда Совета Министров вам будет выделено 5000 рублей. Квартира новая, стены голые, нужно обставить. Товарищ Генеральный секретарь сказал: светлые головы приказываю освободить от бытовых забот — где взять денег на обстановку.

— Предайте ему самую искреннюю благодарность. Деньги очень пригодятся, я взяток не беру.

— Не берите! — улыбнулся помощник. — Уверен, честной жизнью вы добьётесь своих целей, причём больше и быстрее. Удачи вам, и жду звонка.

Некие бонусы получила вся Прокуратура СССР, потому что последовал новый вызов к Генеральному прокурору, довольному как слон исходом тяжбы с КГБ. Громова и Ловкниса тоже ждали ништяки. Сергей Михайлович, не успевший из-за праздников обратить в металл открытку на право выкупа новой «волги», получил её от государства безвозмездно. Такие дары Отечество выделяло, например, победителям Олимпийских игр, и то далеко не всем, менее публичных людей, возможно, не менее полезных обществу, столь щедрыми призами не баловали. Открытка на покупку машины перешла к Айварсу. Кроме того, произошли изменения в штатном расписании групп, он вместе с Леонидом получил повышение в классном чине, оба стали советниками юстиции 3-го класса, латыш — старшим следователем, Воронов — старшим помощником прокурора.

Приказ о продвижении, а также распоряжение о премии за счёт Совмина и Мосгорисполкома стали известны на очередной коллегии прокуратуры, и с этого момента жизнь тройки усложнилась. Их поздравляли, желали дальнейших успехов, но за спиной бросали завидующие взгляды. Ведь такие же группы, трио и квартеты распутывали не менее сложные дела, висели в командировках месяцами, в том числе в куда менее комфортных условиях, чем складывались в Центральной России либо в областях Украины и Белоруссии, но их успехи подобным образом не вознаграждались. Поскольку о поиске тела Ленина никто толком не знал, кроме ограниченного числа руководящих сотрудников, остальные довольствовались невнятными слухами из «голосов», по учреждению поползли кривотолки: за какие такие сверхъестественные заслуги на тройку Громова пролился золотой дождь, а другим по итогам года достались крохи.

Поэтому очередной вызов к Каракозову Айварс, заехавший за Леонидом в общежитие, истолковал однозначно: их сейчас срочно уберут с глаз долой, поручив задание как можно дальше от Москвы. Вероятно — за Урал.

— Спасибо царскому правительству, что продало Аляску, — вздохнул Леонид, усевшись в прогретую «волгу». — Я только ключи от квартиры получил, не успел вещи перевезти. Да и куда? Там только умывальники в туалете и на кухне, унитаз и ванная. Ещё газовая плита. Всё, расчёт окончен. Жуткий линолеум на полу, обои на стенах прилеплены кое-как. Из потолка висят провода не только без лампочек, но и без патрон. В отпуск, что ли, попроситься? Для благоустройства.

— Ух ты… Уже получил? Меня ещё не вызывали. А где?

— Около проспекта Вернадского. До метро 10 минут пешком. Обустроюсь чуть-чуть, тогда приглашу.

— Завидный жених! Я тоже скоро буду завидным, как ордер дадут. Но ещё машину выкупать… По всем родственникам занимаю. Эх, не об отпуске думаю, а лучше о командировке — жить натощак и копить командировочные. Когда-нибудь раздать долги и оплатить хоть бы кровать с холодильником.

— Знал бы про машину — спёр пяток полукаратников на «Кристалле», они там в общей куче лежали беспризорные, пока всё не пересчитали и не оприходовали.

Айварс даже не улыбнулся шутке.

— Ага. Сидел бы не в ожидании квартиры, а суда.

Минула неделя с обнаружения святых останков, вместившая массу нервотрёпки из-за желания гебистов перетянуть одеяло на себя, тем самым мнимыми заслугами в раскрытии кражи прикрыть собственный промах в сбережении экспоната. Из-за этого, пока другие группы уже получили задания и разъехались либо изучали материалы перед стартом к месту назначения, самая обласканная властью троица прохлаждалась, взвинчивая негативные эмоции коллег. Каракозов просто обязан сунуть их в пекло, чтоб никто не упрекнул в потакании любимцам.

