1945 год. Дрезден

Весна царит в небе, высоко бегут тучи, и синева в разрывах прямо ангельская: высокая, чистая, свежая до опьянения.

А внизу – холодно и мертво. Земля в руинах, сплошной битый камень. Висит над землей перина вонючей взвеси, несет гарью, горелым мясом. Зато налетов давно не было, канонада стихла, лишь время от времени рявкали одиночные выстрелы.

Трофейная команда разбирала развалины дворца. Долгое время в нем обитали разного рода скопидомы, курфюрсты и князья, стаскивая к себе награбленное у трудового крестьянства и работящей молодой буржуазии.

После того как союзники «отутюжили» город, от дворца осталась половина, часть стен обвалилась. Попутно выяснилось, что гитлеровцы многое успели вывезти и рассовать где-то по «крысиным норам». Однако кое-что и оставалось: хрустели под сапогами осколки простого стекла, богемского хрусталя, саксонского фарфора.

Саперы уже прошли, но предупредили, что могут быть сюрпризы. Для подстраховки запустили первыми штрафников. Кто что находил, тащил к импровизированному столу – это была дубовая княжеская дверь на рабоче-крестьянских козлах. За ними стоял капитан из культурной комиссии, высокомерный красавец бегло осматривал находки, бычась через пенсне, и выносил приговор: что-то без малейшего почтения отправлялось на выброс, в тачки, вместе с боем и щебнем, что-то капитан указывал упаковывать в ящики. И все-все записывал в толстую тетрадь. Он работал, не отвлекаясь, не поднимая глаз, лишь в какой-то момент позвал:

– Зимин, замените.

Подошел старшина, занял его место, а капитан снял пенсне, потирая переносицу, размял плечи, шею и прошел, якобы гуляя, с улицы в музейный зал. Стена обвалилась, и помещение было открыто для всех. Когда-то тут было красиво и таинственно, теперь же только красиво, правда местами. Сохранившиеся стены были отделаны мерцающим зеленым мрамором, а колонны, подпирающие чистое небо, – русским малахитом и лепниной с позолотой. Даже некоторые экспонаты частично сохранились. Били, как птицы крыльями, гобелены, изрезанные полотна. Из груды боя торчал ангел с прекрасным лицом и отбитым крылом, глядя искательно в небо и пытаясь высмотреть того, кто его оттуда сбросил.

Капитан подошел к месту, где стена обрушилась, а огромное зеркало устояло, даже полотно не треснуло. Остановился, ощупал тяжелую позолоченную раму, рассмотрел свою собственную персону, провел рукой по щеке, как бы проверяя, не пора ли бриться, вынул гребень, пригладил волосы и лишь после этого направился к одному из штрафников, работавшему на отдалении от остальных. По мере того как приближалось командование, он махал лопатой все старательнее, поднимая вокруг себя густую пыльную завесу. Здоровенный, кудрявый, бровастый и весь черный как из трубы, только белки блестят и зубы.

Капитан, разогнав пыль ладонью, похлопал его по плечу:

– Ну-ну, выдохни.

Тот моментально выпрямился и браво козырнул:

– Слушаюсь!

– Вольно. Кто таков?

– Рядовой Васильев, пятьдесят шестая отдельная штрафная!

– Васильев, значит. И небось Вася?

– Так точно!

– Статья?

– Сто седьмая, сто шестьдесят вторая[1]!

– Оно и видно. Сейчас что стащил, Вася?

– Не могу знать!

– Подскажу. Что в вещмешок спрятал?

– Когда?

– Только что.

Васильев уже нагло, без малейшей тени смущения, отрапортовал:

– Никак нет, ничего не прятал! Согласно приказу, упаковал подручные материалы, чтобы представить…

– Достаточно! Открывай мешок!

Там лежала уйма золота: часы курфюрста саксонского Иоганна, табакерка Кристиана Первого, несколько помятых, но, несомненно, золотых бокалов. Были и мелочи: подстаканник, пуговица, шкатулка – закрытая обыкновенная шкатулка с медными накладками по углам.

– Откройте! – приказал капитан.

– Никак не смогу, ключей нет.

– Я не спрашиваю, есть ключи или нет. Откройте!

Васильев вынул из-за воротника булавку, ковырнул крышку, и она открылась. На синем бархате лежали фигурки – какие-то аляповатые и уродливые, и все в масках: старик с бородой клинышком подбоченился, будто ему все должны, и выставлял из камзола свое бледное пузо. Важный пузан в черном балахоне – длинном, но распахнувшемся на выпуклом животе. Еще один – кривой, в зеленом и желтом одеянии, с высунутым языком и дурацкой хитрой рожей. Лишь одна из всех была красавицей в цветастом, бессовестно открытом платьице, да еще и ножку перламутровую выставила.

Все по-своему уродливые, в цветастых одеждах, и у всех одинаковые туловища – светлые, и в каждом что-то темное. У кого капля нефти застыла, у кого едва видная муть, как смола подо льдом, или темная «родинка» над грудью.

Все это капитан осмотрел, оценил и похвалил:

– Хороший вкус, Вася Васильев.

Вася осторожно признался:

– Красиво же.

– Не золото, а все равно красиво?

– Видно, что старались люди, – согласился Вася.

Он что-то еще хотел сказать, но промолчал, наткнувшись на ласковый и ожидающий взгляд капитана.

– Ну что же ты? – улыбнулся капитан. – Неужто придется обыскивать?

Васильев, вздохнув, вынул из-за пазухи еще одного урода – «родственника» уже имеющихся. Это был Арлекин, весь в красных, желтых, зеленых, черных лоскутах. Шутовская шапка набекрень, и лицо жуткое: в прорезях полумаски белая глазурь, пустая, без зрачков, рот растянут в мертвой улыбке, между ног – лихой конь на палочке.

– И какой цыган пройдет мимо лошади, да, Вася?

Васильев что-то забормотал, и капитан слушал, с пониманием кивая, лишь однажды спросил по-отечески:

– Тебя за что сюда спустили?

Тот обрадовался вопросу, зачастил:

– Да ни за что! «Языку» шею свернул, случайно же! И сейчас, гражданин капитан, я нечаянно, бес попутал!

Он продолжал оправдываться, бубнил что-то себе под нос, а капитан, слушая, извлек пистолет, потер о рукав, как бы стирая пыль, и, продолжая внимать объяснениям и кивая, неуловимым, мягким движением захватил локтем Васину шею, притянул его к себе, лоб в лоб, и вполголоса проговорил, словно читал по написанному:

– На основании директивы Военного совета Первого Украинского фронта об усилении борьбы с мародерством в прифронтовой полосе, за хищение культурных ценностей, имеющих государственное значение, в условиях боевых действий штрафник рядовой Васильев подлежит расстрелу. Подпись: капитан Савушкин Эл Дэ.

Дуло уткнулось в пустое брюхо, боль привела в чувство, и Васильев дернулся, но капитан держал его намертво. И тут жахнуло. Брызнула зеленая крошка, осыпалось старое зеркало, и лишь затем пришел гул – тяжелый, вязкий, разрывающий барабанные перепонки – и послышался взрыв.

Капитана швырнуло вперед, они столкнулись головами, и Васильев увидел, как у того брызнула кровь из глаз, из носа.

Раздался второй взрыв. Васильев рухнул бревном, вжался в землю. Кто-то издалека, словно с того света, вопил: «Накрыли! Минометы!»

…Василий очнулся от тишины. Ее не должно было быть, так как кругом что-то происходило, что-то шумное, только он ничего не слышал. Открыл глаза, спихнул с себя труп – тот отвалился, да еще мягко лег, раскинув руки, – потом сел, попытался осмотреться и снова чуть не рухнул, потому что сильно кружилась голова и тошнило.

А вокруг – никого из живых…

Вася быстро, воровато перекрестился и занялся капитаном: забрал пистолет, красноармейскую книжку, нашел немного денег, сдернул с вялого запястья часы.

Вроде все, пора рвать когти. Он нашел свой вещмешок с расстрельным золотом, вытряхнул – ну его! И вдруг увидел шкатулку – она валялась поодаль, и фигурки поблескивали в пыли. Немного поколебавшись, Вася собрал игрушки, сложил в мешок и золотишко. Нельзя золото бросать. Золото – это фарт, золото – это бахт. Золото всегда выручит…

…В комнате было натоплено, но под кожу лез холод. Печь тут была, но решили не топить – печи часто минируют, – поэтому бойцы приволокли буржуйку и вывели трубу в окно.

Капитан Красницкий Александр Иванович, особист, сидел у буржуйки, держа ладони над чугуном, а то и прижимая их к нему, чтобы прожгло до костей, чтобы вспухли ожоги – боль отвлекала. Глотнул из фляги еще и еще, скривился, потянулся за хлебом – и под руку подлезло проклятое письмо. И снова он его зачем-то взял, грубый лист, от которого пахло так нежно, так знакомо, отчего все внутри сжималось. Но каждое слово прошивало насквозь: «я устала, устала», «не прошу прощения», «со Львом родственные души», «твоя грубость, и, извини, ты стар»…

«Дура душистая, свинья в чулках! А Лев – сопляк смазливый, культурный подлец, потаскун! Выручал его, прикрывал, не раз спасал от смерти, тащил раненого из-под обстрела – а он вон как отблагодарил».

Красницкий выпил еще раз, вынул из кобуры вальтер, запихал его в рот и упер дуло в нёбо. «Сейчас. Сейчас. Надо держать повыше, чтобы наверняка…» От того, что нажал не туда, от масла и холода затошнило, желудок извергнул скудное содержимое.

Снова влил в себя из фляги, снова потянул дуло в рот – но тут в фанеру, закрывающую окно, постучали:

– Товарищ капитан, разрешите войти?

– Сейчас открою! – сипло выкрикнул Красницкий, быстро приводя себя в порядок, и открыл.

От недосыпа, коньяка и после рвоты он всегда тупел, потому из доклада понял немного. Когда бойцы вышли, Красницкий рассмотрел приведенного к нему человека внимательнее: цыганистый, закопченный, оборванный, гимнастерка в крови. Наверняка контуженый – взгляд плавающий, на вопросы отвечает невпопад, щурится, курчавой головой трясет.

Особист сфокусировал глаза, снова раскрыл красноармейскую книжку и прочел. Удивился – не то слово. Прочел еще раз, потом поднял глаза на «контуженого» и спросил:

– Это ваши документы?

– А? – гаркнул тот.

Красницкий повысил голос и с расстановкой повторил:

– Это. Ваши. Документы?!

– А! Да-да.

Особист, рассматривая его как диковину, решил еще раз уточнить:

– То есть вы Савушкин, Лев Давыдович?

– Так точно, я.

Тут Савушкин увидел, как у офицера начал дрожать рот и тот вдруг расхохотался во весь голос, хохотал до слез, держась за живот и шлепая по столу ладонью. Успокоившись и утерев глаза, капитан взял со стола какую-то бумажку, бросил ее в печь. Вороша кочергой, он глянул через плечо и помотал головой:

– А ведь сейчас тебе чертовски фартануло, ромалэ.

Чернявый, отбросив фиглярство, понял все правильно и тотчас взял деловой тон. Кивнув на мешок, он сказал с невыразимой наглостью:

– Так вон золото. Оно всегда к фарту.

– Ах, золото, говоришь. – Особист поднялся и потянулся, ощущая, как бодрее забегала по жилам кровь. – Ну, что там у тебя? Выкладывай!

Стали вдвоем выгребать монеты, одна к одной: темные, тертые, с профилями носатых буржуев и диковинными зверями. (Красницкий взял одну, потер между ладонями – пошло живое тепло, полилось по жилам.) Затем выставляли часы, табакерки, бокалы – все туда же, в кучу, которую надлежало описать и сдать. Наконец Красницкий без особого почтения вытряхнул на стол фигурки – уродливые, аляповатые, пестрые, причудливые и при этом притягивающие к себе. Разные – кто пузатый, а кто и надутый, кто развеселый до глупости, кто глупый до веселости, кто с мошной, кто в мантии, – но у всех одно общее: туловища белые с перламутром, и у каждого, если присмотреться, какие-то черные крапины.

Красницкий взял одну, которая изображала девку с голой ногой. Ну, положим, сделано ловко, но тащить все это в Союз?! Место им, в лучшем случае, на пианино, рядом со слонами «на счастье», хотя такие шуты не всякому по вкусу. Для музея разве что, для любителей хлама, которые собирают всякую чертовщину…

– Где взял уродов? – спросил особист.

– А я знаю? Да валялись в шкатулке, под стеной, я и подобрал. Может, тоже ценные.

– «Может», «не знаю», – передразнил Красницкий, все еще благодушествуя, – а ты разве не музейщик, не искусствовед? Кой ляд тебя трофейной командой направили командовать?

Тот мигом заткнулся, развел руками.

– Ладно, – Красницкий свалил фигурки обратно в мешок и сказал: – ценные… на блошином можно будет на бутыль поменять, если такой дурак найдется. Золото я у тебя реквизирую, все по описи, по акту, с печатями. А этих – кивнул он на фигурки, – хочешь, забирай. Толкнешь, когда очухаешься.

В общем, княжеское золото Красницкий изъял, оставив мелочь без внимания.

Поздней осенью снег навалился на Москву бодро, но скоро наступила оттепель, а с ней и тяжелая сырость. Влажно в воздухе, зевать страшно, того и гляди захлебнешься.

Ночная муть разошлась, но все еще хмуро. Первые потоки народа разошлись затемно, вторые тоже схлынули, улицы были почти пусты.

Подул почти весенний ветер, разогнал облака, в прорехах между ними что-то блеснуло, и стало веселее. Подхватил и разный мусор – мокрые газеты, какие-то ветошки-бумажки, – со свистом закрутил, лихо затащил через арку во двор и улетел, швырнув все это под ноги дворнику. Все его труды пошли прахом, он покачал головой и снова принялся убираться.

Тут как раз в арку вошел прохожий. Руки в карманах, кепка надвинута низко, а лицо свое он согревал в поднятом воротнике, торчали лишь покрасневший кончик носа и пожеванная неприкуренная папироска. Прохожий огляделся, как бы соображая, туда ли забрел, или даже любуясь. Совсем недавно тут ничего не было, кроме гнуси и развалин, – а вот уже новый дом, и почти заселенный. Отменный дом. Окна блестят, и легко поверить в то, что за ними никто никогда не будет ссориться, плакать, пакостить, хранить, дрожа и озираясь, грязные тайны.

Кирпичный фасад свеж, острые новехонькие края межэтажных выступов чисты, на балконах нет всякого барахла, даже белье не везде висит.

Налюбовавшись, прохожий попросил:

– Дядя, прикурить можно?

Дворник протянул ему «козью ногу» и тут же покачал головой:

– Якши тугел. Кечкене[2].

– Да якши все, якши, – прикуривая, кивнул парень.

Кепку он чуть сдвинул, чтобы огонь на козырек не попал, и стало видно, что лет ему немного.

– Дядя, там урна горит! – вдруг выкрикнул паренек.

– Где?

– А в арке.

– Где в арка?

– А там! – махнул рукой парень, даже пошел вместе с дворником, как бы провожая, но, как бы невзначай, отстал и, оставшись во дворе один, нырнул в подъезд, так что когда дворник вернулся к метле, то никого не застал.

…В подъезде тоже все было ново, свежо, пахло штукатуркой и краской. Человек с чистой совестью и воображением обязательно ощутит особое, праздничное «переездное» настроение. Тут жильцы наверняка очень любят наводить чистоту для всех, убираются на общих площадках и все еще добродушно ворчат на нерях.

Парень осмотрелся, прислушался, ничего не увидел и взбежал по лестнице, мимоходом отмечая: «Вот единоличники, звонки у всех свои! И дверки-то уж как оббили, ни одной деревяшки нет. Звенят денежки у населения». По опыту он знал, что за таким дерматинчиком обычно живут «как положено»: полы паркетные, жильцы анкетные и обязательно куча невиданного трофейного барахла.

Было бы время – можно было бы тут попользоваться. Но сейчас есть вполне конкретная наводка, гарантирующая барыши, как в кассе.

Он подошел к нужной квартире, быстро постучал оговоренным образом – тук, тук-тук-тук, тук-тук. Тотчас щелкнул замок, и дверь приоткрылась.

Тощий типчик в огромной кепке прошипел:

– Где валандался?

– Значит, надо было, – объяснил парень, оглядывая прихожую.

Ничего себе площадь. И добра завались. Переехали не вчера, а все еще стоят батареи забитых ящиков, на них выжжено: «постельное», «столовое (мамино!)» и прочее. То есть и без этого живут, значит, много чего есть на замену.

– Ну и пес с тобой, – маленький махнул рукой и зашипел, потирая плечо, – к бесу! Собирались, как на парад, все бока болят. – И он перешел к делу, объясняя и тыча пальцами: – «Рыжье» баба на себя навешала, но и осталось достаточно. Оно в секретере в большой комнате. Тряпья богато, одних горжеток завались, и шпингалетин. Тут схрон у него, – указал маленький на книжный шкаф.

Книг была уйма, все толстые, раззолоченные, с различными названиями. Какие-то знакомые: синие – Ленина, бордовые – Маркса-Энгельса, вроде слышанный Плеханов с неведомым Аристотелем – и непонятные: что-то про рабовладельческий Рим и исторический материализм, вестники древней истории.

Парень поскреб затылок: не похоже, чтобы туда лазали. Хотя…

Он присмотрелся: примерно на уровне его глаз ряд книг был недостаточно монолитен, из них выделялось несколько книжек. На одном корешке шла единственная извилистая линия, вытесненная темно-красной фольгой, в волнах которой угадывались то ли песочные часы, то ли тонкая спина. На другом корешке теснился какой-то запутанный крендель «Е. М.» и жирная дымящаяся курица. И еще две черно-золотые, точнее, раззолоченные толстенные книжки, подписанные «Ключи счастья».

Маленький открыл створку, взял одну из «Ключей», открыл, полистал, покраснел, сбросил на пол, приказал:

– Иди урода ищи, я тут пошарю. Стой, надень. – Он протянул подельнику пару перчаток.

– Терпеть не могу, – проворчал тот, но послушался.

Маленький остался потрошить шкаф, а парень пошел в комнату слева по коридору – это была большая гостиная. Осмотрел секретер, комод, влез в шкаф, где лежала посуда, но не было того, что он искал.

Вот спальня – мать честная! Свои причуды у богатых: тут тебе и лежанка на полкомнаты, и еще один комод, набитый крахмальным барахлом. И пианино – вишневое, резное, с коваными подсвечниками.

А вот и то самое. На крышке пианино, рядом с запыленной стопкой каких-то нот, стояла маленькая фигурка.

Какая-то девица в полумаске, но все равно видно, что лиса. Платье будто из заплаток, и выставлена белая ножка как бы невзначай. На голове берет с пером, из-под него пышные золотые завитки. Если не присматриваться, то таких дур фаянсовых сколько хочешь в любой захламленной хате. Но если присмотреться, видно, что каждая заплатка – что-то вроде мозаики, швы на платье все золотистые, едва видимые глазу, и туловище у нее из удивительного камушка. Он неправильной формы, весь в изгибах и выпуклостях, широкий наверху, узкий книзу. Сам камушек перламутровый, и черная точка, как застывшая смола, прямо над верхним краем платья.

Вор взял фигурку, потер о рукав, увязал ее в платок и положил в карман.

Из коридора позвал мелкий:

– Ты все? Я – да.

Управился он быстро потому, что просто повыкидывал все книжки на пол. За ними и был тайник.

– Гля, сколько хрустов! Все, как сказано: за книжками дыра, а там видимо-невидимо!

– Валим! – прервал его парень.

– Ща, библиотеку назад поставлю. – Мелкий начал прибираться, но тут на лестничной клетке затопали: сначала по лестнице, потом прямо на коврике у квартиры, у приоткрытой двери. Потом тот, кто был снаружи, взялся за ручку.

Младший кивнул на вешалку, и оба бесшумно скрылись за одеждой – благо было ее много.

Вошел какой-то гражданин, потоптался на коврике и, откашлявшись, позвал:

– Соседи, вы дома?

Воры поняли, что им подфартило: новый дом, не все друг друга знают. Но гражданин увидел раскиданные на полу книжки и присвистнул. Снова позвал соседей, снова не дождался ответа – и пошел в гостиную.

Воры выскользнули на лестничную клетку. Маленький кинулся было вниз, но парень поймал его за рукав и ткнул пальцем в потолок. Они помчались вверх по лестнице.

Гражданин вышел из квартиры, крикнул дворника. Тот не сразу понял, что надо идти наверх, квакал что-то снизу, но, в конце концов, оставил свою метлу и подошел.

И вот когда они оба уже у квартиры совещались и чесали затылки, сверху чинно спустились двое – паренек с красным галстуком на шее, на носу очки, и девочка в пальтишке, в странно длинной цветастой юбке и беретке. В руках у обоих – по пачке макулатуры.

Оба остановились у открытой двери, и мальчик спросил:

– Товарищи, чем-то помочь?

– Нет!

– А макулатуры нет? – пропищала девочка.

Взрослые громко гаркнули:

– Кыш отсюда!

И только когда ребят ветром сдуло, сосед спохватился:

– Черт, надо же было послать их позвонить в милицию, а теперь придется самим валенки бить.

В итоге побежал дворник.

Тем временем воры уже без помех миновали двор, два квартала, свернули в сквер. Тут начали благоустройство, все лето проваландались, а осенью пошли дожди, и отложили на зиму – в итоге тут пустырь и кругом заборы.

За одним из них воришки и скрылись, поставили лавку, свои «пачки макулатуры» – два фанерных ящика, так мастерски оклеенных газетами, что не отличишь от настоящего старья, – достали и пересчитали деньги. Девчонка, сдернув свою «юбку», под которой таились обычные рабочие штаны, повернула берет козырьком вперед, снова превратив его в кепку:

– Живем, Шурка! Недаром валялась целую вечность.

Она то выстраивала пачки в башню, то выравнивала в шеренгу. Парень, распростившись с дурацким галстуком и очками, наблюдал за ней – сначала сердито, потом недоуменно, потом все больше улыбаясь, наконец, ухватил ее, притянул к себе и принялся целовать. Она завертелась, выкручиваясь:

– Пусти!

Он отпустил.

– Телячьи нежности! Ты урода нашел?

– Нашел, – парень достал узелок и добавил: – только это не урод.

Развязав платок, он заметил:

– Красивая. На тебя похожа. Даже родинка там же.

– Цыц, ты! – она покраснела и спрятала фигурку в свою «пачку», к деньгам.

Парень снова ее обнял, заглянул под козырек:

– Сколько же мы с тобой знакомы?

– А я помню? Вроде с декабря сорок первого.

– Какой же ты дурой тогда была – то ощетинивалась, то ревела. Поганый из тебя был шкет, девчонка куда лучше.

– Дурак, – беззлобно отругала она его, немного постояла с ним в обнимку, потом отстранилась:

– Затекло все, болит.

– Что, когда и куда в следующий раз? – спросил Шурка.

– Так он Ваську пришлет с адресом.

– Мутный этот дурачок, к тому же болтливый.

– Тут не наше дело, – заметила она, – а станет языком мести – так и заткнем.

– А не разболтал черномазый, что за тип, который его посылает?

– Зачем тебе?

– Знать бы, кто это, а то вслепую работаем.

– Да какая тебе разница? – отмахнулась она и указала на деньги: – Хрусты есть, все быстро, чисто, без риска. Забирай свое.

Парень поскреб подбородок:

– Слушай-ка, мне бабосы в общаге неловко хранить. Вдруг кто-то влезет, кто-то увидит… Возьми пока к себе, а там посмотрим.

– Доверяешь?

– Как себе.

Девчонка прищурила глаза, небольшие, морозно-серые и очень бойкие, в густых темных ресницах:

– А ну как обману?

Он осмотрелся – никого в парке, – снова обнял ее так, что ребра хрустнули:

– Не обманешь.

– Пусти, я девушка слабая, – отстранилась она. – Ну а все-таки. Вот заметут, давить станут или пугать, а я и испугаюсь.

Он улыбнулся, запустил пальцы в ее густые светлые волосы, ткнулся лбом в лоб:

– Тогда из-под земли достану и шею сверну.

Она возмутилась – то ли шутливо, то ли всерьез:

– За что?!

– Как же, чтобы на меня не навела. А то расколешься – а я в тюрягу больше не пойду.

Шурка отстранил ее и приказал:

– Беги! И ни капли, поняла?

Дворник позвонил в «ноль-два», быстро подтянулся участковый, сообщил на службу квартиросъемщику. Пострадавший попался недоверчивый, разговаривал заносчиво, но соизволил пообещать, что скоро будет.

А тут появилась обитательница вскрытой квартиры, фигуристая красотка на излете сорока – сорока пяти. Одета по-барски: уже зимнее пальто бордо, на шее чернобурка, шляпка с вуалью и мушками, сапожки с опушкой – все невероятно красивое и, похоже, трофейное.

И весьма элегантно она тащила корзину, из которой махал хвостом мороженый судак. На локте с шиком висел дамский ридикюль, не стесняясь соседства набитой авоськи.

Участковый решил сначала, что это жена, но та весело просветила:

– Домоправительница я.

– Чего ж не?..

– А мне девичья свобода дороже.

– То есть вы гражданину Глебову…

– Прислуга! Мне достаточно.

«Прислуга» держалась по-хозяйски, и видно было, что женщина добросовестная. Но очень суетливая: оттащив припасы на кухню, попыталась навести порядок, книжки вернуть на место, но участковый запретил. Тогда она, продолжая стрекотать, рванула с тряпкой по комнатам – он ее с трудом перехватил и усадил на стул.

– Не надо ничего трогать.

Та ничуть не обиделась, а объяснила:

– Я как понервничаю, сразу убираться начинаю. Ну нет так нет. Тогда чаи гонять?

Участковый колебался – вроде на кухне ничего не тронуто, но кто знает? – и отказался. Хлебосольная дама озадачилась:

– Что ж делать тогда? Смотреть, что пропало? Так откуда мне знать, к тому же еще не все распаковали…

Милая была дамочка, но уж больно активная. И прописки у нее не оказалось. Но это дело лучше не ворошить, к тому же сейчас начальство подъедет.

Участковый спросил имя и отчество – она оказалась Галиной Остаповной – и поинтересовался, откуда она вообще.

– Из Сум, я у Лени… то есть Леонида Ильича, еще на старой жилплощади трудилась. Эту ему дали, так я теперь тут.

– Хозяин один, ни жены, ни детей?

– Ни, никого.

«А комнаты-то две», – отметил участковый, у которого на пятнадцати метрах жили пятеро.

– Кем он у вас служит?

– А что-то вроде где-то замначальника, какого-то склада.

– Продуктового?

– Да если бы. Мне б тогда не пришлось по лабазам-рынкам бегать. Так я, может, хоть пыль…

– Подождем. Вот прибудет хозяин, опергруппа, и все осмотрим.

– Опасаюсь я, что будет ругаться, он же чистюля.

– Заступлюсь, если что.

Скоро все прибыли. Участковый изобразил из себя оцепление с охраной места, то есть встал на лестничной клетке.

Хозяин был пухлым и суровым. Сурово протянул руку:

– Глебов.

И так же сурово с ходу заявил:

– Ничего не пропало.

Старший опергруппы, капитан Полозов, настаивал:

– А все-таки посмотрите, Леонид Ильич. Вот книги раскиданы, может, какие-то ценные издания пропали…

Хозяин дернул щекой, трясущейся, как студень, и покачал головой:

– Нет.

– …или то, что в книгах было, между страничек, или за ними, – уточнил Полозов.

Хозяин вспыхнул и пошел смотреть.

Полозов осуществлял общий надзор, поскольку вмешиваться не было необходимости – все и без него знали, что делать. Работали спокойно, без спешки, делали фото общие, детальные, составляли протокол, обрабатывали поверхности в поисках отпечатков.

Глебов походил со скучающим видом туда-сюда, словно делая одолжение власти, и снова повторил:

– Ничего не пропало.

– Просто так зашли к вам, полюбопытствовать? – влез в разговор один опер из свежего пополнения.

– А вы работайте, работайте, – напомнил Полозов.

Сам-то он и без детального осмотра много чего приметил: и две комнаты у одинокого, официально неженатого хозяина, и избыток скарба, и качество мебели, и множество трофейных вещей. Только на виду были: мешок шпингалет, патефон, набор пластинок, пара немецких лыж, аккордеон с потемневшим золотым вензелем.

В комнате, служившей спальней, красовалось пианино. Отменное, марки «Циммерман», такому место в Доме культуры или в музыкальном училище. Довольно пыльное, то есть тут никому не нужное: у самого хозяина пальцы как сосиски, он вряд ли играет. Может, прислуга?

Полозов вышел в коридор. Там вмешивалась в разговоры оперативников Галина Остаповна, которая втолковывала про трату собственных денег, а потом вообще заявила, ткнув пальцем в книжный шкаф:

– А чего ж не пропало, пусто же.

Хозяин открыл было рот, но тут же захлопнул его.

– Где пусто? – заботливо спросил Полозов.

Но уже слепому было видно, о чем речь. В задней стенке книжного шкафа зиял темный прямоугольный провал. Ранее его закрывала фальш-стенка из тонкой фанеры, которая стояла теперь на соседней полке между книгами. Сам тайник небольшой: неглубокая полость между фальшивой панелью и настоящей задней стенкой шкафа. Внутри, само собой, пусто.

– Ваш? – спросил капитан, отмечая, что ничего не сломано, не разбито.

– Нет! – свирепо отрезал Глебов. – От старых жильцов осталось, как и книги.

– И что там было?

– Я не знаю, – снисходительно заявил хозяин.

– Так-таки ничего не пропало?

– Ни-че-го. Ну, деньги пропали.

– Тайник точно не вы устроили?

– Нет, шкаф остался от прежних хозяев.

– Но вы о нем знали?

– Естественно.

– Сколько денег там было?

Видя, что гражданин Глебов собирается продолжать ловчить, Полозов напомнил:

– Гражданин Глебов, сокрытие – это преступление.

– Я ничего не скрываю! – возмущенно выкрикнул тот.

– Ну как же не скрываете? То не знаете, то все-таки знаете, то не пропало ничего, то ничего не пропало, кроме денег.

В разговор вмешался еще один гражданин в штатском, тоже, как и хозяин, пухловатый, представительный, но крайне добродушного вида. Он не прибыл с группой, он вообще непонятно откуда появился и неясно как давно проник в квартиру:

– А мы с Леонидом Ильичом сейчас пройдем на кухню да все и выясним.

Полозов козырнул, а гражданин, предвосхищая вопросы неосведомленных, махнул удостоверением:

– Подполковник Богомаз, БХСС.

Глебов сразу как-то сник, а Богомаз, якобы рассеянно оглядевшись, мимоходом поинтересовался:

– Аж две комнаты у вас?

– Так точно, но они того… смежные. И вообще…

– Ну, для одного-то неплохо? – с деланой заботой уточнил Богомаз и повел хозяина на кухню.

Полозов же еще раз зашел в спальню. Во-первых, была одна мыслишка, во‐вторых, признаться, очень ему это пианино понравилось. Дочка в музыкальную школу ходит, тяжело без инструмента. Вот кому он нужен, а кому не нужен – стоит инструмент и пылится.

Полозов позвал участкового:

– Сержант, тут недавно убирались?

Участковый сразу покаялся:

– Так точно, товарищ капитан.

– Почему допустили?

– Галина Остаповна… – сказал сержант, будто это все объясняло. – Не успел остановить, виноват.

– Потом, – махнул рукой Полозов и спросил: – Салфетка на крышке была?

– Виноват, – повторил участковый, – салфетка?

Тут снова толстый Богомаз появился и объяснил:

– Салфетки такие, их обычно кладут на пианино от пыли.

– Никак нет, не было салфетки, товарищ подполковник.

– А пыль была?

– Так точно.

– И кто стер?

– Домработница.

– Это зря, – заметил подполковник, рассматривая полку, – ну да неважно. Галина Остаповна пыль не стерла, а просто впопыхах смахнула, так что все равно видно, что рядом с запыленной папкой нот до недавнего времени что-то стояло. Вот, отпечатавшийся прямоугольник.

– Чем-то могу помочь? – В комнату снова вошел Глебов, но теперь он был в совершенно другом настроении и куда более вежливый.

– Еще как можете. Что у вас тут стояло? – спросил Богомаз.

– Да безделушка одна, – ответил хозяин, – типа слоника.

– Слоник?

– Нет. Что-то вроде балерины, только в маске, и вся в заплатках.

– Скоморошка какая-то, – вмешалась в разговор Галина Остаповна. – В беретке. Срам, все наружу!

– Откуда у вас эта фигурка, не припомните? – обратился подполковник к хозяину.

– Нет. Может, кто-то подарил, или в скупке… нет, сейчас не вспомню.

– Вы пока вспоминайте, – добродушно произнес Богомаз, – все равно придется.

Он влез во внутренний карман пиджака, достал несколько фото, держа их изображением к себе, как карты, выбрал одно и показал Глебову:

– Она?

– Да…

– Ну вот, начало положено, – удовлетворенно кивнул Богомаз.

На лестничной площадке и устроили летучку.

– Что, Макарыч, тот же вариант? – уточнил Богомаз.

– Он, Григорий Саныч, – подтвердил Полозов. – Чисто, без следов взлома, знали, где и что, хапнули только деньги и куклу чертову.

Богомаз чуть запнулся и переспросил:

– Что?!

– Ну, эту, белопузую.

– Хорошо сказал, – хмыкнул подполковник. – Ладно. Расспросил этих двоих? Кто в доме бывал, кто интересовался…

– Как всегда: все гости – приличные люди, чтобы подозревать, – нужны основания, – усмехнулся Полозов.

– Ну-ну. Но квартиру-то он недавно получил?

– Судя по всему, да.

– Разберемся. Дверь оставляли без присмотра?

– Стояли насмерть: нет, и все. Так я Галю в сторону отвел, она и призналась: был грех, вчера выносила ведро, а дверь не заперла.

– Не понял, тут что, мусоропровода нет? – удивился Богомаз.

– Есть, просто она пока не привыкла.

– Ага. И что, сопляки показывались?

– Дом недавно заселен, не всех пока в лицо знают. Дворник показал, что сегодня заходил во двор какой-то пацан, был спокоен, не озирался, даже прикуривал. Куда делся – не знает.

– Ну а на днях, положим, вчера? Должны же они были присмотреться, что да как.

– Дворник клянется, что никакой чужой шпаны не видел. А вот на днях, говорит, шуганул какого-то чертенка со двора.

– И каков из себя?..

– Такой же, как в других эпизодах: лет семь-восемь, чернявый, наглый, круглый.

– Орел, Макарыч! – похвалил Богомаз. – Ты того, который первым зашел в квартиру, допрашивал?

– А надо? Я так, бегло.

– Давай для очистки совести поговорим предметно.

Интересно, что и дворник, и гражданин, обнаруживший кражу, в один голос клялись, что на лестнице никого не видели. Тогда Богомаз прямо спросил:

– Ну а дети, подростки не пробегали?

– Кто-кто? – переспросил гражданин.

Григорий Александрович показал рукой на метр от пола:

– Вот такого рода граждане. Несовершеннолетние.

И гражданин просиял:

– Точно! Двое спускались, пацан и девчонка.

– Какие из себя?

– Да обычные. Паренек в очках и галстуке, девчонка поменьше, беретка большая, юбка длинная. Вроде белобрысая, но… – гражданин развел руками.

– С газета, – добавил дворник.

– Читали, что ли? – уточнил Полозов.

– Несли газета. Много.

– Макулатуру собирали?

– Точно! – подтвердил гражданин. – Спросили про макулатуру, а я их сгоряча шуганул.

– Ясненько. – Богомаз, достав записную книжку, быстро написал в ней несколько слов и показал Полозову. Тот кивнул и вышел, а Богомаз вернулся к разговору: – Еще раз, товарищи, на днях каких-то посторонних детей не видели?

Гражданин сказал, что не знает, дворник сначала сказал то же самое, но Богомаз напомнил:

– Чернявый клоп, маленький. Возможно, цыганенок.

Тут дворник вспомнил:

– А! Был, был. Крутился туда-сюда, я метлой погнал.

– Спасибо, граждане, а мы продолжим расследование.

Всего, согласно протоколу, было похищено восемь тысяч двести рублей. И это составляло примерно годовую зарплату Глебова, заместителя начальника склада № 302-бис управления материально-технического снабжения при Совмине.

Он подписывал все не глядя, а сам так и стлался, пытаясь заглянуть в лицо оперативникам.

– Что вы так разволновались? – спросил Богомаз. – Берегите нервы. Вспомнили что-то про фигурку?

– Нет! – растроенно ответил Глебов.

– Очень советую вспомнить. И вот еще что, – Богомаз чуть подмигнул, – не многовато метров-то?

Глебов начал волноваться:

– Выделено по очереди и норме, по критерию нуждаемости… Вы Савушкину позвоните, он вам представит…

– Всему свое время, – кивнул Богомаз и поинтересовался: – А вы с ним близко знакомы?

Глебов разволновался еще больше:

– Шапочно. Мы ведь про Льва Давыдовича говорим?

– Про него, конечно.

– Встречались.

– Визиты друг другу наносили…

– Простите, не понимаю.

– Поймете, – пообещал подполковник, но тотчас смягчил тон, – всему свое время. Свободны пока.

…Вернувшись в свой кабинет и убедившись, что прямо сейчас он никому не нужен, Григорий Александрович вынул из кармана фотографии, разложил на столе. Извлек из сейфа папку, подписанную «Квартет с Коломбиной. Разное», развязал шнурки и стал заниматься тем, что любил более всего: выстраивать цепь соображений и фиксировать, что все идет – на удивление! – по плану.

Итак, выстроилась серия. Во всех случаях одинаковая схема: явная наводка, разведка, отсутствие взлома, похищены только деньги плюс фигурка, якобы никчемная. И главное – везде «светятся» несовершеннолетние.

Поквартирный обход показал, что из юных жителей подходящего возраста в это время никто не шастал по лестницам. Умница Полозов разузнал: школьники, обитающие в подъезде, дисциплинированно на уроках присутствовали, отмечены в журналах. А сбор макулатуры не объявляли.

Значит, «цыганенок», парень и девица – та же троица, что сработала квартирку на Покровке и на Садовнической. Впрочем, те это люди или какие-то другие – неважно. Главное то, что они делают.

Перевернув фото с Коломбиной, там, где было выведено «ГГ‐71 лит. “ф”», подполковник подписал еще: «Земляной вал, 10, кв. 8, Глебов, 2 ком., один (двое?). Савушкин!!!» На обороте портрета пузатого дурака Бригеллы было указано: «ГГ‐68, Покровка, 22, кв. 3, Юдушкин, 32 кв. м, 3 чел., Савушкин!!», с тылу Тартальи – напыщенного урода в черном балахоне – «ГГ‐73, Садовническая, д. 9, кв. 10, Головлев, 3 ком., двое, Савушкин».

Где-то в огромной Москве, а то и в Союзе скрываются все эти ГГ‐68 и 73. И если бы ему, Грише Богомазу, самому пришлось их разыскивать, то до пенсии не управиться. Но занимаются этим те, кто виноват, так что можно не волноваться. Очень скоро обнаружатся и эти ГГ‐68 – Панталоне с кошельком размером с мешок, – и ГГ‐73 – Арлекин на палочке-коняшке. А заодно накопятся и материалы для разработки конкретно по взяткам да и вообще по хозяйственной части. Давешний Глебов – это же мед сладкий, бери и закатывай.

«Отменно. Разве что время поджимает, – Григорий Александрович переворошил похудевший календарь, сверился с отметками. – Пожалуй, сто`ит придать ускорения, а то как бы не успокоился».

Подполковник снял трубку, попросил город, назвал красивый номер. На том конце провода долго не отвечали, наконец раздраженно промяукала секретарша:

– Да! Говорите, товарищ, быстрее, я занята.

– Я тоже, Машенька. Не хамите тому, кому не следует.

Та без тени смущения сменила тон:

– О, простите, не узнала голоса. Соединяю.

В трубке щелкнуло, заговорил мужчина:

– На проводе.

– Мое почтение, Александр Иванович.

– А, Григорий Саныч.

– Он самый. Как наши с вами дела?

– А что, собственно говоря, вы имеете в виду?

– Да все то же. Есть мнение, что вскоре всплывет инвентарный ГГ семьдесят один литера «ф».

– С ручательством?

– Абсолютно. Так вы не задерживайте.

На том конце провода пыхтели, шуршали бумагами.

– Александр Иваныч, инвентаризация на носу, – напомнил Богомаз.

Собеседник щелкнул зажигалкой, прикурил и пообещал:

– Поторопим. Фюнф минут.

– Давайте. Не будем обманывать братский народ, обманутый Гитлером.

– Не станем, – успокоил собеседник, – конец связи.

Закончив разговор, Григорий Александрович сложил все в папку, завязал на шнурки и убрал в сейф.

Его собеседник, докурив, снял трубку другого телефона:

– Лев Давыдович, говорят, еще одна у вас. Не у вас еще? Так поторопите агентуру. Нет времени… Так именно об этом и хочу напомнить…

Пауза, далее совершенно иным голосом:

– Не забывайтесь. Время, товарищ, время.

На радостях всегда хотелось перекусить. К тому же Гриша Богомаз еще со времен Мясного Бора никак не мог наесться. Привычка нездоровая. Он уже расползся так, что на ковер к начальству ходит в штатском: мундир стал мал.

«Пару бутербродов, и хорош», – решил Григорий Александрович и в порядке производственной гимнастики погнал в буфет, но на выходе из кабинета был выловлен Полозовым:

– Я к вам, Григорий Саныч.

– В кабинет?

– К нам, на минуту. Тут попытка ограбления была, на Сретенке.

– Так-так?

– …на Сретенке, – повторил Макарыч, – в Луковом переулке, дом шесть. Хозяйка с утра пошла на службу, спохватилась, вернулась в свой флигель за перчатками – а из-под кровати вылезает…

– Сцапала?

– Оторопела гражданка. А он еще сообразил представиться глухонемым – глаза таращит, руками машет, мычит. Она пока соображала, он шмыг мимо нее – и сбежал.

– Если сбежал, то о чем толковать?

Полозов невозмутимо объяснил:

– О том, что дурачок участковый просигналил, что в тот же день отловили неподалеку оттуда, на Трубной, Васю Штукина.

– А Вася у нас кто?

– Цыганенок, лет восьми от роду, беспризорник, промышлял кражами.

Макарыч замолчал, и Богомаз поторопил:

– И что? И где? В чем суть?

– А, – спохватился Полозов, – чернявый, круглый, наглый.

– Вот оно что.

– Именно. Штукина-то мы выловили. Ну мы там гражданку из флигеля пригласили, сейчас придет, будем опознание проводить. Я решил, может, вы тоже поприсутствуете, если интересно?

Григорий Александрович, который на голодный желудок соображал неважно, принял соломоново решение:

– Через четверть часа подойду.

Он спустился по лестнице, твердо взяв курс на еду. Однако прямо перед носом прошмыгнула в здание товарищ Елисеева, то есть Введенская.

«Не судьба, голодаем», – понял Богомаз и отправился поприветствовать.

– Катерине Сергеевне!

– Григорию Санычу! – отсалютовала Введенская.

– Какими судьбами?

– Да у вас, говорят, наш Штукин, я за ним.

«О как», – Богомаз удивился, хотя виду не подал, только уточнил: – То есть ваш это Штукин?

– А что – ваш?

– Да нет, забирай, если нужен. А что он?

– Я не все поняла, – призналась Катерина, – но Макарыч сказал, что мне нужно на опознание. Если, дескать, хозяйка признает, то поедет Вася уже в колонию.

– А должна опознать?

– Да не должна. Он клялся, что завязал.

– И получается, что ты ему веришь?

– Так свои люди, который раз видимся, можно сказать сроднились, – хихикнула Катерина и объяснила, что Штукин по-своему легендарный тип – цыганенок, как утверждает, беспризорный и сирота. Твердо стоит на том, что ему пять лет, – само собой, бьет на жалость и стоит на том, что ему пять, но врет, что все девять? Маленький, это да, потому что с ним на руках милостыньку просили лет до трех, потому и не вырос.

– Слабоумный? – поинтересовался Богомаз.

– Скорее, сильно умный. И неразменный пятак. В наш ДПР третий раз попадает. Пропарят его в бане, вшей-гнид вычешут, сопли полечат, оденут-обуют, потом наш эвакуатор отвозит, куда распределят, – а через какое-то время снова звонят, чтобы приезжали и забирали.

– Сбегает, паршивец?

– Отовсюду. Три учреждения уже под внеочередные проверки подвел.

– Но из вашего приемника не сбегает, – заметил Богомаз.

– Говорит, что незачем, ему у нас нравится. Прощаясь, каждый раз обещает вернуться. – Катерина глянула на часы и заторопилась: – Ой, опаздываю!

– Пошли вместе, – предложил Богомаз, – со мной бить не будут.

Оказалось, что она не опоздала. В ожидании хозяйки квартиры малолетний Штукин уплетал пожертвованную тушенку, облизывая толстенькие пальчики. Круглый и низенький, он рос не в высоту, как все нормальные люди, а в ширину. При этом отличался отменной ловкостью и изворотливостью.

Достаточно сказать, что за руку Штукина ни разу не ловили… или ловили, но он умел так поддать слезы и надавить на жалость, что его отпускали, еще и накормив. Может, поэтому он и был такой круглый.

Войдя в кабинет, Григорий Александрович сразу скрылся в подходящий угол, а Штукин увидел Введенскую и обрадовался ей как родной.

– Вася, ты опять за свое?

– Я?! Да ни в жисть!

– А кто снова сбежал? Тебя же в Рузу направляли, там-то что не так?

Парень закатил глазки, черные, с синеватыми белками:

– Что вы, это же Руза! Место царское, люди добрые.

– Сбежал зачем?

– Так поделать ничего не могу, Катерина Сергеевна! Такая у меня охота к перемене мест, такой я воробей вольный…

Введенская глянула на часы и завершила его мысль:

– …куда хочу – туда лечу. Это все понятно, а с квартирой то?

– Какой квартирой?

– А в Луковом переулке, дом шесть.

– Не я это, – твердо заявил Штукин. – Как на духу, Катерина Сергеевна, я ни-ни!

– Смотри, вот сейчас хозяйка придет.

– А пусть приходит! Правда – она всегда торжествует, я в это крепко верю.

– Я тоже, – согласилась Введенская, доставая платок, – дай руки вытру, смотри, весь измазался.

– У меня свой, – важно заявил Штукин и принялся шарить жирными руками по карманам.

Появился Полозов с «подсадными», причем крайне неудачными.

Один был лопоухий рыжеватый пацан, намного старше Штукина, в спортивной курточке и в шароварах. Он что-то толковал о том, что у него горло и кашель, поэтому он не в школе. А мяч под мышкой – «ничего, не считается». Вторая «подсадная» фигура вообще не подходила – ни по полу, ни по возрасту. Это была девчонка, хотя и в штанах, точнее спецовке. Когда она вошла, показалось, что ей лет двенадцать, а когда по-хозяйски выбрала стул и плюхнулась в него нога на ногу, стало ясно, что лет четырнадцать. Она заговорила, нарочито растягивая гласные, – и тут даже привычную Катерину передернуло. Ну в точности манерная перезрелая финтифлюшка, из тех, что с мамашами-домохозяйками отдыхают в Гаграх от зимнего безделья.

– И что делать на-а-адо?

– Сидеть и молчать, – кратко ответил Полозов, усаживая первого «подсадного».

Тот вертелся и причесывался, будто готовился к съемке для фото.

Вдруг Катерина краем глаза уловила, что Штукин что-то не то делает. Точнее, ничего не делает. Обычно мальчишка ни секунды не сидел спокойно, какие-то байки-анекдотики травил, а тут сидел как вкопанный. Мало того – пребывал точно в напряжении. И лицо у него было не блином, как обычно, а вытянулось.

Катерина как бы невзначай повернулась – точно, «заморозился» пацан, и определенно таращился на девчонку. Она сама пригляделась к ней. Ну и чудо! Неприятная особа. Белобрысая, ресницы и брови темные, глаза серые и наглые, нос кверху, рот широкий. И дело даже не в том, что далеко не красавица, было в ней что-то наигранное, препротивное и ужасно взрослое. Оно понятно, что после войны все дети взрослые. Только одни взрослые потому, что окопы рыли, снаряды в три смены вытачивали, а другие – потому что несколько лет могли делать что угодно, ничего не опасаясь, так как по рукам некому было дать.

Катерина себя одернула: «Отставить ненужные мысли, стыдно!» А тут как раз очень кстати позвонил дежурный и сообщил о приходе ожидаемой хозяйки.

Рассадили ребят, впустили женщину – она оказалась дородной, но вполне приятной дамой: недешевое пальто, под ним платье с крупными цветами, шляпка на высокой прическе. Пока Полозов объяснял, что от нее требуется, предупреждал об ответственности, она расписывалась, слушала, кивала, но потом предупредила:

– У меня никакой памяти на лица!

– Не беда, – успокоил ее Полозов. – Не узнаете – просто скажете, что не узнаёте. Итак?

Катерина стояла у окна со скучающим видом – вроде она тут лишь для галочки и порядка. Богомаз – тот вообще окопался, скрылся куда-то за полки, заваленные делами, его и не видно. Интересно, что замышляет? Введенская этого человека знала лет двести, причем даже лучше, чем собственного мужа. Он явно наблюдал за происходящим, но не для того, чтобы что-то понять, а как будто был доволен, словно все шло так, как и задумано.

«Занятно», – подумала Катерина, продолжая одним глазом «считать ворон», а другим – наблюдать.

Рыжий с мячом – ну тут понятно. Просто мальчишка с улицы, просто прогулял уроки – может, у них какое-то первенство любителей футбола. Пожалуй, в милиции впервые и воспринимает все как приключение. Ерзает, вертит головой, но не потому, что нервничает, а просто интересно. Или переживает, что где-то его с мячом ждут не дождутся?

А вот эти двое… Девчонка сидела спокойно. Слишком спокойно. Спецовка на ней как на ученице ремесленного училища, но удачно подогнана. И ботиночки не форменные, а американские, на толстой ребристой подошве. И все-таки главное – это спокойствие. Нормальные дети себя так не ведут, не сидят в милиции так высокомерно, по-барски. Хотя и не нога на ногу (Полозов запретил), но как будто в ресторане в ожидании недотепы-халдея. И смотрела она мимо всех, точно она тут одна.

И очень странно, что Штукин теперь сидит смирно. Обычно его не заткнешь, он болтливый мальчонка, а тут молчит, глаза свои чернющие вылупил, ручки нарочито на коленках, да еще и ладошками вверх – вот, мол, какой я, душа нараспашку.

«А может, просто устал? Тушенки наелся и разморило? Может, не ел давно и теперь впадает в спячку, как медвежонок». И тут же Катерина вспомнила: да нет, он после еды еще более заводной. Заправится каким-нибудь борщом – и с новыми силами бедокурить. А еще казалось, что Штукин смотрит прямо перед собой исключительно ради того, чтобы ненароком не глянуть на девчонку.

Между тем потерпевшая все смотрела и сомневалась. То подойдет поближе, то отойдет подальше, то наклонит голову туда, то сюда. Наконец она повернулась к Полозову с таким видом, который ясно говорил: надоело.

– Слушаю вас, – мягко подбодрил ее Полозов, – похож кто-то?

– Лиц я не запоминаю, – нервно сказала женщина, – и потом, я испугалась, а он еще такую рожу скроил.

– Какую?

– Да что я, как я вам покажу! И вообще, мычал и руками махал, я на руки больше смотрела.

– Значит, никого не узнаёте? – уточнил еще раз Макарыч.

Женщина покачала головой:

– Нет. Да и зря все это, ведь почти ничего не пропало.

Вдруг из-за полок Богомаз резко спросил:

– Что значит «почти»?

Женщина от неожиданности переполошилась, залепетала:

– Безделушку не могу найти. На комоде пылилась. Но это же пустяки, чего вам?

– Момент! – прервал ее Богомаз, вышел из своей «засады» и чуть не ручки к сердцу прижимал, рассыпавшись в извинениях: – Простите, товарищи, мы буквально на пару минут. – Ухватив забывчивую даму под локоток, он увлек ее из кабинета.

Полозов, заметно помрачневший, распорядился:

– Ждем.

Катерина смотрела в окно, но замечала все: как Макарыч, чуть слышно поскрипывая зубами, заполняет «шапку» протокола, что из младших граждан только один ведет себя естественно – ерзает и подпрыгивает на стуле, – а двое других сидят как прилежные детки в лубочном кино. Прошла не пара минут, а где-то с четверть часа. Вернулись и Мария Ивановна, уже заметно успокоившаяся, и Богомаз, чем-то чрезвычайно довольный. Позволил женщине продолжать, и она сказала:

– Извините, товарищ начальник. Не узнаю.

Полозов растянул губы в резиновой улыбке:

– И нечего вам извиняться. Это чрезвычайно хорошо, когда в одной комнате одни честные люди собрались. Правда, ребята?

Рыжик с мячом прыснул, Штукин хихикнул, девица никак не отреагировала – мол, не смешно ей.

Полозов пригласил женщину расписаться, она подошла к столу, доставая очки из сумки, пододвинула бумагу, бегло, невнимательно прочитала, взяла перо. Тут девчонка зевнула, сняла с головы свой огромный берет, встряхнула волосами (светлые, стриженные до подбородка, красивые, густые, вьются), а потом обратно нахлобучила берет, у которого откуда-то взялся козырек.

– Готово, – сказала женщина, поставила перо обратно в стойку, мельком глянула в сторону ребят, поджала губы, но тотчас улыбнулась.

А ручки Штукинские как-то поджались, собрались в горсть, палец большой скрылся внутрь, глаза как шары запрыгали. Но только на мгновение. Секунда – и снова сидит круглый колобок, ручки на коленочках, глазки до`лу.

Полозов, который внимательно подписывал женщине пропуск на выход, спросил:

– Что-то вспомнили, Мария Ивановна?

– Да нет, – ответила она, принимая бумагу, – вот если бы у этой егозы брательник был, то, может, и похоже. Позвольте идти?

– Я провожу, – кивнул Полозов и отправился вместе с ней.

В кабинете повисла тишина. Мальчишка с мячом заерзал, закрутил головой – мол, все уже? Можно бежать? Штукин все корчил из себя примерного, девчонка поправила берет, снова зевнула, теперь прикрываясь ладошкой – грубоватой, с коротко обрубленными ногтями.

– Благодарю за службу, ребята, – сказал Богомаз, – бывайте здоровы и до новых встреч. Не дай бог, конечно.

Штукин льстиво хихикнул, мальчишка с мячом расплылся в улыбке, встал, девчонка высокомерно оправила свои «туалеты». Они пошли к двери, и только тогда Богомаз добавил:

– Лизавета, ты почему не на занятиях?

– В поликлинику ходила, – спокойно пояснила она. – Спина болит и бок. Есть больничный.

– Отлежала? – шутливо спросил Гриша.

Нахалка с серьезным видом посоветовала:

– Не судите о людях по себе. Крайне вредно.

– Правда твоя, – согласился подполковник и добавил: – свободна. Папе привет передавай.

– Передам, – снисходительно пообещала она.

Ребята вышли, а вместо них появился Полозов и поманил Штукина:

– Пойдем, вещички заберешь.

Штукин, хлопая ресницами, спросил:

– А я разве не свободный?

– Пока нет, ты наш любимый и постоянный гость. Айда, не задерживай!

Они вышли.

– Ну и я, что ли, пойду, – сказал Богомаз.

– Иди, – разрешила Катерина и добавила: – Между прочим, что это все было? Что-то замышляешь?

– А! Ерунда всякая.

– Ерунда, значит. А что за безделушка, что-то ищешь?

Богомаз отмахнулся пухлой рукой:

– Да не бери в голову.

Но от Катерины так просто не отмахаться:

– А что за чудо в кепке?

– Лиза.

– И кто у Лизы папа? – терпеливо продолжала Введенская.

– Папа у Лизы Савушкин, Лев Давыдович.

– Я его должна знать?

– Будь ты руководством с бездомными подчиненными, то знала бы. Ведает распределением жилплощади в городе, – вздохнув, ответил Гриша.

Катерина присвистнула:

– А Макарыч с ней так непочтительно. Не видать вам улучшений.

Гриша, уже посчитав разговор оконченным и торопясь в буфет, объяснил:

– Лично я своих обеспечил, а мне и на восьми метрах неплохо.

– Восемь метров. Везунчик, – вздохнула она.

Богомаз попрощался и ушел. Вернулись Полозов и Штукин, последний уже с вещами на выход.

– Поехали, – позвала Введенская, – Яша тебя заждался.

…А Григорий Александрович сделал отметку еще на одном фото – Панталоне с кошельком размером с мешок, инвентарный номер ГГ‐68: «Луков переулок, Сретенка, Савушкин». И подчеркнул последнее слово двумя жирными чертами.

«Где-то еще Арлекин скачет. А не мог он у него остаться? Надо Иванычу дать идею…»

Он снова снял трубку, попросил город и назвал номер.

Неповоротливость и довольство всем – очень хорошая черта. А восемь метров жилплощади – еще лучше. У Гриши Богомаза все подчиненные обеспечены, сам он одинокий, вот и нечего ему роптать.

У других было не так все радужно. Катерина с сыном на птичьих правах обитала на пяти квадратах, которые отгородил ей фанеркой Виктор Эйхе из двадцати четырех своих, положенных на семейство. В итоге Виктор ночевал в основном у себя в кабинете, приглашая жену «у плетня постоять».

Капитан Сорокин тоже проживал в кабинете, непосредственно в отделении, но хлопотал о выделении жилья Катерине, хотя надежд почти не было: нуждающихся слишком много, а квадратов – мало.

В районе сдали новые дома, аж три корпуса. Они выросли как по волшебству, и куда только подевались все эти небрежно расчищенные пустыри, убитые дороги, расселенные гнилые бараки, развалины дровяных сараев?

Теперь здесь красуются новостройки, светло-золотистые, с арками и балконами. Пусть кое-где грязновато после стройки и дворов пока нет, только натоптанные людские тропы и свежесрубленные скамейки, но уже потянулись к чистеньким подъездам подводы и грузовики, затопали по ступеням сотни ног, поплыл в новые гавани разного рода скарб – сундуки, ящики, чемоданы. Знакомились, спрашивали, с какого этажа, сколько квадратов. На весь район – и это не шутка – тянуло из форточек забористыми ароматами новоселья, краской, обоями, пирогами, не печным – центральным теплом.

А вечерами – отдельная песня. Загорались окна, некоторые еще слишком ярким, безабажурным светом, и кто-то пил чай на новых кухнях, а кто-то сидел на лавочках и любовался снаружи.

Счастливчики. Но далеко не все.

Понятно, что исполком первым делом выдал ордера безусловным первоочередникам, но дальше пошли «подковерная» возня, выбиваловка, иными словами – безобразие. У каждого предприятия и учреждения были свои списки на улучшение жилищных условий, кому отдавать преимущество – неизвестно, все заслуживали. В итоге самые воспитанные руководители превращались в кровожадных толкачей.

Списки нуждающихся росли, Моссовет дополнительных участков под застройку не выделял. Руководство зверело – все, и Акимова, и Казанцев (он, к слову, и сам жил в рабочем кабинете), и главврач Шор (тоже обитательница кабинета), и даже Сорокин, – все были готовы рвать и метать, пусть не за себя, но дела это не меняет.

Было ясно, что свободные квартиры в новостройках есть. Но неясно, кому они достанутся. Опыт подсказывал: тому, кто имеет время разъезжать с бумажками, обивать пороги, утрясать, умасливать. «Выбивательные» дела требовали времени и сил. Курьеров для разноса ходатайств в штатах не предусмотрено, однако директор ремесленного училища Казанцев проявил большую сметку, чем остальные: он по кабинетам ездил сам, а доносить «справочки» отправлял весь коллектив по очереди.

Он твердо решил выбить жилье для своих, в первую очередь для мастера Белова. У него скоро прибавление, а в их «пенале» негде и люльку поставить. Пусть сам Иван для себя ничего не требовал, но жена у него такого рода «лесопилка», что того и гляди допилит. И улетит Белов на лучшие условия, благо есть куда.

В ремесленном же мастеров не хватает. Кандидатуру Пожарского зарезали насмерть (неопытен, к тому же судимость). Казанцев попытался задавать неудобные вопросы насчет того, кто без греха и кто работать будет, но был «заметен под лавку»: не война, изыщите.

Изыскивать специалистов на такие условия труда, как в ремесленном, – тухлый номер: учебный план – плотнее некуда, контингент непростой, зарплата, даже со всеми надбавками, – хоть плачь. И чтобы уж совсем жизнь медом не казалась, еще и жить в общежитии. Даже если кому-то позарез нужна московская прописка, все равно неинтересно.

На педсовете возмущались, что директор «ничего не делает». Ваня молчал и краснел.

– Кто саботажник, я?! – вызверился Казанцев. – Списки поданы своевременно! Справки представляются!

Асеева, комендант общаги и завхоз, тут же вскинулась:

– И что, успокоились?! Добиваться надо, требовать!

Вежливый замполит Петр Ионович деликатно прервал ее:

– Погодите, Раиса Александровна, нужно выработать общую линию.

– Какая линия, Петр Ионыч?! За бока брать, с ножом к горлу!

Казанцев пришел в себя, пошевелил бровями и заметил:

– Много желающих брать-то. Боков столько нет. Нужен особый подход.

– Что, конвертик сунуть? – съязвила Асеева.

Это пропустили мимо ушей.

– Семен Ильич, а что, если ходатайство от коллектива? – предложил замполит.

Одобрили, начали подбирать слова, формулировки. Воодушевились все – кроме директора и Асеевой. Директор отмалчивался, Асеева ворчала, что все это безнадега, надо выяснять, кто ответственный, – и да, лично с ножом и за бока.

Колька Пожарский, хоть своих дел имел по горло, за старшего товарища переживал. Но вскоре появился повод переживать и за себя: в их группу запихали… бабу. То есть спустили бумагу, а в ней черным по белому: «Зачислить Савушкину Е. Л. для обучения по специальности “токарь-универсал”».

Чепуха полная! Значит, Кольке в мастера нельзя, а девку в токаря можно, потому что не война. В войну девчата вкалывали наравне, а сейчас занимались бы своим делом! В том же ремесленном есть и другие специальности – повар, портниха, да даже электромонтажник.

И главное, впихнули втихаря и поставили перед фактом. Ильич, к которому Колька подвалил с недовольством, даже слушать не стал, рявкнул:

– Что, еще и с тобой согласовывать?!

Пожарский понял: он не вовремя – похоже, Ильич только что от жилищного начальства, – и сказал:

– Хорошо.

Казанцев, оценив его смирение, объяснил уже спокойнее:

– Девица принята, это решено. По педагогическим показателям. Беспорядочный, но вполне способный товарищ, даже, говорят, что-то умеет, где-то там училась…

Колька попробовал еще раз:

– Да не про это я. Я про вообще… Как при ней уроки вести?!

– Воспитывай культуру, расширяй словарный запас. Хочется определить матом – а ты определяй по словарю.

«Интересно, как это», – задумался Пожарский, и директор, пользуясь паузой, закруглил раз-говор:

– Вопрос решен. К тому же, может, сама сбежит через месяц. Иди, нарабатывай педагогический опыт.

Опыт получился поучительный, содержательный, а вот положительный ли?

Поммастера Пожарский изначально неправильно принял директорское «может, сама сбежит» и принялся третировать. Что-что, а это он умел. Главное – не орать, не злиться, а спокойно язвить по любому поводу: от пары стружек у станка до незастегнутого халата. И овца взбесится, проверено.

Но тут коса нашла на камень.

Савушкина оказалась не такой, как представлялось. Ростом чуть повыше плюшевого медведя, если его поставить на задние лапы, не красавица, а что еще хуже – чертовщиной от нее так и перло. Встречаются такие девчата: в первый раз посмотришь – ну и рожа! Второй раз, придышавшись, глянешь – вроде и ничего, если не придираться. В третий и прочие разы – уже глаз не оторвать, хотя по-прежнему неясно почему.

Светлые волосы, волнистые, коротко стриженные, закрывают лицо – по этому поводу Колька не уставал делать втыки, волосы скрывались под беретом, но лишь на время. Глаза широко посажены, маленькие, серые, быстрые, как зверьки, – стоит уловить взгляд, они тотчас нырк в ресницы, как в заросли. Ресницы – что надо. Рот большой, но тоже красивый, верхняя губа в нитку, зато нижняя пухлая. Когда думает о чем-то, прикусывает ее, а поскольку постоянно о чем-то думает, то и губа вся в заедах.

А еще молчаливая. Поскольку речь шла о бабе, нагло вклинившейся в мужской коллектив, Колька был уверен, что она будет болтать, нахальничать, перечить, вмешиваться в разговоры, делать тупые замечания. Но она с первого дня держалась скромно, слушала молча, повторяла верно. И в то же время, когда мужики начали, козыряя, ее задевать, одного особо борзого она послала так, что он отошел в уголок и некоторое время вытряхивал из ушей слова.

Она не только материться умела. Она еще могла и говорить как-то бесстыдно, маняще растягивая слова, поэтому каждая фраза, произнесенная ею, заставляла уши гореть.

Как и сказал Ильич, в ремесле она понимала. Пальцы у нее были – загляденье, ловкие, каждое движение экономно и необходимо. Свои умения она не выпячивала, но само получалось.

Как-то на занятиях у «штатного двоечника» Михеева сломался резец – сначала один раз, без последствий, но вскоре и другой. Болванку запорол, и станок встал. Колька стал прикидывать, как переустановить заготовку, чтобы обойтись малой кровью, и тут Савушкина предложила:

– Что, если сместить центр вращения вот на столько, – она очертила дугу на торце, – и проточить по новому диаметру – с сорока на тридцать пять.

– Твоя правда. Попробуй, – оценил Пожарский.

Лиза отодвинула Михеева, переустановила болванку в патроне, проверила циркулем, который достала из кармана спецовки, протянула ключ и отошла. Михеев сделал так, как она сказала, и все получилось. Чуть позже Колька мимоходом сказал ей:

– Ты молодец.

– Спасибо.

Колька не мог не признать: Савушкина – парень что надо, хотя и девчонка до мозга костей – а значит, заноза и чертяка.

Вскоре в группе началась возня как раз по женскому вопросу. То разборки на заднем дворе, причем по глупому поводу: кто провожать пойдет (Лизавета жила не в общежитии, где-то в другом районе), то еще какая-то дурь – и при этом Савушкина всегда оказывалась ни при чем. Она могла хлопать глазками сколько угодно, но было ясно, что она виновата. Хотя бы методом исключения: кроме нее, не было никаких видимых причин для безобразий. Обстановка накалялась, Пожарский на занятиях опасался лишний раз отвлекаться – как бы не дошло до дуэли на резцах. Честное слово, вот если бы сказали: «Кого выберешь в группу – вот эту одну язву или троих бывших дефективных?» – Колька без колебаний выбрал бы троих.

Ольга Савушкину тоже «оценила».

Как-то после Колькиной смены она сообщила, что любимого человека ожидает нечаянная радость:

– Идем в МХАТ! На «Три сестры». Представь себе, бесплатно!

Колька скис: развеселенькие планы на вечер. Оля, взяв его под руку, на ходу рассказывала, какие замечательные актеры будут, что пришлось отказать Светке, которая так хотела в театр, и как обрадовался Яшка, который не просто не хотел, но и возмутительно выступил, нос свой противный скривил и нудит: «Очередная веселая история о том, что надо “работать-работать”»?

Пожарский прыснул, а Оля возмутилась:

– Не стыдно? А еще педагог.

– Мне серьезностей на работе вот досюда, – он провел рукой по горлу, – еще и на отдыхе переживать за чужие беды, к тому же выдуманные?

Оля завела шарманку про колоссальное значение драматургии для роста и развития одного отдельно взятого Кольки:

– Нельзя же всю жизнь на одном валу вращаться.

– Я развиваюсь.

– У тебя не развитие, а сплошной рост квалификации. Неужели тебе самому не скучно – только цех да…

– Да ты еще, – не без мстительности закончил он.

Неловко получилось, Оля нахохлилась, но тут, по счастью, нашлось дельце как раз по педагогической части. В укромном углу, где обычно транспорт останавливался на разгрузку-погрузку, происходило незапланированное культурное мероприятие – рыцарский поединок.

Проще говоря, махались, правда весьма культурно, интеллигентно, то есть бесшумно. Ни криков, ни мата, только удары да глухие кряканья, когда кто-то кому-то попадал под дых. И над всем этим возвышалась, примостившись на заборе, Савушкина. Да еще с таким видом, будто понятия не имеет, кто это там метелит друг друга внизу и, главное, по какому поводу спор. А еще у нее под самыми ногами было накрыто для банкета – Лизавета сначала накинула на «стол» газетный лист и лишь потом издала молодецкий посвист.

Сработало куда лучше старорежимного платка на ристалище – оба «рыцаря» тотчас остановились и поднялись.

– А совесть? – спросил Колька.

Эти двое, сбитые с толку трудным вопросом, сопели и переминались с ноги на ногу.

– Драка есть вопиющее нарушение устава, демонстрация нездоровых, хулиганских наклонностей и разложение коллектива личными склоками. То есть – повод для исключения, – просветил ребят помощник мастера Пожарский.

Он подошел, приподнял газетку, как бы приглашая всех полюбоваться банкой с пивом, воблой, и парой надкушенных яиц, и позвал:

– Савушкина!

Та с полным хладнокровием отозвалась:

– Да-а?

– Сами уйдете из училища или докладную подать?

– Почему-у?

– Банкеты на территории закатываете, провоцируете конфликты на почве бытового разложения, – ласково пояснил Пожарский, внутренне ликуя. Близок, близок конец, осталось запилить какой-нибудь товарищеский суд.

Но тут Савушкина промяукала:

– О чем это вы, Николай Игореви-ич?

– О том, что у вас под ногами.

Она подняла брови, бросила взгляд на «стол» и протянула:

– Это? Понятия не имею откуда.

Колька указал на двух сопящих парней:

– А эти?

– Это мы, Николай Игоревич, вели оживленную дискуссию исключительно на производственную тему. Громов, видите ли, говорит, что резать надо после того, как шейку под подшипник выточишь, иначе как канавку-то вымерять…

О как. Интересно.

– И что не так?

– Не так, надо канавку сначала, – снисходительно пояснила Савушкина.

Громов, смазливый здоровяк (и, к слову, толковый ученик), искренне возмутился:

– Что ты несешь?!

– А то, – продолжала она, – если выточить шейку, заготовка станет тоньше, уйдет в биение, а резать на бьющей болванке – минус резец. А на вас и так резцов не напасешься.

Громов не на шутку обиделся:

– Ври больше, она в патроне жестко сидит!

– Не настолько, – она так это сказала, что он обиделся еще больше.

Ну, видать, тут дела амурные. А вот что касается токарного аспекта – тут Колька восхитился, хотя понимал, что надо соблюсти педагогику:

– Не о чем спорить так жестоко. По учебнику Громов прав.

– Я же говорил…

– А если заготовка длинная и недостаточно жесткая, то вариант Савушкиной грамотнее и безопаснее.

– И нечего болтать, – заключила Лизавета.

– Пьянки и драки в общественном месте – это повод для исключения, а не для диалектики, – напомнил Колька. – Делайте выводы, Савушкина.

Она отозвалась своим неприличным манером:

– Мне-е-е? Мне ваши выводы ни к чему. Вы преподаватель, вы и делайте.

Говорила-то Савушкина Кольке, а разглядывала Ольгу. И разглядела, и увидела, и какие-то выводы все-таки сделала, оформив их такой гримасой, что Гладкова еле сдержалась:

– И не стыдно? Подводите людей, да еще и старшим морали читаете.

– А вы тоже хотите? Так поступайте к нам в училище, мы и вас послушаем.

Драки, само собой, не случилось. Оля отвернулась и постучала пальчиком по часам на запястье:

– Нам пора.

– Да уж, Николай Игореви-ич, вы уж не отвлекайтесь, – подхватила Савушкина. – Работа работой, но вы имеете право на более культурный отдых. А не вот это. – И она бессовестно вцепилась белыми зубами в полоску воблы. У Кольки аж слюна потекла.

Первоначальный план был в том, чтобы заскочить в квартиру Пожарского, где он отмоется, переоденется, и оттуда сразу двинутся на спектакль. Однако явление Савушкиной внесло коррективы. Когда они отошли достаточно далеко, Ольга затеяла свару:

– Порядочки у вас. Что это за хабалка страшная?

Колька, который как раз отгонял витающие вокруг призраки воблы, спросил:

– Почему страшная?

– Потому что только хамка может разевать свой жабий рот на преподавателя, да еще при посторонних!

– Савушкина – новенькая.

– Она что, из твоей группы?!

– Да.

Оля сделала несколько вздохов-выдохов, а Колька, чувствуя грозу, закурил.

Гладкова снова завела разговор:

– Девушка учится на токаря?

– Чем плохо быть токарем?

– Ничем. Просто у вас вроде бы их никогда не было.

– Ну а теперь есть девчонки, которым интересны пьесы, а другим интересны резцы да чертежи… – бездумно отозвался Колька. Он сегодня был явно не в ударе.

– Да пиво с таранькой, – закончила Оля, отводя плечи назад, – прямо принцесса царской крови. А тебе?

Пожарский промолчал. Так и дошли до его дома, и он уже подумал, что показалось и все сойдет с рук само собой, но Гладкова завершила свою мысль:

– Тебе, само собой, интереснее второе и третье. Так и незачем насиловать свою стальную волю. – Она развернулась и пошла прочь.

Увы, крайне неудачно было выбрано место и время.

Во дворе куча народу, на скамейке судачили бабки, маячила сплетница тетка Приходько. Что, на виду у всех останавливать, хватать за руки, канючить? Дудки! К тому же Колька сам обиделся.

«А и пес с тобой!» – храбро решил он и не пошел за Ольгой. К тому же светло, значит, нечего и беспокоиться. Пусть походит, продышится, побудет одна и осознает свою неправоту.

К тому же (и это в главных) ни в какие театры не хотелось.

Отмывшись и переодевшись, Колька перекусил тем, что было дома, – консервой с хлебом – повалялся на диване с книжкой, послонялся туда-сюда. Потом решил: не сходить ли в ДПР, в гости к мужикам? Давно не виделись. Он запасся банкой пива и пошел.

Но такой уж день выдался – все шло не так, как надо.

В ДПР Кольку отлично знали, но порядок есть порядок. Вахтерша товарищ Чох никого просто так не пропускала. Поэтому она сначала вызвала на проходную товарища старшего техника Рубцова, а уж он принес пропуск и официально подтвердил, что ничего страшного, гражданина Пожарского и в этот раз можно пропустить. Только после этого товарищ Чох позволила и пройти, и неуставную шутку:

– У тебя сегодня приемный день? Прям ассамблея.

Смысл стал понятен, когда пришли в гараж: гостей там было со всех волостей, аж двое, причем оба из ремесленного и оба знакомые. Один был туда-сюда – Саша Щербин, учащийся из параллельной группы. Зато вторая – заноза Савушкина. Она пыхтела в углу гаража, шваркая напильником. Пожарский узнал ее лишь тогда, когда она повернулась на шум к свету.

Ишь, какая. Волосы под косынкой, взгляд сосредоточенный, губы плотно сжаты, на лбу полоска смазки. Такое бы старание на занятиях! Причем Сашка Щербин стоял рядом, не помогая, а наблюдая. В общем, картина настоящего вдохновенного труда.

По-хорошему, наверное, надо было бы развернуться и уйти. Колька собрался было, но Пельмень уже организовал «стол» на чистой газетке. (Главные ценности – инструменты – лежали, как обычно, на чистом льне.) Он вообще вел себя так, точно, кроме них с Колькой, в гараже нет никого. Завершив сервировку, Андрюха позвал полюбоваться:

– Гля, Никол, – раскрыл брезент, за которым стоял его старый трактор и…

Колька присвистнул. Он видел эту полуторку только тогда, когда она прибыла в ДПР и была страшна, как война: запыленная, помятая, подгнившая. Теперь же капот сиял, вмятины смотрелись как шрамы на доспехах, на крыльях ни следа ржавчины, краска легла ровно, без подтеков, и на изгибах мягко играл свет. Решетка радиатора аж блестела, и фары, одна из которых – Колька точно помнил – была треснута, смотрелись как новенькие. Даже в протекторах на шинах не было ни следа грязи.

– Во! – Колька показал большой палец, но Андрюха остановил:

– Ты погоди, главного не видел, – и откинул капот.

Понятно, что ничего не понятно. Но красиво. Двигатель видно, что не новый, но каждый узел начищен, ни капли ржавых слез, пахло чистым маслом. Не новая машина, а куда лучше – техника старая, все познавшая, но обихоженная и надежная. Раньше была кляча клячей, а теперь стояла, красуясь крутыми боками, без тени былой усталости. Боевой конь-ветеран, все повидавший, отдохнувший, посвежевший, готовый к новым походам и подвигам.

– Ну моща! На какие шиши? Когда успел-то? – спросил Колька.

– Так я ж не один… черт, – Андрюха спохватился, повернулся к ребятам, – вот же, это… Или вы того, знакомы?

– Знакомы. Здравствуйте, Николай Игоревич, – поздоровался Щербин. Он всегда улыбался, легкий и, как выяснил Колька, замещая физрука, сильный, гимнаст отменный.

– Николай Игоревич! Фу, блин! – Андрюху передернуло.

Колька, мысленно махнув на все рукой, разлил пиво мужикам. Чокнулись, выпили, и Андрюха подобрел:

– Эй, мала`я, пиво будешь?

За Савушкину ответил Щербин:

– Лиза не пьет.

– Вот оно как, – протянул Колька, поднимая бровь. Савушкина быстро сделала умоляющее лицо, и он промолчал.

Посидели хорошо, то есть старшие сидели, а Щербин и Савушкина трудились. Андрюха лишь иной раз проходился рукой мастера. По ходу выяснилось, что Андрюха обустроил в гараже настоящий пролетарский факультет обучения с эксплуатацией труда несовершеннолетних.

Надо сказать, что среди дефективных, прибывающих в ДПР, много было дельных ребят (не в смысле что-то подтибрить, они в этом все были академики). Вот Сашка Щербин оказался настоящим механиком – Пельмень его быстро срисовал, как только он очутился в ДПР, выпросил себе его у Эйхе. Так и получилось, что вместо положенных двух недель подучетный Щербин просидел на здешних хлебах почти три месяца. А потом его не отослали с Яшкой к черту на кулички, а определили тут же, в ремесленное училище. И Андрюха имел возможность в любое время, когда не было занятий, выдергивать его на помощь в гараж. Да он и сам приходил и иной раз приносил, как признался Пельмень, позарез нужные детали.

– У Вити-то шиш что выпросишь, – пояснял Андрюха, – а Шурка то маслица подкинет, то свечей, то ламп. И ни копья денег, паршивец, не берет.

– И кто откажется, – признал Колька, – а эта тут при чем?

Пельмень сперва не понял, о ком речь, потом пожал плечами:

– А я знаю? Вертится тут. Пришли вместе, не гнать же. К тому же она тоже полезная, где пальцы тонкие нужны. Знаешь, как она жиклеры чистит – закачаешься! А как клеммы обжимает на проводах!

Поржали, выпили еще пивка, потом Пельмень достал еще из заначки.

На огонек заглянул Яшка, за ним тащился какой-то чернявый колобок, улыбчивый, круглый, в руках узелок. Колька заметил: все его тут хорошо знали, а Щербин даже пожал ему ручонку. Мальчишка, увидев незнакомого Пожарского, поздоровался и представился:

– Вася.

– Вижу, что Вася, – улыбнулся Колька и протянул ему очищенный для себя хвост от воблы.

Тот очень обрадовался, запихал его в рот и отошел в сторонку. Яшка, получив свой стакан освежающего, посасывая плавник, сообщил:

– Во, снова вернулся, пятак неразменный, – и бросил через плечо: – Который раз вернулся, Вася?

– Я циферки плохо помню, – признался тот, сияя, – по этой причине все-все записываю!

– Ты что, писать научился? – удивился Андрюха.

– Не-а, – радостно возразил мальчишка, – все некогда.

Яшка немного посидел, потом увел Васю. И Колька спохватился:

– Елки, время сколько? Щербин, бегом в общежитие, закроют ведь скоро.

Тот было начал:

– Я, Николай Игоревич, как обычно, по пожарной лестнице.

Но Пожарский проявил педагогическую твердость:

– Нет. Пройдемте, граждане.

Пельмень зевнул, потянулся, поскреб живот:

– Айда, провожу вас.

Он вывел всех троих через проходную, на этом распрощались.

Дошли до развилки, где дорога была на электричку. Щербин и Савушкина вместе повернули к станции, но Пожарский вдруг остановил их:

– Щербин, ты куда?

– Проводить надо, поздно ведь.

– Савушкина, где живете?

Щербин ответил за нее:

– На Большом Каретном.

– В общагу не успеешь, – Колька почесал за ухом и нехотя, но решился: – Хорошо, я провожу.

– Я сама, – попыталась отказаться Савушкина, но Щербин безапелляционно запретил:

– Нет!

– Провожу, не волнуйся, – сказал Колька, – а ты, Щербин, бегом в общагу!

Когда погрузились в поезд и отъехали, Савушкина не выдержала и нагло спросила:

– От семейной жизни отдыхаете?

Колька бесцеремонно оглядел ее с ног до головы. А ведь ей бы молчать, как на занятиях, молча она такая интересная, таинственная. А стоит пасть открыть широченную, вся тайна схлопывается и все становится ясно как белый день: обычная вертихвостка, если не сказать хуже. Одна среди двух десятков пацанов, вот и воображает о себе.

Была бы это та же Светка Приходько – выдал бы ей освежающий подзатыльник, она бы и пришла в себя. Но тут учащаяся, а рукоприкладство в учебном процессе запрещено, ибо безобразие. Поэтому Колька собрал волю в кулак и спросил:

– Вы, Савушкина, головушку свою в классе оставляете?

– Хамите? – сощурила она глаза.

– Факт. Во время учебы вы на человека похожи, а стоит занятиям закончиться – и получаетесь похабное существо хуже обезьяны.

– Так это я только когда выпью.

Он с удовольствием подцепил:

– Щербин же сказал, что вы не пьете.

«Ага, зашевелилось, болото! Задело за живое?»

– А при чем тут вообще Щербин?!

– Щербина оставим, – разрешил Пожарский, – а вы прекращайте. – И добавил, как этакий старший товарищ, повидавший жизнь: – Ведь через это вашей сестре может такое повылазить – не обрадуетесь.

– Я сирота, – сказала Савушкина, – одна у папы. Ну я-то ладно, а вы лучше скажите: это кто с вами был – жена, любовница?

– Вам какое дело?

– А вам?

– Я преподаватель.

– А преподавателям нельзя? – вскинулась Савушкина, но все-таки разумно заткнулась.

Воспользовавшись тишиной, Колька начал вещать, как добрый старый наставник:

– Нехорошо. В особенности такой, как вы. Я же вижу, что вы умница. И ваш как бы спор с Громовым это показывает. И даже мой друг, Андрей Владимирович, очень вас хвалил за сноровку. А он редко хвалит…

– Велика наука!

– Велика! Откуда, кстати, умения?

– Откуда-откуда, – заворчала Лиза, – от рождения. С войны, вот откуда.

– Видите, главное есть! Поработаем, обточимся, лишнее снимем – и выйдет из вас замечательный мастер.

– Да кто вам сказал, что мне все это нужно?!

Снова зародилась робкая надежда: может, все-таки сама уйдет? – но Пожарский изобразил обеспокоенность:

– Как кто? Директор. Когда я возмущался, что девчатам у нас не место.

– Ловко вы умеете слова гнать, – признала Савушкина и замолчала – наглухо.

Пожарский даже успел всхрапнуть до вокзала. Сошли с поезда, направились пешком в сторону Каретного – Савушкина категорически уперлась и не желала на чем-то ехать.

Пошли дворами, оставляя за спиной вокзал. Было темно, фонари какие-то были, но не горели, а те, что горели, только бросали грязно-желтые пятна, в которых тонули их растянутые тени. Колька скорее уловил, чем увидел, как она споткнулась о щербину в тротуаре, и подхватил ее под руку. Она нервно отдернула руку и процедила:

– Перестаньте. Тоже мне кавалер.

– Не пори чушь, – посоветовал он, – лучше скажи, зачем пацанов начала выгораживать?