На выходные Леонид сгонял на поезде в Калинин, встречей с Леной сняв стресс от грандиозного успеха, за который едва не поплатился, и совершенно немыслимых благ после освобождения от обвинений. Хорошего и плохого в жизни должно быть в меру! Свидание было коротким, девушка даже не осталась на ночь, и без того осложнившая отношения с матерью из-за новогоднего бунта, когда сорвалась в Москву вопреки её воле. Женщина считала, что после скандала с изнасилованием дочь обязана вести себя сверхпристойно, чтоб не возникло подозрений, будто та решила «терять больше нечего» и бросилась во все тяжкие. А ей ещё замуж выходить, Калинин — город не такой уж большой, в «принца» из столицы не верилось.

Заодно предупредил, как вести себя, если Айварс свалится на голову.

— Но если ты получишь квартиру, и я начну навещать тебя чаще, он рано или поздно узнает! — здраво рассудила барышня, а «навещать чаще» прозвучало едва ли не как «перееду к тебе».

Он не возражал против сближения. Но съехаться и жить вместе — это практически создать семью, а кандидату в члены КПСС в этой ситуации невозможно отказаться от регистрации брака. К свадьбе ещё не был готов.

— Навещать меня так часто, как я хотел бы, у тебя не получится, пока служба завязана на частые, непредсказуемые и длинные командировки. После Нового года уже была одна, правда — не особо длительная. Но напряжённая. Надеюсь на перевод на оседлую и бумажную работу, где в меня стрелять будут только чернилами в жалобах, а не из ружья.

— Когда?

— Боюсь — скоро. Нынешнего темпа и нервов не выдержу.

Разговор происходил в гостиничном номере на пресловутых 60 сантиметрах ширины койки и протекал в перерыве между… ну, понятно — чем. Леночка обвила Лёню руками и ногами, вопросы шептала ему прямо на ухо. Из-за неплотно задёрнутых штор почти не просачивался свет, на город набросила чёрный чехол ранняя зимняя ночь. День начал удлиняться, но пока почти незаметно. Было очень уютно, разве что Леонид предпочёл бы немного света, чтобы видеть простое и немного наивное лицо девушки, лишь недавно ставшей женщиной, её доверчивые глаза.

— Айварс тоже переведётся? Он — хороший, наверно. Я его едва помню.

— Он — странный. С таким жизненным опытом, расследовавший больше сотни уголовных дел, повидавший все хорошие и плохие стороны жизни, мой товарищ куда лучше должен разбираться в женщинах. Что ростом не вышел и тягает на себе лишний десяток кило — не помеха, это запросто компенсируется обхождением. Многие пухлики — жуткие ловеласы, аж удивительно. Прыгают из койки в койку к разным женщинам, тем самым самоутверждаются. Этот же наглый как танк, когда надо расколоть подозреваемого, и застенчивый словно школьник, если о личном.

— Представляю…

— Дальше — хуже. Ты читала Стендаля «О любви»? Рекомендую, очень полезная книжица. Наверняка есть в вашей вузовской библиотеке, — а ещё её можно запросто скачать с интернета, лет примерно через 40–45, правда, для старенькой бабушки Лены ахи-охи на романтическую тему потеряют актуальность. — Поймешь, что мой латыш, практически тебя не зная, влюбился в придуманную им девушку, плод воображения. Точно по Стендалю, француз эту иллюзию назвал кристаллизацией, прочтёшь — узнаешь почему. У Айварса зреет идефикс — выкупить «волгу», получить ключи от служебной квартиры и тогда свалиться тебе на голову неотразимым кавалером. Если бы вы и сблизились, он принялся бы мучить себя и тебя — почему ты ничуть не похожа на божественный образ.

— Его бы познакомить с кем-то из моих подруг… Приятельниц, если точнее.

— Не выйдет!

— Почему? — она даже отстранилась, приподнявшись на локотке.

— Потому что ты приведёшь некрасивую, гораздо хуже себя.

— Неправда!

— А если красотку, то станешь опасаться, что та меня уведёт. Выберешь страшную. Заранее сочувствую Айварсу, шагающему по Москве под руку с Бабой Ягой.

— Нет! Так не будет. Уйдёшь с другой, значит, я зря тебе доверилась. Лучше разочароваться раньше, чем через годы.