– Это когда?

– Во время драки в училище. Чтобы другие из-за тебя не огребли?

– Не ваше дело!

– Не мое, а все равно. Заступилась, хотя что тебе до них? Или чтобы Щербин не узнал о том, что ты все-таки пьешь?

Она повторила еще злее:

– Не ваше дело!

Колька был полностью согласен. Дела ему не было никакого. До чего ему действительно было дело – где сейчас Оля. Пошла, наверное, в театр со Светкой. Или сидит дома, дуется, а в театр отправила Палыча с мамой.

Но хотелось все-таки дожать, раз уж зашел такой разговор.

– Мое, – заявил он, – я был против вас в группе, а теперь радуюсь. Вы молодец.

– Бросьте ваши…

– Помолчи, а?

Странно, но она послушалась, а он продолжал:

– Что строить из себя пес знает что? Ты знаешь много, умеешь много, на тебя мужики смотрят – им стыдно знать меньше. Я дурак, что ли, чтобы считать, что это плохо?

– Нет. – И она снова замолчала.

А Колька стал переживать про себя. Сколько раз он давал себе слово: да будь ты помягче, подбирай слова, что за привычка такая – грубить? Ольга такой человек: сто раз стерпит, на сто первый так взорвется – куда там фугаске.

Думал Колька об Ольге, беспокоился тоже о ней, а шел под руку с другой – бывает. Снежок начал идти, не торопясь, постепенно, Колька поднял воротник шинели, а Савушкина шла по-прежнему нараспашку, держала голову вверх. Постепенно Колька перестал думать об Оле и начал думать о Лизе. Пришел к выводу, что нет, она неплохая. Главное – умеет слушать и, когда надо, молчит. Даже молчать умеет, на тебя глядя, да не просто, а с радостным удивлением, поглядывает искоса и восхищается. Мало того что умница, еще и хороша. До Ольги ей далеко, но до Ольги всем далеко, как до луны.

Колька чуть не треснул себе по уху – что за туман в голову лезет? Или это потому, что Москва пуста, кружится снег, тихо? И тишина, которая не висит, а точно затягивает. И Лиза рядом, все всматривается, как в сложный чертеж, расшифровывая. Колька, потеряв терпение, попытался перехватить ее взгляд – не удалось. Она смотрела строго вперед, а щеку все равно жгло.

Когда свернули на Большой Каретный, Савушкина сказала:

– Тут недалеко, я дойду. До свидания. – И пошла, не дожидаясь одобрения.

Но тут же дунул ветер, закрутив легкие снежинки, и распахнулась дверь пивной, откуда повалили пар, мразь, хриплый смех и какие-то мужики, один из которых сказал: «Оба!», имея в виду именно ее, Лизу. Пожарский в несколько шагов догнал ее, передвинул Лизу к себе за спину и глянул на мужика так, что тот мгновенно растаял во мгле.

– А вы в самом деле хорошо обо мне думаете, – сказала Лиза. – Даже слишком. Ну, пойдемте.

Прошли в молчании, остановились у ее дома, и Колька удивился: дом был очень хороший, в таких обычно обитают не родители токарей.

– Ты здесь живешь? – уточнил он.

– Здесь, – подтвердила Савушкина, – что, не похоже? Можете зайти, но папа…

– Не надо пап!

– Я тоже так думаю, – одобрила она – а то он вон, уже выглядывает из окна.

В самом деле, на четвертом этаже занавеска была одернута и кто-то прилип с той стороны стекла, таращась вниз.

– Я пошел, – сказал Колька.

Действительно, пора уже уходить: вскорости уйдет предпоследняя электричка, а там и до последней недалеко. Да и обаяние одиночества развеялось, кто-то уже шел сквозь арку, слышались голоса. Но Савушкина почему-то медлила. Стрельнув глазами в сторону арки, она ухватила его за воротник, подтянула к себе и поцеловала. Это произошло так быстро и неожиданно, что Колька не успел ни отлепить ее от себя, ни отскочить. А Савушкина громко сказала:

– До завтра, Коленька, – и только после этого нырнула в подъезд.

…Задыхаясь от сдавленного хохота, она взбежала по лестнице и открыла дверь своим ключом. Он уже стоял в коридоре, скрестив руки на груди: черные, с сединой, волосы встрепаны, рот дергается, глаза бешеные.

– Как все это понимать? Ремня захотела? – процедил мужчина; видно было, что он едва сдерживается.

Стаскивая ботинки, Лиза бросила:

– Только попробуй!

Она не успела уклониться – он отвесил ей тяжелую пощечину.

– Поговори так с отцом – шею сверну!

Тряся губами и потирая щеку, Лиза прошипела:

– Это тебе выйдет боком. Отец он мне, ха!

…А в это время в арке, как прима в финале, стояла Оля. Смотрела молча, лицо спокойное, только глаза горят. Потом вышел из арки… Цукер: в длинном пальто, отглаженных брюках, а ботинки сияют даже сквозь облепивший их снег. И на бритой голове – шляпа.

В гляделки играть можно было долго, но Колька смекнул, что, если затянуть «раунд», придется ночевать в зале ожидания, поэтому просто круто развернулся и зашагал по бульвару к вокзалу. Разумеется, он не оглядывался, но меж лопаток ощущался колюще-режущий взгляд – одной пары глаз или двух, неведомо.

Сели они в один поезд, но в разные вагоны. Колька специально занял место так, чтобы их не видеть. Сейчас надо прийти в себя и успокоиться. Все взрослые люди. Но какое же глупое, подленькое, поганое положеньице!

Савушкина получит на орехи, это с гарантией. Но она всего лишь дура малолетняя, ее побоку. Куда хуже, что вот, под боком, взрослая гадина. Хотелось отвести душу, кулаками помахать, но – нельзя. Прежде всего потому, что драка не из-за чего, а за это можно и в каталажку угодить. К тому же грех канифолить рожу тому, кто просто пошел вместо тебя на скучный спектакль. Ольга взбеленилась из-за Савушкиной и в расстроенных чувствах поддалась-таки на Цукеровские культурные подходцы. Он хотя шпана и барыга, но во всяких литературных вещах разбирается и знает множество сопливых стихов-песен. То, что Ольга с Пожарским, тоже знает, и потому речь идет только о культурном общении. Да и в театр с таким пижоном сходить куда приятнее, чем с ним. Колька как-то случайно глянул на себя в театральное зеркало – ну прямо медведь-шатун в галстуке. И рожа – в точности медвежья, разве что гладко выбритая.

И все-таки свинство. Он, то есть Цукер, еще и в шахматы лучше играет. Потому все рассчитал верно: Колька не потащится же за ними третьим лишним шпионом и устраивать выволочку по возвращении тоже не сможет. Во-первых, сам не без греха, а во‐вторых, грех «канифолить» рожу гражданину только потому, что он за тебя сходил на «Три сестры». Не в пивную же.

В общем, Цукер сорвал почти все куши, прошел в дамки и оставил Кольку с носом.

«Запомним, – решил Пожарский, заваривая чай на общей кухне, – а эта… получит у меня на орехи…»

Самым неприятным было то, что на следующий день Савушкина по невыясненным причинам на занятиях отсутствовала. И на другой тоже.

Возникла мысль спросить у Щербина, где его зазноба, но было неловко: и из-за того, что Колька лучше должен был знать, где она (ведь сам вызывался проводить), и из-за поцелуя тоже. Эта «заноза» запросто все перевернет с ног на голову и заявит, что это он полез целоваться, – с нее станется.

С Гладковой он попытался помириться, заходил к ней и домой, и в библиотеку – она просто захлопнула дверь перед его носом. Ничего не поделаешь, надо ждать, пока остынет, и только после этого попытаться что-то объяснить.

Сам-то Колька уже остыл и отсутствием Савушкиной был доволен. Без постороннего бабского элемента занятия шли куда бодрее, прямо по-стахановски. К тому же Вани Белова тоже не было уже второй день, он отпросился у Ильича: что-то там с женой на сохранении и он помчался к ней в больницу.

После занятий Пожарский уже собирался уходить, но тут весь педсостав вызвали к директору. Плотно прикрыв дверь, Казанцев сообщил:

– Тут щекотливый вопросик для решения.

Оказывается, он все-таки выбил жилплощадь, правда только одну. А кандидатов, имеющих на нее право, трое.

– Решать надо прямо сейчас, документы ждут уже сегодня, – объяснил Казанцев.

– Что решать? – поинтересовалась Асеева, которая вела протокол.

– Как что?! – рассердился директор. – Кого выдвигать на жилплощадь!

И только что поставленный «вопросик» решился.

Один очередник, Голубев (техническое черчение, двенадцать квадратов, жена, двое своих оболтусов и один приемный), заявил, что надо Белову, а он обождет. Категорично так заявил, хотя в обычной жизни твердости не проявлял:

– Товарищи, тут важно соблюдать масштаб.

– Хорошо бы супругу спросить, – напомнил Казанцев.

– Жена добавляет подробностей, но мы с ней старая упряжка, – сказал Голубев, – сколько мотались, в таких дырах обитали, что пока для отдохновения наших метров вполне достаточно. У Белова жена молодая, интеллигентная, то есть с запросами. К тому же на носу прибавление семейства – дело для них новое и потому нервное. Беловым сначала.

Второй очередник, Седов (материаловедение, тринадцать квадратов, двое детей, вдовец), тоже заявил:

– Нечего разводить демократию. Белову нужнее.

– А ты так и будешь мыкаться? – вставила Асеева.

– У меня простая структура, без примесей. Мне спокойнее – так мои всегда под присмотром. Да и меньше охотниц за жилплощадью.

– Это как? – поинтересовался замполит.

– Такая вот проверка общей прочности. Если найдется та, что согласится проживать с моими двумя поросенками, тотчас и женюсь.

– А ты уверен, что к тому времени квартира вам будет? – подначила Асеева.

– Конечно, нет, – хладнокровно парировал Седов, – но с такой ангельской персоной я готов жить где угодно до самой смерти. Технологически это вполне возможно.

– Вот такая сознательность и товарищеская солидарность, – констатировал директор и тут же напомнил: – В протокол это заносить не надо!

– Хорошо, – согласилась Раиса Александровна. – А что тогда писать?

– Единогласно выдвигаем на получение жилплощади семейство мастера Белова Ивана Осиповича, – сформулировал директор и заторопил: – Подписываем, товарищи, и свободны. Раиса, выписку из протокола прямо сейчас, лады?

– Момент! – Она тут же принялась за дело.

Казанцев перехватил Кольку, который со всеми шел на выход:

– Николай Игоревич, обожди.

Взяв у Асеевой выписку «слушали-постановили», директор выпроводил ее и плотно прикрыл дверь. Далее Ильич слазил в свой невероятный стол, который мог служить чем угодно – хоть верстаком, хоть сейфом, – достал небольшую папку и почему-то сердито сказал, шевеля бровями:

– Эту канцелярию отволоки вот по этому адресу. – Он быстро написал его на листке и протянул Кольке.

Тот прочел, не сдержался и скривился:

– Большой Каретный!

– Что опять не так?

– Да понял я, понял. Большой Каретный. Передать кому?

Директор ответил с кривой, непонятной улыбкой:

– А прочитать?

Колька и прочитал: «Савушкин, Лев Давыдович». Вот оно что!

– Ясно, – сухо сказал он.

– Что тебе ясно? – снова ощетинился старик. – Ну да. Он по распределению жилья в исполкоме.

Колька промолчал.

– Молчишь – молчи, хорошо. Между прочим, товарищ Савушкин лично просил поблагодарить педсостав за отличную воспитательную работу по дочке. Так что, товарищ Николай Игоревич, передаю тебе благодарность.

Пожарский шмыгнул носом и сухо ответил:

– Спасибо.

– Он ждет к двум, – предупредил напоследок директор.

Времени еще было много – если ехать сейчас, то приедешь рано. Но хотелось поскорее разделаться с этим. И обратно на Большой Каретный тянуло так же, как и в петлю.

Что, если папа Савушкин видел, с кем целовалась дочка под фонарем? Как будет воспринят именно такой ходатай? Но не станешь же Ильичу излагать всю эту подоплеку, тут дела серьезные…Возникла даже вовсе паническая мысль: что, если папаша потребует прямо сейчас расписаться с соблазненной девицей?

Колька рассердился: «Тьфу ты, черт, да фонарь-то полудохлый был! Что он там вообще мог разглядеть? И потом, пусть только заикнется – такое нарасскажу!» В итоге он так себя «расхрабрил», что на месте оказался раньше намеченного часа.

Вроде кто-то когда-то говорил, что не принято приходить в гости раньше назначенного времени… Колька рассвирепел: что он, курьер? Почтальон? Когда пришел – тогда пришел! И он решительно взбежал на четвертый этаж, нашел нужную квартиру, шестнадцать. Звонок один, без таблички с фамилией. Пожарский позвонил. Никто не ответил. Позвонил еще раз, подержал кнопку подольше – снова без результата.

Он собрался уже спуститься на улицу и послоняться, но показалось, что дверь-то не заперта. Колька нажал на ручку, и она поддалась. Большая, тяжелая, дубовая, а открылась бесшумно. Из квартиры густо пахнуло – не привычным разнобоем: суп, махра, хозяйственное мыло, – а натопленным духом дерева, ковровой шерстью, терпким дорогим одеколоном. Воском пахло и еще чем-то официальным, как в сберкассе или на почте.

Пожарский машинально вытер ноги, сделал пару шагов, прислушался – тихо. Потом буквально залюбовался: ну и красота, как на вокзале, потолков не видно. Прихожая не забита вещами, валенками, не завешана санками да лыжами, и зеркало чистейшее. Чуть слышно скрипнул новый паркет. И почему-то тишина. Понятно, что приехал раньше, но тогда почему дверь открыта?

Колька, откашлявшись, позвал:

– Лев Давыдович! От Казанцева, чуть пораньше получилось…

Нет ответа.

Решившись, он сделал еще пару шагов, заглянул в кухню – то есть в конец коридора, упиравшегося как раз в пищеблок. Пусто и тихо.

Там, где за дверями скрывались туалет и, должно быть, ванна, тоже было тихо.

И вдруг в глубине квартиры, из закрытой комнаты налево от коридора, донеслась возня, кто-то издал звук, как будто что-то вспомнил и сразу же забыл. Паркет взвизгнул, грохнуло окно, стекло задребезжало. Внизу, на улице, что-то громко плюхнулось, и завизжала женщина.

Первая мысль была бежать. Но он зачем-то шагнул к комнате, дернул дверь. В лицо ударило ветром и сыростью. Окно настежь, занавеска то раздувалась пузырем навстречу ветру, то опадала. И никого. Колька по стенке, как под обстрелом, подобрался к открытому окну и осторожно глянул вниз.

Внизу, у края мостовой перед подъездом, темнело маленькое тело в синей спецовке – локоть торчал колом, ноги вывернуты, голова тоже, светлые волосы веером, валяется поодаль кепка с козырьком.

Почему-то стало спокойно, ни грамма страха. Точно прямо перед носом выросла стена до неба, ты видишь, что пути нет, – чего тогда дергаться?

Безразлично, как скучающий гость, Пожарский осмотрелся. Хороша и эта комната, большая, обставлена богато. Кабинет или гостиная. По стенам шкафы с книгами и какой-то посудой, стол тяжелый под сукном, на нем куча папок с бумажными наклейками: «Безбожный», «Летчики», «Фабрика Бабушкин», «Без очереди» и прочее. Письменный прибор с чернильницами, часы, под ними несколько червонцев. И лежала на боку фигурка – белотелая девчонка в берете, маске и пестрой юбке, талия в рюмочку, – красивая вещица.

Колька, машинально положив свою папку сверху других, зачем-то взял куколку и с тупым спокойствием стал рассматривать, возил пальцем по белесому камню, из которого было сделано тело. Такой прохладный, отливающий перламутром, белый-белый, лишь маленькая черная точка, точно родинка.

Он опомнился тогда, когда услышал топот в подъезде, выбежал из комнаты, из квартиры, скинул на ходу ботинки и, держа их под мышкой, в одних носках бесшумно помчался наверх. Взбежал на самый верхний этаж, вскарабкался по сварной лестнице к чердачному люку – по счастью, он был открыт. Крышка люка взвизгнула, но этого никто не слышал. Шумно, слышались крики: «Врача!», «Милиция!», «Где телефон?» и даже «Держи!»

Колька закрыл за собой чердачный люк. Тут уже в носках не побегаешь – пол дощатый, весь в помете и пыли. Он уселся на ящик с песком, обулся, осмотрелся, машинально похлопал по карманам и ужаснулся. Оказалось, что эта чертова кукла у него в кармане.

«Вот влип!»

Как он ее утащил, зачем?! Почему не бросил, когда начался шухер?! В сердцах Колька замахнулся, чтобы отшвырнуть куклу подальше, но почему-то не решился.

Он огляделся. Уже вечерело, но глаза привыкли к сумраку, и крышу давно не перекрывали, поэтому свет сквозь прорехи проникал. Чердак, большой и гулкий, тянулся в неведомое, черные стропила сходились высоко вверху. Можно было идти, не нагибаясь, но куда?

«Сейчас. Сейчас пойду. Тут сразу искать не станут, ничего», – он все тер о брюки потные ладони и одновременно мерз. Бушлат у него хороший, а зябко. И страшно. Как будто думая о ком-то другом, Колька соображал: сейчас найдется сволочь, которая вспомнит, что такой-то такой-то во столько-то заходил в подъезд. В таких делах – это точно – все говорят так, будто сидели, смотря на часы. Ну а дальше, само собой, пойдут шарить и обязательно найдут, и пойдет писать губерния…

Глупый и ни в чем не повинный человек застыдился бы своего страха, спустился бы с чердака, пошел бы к людям. Но умный, ни в чем не повинный и судимый Пожарский каяться не пошел.

Он направился в противоположную сторону, к люку на лестницу соседнего подъезда. На ходу спрятал заметное – кепку, кашне (оно у него приметное, Ольгин подарок), – старательно стряхнул пыль с бушлата.

«Ничего. Все разрешится, обязательно разрешится».

А пока – потянуть люк, порадоваться тому, что и в этом доме еще не привыкли чердаки закрывать. Прислушаться и, если тихо, спуститься осторожно по лестнице.

Ну и, само собой, по закону подлости, нарваться на скандальную бабку.

Тряся лисой, наполовину съеденной молью, она вываливалась из квартиры, облаивая того, кто был за дверью:

– Хам! Ловелас-надомник! Потом переключилась на Кольку:

– Это кто еще тут?!

Пожарский заявил первое, что на ум взбрело:

– Мосгаз!

Неудачная была идея. Бабка разоралась еще громче:

– Ходят и ходят, толку нет! Вчера ж обход делали – и нате, снова! За что вам деньги-то платят? Когда подключите снабжение, на дровах разоряемся… – И пошло-поехало. Колька спасся, убегая вниз по лестнице.

У входа в этот подъезд никого не было, толпились у другого. Было слышно, как пробирается по переулкам скорая, а вот и знакомого вида обшарпанный автобус.

«Точно. Большой Каретный, Петровка же рядом», – тупо отметил он, свернул на бульвар и пошел к вокзалу – спокойно, поскольку наложил запрет на любые мысли.

В таком «овощном» состоянии удалось продержаться довольно долго. Потом, когда поезд принялся постукивать по стыкам, стуча по вискам, мысли вернулись снова. Лучше бы не надо. Пожарский, наплевав на воспитание, детей и стариков, оккупировал место у окна, уперся лбом в стекло.

Было неудобно, зато смотришь как кино, успокаивает. Плывут мимо окон привычные заборы, стройки, пустыри, пролетают встречные поезда. Когда проезжали места, где света не было, небо розовело, как перед рассветом, и черные деревья тянули к нему ветки-пальцы.

Потом снова вспыхивали фонари – и именно после таких «темных» перегонов в пустой голове метались мысли. Упорядочить их было трудно, и Колька сказал себе: «Погоди, чего боишься? Никто не видел, никто не слышал. Спросят, что ты там забыл, Ильич подтвердит, что послал с бумагами. А я скажу: папку, да, принес и оставил на столе, никого не видел…» И сам себе возражал: «А зачем влез в открытую дверь? А куклу зачем утащил?! И девчонка мертва…»

Ну хорошо. Ну был, утащил, сбежал – есть в чем признаться. Лишь бы не заподозрили, что это он виноват в том, что открыто окно на морозе, что занавеска болтается, что внизу лежит скрученное тельце и берет в грязи…

Тихо застонав, он стукнулся лбом о стекло. Пассажир, сидящий напротив, поднял взгляд от газеты. Колька закрыл глаза, как будто можно было от всего загородиться веками.

«Почему я?! Я просто приехал. Ильич подтвердит, что послал с бумагами, я и приехал».

Но ведь можно развернуть по-другому: ты судимый, накануне, уже почти в ночи, провожал девицу, целовался – пусть и она сама, но кто будет разбираться, кто первый полез?

«Погоди, погоди. А кто знает, что провожал?»

Елки-палки, да хотя бы Щербин! И папа, который в окне маячил.

«Папа Савушкин, из исполкома… у-у-у…» – Колька снова шлепнулся в стекло потным лбом. Про Олю и Цукера думать не хотелось, потому что тогда вообще сразу в петлю…

А может, что похуже? Что, если в папке взятка?! И тут же возникла мысль: «Так это было бы здорово! Если и взятка, то хоть ясно будет, зачем приперся! Уж точно не за тем, чтобы выбросить из окна…»

Все, что угодно, только не это. Беда. Огромная, безвыходная беда.

Уши заложило, с глазами творилось неладное. Опустили сверху стеклянный колпак, за ним – обычный народ, старикашка с газетой, тетка с сеткой картохи, ребята толкают друг друга локтями, втолковывают что-то, тыча пальцами в книжку. Короче, все живут нормальной жизнью, а он уже нет, его вырезали, его место скоро зарастет, а его самого… куда? Снова в «отходы общества»?

«Спокойно. Не помирай раньше времени. Пусть ищут, пусть спрашивают, пусть доказывают. Против меня только то, что был там, а был я там по поручению руководства. Фигурка эта – ничто, копейки, на статью не потянет. Испугался, ну и драпанул. Ничего более. Ни-че-го».

Между прочим, куда сейчас податься-то? Если подумать, то проще всего к Казанцеву?

Поджилки тряслись, но Колька вдохнул-выдохнул и приказал: хорош, хватит! Незачем трястись! Все страхи из пальца высосаны.

Тут как раз электричка подвалила к платформе, Колька надел кепку и уже совершенным молодцом выкатился из вагона.

Хорошо на улице, морозно. Никто не маячил в штатском у лестницы, несколько знакомых ребят поздоровались, как обычно.

Пожарский без приключений добрался до училища и уже почти успокоился. Всего-то дел – зайти и отрапортовать Ильичу: «Дома никого не было, папку оставил на столе».

В окнах учебных помещений, как и положено, было темно, в окнах общаги – светло, и в кабинете Ильича горел свет. Колька подошел к забору, взялся за прутья калитки – тут же из зарослей облысевшего кустарника вывалился кто-то черный с белой грудью, ухватил его и утащил в темень.

Мастер Белов, в пальто поверх рубахи, кальсонах и опорках, прошептал:

– Не ходи туда.

– Куда?

– Никуда. Там какие-то люди.

– Что за люди?!

Белов дергался и торопился:

– Не знаю, не знаю, ничего не знаю. Говорят, что тебя ищут, а зачем – не говорят. Не ходи туда.

Колька глупо кивнул и зачем-то сказал:

– Я пойду, пойду. А вы это, Ильичу скажите, что отдал бумаги… то есть оставил на столе.

– Передам, – кивнул Белов и, выйдя на свет, пошел обратно.

Ничего особенного сказано не было, но главное Колька уловил: началось. То есть все, о чем и помыслить было страшно, запустилось, завертелось, и вот-вот так намотает на шкив, что кишки полетят.

«Так, спокойно. Возможно, все вообще не об этом. Может, на самом деле взятки? Или просто проверка – из роно, скажем. Точно, из роно! Ага! А чего тогда Ванька такой встрепанный?»

Как на грех, подошва отошла от ботинка.

«Что она, в самом деле, точно специально дожидалась!» – он потопал ногой по снежной грязи, как будто это могло поставить все на место, – ну и, конечно, набрал полную коробочку жижи.

Колька брел заулками, избегая освещенных мест – которых, прямо скажем, было немного. Как только снег лег, хулиганье повадилось лупить по фонарям снежками, ну и переколотили маленько. Чудом уцелевшие фонари трепетали, дрожали и трусливо светили. И Кольке было трусливо, поджилки тряслись до стыдобы.

«Не думай», – приказал он себе и продолжал идти, медленно переставляя ноги. А они, промокшие, гудящие, несли его туда, куда обычно несли в самые темные времена, – к свету и к Ольге. Не думалось о ссорах, не было сомнений в том, что она ждет, поймет и обязательно что-то сладится.

Но шел Колька уже не по нормальной дороге, а прячась по кустам. Вот показался в просвете ее дом, вот ее окно, горит свет за светлыми занавесками.

Никого вокруг.

Однако не успел он, обрадовавшись, сделать шаг из тени, как тотчас, словно из ниоткуда, вырос Палыч. Вот только его не было – а вот он есть. И лицо у него было такое, что Колька машинально, не успев подумать, брякнул:

– Это не я.

Акимов резко развернулся, встал к нему спиной, лицом к подъезду, и заговорил через плечо, глядя строго вперед:

– Я знаю. Немедленно пошел вон!

– Сергей Палыч, мне бы ей два слова сказать. Мы нехорошо расстались.

– Нет. Ее нет.

– А где она?

– Николай. Сейчас нельзя.

– А когда…

– Не знаю. Пока ничего нельзя.

– Да за что же…

– Не знаю, – повторил Палыч, – но по району полно народу. На работе тебя точно ждут, а что дома – не знаю. Тут пока только я, это ненадолго. Уходи.

– Куда?..

На третий раз Акимов разорался, пусть и шепотом:

– Не знаю! Куда хочешь! А то запакуют прямо сейчас – и на Петровку. Есть желание?

Желания не было. И сил не было. Вот он, свет и тепло, – рукой подать, а нельзя.

– Ухожу. Вы скажите ей, что я ее люблю, – пробормотал Колька.

– Скройся, – процедил Палыч и ногой лягнул его.

Колька, развернувшись, побрел обратно, хлюпая ботинком и размышляя: «Палыч говорит – скройся. А куда? Если б можно было так просто – хлоп, и нет. А сейчас в голове только пустота, гул… и мысль, довольно тупая, зато единственная: сменить глупые ботинки на сапоги, взять теплую одежду, ну а там видно будет».

И снова разошлись темные стволы, и снова горят окна – и опять не для него. В его окне не было света, но кто-то там был. Или показалось? Вот, какая-то тень. Или движение? Или уже крыша едет…

Колька шагнул из темноты, миновал яркое пятно под одиноким фонарем – вот уже зев подъезда прямо перед носом. Оттуда привычно несет сыростью, капустой и кошками. Слышно, как на общей кухне на первом этаже гремят посудой, переругиваются – все как всегда. Это «всегда» раньше злило, а теперь успокаивало. Все хорошо, все как всегда. Сейчас он войдет, поднимется на этаж, войдет в свою комнату, упадет на диван, отвернется к стене – и все будет исключительно хорошо.

Вдруг на лестнице раздались шаги – неторопливые, уверенные. Они спускались наверняка с его этажа. Инстинкты сработали раньше мыслей – Колька ринулся прочь от входа, но проклятая подошва оторвалась, завернулась, и он упал. Почему-то не вставая, прополз несколько метров, хватая горстями подтаявший снег. А потом почему-то схватился за ручку, дернул, и она поддалась.

Колька протиснулся в приоткрытую дверь, оступился и покатился вниз по лестнице…

Пожарский на какое-то время отключился – только-только катился солнцеворотом вниз по лестнице, и вот уже его куда-то волокут, и он стучится о пол и все его неровности. Колька открыл глаза, осторожно глянул влево, вправо: точно, его тащат под мышки, но куда – по причине сумерек непонятно.

А где он – как раз ясно. Этот густой запах кожи, дегтя и пыли означал лишь одно, и Колька хорошо понимал, что именно.

Цукер увидел, что он пришел в себя, без особого почтения бросил, как мешок:

– Очухался? Так ножками-ножками. Да поживей. Ща нагрянут.

Колька сел, потирая голову:

– К-кто?

– Кто-кто, дед Пихто. По твою душу!

Цукер откинул ситец, которым обычно закрывался его закуток в подвале, отделяя его от мастерской. Тут стоял топчан с матрасом, тумбочка и вешалка, завешенная марлей.

– Шевелись! Под койку! – приказал он.

Убедителен был Цукер. И еще глупое облегчение накрыло: он тут, злой, в рабочей одежде – значит, не с Ольгой. Колька рухнул на живот и быстро, боком, как краб, заполз под топчан.

Цукер при всей своей внутренней беспорядочности был человеком опрятным, так что под топчаном было вполне чисто. Вдруг в дверь наверху уверенно стукнули.

Рома шикнул, опустил покрывало, набросил фартук, зажал в одной руке шило под мышку, в другую поместил первый попавшийся ботинок и пошел наверх. По дороге покрикивал:

– Иду, уже иду.

Он отворил дверь, занудил:

– Ну вот, снова ручку выдернули. – И замолчал.

Перед ним стоял какой-то незнакомый в штатском, смотрел благожелательно, то есть крайне нехорошо. За плечом у него маячил знакомый сержант Остапчук, что тоже настроения не прибавляло. Глазки у него небольшие, вечно сонные, усы рот закрывают, но все равно видно, что он сейчас крайне недоволен – и жизнью, и Ромой.

Незнакомый представился:

– Старший лейтенант Ненашев, МУР. Мы войдем?

Цукер с достоинством заметил:

– Вообще-то, мы до семи, граждане. Товарищ сержант не даст соврать, соблюдаю правила бытового обслуживания населения и не допускаю возможных протоколов со штрафом.

– Хм, – хмыкнул Остапчук, и Цукер замолчал.

Ненашев вежливо отодвинул его и спустился вниз.

Рома спускался за ним, ощущая спиной многообещающий остапчуковский взгляд. Муровский Ненашев осматривался, как бы рассеянно, а Остапчук – Цукер хорошо это видел – старался не смотреть на занавеску, отгораживающую «спальню».

Ненашев с любопытством рассматривал инструменты, верстак, тиски, а потом спросил, указывая на одну штуковину:

– А это что у вас?

– Это распорка для растяжки.

– Надо же, никогда такой не видел. Сами придумали?

– Сам.

Ненашев уважительно крутанул ушастую гайку и принялся осматривать дальше, теперь баночки с обычными составами – деготь, готовые кремы, клеи и прочее, что бадяжил сам Рома из любви к искусству.

Цукер немного успокоился, рассудил так: человек, который разбирается в ремесле, не может быть окончательным людоедом. И, покосившись на Остапчука, он решил уточнить:

– Вы в сапожном ремесле разбираетесь?

– Разбираюсь, – Ненашев приблизил нос к од-ной баночке, – а что это у вас?

– Это у нас для кирзы. Состав на крови, натуральный, будут сиять, как хромовые, и станут такие же мягкие.

Ненашев поднял бровь, и Рома подтвердил:

– Не сомневайтесь. Давайте покажу, – и пододвинул стул так, чтобы сесть можно только спиной к занавеске. Но Ненашев отказался, лишь спросил:

– Можно? – и, получив согласие, открыл баночку, помахал над ней ладонью, как настоящий ценитель, и молча показал большой палец.

– Берите, я еще наделаю, – предложил Цукер.

– Спасибо, – кивнул Ненашев и все-таки, закрыв банку, поставил ее на место. Ну и указал, наконец, на занавеску:

– Что там у вас?

– Топчанчик. Уголок отдыха трудящихся.

– Устаете сильно?

– Положено. Чтоб не засыпать от трудов и, упаси кто-то там, не наполучать травм.

– Разумно, – одобрил Ненашев, не стал сразу откидывать занавеску, а сначала осмотрел и лишь потом отвел за краешек в сторону и вошел.

Колька из-под покрывала видел кирзачи, которые зверски скрипели прямо перед его носом.

«Конец, – понял он, – сейчас этот наклонится, посмотрит…» – И он, не выдержав, зажмурился.

И другие двое, Цукер и Остапчук, стояли, забыв дышать. Цукер соображал, что и как врать дальше, когда этот заглянет под кровать, а Иван Саныч понятия не имел, что под кроватью кто-то есть, зато знал Цукера до косточки и видел, что он что-то мутит.

Ненашев таким же манером, якобы рассеянно, осмотрел «топчанчик», заправленный без морщинки, тумбочку, вешалку, где висел цукеровский гардероб, завешенный марлей от мошки и пыли, и одобрил:

– Хорошо у вас, прямо как в казарме. Все по полочкам, все на виду. – А потом слегка притопнул сапогом по полу, чуть не у самого Колькиного носа, и прислушался.

Звук был глухой, плотный.

– Подпола нет, – пояснил Цукер.

Ненашев тотчас спросил:

– Кто говорит за подпол?

– Я говорю, – признался сапожник.

– Хороший настил, крепкий, – похвалил муровский и без перехода спросил: – А не заходил к вам сегодня кто-то после закрытия?

– Кроме вас…

– Кроме нас, да. Может, друг, знакомый, чайку попить, может, переночевать, если совсем некуда податься?

– Ночевать по месту прописки надо, – заметил Цукер, – и что это за друзья, босяки какие-то. С такими не вожусь.

– Например, Пожарский, Николай Игоревич, сосед ваш.

– Зачем ему? У него своя комната есть.

– Верно, – поддакнул старлей, – значит, не было его у вас?

– Не с чего ему у меня быть.

– Почему так?

– Потому как у нас с ним личная неприязнь. Вы обратитесь к общественности, – предложил Цукер, – и общественность вам скажет: если кто и натягивал мои нервы поперек своего дурного характера, то это Пожарский.

– Это значит – лупил, – помедлив, уточнил Ненашев.

– И это тоже значит.

– За что?

– Не нравлюсь ему. Завидует моему уму и обаянию.

– То есть испытывает к вам личную неприязнь.

– Еще какую!

– А вы к нему?

– Так я не товарищ Христос, чтобы врагов любить. И даже не Толстой с Достоевским.

– Ну ладно, – остановил его муровский. – Вот еще говорят, что у вас часто посторонние сидят, ночь – за полночь.

– Кто говорит?

– Также общественность.

– Вы скажите, пожалуйста, общественности… – Цукер глянул в сторону Остапчука и не стал развивать мысль, просто пообещал: – что не буду больше.

– И правильно. Вы человек еще молодой, думайте, а потом делайте. А то знаете, как оно бывает, – Ненашев провел рукой по покрывалу, разглаживая несуществующую складку, – поможешь человеку, а потом и сам влипнешь в историю, да?

– Не знаю, гражданин старший лейтенант. Я гражданин самой доброй воли. Иван Саныч не дадут покривить кристальной душой…

– Что ж, раз так, то извините за беспокойство, – прервал его Ненашев. – Сержант, вы со мной.

Рома пошел за ними, но до того шаркнул ногой – опять-таки чуть не по носу Кольки. Тот понял: лежи, мол.

Отстучали сапоги, хлопнула дверь, Цукер навесил снаружи замок. Колька позволил себе выдохнуть, а потом и перевернуться на спину. Целую вечность он провалялся так, глядя в запыленную изнанку топчана, тупо изучая переплетение ремней, деревяшки перекладин.

Знакомая картина, виденная сто раз, пусть и очень-очень давно, когда малышней играли в прятки. Только тогда сидеть было недолго. А теперь что? Всю жизнь сидеть под кроватью, вылезая лишь по ночам пошуршать лапами, как таракан? Или сразу вылезти и сдохнуть в каком-нибудь Нерчинске? Говорят, там сейчас жить можно. Сейчас там исправительно-трудовые лагеря. Ишь ты, «исправительно-трудовые» – как будто не за решетку отправляешься, а на курсы повышения квалификации. Только поставят не за станок, а лес валить.

«Может, и выйдешь досрочно, если это он тебя завалит. И харчи, само собой…» – он вспомнил, чем угощали в СИЗО, и тотчас к горлу подступило. Уже виделся ему суд, прокурор, мамины слезы, этап в скотском вагоне. Уже шуршало в руках Олино письмо: «Прости. Жизнь идет. Он хороший человек, и дочка уже зовет его папой».

Все эти мысли надувались, как пузыри в болоте, лопались, снова надувались, и Колька не сразу понял, что вернулся Цукер.

– Вылезай!

Он выбрался. Цукер глянул на него, скривился и молча протянул щетку. Пока шло очищение от прошлого, он смотрел и докладывал:

– Оцепление вокруг дома – ничего, Саныч, а чужие ждут в комнате. Еще наряд в ремесленном, у Ольги, думаю, тоже. Похвалишься, чем прославился? На вот, – он плеснул из чайника в стакан на два пальца прозрачной жидкости, – глотни и грохочи с самого начала.

Водка пролилась в горло, обожгла – но одновременно как будто выбила ком, который там обосновался. И получилось спокойно и вполне толково рассказать, как дело было. Самому послушать как бы со стороны и ужаснуться, что это все о тебе.

Цукер слушал, не перебивая, а сам «накрывал на стол» – расстелил салфетку, достал из загашника и вскрыл консервы, положил пару ломтей хлеба. Колька неожиданно вынул и показал фигурку. Цукер присвистнул, мотнул головой, кивнул на свою сервировку:

– Поснедай.

– Не лезет.

– А надо, иначе накроет с голодухи.

Справедливое замечание. Пожарский взялся за нож, выложил немного мяса на ломоть, спохватился и разрезал пополам, чтобы и хозяину хватило. Тот понял, покачал головой:

– Не, я так, – и, плеснув «огненной воды», выпил.

Потом повертел в руках пеструю фигурку, отставил, достал свой пижонский портсигар, открыв, предложил угощаться. Потом курил, пуская дым меж колен, а не как обычно, закручивая затейливыми кольцами и спиралями. И лишь докурив, посоветовал:

– Вот эту пассажирку спрячь подальше, понял?

– Хорошо.

– А с этой кралей, на Каретном, ты серьезно или это…

– Нет.

– Мне до колена. Нет – так нет. Но тут вот что, понимаешь ли ты меня. Допустим, я поверил. Одноглазый – поверит. И Ольга поверит.

– Думаешь?

– Вы дурак, Пожарский, – усмехнулся Цукерман, – она уже поверила. Или, по-твоему, я бы не воспользовался случаем дамской обиды?

Привычно подкатило к глотке, закипело все внутри, а Рома все понял и одобрил:

– Вот, совсем другой коленкор. Приходи обратно в себя, потому как надо думать, ше делать.

– А ше… тьфу. Что, есть варианты?

– А ты уже мужески сдаешься? Никак под топчанчиком Нерчинск изучал, смирялся с мыслью? Ты в ту сторону не думай, туда можешь и не доехать.

– Почему?

– Потому что такие взломщики до зоны не доживают.

Колька не понял, о чем речь. Тогда Цукер объяснил, что имеет в виду, – прямо и не стесняясь в выражениях.

– Ты что?! Да за такие слова!..

– Ну-ну, попортишь гардеробчик. – Цукер, ничуть не испугавшись, стряхнул его руки с ворота. – Ничего ты до сих пор не понял. Ты за ше отбывать собираешься?

– За убийство?

– Очаровательно! Не хватает небольшого винтика: за что ты ее так жестоко выронил?

Колька его пакостные намеки давно понял, но признаваться не хотел. Цукеру это было не надо.

– Ты можешь топорщиться сколько угодно. Важно не то, что ты там с ней сделал, – не сделал, сделал, – важно то, кто у нее папаша и что толкует он. Понял?

– Да при чем тут…

– А при том. Он не просто шишка, он шишка, распределяющая хаты от Моссовета. А это что значит, понял?

– Нет!

– А ведь когда-то вполне походил на умного, – покачал головой Рома. – Объясняю на цирлах: папаша Савушкин считает, что ты хотел обесчестить его доню, от этого она и вывалилась в окно.

– И кто этому поверит?

– …Всем на районе нужны хаты – папаша Савушкин их распределяет, поэтому никто слова не скажет против него.

– Да как же… – горло сжало так, что дышать стало невозможно.

– Я знаю, что ты хочешь сказать и на что раскрыть мои глаза бесстыжие. Подумай мозгом: допустим, на нашем хуторе все тебя знают, болеют душой и готовы заступиться. А в городе? А в МУРе? Нужен ты кому сто лет! И ведь дело ведут те, кто в МУРе, а наши блеют и бегают. Ну?

Да дошло уже, и давно. Цукер это видел и сказал:

– Что с туфлей? Снимай, – и, отобрав Колькину пострадавшую обувь, принялся чинить. Молчал, явно давая ему время подумать и что-то ответить.

Все, что говорил Цукер, было подло. Не могли ни Николаич, ни Ильич, ни Акимов… подумать, что Колька в таком деле замазан! Но было, что было: никто ничего прямо не сказал, не возмутился, а партизанским манером, втихушку выгнали – уходи, и все.

Давали ли ему время отсидеться, пока все не выяснится? Или чтобы собственные зады прикрыть?

Ну это-то ладно, вопрос побоку. Колька понимал, что Цукер прав. И Цукер понимал, что прав. Сейчас-то что делать?

Разумеется, Рома ответил и на незаданный вопрос:

– Валить и отсидеться.

И снова был прав. Хотя…

– Как валить, Рома? Валить – значит признаться. А с родителями что будет? А на работе? И Ольга…

– Ха!

– Ничего не «ха», сам посуди!

Цукер психанул, но по-своему, язвительно-спокойно:

– Что мне-то судить? У меня пусто, ни родителей, ни Ольги. Иди, сдавайся, я тебе не мешаю! На вот – и на выход, – сунул он Кольке готовый ботинок.

– Спасибо, – машинально сказал тот. Наклонился, чтобы завязать шнурки, – и тотчас замельтешили червяками полосатые призраки: решетки на окнах, свет на грязном полу, казенные матрасы, подтеки ржавчины на умывальнике. Даже шаги по коридору, храп сокамерников, скрежет засова – все ложилось ровными, давящими полосами. Такая будет жизнь ближайшие сто лет – не кино, а заезженная пластинка, заевшая на ноющей дорожке.

И Пожарский честно сказал:

– Я не хочу.