Ого! Какая мудрость… Девица сама могла бы учить ей Стендаля, если бы тот опрометчиво не помер до рождения Лены.

— Хорошо. Когда у нас наметится гарантированная пауза, вези в Москву первую красавицу института. Объясни ей: неженатый рижанин, практически настоящий европеец, не то что мы — славяне-лапотники. Парень со своей квартирой и «волгой» в Москве. На ответственном посту. Зарплата за должность и за классный чин скоро приблизятся к трём сотням. Постараюсь добыть его фото, мы часто попадаем в объектив во время съёмки на следственных действиях, покажешь ей, чтоб не испугалась, узрев его живьём.

Лена прыснула.

— Да он не страшный…

Просто не сексуальный, не романтический, не мачо. Многие не понимают, что перечисленные «не» скорее относятся к категории достоинств, а не ущербности…

— … Лёня! Ты заснул? Приехали на Пушкинскую, — пихнул его локтем «не романтический не мачо».

Воронов без охоты покинул салон вылизанной и очень тёплой «волги», чтобы топать к подъезду здания Прокуратуры СССР, глядя вслед Айварсу, за спиной которого и против него (а может — за него) рождалась женская интрига.

18.

Первым делом Каракозов поздравил Воронова с квартирой и лишь во вторую очередь группу с новым поручением.

— Наш свежеиспечённый советник юстиции 3-го класса должен обживаться в новой квартире? И Ловкнис вот-вот получит? Значит, в силу особого расположения ваше следующее задание касается расследования в самой Москве, — Герман Петрович не оправдал их предчувствия, что ушлёт далеко-далеко. — Если сумеете выкроить время, свивайте гнёздышки. Леонид, срочно пиши заявление в МГТС на установку телефона, я завизирую ходатайство.

— Чтоб вы имели возможность поднять меня в ночь с субботы на воскресенье… Слушаюсь! Герман Петрович, мне в ЦК и в горисполкоме говорили, что я обязан избавиться от дома на родине. Так что рад заданию, но мог ли бы отлучиться дня на три ради переоформления хаты?

— За три дня продашь? Лихо.

— Нет… Там, по месту нахождения недвижимости, зарегистрирую дарственную на брата. Он служит в ГДР, имеет служебное жильё, а в Союзе — нет. Хочу сохранить дом насколько можно. И родительский, память всё же, и дети когда-то появятся — увезу жену на лето в край озёр и лесов.

Начальник одобрительно кивнул. Женатые и при детях на ответственной работе ценятся, таким нет времени на глупости.

Айварс и Сергей Михайлович заинтересованно глянули — правда ли всерьёз планирует жениться в обозримом будущем? А как же раскрытия через постель?

Каракозов на это не разменивался и перешёл к делу.

— На севере Москвы резко участились кражи автомобилей. Они охватывают территорию двух районов — Тимирязевского и Кировского. Угнанные машины, а это только «Москвич-408», «Москвич-412» и «волги», исчезают бесследно. С июля прошлого года известно 19 эпизодов, ни один не раскрыт. Уголовный розыск обоих РУВД беспомощно разводит руками. Подключился МУР. Парни с Петровки неоднократно устраивали засады — парковали «москвичи» и «волги» на самых легкодоступных для угонщиков местах, вне платных стоянок. На приманку не клюнули ни разу. И вот случилась двадцатая кража, позавчера похищена личная «волга» зятя второго секретаря горкома КПСС. Да, не убийство, не хищение в гигантских размерах, как на «Кристалле». Но из ГУУР МВД обратились именно к нам, потому что возникло подозрение в участии в преступной деятельности сотрудников милиции. Этим объясняются и осведомлённость угонщиков о размещении машин для ловли «на живца», и беспомощность местных сыщиков. Только два района, два РОВД. На каждый вызов о пропаже автомобиля выезжают первыми их сотрудники и не находят ровно ничего. Ноль свидетелей, ноль следов, ноль вещдоков. В ГУУР убеждают: преступный мир не в курсе, кто наладил конвейер угонов.

— Задача: изобличить оборотней в погонах и найти любимую лялю родни партийного босса? — спросил Айварс.

— Именно. Приступайте. Как только справитесь, Леонид, езжайте и оформляйте дом на брата. Все подробности — у Игоря Ивановича. Свяжитесь с ГУУР и дерзайте.

Игорь Иванович — это генерал-майор милиции Карпец, понял Воронов. С ним переходилось пересекаться при отборе оперов для сопровождения группы.

В прошлой жизни центральный угрозыск пережил несколько реформ, милицейские генералы при Хрущёве и Брежневе вдруг получали звания комиссаров милиции, наподобие первых лет Советской власти, Леонид слышал об этих метаморфозах, сам их не застал. Сейчас структура оперативных служб отстоялась и выглядела зрелой. Но вот отдельные товарищи милиционеры очень сильно отличались от идеальных стражей порядка. Такие завелись на севере столицы? Проверим.

— Уровень МУРа, никак не министерства, — сразу определил Громов, едва за ними закрылась дверь кабинета Каракозова. — К Карпецу ехать бессмысленно, ограничимся звонком. Генералитет напрягли, потому что машина похищена из семьи высших кругов партийно-блатной номенклатуры. После звонка — сразу дуем на Петровку, 38, входить в курс дела.

Полковник Корнеев, начальник МУР, скривился как от приступа аппендицита, услышав про «особо ценную волгу».

— Да, все люди у нас одинаковы перед законом, имеют равные права на защиту от преступных посягательств. В теории. Но есть менее равные и немножко более равные. Кража «волги» гражданина Круглянского обрушила на Карпеца и на меня шквал телефонных звонков: «принять необходимые меры», «вернуть похищенное в трёхдневный срок» и так далее, причём далёкие от милицейской работы люди просто не в состоянии понять, что подобные кражи не раскрываются от места происшествия к злодею. Мы трясём ранее судимых за аналогичные преступления, пытаемся вычислить рынки сбыта краденого. На севере Москвы работает устойчивая преступная группа, возьмём их — раскроем все эпизоды. Но машина Круглянского с вероятностью почти 100 процентов уже укатит к неизвестному нам обладателю на Кавказе или в Средней Азии. А то и вообще разойдётся по запчастям, они в дефиците, несмотря на систематические хищения с автобаз, где обслуживаются 24-е «волги».

В кабинете Корнеева висели многочисленные грамоты. Судя по иконостасу на кителе, успел повоевать и получить боевые награды. Кругом заслуженный человек. И вот такого сковырнут с обвинением «мышей не ловит», если вовремя не отыскал «волгу» ясновельможного пана? Леонида, только что пережившего встряску в жерновах бюрократической машины, не пугали встречи с преступным миром. Свои гораздо страшнее для милицейского и прокурорского работника.

— Владимир Фёдорович, в любом повороте отыщутся положительные стороны, — попробовал сменить мелодию Громов. — Нас направили не жизни вас учить, а попытаться помочь в раскрытии. Проанализировать информацию. Увидеть упущенное вашими сотрудниками. Прокуратура не имеет графы в отчётности «раскрываемость», все лавры достанутся вам.

— Как в КГБ пытались загрести себе лавры в поиске тела Сами Знаете Кого? Сергей Михайлович, пусть каждый остаётся при своём. Что касается анализа информации, разочарую: её нет. Следователи в Тимирязевском и Кировском РОВД выезжают по вызову на звонок об угоне, уже не особо спеша, след простыл. Пишут протокол осмотра места происшествия, если отбросить формальности, состоящий из единственной фразы: на указанном потерпевшем участке асфальта автомобиль отсутствует. Протокол допроса потерпевшего даёт нам место и время, где и когда оставлено авто. Далее следователи ради толщины дела пихают в него совершенно никчемные протоколы допроса свидетелей: проживаю по такому-то адресу, во дворе моего дома, со слов сотрудника милиции, совершён угон, о котором ничего сказать не могу. С моих слов записано верно, подпись. И постановление о приостановлении производства по делу, всё!

— В оперативных документах… — подсказал Леонид.