– Мозг есть, и местами рабочий, – хмыкнул Рома. – Канаем по маршруту. Есть куда бежать? Имей в виду, розыск прежде всего по вокзалам.

– Можно в лес, есть там пара мест…

Рому аж передернуло:

– Совсем из ума выжил? Лес зимой – закоченеешь. И харчи откуда? Чтобы зимой в лесу отсиживаться, готовиться надо заранее.

– Ну да. А ты бы на моем месте…

– Не надо, – горячо попросил Цукер, – я, Пожарский, тебе часто завидовал, а теперь, честно, завидовать вообще нечему.

– Ясное дело. И все-таки? Что бы ты делал?

И Рома без паузы и раздумий выдал:

– Сбил бы с хвоста – и на дно.

– Ага. Что, и знаешь как?

– Есть идея. Но если она тебе не понравится, других у меня нет.

Сорокин не мог не признать, что с Ненашевым ему повезло. Раньше они не были лично знакомы, только понаслышке. Теперь было видно, что молва правдива: толковый, спокойный, впереди паровоза не прет. И главное – себе на уме: работает добросовестно, но без лишнего рвения. Позвонили сверху, руководство, получив звонок, требует немедленных «результатов», и Ненашев готов их выдать – строго по тому, что сделано, и ничего сверх этого. Ни на поквартирном чесе, ни на оцеплении района, ни тем более на исследовании лесов и болот он не настаивал.

Единственное неудовольствие, которое он все-таки высказал: почему не сообщили о том, что Акимов имеет некоторое отношение к Пожарскому? Почему его поставили у дома предполагаемого визита?

Сорокин с легкостью просветил:

– Больше некого. К тому же старший лейтенант Акимов никакого родственного и просто дружественного отношения к Пожарскому не имеет.

– А она ему кто?

Капитан выдал чистую правду:

– Гладкова Пожарскому – никто. И Акимов ей не отец.

– А кто же…

– Муж матери.

– Ага. То есть все-таки кем-то да приходится?

– Район небольшой, тут каждый кому-то кем-то приходится, – стоял насмерть Николай Николаевич.

Ненашева объяснения удовлетворили, и он кивнул:

– Это мы усвоили.

И все-таки Акимова с засады у собственного дома сняли. Теперь Сергей маялся в кабинете, а у его дома маялся один из муровских оперов. Остапчук, который сопровождал Ненашева по району, тоже был отослан – сказали, что справятся сами, – и он маялся тут же.

Сорокин, поговорив с Ненашевым, уже не особо маялся. Скорее пребывал в хорошо осознанной тоске, поскольку теперь знал и что случилось, и на чем настаивает безутешный папаша Савушкин, и что за масштабный, невиданный ранее бардак поднялся в главке по его звонку.

Не умаляя масштабов горя – все-таки человек погиб, ребенок, – нельзя было не отметить идиотизма подозрения. Ну не мог быть Пожарский тем, кого искали все эти люди, кем его называет папаша Савушкин.

Сорокин особо уточнил, разыскивает ли Ненашев насильника и убийцу, и тот, не выпендриваясь, задал встречный вопрос:

– От меня-то что хотите? Есть труп под окнами, есть его отец – шишка на ровном месте. И эта шишка вопит на всех углах, что сам видел, как вечером Пожарский домогался до его покойной дочки.

– Вечером? И он смог разглядеть лицо в темноте?

– Под фонарем дело было.

– Понимаю, приставал под фонарем, где ж еще, кивнул капитан и добавил: – А между прочим, где был папаша, когда произошло несчастье?

– Он утверждает, что вышел на минутку вынести мусор.

– Похвально. Под боком вполне работящая дочка и мусоропровод, а он тащится сам с ведром. И Пожарский-то каков: сразу шмыг в щелку – и домогаться… Что-то не сходится… точно ли Пожарский?

– Точно.

– Савушкин его знал в лицо? Знал фамилию?

– Фамилию как раз он знал, – объяснил Ненашев, – поскольку Савушкина в группе, где Пожарский поммастера, и товарищ Савушкин на днях благодарил за службу педагогический состав, и Пожарского тоже. Что до личности Пожарского, видел его фото в училище на Доске почета.

Сорокин, раз уж начал, решил выяснить все до конца:

– Кстати, почему он ее в училище отправил, да еще на токаря, да еще и на окраине?

Но муровский старлей оказался крепкий орешек, молотком не расшибешь.

– Я выяснил на всякий случай: по педагогическим, как отец утверждает, соображениям. Ребенок сложный, бродяжничала, приставил к ремеслу, чтобы взялась за ум.

– Пустил в народ, значит. По системе Песталоцци.

– Понимаю вашу иронию, – сказал Ненашев, но Сорокин тут же открестился:

– О чем вы, какая ирония? У меня детей нет и не было. Может, если бы были, я бы не спрашивал.

Ненашев покивал и вернулся к главной теме:

– Николай Николаевич, вы твердо уверены, что Пожарский ни в чем не виноват?

– Абсолютно.

– Где же он тогда? Почему не пришел – ну хотя бы к вам, – не рассказал все по-хорошему, как дело было. Если он невиновен, чего бояться? Как-то нелогично.

– Точно так же нелогично утверждать, что во всем виноват Пожарский, – парировал Сорокин.

Ненашев с каменным лицом разъяснил:

– А вот отец потерпевшей считает, что все понятно: сначала приставал, потом заявился к ней домой и продолжил, но она ему отказала…

– …и девица, токарь, бывший беспризорник, то есть прошедшая огонь и воду, прыгнула из окна, спасая свою честь, – подхватил Сорокин и добавил: – Слишком драматично.

– Согласен.

– Но, повторюсь, я отцом никогда не был, не знаю, как это там, у девиц.

– У меня две дочки, – вздохнул Ненашев, – и я тоже не знаю, что у них в головах. Ну хорошо, оставим пока. Как вы считаете, где сейчас может быть Пожарский? Ведь у родителей его тоже нет.

– Я не в курсе.

Ненашев зашел с другого края:

– Он ведь судимый, Пожарский?

– Да.

– Тогда снимаю вопрос насчет того, почему не явился, – невозмутимо проговорил муровец. – А что он вообще делал в квартире Савушкиных?

– Не знаю.

– Будем надеяться, что вскоре найдется и сам расскажет, верно?

– Вполне возможно. Вы тут до утра?

– Да. Не возражаете?

– Что вы, мы гостям всегда рады, – заверил Сорокин и, извинившись, вышел из кабинета.

Акимова он отыскал не сразу, тот мерз в одной гимнастерке у подъезда отделения.

– Ты чего тут, Сережа?

– Курю.

– Ну-ну. Нечего мерзнуть, пошли в кабинет.

Хорошо расположены окна его кабинета, их не видать. Николай Николаевич, прикрыв дверь, вынул папиросину, сделал Акимову знак, и тот снова закурил.

– Ольга знает? – спросил Сорокин.

– Нет. Они поссорились.

– Почему?

– Молчит. Но я знаю, что после ссоры она ходила в театр без Кольки, вернулась поздно.

– Одна ходила?

– Я не…

– Сережа, пристрелю!

Акимов сдался:

– С Цукером.

– Этого еще не хватало, – пробормотал капитан, – но Цукер жив-здоров, так?

– Да, побывали у него Остапчук с муровским. Саныч говорит: в целости. Голова на месте, фингалов нет.

– Это уже что-то. Из-за чего ссора вышла, Ольга не говорила?

– Она ничего никогда не говорит.

– Не преувеличивай, дорогой. В обиде любая женщина болтает, даже такая молчунья.

– Нет, – повторил Акимов.

– Понятно, – вздохнул капитан, попрощался и пошел в сторону училища. Вопрос о том, что Пожарский делал в квартире человека из Моссовета, распределяющего жилье, надо было адресовать не ему, а Казанцеву.

До училища было недалеко, но у Сорокина снова сердце расшалилось, то и дело начиналась одышка, приходилось останавливаться, переводить дух.

Вокруг училища было пусто, у подъезда тоже никого. Муровских не видно. Но два окна были освещены: одно – Асеевское, второе – директорское.

Сначала Николай Николаевич постучался в окно к Асеевой. Она выглянула, приоткрыла форточку и спросила:

– Что?

– Раиса, отвори, будь другом.

Она впустила его, ни о чем не спросила, резко развернулась и зашагала обратно в свой кабинет. Сорокин пошел следом – лестница на этаж, где обитал директор, была в той же стороне. Однако Асеева почему-то повернулась и рыкнула через плечо:

– Что вам надо?

– Я к Ильичу шел, – ответил Сорокин, – но вижу, что у тебя что-то не так.

– «Что-то»?! – взвилась Асеева. – Ты это называешь «чем-то»?! Так поступить!..

– Подожди.

Николай Николаевич ухватил ее под локоток и увлек в ее же комнату и сразу удивился – странная картина: окна снова без занавесок, стол, на котором всегда было все для приветственных чаепитий, – пуст. На койке – свернутый матрас. Явно в спешке увязанные вещи выстроены в шеренгу с нервной, гневной аккуратностью.

– Ты куда-то собираешься? – осторожно спросил Сорокин.

– Ухожу, – бросила она.

– Куда?

– Все равно куда! В колонию на Колыму, в пересылку, истопником – куда угодно. Не буду работать с этим… этим подлецом!

Слушать было интересно, но непонятно. Кого это можно было так костерить?

– Ты кого имеешь в виду?

– Казанцева!

– Ильича? За что ты его так?

Раиса Александровна захлопнула рот намертво, резко отвернулась и принялась якобы паковаться, хотя все и так было уже собрано. Одновременно она ворчала: «За что, как же», «а то не знает», «водят за нос, как жирафу»…

Николай Николаевич исхитрился, ухватил ее за руку, усадил на стул:

– Рая, я затем тут, чтобы все выяснить. Выкладывай. Из-за Николая?

– Да! Он отправил Пожарского на квартиру к этому Савушкину.

– Зачем?

– С документами на квартиру для Белова.

– Так. И что?

– А то! Когда этот иезуит с Петровки спросил, что Пожарский там делал, Ильич сказал: «Знать не знаю!» Понимаешь?

Сорокин подергал себя за ухо.

– Так. А ты откуда все это взяла?

– То есть как откуда? Я лично готовила выписку из протокола, как раз проголосовали выдвинуть Белова в первую очередь… – Раиса Александровна вдруг сузила злые глаза: – Что, черт подери, ты имеешь в виду – «откуда»?! Вру я тут, что ли?

– Верю тебе, как себе лично, даже больше, – успокоил ее Сорокин. – Но ты погоди убегать. Как тут все без тебя…

– Отличным образом управитесь.

– Позволь, я сначала во всем разберусь.

Сжатые плотно губы дрогнули, еще не улыбка, но уже и не злая щель. Есть надежда.

– У тебя времени до утра! – резко бросила Раиса.

Сорокин глянул на часы: времени-то маловато. Надо поторопиться.

Он прошел по коридору к лестнице. Ощущение было такое, словно пробираешься по темному лесу, набитому неведомым зверьем. Было тихо, как требовал распорядок, но тишина была такая же разнообразная, как помойное ведро на общей кухне, – тут тебе и обрывки приглушенной свары, и кашель, и скрип панцирной сетки. Кто-то чиркал спичками и сквернословил.

Сорокин поднялся на второй этаж, где обитал директор училища.

Дверь была закрыта на ключ.

«Что за новости?!» – удивился капитан и стукнул в дверь. Нет ответа. Постучал еще раз, с тем же результатом. Тогда он наклонился и сказал в щель замочной скважины:

– Ильич, не дури! Я видел свет.

Упрямое молчание.

– Семен, имей в виду: полезешь в петлю – вынимать не стану. И снаружи забью дверь, крест-накрест.

– Вот как, – сказали из-за двери.

– Так, – подтвердил Сорокин, – болтайся, коли угодно.

Ключ повернулся, дверь отворилась, и явился директор Казанцев – гладко причесан, тщательно выбрит, гимнастерка свежая и отглаженная, вокруг ремня – ни складки. А ниже гимнастерки ничего, кроме кальсон, не было.

Ильич, нахмурив брови, постукивал большим пальцем босой ноги.

Сорокин глянул ему за спину – ну и картина! Чудо-стол, который Казанцев сам смастерил, был покрыт «скатертью» из рваной газеты, на нем стоял стакан с «горючим» на дне и лежала отломанная буханка черного хлеба.

– А ну-ка, зайдем, – ухватив директора за предплечье, капитан развернул его, подвел к табурету и усадил.

Ильич не сопротивлялся, более того, проявил гостеприимство: усевшись, тотчас нырнул в ящик стола, добыл второй стакан, уже налитый, поставил на стол.

– На, – это все, что он смог сказать, поведя широко рукой.

– Сердце у меня, – напомнил Сорокин, – нельзя.

– А у меня… это… язва. Ни… н-ничего, – возмутился Казанцев по мере сил.

Капитан огляделся. Позабытая аптечка висела в темном углу. Он влез туда, выбрал из трех пузырьков нашатырь, оставив другие тосковать, налил воды в пробку графина, накапал капель пять нашатыря и протянул Казанцеву:

– Глотни-ка.

– Ну, начало-о-о-сь, – икнув, проворчал тот, но послушался, выпил, скривился и попытался запить тем, что было в стакане, но Сорокин выплеснул содержимое стаканов в форточку и спросил:

– Что означает сей залив?

– Означает-то? Означает, что я подлец.

– Это я уже слышал.

– Откуда… а, понял, Раиса.

– В связи с чем ты считаешь себя подлецом?

– Да ты знаешь. Тот, с Петровки, спрашивал, зачем Пожарский ходил к Савушкину, а я что? Сказал, что послал его… со в‐взяткой, – Казанцев поднял глаза – красные, заплывшие, но, несомненно, разумные – и произнес по слогам: – Взят-ка. Чтобы Савушкин нам первым выделил жилплощадь. Для Белова.

– Асеева и это знает?

– Н-нет.

– Что ж, в папке прямо были деньги?

Директор взмахнул руками, чуть не угодив по собственному носу:

– Он осторожный, сволочь… Квитанция. Камера хранения на Казанском, чемодан, фанерка сизая, жестянка на углах.

– Что, целый чемодан денег?!

– Прям щас. Конверт, среди барахла. Ох… дай-ка водички.

Сорокин взял графин, налил, борясь с неясными желаниями: то ли окатить его водой, то ли вообще огреть по затылку. Сказались годы тренировки – сдержался, просто протянул налитый стакан. Николай Николаевич встал, походил туда-сюда по комнате, поправил кисейку, закрывавшую одежду.

– Надо рассказать, Семен, – покачал головой Сорокин.

– Что?

– Зачем парня посылал.

– Рассказать. Ага. И что ж мне конкретно рассказать?

– Так и скажешь: посылал парня с документами на выделение жилья очереднику.

Вроде бы все еще пьяный Казанцев ответил прямо и по сути:

– Ни – за – что.

– Семен, ты режешь парня. Соображаешь?

– А ты, ты соображаешь?! Я же всю жизнь тельняшки на грудях рвал, толковал про прямые пути, честь и совесть… и тут на старости лет расписаться в том, что подлец?! Ведь первый раз, первый, понимаешь ты?!

– Ты головой подумай. Протрезвей и подумай. Погубишь же парня. А короеда этого за жабры возьмем, все решаемо.

– Нет, Коля. Я ничего писать не буду. Я хочу на свободе помереть.

– Да кто ж тебя посадит? Ведь в папке-то денег не было.

– Дурака не строй из меня, – покачал головой Казанцев. – Пойдут товарищи с квитком на Казанский вокзал, чемодан получат, тряпки переворошат, а там денег жирнее моей зарплаты за год. Что за квиток – а вот из папочки, а что за папочка – а вот Казанцев послал гонца. Нет и нет! Не пойдет. Пусть просто так… отлежится. А может, он уже все забрал…

– А Кольку, значит, в топку?

– Время, время… порешает, и все сойдет с рук, – пробормотал Казанцев, встал, качнулся, как лунатик, и рухнул бревном на койку.

По-человечески хотелось повторить вслед за Асеевой: «подлец», «тряпка» и прочее, только от этого ничегошеньки не изменилось бы.

Сорокин, прикрыв дверь, спустился вниз по лестнице. У Раисы Александровны по-прежнему горел свет, но он миновал ее дверь чуть не на цыпочках.

Вышел за ограду училища, подумал немного и направился к дому на Советской. Подошел, остановился, осмотрелся – что ж, тишь да гладь, как и положено в порядочном дворе ночью на буднях. В подъезде тихо, не мелькают чужие тени в надвинутых кепках, в Колькином окне – темнота и пустота. Странно, что и из-под земли, где мастерская Цукера, тоже ни звука не доносится – но это можно воспринять как успех профилактической работы Остапчука. Он не раз говорил, чтобы прекращали ночные «посиделки».

Сорокин спустился к мастерской, склонившись, прислушался: «Однако странно, что так тихо», – и ухватился за ручку.

– Они до семи, – спокойно напомнил кто-то за левым плечом.

«Надо к лору зайти, – подумал капитан, – и к окулисту. А заодно и к психиатру. Глохну, слепну и глупею», – Сорокин резко повернулся – и увидел муровского Ненашева. Где это он скрывался все это время, давно ли он тут – совершенно непонятно.

– Решили сменить своих, сами подежурить? – спросил Сорокин, кряхтя и потирая шею.

– А вы что тут среди ночи? – спросил Ненашев. – Мы заходили сюда с сержантом, и Цукер охал по этому поводу. Или он все-таки нарушает правила бытового обслуживания?

– Ради своих – нарушает, – ответил капитан, притоптывая. – Я и подумал – дай загляну, а то подошва отошла.

– А он что, прямо тут живет?

– У нас многие живут на работе. К тому же он одинокий, вот и живет себе.

– Если тут живет, то, надо думать, спит уже, – заметил Ненашев.

Тут, видно, вступило ему в колено, и он чуть слышно выругался:

– Как к снегопаду, так хоть на костылях ходи. Пожалуй, что и нам пора, как считаете?

– Пора уж, – подтвердил Сорокин, ежась от холода.

– В самом деле, пойдемте в отделение, оставлю тут ребят до утра, – повернувшись к сплошной стене деревьев, Ненашев подал знак и добродушно заметил: – О, и эти тоже почивают. Ну нар-р-род! Пойдемте, товарищ капитан, посидим в тепле.

В райотделе было в точности как в общаге – полна коробочка народа и натянутая тишина. Остапчук дремал, уложив голову на согнутую руку, а спина равномерно поднималась и опускалась. Крепко спал – дверь в отделение пела и скрипела, как любительский оркестр, а он, который вскакивал от любого шороха, спит себе.

Акимов не изображал из себя спящего, сидел за своим столом и изучал документы по очередным кастрюльным кражам – внимательно так изучал. В руках был зажат стакан с ледяным чаем.

Сорокин пригласил Ненашева в кабинет. Оба скинули шинели, пристроили на вешалку, и капитан спросил:

– Чайку?

– Лучше бы поспать, – признался муровский, – не возражаете, если я тут того… ноги протяну?

Сорокин указал на стулья для летучек, Ненашев понял без слов и быстро составил их. Еще раз извинившись, он сел, положил вытянутую ногу на получившееся ложе, потерев колено, улегся и моментально заснул.

Сорокин вышел. Ему не спалось.

Акимов так и сидел, вцепившись в свой стакан. Остапчук, справедливо рассудив, что не перед кем изображать спокойный сон и чистую совесть, перестал притворяться и принял сидячее положение. Посидели молча, потом Акимов сообщил:

– Тут, Николай Николаич, пока вас не было, звонили…

– Зачем мне знать, что кто-то звонил? – отрезал Сорокин.

– Так много звонили, – пояснил Иван Саныч, – сначала с Петровки, потом с исполкома. С райкома два раза. Потом еще с Петровки и потом снова из исполкома.

– Довольно, Ваня!

Сорокин сделал знак, и Акимов молча встал, уступая ему место. Капитан вынул из пачки лист и начал неторопливо, вполголоса:

– Это все хорошо, что с центра и с Петровки. Ты скажи лучше, что у нас с тобой по краже кроликов на Парковой? – продолжая говорить, он быстро написал: «Был у Цукера?» и крутанул лист, чтобы удобнее было читать.

– А что на Парковой-то? – проворчал Остапчук. – Утверждает, что были кролики, соседи говорят, что не было, а я еще и подумал: откуда у нее кролики, у нее были куры, и те передохли, – продолжая говорить, Иван Саныч накарябал: «Был. Один».

– И что соседи? – спросил капитан, написав: «Сам как думаешь?»

– Одни говорят, что воняли зверюги, другие – что врет тетка… – продолжая излагать, Иван Саныч телеграфировал в ответ: «Он там».

Тут уже Акимов, который наблюдал за этой пантомимой, вступил в разговор:

– А эти, пострадавшие, они уверены, что были кролики? – и, пододвинув листок, черканул: «Колька целовался с погибшей».

Иван Саныч закашлялся, маскируя готовые вырваться ругательства.

Сорокин, отобрав бумажку, написал: «Кто сказал?! Врешь?», а вслух зачирикал:

– Хозяйка что говорит, постоянно были дома, никого не видели? То есть никто не входил, не выходил?

Акимов написал: «Ольга призналась».

Он неловко встал, задев пустой стул, и вышел, зачем-то закрыв дверь. Сорокин решил остаться, сел на его место. Мысли текли вязко: «Цукер… Колька с кем-то там целовался. Как ее? Неважно, этого не может быть, Колька не мог. Кто тогда врал, неужели Ольга? Но Савушкина мертва – это все меняло и не меняло ничего. А взятка? Квитанция на чемодан… простенький такой чемоданчик, фанерка…»

Капитан просто закрыл глаза, чтобы дать им отдых, и… заснул.

Все заснули. Да так, что первый звонок остался без ответа, зато второй удар треснул по ушам, как вражеские ладони. Но первым, кто взял трубку, был Ненашев, который непонятно как оказался у телефона.

– Да. Что?! Даже так… Сейчас будем. Да, да, мы все тут загораем.

Положив трубку, он сказал:

– Пойдемте, товарищи. Тут у технической платформы, где болото… в общем, посмотрим.

…Растормошили шофера оперативного автобуса (тот отказался оставлять «друга» и потому спал в кабине). До места, названного дежурным по вокзалу, мощеной дороги не было, поэтому автобус оставили на последнем твердом участке, а дальше пошли по грунтовке, хрустя подмерзшей грязью, припорошенной снегом.

По дороге Ненашев излагал:

– В депо пришел утренний поезд из области, дежурный обратил внимание на следы на корпусе. Машинист отказывался объяснить, потом вразумили, и он и припомнил: «что-то было» после отбытия от вашей платформы и «где-то» у технической.

– Что-то было – что за бабство и нерешительность? – разозлился Сорокин. – А как же правила: применить экстренное торможение, остановиться на ближайшем перегоне для осмотра?

– Утверждает, что не был уверен.

– Какой умница, – проворчал Остапчук. Его капитан взял с собой, оставив Сергея на телефоне.

Добрались до платформы. Одно название, что платформа – на самом деле сколоченная времянка, эдакая граница между мирами: с одной стороны лес, с другой – поля да болотца, уходящие в белую муть. Электрички тут не останавливались, только маневровые, служебные, и то нечасто.

Поднялись по откосу. Туман остался внизу, но видимости не прибавилось – метров пятьдесят, не более. Ненашев споткнулся, зацепив носком сапога шпалу.

– Осторожно, – машинально сказал Сорокин.

Муровец почему-то обиделся:

– Сами смотрите под ноги, у вас же подошва. Или уже нет?

Сорокин промолчал. Дальше шли молча, только слышно было, как ворчит Остапчук, держась в кильватере.

Пути спускались под горку, опускаясь в низину; туман в ней был гуще, но в нем читалось какое-то движение, какое-то зверье шныряло там и пернатые. Ненашев, пробормотав что-то, швырнул туда камень – затопало множество лап и взвилась с оглушительным карканьем воронья туча.

– Пришли, – бросил он.

На путях было грязно, как будто кто-то рассыпал мусорное ведро. Раздавленная картошка, рассыпанная гречка, остатки консервных банок, содержимое из которых выедали и выклевывали твари, которых разогнал Ненашев. Спички валялись веером, табак, набухший от сырости, образовал болотную жижу. По обеим сторонам путей были трясины, на которых ничего не было видно, кроме ржавых луж в обрамлении грязи, гнилого тростника и деревьев.

– Навалили-то. И ни тропы, ни дороги, откуда нанесли… – пробормотал Остапчук, но договорить не успел, так как Ненашев, который ушел вперед, позвал:

– Сюда!

На гравии откоса и между шпалами – клочья плотной ткани, похожей на сукно, ошметки ватина. Чуть поодаль нашелся большой кусок, похожий на бушлат, пропитанный чем-то бурым, а по поверхности поднимался кристаллами иней. Среди щебня в грязи белели несколько мелких обглоданных обломков правильной, слегка изогнутой формы.

Солнце поднималось, нагревая землю, и потихоньку начал просыпаться тяжелый запах – прокисший, сладковатый.

Все это – и мусор, и тряпки, и куски, и щебень под ними – было обрызгано чем-то таким же темным, почти черным. В углублениях между щебнем – лужа, густая и зернистая, с застывающими внутри светло-розоватыми жировыми пятнами.

Подошедший Остапчук стоял и смотрел, дыша густым паром. Молчал и ждал распоряжений. Сорокин, ощущая вдруг, как тошнота подступает к горлу, отвернулся, делая вид, что осматривается, и увидел черный ботинок. Стоял он себе, покачиваясь, в болотной жиже, у самого конца откоса. Капитан начал спускаться, скользя по заиндевевшему, влажному гравию. Умостившись на еле заметном пятачке и присев, он дотянулся до ботинка. Почему-то в голове возникли строчки как в протоколе: «Ботинок форменный, на правую ногу, имеет следы починки, материал – толстая свиная кожа, внешних повреждений…» Тут он машинально перевернул обувь – и из нее вылилась тяжелая масса, смесь замерзшего грязного красного льда и бурого ила, что ли. Сорокин сдержался, не выругался, но на звук отозвался Ненашев:

– Что там?

Сорокин ответил не сразу. На подкладке читались буковки, наведенные химическим карандашом: «Пожарский Н. И.».

– Разрешите, – Ненашев деликатно отобрал у него ботинок, повертел в руках, осматривая, и повернулся к своим:

– Так, кто ночью дежурил на Советской, у дома?

– Я, – отозвался круглолицый.

– Отлучались с поста?

– Никак нет.

– Никто не входил, не выходил?

– Никак нет, никто. Только один раз…

– Докладывайте!

– Я поднимался в квартиру – там Миронов чайник ставил.

– Ставил, – подтвердил Миронов.

– Вот, а когда в окно комнаты глянул – из подвала какой-то шкет выходил. Я за ним – а это оказался сапожник, Цукер.

– Время! – лязгнул Ненашев.

– Время? – круглолицый заколебался, глянул на Миронова, и тот подсказал:

– Около четырех тридцати двух.

– То есть пока вы, сержант, носились за Цукером, вы, Миронов, чай кипятили?

– Так точно…

– Значит, в это время подъезд и подвал были без наблюдения, – мягко, по-змеиному констатировал Ненашев. – И где же вы настигли его, Комаров? Что он делал?

Сержант Комаров очевидно осознал, что и так уже получит по полной, и принялся каяться. По его словам, выходило, что Цукер был с каким-то мешком, при оклике сначала прибавил ходу, побежал, при повторном приказе остановиться послушно остановился. Объяснил, что собирался на толкучку с утра пораньше, а перед милицией не хотел «светиться», потому что, мол, спекуляция.

– А в мешке что было? – поинтересовался Остапчук.

– Обрезки кожи, нитки, колодки. Тряпки вонючие.

– Харчи были, смотрели? – спросил Сорокин.

– Нет, не было. Смотрел. Он мешок поставил, и я посмотрел.

– Мешок поставил, – повторил капитан, – ага. А мешок-то какой по размеру?

– Какой-какой, обычный мешок, – проворчал сержант, начиная злиться.

– На вопрос отвечайте! – приказал Ненашев.

– Есть! Вещмешок стандартного размера.

– Ясно. Что потом?

– Потом я вернулся на пост.

– А вы, Миронов?

– Я был на посту.

Ненашев круто развернулся и обратился к Остапчуку и Сорокину:

– Сколько отсюда до вокзалов? Час?

– Около пятидесяти минут, – отозвался Иван Саныч, – ближе к вокзалам медленнее идет.

– Понял. – Ненашев прикинул в уме: сигнал об обнаружении следов на буферном брусе поступил в четверть седьмого. – Сколько до этого места от дома? Положим, минут пятнадцать-двадцать…

– Меньше, если знать тропы, – произнес капитан Сорокин, не поворачиваясь, – по дороге сюда дольше идти.

– Комаров и Миронов, вы получите по выговору, – сказал Ненашев и отправился к месту, где обнаружили первый мусор.

Сорокина же интересовали вот эти брызги веером. На первый взгляд – кровь, на второй – тоже кровь. Но что-то в ней было категорически не то…

«…На насыпи, в границах 15–20 метров вперед по ходу движения состава, обнаружены и зафиксированы следующие предметы и следы.

На гравийной подушке между шпалами, в точке А (см. схему), обнаружены многочисленные рваные клочья ткани, похожей на бушлат черного цвета. Значительная часть поверхности пропитана засохшей субстанцией бурого и темно-красного цвета. Рядом, в точке Б, обнаружен крупный фрагмент спинки указанного бушлата, пропитанный аналогично».

Николай Николаевич читал спокойно, неторопливо, без выражения, как будто диктор на радио, которому нет дела до того, что именно он читает.

«В радиусе 5–7 метров от точек А и Б разбросаны остатки предметов: картофель сырой (раздавлены), гречка (рассыпана), остатки жестяных банок с остатками содержимого, по виду и запаху напоминающего тушеную свинину…»

Муровские уехали, предварительно допросив Цукера. Тот стоял на своем твердо: да, с утра собрался на толкучку, продать того-сего ненужного. Почему тайком – ну, граждане, сами должны понимать, обрезь и прочее положено сдавать, а не таскать абы куда. Почему бежал? А как не бежать, если идешь на толкучку, а тут незнакомый гражданин настигает в тумане, как лев прыгающий, и прочее… Оставили его в покое, предупредив о недопустимости такого поведения. Цукер клялся, что больше не будет, заламывал пальцы и пускал слезу.

«На поверхности шпал, гравия и найденных предметов зафиксированы многочисленные брызги и потеки засохшей субстанции бурого и красного цветов. В углублении между шпалами (точка В) обнаружена лужа невыясненного вещества красного цвета с плавающими жировыми включениями…»

Остапчук сидел, подперев кулаком щеку, упорно смотрел в стол. Рядом остывал стакан чая. Акимов слушал, сцепив пальцы так, что они становились все белее.

«Среди щебня в точке Г обнаружено несколько мелких (от 0,5 до 2 см) твердых обломков бело-серого цвета и крупитчатой структуры, напоминающих кости, со следами механических повреждений, нанесенных бродячими собаками и птицами».

– Кем-кем? – вскинулся вдруг Сергей.

– Воронами, – объяснил Сорокин, – бродячими.

Перед глазами Акимова стояло Ольгино лицо – плоское как блин, белое как мел. Вот она спокойна-преспокойна, смотрит в упор, а потом вдруг некрасиво распахивается рот и рвется из него форменный вой. И все трескается, осыпается острыми осколками, похожими на раздробленную кость.

«В заболоченной канаве у подножия насыпи (точка Д на схеме), обнаружен один рабочий ботинок на правую ногу. Ботинок изготовлен из толстой свиной кожи, прошит, подошва кожаная, степень износа значительная, есть следы починки… Внутренняя полость ботинка заполнена замерзшей массой красного цвета. Нанесена четкая надпись: “Пожарский Н. И.”».

Остапчук выпрямился, со свистом потянул носом, отодвинул стул и ушел куда-то со стаканом. Акимов просто дернулся, заерзал так, что стул сдвинулся с места и громко заскрежетал. Сорокин, подняв глаза от бумаги, удивленно посмотрел на него: «Ты что, Сережа?» Акимов извинился, и он продолжил читать:

«В радиусе 50 метров от места концентрации следов (точки А – Д) проведен сплошной поиск. Крупных фрагментов, предположительно относящихся к телу человека, а также иных предметов одежды не обнаружено. Наличие многочисленных следов птиц (ворон) и, предположительно, бродячих собак отмечено…»

– Что все это значит? – спросил Акимов уже чуть не умоляюще.

– А что тебе сказать? – по-прежнему спокойно спросил капитан. – Зафиксировали, видишь ли, вещественные доказательства, свидетельствующие о возможном столкновении подвижного состава с человеком.

– Николай Николаевич, все же объясните, а то мне будет тяжело…

Сорокин прервал:

– Что за детство, Сережа? Одному тебе тяжело? Он всем нам не чужой.

– Прошу прощения. Я про объяснить… ну, Ольге.

Капитан вздохнул, поднялся, походил туда-сюда, уставился в окно, где не было ничего интересного. Потом, не оборачиваясь, проговорил скучающе:

– Да объяснять-то тут совершенно нечего.

– То есть как?

– Очень просто. Объясняю, как несмышленышу: в ориентировках фамилия Пожарского не значится, официальных обвинений не выдвигалось. Никаких доказательств его вины нет, кроме заявлений отца пострадавшей.

– Это что, правда? – оживился Акимов.

– Чистейшая, – заверил капитан, а про себя подумал: «Сколько лет его знаю – никак не взрослеет. И соображает так же медленно».

Но на этот раз он ошибся, Сергей достаточно быстро нащупал повод для нового «увядания»:

– Да, но как же это? Ведь протокол…

– Протокол-то да, – признал Сорокин, – хороший протокол, и составлен грамотно. В том смысле грамотно, что какое угодно руководство поймет и сможет представить доказательства того, что подозреваемый… которого не подозревает никто, кроме отца потерпевшей… так вот, что подозреваемый уничтожился или самоуничтожился. И спрашивать не с кого.

Остапчук появился в дверях с чистым стаканом и стал прислушиваться к разговору.

– Сережа, – продолжал Сорокин, – а ты как не умел читать, так и не научился. Я сейчас тебя учить не стану, не бойся, просто несколько замечаний сделаю, причем не как тот, кто осматривал место, а как тот, кто видел только протокол. Намек понял?

Акимов молча кивнул.

– Вот и смотри. – Сорокин взял протокол, потом повернул его так, чтобы подчиненному проще было читать. – А теперь отыщи-ка мне в этом тексте место, которое свидетельствует о том, что на путях находятся останки пострадавшего.

Акимов, от недосыпа и будучи на нервах, слепо таращась в текст, забормотал:

– Наличие на частях подвижного состава, в том числе буферном брусе, следов крови, волос, одежды…

– Это есть?

– Дежурный на вокзале доложил.

– Хорошо, допустим. Продолжай.

– Так. Фрагменты одежды, продольные разрывы, характерные при волочении и ударах о ходовую, кровь и смазка. Наличие на шпалах и рельсах брызг, потеков и луж крови, костей… с распределением на значительном расстоянии.

Он замолчал. Сорокин, подождав, в целом одобрил:

– Хорошо. Даже очень. Недавно учебничек перечитывал?

– Да.

– Все верно, а главное забыл.

– Что же?

– То, что окончательный вывод делается по совокупности признаков при обязательном обнаружении останков или значительных опознаваемых фрагментов.

Глядя в стол, Акимов глухо проговорил:

– Ботинок.

– Ботинок. И что?

– Подписанный фамилией.

– Это да, железный аргумент, – подхватил Сорокин, – человек, собираясь в бега, обязательно надевает свежие подписанные ботинки.

– Почему свежи…

– Потому что свежая надпись, сильно потекла.

– Но он же мог надеть…

– Мог. Подписывать зачем?

– И размер, – подал голос Остапчук.

– Размер? – переспросил Сорокин.

– У Кольки сорок второй размер бареток. А ботинок был сорокового, – пояснил сержант.

Сорокин не сдержался, дал Акимову подзатыльник:

– Все понял, товарищ следователь с удостоверением? У меня есть еще наблюдения по итогу осмотра, но давить тебя этим не буду – не честно.

– Понял, – смущенно признался Сергей, – тогда где он?

– На самом деле нас это не особо касается, – пояснил капитан, – поскольку, как я подчеркнул с самого начала, в розыск он не объявлен.

Акимов попытался еще раз:

– Гражданин не ночевал по месту прописки…

– Вы ему кто, простите? Мать, сестра, упаси бог, жена? Прошло менее суток, вот и не надо городить. Нас должно интересовать то, что входит в наши должностные обязанности. В этой связи делаем так. Иван Саныч, иди поспи…

– Да незачем, – начал было сержант, но Сорокин пропустил его слова мимо ушей и продолжил: – А потом в училище. Поговори там на предмет пострадавшей – как характеризуется, с кем общалась, дружила. Наверняка будут какие-то амурные дела, потому как среди навоза одна роза.

– Согласен.

– И главное. Казанцев не нужен. Его не опрашивай, поскольку с ним все ясно.

– Так точно.

– Иди спать.

– Так и быть, схожу, – почти по уставу отозвался сержант и ушел. Было слышно, как в дверях они переговариваются с вошедшей Введенской. Чуть позже появилась и она сама, скидывая на ходу платок.

– Проспали, Катерина Сергеевна? – показал на часы Сорокин.

Акимов машинально вступился:

– Где там, в ДПР гвалт круглые сутки, не залежишься.

– Спасибо, Сергей Палыч, за защиту, – поблагодарила Катерина. – Доброе утро, товарищи. Нет, я, товарищ капитан, не из дома.

– Ай-ай-ай! – покачал головой Сорокин.

Привычная к его выходкам, Катерина никак не отреагировала и продолжила по сути:

– Я с Петровки. Сначала то есть с Петровки, а потом это… ну, с Мещанки, – она замешкалась и, глядя в угол, забормотала: – Да я же по своим делам, Николай Николаевич, а тут так сложилось. Хотелось бы посоветоваться, если можно.

– Можно, – кивнул Сорокин. – Товарищ Акимов, тоже свободен. Отдыхай, часа три хватит?

– Да.

– Отлично! После этого отправляйся к Цуке… то есть к Сахарову. Опроси его без давления, спокойно, по часам и минутам: что делал вчера до и после того, как к нему заходили Ненашев с Остапчуком. Вернись к разговору о том, куда он подрывался с вещами. Попроси этот вещмешок, проверь – наверняка там двойное дно. Пока это все. Подчеркиваю: стращать не надо. Никаких протоколов. Все для нашего внутреннего употребления…

– Есть, – вяло козырнул Акимов, – а если дома того… будут вопросы, что сказать?

– Утешать, слезки утирать, ничего не обещать, лишнего не болтать. Если истерики – у тебя там Натальина гомеопатия, залей литра три. Если совсем невмоготу станет – переезжай сюда.

– Может, все-таки…

– Не может. Сережа, не до дамских истерик сейчас. Уловил?

– Так точно. Разрешите идти?

– Идите!

Дождавшись, пока полуразложившийся Акимов соберет бренные свои останки, выползет из кабинета и закроет дверь, Сорокин попытался устроить начальственную выволочку Катерине:

– Сколько раз говорить – никакой партизанщины!

Но на этот раз не вышло, она была тверда:

– Никакой партизанщины. Я по своим делам ездила, вы же сами посылали с бумагой на Саныча – запихать его на курсы следователей.

Сорокин инстинктивно дернулся, но Остапчук, к счастью, уже давно ушел, то есть под дверью не подслушивал. Чтобы скрыть неуместное замешательство, он сделал строгую мину, покачал головой, бросил осуждающий начальственный взгляд и приказал:

– Выкладывай, лиса. Что раскопала?

Катерина действительно ездила в Москву, задержалась с делами, ночевала у знакомых, затем отправилась на Петровку с представлением на Саныча, чтобы потом идти на опознание.

Представление – чистая формальность и ненужность. Саныч саботировал все повышения квалификации, выдумывал сотни причин, а потом просто никуда не ехал. Учиться он не станет. Потому что всем этим «криминалистикам» предпочитает здравый смысл, логику, умение слушать и знание людей на территории.

Однако подписать все равно было надо, и Катерина отправилась в приемную замначальника главка. Не успев войти, она отметила странное оживление. Двери у руководства обиты плотно – и та, что кабинетная, и та, что для приемной, – но все равно был слышен разговор на повышенных тонах. Слов не разобрать, но улавливался гул грозного начальства, сквозь который продирался, как сквозь валежник, второй голос – хоть и низкий, но с какими-то до того характерными нотами, что так и хотелось проверить, на месте ли кошелек.

Катерина чуть замешкалась, открыла папку, якобы проверяя, все ли бумаги налицо, – и тут как раз вышел от начальника тот, который так странно говорил, и Введенская с трудом удержалась от смешка.

А ведь, в самом деле, цыган. Конечно, не из тех, кто ходит по базарам-вокзалам, но в точности он. Пусть одет как положено – строго, и все равно с претензией. Вот, какой-то цветастый платок торчит из кармана, ботинки до того остроносые, что пальцы сводит, – и, батюшки, еще и галоши на них. Когда он повернулся к свету, выяснилось, что и физиономия у него подходящая: смуглая, нос большой, с горбинкой, глаза черные, чуть навыкате. И пышная шевелюра на голове – без жалости зачесанная, но все равно рвущаяся на свободу. Он бросил в приемную:

– Так я жду, – и сверкнуло золото, да не на одном зубе, на двух или даже трех.

Пошел по коридору к лестнице, и походка будто говорила: все тут мое, а провожать не надо.

«Ужас что творится», – подумала Катерина и прошла в приемную.

Секретарь встретила ее скептически:

– Не вовремя, Катюша, на взводе весь.

Введенская успокоила:

– У меня не принципиальный вопрос. Представление на курсы следователей.

– Ну раз так, то подожди. – Секретарь взяла бумагу, прошла в кабинет.

Замначальника взревел, как медведь, не вовремя разбуженный, но обошлось без жертв: секретарь вернулась целой и невредимой. Подала бумагу с визой: «НЕ ВОЗРАЖАЮ!!!», и Катерина, кивнув на дверь, шепнула:

– Не в духе?

– Это точно. Сильно замучил этот сальный Савушкин, каждый день таскается, как на работу…

Катерина отдала припасенную пачку чая и попрощалась.

«Так вот ты какой, жилищный Савушкин. Интересно, папаша чернявый, а дочка блондинка и совершенно, ну ни капли на него не похожа», – думала Катерина, но мысли быстро ушли в песок, поскольку предстояло дело самое жуткое.