— Ровно то же самое. Рапорты о встречах с агентурой — никто ничего не слышал. И это правда. Ровно в границах двух административных районов машины испаряются — ночью и бесследно, стоит бросить хороший экземпляр во дворе, а не на охраняемой площадке или в гараже. Кстати, из гаража тоже украли, как Деточкин в «Берегись автомобиля». Барыги, торгующие запчастями, никого из той банды не знают и не сдают. Перекупам «северомосковские авто» не предлагают. То есть действует свежая группировка, не имеющая контактов с московским криминалитетом.

— Поэтому одна из версий — соучастие милиционеров двух районов… Владимир Фёдорович, там опера зональные или работают по категориям преступлений? — продолжил Воронов.

— Смешанное деление. Районы поделены на зоны, но в обоих районах выделено по паре оперов, занимающихся исключительно авто. Вроде стараются, результата нет.

— Засады? Машины в виде приманки?

— Пробовали четыре раза. Занимался мой зам Саша Гельфрейх. Не клюнули.

Прокурорские переглянулись. Громов распределил обязанности:

— Айварс едет в Тимирязевский, смотрит в следствии все уголовные дела, забросив меня в Кировский. Леонид! На тебе самое главное. Сначала узнай у Гельфрейха тут на месте, как они организовывали ловлю на живца и почему, по его мнению, улов получился нулевой. Потом тебе тоже придётся объехать оба райотдела и поговорить с операми. Если кто-то отводит глаза или иначе заметно, что у того рыло в пуху, бери на карандаш. Владимир Фёдорович, кто-то из сыщиков там, в окопах, вызывает подозрения?

— Сомнительные сразу идут лесом — переводом в другие службы или в область. Четверо «автомобилистов» — нормальные молодые парни. Сами хотят изловить угонщиков, но не выходит.

Громова такая характеристика не удовлетворила:

— Тем не менее, присмотритесь. Вдруг кадры МУРа что-то пропустили. А я издаю приказ об образовании оперативно-следственной группы. Старший от УР — Гельфрейх?

Корнеев кивнул и попрощался, тройка разбрелась работать по программе. Буквально через час Воронов на попутной машине угрозыска, выехавшей в сторону Алтуфьевского шоссе, нагнал Громова в следственном отделении Кировского РОВД и застал довольно эмоциональную сцену, как раз по теме автоугонов. Потерпевший, уведомлённый по почте, что его кровный и ненаглядный «Москвич-412» так и не найден, как и лицо, умыкнувшее машину, в связи с чем производство по уголовному делу следователем приостановлено, рвал и метал.

— Да что вы можете, милиция! У пьяных за мелочью по карманам шариться? Бить невиновных? Писать дурацкие бумажки «не преставилось возможным»? Я жаловаться буду!

Мужик был не быдляцкого, а полуинтеллигентного вида, из-под расстёгнутого пальто проглядывал костюм, под ним белая рубашка с галстуком, но сейчас его воспитание и приличные манеры оценить не получалось, потому что он ими не пользовался. Скакал посреди кабинета, не присаживался, яростно жестикулировал.

— Жалуйтесь. Как раз у меня в кабинете сидит прокурор из отдела по надзору за деятельностью органов внутренних, дел… А вы кто, гражданин?

Леонид больше потерпевшему, чем следователю, показал удостоверение и представился, уточнив:

— В чём, собственно, претензия?

— В чём претензия⁈ Я скажу — в чём! Два месяца назад украли мой «москвич», а они даже не чешутся его найти!

Учитывая лёгкий запашок спиртного, а чего себя сдерживать, если машины всё равно нет, и за руль не сядешь, посетитель вполне заслуживал того, чтоб объявить его нарушителем общественного порядка и спровадить в обезьянник. Но Леонид видел, что и Громов, и следак из РОВД из последних сил сдерживаются. Мужик машину потерял, а милиция вместо помощи организует ему 15 суток на уборке улиц Москвы от снега, да ещё письмо на службу, куда ходит при галстуке… Как-то не очень.

— Жалоба принята. Товарищ следователь, приготовьте приостановленное производством дело для проверки на предмет всесторонности, полноты и объективности расследования обстоятельств. Вас же, потерпевший, я хотел спросить: почему вы считаете, что следователь обязан найти и вернуть вам машину?

Тот аж захлебнулся от возмущения и перевёл гнев на новый объект для проклятий, Громов и районный следователь глядели с интересом.

— Да вы… да вы все заодно… Закон вам до задницы!

— Ошибаетесь. Прокуратура — высший орган надзора за законностью, и прошу обратить внимание на наш самый главный закон — Основы уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик. Не слышали о таком? А текст самой главной его статьи висит на плакате на стене, — указав на плакат, пристроенный над головой следователя, очень торжественно, как военную присягу, Леонид зачитал вслух две фразы, начисто забытые после экзаменов в Высшей школе МВД, но очень пригодившихся: «Задачами советского уголовного судопроизводства являются быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных и обеспечение правильного применения закона с тем, чтобы каждый, совершивший преступление, был подвергнут справедливому наказанию и ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности и осужден. Уголовное судопроизводство должно способствовать укреплению социалистической законности, предупреждению и искоренению преступлений, воспитанию граждан в духе неуклонного исполнения советских законов и уважения правил социалистического общежития».

— Что этим хотите сказать? — зло буркнул потерпевший.

— И где же в законе закреплена обязанность следователей, прокуроров, судей, милиции возвращать потерпевшему украденное? Возместить ущерб вам обязаны не правоохранители, а Госстрах.

— Но я не страховал автомобиль! — взвился автострадалец.

— Тем самым по своей воле пошли на риск оставить ценное имущество без присмотра, не отогнать на платную стоянку. Противоугонное устройство имелось?

— Нет… только особые гайки на колёсах, чтоб обычным ключом не открутить.

— И колёса уехали вместе с машиной.

— Поймите! Я берёг её, новая почти, к дому привёл, чтоб утром отогнать в гараж на всю зиму, зимой не езжу, чтоб не сгнила… — гнев куда-то улетучился, на смену ему пришла обречённость: — Теперь уж никогда и никуда не поеду.

Леонид подошёл к нему вплотную.

— Поймите, всё работает не так, как вы представляете. Или как бы вам хотелось. На месте происшествия никаких следов, ведущих к угонщикам, не осталось?

— Естественно, — аккуратно добавил следователь.

— Поэтому даже если вся милиция и вся прокуратура, предположим на миг, что мы забросим убийства, изнасилования, хищения государственного имущества в особо крупных размерах и начнём прицельно искать только ваш «москвич», всё равно ничего не выйдет. Потому что разыскивается не машина, а банда преступников. Они действуют с размахом, группой, нагло. Наверняка допустят оплошность, и тогда мы нападём на их след. Такие больше года-двух лет на свободе не проводят.

— Год-два… И моя беленькая раньше ко мне не вернётся?

Наконец, на выручку пришёл Громов и перевёл огонь на себя.

— С вероятностью более 50 процентов не вернётся никогда. 2 месяца — большой срок. Она почти наверняка рассекает где-то далеко от Москвы с изменёнными номерами кузова и двигателя, обнаружить этот «москвич» и привязать именно к вашей потере — совершенно нереально. Либо его уже раскурочили и распродали по запчастям, что более хлопотно, но позволяет навариться, и не нужно возиться с поддельными номерами и поддельным техпаспортом. Единственное, чем вас порадую, после ареста банды следователь поможет составить гражданский иск к угонщикам, в уголовном деле он не облагается пошлиной.

— Ну и что я получу по иску? Шиш с маслом?

Примерно его, подумал Леонид, добавив вслух утешительное:

— Преступники направляются на работу и в период отбывания наказания получают зарплату, из которой вычитаются суммы на погашение ущерба. Если арестованных много, ущерб компенсируется скорее. Но… В вашем случае — и потерпевших наберётся немало. Компенсация будет поделена на всех.

— То есть рубля три в месяц я получу… Утешили!

— Вы — мужчина. И сумеете выдержать удар, — понадеялся Леонид, но услышал в ответ лишь:

— Пойду — напьюсь. В милиции правды не сыщешь, — и ушёл, хлопнув дверью.

— Спасибо, мужики! — районный следак был совсем зелёный, 20 лет с небольшим, только после юрфака МГУ. — Все глухари — на мне. Все жалобщики, что менты мышей не ловят, тоже косяком валят ко мне, и им не объяснить, что следователь — не милиция. Раз сижу в милицейском здании и в милицейской форме, кто я ещё?

— Пролетарий ментовского труда. Как и я в недавнем прошлом. Сергей Михайлович, что-то нашлось особенное?