В городе подняли с улицы труп мальчика, по приметам похожего на Лешу Белова, одиннадцати лет, сбежавшего из дома неделю назад. Дом – это фабричное общежитие, мать у него – ткачиха, толковая работяга, но сошлась с шаромыгой и алкоголиком, а тот принялся ее сына «воспитывать». Введенская неоднократно и разговаривала, и протоколы составляла, и поставила вопрос о том, чтобы изъять Лешку из семьи, но тут полрайона понабежало с воплями и «отстояли». А парня довели до ручки, он сбежал, и где теперь – неизвестно.

Катерина очень надеялась на то, что это и останется неизвестным. В этой надежде она дошла до Садового, доехала на «бэшке» до Большой Колхозной, переулками дошла до серого дома на Третьей Мещанке, ничем не примечательного, кроме таблички «Морг».

Выяснив, где ее ждут, Катерина прошла по длинному коридору с выщербленным кафельным полом, намытым до блеска. У нужной двери чуть помешкала. Из-за двери доносилось: «…так, давай его сюда», «черт, где бумажка-то…» и прочее. Она воровато вдохнула коридорный воздух – там будет хуже – и вошла.

Помещение большое, очень хорошо освещенное – живым столько не надо. Белый кафель до половины стены, три стола. Два пусты, блестят мокро, недавно санированы. На третьем – маленькое тело под простыней.

Знакомый медик деликатно напомнил:

– Вдыхай, Введенская, тут свежо.

Она послушалась, вдохнула – и тотчас в носу защипало резко, до слез. Откинули простыню.

«Мальчик. Лет одиннадцати-двенадцати. Худой, почти прозрачный. Глаза закрыты, волосы светлые, слиплись на лбу. Руки вдоль тела, пальцы сжаты в кулачки. Видимых следов повреждения нет, но вскрытие покажет. Губы синие, на скуле – свежая царапина, скорее всего, от ветки…», – отщелкивало в голове сухо, как для протокола.

– Нет, это не он, – сказала Катерина. – У нашего шрам над бровью от качелей, в прошлом году приложили.

– Ну и хорошо, что не он.

Накинули простыню.

«А Мишка сейчас небось с Натальей пошел гулять. Или, пользуясь тем, что добрая тетя позволит, дрыхнет себе еще, коленки к подбородку, кулачок под щекой. Живой, теплый, пахнет молоком и сном…» – Катерина чуть потрясла головой, и медик спросил:

– Нашатыря дать?

– Спасибо.

– Да ну что вы, вам спасибо, что быстро подъехали. Хотя ему-то все равно, а все-таки не по-божески, когда долго не хоронят. Хотя бы и в общей могиле.

Медик не договорил, потому что снаружи обозначилось нетипичное для этих мест оживление. Они вместе вышли посмотреть, что там, оставив санитаров убираться.

Шумели в коридоре прямо-таки бессовестно, вряд ли тут когда-то такое было: очень громко и от размахивающих рук – тесно. Казалось, что какая-то огромная фигурища заняла все пространство и расшатывает тихие устои царства мертвых.

Приглядевшись, Катерина с удивлением поняла, что это Савушкин. И он орал не на кого иного, как на Симака, а тот сидел за столом и делал вид, что спокойно пишет, нажимая на бедное перо так, что брызги летели веером.

– Я вам не кто-нибудь! Я не позволю! Моя дочь, похороню целой! Знаю я, как у вас тут все… делается!

– Все знают, – не поднимая головы, сказал Симак, – не определяйте голосом. Тут морг, а не театр «Ромэн».

Катерина задохнулась от восторга, а Савушкин – от праведного негодования:

– Ты… вы что?! Вы совсем тут обнаглели? Да ты знаете, что я могу?..

– Здесь – ничего, – спокойно парировал Симак, продолжая писанину, явно ненужную. И продолжил: – По закону вскрытие обязательно при подозрении на насильственную смерть. Вот, товарищ оперуполномоченный подтверждает…

Названный товарищ имел место, но держался как-то пассивно, в стороне, как бы зрителем. Он не вмешивался, потому что явно видел, что пока медику помощь не нужна.

– У вас, извините, ребенок из окна выпал. Раз так, то должно быть вскрытие.

Савушкин не выдержал и треснул кулаком о стол:

– Только тронь ее, понял? Полетишь к этой самой…

Тут Симак совершил этюд, достойный оваций Станиславского: неторопливо, точно считая про себя, отложил перо, сплел пальцы, посмотрел, не вставая, вроде бы снизу вверх, а все равно свысока. И какая получилась пауза – насыщенная, красивая. Даже жаль было, что она прерва-лась:

– Слушаю вас. Куда я, заведующий патолого-анатомическим отделением, должен полететь? Фантазируйте смело.

И знаете, проняло Савушкина, он резко отвернулся и прохрипел, с ненавистью глядя на опера, ни в чем не повинного:

– Я сказал! Без вскрытия хоронить буду!

Тут вступил и опер – тоже очень удачно. Он скучно произнес, глядя чуть в сторону, точно надоело ему по сотому разу твердить одно и то же:

– Лев Давыдович, мы понимаем ваше святое родительское негодование, можно сказать, сочувствуем горю. Но если вы настаиваете на криминальной причине смерти, то вскрытие обязательно. Или вы теперь настаиваете на циничном самоубийстве?

Катерина мысленно поаплодировала: «Вот это да! Молодец!»

– И насчет скандала в общественном месте, – по-прежнему скучно продолжал опер, – нехорошо. Пятнадцать суток и письмо на работу.

– Кто таков? – просипел Савушкин. – Куда только делся его красивый голос.

– И снова представляюсь. Старший лейтенант Ненашев, Павел Петрович, первый отдел МУРа.

Все, кончилось у Савушкина терпение, но скандалить было не о чем. Он круто развернулся через плечо и направился к выходу. За ним последовал и Ненашев, предварительно с чувством пожав Симаку руку.

Борис Ефимович еще для порядка что-то писал, потом, убедившись, что посторонние ушли, резко встал, опрокинув стул, сорвал замызганный халат, бросил в угол и ушел в свой кабинет.

Введенская подождала немного, чтобы Ефимыч успокоился окончательно, и тихонько вошла в комнату.

…Симак свирепо полоскал под краном руки, слишком сильно пустив воду и дыша, как запаленная лошадь, – тяжело, с присвистом. Он уже был в чистом халате, накрахмаленном, стоящем колом. Сестра-хозяйка знала, что он признает только такие.

– Борис Ефимович, можно?

– Занято! – рявкнул он через плечо. – Кого там черт принес?

– Это я, Сергеевна.

– А, ну ладно. – Симак вытер руки, наплевав на этикеты, протянул ладонь первым: – Здравствуй. Чего у тебя там?

– Была на опознании. Не он.

– Это всегда хорошо. Чаю хочешь?

– У меня в вашем царстве аппетита нет, – призналась она. – Борис Ефимович, а кто это у вас тут… бесновался?

– Это ты очень хорошее слово подобрала, – одобрил Симак, – ни убавить – ни прибавить. Это некий дурак Савушкин, замзав чего-то там, кривой козы полковник. Ведает квадратами да метрами, из-за чего возомнил себя генералиссимусом. Ну или Богом, что вернее. Хам с золотыми зубами.

– А что случилось?

– Да видишь ли, дочь у него выпала из окна…

– Лиза?! – охнула Катерина.

– Она. А ты что, ее знаешь?

– Мы встречались.

– Ну неважно. Он, в общем, утверждает, что ее скинули, а вскрытие запрещает.

– Надо же, погибла… – протянула Введенская и поспешила объяснить: – Мы с ней буквально на днях виделись – и… вот это да. Погодите, и что, прямо настаивает, что ее кто-то сбросил?

– Да.

– И при этом восстал против вскрытия?

– Я тебе уже сказал, Катя: его мнения ни одна свинья не спрашивает. К тому же вскрытие я уже провел. Желаешь глянуть? Ненашев пока не в курсе, он по пятам за этим идиотом ходит. Тебе, так и быть, могу показать.

У Катерины, небольшой любительницы трупов, зажглись глаза энтузиазмом:

– А вы думаете, я просто так к вам ввалилась? Я же всегда только за.

– За что я вас люблю, Катерина Сергеевна – это за то, что вы почти всегда оказываетесь в нужном месте в нужное время. Пошли.

…И снова Катерина в той же секционной, и снова два стола пусты, а на третьем тело, чуть побольше предыдущего. Симак, натягивая перчатки, пригласил:

– Подходите поближе, тут есть на что посмотреть.

Он откинул простыню, и Катерина чуть ли не физически почувствовала удар в переносицу. Да, это была та самая девочка Лиза с опознания. Белокурая, с большим ртом, умными глазами… Запали они, и рот, и глаза. Введенская зажмурилась, справляясь с тошнотой, и сама не заметила, как чуть не грохнулась оземь. Симак поддержал ее:

– Тихо, детка. Это уже все, не более чем материал… ну хорошо, молчаливый свидетель. Причем самый честный, ни звуком не соврет.

Не спрашивая, он достал из нагрудного кармана пузырек нашатыря и сказал:

– Ну-с, готовы? Начнем. – Взял мертвую руку, развернул и указал: – Смотрите на запястье, чуть выше косточки имеет место кровоподтек, очень похожий на след от крепкого захвата. Романтично, но в нашем контексте наводит на мысли. Далее… – Борис Ефимович бережно отвернул голову трупа. – Если предположить, что девица сама выпрыгнула из окна, надо допустить, что она сама себе при этом свернула шею, что вряд ли.

– Может, при падении…

– Детка, стыдитесь, какое падение? Подъязычная всмятку. Хрящи тоже. Хотя не исключено, что и повреждение каротидного синуса… ну неважно. – Он повернул еще и продолжил: – Шейные позвонки смещены, а череп цел. Квартира на четвертом этаже. Высота потолков там три метра с хвостиком, итого – двенадцать-тринадцать-четырнадцать метров. При падении с такой высоты на чистую мостовую у живого человека обычно голова разбивается, а тут все целехонько.

– Уверены?

– В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным – исключая то, что оземь она ударилась уже мертвой. Ну-ну… – Симак сжалился, прикрыл тело простыней и пригласил к столу – спасибо, что обычному, письменному. – Еще вот. Я видел схему из протокола. – Он быстро и точно набросал ее. – Если человек летит самостоятельно, то дуга иная: по параболе, а не почти вертикально вниз, практически у стены. Даже если бы она не отталкивалась, а просто шагнула – все равно было бы дальше. Вопросы?

Катерина качнула головой, боясь открыть рот. Борис Ефимович все понял и сжалился:

– Я это тебе просто так, для сведения. И папаша напрасно вопит: и без вскрытия все ясно… Впрочем, это не мое дело. Еще нашатырки?..

…Введенская завершила рассказ, и Сорокин сказал:

– Если я за что и благодарен судьбе – так это за то, что она посылает мне таких, как ты. Катерина, ты незаменимый человек.

– Где уж…

– Там уж. А у нас тут, видишь ли, такое дело. – И он рассказал уже о здешних событиях.

Катерина слушала, слушала, и ее лисьи глаза постепенно расширялись, превращаясь в огромные тарелки.

– Колька Пожарский?!

– По словам Савушкина.

– Погодите. То есть в квартире дочь с отцом, отец ждет посетителя, но уходит вынести мусор и возвращается в тот самый момент, когда Пожарский покидает квартиру?

– Меня там не было, – напомнил Сорокин, – место я не осматривал, Кольку не опрашивал. Что прикажешь тебе отвечать?

– Виновата. Понимаю. А на путях, считаете, – имитация?

– Очень хочу в это верить, – честно признался капитан, – и потому боюсь, что притягиваю угодные мне факты. Симак бы нам не помешал. Там ведь, на путях, много странного, хотя и кровищи достаточно, но как-то уж больно… веером. Допустим, при столкновении это как раз возможно…

– Николай Николаевич!..

– Прости, я кратко, – пообещал Сорокин, – допустим, тело улетело при ударе невесть куда – обходчики могут найти, могут и не найти, к тому же там лесополоса, значит – птицы и звери. Костей немного – положим, растащили, сгрызли…

– Пощадите, мне на сегодня достаточно!

– Но вот в чем сомнение: живая кровь при пониженной температуре, попав на холодный металл, быстро темнеет, такая пленка образуется… Все-все, не буду больше! А тут по-другому вроде бы – идет сгустками, неоднородна, крошится. И запах… Сергеевна! Ну что ты, слушала же Ефимыча, дослушай и меня. У свежей людской крови запах иной, а тут гниль. Да много там чего еще…

Сорокин, налив воды из графина, протянул Введенской, та выпила, шмыгая носом и стуча зубами по стеклу.

– Детка, ты – молодец. Я вот что думаю: иди-ка ты домой, передохни и успокойся.

«Успокойся». Легко старому лису говорить, а как это сделать? В голове уместить все услышанное и увиденное – и успокоиться? Катерина добралась до дома, поцеловала сына, выслушала Натальин отчет, по ее настоянию пожевала картошки и упала на кровать.

Но стоило закрыть глаза – и тотчас в голове начиналось такое, от чего ударяло в смертный пот. То Лиза, живая, в кабинете на опознании, высокомерно улыбающаяся, но голова у нее уже болтается на сломанной шее, как шар на нитке. То Колька Пожарский, идущий по путям как бы к ней, Сергеевне, навстречу. Она видела его как наяву, каждую черточку, выражение лица, видела, что он собирается что-то сказать. Но тут со спины налетает на него ревущая смерть – и разлетается кровь веером, повисают на кустах красные тряпки, и темно в воздухе от гречки, летящей густо, почему-то от земли в небо.

…Наталья потрясла ее за плечо – лицо перепуганное, в руках лекарство:

– Что ты?!

Катерина очнулась, села на койке, машинально провела по подушке – мокрая она, хоть выжимай, то ли пот, то ли слезы. Наталья потрогала ее лоб тыльной стороной ладошки, потом губами:

– Что случилось? Заболела? Кто-то умер?

– Нет, просто… ну просто. Да.

– Не знаешь, что врать, – не ври. Ты так рыдала, что я аж из коридора услышала. На вот.

Катерина послушно приняла очередную чудо-настойку, перевернула подушку сухой стороной кверху, снова улеглась. Сон уже не шел (да и просто страшно было глаза закрывать), зато голова успокоилась, мысли перестали прыгать вверх-вниз, вызывая сотрясение мозга.

«Все это крайне странно. Прямо скажем, клоунада. Бродяжка и голодранец Васька Штукин откуда-то знают Лизу, дочь эдакого папы. Лизу опознала потерпевшая. Гришка-подполковник откладывает бутерброды ради опознания по мелочному, не своему делу, чтобы папе привет передать. И папа – да, папа. Цыганистый, жилищная шишка, хам. Папа обвиняет Кольку Пожарского в гнуснейшем деле – на ровном месте. Он очень странно расстроен, до такой степени не желает вскрытия, что орет при свидетелях. А результаты уже есть. И Симак говорит абсолютно уверенно: убита. Очень все это странно».

Странности и несуразицы чисто физически мешали лежать спокойно. А все-таки Натальина гомеопатия одолела – Катерина очнулась, когда за окном было уже сумеречно. Голова в целом была в порядке, но ощущалось неодолимое желание освежиться. Введенская собрала вещи, прихватила полотенце, мыльницу и отправилась в душевую.

Душевая тут была общая – и для сотрудников, и для поступавших детей. Ребята разные пребывали, в основном крайне запущенные, так что Виктор настаивал на полной и постоянной стерильности и за малейший признак беспорядка устраивал скандал – при его флегматичной натуре это пугало. Стараниями технички бабы Дуси в душевой всегда была стерильность.

«Прямо как в морге. Бр-р-р-р», – Катерина, отгоняя леденящие воспоминания, пустила воду погорячее, обварилась, как рак, потом окатилась холодненькой – в общем, вышибло дурь из мозгов.

Она вытерлась, замотала волосы на манер чалмы и вышла во двор. Оказывается, пока спала, нападало немного снегу, прикрыло сырость и жухлую траву и стало как-то веселее, уютнее. В гараже теплился теплый свет – надо полагать, Рубцов продолжал свое трудовое воспитание. Из-за приоткрытой двери слышались голоса, стук по жестянке, сопела горелка.

Катерина вдруг припомнила: а ведь и Рубцов, и Канунников – Колькины закадычные друзья – не выглядят ни расстроенными, ни мрачными. Они что, вообще не знают о том, что произошло? Или так уж хорошо скрывают… Ну Яшка, допустим, а Пельмень – актер так себе. Скорее всего, просто не в курсе…

А знает ли Штукин про Лизу? Стоило задаться этим вопросом – и на тебе, из гаража вышел сам Вася собственной персоной, а выталкивал его оттуда Яшка Канунников, приговаривая:

– Давай, шевели копытами, завтра рано вставать.

Анчутка выглядел как обычно – белобрысый, всем довольный, улыбчивый, без тени тоски и уныния, весь в предвкушении нового путешествия. Увидев Введенскую, он содрал с головы кепку:

– С легким паром, Катерина Сергеевна!

– Спасибо, Яша. – Подойдя, она потрепала Штукина по голове, которая тотчас взлохматилась, как воронье гнездо. – Что, снова в путь? И куда?

– Завтра подальше поедем, аж под Калинин, – ответил Анчутка.

– А обратно когда? – подмигнула Катерина.

Яшка хохотнул, а Штукин, сияя как блин, опустил глазки:

– А это как получится.

Они прошли вместе к главному корпусу, потом Яшка вдруг глянул на часы и заторопился:

– Катерина Сергеевна, отведете его в палату? А то мне того, ну надо.

«Вот и славненько», – порадовалась она и ответила:

– Беги. Светке привет передавай.

Канунникова тут же унесло ветром. Катерина огляделась, как бы невзначай, – вокруг никого, – достала из загашника дежурный леденец на палочке, дождалась, пока Васька, поблагодарив, примется за него, и когда мальчишка раскис, вполголоса, но очень внятно произнесла:

– Лиза-то погибла.

И попала в точку: Штукин вздрогнул, как от пинка, захлебнулся сладкой слюной, закашлялся. Введенская похлопала его меж лопаток, приводя в чувство, и продолжила:

– Погибла страшно, выпала из окна со свернутой шеей.

– Врете, – прохрипел Васька.

– Зачем мне врать?

Мальчишка смутился и залепетал, поправляя воротник:

– Надо же, опять пятно посадил, откуда они берутся, свежая же рубашка… А вы точно знаете?

– Абсолютно точно. Сама осматривала ее в покойницкой. Вася, я знаю, что вы дружили, скажи: воровали вместе? Я никому ничего не скажу, ты меня знаешь.

Васька ее знал, но было видно, что он не просто колеблется, он боится.

– Ладно, не говори, – разрешила она, – просто кивни, если да.

Штукин едва заметно кивнул. Катерине стало не по себе: она заметила, что Васька озирается.

– Что, кто-то тут опасный?!

Кивок. Бесспорный кивок.

– Кто, Вася?

На этот раз он отрицательно помотал головой.

– Вася, тебя же тоже могут убить. Если станешь ненужным.

Снова молчание.

– Я заступлюсь.

«Нет».

– Но кто-то тут есть? Ты боишься кого-то тут? Просто моргни.

Мелкий негодяй совершенно точно озирается. Катерина судорожно соображала, что делать: «Идти разговаривать в помещение? Но там картонные стены, все слышно. Говорить тут – но вокруг никого нет. Умел бы писать – куда проще бы было…»

Тут Катеринин слух, обострившийся на нервах, уловил тихий, символический скрип хорошо смазанного металла. Васька снова дернулся, а она оглянулась на звук – это то ли открылась, то ли закрылась дверь, прорезанная в воротах Рубцовского гаража. Кто ее трогал, эту дверь, видно не было.

Все. Штукин ощетинился, как еж, и сколько Катерина ни пыталась – ничего, кроме невнятного мычания, добиться не смогла. Пришлось просто отвести парня в палату, там и оставить собирать вещи для завтрашнего отъезда.

Катерина пошла в комнату, прибралась, повозилась с Мишкой, скоро и Наталья позвала ужинать.

Уклад со времен переезда в ДПР почти не изменился, столовались все вместе – Катерина, как и прежде, отдавала получку Наталье, а та наряду с основной работой и заботой о своей дочке и о племяннике вела еще и хозяйство. Поскольку хозяйка она по-прежнему неумолимая, то в комнатах царила кристальная чистота, а сами они неуклонно полнели. Даже Натальин муж Виктор раздобрел во всех смыслах, утратив воспаленное чувство юмора и язвительность. Сама же Наталья по-прежнему могла скрываться за древком швабры.

После ужина, когда уже Наталья увела детей мыться перед сном, Катерина спросила:

– Витенька, у тебя в гараже все трудовое воспитание?

Виктор оторвался от газеты:

– Рубцов с Щербиным технику к зиме готовят.

Введенская глянула на часы:

– Не припозднились они? Щербин – это тот, кого ты в ремесленное пристроил?

– Он.

– Слушай-ка, а дело его у тебя или в ремесленном?

Виктор, помолчав, вдруг сказал:

– А я знал, что этим кончится.

– Ничего еще не кончилось. Что ты имеешь в виду?

Эйхе, убрав газету, объяснил:

– Если ты про бюрократию, то дело в ремесленном, передали вместе с Щербиным. Если про Щербина, то я знал, что этим закончится потому, что малец он гнилой.

Катерина помолчала, переваривая информацию. Все-таки манера у него говорить очень странная. Потом продолжила:

– То есть Щербин – нехороший человек?

Виктор воспротивился такому прямолинейному выводу:

– Зачем так? По документам, по поведению он хороший. Москвич, даже из семьи интеллигентов, отец погиб в ополчении, мать – при эвакуации. Прописку потерял, бродяжничал. Судился несколько лет назад за квартирные кражи в составе шайки, но за малолетством и отсутствием достаточных улик оправдан.

– И что же, с тех пор – ни-ни?

– С тех пор не судился, – поправил Виктор, – а «ни» или не «ни» – не знаю.

– Твое мнение?

– Зачем? – подумав, спросил он.

– Затем, что ты человек опытный и больше меня понимаешь.

Эйхе сказал как бы в сторону:

– Вот на этой надо было жениться. Она видит, какое я сокровище.

– Виктор!

– Шучу я так, – успокоил он, – мое мнение: продолжает, но не попадается. Видишь ли, у него постоянно что-то есть – то масло, то прокладки, то свечи какие-то притащит. Рубцову что, Рубцов рад. А у меня вопрос: откуда деньги у сиротки из ремесленного? На стипендии, на мороженом наэкономил?

– Тогда почему не запретишь все это? Почему разрешаешь Рубцову пускать сюда этого «богатого сиротку»?

– И на что прикажешь ремонтировать автопарк? Фондов у нас как не было, так и нет, а тут любые блага досыта и без греха.

Катерина не выдержала, прыснула:

– А вы, Виктор Робертович, местами свинья.

– Не без этого, – признал он.

– Но что мне неясно: Щербину-то тут зачем ошиваться? Тратить свои деньги, доставать детали и прочее?

– Это я тебе навскидку не скажу. Думать надо, а я только поел.

– Может, из благодарности к тебе? Пригрел, дал путевку в жизнь?

– Ко мне вряд ли, – возразил Эйхе, – я ему не нравлюсь.

– Из любви к Рубцову?

– Я бы сказал, что Рубцова он считает наивным дурачком, но, может, и так.

– А может, Щербин тут с кем-то знаком, связи поддерживает?

– Ни с кем он не поддерживает, – возразил Виктор, – а знаком, конечно, со многими, в особенности с завсегдатаями. С тем же Штукиным.

Под ложечкой похолодело, в полном животе вдруг стало пусто, аж пальцы затряслись от предвкушения. Боясь, как бы не спугнуть удачу, Катерина спросила:

– Витенька, а вот Щербин, он каждый день тут ошивается или все-таки… – и тут же поняла, что и Эйхе прихватила нежданная догадка.

– А ведь интересно, Катя. Ну-ка… – Он отправился в свой кабинет и вернулся с кипой толстых папок.

По итогам изучения журналов регистрации поступления контингента и сопоставления с данными журнала товарища Чох выяснилось, что последние три раза пришествия в ДПР Васи Штукина совпадают по времени с визитами Щербина и…

Катерина ахнула:

– То есть как это – Савушкина?!

– Так и Савушкина, – подтвердила вахтерша.

– То есть оба раза Щербин приходил с девушкой?

– Ходила одна пацанка, в штанах, как мастеровой. Белобрысая, рот до ушей. Рубцов пропуск приносил, я и пропускала, а что?

В самом деле – что?

– Ушел уже Щербин? – спросила Катерина.

– Да, в двадцать часов ноль пять минут покинул территорию.

Эйхе шел рядом, и, несмотря на то что по его белесой личности никогда ничего не было заметно, сейчас он размышлял так, что из ушей дым шел. Наконец, Виктор сказал:

– Я вот что решаю: завтра Штукин никуда не поедет. Надо сначала все выяснить. Сейчас скажу Рубцову, чтобы посторонних на территорию больше не приглашал. Согласна?

– Согласна, – пробормотала Введенская.

Заморозить ситуацию как есть и попытаться разобраться – вроде бы правильное решение. И все-таки какой-то червяк глодал, и неясно было почему. Что-то, казалось, не было учтено…

Поспав пару часиков, Иван Саныч Остапчук привел себя в боевую готовность и отправился прямиком в ремесленное училище. Дошел быстро, успел удивиться тому, что ворота, вопреки порядку, открыты настежь и, несмотря на то что учебный день в разгаре, у подъезда людно. Иван Саныч вошел за ограду, и пришлось посторониться, пропуская незнакомую скорую. Совсем новенькая машина, над кабиной сияла мощная мигалка. Остапчук отметил: «Не наша. Или Маргарита выбила?»

Нет, оказалась не районная. Когда она остановилась у подъезда, оттуда выбрались двое санитаров, фельдшер и пошли с носилками внутрь, а знакомая персона – Старуха Лия – осталась спокойно курить снаружи. Рядом стояла Раиса Асеева. Увидев Остапчука, она замолчала, хотя до того втолковывала врачихе: «…говорила старому дураку: меряй давление – куда там! Страдания у него, муки совести…» У подъезда были еще два преподавателя, уборщица, все, невзирая на пол и возраст, встрепанные, обеспокоенные.

– Привет честной компании, по какому поводу сбор? – спросил Остапчук.

Старуха Лия поприветствовала:

– Здравия желаю, Иван Саныч. Да вот, обезглавлено учебное заведение, Ильича сейчас везут в Склифосовский.

– Ай-ай! А что натворил проказник?

– Сердце прихватило, – сообщила врач, а Асеева дополнила:

– Я с утра зашла поругаться, а он уже синий.

Она замолчала, потому что как раз выносили на носилках Казанцева, прикрытого простыней по подбородок. Пока его грузили, все стихли, как при покойнике; так и молчали, пока скорая не уехала. После этого все засобирались по своим делам, но Остапчук успел перехватить Асееву:

– Раиса Александровна, кто будет за начальство?

– Пока замполит.

– Надо прояснить пару вопросиков. Где его найти?

– В директорском кабинете, порядок наводит.

– Что, грязно?

– Как есть, – огрызнулась Раиса и ушла.

Остапчук решил, что надо дать время прибраться, и вошел в училище. Неторопливо прошел по пустым коридорам (всех ребят разогнали по занятиям). Пахнет краской, машинным маслом, из столовой тянет сытным духом – на обед будет борщ и, скорее всего, пироги с капустой. Иван Саныч полюбовался на портреты отличников, изучил стенгазету «За дело!», молнию «Красный пендель», клеймящую длинноволосых товарищей, не прячущих прически под береты, не берегущих резцы, не застегивающих рукава и совершающих прочие грехи, большие и малые. Потом поднялся по лестнице на второй этаж, постучался в осиротевший кабинет, воспитанно дождался разрешения и зашел. В кабинете пахло лекарствами, пылью, стоял характерный дух, которому было не место в помещении администрации. Остапчук, потянув носом, безошибочно распознал лещевский самогон и ржавую селедку. Замполит, орудуя шваброй, пригласил:

– Заходи, Иван Саныч. Видишь, какое у нас происшествие.

– Происшествие – хоть плачь, – согласился Остапчук, оглядываясь.

Он не раз тут бывал, и всегда был образцовый порядок, Ильич был помешан на чистоте – и в быту, и на работе, – а сейчас здесь полный бардак и разложение. Кровать встрепана, простыни в черно-серых складках. Знаменитый казанцевский стол завален какими-то засохшими корками, костями. Валялась на полу раздавленная полусырая картошка со следами укуса, мятый клеклый огурец, тут же рядом ютились древние носки и одинокий сапог.

Петр Ионыч, закончив подметать, ссыпал мусор в ведро, вынес его; вернувшись, помыл руки, после чего спросил:

– Чем помочь, Иван Саныч?

– Да вот, нужна характеристика на Савушкину. Дело ее тут?

Замполит с сомнением глянул на огромный шкаф, запертый на тяжелый замок.

– Где ключ – я и не знаю.

Принялись искать в столе. Нашли, помимо бутылок из-под самогона, пару бидонов, наполовину полных прокисшего пива, порядком протухшую селедку. Наконец, что-то похожее на ключ нашлось во вскрытой банке из-под тушенки.

– Вроде этот. – Петр Ионович вытер находку ветошкой, протянул Остапчуку. Однако стоило вставить ключ в замок, как дужка вышла сама.

– Он что, не закрывал шкаф с делами?

– Может, забыл.

Дело Савушкиной нашлось быстро, поскольку оно стояло отдельно, папка была тощая и из свежего картона. Остапчук быстро просмотрел то, что было внутри, – ничего особенного, лишь несколько листов: фамилия, имя, отчество, год рождения. Мать, отец – ну тут тоже все понятно. Характеристики с предыдущего места учебы не было, только оценки семилетки, медсправка.

«Ну тут нечего ловить» – подумал Иван Саныч и вернул папку:

– Это понятно, не была, не имела, не стояла… Петр Ионыч, ты сам про нее можешь что-нибудь сказать? Мне рапорт писать надо.

– Откуда ж мне знать? – пожал плечами Егоров. – Она пришла не с начала учебного года, к тому же не комсомолка, в общественной жизни не замечена. Белова бы спросить, но он сейчас снова в больницу помчался.

– Что, опять с женой?

– Да, хлипкая дама, все на сохранении, вот Ваня и разрывается. Без Николая вообще ему плохо.

– Понимаю.

– Тебе написать чего, Иван Саныч? Если общие фразы, то могу и я. Ну там «за время обучения показала себя…», «не совершала», «к учебе относится», «товарищеские отношения поддерживает».

– Общие я сам напишу, – отказался Остапчук, – но все равно спасибо за помощь.

Он спустился на первый этаж и направился к Асеевой. Если кто что и знает, то это она, но, если злится, ничего не скажет. Она с каждым годом становилась все вспыльчивее, но уже должна была отойти и остыть. А это значит, что можно рассчитывать на ее бесценную помощь.

Раиса Александровна была у себя, и все еще не в духе. Молча указала на стул, ни слова не говоря, поставила чайник. Остапчук сел, огляделся и отметил одну странность: «Она вещи собирала, что ли?» Да, было такое впечатление, что она сидит на чемоданах. Или сидела до недавнего времени, распаковав обратно лишь самое необходимое. Раиса Александровна выставила на стол варенье, сахар, нарезанный ситный. Поспел чай – разлила и чай. Иван Саныч отлично понимал, что с каждой минутой его молчание заставляет ее волноваться все больше, но не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии. Наконец Асеева не выдержала:

– Обезьянничать долго будешь?

– Я чай пью, – кротко заметил сержант.

– Что, больше негде?

– У тебя варенье как ни у кого, – смиренно отозвался он.

Во, дрогнули сдвинутые угольные брови, вздрогнули сжатые тонкие губы – смягчилась, хотя все еще валяла дурака.

– Я все ждала, когда ты появишься. Эти ваши полночи тут кишмя кишели, шороху навели, а так никто и не подумал обратиться…

– Ну что ты от молодежи хочешь?

– Ах ты лис старый, – припечатала она и, наложив еще варенья, спросила: – Что надо?

– Мнение твое нужно. О Савушкиной.

– Что с ней? – спросила Асеева и тотчас предупредила: – Только не врать!

– Тебе? Зачем же?

Иван Саныч допил стакан, пододвинул, Раиса Александровна налила еще, и после этого он сказал:

– Погибла, выпав из окна.

– Пожарский при чем?

– Утверждают, что он виноват.

– Что, вытолкнул?!

– Нет, она выскочила, спасаясь от поругания.

Асеева чуть помотала головой, точно вытряхивая из ушей воду.

– Что-то я глохну, что ли. Поругания?

– Так.

– Пожарским?

– Им.

– Интересно, – признала она, – и кто же придумал эту бесовскую, бессовестную, безбожную чушь?

– Отец потерпевшей.

– По-тер-пев-шей?! – переспросила она. – Да на этой, простите, девице пробы негде ставить! Потерпевшей! На голову она была… потерпевшей! От травмы головы бывают такие, потерпевшие!

– А что такое? – осторожно спросил Иван Саныч.

– Да таким место знаешь где? В колонии для морально-дефективных. Испорченная до мозга костей.

– Прямо так…

– Еще хуже, – заверила Асеева, – вечера не проходило, чтобы я ее не выставляла из общежития – ты ее в дверь, она в окно. А то и среди ночи слышу – веселье. И обязательно с собой то пивко, то водочка, деньги у нее всегда были. Откуда, спрашивается?

– Папа, может, давал?

– К папе особый разговор. Зная, что у девицы с головой такая беда, запихивать ее в мужской коллектив. А то, что она за полночь шляется, – это папу не колыхало? Было дело – из кустов их шуганула. Чтобы ты понимал: она, в хлам пьяная, и трое охламонов. Гнала до ворот с ремнем. Просто феноменальная…

– Раиса! – попросил Остапчук.

– Не буду, – кивнула она, – нельзя о мертвой так, пусть и правду. А уж как она перед Пожарским выставлялась своим парнем – это отдельная песня. Колька бы ее пальцем поманил – она бы сама на шее повисла, не стряхнешь.

Пораскинув мозгами, Иван Саныч не мог не признать:

– Все это крайне паршиво. Интересно, она со всеми вот так или все-таки был кто-то, с кем она в самом деле, ну… дружила.

– Я знаю, что ты умнее, чем стараешься казаться, а ты еще и интеллигентнее, – заметила Асеева, уже улыбаясь, – и поэтому я тебе скажу свое наблюдение, потому что другие и слушать не будут…

– Спасибо.

– Передумаю.

– Молчу. Слушаю.

– Пожалуй, во всем училище только один и был, перед кем она хвостом точно не мела. Это, как говорится, раз. И еще: она его боялась.

– Это из Колькиной группы?

– В том-то и дело, что нет. Более того, они вроде вообще не пересекались. Из параллельной группы, тоже токарь, Щербин.

– Что за человек?

– А вот это интересная история. Его нам Эйхе из ДПР подсунул – я думаю, слил от греха подальше.

– Шпана?

– Еще хуже. Этакий распрекрасный молодой человек с прошлым, но взялся за ум, отличник, ни конфликтов, ни замечаний. Староста группы, механик и тэ дэ и тэ пэ. Я как-то раз в окошко глянула – снова плывет эта утица на «банкет» в кусты, и тут появляется Щербин, выходит, в руках журнальчик, чертежи, тетрадочки.

Раиса Александровна помешкала, как бы сомневаясь, стоит ли говорить и какими словами, но махнула рукой:

– В общем, он не свистел, не звал – а вот раз, и она уже перед ним как лист перед травой. Щербин ей что-то толкует, а она глаза в землю и слушает, только уши горят.

– Странное дело.

– Не то слово. В другой раз еще заковыристее получилось. Накануне вышвырнула ее с пацанского крыла и во всеуслышание пригрозила высечь. Она сначала торчала, выставив ножку, – и тут Щербин. Ну, когда все разошлись, он ей сказал: «Савушкина, можно тебя на минуточку?» А на следующий день я смотрю: у нее губа припухла, на носу ссадина, сидит в столовой и ерзает.

Остапчук не поверил и уточнил:

– Избил, что ли?

– Понятия не имею, – ощетинилась Асеева. – Сигналов не было. Сама все отрицает: «Оставьте в покое, упала» и прочее.

Немного помедлив, она продолжила:

– Щербина она боялась. Поругания не боялась – нечего там было терять, причем давно.

…Поблагодарив (разумеется, от всей души) и попрощавшись, Иван Саныч решил вернуться к Егорову, глянуть, что это за занимательный Щербин.

Выяснилось, что замполит уже почти завершил сухую уборку и собирался приступать к влажной.

– Я на минутку, Петр Ионыч. Посмотрим с вами еще одно дело.

Замполит вытер руки, открыл шкаф:

– Кого ищем?

– Щербин Александр.

– А, этот. – Егоров просмотрел папки, замешкался, принялся пересматривать заново и протянул: – Странно. Не вижу.

Пока он перебирал дела, не находя нужного, сержант спросил:

– Что, знакомая персона?

– Мальчонка занимательный, – рассеянно признал замполит, – с идеями, взглядами и себе на уме. Ницшеанский тип, если понимаешь, о чем я.

– Это нос в небеса и все дозволено? – уточнил Остапчук, небольшой любитель отвлеченностей.

– Нечто вроде этого. – Ионыч все ковырялся в сейфе, с каждой минутой все больше недоумевал. – Слушай-ка, Иван Саныч, что-то не нахожу дела. Нет его. Может, оно все еще в ДПР? Спроси, что ли, у Эйхе – сам видишь, что за бардак тут у нас.

Вернувшись в отделение, Иван Саныч был вынужден признать, что бардак не только в ремесленном. На работе было пусто, дверь – закрыта, граждане – толпились. Остапчук, отворяя дверь и отругиваясь от недовольных, роптал на начальство: «Сам гуляет невесть где, а потом сам будет бухтеть. Вот понанесло всех их, дома не сидится», но вслух дисциплинированно пообещал:

– Спокойно, граждане, сейчас всех приму.

Вообще-то, была очередь Акимова. И никакого желания торчать на приеме, тем более что после ночных ералашей голова была чугунной. Да еще и зуб, что ли, продуло, постреливает в ухо.

Сержант запустил всех в коридор, рассадил на лавку – и сразу стало тесно, душно, запахло разнообразно. Сначала имел место некий беспорядок, кто-то из последних пытался заделаться первым, но Иван Саныч рявкнул – и очередь выстроилась сама собой, живая, но вполне порядочная.

Иван Саныч обустроился за столом и пригласил первого. Вошел Игнатьич, учетчик с фабрики.

– Присаживайтесь, товарищ Сивоконь. Слушаю.

– С заявлением я, – сипло начал Игнатьич, – на сожителей, на хулиганство.

В комнате с Сивоконем обитали два паренька-наладчика, только с училища. Не родственники, и даже не особые друзья, но похожи как две горошины – или, что точнее, два карандаша: одинаково тощие, длинные, глазастые. Как прибыли на работу полгода назад – ни на одних танцах замечены не были. В общем, Остапчук не поверил, хотя достал бумагу, окунул перо в чернильницу, показывая, что уже готов зафиксировать сигнал о безобразии:

– Хулиганят, значит. А как?

– А вот так. Ночами булькают чаем, во внеурочное время болтают на отвлеченные темы.

Сержант качнул пером:

– Какие же?

– Производственные!

– Ненаказуемо.

– Это у вас в законах ненаказуемо, а я спать не могу. Чтобы вот этим всем заниматься, есть рабочее время.

– Они шумят?

– Нет, шепчутся.

– Тогда зачем подслушиваете? И что плохого в том, чтобы на сон грядущий подумать о повышении производительности труда, – совершенно не понимаю.

– То, что они думают, я слышу, а услышав, начинаю думать и через это не могу спать. Ясно теперь?

– Так. Более менее, – Остапчук все-таки отложил перо и продолжил: – Поступим так. Я как-нибудь загляну после смены и внушу ребятишкам болтать тише или в рабочее время. Лады?

– Это не то, – подумав, покачал головой Игнатьич.

– Ну, в любом случае не хулиганство. Другая статья. Следующий!

Сивоконь ушел, стуча копытами, и вошла гражданка Стрешнева, Вера Павловна, бывшая учительница. Сама сухонькая, легкая, как листок, но скрипела туфлями по половицам, как молодой слон. Обидчивая.

– Иван Саныч, голубчик. Пропал котик Мефодий. Третьи сутки ищу.

Остапчук привычно обмакнул перо:

– Может, погуляет и придет?

Она, не слушая, продолжала, как бы надиктовывая:

– Серый, с белым галстучком, глаза зеленые с серым, крайне выразительные. Хвост держит приятно, чуть набок…

Гражданка Стрешнева, увлекшись, принялась ходить по кабинету туда-сюда. Чуть дребезжали стекла, перья, пылившиеся в сухой чернильнице на сейфе, «пускали гусара» в нос гипсовому Дзержинскому. Остапчук покорно писал, не вставляя ремарок, фиксируя словесный портрет котика и то и дело ловя ее придирчивый, оценивающий взгляд. Но поскольку почерк у него был неразборчивый, то и Вера Павловна не смогла изыскать, к чему придраться. По окончании «диктанта» сержант отложил перо и сказал:

– Порядок.

– Найдете? – спросила Вера Павловна.

– Поищем.

Она ушла.

Третьей была Клавдия, жена Иванова – электрика из жилконторы, хорошего, отзывчивого мужика, который через свой мягкий характер спивался. Клавдия требовала повлиять на население, которое по любому поводу проставлялось. Эта посетительница не вызывала стрельбы в ухе, но Остапчук машинально глянул на ее ноги. Она тотчас спрятала их под стул, и один полусапожек чиркнул по полу отошедшей подошвой.

«И эта обезножела», – подумал Саныч. Не надо было ему ни на какие курсы следователей, у него и так все было хорошо – и с наблюдательностью, и с интуицией, и со знанием «земли». Массовый отвал подметок у населения мог означать лишь одно событие. И было оно крайне паршивым.

– Чем я-то могу, Клава? Работа такая у парня. Ты его одного усовестить не можешь, как же я могу всех жильцов усовестить?

Клавдия надулась, кивнула. То есть вроде бы согласилась, но обиду затаила. Тогда Остапчук предложил беспроигрышный, хоть и глупый вариант:

– На профком вынеси беду. Пусть они и разберут. Может, мастер что подскажет, он у них дельная баба.

…Девятым, что ли (то есть когда сержант уже надеялся, что в коридоре чисто), протиснулся такой яркий тип, что уже все зубы заныли. Расфуфыренный, как на плакате. Кепка в клетку с таким огромным козырьком, что видать за версту. Пиджак выходной, но мешком, зато клетка яркая, галстук типа «попугай повесился», слишком зауженные брюки, перешитые из галифе. Ну и главное – да, ботинки. Они были остроносые, цвета говяжьей печенки (голодный Остапчук сглотнул слюну), а подметка была замотана проволокой. Усевшись и сказав «спасибочки», парень перешел к делу:

– Заявление хочу написать.

– О чем, на кого?

– На себя.

– Шутим, – констатировал Остапчук, – а вы, между прочим, не дома.

– Ни-ни. Мне не до шуток. Мне написать надо, что я не виноват. Поперед, значит.

– Попе… наперед чего?

– А так. Тут такое дело, гражданин начальник: познакомился тут с одной особой по оргнабору. Погуляли пару раз, в кино сходили, в парке посидели, туда-сюда…

Остапчук поднял брови, и посетитель тотчас замотал головой:

– Нет! А она все равно требует, чтоб женился.

– И пускай требует. Не хочешь – не женись, если не было ничего.

– И не было, и не хочу! Только она говорит: или женишься, или руки на себя наложу и записку оставлю, что ты виноватый.

– Ага. И что написать хочешь? Что не виноватый?

– Нет, что виноватый.

Иван Саныч потер ухо, полагая, что ослышался, уточнил вопрос, получил такой же ответ и спросил:

– Зачем?

– Ну это… Чтобы на суде за чистосердечное покаяние было.

Остапчук решил, пользуясь случаем, провести с товарищем просветительскую работу:

– Поскольку ничего еще не было, то это самооговор получается – тоже, знаешь ли, не сахар. К девчонке более не приближайся… Как ее, говоришь, фамилия?

Он записал и пообещал зайти потолковать. Прощаясь, Иван Саныч все-таки решился и спросил:

– Чего это ты с замотанным копытом ходишь? Починил бы.

– Так закрыто ж! Как ни зайду, так и закрыто, – радостно объявил парень.

«Закрыто, значит. А что значит – ничего не значит! Заболел, загулял, запил…» Ну что ж, хотелось до конца надеяться на лучшее – а тут Акимов пришел, и стало ясно, что надежду придется оставить. Был он синий, обвисший, в руках держал «дежурный» чемодан, с которым обычно сбегал из дому.

– Не удалось подремать? – констатировал Остапчук.

– Не, – подтвердил Сергей. Из отделения он ушел еще ничего, а теперь выглядел так, будто ночевал под поездом, а тот возьми и тронься. – Саныч, я пока в клетке покемарю, добро?

Добрый Остапчук разрешил, лишь для порядка спросил:

– Ты до Цукера дошел?

– Ага…

– И что сказал?

– А ничего, – сонно объяснил тот, – закрыто. Дверь на замке, бумажка прилеплена: «Буду через пятнадцать минут».

– Свежая?

– Как же, век висит, не меньше… – И Акимов нагло утащился в клетку, как будто так и надо.

Вскоре прибыл Сорокин – судя по костюму и пальто, ходил где-то по верхам.

– Как вообще жизнь-то? – спросил он.

Остапчук изложил историю посещения ремесленного, капитан слушал рассеянно и без сочувствия, и это было странно – с Казанцевым они были большие приятели.

Иван Саныч как бы невзначай повторил:

– Ильич с сердцем свалился…

– Я же сказал – он не нужен. Пусть хоть совсем провалится. Кто у нас в клетке?

– Серега переехал.

– Понятно. С Сахаровым что?

– Нет Сахарова.

Капитан ни капли не удивился, точно ждал именно этих слов.

– Нет так нет, – он хотел что-то еще мудрое прибавить, но тут зазвонил телефон.

Сорокин ответил, пару раз сказав «да», выслушал что-то, в третий раз сказал «да», поблагодарил и положил трубку.

– Что, Николаич?

– Щербина тоже нет. Асеева сообщила.

– На юга потянулись, – хмыкнул Саныч.

Сорокин никак не отреагировал на шутку. Спросил для порядка о текущих делах, ушел в кабинет и дверь прикрыл. Было слышно лишь, как бесперебойно звякает телефон.

Далее все шло как обычно, словно и не случилось ничего странного.

Наступил вечер. Иван Саныч откланялся и ушел. Тут проснулся Акимов, и Сорокин пригласил его к столу – хлеб, сало, луковица и извлеченная из сейфа заветная консерва.

– Надолго ты? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнул Акимов.

Он помялся, точно прикидывая, говорить или нет, потом решился:

– Верите ли, как сидели тогда… ну, после Кольки, у меня перед глазами, как в театре, картина: Вера белая, Ольга беззвучно голосит… А я стою как пень и понимаю, что все, хана мне.

– Почему тебе-то, Сережа?

– Потому что не могу видеть, как Вера из себя железяку строит, как Ольга как это… держится молодцом. Хоть бы вели себя как нормальные: поплакать, поговорить – а они кипят внутри, как два автоклава, и молчат. А я – да, я тряпка и существо, трусливое до вонючести…

– Харчей завтра подкупи, не все язву наживать. Готовить не разучился? – прервал его Сорокин.

Далее все пошло чинно и благородно, как на школьном утреннике: выставили и обустроили Акимову дежурную раскладушку, прикупленную по случаю как раз для таких ситуаций, осуществили водные процедуры и уже почти разошлись спать, но день не собирался заканчиваться просто так – уже под покровом ранней темноты проникла в отделение Введенская. Глянув на нее, Сорокин понял, о чем толковал Серега: лицо белое как простыня, глаза огромные, губы синюшные, и голос – спокойный и одновременно какой-то загробный.

– Николай Николаевич, там Штукин пропал.

– То есть как?

– Виктор после отбоя в изолятор заглянул – а его нет.

Сорокин глянул на нее, понял все и зло спросил:

– Почему Виктор решил, что Штукин болен?

Введенская сбилась, замямлила, глотая слезы и потирая красное ухо, и стала выкладывать все, что выяснилось в ДПР и что решил Эйхе.

Не было времени ее убивать, и капитан лишь уточнил:

– Довольны собой?

Тут, само собой, случилось то, что должно было случиться, когда баба воображает себя сыщиком, – мокрое дело. Но Сорокин был суров:

– Подбери нюни! Нашла время.

Умчались вдвоем, оставив на хозяйстве спящего Акимова.

По дороге Катерина все пыталась мямлить и объясняться – Сорокин приказал заткнуться. На проходной был народ – вахтерша клялась, что ни одна посторонняя личность не входила, не выходила. И ей вера была полная, в отличие от остальных обитателей, пришедших помогать.

«Выставились, дубы паршивые. Так, к делу».

– Виктор, доложи.

– Обошли территорию вокруг, обыскали помещения внутри – ничего и никого, – ответил тот.

– Он у вас в изоляторе в одежде лежал?

– Нет. Лежал в пижаме, одежда в камере хранения.

– Не мог же он в пижаме сбежать!

– Нет, не мог.

– И куда он делся? Раз через проходную никто не проходил, под заборами никого и ничего, улетел он, что ли? Или подкоп? Та-а-ак…

Сорокин резко повернулся и пошагал к гаражу. Введенская, дернув Эйхе за рукав, быстро прошептала:

– Витя, я рассказала.

– Ай да Катя, – то ли похвалил, то ли проклял Эйхе – кто его знает? И тихо приказал: – Иди к себе.

– Как же, Витенька…

– Пошла отсюда! Носу не высовывай наружу!

Сам он пошел за Сорокиным, за ним же с явной неохотой тащился Рубцов, за которым как-то с особенной готовностью поспешал Анчутка, и даже по спине было видно, как он трусит.

Катерина ушла, куда было велено.

Дети спали. Наталья сидела под уютной лампой и рисовала свои эскизы. Катерина, войдя, поняла, что ноги у нее как ватные и перед глазами все плывет. Наталья усадила за стол, накапала из пузырька в ложку, запихала ей в рот, как маленькой.

– С-спасибо. Я сейчас, я пойду и все узнаю… – лепетала Катерина.

– Сидеть! – лязгнула Наталья.

– Как же…

– Сидеть, я сказала! И без тебя сейчас начнется.

…В гараже полный порядок, пахнет свежим маслом и бензином, полуторка и трактор поблескивают намытыми с вечера боками. Сорокин бегло, скорее для вида осматривал помещение, а интересовал его лишь один предмет – металлический шкаф, под которым скрывался люк с подземным ходом.

Он лично приказывал его заварить – и вот, дверь была заварена. Сорокин подошел поближе, рассматривая шов, толстый, кривой, но видно, что старательный. И точно так же, с таким же злобным недоумением рассматривал он и кучку ржавчины, насыпавшуюся с той стороны, где были петли якобы замурованной двери.

Сдерживаясь, изображая добродушие, Николай Николаевич одобрил:

– Заварили? Молодцы, правильно, от греха подальше, – и провел рукой по сварному шву. Как бы невзначай ухватился за металлическую скобу, заменявшую ручку, дернул, и дверь открылась. Вместе с красивым швом по периметру.

И лаз, само собой, никуда не делся, зиял себе черной сыростью. Сорокин стал отряхивать ладони – не с тем, чтобы очистить их от ржавчины, а с тем, чтобы не треснуть ненароком по наглым рожам.

Он задал риторический вопрос:

– И как это все понимать? – и тут же ухватил Рубцова за ухо, ткнул лицом в дверь: – Твоя работа, поганец?

– Не он, не он, Николай Николаевич! Я это! – вскрикнул вдруг Яшка.

– Что – «это»?

– Я сам виноват, я просил научить варить, Андрюха учил, а я того… наверное, плохо зачистил, и вот так получилось… ай!

– Лестницу сюда, – приказал Сорокин, потирая отшибленную руку.

Нашли, спустили в лаз, Яшка сунулся, лебезя:

– Я быстро, туда-сюда, я ж там каждый шаг знаю.

– Там темно, – сказал Эйхе без тени улыбки, – всякое может случиться.

Откуда-то в руке у него появился пистолет, и Эйхе очень спокойно сказал:

– Шаг влево, шаг вправо – пристрелю.

– Прекратить! – приказал Сорокин. – Раньше надо было воспитывать! – но все же решил запустить директора вперед. Пусть поостынет во тьме кромешной.

Эйхе спустился первым, Сорокин, пользуясь случаем, скороговоркой уточнил:

– Тут сказано было лишнее, но по сути верно. Не знай я вас – давно пристрелил бы или сплавил на цугундер.

– Так не знал же я! – слезно каялся Яшка. – И никому не говорил! Я ж только для того, чтобы бабку Чох не беспокоить. Бывает же: припозднишься, так вполз с той стороны – и раз, уже на работе!

– Раз – и на работе, – повторил Пельмень.

– Знал об этом? – прямо спросил Сорокин.

– Нет. Но должен был догадаться. Ч-черт! – Андрей, сплюнув, опустился на ящик и обхватил голову. Больше он ничего не сказал. И такой у него был вид, что капитан все-таки сжалился:

– Не надо раньше времени. Может, и ничего… – и, не договорив, спустился в лаз.

…Свет фонаря метался по плесневелым стенам, по деревянным подпоркам. Сорокин машинально отметил, что все-таки в чем-то не врал Анчутка – не проходной двор, тут чисто, ни мусора, ни посторонних запахов.

«Может, и ничего, – повторил он про себя, – ложная тревога, ничего страшного».

Тоннель не слишком длинный, его прокладывали ровно настолько, чтобы можно было выбраться наружу незамеченным. Еще несколько шагов – и вот он, Эйхе. И в таком положении, что стало понятно: нет, тревога не ложная.

Виктор стоял на коленях, спиной к капитану. Несгибаемо прямые плечи стаяли как свеча, даже головы не было видно – так низко она повисла.

Сорокин подошел ближе.

Конечно, это был Штукин. Капитан его никогда не видел, но кто это еще мог быть – маленький, в грязной казенной пижаме, в тапках. Он лежал на животе, голова вывернута так, как у живого быть не может, руки, тонкие, как крылышки мертвой птахи, согнуты в локтях, пальцы торчат вверх, сведенные агонией.

Сорокин отвел взгляд, огляделся – так, вот и второй лаз. Закрыт, и лестницы нет.

Эйхе вдруг сказал, адресуясь земле под ногами:

– Зря он не оставил лестницу. Надо было оставить.

– Почему?

– Так было бы похоже, что сам, а тут и дураку ясно… – он опомнился, перевел на другое: – Николай Николаевич, вы позвоните ноль два сами. Телефон в кабинете, Наташа покажет.

– Рот закрой! Я решаю, что делать, – приказал капитан.

– Так точно.

– Понял?

– Виноват, – прошелестел Виктор, – я сам схожу.

– Стоять столбом! – отрезал Сорокин. – Посторонись.

Эйхе повиновался.

Капитан опустился на колени перед тельцем, бегло осмотрел; не глядя, протянул руку:

– Оружие!

Виктор, поколебавшись, все-таки отдал пистолет, и с этим как будто сломался окончательно. Пробормотав: «Простите», он отвернулся и ткнулся головой в сырую стену.

Что ж, тем лучше. Пусть пострадает.

Сорокин навел фонарь. «Так. Лежит на боку. Голова свернута. При падении, даже неловком, так не бывает, тут невысоко… – Он ощупал шею. – Время смерти… часа два? Кожа холодная… Пальцы не сжаты, следов борьбы нет, ногти коротко острижены, под ними чернота…»

– Виктор, посвети, – позвал Сорокин.

Эйхе очнулся и, отлипнув от стены, взял фонарь.

Сорокин осмотрел руки, достал спичку, проверил под ногтями: нет, похоже, что просто грязь. Пижама свежая, и грязь на ней свежая, и снова следов борьбы не видно – просто где-то случайно обтер стену.

Грязные ладошки или нет?

«Так, а это не грязь, это что-то начеркано».

– Посвети, – снова попросил он, и провисший было Эйхе встрепенулся, поправил свет.

На бледной, уже синеющей коже проступали картинки – крест, у которого перекладина была похожа на рога, три рожицы: две – уши врозь, высунутый язык, третья – с кружком вместо рта.

– В бане он был?

– Был.

– Руки грязные.

Эйхе, отводя глаза, пробормотал:

– Может, записывал что-то, у него очень плохая память, – он потер лоб и прошептал: – Зачем же я это все… не надо было…

– Что ты болтаешь?

– Я сказал, что он никуда не поедет. Соврал, что он болеет, на карантине. Я не думал, что он сбежит из изолятора… – Эйхе резко отвернулся, снова уткнулся лицом в стену и принялся колотить по ней, ритмично, как будто что-то забивая. – Я должен был! Я же знал, что он ловкий, скользкий, сбежит, обязательно сбежит…

– Виктор!

Он замер.

– Принеси лестницу, – попросил Сорокин.

Эйхе вздрогнул:

– Что?

– Лестницу неси, – повторил Николай Николаевич, – скажи этим двум, чтобы ждали нас в гараже. Ни шагу оттуда. И об этом… ты понял? Никому ни слова.

– Как же…

– Не смей! Я запрещаю!

…Пельмень с Анчуткой, виноватые и потому послушные, покорно торчали в гараже до тех пор, пока снизу не выставили лестницу. Вылез сначала Сорокин, потом Эйхе. Капитан, глянув на обоих, хмыкнул:

– Хороши!

Несмотря на то что Анчутка старательно отворачивался, было заметно, что его лицо сильно припухло с левой стороны и ухо оттопыривалось, горело в сумерках, как сигнальный фонарь. Пельмень же, как бы невзначай пряча правую руку под мышку, спросил:

– Что, Николай Николаевич?

– Ничего, – ответил Сорокин, – ваше счастье. И приказал: – Завтра же заварить дверь как положено.

Андрюха воспрял духом:

– Понял!

– …А при первой же возможности засыпать намертво, и с обеих сторон. Вы слышите, товарищ Эйхе?

– Так точно!

– Но это потом. Сейчас мы с вами еще раз осмотрим территорию. Особенно меня интересуют его вещи. Ясно?

– Так точно!

– А вы двое еще раз осмотрите периметр снаружи…

В скудных вещичках мальчишки ничего особенного не нашлось – немного мелочи, какие-то веревочки, коробок спичек, засаленная колода. Николай Николаевич, разложив карты веером, спросил:

– Все, что ли?

– Больше ничего.

Сорокин, машинально тасуя колоду, глянул на часы:

– Что-то долго они там.

– Николай Николаевич, не надо.

– Веди себя как обычно. Не в состоянии – иди к Наталье…

– Я тут, – возникла в дверях названная особа. – Чаю поставить?

Сорокин глянул на нее и подумал: «Да, эта никогда не разочаровывает, в какую бы кашу ни попадала: опрятная, пахнет от нее лавандой и полным спокойствием».

– Накапай мужу валерьяночки. Сейчас пригодится, – попросил он.

Она быстро растворилась в полумраке, а Сорокин повернулся к Эйхе и быстро проговорил:

– Нацепи обычную морду и играй проще. Ради нее.

– Не могу.

– Тебя никакой бес не спрашивает, можешь или нет. Выполнять!

Тут снова появилась Наталья, подала мужу лекарство, он послушно выпил. В воздухе запахло вкусно, резко.

– С-спасибо, – сипло выдавил Эйхе.

Наталья, забрав посуду, глянула на мужа, потом на Сорокина и незаметно кивнула ему. Само собой, все поняла.

Тут хлопнула входная дверь, затопали быстрые шаги. Это спешили с новостями Пельмень с Анчуткой.

Прошло время, достаточное, чтобы увенчать конец человеческой жизни кипой бумаг. Вечер, Сорокин сидел в кабинете, перед ним остывал стакан чая.

Казанцев мог позволить себе нажраться и поехал себе мучеником в больничку. А Сорокину полстакана выпить – все равно что застрелиться.

Дурное дело нехитрое, только если все начнут палить, с кем останутся те, кому деваться некуда? Наталья, Катька. Охламоны эти… Колька. Им не на кого надеяться, кроме как на своих. Кто, какой прокурор, какой мифический человеколюбец будет разбираться в том, что произошло на Большом Каретном, если и так уже всем все ясно? А в ДПР?

Вот и сидел Сорокин, пытаясь прийти в себя, смириться с новым собой – негодяем и преступником. Потому что вот это, что в папке лежит, его негодяйство и преступление – рапорт Эйхе:

«Обнаружен труп воспитанника Штукина Василия, предположительно 1942 г. р., беспризорный, сирота, склонен к бродяжничеству… труп обнаружен с внешней стороны ограждения ДПР, в непосредственной близости от западной части забора. На теле имеются повреждения, характерные для падения с высоты». И наглое, безапелляционное резюме с расчетом на то, что сирота, что некому поднять скандал, что за это обязательно ухватятся: «…в ночное время совершил очередную попытку побега с территории ДПР, при преодолении ограждения сорвался и упал».

А вот его собственный протокол, который фиксирует его, Сорокина, преступление: «Труп… обнаружен с внешней стороны забора, на расстоянии 1 метра 20 сантиметров от основания ограждения… Положение трупа не изменялось… следов борьбы, волочения, а также следов посторонних лиц на месте происшествия не зафиксировано…»

Очень удивились Пельмень с Анчуткой – это и понятно: они лично кружили под забором, обыскивая каждый куст.

Копия акта судебно-медицинского исследования (разумеется, не Симака, станет заведующий такой мелочью заниматься): падение с высоты, перелом шейных позвонков, отсутствие следов, указывающих на насильственный характер смерти.

Ну и как козырь на «добивание» – постановление прокурора, основанное на безукоризненно составленных бумажках, из которого следовало, что «Штукин В., ранее неоднократно склонный к побегам и бродяжничеству (подтверждается документами личного дела)… при попытке преодолеть ограждение, предположительно поскользнувшись или не удержавшись, сорвался с высоты. Учитывая изложенное, а также принимая во внимание личность погибшего, его склонность к побегам и отсутствие признаков преступления… в возбуждении уголовного дела по факту смерти… отказать».

Мрак. Отчаяние. Стыд. Нестерпимо стыдно перед покойным мальчишкой Штукиным, чьим искореженным тельцем затыкаешь страшную дыру халатности людей, которые дороги. Да, дороги.

Сорокин не баба и не ангел, на своем веку он наделал много незаконного – жертвуя, правда, или собой, или все-таки взрослыми. А тут ребенок, пусть бродяга, пусть наверняка наводчик, то есть преступник, но он мог еще вырасти и стать нормальным человеком. Теперь не станет.

Но Сорокин никогда бы не пошел на этот страшный, ничем не извинимый подлог только ради «своих». Не пошел бы, если бы не было полной уверенности в том, что только так можно найти того, кто убил. И размазать ровным слоем по самой поганой земле, где-нибудь у отхожего места, чтобы дух этой падали простыл.

«Работать», – приказал он себе, отхлебнул стылого чаю, морщась от горечи, и снова вернулся к вещам Штукина.

Как уже было известно, мальчишка не умел ни писать, ни читать, считал с трудом и имел на редкость дырявую память. И притом, как раскололась дура Сергеевна, постоянно возвращался в ДПР – что это может значить?

Ну хотя бы то, что он доставлял какие-то сведения кому-то на территории ДПР. Кому именно? Ну тут все просто: идем от противного, отбрасывая всех заведомо невиновных дураков. И остаются лишь двое – некий Щербин и набившая оскомину Савушкина.

Если принять во внимание то, что поведала Катька – ту историю с опознанием, – то Штукин знал Савушкину. А она, наверное, его. Да и с Щербиным Штукин был знаком: как минимум они виделись в ДПР, в гараже Пельменя – вот и контакт.

Савушкина мертва. Остается Щербин. Который примерный ребенок, наглухо завязавший, но которому дали крайне негативную характеристику замполит Егоров и, что еще более важно, опытнейшая Асеева. Как доложил Остапчук, у него не было друзей в училище, но всегда были деньги. Он таскал Пельменю разного рода технический дефицит, что в контексте всего сказанного означает лишь одно: ни о какой «завязке» речи идти не может. Он как минимум вор и спекулянт. С учетом того, что случилось со Штукиным, – не исключено, что и убийца.

«Так. Если предположить, что рисунок на руке Штукина – до того хорошо отмытого, – записка на дырявую память, то это значит лишь одно: мальчишка шел на встречу с тем, кому надо было эту записку передать…»

По сотому разу просматривая скудное штукинское наследие, Сорокин обратил внимание на то, что карты в его колоде вроде бы крапленые, точнее порченые. На многих пометки сделаны не со стороны «рубашки», не с лица. Где-то были выцарапаны узнаваемые, хотя и схематичные предметы: лопаты, холмы, деревья с яблоками, платок. Черты были, очевидно, давнишние, кое-где полустертые, а из свежего был трефовый туз.

«Да, пожалуй, это свежие царапки. И картинки больно уж похожи на те, что были на ручонке…» Рогатая голова, три рожицы – две с вываленным языком, третья с открытым ртом».

В дверь тихонько постучали, скорее поскреблись. Сорокин глянул на часы – полпервого ночи.

– Заходи, что жмешься?

Но вошел не Акимов. Появилась Сергеевна.

– Тебе чего?

– Николай Николаевич, простите…

– На дураков не обижаюсь, считай, что простил. Дальше…

– Я, Николай Николаевич, все думаю: чего это Богомаз тогда на опознании присутствовал, помните, я рассказывала, на Петровке?

– Помню. Он руководитель, почему нет?

– Но квартирные кражи – это не его дело, – напомнила Введенская, – и Полозов опытный оперативник, он не нуждается в контроле. И знаете, я теперь думаю, что Богомаза интересовала именно Савушкина.

– Почему ты так решила?

– Я его хорошо знаю, – пожала плечами Катерина.

– А кроме «мамой клянусь» есть какие-то доводы?

Она, немного помявшись, объяснила:

– На опознании Григорий сказал Лизе: «Передай папе привет».

Сорокин хотел снова ее отругать, но не стал. Замначальника БХСС просит передать привет хозяйственнику – звучит как финал фельетона о разоблачении расхитителей.

– Считаешь, что Богомаз что-то крутит?

– Уверена. Так и есть.

– Твои предложения?

Катерина, чуть покраснев, изложила:

– Предлагаю втереться в доверие и выведать планы… если позволите.

Сорокин уже чуть более деликатно заметил:

– Я тебе не муж, чтобы что-то запрещать. А почему ты считаешь, что это… ну, стоит свеч? Да и получится ли?

Сергеевна машинально провела ладошками по алым щекам, но смотрела по-прежнему прямо:

– Он любит красивые многоходовки, – и, поколебавшись, все-таки добавила: – и хвастаться.

Капитан молчал. Катерина, смутившись, опустила глаза.

Некоторое время стояла тишина. То ли присутствующим сказать было нечего, то ли, наоборот, было столько всего сказать, что лучше бы промолчать. Разрешилась пауза таким образом: Катерина вдруг улыбнулась и, указав на карты, спросила:

– Штукинские?

– Его. Что, знакомые? – удивился Сорокин.

– Можно?

Получив разрешение, Введенская взяла несколько карт, долго их рассматривала и с умилением приговаривала:

– Надо же, и это записал. И это. Ну хулиганье…

– Я подозревал, что этим кончится, – покачал головой Сорокин. – Ты с ума спрыгнула?

– Нет. Это у него как записная книжка была. Он же неграмотный, вот и… – Катерина вдруг осеклась, открыла рот и прошептала: – Николай Николаевич!

– Не время, – отрезал он, отбирая карты и рассыпая их веером, – говори, что ты в этом понимаешь.

– Вот, – Катерина взяла валета червей, указала на чуть заметную черточку, – это он Мишкин день рождения записал, тогда он ему леденец на палочке приволок. Весь оплывший, а целый, не сгрыз, берег. А вот так он телефон ДПР записал.

Она переворошила карты, выбирая какие-то, понятные только ей, и выложила, наконец, в ряд джокера, бубновых туза, десятку и семерку.

– Ага, – кивнул Сорокин. – И где же тут «И» – один – двадцать один – семнадцать?

– А вот же, – Катерина, взяв карандаш, указала на чуть видимые царапины. – Смотрите, на шуте – его у них почему-то игошкой зовут – стрелочка. Значит, «И». Дальше на тузе, там же, внизу, продолжение – палочка с одной поперечиной, на десятке – такая же с двумя поперечинами, на семерке – снова одна палочка и наконечник.

– Логика – просто закачаешься, – заметил капитан и, не сдержавшись, почесал в затылке: – Умная, да?

– Нет, – смутилась Катерина. – Он при мне записывал, я и заинтересовалась. Ну и номер, конечно, помню.

– Хорошо. А вот такая клинопись говорит о чем-нибудь? – Сорокин выбрал из колоды туза треф.

– Нет.

– Тогда давай думать вместе. Из нас двоих ты что-то в ребусах понимаешь. И с пацаном общалась.

– А вы точно уверены, что это что-то значит?

– Уверен, потому что такой же рисунок был у него на руке. Не случайно же?

Катерина рассматривала карту, понимая, что пришла пора осрамиться по полной. Ведь одно дело – выпендриваться, заранее зная ответ, и совершенно иное – пытаться понять что-то, ничегошеньки не зная. Мыслей не было.

Были:

…туз треф, по центру у символа креста из боковых перекладин «росли» широкие рога – не коровьи точно.

…две одинаковые рожицы – просто кружок, горизонтальные черточки – «глаза», одна широкая черточка от уха до уха – «рот», из него торчит продолговатый полуовал – «язык».

…третья – такая же, только рот раскрыт кругом.

И что все это значит – совершенно неясно. По лицу Сорокина читалось, что ему тоже, хотя…

– Кать, а это не Лось, часом? – вдруг спросил он, постучав по «рогам».

Сергеевна несколько секунд тупо смотрела, потом ахнула:

– Божечки! Нет, не может быть! Хотя…

Забывшись, она выдернула даже свою старинную складную лупу, которую всегда таскала с собой и очень смущалась, когда приходилось ею пользоваться. Лихорадочно перебирая карты, она вытащила шестерку пик, пододвинула под яркий круг лампы, впилась вооруженным глазом и, наконец, заявила:

– Я почти уверена, что это Луков, дом шесть. Вот, свежие черточки.

– Это где хозяйка вернулась не вовремя? По этому поводу было опознание? Пика – луковица… черт!..

Теперь капитан начал перебирать карты, достал одну, потом, отобрав у Катерины оптику, принялся рассматривать другие. Спустя минут пять Сорокин выложил на стол две карты: десятку и восьмерку червей, на которых были одинаковые картинки – кучка с торчащей из нее лопатой.

– Земля? – спросила Катерина. – Земля, куча, яма…

– Вал. Вал, Сергеевна! – воскликнул капитан и тут же оборвал сам себя: – Стоп-стоп, не факт. Хотя, знаешь, запиши-ка ты себе на листочке: Луков, дом шесть, Земляной вал, десять и восемь или восемь и десять.

Катерина подчинилась, чиркая пером по бумаге, на минуту замерла, потом вдруг расхохоталась так, что Сорокин вздрогнул.

– Да нет же, нет! – крикнула она, выхватывая трефовый туз. – Лосинка же! Лосинка! И Бебеля!

– Че-го?! – переспросил капитан.

Возникло серьезное подозрение, что она наконец свихнулась. Подозрение окрепло, когда Катерина состроила рожу – зажмурив глаза, высунула язык и выдала:

– Бе-бе! А вот это, – она указала на вопящую рожицу, – вполне может быть и «ля», ну и номер дома – одиннадцать…

– …или единица. Это уж шибко заумная мнемоника. – Сорокин уже по-новому, с опаской смотрел на колоду: – Черт знает что такое! Первый раз такое вижу. Это тебе не какая-то «Энигма», тут бери покруче. И расшифровывать придется до второго пришествия.

Он встал, походил туда-сюда, посмотрел в окно.

– Светает… Ах, как быстро ночь минула. – Повернувшись, глянул на подчиненную, такую дуру проштрафившуюся, совершенно по-другому, чуть ли не с любовью: – Грешен, Сергеевна, люблю, когда светает и проясняется. Мы с тобой неплохо покумекали. Еще бы понять, при чем тут Колька Пожарский и зачем Савушкину… да. Так что там за идея у тебя насчет Гриши нашего Богомаза?

Введенская собралась было объяснить, но тут зазвонил телефон. Сорокин глянул на часы: было уже полтретьего. Он взял трубку:

– Сорокин.

И голос, который, как оказалось, был сейчас нужен более всего, проговорил – быстро, приглушенно:

– Николай Николаевич, это я.

Сорокин, сдерживаясь, ровным голосом проговорил:

– Слушаю вас.

– Это я, – повторил Колька, но капитан тут же прервал его:

– Имен не надо. Я слушаю.

– Следующее ограбление – Лосинка, Бебеля, одиннадцать. Я… буду. Понимаете? Буду там.

В шахматы обычно Цукер выигрывал. И в жизни, как правило, все рассчитывал точно. Если никто неучтенный не вмешивался, то обычно получалось так, как задумано.

Получилось и теперь: он высунулся из подвала, срисовал опера, потащившегося попить чайку и покалякать с приятелем. Цукер сделал Кольке знак – внимание! – и выбрался из подвала. Подозрительно озираясь, он удалялся от дома на Советской в неизвестном направлении и нес набитый мешок.

Какой сыскарь потерпит подобное? Вот и муровский не стерпел и кинулся за ним, чуть не взвизгивая от восторга. Цукер бежал, стараясь не отрываться далеко. Было слышно, как топает и отдувается этот кабан. Задыхаясь в страхе и трепете, Цукер по-заячьи прибавил ходу, но, дождавшись окрика, тотчас остановился, вздернув руки, заранее поставил мешок на землю и заканючил:

– Я, гражданин начальник, ничего… я ж так, обрезь, ветошки…

– Ты кто такой?

– Сахаров я, сапожник!

Глядя на этого недотепу с вытаращенными глазами и трясущимися губами, мент успокоился. («Черт подери, все идет как по маслу!») А потом сердито спросил:

– И чего несешься, как курын? Зарядочка?

Цукер добавил к страху и трепету смущение:

– Так я на толкучечку с утреца.

– Бежал-то чего?! Что в мешке?

– Так говорю же – обрезь, ветошка. Сдавать надо, а я «налево» продаю. Нагорит же мне, вот и бегу.

– Опусти руки, дурак! Открой мешок.

– Зараз, зараз, – бубнил Цукер, развязывая шнурок. Пусть смотрит сколько угодно – чего он там увидит?

Сам мешок с секретом, а сверху… Мент скривил рожу и выругался: ветошка-то пролежала в кошачьем подвале месяц или что-то вроде того.

– Ну и добро-о-о, – протянул он, – вали отсюда, спекулянт хренов! – И дал напутственный подзатыльник.

…Да. Опыт и ум далеко не всегда гарантируют правильные решения. Чем больше опыта и ума, тем скорее человек впадает в полную дурь. Колька, проследив за обоими, осторожно выбрался за дверь. После стольких часов в подвале утренний воздух хлопнул по лицу холодной, сырой рукой. Колька вдохнул и чуть не закашлялся.

Он прислушался – в подъезде тихо. Значит, тот остался в комнате. «Или на кухне? Если на кухне, то оттуда не видно…» Деревья стояли темной стеной – надежные, готовые укрыть, – между ним и убежищем всего-то с десяток освещенных метров. Фонарь на столбе полуслепой, полудохлый, но теперь как же он ярко и ослепляюще светит…

Колька справился с искушением, осторожно выбрался, прикрыл дверь, по стене, боком, как под обстрелом, пробрался до угла, куда точно не выходили окна его квартиры – ни с комнаты, ни с кухни, ни от соседей. И фонарь тут давно кокнули.

Вот и все, вот и лес. Он только днем кажется прозрачным, просматриваемым насквозь, а теперь в нем темно и безопасно. Колька быстро пошел к месту оговоренной встречи – к одному из дровяных сараев на полдороге к железке. Когда снова запустили в дома отопление, там целый пустырек остался.

Так, вот он, третий справа. Внутри пахло гнилью, грибами, было зябко. Кто-то тут ночевал: валялись газеты, из битого кирпича сложен очаг. Колька уселся на ящик – спиной к стене, лицом к входу – и стал ждать.

«Гроб! Что я не так сделал? Кого обидел, где свернул не туда?»

Ничего. Никого. Нигде. И все равно в одночасье из нормального человека он снова сделался навозом и хоронится в ожидании. И кого? Цукера. Вот уж точно врагу не пожелаешь таких раскладов…

«И всем плевать. Сорокин небось уже строчит рапорта, Палыч ищет пятый угол, а Ольга… Ольга». Про нее думать не хотелось. Что бы ни бормотал Цукер, она повела себя так, как не должна была. Даже если бы та дура выпрыгивала из платья, Ольга должна была понять. Но ничего не поняла.

«Так, все! – Колька полез в карман и чертыхнулся: – И папиросы отсырели!»

Откуда сырость? Вроде и на улице почти не был, и в подвале было сухо. А это от липкого, поганого пота, которым обычно исходят все мерзавцы и подлецы. Значит – подлец. Значит – мерзавец.

Он уже давно нашел и коробок, и папиросы, но все шарил по карманам – и, наконец, под руку попалась эта… клоун в юбке. Щерится, наглая, красным ртом. Колька в сердцах замахнулся и снова чуть не отшвырнул ее, подлую. Туда, где ей и место – в грязи нечистот и снега. То есть хотел швырнуть – но не швырнул. Уж очень красивая, и так загадочно, так маняще переливалось жемчужное тельце с черной крапинкой.

Колька, поежившись от холода и неловкости, пробормотал вслух:

– Загоню, коли надо будет. – И принялся разминать папиросину…

…Он все-таки отключился и очнулся тогда, когда Цукер потряс его за плечо. От него несло кошачьим, и был он непривычно толст, в какой-то новенькой, но неуклюжей телогрейке, перехваченной ремнем.

– Вы красавчик, Пожарский, – сказал он, – нервишки – прям канат. Скидай свою шкуру – и давай работать.

– А что делать-то? – спросил Колька, немного отупев спросонья.

– Не что, а кого. Болвана имени тебя.

Ветошь Цукер выкинул в угол, из фальшивого дна вещмешка вытряхнул две банки консервов, два пакета с крупой, шмат сала, дохлую синюю курицу, ветхую, всю в пятнах, наволочку. Снял с себя телогрейку, остался в своем пальто, красиво перешитом из шинели, а телогрейку протянул Кольке:

– Снимай лапсердак, говорю!

Колька скинул бушлат, влез в телогрейку. Цукер принялся сгружать продукты в наволочку, после чего завернул получившийся мешок в бушлат и распорядился:

– Бечевкой увязывай.

Колька послушался, хотя сердце кулацкое ныло, когда грязной бечевкой пришлось возить по отменному сукну. Получилась в итоге толстая колбаса. И еще Цукер достал ботинок – новый, но один – и химический карандаш.

– На вот, подпиши, чтобы твой почерк был.

Колька машинально прикинул ботинок к ноге и заметил:

– Номер не мой.

– Ой, да нужен ты кому сто лет, – хмыкнул Цукер, – еще скажи, кровь не твоей группы. Пройдет в лучшем виде, сдох Максим – и пес с ним.

– Что за кровь, откуда?

– С бойни, достал по случаю, – Цукер показал бутылку, в которой перекатывалась, оставляя жирный след на стекле, темная густая жидкость. – Дефицит, для себя берег – а вот на тебя трачу.

Кольку передернуло, и зубы застучали:

– З-зачем тебе?

– Состав делаю, – объяснил Рома, – на крови с сажей и льняным маслом – любая кирза хромом станет. Подписал, что ли? Хватай все и пошли, надо успеть затемно.

Они проследовали лесополосой, потом, когда с обеих сторон путей стало вязко, пошли, скользя по щебню. Там, где была техническая платформа из досок и дорога опускалась вниз, в гнилое болото и туман, Цукер осмотрелся и одобрил:

– Вот тут и устроимся. Годное местечко. Тут воронья и тварей бродячих прорва. Так, – он осмотрелся, как бы оценивая пейзаж, – болвана пристроим по ту сторону, сами засядем тут. – Потом вздернул руку и глянул на часы: – Смотри-ка, по расписанию. Во, уже рядом.

За туманом слышался гул, нарастающий стук колес, гудок – состав приближался к их платформе.

– Погнали! Черт, ботинок еще, чуть не забыл. На, пристрой в болото по ту сторону.

Пока Колька относил ботинок, Цукер навязал на болвана веревку шикарным бантом и пристроился под откосом, где ивняк был погуще. Туман тут в низине, видимости никакой, но кто их, машинистов, знает – вдруг попадется какой зоркий сокол.

Колька вернулся, пересек пути и встал рядом.

– Ждем.

Туман висел над путями густо, низко. Они сидели на корточках, хоронясь за кустами, в двух шагах ничего не видно. И вот уже задрожали рельсы, потом земля, нарастал гул, часто, зло молотили колеса, отдаваясь в горле. По холодной поверхности болота пошла рябь, ветки заплясали, а серую вату разорвали два желтых, мутных глаза. Они приближались, росли… Электричка шла на полной скорости, выплевывая пар, грохоча и лязгая.

Цукер ждал до последнего, потом рванул веревку. Болван вылетел на пути – и тотчас пропал. Электричка прогрохотала мимо, а на путях остались клочья, ошметки, кости, красное мясо…

Цукер, сматывая веревку, подвел итоги:

– Как-то так. Теперь кровушкой покропить, и порядок – зараз налетят. Он наводил завершающие штрихи на свое «произведение», а над ними уже начали собираться вороны, делая вид, что просто так тут парят.

– Думаешь, поверят? – спросил Колька.

– Чего ж нет? Захотят – поверят. А они захотят, или я ментов не знаю. Айда!

На электричку они сели на следующей платформе. Пользуясь тем, что большинство попутчиков мирно досыпали, Цукер подчернил Кольке под глазами, под носом, заметив, что тут главное – не перестараться, а то станешь похож на всех у´рок сразу.

Доехали без приключений, выгрузились на Трех Вокзалах. Пока еще не рассвело. Небо над путями было ядовито-малиновым, а воздух – по-утреннему бодрящий и по-московски свежий, то есть пропитанный свежей едкой гарью угля и мазута, горькими папиросами – у кого первыми за день, у кого последними за смену. Кругом уже было людно и много всего – узлы, мешки, сонные морды под ушанками…

Цукер после «упражнений по изобразительному искусству» проспал до самой конечной, а когда продрал глаза, свежим взором высоко оценил плоды своих трудов:

– Во. Теперь тебя и родной участковый не узнает – вылитый битый бродяга. Сейчас на Домниковку, в «шалманчик», там посиди, пока не найду, кто тебя приютит.

Колька сипло поблагодарил, а Цукер тотчас открестился от роли благодетеля:

– Пока нэма за шо, потому что не факт, что кто-то согласится – сейчас чешут густо. Айда, там видно будет.

Попетляв по Домниковке, они углубились в какой-то тупик. Там обнаружился полуподвал старого купеческого дома, фундамент которого держался на взаимном уважении соседних домов и на цементе вековой грязи.

– Я что предлагаю, – заговорил Цукер. – Может, пока изобразишь из себя немого? Кто его знает, что там за народ, я тут давно не был. Так проще помнить, кто что наврал, ага?

Колька согласился. Спустились по стесанным ступеням, Цукер постучал особым образом, изнутри открыли, кто – неясно, потому что открывший тотчас ушел. За дверью оказался еще один спуск, довольно отвесный, казалось, спускаешься в глубокую станцию метро. Но когда достигли дна, сходство сразу исчезло. Дышать, в принципе, было чем для любителей насыщенного воздуха. Где-то наверняка была вентиляция, но где именно – неведомо.

У непривычного Кольки начало резать глаза. Пахло квашеной капустой, горькой махрой, хорошим таким, настоявшимся перегаром, намытым деревом и особым запахом тела, давненько не нюхавшего мыла.

Внутри было темновато, поскольку на столах стояли керосинки и лишь над стойкой имела место лампочка, вся в пыли и паутине, как в коконе. Похоже, что время тут навсегда остановилось на сумерках.