— Ничуть. Как и ожидалось. Работают чисто, на местах происшествий преступников никто не видел. В паре машин стояли примитивные противоугонки, их обошли. А так… Владельцы щётки стеклоочистителей снимают на ночь, чтоб не спёрли. «Берегись автомобиля» видел каждый. Но никто не думает, что на его машине уедет с концами кто-то другой.

Они созвонились с Айварсом, переворошивших уголовные дела в другом РОВД, с соблюдением принципа всесторонности, полноты и объективности до приостановления производства всё смотрелось замечательно, в отличие от реальных результатов розыска преступников. Громов велел ему закругляться и топить в Кировский.

В машине при гарантированном отсутствии лишних ушей Леонид сообщил единственное, что ему удалось заметить:

— Гельфрейх тоже подозревает, что замешаны милиционеры. Не обязательно из УР, но явно из этих двух районов, уж больно гладко все эпизоды вписаны в их границы.

— В других не воруют? — саркастически заметил Айварс.

— Само собой. Но там обычные, «человеческие» кражи. Машины находятся, некоторые целиком, если покатались и бросили, или со снятыми колёсами, аккумуляторами, приёмниками, частями двигателя, лобовыми стёклами, информация об угонах кочует в воровских кругах. А эти два района — как чёрная дыра. Даже любители погонять на чужих тачках в них не лезут. Мистика! Или заинтересованность.

— Конкретно Гельфрейх ни на кого не указал? — уточнил Громов.

— Нет. Но ещё одна интересная деталь. Первые провалившиеся засады они соорудили совместно с сыщиками из районов. О последней, что любопытно, им не сообщали, привлекли только МУРовцев, успех — тот же нулевой.

— То есть крыса завелась и в МУРе… Либо с первого раза не вышло, угонщики тоже иногда отдыхают. Значит, делать засаду самим — наш един-нственный шанс? — спросил Айварс. — Сергей Михайлович, вас же жена не отпустит на ночные бдения. Не командировка же…

— И без командировочных, — Леонид вспомнил финансовые страдания латыша. — Но втроём — это фигня. Предлагаю привлечь Карапетяна.

— УБХСС будут ловить автоугонщиков? — не поверил Громов.

— Значит, вы мало с ними общались. У них сейчас новое поветрие — бороться с любыми преступлениями, связанными со злоупотреблением служебным положением. Если бы кто из них с нами ездил в Загорск, немедленно настрочил бы рапорт: личной сиськой изобличил двух сотрудников РОВД, злоупотребивших полномочиями и статусом работников милиции при сокрытии кражи особо важного объекта. В плане изобличения ментов наши с ними обязанности и полномочия отчасти продублировались.

— Я это упустил, — признал старший группы. — Что же ты захочешь от них?

— Организовать мероприятия, которые не провести по бухгалтерии прокуратуры. Разве что Айварс очередной раз стрельнет деньги у родственников.

— Отцепись… — проворчал тот.

— Вот, с Айварсом в качестве добровольного жертвователя не получилось, продолжил Леонид. — Давайте всё организуем красиво. Меня видели начальник МУРа с заместителем да следак в Кировском, Айварса — только следователь, сидящий на нераскрытых?

— И тот почти меня не видел, убегал на выезд. Мельком глянул, вывалил мне стопку глухарей, их я смотрел в ком-морке для вещдоков, там тесно и воняет. Помните у Райкина? Раздавил поллитру в антисанитарных услов-виях! Так и я — раздавил пачку глухарей, ничего из них не выдавив. Зато условия как в греческом зале…

— Схема вырисовывается. Просим Карапетяна снять квартиру. Чтоб воздух свежее после конуры с вещдоками — поближе к Ботаническому саду. Айварс вселяется и как последний придурок бросает «волгу» у подъезда. Не смотри на меня печальными европейскими глазами, не свою личную, а эту. Карапетяна попросим в МВД сварганить другие госномера, менты легко пробьют, что эти номера — прокурорские, не будем их смущать.

— Чёрт… Лёня, не понимаешь. Мне эта — как своя. Каждый болт перекрутил.

— Тогда личную, — нейтральным тоном ввернул Громов.

— Не-е-ет! Тем более только на следующей неделе заберу. Нет сейчас исправных свобод-дных.

— Дальше продумаем детали. Один УАЗ-буханка с гоп-командой внутри — задержать или хотя бы перекрыть выезд угонщикам, если успеют завести. И одну машину преследования на случай, если вырвутся со двора, — продолжал фантазировать Леонид. — А ещё бы передатчик внутрь и пеленгатор в машину преследования.

— Да-а! У нас в Латвии популярна охота на лис. За лису работает передатчик, сигнала хватает на километры. Охотник бежит с пеленгатором, определяя направление. Так что преследующая машина может даже немного отстать, — Айварс воодушевился. — Если найти такой передатчик, я превращу в антенну бампер, изолировав от куз-зова. Или весь корпус как антенна… Проверим!

— Хорошо! — утвердил Громов. — Но мне ещё нужно согласовать аферу у Каракозова. До обращения в УБХСС. Всё же подвергается риску материальная ценность — служебный автомобиль. Да и мы фактически провоцируем преступный мир на новое преступление. Надеюсь, идея ему понравится. Айварс! Ты самый красноречивый на бумаге. Возвращаемся на Пушкинскую, и срочно рисуй план операции — на страничку.

«Добро» они получили немедленно, Громов позвонил Самвелу, колёсики закрутились…

Леонид использовал очередной контакт с УБХСС своеобразно. Уже на следующий день, благодаря звонку Таги Заде, у дома около проспекта Вернадского притормозил ЗиЛ-фургон с надписью «Мебель», экспедитор взял деньги ровно-ровно по чеку и по госцене, не копейки больше, пара дюжих грузчиков затащила стенку, кухню и раскладную тахту на этаж, через час явился вежливый мастер, повесивший кухонные ящики на стену и подключивший сантехнику. Сервис на таком уровне, который и москвичи 2020-х годов видят не всегда.

Поскольку в подготовке операции «Ботаник» (из-за близости Ботанического сада) Леонид принимал лишь эпизодическое участие, а больше всего времени занял поиск и съем квартиры, выдался спокойный конец недели. Собственноручно прикрутил патроны к висящим с потолка проводам в комнате и прихожей, на кухне повесил простенькую люстру, купил бытовые мелочи. Подклеил обои, кое-как прилепленные очень советскими строителями-отделочниками, они начали местами отслаиваться. Наконец, перевёз вещи из общежития.

Ещё нет холодильника, вместо него — сумки, вывешенные за окном на мороз. И телевизора, и стиралки, и ещё кучи всего. Но квартира в новостройке всего за два дня стала приобретать жилой вид. Надо бы ещё что-то музыкальное — заглушать стук молотков в свежесданном доме, где даже лифт не запущен. В подъездах и рядом с ними полно строительного мусора, на улице его заметает снег. Всё со временем устроится…

В пятницу после обеда, когда строгая мадам гарантированно вне дома, набрал калининский телефон:

— Поздравь! Въехал в собственную квартиру! Не хочешь глянуть?

— Привозить красивую подружку? — немедленно и со смехом откликнулась Леночка.

— Скоро Айварс снимет квартиру или получит свою — тогда подружку. Тахта у меня двуспальная, на троих не хватит… Да мне тебя одной хватает!

— Последнее ты правильно сказал. Сейчас, обожди, у меня где-то под руками расписание… Вот, в пять вечера встречай на Ленинградском вокзале. Как в прошлый раз.

— Стоп… — опомнился Леонид. — А экзамены?

— Во вторник ближайший. Не волнуйся, я почти всё выучила, уже только повторяю. Как раз маме скажу — иду к подружке зубрить всю ночь. Про «всю ночь» не совру!

Простая милая девочка. Не то чтобы по уши в неё влюблён, с учётом прошлого жизненного опыта слишком стар, чтоб погрузиться в любовный омут по уши, несмотря на гормональный фон довольно молодого тела. Но привязанность к Леночке растёт…

А что она готова плюнуть на всё и нестись в Москву, наплевав на строгий наказ мамы «блюсти себя и не портить репутацию», дорогого стоит.

Предчувствие приятных выходных несколько потеснило мысли о предстоящей непростой операции с угонщиками.

Конец 2-й части.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.