Стояло несколько столов, длинных, из горбыля, не струганных, но отполированных локтями. Был народ, хотя немного. Лиц не разглядеть, да и неохота было. Занимались вещами обычными – кто-то спал, уложив голову на руки, а руки – на стол, другие шлепали картами, в углу мрачный кавалер «укатывал» какую-то тощую даму с синими веками.

– Пошли к стойке, – позвал Цукер.

Стойка – это какой-то забор не забор, стол не стол, в общем, бруствер. Над ним висели вобла, чеснок и почему-то баранки. На столешнице топорщилась окурками консервная банка. Хозяйничал тут мужик лет под сорок, плотный, лицо круглое, но все в оспинах, в которых хоронились зеленые тени – в точности булка, тронутая плесенью. Цукер молча протянул руку какому-то мужику, тот пожал ее, не поднимая глаз, – занимался бухгалтерией, трещал счетами и перекладывал деньги.

– Посидит пока, – то ли спросил, то ли сообщил Рома, кивнув на Кольку.

– Чего ж нет, – таким же образом отозвался мужик. – Чаю, пива или что покрепче?

– Он, кхм… молчаливый, – объяснил Рома, – и будет… чай?

Колька кивнул. Мужик плеснул ему в стакан и вернулся к подсчетам.

– Иди за стол и пей, – распорядился Цукер. – Деньги есть? А, да. Ну на тогда… Ты что, с ума сошел?! Прячь быстро!

Колька смял червонец, неловко скрыв в рукаве, но почему-то показалось, что в углу, там, где играли, тотчас вспыхнули чьи-то глаза, желтые, как у голодных волков. Цукер ушел, а Колька принялся цедить чай – на удивление крепкий и вкусный, заварки сыпанули на совесть. Стало спокойно – как в могиле. А чего нет? Он под землей, а над ним уже занимался очередной день. Жизнь идет, люди топают – и не знают, что под ними подвал, полный гнилья и костей.

Или спокойно было потому, что тут никто не знал, кто он и что, и всем на это было категорически плевать. Наверняка и его история тут никого бы не удивила, скорее всего тут витают истории и покруче.

От стола, где шла игра, отделилась фигура, тощая, корявая, быстрая. Парень что-то объяснял, бурно, жестикулируя, и угомонился лишь тогда, когда мужик из-за стойки сказал:

– Будешь чудить – вышвырну.

Колька прикрыл глаза. Ничего. Надо немного подождать, перетерпеть – все устроится.

– Утомился, зема?

Тощий, который маячил у игорного стола, уже сидел напротив, и даже допил чай, более того, пожевал заварку. Сплюнув обратно в стакан, он быстро заговорил:

– Сидишь – ну и правильно. А я вот сел в буру – и продрался в пух. Вот попал, а? И главное, ни разу не прет, между тем как в буре я – бог. Червончик бы мне – я бы этих фраерков ощипал да в суп. Отыграться бы, а?

Сам тощий, морда узкая, волосы черные и торчат в разные стороны. Лет шестнадцати. Спроси, какой из себя, и не скажешь. Вертится, бормочет, только вот блестит изо рта зуб, а из-под дряни, что на плечах, алеет рубаха – ну что твой снегирь красногрудый.

Само собой, Колька молчал. А непрошеный гость продолжал бормотать, утираться и убеждать, чуть не хватая за руки, подбираясь к той, в ладони которой потел червонец.

– Чего молчишь-то, немой? А, ну это дело. Слышь, ну не жмоться, а? Дай взаймы и в час верну, сам спасибо скажешь. Выручай…

От этого гугнения у Кольки голова тяжелела, горело под ложечкой, и было уже все равно – лишь бы он заткнулся. А этот, не будь дурак, все подшаривал костлявыми пальцами к его руке, барабанил по столешнице, точно от этого выскочит бумажка и попрыгает к нему. Колька вдруг увидел, что червонец, невесть как, но вылез и уже этот тянется к нему цапнуть. Но тут хлопнули по столу, и Цукер ласково сказал:

– А вот я сейчас при всех полон тухес гвоздей нафарширую – ведь неловко выйдет, а? Пшел отсюда, Клоп!

– Понял, понял, извините, ошибочка вышла, – прошелестел тот и унесся.

– Позабыл тебе сказать, чтобы не слушал барахло всякое, – пояснил Цукер. – Этот вот тоже тот еще. Цы`ган, одно слово. Как начнет болтать, кто послабже, сами ему в цырлы суют – кто бочата, кто лавэ. Пошли. Нашлась в Сокольниках одна тетя.

…Добрались до Сокольников, по настоянию Цукера поехали трамваем в сторону, противоположную центральному входу, и вышли на неведомой остановке. Это там, у парадного «подъезда», Сокольники были похожи на парк – ларьки, тротуары, люди в чистой обуви, – а тут уже не парк, а чаща, глухая и мокрая. Чавкала под ногами размокшая глина, кое-где снег уже мешал кашу с гнилой листвой и опавшей хвоей. Деревья стояли мокрые, голые, кусты так и норовили выстегать глаза, и вокруг не было ни души, ни звука – лишь издали были слышны поезда. Что за места незнакомые? Но Цукер шел в своей щегольской обувке как по паркету, хотя никакой тропы под ногами не было заметно.

Кое-где попадались остатки строений, вроде бы заколоченные дачи с провалившимися крышами. Встретился странный барак с облезшим красным крестом на двери, перед которым стояла гипсовая фигура без головы и на одной ноге. Потом откуда ни возьмись вырос из земли бетонный колпак дота, из которого несло всяким хламом и мочой. В общем, холод, гнусь и сырость.

Наконец появилось что-то похожее на тропинку, и привела она между сдохшего бурьяна и молодого ельника к дому. Точнее, к целой усадьбе. Дом сидел в земле плотно, приземисто, точно окопавшись. Сруб темный, но не гнилой, меж бревен так плотно все отконопачено, что нож не войдет. Крыша под железом, окна разные – какие-то за ставнями, какие-то с занавесками, – но все чистые. Цукер отбросил крюк с калитки. На шум из будки вышла собака, но сразу завиляла хвостом – узнала.

Они пошли было к крыльцу, но Рома вдруг спохватился:

– Так, ша! – Оставив Кольку, он пошел под самое чистое окно, на котором цвела герань, и выстучал по стеклу какой-то позывной. За окном мелькнуло что-то красно-бело-черное и пропало. Сам же Цукер вернулся на крыльцо, сделал знак – дескать, все идет как задумано – и, достав плитку шоколада, выставил ее вперед, как пропуск.

Дверь отворилась не сразу. Сначала за ней повозились, заскрежетал засов – слышно было, что тяжелый и основательный. Но открыли без опаски – никаких цепочек и выспрашиваний в щелки: кто и зачем. На пороге стояла женщина лет тридцати в черном строгом платье: рукава до кончиков пальцев, подол до пола, но вырез ниже, чем обычно носят. Правда, шаль на плечах.

Красивая. Белая. Точеная. Будь помоложе и без проседи в волосах, была бы похожа на шутовку, что теплилась у Кольки за пазухой. Пахло от нее какими-то неслыханными духами, вызывающе свежими. Она сказала, глядя в упор:

– Явился, значит.

Ну и голос у нее! Как у дикторши на радио.

– С покаянием, – тут же подхватил Цукер, томно глядя на нее, как кот на сметану. – Виноват! Все дела, дела. Это вам, – протянул он хозяйке шоколадку.

Она усмехнулась, но взяла и посторонилась, пропуская:

– Пришел – так заходи. И кто там у тебя мнется? Выходи, не маячь.

Вошли в дом. Хозяйка глянула на Кольку – вроде бы вскользь, но у него аж закололо в пальцах.

Внутри было уютно, сухо, тепло и светло. И тихо. Хотя кто-то тут был, и этих «кто-то» было много, но никого не видно. Хозяйка провела их в большую комнату. В нее углом выдавалась печь, лежанка занавешена. На потолке – люстра в абажуре, расшитом золотом и каменьями, в углу составлял собой джунгли огромный фикус с нависающими толстыми листьями. На стене висела картина из морской жизни в бурю, сами стены оклеены обоями такого свекольного цвета, что тотчас захотелось борща. Желание было понятно, потому что по центру комнаты стоял стол и на нем много из съестного. Хлеб, накрытый салфеткой, графин с водкой, кувшин – то ли с пивом, то ли с квасом, – деревянный небольшой бочонок, из которого остро и вкусно пахло солеными огурцами и смородиной, кастрюля, в которой томилась под гнетом квашеная капуста. Сам стол – чистейший, выскобленный, покрытый белой скатертью, расшитой по краям красной нитью. Стоял и самовар в «шапке» из ватной тетки.

В общем, было так хорошо, что с непривычки стало не по себе. Хозяйка указала на стулья, на сиденьях – подушки:

– Хотите чаю – наливайте, тут слуг нет.

Набегавшийся Цукер сразу нацедил полный стакан заварки, который лишь чуть забелил кипятком, и ухватил кусман хлеба. Колька, стесняясь, просто налил чаю.

– Не тушуйся. – Хозяйка развернула шоколад, положила на стол.

Сластена Цукер тотчас потянул лапы, но спохватился, вспомнив, что это не ему:

– Нет-нет, это мы вам.

– Мне? Спасибо.

Она отошла к темному секретеру, отвернувшись, повозилась там. Что делала, было не видно, только чуть слышно, тоненько что-то щелкнуло – первый раз открываясь, второй – закрываясь.

Хозяйка вернулась, уселась за стол, поставив на него локти и сплетя пальцы, и некоторое время просто смотрела – неясно, на гостей или мимо них. Потом чуть помотала головой и сказала:

– Прожуй, что во рту, и говори толком.

– Мы до вашей милости, мамочка Зоя. Дело деликатное. Это вот, – Цукер зачем-то ткнул пальцем в Кольку, будто кто-то еще тут был, – приятель мой, Николай. Пострадал ни за что, надо отлежаться, пока буза уляжется.

Мама Зоя подняла красивую бровь:

– Что значит «ни за что»?

– Наговаривают, что хату выпотрошил, а он вообще не при делах, – тотчас ответил Рома, толкнув Кольку ногой под столом, запоминай, мол, – нашли крайнего. А у него, чтобы вам понимать, по малолетке судимость за форточки. Но и там он был не виноват. Война, голодно, обманули мальца…

– Хорош строчить, – прервала его Зоя. – Если все так, то чего и бакланить. Деньги есть у тебя? – спросила она у Кольки, но Цукер снова толкнул его ногой под столом и ответил за него:

– Денежки на первое время есть, а я занесу еще на днях.

– Пусть так. А чего молчит-то? Немой?

– Да, – твердо заявил Рома.

– Это еще лучше, – заметила мама Зоя, уже чуть улыбаясь.

– И не светиться бы ему, – подсказал Цукер.

– Это и не надо, тут у каждого свой выход. Живи.

– Спасибо! – Цукер принялся откланиваться.

– Рома! – остановила его мама Зоя и постучала красным ногтем по столешнице.

Он якобы спохватился и выложил на стол деньги со словами:

– Прощения просим!

– Вот и славно. – Мама Зоя поднялась, руку на прощанье подала, и Цукер прижался к ней губами. – Иди, сделай милость, не отсвечивай!

Кольке же мама Зоя сказала:

– Что ж, молчун, пошли. Покажу светелку.

Цукер возвращался на окраину в приятной томности и рассудительности.

Всегда заманчиво вознестись над ближним, в особенности над таким почетным «строителем», как Пожарский. Какие «вавилоны» строил он из себя, какие рожи нацеплял промеж ушей. Какие проповеди читал, правдоруб. Сколько раз, не будет помянуто, он ему давал по шее, мял бока. Здоровый, черт, этого не отнимешь, хотя на антресольках пустовато.

И как не припомнить, что такой образцово-показательный гражданин елозит на брюхе у тебя под кроватью, как тут не задуматься о превратностях судьбы?

Теперь еще он на хлебах у мамы Зои, а это такого рода сокровище, в особенности когда марафет наведет. Кто не встречался с ней – пусть не заикается о своей устойчивости к женскому полу.

Как не усмехнуться от таких мыслей, как не дернуть живописно головой, особенно когда посматривает на тебя вот та феечка, что наискосок по проходу. Ничего себе, чернявенькая, свежая. На Гладкову похожа, если ту как следует откормить.

Девица, загораживаясь «Теорией металлообработки», бросала на него трусливые взгляды, Рома ответил длинным, многообещающим – она чуть не померла. Глаза у нее как у коровы – добрые и глупые. Эта будет любить до смерти, ждать всю жизнь, отворачиваться, даже если при ней с другой будешь бедокурить.

Нет, этого всего у него много. Это все наскучило и неинтересно. Это подножный корм – подзакусить на ходу.

А вот Гладкова. Ольга. О-ля. Ну зараза, как вползла в нутро, в кости, в мысли – и никак ее не вытравить. Сколько раз он ловил себя на том, что выбирает себе девчат, хоть чем-то на нее похожих: у одной носик, у другой – ресницы, у третьей – ноги, под которые хоть всю жизнь половиком стлаться. Такой красоты ни у кого нет – крошечная ножка, на пол-ладони, как фарфоровая, длинные, нервные пальчики. Один раз она допустила по рассеянности надеть на себя отремонтированную туфельку, с тех пор – ни-ни. Ведь ничего себе не позволил, а она все равно почуяла. И ведь как-то раз, было дело, спас от верной смерти, а что получил? Чмок в щеку – и тотчас отпрыгнула.

Общались, конечно. Балакали о стихах, книгах – Цукер очень много читал, и только хорошее, и красоту слова ценил выше женской. Но Ольга невероятным, неведомым чутьем поняла: вот этого подпускать нельзя. И потому каждый раз, когда удавалось хоть пальцем случайно прикоснуться, он млел так, что стыдно вспомнить – стыдно и сладко. Подать пальто, программку передать, руку предложить с лестницы… Он чуть не лопнул, когда она вдруг сама предложила: «Не хочешь сходить в театр? Билеты пропадают». Это было невероятное везение.

А потом еще фартануло по-царски – когда вынесло из арки на Пожарского с этой кралей. Цукер ее и в сумерках оценил всю – с макушки до пят. Занятная зверушка, только уже пощипанная, своего клейма шлепнуть негде.

Тут ему в спину постучали с вопросом: «Так и будем торчать?»

Цукер извинился и сошел. Глянул на часы и присвистнул: время-то! Народу небось набежало, надо спешить, а то попрутся жаловаться на несоблюдение бытового обслуживания.

Так и оказалось. Много людей торчало у входа его мастерской, на двери которой давно угнездилась «повесть временных лет»: «Буду через 15 минут». И были бы клиенты – а то сплошные бабульки с детскими сандалиями, тетки с туфлями, а то и старикан с новыми валенками, чтобы подшить.

Цукер тогда спросил:

– Дедушка, уж простите, а сами?

– Дак не вижу ж ничего!

– Раз не видите, то прикиньте пенсне.

– Я что, барин тебе? – старик разобиделся, потащил обратно свои пахучие сокровища, но Рома поспешил извиниться и выписал квитанцию.

Руки были заняты до вечера: все-таки его подвал – единственный сапожный на три станции и Рома мастер первостатейный, оживлял то, что другие советовали выбросить. Кипело в руках дело – благое, чистое. А в голове кипели мысли совершенно другого рода.

«Раз так уж все связывается, в чем смысл торчать как памятник самому себе? Если не сейчас, то когда же?»

Или сейчас, или никогда.

Все сошлось, как по звездам. Она обижена за культуру, своими глазами видела поцелуй с подзаборной девицей. «Лягаши» елозили по всему району – значит, уже весь район знает, что натворил Пожарский. И наверняка уже известно и об ошметках на путях.

У Ольги было достаточно времени, чтобы ужаснуться, отчаяться, побегать по потолкам, возненавидеть, раскаяться, попросить прощения. За что? Да кто ее знает. Наверняка скопилось, за что. А если нет, то уже выдумала – Цукер отлично знал женские умственные способности!

Роман дольше соображал, чем набить болвана – «Кольку», а план насчет Ольги выпрыгнул откуда-то чертом, такой гладенький, с рогами, со свиным подлым рылом.

В чем суть? Все пойдет само собой, немного-то и понадобится. Чуть подтолкнуть падающего… Нет, не так, пара мудрых слов, намеков… да и не намеки, открыть глаза, всего-то. И это честно, по-товарищески. Она же наверняка и сама не прочь, только чтобы было шито-крыто…

Закончив с работой, Цукер на всякий случай пришпандорил на дверь вечную свою записочку и направился к школе. Не напрямую, по дороге, по которой все ходят, а по тропинке, плетущейся между деревьями. Если он разбирается в женщинах (а он разбирается), она должна проследовать с работы именно по ней – вот и будет отличный повод встретиться. Вдруг внезапно сведет судьба…

…В школе давно никого, в коридорах было тихо, где-то гремела ключами техничка. Ольга же все копошилась, то перебирая картотеку, которая была в полном порядке, то принимаясь разбирать свежую периодику. В конце концов она нашла тряпку и, смочив водой для цветов, начала вытирать от пыли портреты классиков.

Не хотелось домой. Там пусто. Палыч сбежал на работу, мама тоже приходила домой только помыться и поспать. Не было у нее в кабинете ни спального места, ни отдельного душа (директор Акимова не желала в общей помывочной светить начальственным задом – несолидно). Пусто. И почему-то постоянно чудится, что пахнет Колькиным табаком, хотя он никогда себе не позволял у нее курить. Но идти надо – и она пошла.

Она шла, загребая сапожками листву с грязью, и категорически ни о чем не думала. И ведь никого не было на темной тропинке – ни сзади, ни по ходу, – а все равно за плечом подал голос тот, кого она совершенно не хотела видеть.

– Оля, добрый вечер.

Сахаров. Откуда взялся? Но было невежливо пройти мимо, и Оля поздоровалась.

– Что по такой темени и одна?

– Отпустила охрану на сегодня. И такси решила не брать. Не задавайте дурацких вопросов.

– Хорошо, не буду, – пообещал он, – задам неглупый: провожу?

– Дорога не купленная.

Начало так себе, но Роман на другое и не рассчитывал. Ничего, дорогу осилит идущий… как там дальше?

Ольга ожидаемо извинилась:

– Прости, нагрубила.

Он великодушно извинил:

– Не о чем говорить, что я, не понимаю? То есть не понимаю. Вообще не понимаю, как ты держишься. Честно.

Она промолчала. Цукер тоже выдержал паузу, давая тишине и горю сделать свое дело, и заговорил, точно обсуждая погоду:

– Знаешь, я никогда бы не подумал, что девушка может настолько… владеть собой, что ли.

Оля поразмыслила над комплиментом и настороженно спросила:

– А ты о чем?

– Я о том вечере. Когда из театра возвращались, ну и столкнулись… ты помнишь.

«Нет, все-таки самая умная девица – прежде всего девка. Ведь все поняла, а ломается. Ну, сыграем!»

– Не понимаю, – уже высокомерно соврала она, и тогда Роман телеграфировал открытым текстом:

– Я про Николая. И эту… потасканную. Хотя о покойниках так нельзя… но я уверен, что это она на нем повисла.

– Значит, слабо сопротивлялся, – оборвала его Ольга, и Цукер возликовал: «Тронулся лед, тро-нул-ся! Ну-ка, подбавим».

– Оля, так нельзя.

– Можно.

– Надо проявлять снисхождение. Делать скидки.

– Мы не на базаре!

– При чем тут базар? До тебя трудно дотянуться.

– Так и не тянись!

– Не обо мне речь.

– Оставь, пожалуйста!

Рома, ощущая себя на правильном пути, продолжил с твердостью пророка:

– Нет уж, извини, пора сказать всю правду. Куда трудовому человеку до тебя? От станка – к алтарю!

– Бог знает что ты городишь!

– Сама посуди: ты – библиотекарь, будущий педагог, начитанная, а Николай – рабочая косточка. Это все равно как с Ахиллесом и черепахой – кто раньше начал, того не догнать.

– Ты к чему все это?

– К тому, что ты была не права. Надо было быть мудрее. Поговорить. Выслушать, а не отталкивать!

– Ты из кустов выпрыгнул, чтобы добить?! – взорвалась Ольга.

– Кого? – помолчав с умным видом, спросил Цукер.

– Меня, конечно! Я же виновата! – Ольга с трудом сдерживалась, губы тряслись, даже зубки стучали. – Уходи. Заткнись и уходи!

Вся собралась, съежилась, ощетинилась – точно полагает, дурочка, что он сейчас полезет со своими граблями. Ан нет! Цукер, внутренне ликуя, специально еще подальше отступил и произнес:

– Я никуда не пойду, если не хочу. Я хочу идти по этой дороге – и точка.

Оля почувствовала ком в горле. Точно так же говорил и Колька после ссор, когда просто шел по той же дороге. Его слова, его тон, его способ настоять на своем и просто идти рядом…

Цукер словно подслушал ее мысли:

– И не сотрясай воздух. Если мужчина не хочет, никто не заставит.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Я хочу сказать, что можно стремиться к звездам, но проще – подставить шею шалаве. Но хватит об этом.

До Ольгиного двора не было больше сказано ни слова. Но Рома все-все чувствовал. Он видел, как Оля старательно отворачивается, чтобы незаметно скрыть слезы, и читал ее мысли как в открытой книге: «Да, была в тягость, да, устал, надорвался, да, решил “отдохнуть”, да, виновата…»

Однако бастион еще держался, и Ольга нарочито спокойно, даже с юморком, возразила:

– Все это твои пустые фантазии. У тебя богатое воображение, тебе книжки писать надо.

Он легко уступил:

– Что ж, пусть так. Хотя я могу хоть сейчас назвать адрес…

Ольга тотчас перебила его:

– Где он?!

– Сказать могу. Но, видишь ли, тамошняя администрация будет не рада. Она совершенно не переваривает женский пол…

– Ты уж в курсе, – огрызнулась она.

По ее голосу стало ясно: все, пора закончить артподготовку, а то сейчас разрыдается и что тогда делать? Обниматься нельзя, по`шло и некрасиво, стоять столбом – мальчишество, глупо.

«Ну вот и помолчим, – решил Рома, – пусть себе идет и думает: она тут самоедством страдает, а Пожарский нежится при чужой юбке».

И все-таки Роман не стерпел, взял ее под локоть – и, о чудо, она даже не дернулась. Он пошел дальше, забрал ее ладошку, несчастные заледеневшие пальчики, в свою теплую, мозолистую, надежную руку и твердо повел. Ольга не противилась, шла как обморочная овечка. Цукер уже осмелился грезить о том, что вот-вот она лишится чувств, опадет белой чайкой, а он ее поддержит, ну и вообще…

Жаль, что такие, как она, не скисают. Такие доходят домой, хлопают перед носом дверью – и только потом, в пустоте, понимают, какого ваньку сваляли, оттолкнув того, на кого так хотелось опереться, кто хоть что-то понимает.

Дошли до подъезда, Ольга, опомнившись, резко высвободила руку и тотчас смутилась своей грубости:

– Прости. До свидания.

То есть не «пошел ты», не «вали отсюда», не «чтоб ты сдох с подходцами своими», а «До-сви-дан-и-я…», он повторял и повторял эти слова – то целиком, то по слогам, – и с каждым разом сердце щемило радостным, щенячьим ожиданием.

Он отошел к деревьям и стал смотреть на Ольгины окна.

Она давно должна была подняться и войти в квартиру, снять пальто, разуться, на цыпочках, чтобы никто не слышал, пробраться в комнату. Но свет в окнах не зажигался. И почему-то даже в голову не пришло, что Оля могла заскочить к соседке за солью или кого-то встретить на лестнице.

Роман просто ждал сигнала, впившись глазами в окно. И наконец увидел такое, от чего окончательно снесло крышу.

Единственный фонарь был тусклый, еле-еле теплился на отдалении, так что ничего не мешало видеть в окне комнаты тоненький силуэт, соткавшийся из сгустившегося сумрака.

Ошибки быть не могло. Вот колыхнулась светлая занавеска и чуть отошла в сторону.

Цукер замер, боясь шевельнуться и спугнуть. Ведь сейчас, с минуты на минуту, может случиться так, что ему можно будет нырнуть в подъезд, подняться, постучать – и его пустят, потому что будут ждать. Он даже слышал, как мокрый ветер доносит тихий, покорный шепот: «Зайди…»

И вдруг сзади действительно послышался голос – но такой несвоевременный и отрезвляющий, будто ледяная вода за шиворот:

– Грезишь, Цукер?

По кустам неторопливо, по-медвежьи ломился Пельмень, дурацкий Рубцов. Руки в карманах, лохматая голова наклонена набок:

– Что-то потерял? Или что-то хочешь найти?

– Курю я, – соврал Цукер, запоздало доставая папиросу.

– Ага. Ну и мне подай. – Пельмень бесцеремонно запустил в его красивый портсигар свои пальцы – все в узлах, с неопрятными ногтями, в кожных складках чернота, – и усмехнулся: – Ну-ну, что трясешься холодцом?

– Ничего.

– Это хорошо, – дружелюбно признал Рубцов, давая прикурить.

Помолчали, подымили. Загасив бычок, Пельмень завернул его в обрывок (до ближайшей урны) и предложил:

– Пойдем, пошепчемся?

Ничто так не лишает романтического настроения, как появление грубого, приземленного, здоровенного и, что хуже всего, сообразительного типа. И этот тип предпочитал идти прочь от Ольгиного дома и возражений не принимал. Более того, принялся задавать непростые вопросы, от ответа на которые – Цукер знал точно – зависит сохранность его гладкой и пригожей физиономии.

– И что все это было, а?

– Да хорош уже. Человеку плохо, идет одна, темно – я и проводил.

– Ага, а под окном хоронился на всякий случай: вдруг на чай позовут.

– Хотя бы и так. Это же чай, не водка.

– Нишкни, – приказал Пельмень, – ты мне баки не заколачивай. Чуть парень за порог – ты и рад стараться.

– А кто ему мешает вернуться? – зло спросил Цукер.

– Так, болтают, под поезд он попал.

– Ага, щас! Сдриснул он с перепугу и отсиживается… а знаешь где?

– Я только сейчас пришел. Как раз у тебя хотел спросить. Ты-то наверняка в курсе…

– Это-то с чего?!

Пельмень завершил мысль:

– …раз так свободно кобелируешь. Ну так что?

Цукер скрипнул зубами:

– Ну да, да. В Сокольниках он, на хазе.

– Какой, где?

– Ну как я тебе объясню, адреса-то нет! Поперечный просек, мама Зоя держит.

– Что за мама?

– Да есть там одна, яблочко перезрелое.

– Ага, – усмехнулся Пельмень, – проводи-ка, раз так.

Цукер глянул на часы, скривился, но парень настаивал:

– Успеем на последний поезд. И срежем путь.

– Слушай, давай завтра, что ли? Как обратно-то поедем? Она тетка строгая, не понравишься – не пустит.

Но домосед Пельмень был настроен на путешествие.

– Тебя пущу, умаслишь. Шевели копытами.

И они пошли напрямую, прямо по лесу, через пустырь, утыканный остатками домов и сараев, весь в гнилых репейниках. Цукер, убирая с пальто колючки, ругался про себя: «Поц поганый, останутся пятна… чего тащимся, какой тут напрямик?» Ромины ботинки, предназначенные для прогулок по чистому, увязали во всякой дряни, брюки все замызгались, а ведь для него каждая пылинка на туалете – это как серпом по горлу. А Пельмень ничего, хлюпает себе по грязюке, даже под ноги не смотрит, прет прямо по лужам, и брызги, как нарочно, летят в сторону Цукера.

Он наконец не выдержал:

– Чего прем по целине-то? Нельзя было по дороге пробежаться?

– Ропотливый же ты человек, Цукер, – добродушно посетовал Пельмень, – все тебе не так, все не эдак. Ты же сам переживал, что опоздаем.

– Я переживал?!

– А что, нет? Ну не так понял, извини.

Нормальная дорога уже была видна, осталось миновать небольшой подъем и пройти через кусты. На горушке глина была скользкая, как масло. Рубцов взобрался первым, потом, как бы спохватившись, обернулся и протянул руку:

– Давай клешню-то, навернешься.

Цукер с благодарностью воспользовался, ухватился, Пельмень втащил его на дорогу, но руку почему-то не отпустил, а продолжил «заботиться»:

– Ишь ты, как извозился. Так, глядишь, тебя и на порог не пустят. Глянь, вся спина в глине.

– Где? – спросил Рома, повернул голову… и тут же получил по шее. Не так, как обычно, добродушно и для порядка, а немилосердно, так, что увидел все звезды без телескопа. А потом все погасло…

Пельмень взвалил его на плечи, как мешок с цементом, и потащил к станции. К Трем Вокзалам было пять минут, а в сторону области – три. Времени колебаться уже не было, да и желания тоже. Андрюха перешел на ту сторону, дождался поезда, сгрузил тело на скамейку, пояснил спящему старику, единственному попутчику в вагоне:

– Подгулял, бедолага. – И выскочил обратно на платформу.

Он проводил глазами красные огни уходящей электрички, еще покурил на платформе, покумекал – и пошел в ДПР, с Анчуткой перетереть.

День прошел, другой идет, третий – не видать ни Цукера, ни денег.

Для Кольки проживание у мамы Зои окончательно утратило приятность и безмятежность. То есть у нее по-прежнему уютно, тепло и мухи не кусают. И чисто. Хорошая она хозяйка, с полов кушать можно, они выскоблены, точно вчера выструганы и уложены. И дух стоит чистый, пусть непривычный, что-то типа мяты и чего-то церковного, сладковатого, от которого чуть кружилась голова.

Самое плохое в этом доме была… пустота.

Ну ясно же, что народу тут много, и все равно ни одной живой души, кроме хозяйки, Колька не видел. Ясно, что не особо он этого желал, а все равно не по себе, когда слышишь только звуки, голоса, чуешь запахи, а от кого это все исходит – не видать.

По ночам в особенности спать было невозможно. Вот за стеной звякнула ложка о стекло, кто-то шумно отхлебнул, крякнул. Вот скрипнула кровать, как будто по соседству, в твоей же комнате, то дверь хлопнула чуть не под ухом. А то вдруг кто-то начинает бормотать – низко, быстро, и ни слова понять нельзя, как из преисподней вызывают хорошо знакомого беса.

Первое время Колька старался вообще не выходить из комнаты, только пробирался взять хлеба да попить водички. Кстати, в большой комнате, где всегда были самовар, соль и хлеб, кто-то периодически приходил подхарчиться – это было понятно по тому, что припасы заканчивались и обновлялись.

Иной раз доходило до смешного: Колька специально не поворачивал голову, дожидаясь, пока шаги-скрипы приблизятся вплотную, – и быстро оглядывался. Все равно никого, словно идущий следом растворился в воздухе.

Оставалась надежда, что вот-вот появится Цукер. Сначала Колька ждал его с минуты на минуту, чуть не срываясь по каждому шороху у калитки, потом отупел от ожидания, потом начал злиться на себя. Это же Цукер, вражина, его на ступе не догонишь. Он обманул и не придет.

Бежать сейчас? Западло бегать от долгов – и, главное, куда? Колька представил, как это: завалиться к родителям. Что будет с мамой, с отцом? Если им сказали, что он погиб, – что ж, это лучше, чем завалиться нежданной радостью, чтобы батю снова спустили, как в нужник: сын – насильник, сын – вор.

«Нет уж, пусть лучше так. Надо ждать. Ждать, когда что-то изменится, прояснится. Нельзя принимать решения, когда не знаешь, что правильно, а что нет».

Он умел ждать. Единственное, что у него было, – это время. Его было так много, что тошнило. Но вскорости этого богатства не стало: когда Колька пробрался с утра к столу, его перехватила хозяйка:

– Чайку захотел?

Пожарский смутился, а она продолжила:

– А денежки? Они, видишь ли, имеют свойство заканчиваться. Ладно, пес с тобой, садись, потолкуем.

Он послушался, в который раз порадовавшись своей «немоте». Но мама Зоя была благодушна: сама налила чаю, подвинула масленку, в ней было прекрасное, волшебное масло, достала свежий хлеб.

– Ешь, ешь. Что ж делать-то с тобой? Давай, что ли, по хозяйству поможешь. Согласен?

Колька истово закивал. Хозяйка дала толковые, понятные задания: перебрать поленницу, гнилье – в лес, сухие полешки наколоть, разметать сарай, доски отдельно, гвозди отдельно и прочее. Это было очень, очень кстати. И жить-есть стало не стыдно, и ждать уже было не так муторно. Отличный топор у мамы Зои – кованый, тяжеленный, можно от души жахнуть по чурбаку, и разлетаются вместе с полешками глупые надежды и мечты.

Дни проходили быстрее, жить стало спокойнее и сытнее. Честная Зоя выделяла корму столько, что можно было пол-общаги пригласить попировать, всем бы досталось. А готовила хозяйка вкусно, сытно, много.

Но, как всему хорошему на свете, пришел конец и этой лафе.

Намахавшись за день и обожравшись на ночь горячей кашей, жирной, с грибами, Колька завалился на боковую – как был, в одежде и даже в телогрейке. В комнате было не просто свежо, а прямо-таки холодно, а топить хозяйка пока не велела: надо трубу чистить. Пожарский заснул, стоило только коснуться подушки, – с тех пор как начал работать, стало густо начхать на всех призраков.

Однако он все-таки проснулся. Казалось, что под самым ухом кого-то били.

Удары были не частые, с паузами, будто кто-то размеренно, с толком делал тяжелую, неприятную, но необходимую работу. И каждый раз перед ударом – короткий выдох, хриплый, звериный, как у дровосека, который замахивается колуном. Колька сразу не понял, что это не очередные галлюцинации, что это не бьют, это убивают. Потом сквозь удары прорвался звук, который полоснул по сердцу сильней любого визга, – короткий, сдавленный стон. А потом кто-то засмеялся – тихо, почти ласково. Так смеются, когда дело сделано и можно передохнуть. Или когда любуются своей работой.

И только тут Колька окончательно проснулся, подлетел с койки, рванул на шум. Попался в сенях топор, которым колол днем, – схватил его и влетел в большую комнату. Там уже не с кем было воевать. Только мама Зоя сидела на полу, запрокинув голову, – и по подбородку, по белой шее лилась кровь. Сгоряча показалось, что у нее нет лица, так густо она шла. Нет, лицо было, просто нос разбит. И вроде бы несильно, но шло густо, точно прорвался мешок. Никогда, ни до, ни после, Колька не видел, чтобы так обильно кровило из носа.

Он сдернул с хлеба салфетку, смочил ее из графина, подошел – хозяйка, похоже, его не сразу узнала, отпрянула, но Колька, ухватив ее за шею, попытался унять кровь.

– Холодное… принеси, – глухо попросила она. Похоже, кровь заливалась в глотку.

Он приволок из сеней ковш для воды, помог приложить половчее к носу и держал. Так и замерли: он – стоя, она – сидя на полу, запрокинув голову. Он чуть подался вперед, посмотреть, в себе ли она, – на него в упор глянули невероятные, потусторонние, затягивающие и пустые глаза. Пожарский смекнул: снова закинулась. В таком состоянии от нее, как от трансформатора, било искрами и молниями. Она как будто услышала его мысли и процедила:

– Что уставился! Не в зоопарке. Пошел вон!

Колька вышел, закрыл за собой дверь. Топор он так и держал и только сейчас заметил, что пальцы свело судорогой на рукояти. Разжал – и топор грохнул об пол, звук показался оглушительным.

В доме было тихо, все куда-то делись. Ни голосов, ни шагов, ни даже скрипа половиц, только за стеной еле поскуливала собака. На улицу идти не хотелось, но он заставил себя выйти к колодцу, раздеться, отмыться. Было ужас как холодно, он с трудом натянул на себя рубаху, плотно завернулся в телогрейку и побежал в комнату.

В этот раз засыпать было труднее, хотя стояла мертвая тишина.

А что, если действительно в доме никого? И они тут одни с хозяйкой – от этой мысли душа заледенела и захотелось немедленно куда угодно, хоть в тюрьму, хоть в колонию… Непонятно как, но дрема все-таки пришла, и сны носились вокруг, неслышно хлопая крыльями, – и случилось страшное.

Дверь чуть слышно скрипнула, и Колька распахнул глаза. На половицах лежал свет цвета рыбьего дохлого брюха, а ведь ни фонарей снаружи не было, ни луны в небе. Колька сидел на койке, ругаясь вполголоса и отгоняя накатывающую первобытную жуть.

А дверь, между тем, открывалась, и сгустившимся мороком скользнула в комнату Зоя. Ни скрипа половиц, ни шагов не было слышно, она точно плыла над полом – черно-бело-красная, на шее видны не до конца отмытые бурые разводы. Она вошла, и Колька невольно зажмурился. Тряхнул головой, но она никуда не пропала. Белое лицо, черные провалы глаз, из глубины которых поднималось такое жуткое и злое, от чего не скрыться. На полпути она остановилась, странно растопырив руки, то ли удерживая равновесие, то ли собираясь помешать выйти, растянула запекшиеся припухшие губы и заговорила:

– Не спишь. Хорошо.

Она вроде бы и шага не сделала, но уже возникла прямо перед ним. На него пахнуло духами, кровью, увядшими цветами, и тотчас Колька ощутил медный привкус детского страха. Она положила руки ему на плечи – и сквозь ватин обожгло холодом:

– А ты закрой глаза, и не так страшно будет в первый раз.

Колька резко отстранился, отпрыгнул и вскочил с кровати. Между ним и дверью стояла жуткая ведьма, растопырив свои руки, и они были длинные, как щупальца.

Он рванул к окну, дернул раму, и она тут же поддалась, словно дом выталкивал его прочь. Ледяной воздух ударил в лицо, отрезвляя. Он сиганул через подоконник, упал, вскочил и бросился наутек. Сзади бесновался на цепи пес и истерично хохотала адская баба…

До Домниковки Колька добрался уже под утро. Чудом выбрался из леса. Как это ему удалось по темноте, он сам не понимал. Или ветки по-дружески отхлестали по щекам и привели в чувство. Или при падениях по чуть-чуть выбивалась пакость и жуть, которых нахватался.

В какой-то момент Колька понял, что находится на одной из просек. Более того, вот трамвайные пути, вот – остановка! Какая именно – неизвестно: вместо вывесок торчала фанерка с рукописной подписью «По требованию». Но это была осязаемая, нормальная жизнь, и есть надежда, что среди нормальных людей.

Можно было остановиться, перевести дух, но Пожарский тотчас начал замерзать. Его колотило, от леса шел ледяной, уже зимний холод, к тому же и сыро, так что пробирало до костей.

Тут бы самое верное – походить туда-сюда, поприседать, но выяснилось, что это невозможно. Ведь Колька целый день махал топором, носил дрова, таскал воду, а отдохнуть не удалось – бегал полночи по корням-кочкам. В общем, ноги забастовали.

Но ему продолжало везти: появился трамвай. Колька сначала в него влез, потом спохватился: а за проезд-то чем платить? Денег нет, обыск в карманах только и дал что пару раскрошившихся папирос. Ну и кукла на месте, где всегда таилась, во внутреннем кармане телогрейки. Пока Колька думал, проснулась кондукторша и подошла за данью. Он брякнул первое, что взбрело в голову, то есть чистую правду:

– Нету у меня денег, тетенька.

– Так ведь аванс вчера был, – заметила она.

«Мать честная! Полмесяца как не бывало!»

Кондукторша по-своему истолковала его ужас и посоветовала:

– Милый, завязывай сейчас, потом поздно будет, – и ушла на свое место.

– Спасибо, – просипел он ей вслед, но она уже уселась и закрыла глаза. Но когда Колька уже выгружался, строго окликнула: – Гражданин!

Он застыл, ожидая чего угодно, – но того, что произошло, совсем не ждал: тетка сунула ему что-то в руку и подтолкнула к выходу. Колька так опешил, что пальцы разжал лишь тогда, когда трамвай уехал. В ладони оказалась трешка.

Не то что расплакался от признательности, но было такое желание. И шалман нашелся без труда – когда на сердце спокойно, все само собой получается. Колька рассудил так: если Цукер куда-то и заявится в поисках его, помимо Зоиного логова, то только сюда, на Домниковку. Пусть вероятность мала, но она есть.

В шалман его впустили без вопросов. Колька прошел в знакомый зал, к стойке. Тыча пальцами и наплевав на то, что до обеда еще далеко, заказал пива и воблы.

Потом устроился за тем же столом, где сидел с Цукером, и стал пировать. Надо просто посидеть спокойно и пораскинуть мозгами. И хорошо бы для начала решить, где найти денег. Часы на руке и, между прочим, злосчастная шутовка.

Колька достал фигурку, поставил на стол и усмехнулся: «Составь компанию, что ли. Как это там… куколка, покушай, моего горя послушай? И что ты за чудище такое – сама выпрыгиваешь в руки, и каждый раз приходит беда. Ведь точно, каждый раз так».

Ему показалось, что кукла смотрит на него с возмущением: «Вот еще! Вы, значит, врете, убиваете, развратничаете, а виноват во всем кусок камня с проволокой! Хорошо устроились!»

Колька усмехнулся и подумал: «А между прочим, из чего она? Может, в скупку снести, только по частям, чтобы не “светить” целиком. Документов нет, но можно ведь поныть, пожалиться…»

Пока же Колька сам и оценивал. Нет, это не просто камушек, это что-то ценное. Переливается, как живой, похож на молочную кожу с розоватым отливом. Чистый цвет, исключая «родинку» – чуть заметную, угольно-черную крапинку. Ножка, точнее часть от колена до половины бедра, выставленная из-под платья, – тоже из такого же камушка, но поменьше. И само платье из заплаток… какая тонкая работа. Это камушки или мозаика? Такие крошечные разноцветные кусочки, перегороженные едва видной крученой нитью. Очень похоже на золото. Он не ювелир, но видеть приходилось и проволоку, и золото, так вот это – не проволока.

Сама мысль о том, чтобы все это разломать, показалась такой же чудовищной, как руками разорвать что-то живое. Цукер завещал беречь ее неспроста, он-то в барахле разбирается.

Кстати, о барахле. В углу, на том же самом столе, что и в прошлый раз, играли в картишки. И снова там елозил тот убогий тип в красной рубахе, которого шуганул Цукер, обозвав клопом. И снова он же – это было очевидно – проигрывался в пух и прах, поэтому горячился, что-то булькал и доказывал. У серьезных игроков не было желания его слушать – в итоге его выпроводили из-за стола за ухо.

Он отправился к стойке, продолжая ворчать, потребовал пива, хозяин глянул на него – и только. Тогда парень, злобно ворча: «Жлоб беззаконный», отполз, пошарил вокруг воспаленным глазом – и вдруг уперся в Колькин стол. И тут же расплылся от уха до уха, подошел, ухватил за руку и затряс ею:

– А, зема! Здорово! Помню тебя, помню. Как вообще сам-то? – Он вдруг хлопнул себя по лбу: – А, черт, забыл, ты ж то ли немой, то ли шибко умный. Выпьем? – Вцепился в чужой стакан – Колька едва успел сграбастать со стола фигурку, – опрокинул в бездонную глотку, а потом принялся болтать: – Ох и смачно. Спасибочки, от души, а то пересохло внутри, а тут вон какой завод – без денег не наливают.

Колька привычно отключился и продолжил размышлять. Куда податься? Допустим, одну ночь можно на вокзале, еще одну – на другом, там на третьем, но, скорее всего, уже на вторую ночь его заграбастают. Рвануть из Москвы? А куда без денег, без документов? В Кулему? Там примут, само собой, и спрячут, и будут прятать хоть до смерти – но ведь подстава с его стороны. Попытаться пробраться в район – сразу нет.

Тут Пожарский очнулся, выяснив, что у него под руками уже лежат карты. Он чуть не выругался, спохватился, вопросительно глянул на нахала. Тот как мышь уставился на Кольку:

– …Или ты с незнакомыми не играешь? – И снова протянул руку: – Клеопа Петрович.

Увидев, как Колька поднял бровь, парень спросил:

– Что, сложно? Можно просто Клоп. Ну как, играем?

Колька решительно отодвинул карты и развел руками.

– Че, денег нет? Так я и не на интерес предлагаю, а так, по-дружески, за знакомство. Ща, погоди, проставлюсь.

Клоп сгонял обратно к стойке. Что-то удалось ему втолковать «царю» за стойкой, и он вернулся с двумя кружками и одним «мерзавчиком».

Пока Колька качал головой, четверть «мерзавчика» переселилась в кружку.

– Да че ты, зема? Я ж вижу, продрог. Хлопни, а то совсем скапустишься. Я ж вижу, ты на мели, кто за тобой ходить будет – сдохнешь под забором. Хлебни, не мужик, что ли?

«А гори оно все, в самом деле», – решил Колька и выпил. Ох ты ж, мать честная!

Опалило горло и поползло с факелом вниз к желудку. А он был пустой, если не считать воблы. Тотчас полегчало, настроение взвилось под потолок, голова стала пустой, мысли – вязкими, местами проваливались куда-то.

– Ну, другое дело! – обрадовался Клоп, чокнувшись своей кружкой о Колькину и чуть пригубив. – Поехали. Умеешь в «очко»?

Колька умел, пусть давно не играл. Само собой, из осторожности он сделал вид, что не умеет. Сначала ему везло невероятно – тузы и десятки, десятки и тузы сами лезли в руки. Клоп только причмокивал, поджимал руки, дергал подбородком и восхищался:

– Вундеркинд, слушай! – И еще подлил в пиво. – Ну как, по маленькой?

Колька мотнул головой, уже клубящейся, туманной. Но Клоп уже крепко присосался:

– Да брось ты! На вот, на разживу. – И сыпанул из кармана мелочи.

Пошли играть дальше. Колька выигрывал. Клоп разводил руками, проигрывая ставку за ставкой, честно выкладывая на стол мелочь. И при этом поучал:

– Если не прет – повысить надо. Только так и отыграешься.

Он поставил еще пивка, Колька выпил – и выиграл еще, и еще. Перед ним уже выросла довольно большая куча. Клоп мялся, тер переносицу, кряхтел, а потом залихватски заявил:

– А, была не была. Вот что, – он выложил на стол что-то в тряпице, откинул ткань, и Колька задохнулся от пьяного восторга.

Это были женские часики, тонкие, как раз на девичье запястье. Они словно светились изнутри теплым, медовым светом. Циферблат был цвета топленого молока, циферки наведены тончайшей вязью, стрелки – как лучики, с ажурным завитком на конце секундной. Браслет – не грубая кожа, а плетеное золото, мягкое, гибкое, напоминающее чешую. Колька представил, как эта красота обвивает тонкое Олино запястье, – и чуть не умер.

А Клоп продолжал как бы небрежно:

– «Тиссо», Швейцария! Знаешь, сколько такие на Мясницкой? Цена – в сто раз больше, чем ты весь. Один кон. Ведь если выиграешь – он подмигнул, – она твоя навеки! Любая. Это ж не шоколадки-конфетки. Что поставишь против?

Колька снял часы, положил их рядом с этим золотым призраком – ох, как красиво они смотрелись, сталь и кожа вместе с нежным сиянием.

Через пару минут все было кончено.

– Не фартануло, – соболезновал Клоп, прикладывая Колькины часы к уху: – Тикают.

Кольку передернуло, в глазах темнело, но накатывала уже гибельная бесшабашность. И Клоп, не глядя на него, сразу почуял стук крови в висках.

– Ну так это, – начал он как бы в раздумье, – пес с ним, знай мою доброту. Часы против… что там у тебя на столе было?.. Забавная ерунда, я своей крале на именины подарил бы, а то мы с ней расплевались – извиниться надо.

Колька вздернул голову, и Клоп подмигнул как мужик мужику.

– Двое бочат! Против безделухи. Да не хочешь, не надо. – Он, видимо в рассеянности, щедро плеснул водки в Колькин стакан, себе налил последки. – Твое здоровье!

Колька вырвал из кармана статуэтку и брякнул о стол. Заплатанная, белотелая, она смотрела на него стеклянным, насмешливым взглядом, в точности как сокольническая чертовка, марафетчица. «Ох», – снова зазвенел в ушах ее издевательский, истеричный смех.

– Орел! – одобрил Клоп. – Поехали? Хочешь – сдавай сам.

Колька с пьяной тщательностью перетасовал колоду, дал снять…

Дальше было неинтересно. Клоп добирал, добирал, Колька рискнул – перебор.

– Жаль, – искренне посочувствовал гад, открываясь. Два туза.

Колька сидел, обхватив голову. Клоп цапнул фигурку со стола, спрятал во внутренний карман, прибрал и золотые часики. Потом, поколебавшись, подвинул Кольке его часы:

– Не кисни, зема. Бывает. Помог ты мне – слов нет. Забирай свой хронометр и больше не играй.

Кровь стучала в ушах. Голова стала тяжелой, как гиря, а шея – тонкой, слабой и не держала. Только вертелось в мозгах, разбухших, пульсирующих: «А, ну и пусть. Чертова цацка, туда ей и дорога…», – если бы Колька мог, то самое время было бы порадоваться. Пусть эта ерунда не виновата, но ведь каждый раз, как она вскакивает в руки, как черт из коробки, – жди шухера.

Уши заложило, точно ватой, Колька машинально открыл рот, как бы продувая их, – и тотчас почти протрезвел, потому что послышался голос, гнусноватый баритончик, который звучал ангельским пением:

– Куда прешь, кабан сохатый? Глаза пропил, мать твою… – И дальше последовала такая матерщина, что пропали все сомнения.

Анчутка?!

Колька неимоверным усилием вздернул голову.

В дверях, на выходе, дергалась тощая спина Клопа, он пытался освободиться, а его тряс за ворот какой-то лохматый, тряс и орал, брызгал слюной. За столом прекратили игру, смотрели с ленивым интересом, покуривая. Хозяин, подняв голову, сказал кратко:

– Хорош!

Лохматый сразу послушался, отбросил Клопа, сплюнул ему под ноги, обозвал напоследок так, что тот головой затряс и бочком уполз прочь. Тип же в тельнике поднял отброшенный вещмешок, опустил засученные рукава, обвел помещение жгучими глазами.

– Яшка, – чуть слышно позвал Колька.

Анчутка, заглушая его голос, гаркнул:

– Свободно? – плюхнулся за стол и тотчас принялся докапываться: – Хорош. Ай хорош! А ну, пойдем-ка.

Все было как в тумане – темный коридор, режущий мерзкий свет уборной, мучительная рвота, хвост воблы, уплывающий в канализацию. Но потом, когда Яшка засунул его голову под раковину и пустил на затылок ледяную воду, все прояснилось, осталась лишь головная боль.

– Ты, порося беззаконная, – ворчал Анчутка. – А говорят, мертвецы не грешат. Скидывай шмотье, от тебя несет как из помойки.

– Нет ничего, – пробормотал Колька, но Яшка возразил:

– Есть, – и похлопал по мешку. – Только вымойся сперва, хоть частями. Вот, вешаю тут, переодевайся и выходи.

…Колька, отмытый, во всем свежем, пил жидкий чай и удивлялся – как это все получилось? Яшка протянул ему сложенную бумажку:

– Проглоти, это Натальин порошок от головы, как топором снимет. Ты неплохо тут гуляешь, как я погляжу. Я-то думал: страдает друг где-то в норе, а он тут в картишки режется, водочка, пивко…

– Да пошел ты, – умиленно проговорил Колька.

– Ща пойду, – пообещал Анчутка, – я ж не ты, мне работать надо.

Он вынул тощую пачку денег:

– Прячь, это на первое время. Я бы тебя к нам переправил, но через проходную нельзя, а Эйхе, видишь ли, приказал лаз завалить с двух сторон.

– Чего это вдруг? – удивился Колька.

Яшка смутился и перевел разговор на другое:

– Вроде бы на сегодня-завтра можно тут остаться, я руля[3] спросил – разрешает, есть койка свободная, дальше покумекаем, что делать.

Он глянул на часы, заторопился:

– Так, погнал я. Витенька злой как черт, а еще на днях с проверкой к нам завалятся…

Снова Колька удивился, снова спросил:

– С чего вдруг?

И опять Яшка сделал вид, что не услышал, сменил тему:

– …послезавтра подвалю, покумекаем, как поступить. Главное, до того никуда не вляпайся, не играй и пей только чай.

При слове «пей» снова захотелось в уборную, подкатило к горлу, но Колька справился. Пожимая Яшке руку, он все-таки поинтересовался:

– Слушай, ты как понял, где искать?

– Да неважно, главное, нашлись, – уклончиво ответил Анчутка.

– Жив Цукер? – прямо спросил Колька.

– Кто же его знает? – усмехнулся Яшка.

Он встал и пошел было к выходу, но вдруг спохватился и вернулся:

– Совсем забыл, голова садовая. Держи, – и выставил на стол фигурку.

– Черт, – пробормотал Пожарский.

– Что, не твоя? А, – Яшка махнул рукой, – все равно ничего не поделать.

Он ушел. Колька налупился чаю, съел яичницу и собрался уже выяснить у хозяина, где тут свободная койка, но тут снова началась буза: в зал ворвался Клоп. Встрепанный, красный, потный, вихры торчат.

Подлетев, он ухватился за Колькин ворот:

– Гадюка! Отдай, скот, мое ведь!

Колька перехватил его птичью лапку, оторвал от себя, с огромным удовольствием вывернул так, что тот взвизгнул:

– Пусти, больно!

Хозяин снова поднял глаза от своих счетов, или что он там постоянно изучал, но на этот раз ничего не сказал. Вообще никто в шалмане не отреагировал на то, что Клопа бьют, – заколебал он всех, это было понятно.

– Все, все! – заскулил Клоп. – Отпусти!

Колька отпустил. Клоп плюхнулся на стол, улегся на него и быстро забормотал:

– Братан, пощади! Верни. Я уже пообещал, ждут ведь. Я тебе денег дам, любые деньги. О, часы – хочешь? Забирай, они ведь дороже! – И он вытащил давешние часы.

Колька на них даже не взглянул.

– Черт! – взвизгнул Клоп. – Да будь ты человеком! Не принесу – на ремни ведь порежут, на ремни, понимаешь! А я скажу – у него, мол, и тебя выпотрошат и высушат!

Колька зевнул. Это получилось само собой, но сыграло на руку – Клоп опомнился, встряхнулся, осекся и вдруг широко улыбнулся:

– Шучу я, шучу, а ты сразу к сердцу. Пивка? Нет? А я выпью, в глотке пересохло.

Он принес себе пару стаканов пива и завел снова:

– Я ведь вижу что: парень ты деловой, пальца в рот тебе не клади. Есть маза срубить бабла по-легкому. Тебе деньжата нужны, чтоб на дно свалить, – так получишь и свалишь, а?

Колька молчал, глядя прямо перед собой. Клоп похвалил:

– Вот-вот! Как раз для тебя дело – ты ж молчун и сидень. Слушай ухом… – Он еще больше придвинулся и забормотал: – Делов на три копейки: влезаешь в дом, хозяин там – ворона, так что просто будет. Влезаешь в хату, хоронишься под кроватью, отлежишься, пока свалит, и откроешь дверку – другие все сделают.

Колька молчал. Клоп, довольный, что его не перебивают, принялся заверять, брызгая слюной:

– Если что, ты не сомневайся! Хозяин – кулак, кровопийца и хапуга редкостный, барыга, людей грабит, все по справедливости, сечешь? А тебе долю отвалят, не обидят. Ну что, согласен? По глазам вижу – согласен. А ехать недалеко – Лосинка, Бебеля, одиннадцать…

Снова Клоп что-то бормотал, объяснял, сам хватал за руку и сам по ней хлопал, тормошил. Колька вдруг понял: а ведь вот оно.

Само собой, телефон Сорокина он помнил лучше номера собственных родителей. Но в голову не приходило звонить – с чем?! «Николай Николаич, не виноват, мамой клянусь, спасите-помогите»?

«А если прослушивают? А если не поверит Сорокин, если приказ… Ведь как-то получилось так, что по слову одного-единственного Савушкина его, Кольку Пожарского, честного человека, изваляли в смоле и перьях – не отмыться. Но теперь-то другое, тут помощь следствию, сдача организованной шайки. Ведь что Клоп говорит: придут, возьмут, значит, их много и действуют они сообща. А если они в разных районах орудуют, и в нашем тоже? Тогда у Сорокина есть ориентировки, или что там еще, а тут ему информация», – думал Колька, заглушая детскую веру в то, что Николаич никогда в нем не усомнится, он знает, что Пожарский ни на что такое не способен…

Он чуть тряхнул головой, и Клоп переполошился:

– То есть нет?! Почему? Дело же верняк!

Колька хлопнул ладонью по столу – замолчи, мол, – и кивнул. Клоп возликовал:

– Согласен! Вот и здорово! Тогда завтра и выдвигайся, адрес знаешь. Покедова! – И он наконец убрался.

Колька еще посидел, покумекал, все обдумал. Убедился в том, что можно сколько угодно раскидывать мозгами, а других путей к спасению просто нет. Или рискнуть, или так всю жизнь и хорониться по тухлым углам.

Он расплатился с хозяином, сказал, что скоро вернется и чтобы обещанную койку не занимали, и пошел искать телефонную будку…

В эту ночь он впервые за долгое время отлично выспался – это несмотря на то, что в ночлежке было как в камере и кровать была на нарах под потолком. А все равно хорошо.

Колька проснулся в четыре утра. Расплатился с хозяином и пошел на вокзал. Было сказано, что хозяева отбывают на службу между семью и полвосьмого, до Лосинки рукой подать, но лучше прибыть заранее, оглядеться, обжиться.

Да и не хотелось ни минуты лишней торчать тут. Ведь скоро все будет позади, можно будет вернуться домой…

И вот уже Колька ехал на Лосинку, дымил в тамбуре, умиленно любовался разводами на плохо отмытом окне, и мысли были радужнее некуда.

Снова пойдет та же жизнь, по которой он так стосковался. А ведь она раньше казалась обычной, как у всех, местами скучной. Но стоило не так-то долго побарахтаться в болоте среди змей и гадов, почти не похожих на людей, – и понимаешь, как хорошо жил раньше. Даже когда работал через силу, отдыхал без удовольствия, ругался с теми, кто дорог.

«Ничего этого больше не будет. Все разрешится, и буду жить как положено. Нет, буду жить лучше».

Колька вышел на Лосинке, сориентировался – Клоп подробно разъяснил, где нужный двор. Нашелся дом на Бебеля, одиннадцать. Он был старый, но крепкий.

Хозяин, как и было сказано, собирался на службу. Дым из печной трубы не валил, значит, все прогорело и вьюшку закрыли. Колька прибавил ходу, свернул в лес, держась в тени, обошел дом. Все окна были заколочены, значит, единственный путь внутрь – через крыльцо.

Тут же запрыгали пораженческие мысли: с чего вдруг хозяин уйдет, оставив дверь открытой? Но тут все разрешилось – вышел человек с газетой под мышкой и направился в уличный сортир, закрыл дверь, скрипнул вертушкой.

«Ну, поехали!» – Колька на полусогнутых ногах подбежал, взлетел на крыльцо, вошел в дверь – и лишь теперь испугался того, что в доме кто-то еще может быть. Он замер, прислушался – нет, ничего не слышно, только работает репродуктор. «Нет времени бояться», – одернул он себя и сунулся в первую же комнату. Она была большая, посреди стол с остатками завтрака, диван и прочее, проход во вторую комнату закрывала не дверь, а тяжелая занавеска с золотыми театральными кистями. Колька сунулся туда – вот она, нет, не кровать, Ложе! Высокое, с шишечками, и гора подушек под кружевами. Тут вдруг заскрипело крыльцо – возвращался хозяин. Колька, бесшумно плюхнувшись животом на пол, закатился под кровать и замер. Снова шутовка, поганка, упиралась в ребро, но шевелиться уже было нельзя – кто его знает, что тут за пол.

Отсюда не видать, что происходило в большой комнате, но по доскам отдавались шаги, спокойные, неторопливые, скрипел венский стул, было слышно, как лился кипяток из самовара. А потом к дому подъехала машина, шофер погудел. Хозяин, судя по звукам, прибрал со стола, оделся и ушел. Через пару минут урчание мотора удалилось.

Теперь в комнате была настоящая деревенская тишина: с бормотанием репродуктора, пощелкиванием рассыхающихся досок, тиканьем часов, мышиным шуршанием под полом. Колька перевернулся на спину, потер ребро, полежал еще какое-то время…

Почему-то куда-то делись приподнятое настроение и уверенность. Напротив, начали скрипеть в голове неудобные, угловатые сомнения: «А как все это будет-то? Постучат в дверь, я открою, они пойдут шарить по углам – и что, выпустят меня с миром, осыпав хрустами? Вряд ли. А когда наши придут, и что тогда будет?»

Напрашивался лишь один вариант, упомянутый Клопом: а порежут на ремни – и все дела.

«Ну это еще посмотрим…»

Колька выбрался из-под кровати, вышел в большую комнату, оглядываясь в поисках чего-то похожего на оружие. Ну, особо тут ничего не было – мещанские фарфоры, хрустали и прочая богатая ерунда, – только над дверью скалилась клыкастая кабанья голова. Колька оценил ее размеры – с чемодан. На стене висел винно-красный ковер, на нем развешаны ружье и кинжалы – кинжалищи и кинжальчики, все в раззолоченных ножнах с каменьями.

Тут послышался условленный стук. Колька мгновенно шатнулся к кухне, где наверняка должны быть какая-нибудь кочерга или там колун, – но быстро сообразил: не надо. В таком деле, при таких раскладах и иголка в руках может привести на цугундер.

Он пошел и открыл дверь. На пороге стоял Щербин.

– Даже так, – только и пробормотал Колька.

Казалось, что примерный учащийся Щербин удивился не меньше его, но быстрее сделал вид, что так и задумано, и произнес:

– Ирония судьбы, а?

– Что ж ты так, Саша? – Колька спросил в шутку – уж больно идиотская ситуация, – но Щербин взбеленился:

– Так это я прежде спрошу: ты чего тут? Я-то шпана и мразь, а ты вроде примерный. Хотя стоило вытряхнуть тебя из тепленькой кроватки – и вот, такая же падаль, как и все.

– А по шее? – спросил Колька.

– Ты мне еще выговор влепи, – предложил Щербин и уже миролюбиво добавил: – Да пес со всем этим, все равно сдохнем, и тогда все-все вскроется, кто что прятал. Проехали! Что, дома никого?

– Само собой.

– Ну ладно, тогда начнем. – Щербин принялся шарить по карманам, бормоча что-то под нос, потом, подняв глаза, бросил взгляд Кольке за плечо, дернулся и гаркнул:

– Шухер!

Колька всего на долю секунды упустил его из вида и едва успел увернуться от захвата за шею. Гаденыш! У него нож был в кармане, и он попытался ткнуть его в живот Кольке прямо через бушлат. Подло и глупо! Колька ушел от удара, рискнув, ухватился за полу бушлата и задрал. Плотное сукно сковало Щербину локти, голова тоже оказалась в мешке. Колька вдавил его мордой в пол. Щербин выл, тратя ценный воздух, бился головой о пол, брыкался. Стоило на миг ослабить хватку – и юркий гад выкрутился из бушлата. Нож остался там. Колька ждал новой атаки – и Щербин снова ринулся на него. Колька извернулся, перехватил его запястье, закрутил, грохнул его на пол, заломал локоть на его же шею и крутанулся прочь от брыкающихся ног, чтобы голова к голове. Щербин хрипел, вырывался, лягался, Колька дозированно увеличивал нажим, душа его же собственной рукой и одновременно заламывая плечо.

Щербин выл, но не сдавался, выгибался, скреб свободной рукой пол, пытаясь нашарить что-то.

И тут сверху кто-то сказал, четко отдавая команду:

– Прекратить!

Оба застыли. Колька продолжал держать захват, но чувствовал под ребрами острый нос сапога:

– Отцепляйся!

Он ослабил захват. Щербин тотчас вывернулся и отполз в сторону. Шипя, потирал плечо, попытался встать – и тотчас последовал приказ:

– Сидеть обоим!

Судя по пальто и шапке, это был хозяин дома. И теперь, на свету, он выглядел странно знакомым: чернявый, нос с горбинкой, глаза навыкате – черные, круглые, как у рака. Одна рука в перчатке просто висела, а правая была в кармане, и он топорщился так, что становилось ясно: там не только рука…

Пока Пожарский соображал, где он его мог видеть, хозяин его тоже рассмотрел как следует, хмыкнул и перешел к делу. Ткнув в Щербина, спросил:

– Вещь у тебя?

Щербин, утирая сопли из носа, буркнул:

– Нет. У него.

– Ну так достань.

– Вы деньги вернуть обещали, – напомнил Щербин.

– Вещь против денег.

Колька дернулся было, но мужик приказал:

– Сидеть!

Щербин молча, но скрипя зубами, обстукал Колькины карманы, а он вполголоса указал:

– Дура твоя во внутреннем кармане.

– Заткнись! – шикнул Щербин, но послушался, достал фигурку и пошел с ней к мужику, держа ее как пропуск в рай.

Дальше все произошло быстро – мужик, ухватив за запястье, рванул Щербина на себя, развернул и обхватил другой рукой, прижимая к себе. Короткое, резкое движение в сторону, и послышался хруст. Щербин рухнул на пол с вывернутой головой.

– Вот так это делается, если по-хорошему, – дружелюбно пояснил мужик, – раз уж взялся, то дожимай.

– Вот спасибо, – просипел Колька, криво улыбаясь.

– На здоровье. Ты годный паренек, пунктуальности бы тебе побольше. Пришел бы, когда назначено было, – и поговорили бы, и выделили бы жилплощадь и на Белова вашего, и на других, кто там у вас на доске висел?

Тут же в памяти прояснилось. Ну конечно, этот хмырь таскался по коридору ремесленного, разглядывая печатную продукцию на стенах – «молнии», боевые листки, щиты с ударниками и отличниками, – и Ильич таскался с ним, неузнаваемый, заискивающий. И почти тотчас появилась в группе проклятая, ныне покойная…

Колька бесцеремонно ткнул пальцем в мужика:

– Вы – Савушкин.

– А ты Пожарский, – отбрил его тот. – И что?

– Я не трогал Лизу.

– Знаю. Ну а что я могу сделать-то? Повторяю: пришел бы вовремя – ничего бы и не было. А теперь извини. Сядешь, подумаешь, накрепко запомнишь, что вовремя надо приходить, ни раньше, ни позже. И не хватать чужое, даже впопыхах.

– Ага, значит, все-таки сяду, – отметил Колька, а про себя подумал: «На этот раз за что?»

– А вот, – Савушкин носком сапога тронул голову мертвеца, повернул. На Кольку глянули вытаращенные, налитые кровью глаза. – Он с Лизкой гулял, решил тебя за нее порешить, ну а ты, самбист, сильнее оказался, что и понятно.

– А вы?

– А я вот документы забыл и вернулся забрать. Доступно?

– Вполне, – заверил Колька, – а что, из-за этой чертовой куклы весь сыр-бор?

– Это уже не твое дело, – Савушкин снова глянул на часы, – где они шатаются-то? А, вот… или?.. А ты сиди, сиди.

За окнами послышался гул мотора. Колька навострил уши, и Савушкин насторожился, склонив голову, как прислушивающийся пес. Слишком ровно работал мотор и тихо, слишком тихо для оперативного «гроба на колесах».

Он еще раз сделал знак: не двигаться. Этого было и не надо – Колька никуда не собирался. Он устал. В голове шла свистопляска: «Сдал, подлец Сорокин!»

А потом злость прошла, и навалилась тоска – глухая, безысходная.

«Ладно. Пусть. Не хочу больше, надо – сяду», – он и не заметил, что произнес эти слова вслух, и понял это, когда услышал голос Савушкина:

– И сиди, – сказал тот, не оборачиваясь, и пошел в сени.

Колька слышал, как открылась дверь, как заскрипело крыльцо. Разговаривали негромко, слов не разобрать. Потом вошли – Савушкин и еще какой-то хмырь профессорского вида: дорогое пальто, костюм, галстук, круглые очки. И что интересно: Савушкин вел себя с ним так же, как Казанцев с ним, Савушкиным, – головушка набок, гибкость хребта необыкновенная, руки потирает…

«Профессор» посмотрел на Кольку, на труп на полу и сказал с каким-то веселым удивлением:

– Вася, проказник такой, что, опять? И как теперь быть?

– Я не Вася, – процедил Колька.

– Само собой, не ты, – успокоил «профессор».

– А если в сортир… – прохрипел Савушкин.

– Обоих? Совсем плохой?

– Этого, – пробормотал Савушкин, указывая на труп.

– С этим разбирайся сам, – рассеянно позволил «профессор», – основное подай.

Савушкин вынул из-за пазухи фигурку, протянул «профессору» чуть ли не с поклоном. Тот, сдвинув очки на кончик носа, рассмотрел куколку и остался доволен, правда наполовину, смотрел выжидающе, Савушкин – якобы с недоумением.

Пришелец спросил:

– Так и будем смотреть? Или обыскивать?

Савушкин вздрогнул всем своим большим телом, безропотно полез в карман, достал узелок, протянул. Профессор развернул, полюбовался содержимым – смешной человечек в шапке на лошадке-палочке, бледный живот торчит из пестрого камзола, – похвалил:

– Ну вот и разрешили вопрос. Что ж, бывай, Вася, жуй опилки. В расчете.

Савушкин, похоже, офонарел:

– Погодите, а как же?

– С чем?

Тот обвел руками:

– С этим всем…

– Со своей пацанвой сам разбирайся. Тебе не впервой, – ответил «профессор», развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Савушкин пробормотал ему в спину:

– Ну ладно…

…А «профессор», то есть Красницкий Александр Иванович, уполномоченный Комитета по учету и хранению культурных ценностей при Совмине РСФСР, сошел с крыльца, подошел к служебному автомобилю. Шофер вышел, чтобы открыть дверь, Красницкий уже собрался погрузиться на кожаное кресло, как его вежливо остановили:

– Одну минутку, Александр Иванович.

К машине подходил подполковник Богомаз, как всегда всем довольный, как дитя, и круглый – ни одного острого угла.

Красницкий попытался сказать:

– Я сам отвезу, Григорий Саныч.

– Незачем беспокоиться, – покачал головой Богомаз. – Да, и товарища Васильева тоже придется… того. Отвезти.

– Это как вам будет угодно, – кивнул Красницкий и спросил: – А что он натворил?

– Все исключительно по его личной просьбе. Он требовал найти убийцу его дочери – мы нашли. Но это наша кухня, вам без надобности. Итак?

Красницкий без звука отдал ему обе фигурки.

– Благодарю за содействие, – кивнул Богомаз и, развернувшись, направился к дому.

Из лесу, из тени, вышли двое, Григорий Александрович на ходу дал указания:

– Дождитесь, когда выйдет. У него там двое пацанят.

– Уже один, – поправил Ненашев.

– Бывает, – согласился Богомаз, – но выйти-то он все равно должен, телефона нет там? Макарыч?

– Нету. Будка там, – махнул куда-то в сторону станции Полозов.

– Лады. Работайте.

Кольку Савушкин «бросил на уборку» – его слова. Это значило, что велел перетащить труп Щербина в гальюн и спустить в надлежащее отверстие. Колька, опустив глаза, зло процедил:

– Это еще зачем?

Савушкин даже как-то расстроился:

– Ну как же, а еще умник. Тебя жалею. Так просто за скачок пойдешь и за дуру мою, а если судейка и кивалы жалостливые будут, то только за скачок. Иначе – и за этого пассажира ответишь. Ну что, тащишь или тут оставим?

Потащил. И огромная удача была в том, что Савушкина взяли на выходе…

Григорий Александрович спросил:

– Есть хочешь?

Кольку еще колотило, но все-таки живот уже подвело нешуточно. После того как закончили со всеми делами и приехали на Петровку, Богомаз распорядился: Пожарский посидит в кабинете, пока не приедет кто-нибудь из отделения.

– Я сам доеду, – попытался было откреститься Колька.

– Извини, нет. Рисковать тобой не стану, только в сопровождении взрослых.

– А можно от вас родителям позвонить?

Ненашев, который убирался со стола перед уходом, рассеянно успокоил:

– Не беспокойся. Родители в курсе.

– Че-го?! – удивился Колька.

– В курсе, что жив и содействуешь в операции, – объяснил Ненашев. – Пришлось, конечно, кое в чем покривить душой, но ты же не будешь маме с папой все рассказывать?

– Ни за что, – твердо заявил Пожарский.

– Абсолютно правильно, – одобрил муровец.

Когда пришел Богомаз, Ненашев распрощался, пожав Кольке руку.

Григорий Александрович пришел с водой для чая, поставил кипятильник, извлек из сейфа буханку черного хлеба, масло в банке, увенчал все это кругом колбасы, толстой, в толстых блямбах жира и так пахнущую чесноком, что у Кольки голова пошла кругом.

Богомаз выстроил из продуктов невероятные бутерброды в несколько ярусов – как кулебяка. Запах чеснока, смешанный с маслом и свежим хлебом, ударил в нос, слюна хлынула мгновенно, и Колька едва успел сглотнуть, чтобы не опозориться. А Богомаз ничего, лишь подбодрил:

– Ты чего смотришь? Жуй давай!

Колька проглотил один бутерброд, второй ел, треща за ушами, третий – уже спокойнее. На четвертом сказал:

– Спросить хочу.

– Валяй!

– Кто этот Савушкин?

Григорий Александрович в задумчивости потер подбородок:

– Как тебе сказать-то так, чтобы не соврать. Ну, взяточник, вор, убийца, само собой, и клеветник.

– А почему он Вася, если Лев Давыдович?

– А он еще и самозванец. Присвоил чужие документы – так и дочь у него появилась.

Колька не поверил:

– Она что, совсем дура?! Родного отца в лицо не знала?!

– Почему сразу дура, многие не знают. Да там долгая история, родители разбежались еще до войны… Не тем будет помянут покойник Савушкин, был он редкий бабник.

– Понятно, – пробормотал Пожарский, который ничего не понял. – Значит, Лиза думала, что это он ее отец. Что же с ней случилось?

– Убита.

– Он убил?

– Если не ты, то он. Ты же не убивал?

– Нет.

– Значит, он, больше некому.

– А как же…

Тут дверь без стука отворилась и вошла Введенская – суровая, прямая, с втянутыми щеками, перетянутая ремнем, – прямо личность с плаката «Заменим мужчин, ушедших на фронт». Вошла четко и официально козырнула:

– Товарищ подполковник, старший лейтенант Введенская по вашему приказанию…

– Вольно! – не дослушал ее Богомаз. – Присаживайтесь, Катерина Сергеевна.

– Спасибо, нам на электричку, – ответила Катерина и осталась стоять, глядя в сторону. Колька торопливо проглотил, что было во рту, и сказал, что уже готов. Очень хотелось домой.

Григорий Александрович пожал ему руку:

– Ну, бывай, Пожарский. Прятаться от родной милиции, если не виноват, нехорошо, но все равно благодарю за службу.

– Спасибо. – Колька глянул на Сергеевну, и та сказала:

– Подожди в коридоре.

Когда за Пожарским закрылась дверь, Катерина некоторое время молчала, собираясь с мыслями, а Богомаз делал вид, что убирается на столе. Она не выдержала первой:

– Гриша, как ты мог?! Так обращаться с людьми, более того, с детьми!

Григорий Александрович, ничуть не смущаясь, доел бутерброд, смахнул в рот крошки, вытер рот, извинился и ответил:

– На данном этапе развития, Катерина, мы с тобой друг друга не поймем. Вот будут у меня свои дети, может быть, тогда…

– «Может быть»?! А чужие дети – это пусть, это можно?!

– Эти дети – воры, а один и убийца, – уточнил Богомаз.

– Они могли вырасти, могли раскаяться. А теперь их нет – и во многом по твоей вине. Ты это допустил, ты мог бы спасти – и ничего, ничего не сделал… Ты понимаешь, как это называется?!

Григорий Александрович поднял глаза, и Введенская осеклась, а он продолжил:

– Я начальник, мне и отвечать.

– А ты ответишь? И что же, неужто найдешь слова?..

– И искать не стану. И отвечу. Замначальника БХСС не вправе охотиться за квартирными воришками, бегать по комиссионкам, скупкам, отлавливать сопливых…

– Как же, конечно, – фыркнула Введенская.

– Именно так. Государство поручило мне вернуть в запасники культурные ценности и зачистить ряды ответственных работников от взяточника и самозванца. Я выполнил приказ. И неважно, как я это сделал.

– И суд, ты считаешь…

Григорий Александрович повысил голос:

– Да, я считаю! Прибывает комиссия инспектировать запасники, по бумагам – вот, на полочке, а на деле? Растасканы уроды по квартирам, комиссионкам, скупкам. Ты понимаешь масштаб беды?

Сергеевна отмолчалась.

– Тот, кто допустил, тот и исправил! В процессе он совершил преступления – вот что суду должно быть интересно! Суд должно интересовать то, что сделал он, лже-Савушкин, впоследствии – и безгрешный Красницкий, а не что не сделал Гриша Богомаз, ясно?

Введенская махнула рукой. Григорий Александрович, стирая пот со лба, заметил:

– У тебя слишком много ума и слишком много совести.

– Это плохо?

– Должно быть много одного из двух. Мало ума и много совести – отличный исполнитель, много ума и мало совести – командир… Да-да, командир. Начальник. Тот самый, с которого спрос, который будет отвечать за все, – я. Поняла?

– Нет.

– Я не теряю надежды. А пока отправляйся, человечный ты человек, воспитывай ягнят из волчат.

– Хорошо сказано, – признала Введенская, вздохнула и протянула руку, – ладно, извини.

– Я никогда не обижаюсь на правду, – заверил Богомаз, уже чуть улыбаясь, и протянул авоську. – На. Не дала парню поесть, защитница детей.

…В коридоре Катерина отдала Кольке подарок. Он попытался отказаться, но Введенская отрезала:

– Бери! У тебя дома ни крошки.

– Да я это…

– И у Оли тоже. Палыч который день в отделении ночует. Бери, говорят тебе!

Уже в электричке Сергеевна долго мялась, потом наконец объяснила:

– Как только ты позвонил Сорокину – тотчас же позвонил и Богомаз. Так все и получилось. Николаич был против всего этого.

– Да я что, я ничего, – соврал Колька и отвернулся.

– Нет. Надо, чтобы ты знал: Сорокин был против.

Колька привычно повернул нехороший разговор на другое:

– Неужто вот эта вся буза из-за такой ерунды? В каждом универмаге стоят батареями, кому они нужны, безделка!

– Ох, Колька, святая простота, – вздохнула Сергеевна. – Безделкам этим лет четыреста. И каждая стоит по полкило. Золотом.

Колька не сразу понял, что сейчас услышал. А осознав, не поверил.

– Красиво-то красиво, но прямо уж полкило? Для чего они, разве что пуговиц наделать…

– Может, и больше, я не слежу. Это знаменитый квартет с Коломбиной из дрезденского музея «Зеленые своды». Папа римский прислал его как проклятие отступнику, герцогу Саксонскому Благочестивому, который стал протестантом. Ну неважно. То, из чего ты говоришь пуговиц наделать, – это уникальные жемчужины с крапом.

Колька, подумав, заметил:

– Жемчужины, они ж всегда светлые.

– Должны быть светлыми, да. А эти с червоточиной. И у каждого она своя, – она чуть смутилась и добавила: – как у людей.

– Это да. И Савушкин их из музея подтибрил?

– Я не знаю деталей, – призналась Введенская, – должно быть, подтибрил, может, разбазарил, а потом как взяли его за горло – самому же пришлось искать по комиссионкам, скупкам, по воришкам. Хотя ему это было проще – цыгане, они всегда вместе… Может, и сам бывал в гостях – кто его знает? Найдет, где и у кого, – посылает на разведку мальчишку, тот разнюхает все – и к Лизе или к Щербину. Связь у них была через наш приемник.

– А дальше, значит, как мне надо было – под кровать и открывать дверь?

– Да, Лиза сидела в засаде, потом открывала дверь.

– И Лиза не знала, для кого ворует?

– Видимо, нет, держали связь через одного цыганенка… Ну неважно.

– А зачем же он ее в ремесленное запихнул, если она ему нужна была?

– Кто ж знает? – пожала плечами Катерина. – Может, решил все-таки в папу поиграть? А то и, что точнее, после кражи последней фигурки – Коломбины – уже были не нужны эти сложности, а может, он уже начал опасаться: попадется Лиза – что с ним самим будет? Он же не знал, что ты ее свистнешь.

– Я сам не знал.

– Да как знать, чего не знаешь, – двусмысленно успокоила Введенская, – а теперь ешь колбасу и успокойся. Все позади.

Колька занялся колбасой и смотрел в окно. За темными стеклами проплывали редкие огоньки, будто кто-то рассыпал искорки по бархату. На душе было куда легче, хотя мысли все еще расползались, как взбунтовавшиеся черепахи. Никак они не хотели выстраиваться в ряд, так, чтобы стало все понятно.

Пожарский старался осознать услышанное от Сергеевны – ну, это что-то такое, далекое, его не касающееся. Бесполезно все это понять. Но оказалось, что никак не уяснить даже то, что произошло именно с ним. И нельзя было нащупать, в какой момент он сам оступился. И оступился ли?

«Надо думать, что да, – решил Колька, – иначе ничего бы не стряслось».

Всплыло в памяти лицо Лизы – не такое, каким видел, а грустное и одновременно нездешнее, без улыбки. Глаза серые, быстрые остановились навсегда. И фигурку вспомнил – почему она не хотела от него уходить? Зачем вечно была рядом, у сердца, теплая, будто живая? Теперь нет обеих, и не понять – точно ли все это было, стряслось, или просто сон, тяжелый и путаный.

«Потом покумекаю. Завтра. Через год. Потом как-нибудь».

О чем думала Введенская – инспектор по делам несовершеннолетних, – лучше гражданам не знать. Потому что есть такие моменты, времена, поступки, когда все в чем-то да виноваты, и глупо обвинять во всем одного человека… но будет лучше, если за всех ответит только один.

Электричка причалила к платформе, они вышли. На станции никого не было, снег потихоньку падал, еще редкий, робкий, он чуть позже станет наглым и все захватывающим. Тепло и тихо, вдали лаяла собака, играла гармошка, да так залихватски: «Сыпь, все др-р-ребедень».

– Я покурю? – спросил Колька, Введенская разрешила.

Он достал папиросы, начал хлопать по карманам, мимоходом удивился, что во внутреннем пусто, нет куколки. И спичек, кстати, тоже не было.

– Тогда пойдем? – предложила Катерина, но тут со стороны области приближалась последняя электричка: возможно, у кого-то прибывшего будет огонек.

Причалила электричка, двери с лязгом открылись, на платформу шагнул человек, какой-то совсем несуразный: в ушанке, шинели, засаленной до деревянности, в сапогах, перехваченных один тряпкой, другой проволокой. Чудик этот крикнул оставшимся:

– Бывайте, други! – и даже отвесил поклон. Потом повернул грязно-красную и веселую рожу – и Введенская ахнула:

– Сахаров!

– Ну таки я, – заверил он, щеря давно не чищенные зубы. – Прибыл в родную гавань, жив, здоров и раскаялся. Хотя… – Рома ткнул в Кольку пальцем – все-таки сволочи вы все! Но я не в обиде. – И, достав спички, сунул Пожарскому.

Колька, офонаревший не меньше Сергеевны, машинально прикурил, протянул папиросы Цукеру, но тот отказался:

– Пошамать бы.

Колька отдал ему колбасу, и тот обрадовался ей, как родной:

– Наша! Жареная с салом. – И, впившись в батон всеми зубами, зажмурился и замычал от удовольствия. Приоткрыв один глаз, он глянул на Кольку. – И чего куксишься? Чем снова недоволен? Живой – живой. Свободный – свободный. Колбаса есть? Есть. Ольга ждет…

– Ждет?

– Выдохни, красный бакен. Ждет, еще как!

– Откуда ты такой странный? – спросила Введенская. – Полрайона подковать надо, а ты прохлаждаешься. Фу, дрянь какая на ногах, сапожник без сапог. Не стыдно?

– Человек имеет право на отдых, пусть и не по своей воле – но лучше в области, чем в тюрячке. Сапоги – это временно! – с достоинством парировал Цукер.

Катерина, стараясь не расхохотаться, прижала платок ко рту. Поборов неуместное желание, она строго, как положено, призвала к порядку:

– Граждане, прошу всех по домам. Достаточно на сегодня.

И они пошли гуськом – Введенская впереди, за ней чапал «худыми» сапогами Цукер, напевая что-то себе под нос. Снег падал медленно, лениво, будто тоже уже устал. Белые хлопья кружились, и Колька вдруг принялся ловить ртом снежинки. Ничего. Если никто не видит, то можно.